Человек в штатском превосходно вел машину. Павлик искоса поглядывал на него и думал: «Умел бы я так управлять машиной, выхватил бы у гестаповца пистолет… Ну, а дальше? Очень просто: фашисту — пулю в лоб, руль — в сторону, на Восток. В Советский Союз, в Пятихатки». Туда, где живет его мать, учительница Антонина Ивановна.

А потом? Потом… потом они бы вдвоем переехали мост, что у Днепропетровска, махнули через фронт прямо в Москву…

Павлик тяжело вздохнул. Он беспомощен. Не увидит он больше маму. Никогда! Его везут на расстрел…

— О чем задумался, Пауль? — обернулся к нему Веммер.

— Я не «Пауль» — Павел.

— Павэл, — повторил немец. — Не грусти, Павэл. Лучше погляди вон туда, — мотнул он вперед головой. — Рейн… Слыхал когда-нибудь об этой реке? А вон видишь, там, слева, над городом возвышается громадный собор со шпилями? Знаменитый Кельнский собор. Хочешь, расскажу тебе интересную историю про серебряную мышь, которая находится в этом соборе?

Веммер круто повернул руль и, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Восемьсот лет назад Кельн подвергся страшному нашествию мышей. Да, мышей! Их было множество — миллионы! Доставленные со всей Германии кошки оказались бессильны. Не могли они никак справиться с грызунами. Тогда люди задумались: «Что делать?» И вот один священник нашел выход. Он посоветовал выковать для собора мышь из чистого серебра и молиться ей. Помогло! Не сразу, конечно, но помогло. Древний город, основанный в начале нашей эры римлянином Агриппой, был спасен от окончательного разрушения.

«Сказки! — подумал Павлик, когда немец умолк. — Хитрит. Зубы заговаривает».

Обогнув лесистый холм, машина выбралась на широкую, обсаженную фруктовыми деревьями дорогу, и Веммер заговорил о фабрике Этцеля и К°.

— Пауль… Павэл, — поправился он, — меня крайне удивляет твое поведение: зачем укрывать подстрекателя? Неужели тебе хочется умереть из-за какого-то негодяя? — мягко, вкрадчиво говорил Веммер. — Ты не маленький, много объяснять тебе нечего. Комендант тебя хвалит, говорит, что ты способный, смышленый паренек. Я с ним согласен. Действительно, кто мог бы за такой короткий срок изучить немецкий язык? Никто! Просто не верится, что ты русский. Ты немец, настоящий немец! Вот почему трудно поверить, что ты сам решился на такой мерзкий поступок. Подумай только, что получается: тебя бьют, а тот, бессовестный, залез в щель и оттуда смеется над тобой. Неужели ты…

— Я ничего не знаю, — оборвал немца Павлик, дерзко взглянув ему прямо в глаза.

Веммер пожал плечами:

— Ну и характер!

Машина продолжала мчаться на юг. Мелькали деревья, разрушенные бомбардировкой поселки, закопченные трубы заводов, ровные квадраты виноградников. Солнце уже клонилось к горизонту, а ехать еще было далеко.

У Павлика начала кружиться голова, посасывало под ложечкой. Его затошнило. Еще бы! Со вчерашнего дня он ничего не ел. Но Веммер оказался на редкость догадливым человеком: он достал из кармана пиджака тоненький бутерброд.

— Ешь, — проговорил он, сунув его Павлику.

Павлик очень удивился. Что это значит? Гестаповец предлагает ему свой бутерброд! И не эрзац — из свеклы и опилок, а настоящий хлеб. Белый, мягкий. С маслом. Рот наполнился слюной. Взять или нет? После минутного колебания Павлик, не отрывая голодного взгляда от хлеба, отрицательно замотал головой.

— Не хочу. Я не голоден, — последние слова он произнес как-то особенно протяжно.

— Бери, — настаивал немец.

Соблазн был велик. Павлик в ужасе понял, что начинает терять уверенность в себе.

— Не возьму, — решительно заявил он, а про себя подумал: «Пусть еще раз скажет «бери» — возьму».

— Отец у тебя есть?

— На фронте он, — буркнул Павлик, кося глаза на бутерброд, который лежал рядом с ним на сиденье.

— А мать?

— Мама осталась дома, больная…

— И дедушка у тебя есть?

— Его расстреляли.

— Кто?

Павлик нахмурился:

— Ясно кто — фашисты.

Кто знает, как дорого обошлась бы Павлику эта неосторожность, но, к счастью, начался крутой поворот, и немец припал к рулю.

— За что же его расстреляли? — спросил немного погодя Веммер;, криво и натянуто улыбаясь. — В партизаны пошел?

— Нет. Он не был партизаном. Мы с ним колхозный скот эвакуировали… По дороге нас нагнали на мотоциклах немецкие автоматчики. Дедушку Максима они тут же расстреляли, а меня — сюда, в Германию.

Больше Веммер ни о чем не спрашивал.

Они проехали молча еще с полчаса и наконец остановились у старинного замка с причудливыми остроконечными башенками и голубыми колоннами, обступившими ~его полукругом. Замок был обнесен высокой каменной оградой, сверху донизу обвитой диким виноградом.

Сквозь густую зелень вырисовывался карниз дома со статуями богов и зверей.

— Выходи, приехали! — весело объявил Веммер, открывая дверцу машины.

Не успел Павлик оглянуться, как перед ним, словно из-под земли, вырос низенький, коренастый однорукий фельдфебель. Он козырнул Веммеру и, бросив взгляд на парнишку, по-бабьи захихикал:

— Хи-хи-хи, здорово помяли этого воробья! Хи-хи-хи! За что его, господин гауптман, так изрисовали? Чирикал?

— Отведите его в баню. Постригите, переоденьте, накормите, — вместо ответа строго приказал Веммер, а сам сел в машину и уехал.

В баню? Постричь, переодеть, накормить? Это совсем ошеломило Павлика. «Странно, — размышлял он. — Неужели, перед тем как расстрелять человека, его купают, переодевают, кормят?»

Однорукий повел его по дорожке, извивающейся среди аккуратно подстриженных, кустов. Отпирая ключом железную калитку, фельдфебель посмотрел на новичка и с веселым видом подмигнул ему:

— Замок, воробей, надежная собачка. Не лает, не кусается, а в дом не пускает… — И многозначительно добавил — Тут из тебя, голодранец, человека сделают. Входишь сюда воробьем, а вылетишь соколом, с львиным сердцем, с орлиным взглядом. Понятно?

Ничего не понятно. На что намекает однорукий?

Они вошли в просторный двор. Ровные, широкие аллеи, посыпанные свежим песком, яркие цветы на клумбах, штанга, волейбольная сетка… «Это не гестапо», — твердо решил Павлик и с каждым шагом все больше и больше приходил в недоумение.

Вдруг он услышал детские голоса. Откуда-то сверху донесся резкий свист. Он поднял глаза и увидел в открытом окне черномазого мальчишку, рассматривавшего его с большим интересом.

— Рус? — спросил черномазый.

Павлик кивнул головой.

Когда фельдфебель подвел его к деревянной постройке и указал на уходящую в темноту лестниц, наверху раздался многоголосый веселый шум. С третьего этажа его приветствовали девочки. Они без умолку хохотали, выкрикивая что-то на разных языках.

Павлику все это показалось сном. В лагере он часто видел хорошие сны. «Куда я попал?» Этот вопрос задавал он себе и в кресле парикмахера, и под теплым, как летний дождь, душем, и в вещь-каптерке, где ему выдали чистое белье, бархатный костюм, берет и новые ботинки.

В столовой он совсем растерялся. Боялся прикоснуться к пище. Шутка ли, молодая немка в белоснежном переднике поставила перед ним тарелку с котлетами и жареным картофелем! Мясо… Настоящее. За три года Павлик ни разу не ел мяса, он даже забыл его вкус.

— Почему ты не ешь? — ласково спросила кухарка, заглядывая ему в глаза. — Ты ведь голоден.

Женщина глядела участливо, а Павлик — недоверчиво. Действительно ли она хочет, чтобы он ел? А улыбка? Не притворна ли она? За время его пребывания в неволе ни один немец не спрашивал, голоден ли он… Нет, был один. На фабрике Этцеля. Густав Рункель. Он почти каждый день отдавал детям свой завтрак, но вскоре его выставили с фабрики. Говорили, что его посадили в концлагерь.

— Ешь, малыш. Не стесняйся, — пододвинула кухарка тарелку поближе. — Сейчас принесу компот. Ты любишь компот из свежих фруктов?

«Она не немка», — решил Павлик.

Положив в рот ломтик хрустящего картофеля, он окинул взглядом помещение. Дневной свет проникал в круглый зал с массивной колонной посредине только через узкие стрельчатые окна, поэтому здесь и днем горело электричество. Со стен глядели Гитлер с челкой на лбу, Гиммлер в пенсне и надутый, как индюк, Геринг.

Кухарка подсела к столу и молча стала разглядывать новичка. Время от времени она тяжело вздыхала,

— Ты русский? — наконец спросила она.

— Украинец.

— У нас тут есть ребята из России. Мальчики, девочки. Один твой землячок сейчас на кухне дежурит. Познакомить тебя с ним?

Павлик утвердительно кивнул.

— Иоганн! — позвала она кого-то, повернув голову в сторону кухни. — Иоганн, иди-ка сюда.

У дверей показался рыжий круглолицый подросток. Приблизившись к новичку, он стремительно выбросил правую руку вперед, громко и важно выкрикнул:

— Хайль Гитлер! Здравствуй, воробей! Кто это тебя так изрисовал? Чирикал? Откуда, как величают?

Поведение земляка Павлику не понравилось. У него невольно сжались кулаки. Он готов был их тут же пустить в ход, но рядом стояла кухарка.

— Мое имя Иоганн. По-русски— Иван, Ваня. Фамилия — Бородавка. Будем знакомы, — протянул рыжий руку, которую новичок пожал без особой охоты. — Я тут уже полтора года. Здесь рай! Воспитатели хорошие. Особенно герр… фельдфебель Круппке. Ты его знаешь? Он без одной руки. И начальник наш, герр… гауптман Веммер — славный человек. Нас тут всему учат: стрелять из пистолета, лазать по горам, фотографировать, — не умолкал Бородавка. — Ты вот, например, не знаешь, что ночью костер виден за шесть километров, а свет карманного фонарика — за полтора, а я знаю. Огонек папиросы можно в темноте разглядеть за пятьсот метров, а шум большого города слышен за три километра… Фрау Эмма, — обратился он вдруг к немке заискивающим тоном, — можно мне с новичком в кино сходить? Осталось десять минут. Можно?

— Хорошо, Иоганн, иди, — согласилась она.

Бородавка бесцеремонно схватил Павлика за руку и увлек его за собой.

— Выше голову, воробей! Не хнычь. Тут из тебя, голодранец, человека сделают. Входишь воробьем, вылетишь соколом, со львиным сердцем, с орлин…

Словно ток пробежал по всему телу Павлика. Мускулы напряглись.

— Оставь меня. Слышишь? Попугай рыжий!

Рыжий виновато потупил глаза.

— За что обижаешься? Шучу. Пошли! — Он снова схватил новичка за руку. — Я сейчас тебя познакомлю с воспитанниками нашего приюта. Гляди только, не попадайся на удочку. У нас тут швали всякой хоть отбавляй, — боязливо оглянулся он по сторонам. — Особенно среди наших, что из России. В прошлую весну двое сбежали. Хи-хи-хи! — захихикал Бородавка. — Одного — Фирюбина — пристрелили на месте, а Сеньку Хитова притащили напоказ. Гауптман Веммер у него спрашивает: «Хитов, зачем бежал, разве здесь плохо?» Сенька отвечает ему: «Здесь не плохо, но я не. хочу быть шпионом, изменником родины». Хи-хи-хи!

Павлик остановился:

— Шпионом? Какие шпионы?

Рыжий махнул рукой:

— Какие там шпионы! Впрочем, — добавил он примирительным тоном, — мне какое до этого дело? Кормят хорошо, работать не заставляют — чего еще?

Появление новичка вызвало в зале острое любопытство. Сотни глаз устремились к двери, где рядом с Бородавкой стоял белокурый паренек.

Вдруг к выходу юркнула смуглая девочка с выразительными карими глазами и вьющимися черными волосами. Не говоря ни слова, она схватила Павлика за рукав и дернула его к себе. Он смутился, покраснел.

— Павлик, не иди, она плохая, — запротестовал рыжий. — Она француженка! Жаннетта, уйди по-хорошему!

Но девочка была не из тех, кто легко отказывается от своих намерений. В ее карих глазах зажглись лукавые и насмешливые искорки.

— Проваливай, несчастный! — с нескрываемой враждебностью посмотрела она на Иоганна.

Тот не уходил. Тогда она под одобрительный смех ребят грубо оттолкнула Бородавку и потащила за собой' Павлика. Едва они успели сесть, как погас свет, и на экране замелькали первые кадры.

Жаннетта наклонилась к Павлику и на ломаном немецком языке сообщила о том, что рыжий — доносчик, дружит с гестаповцами.

— Все его бьют, но это не помогает, — пожаловалась она. — Однажды я ему чуть ухо не откусила. Думаешь, помогло? Нет. Ничуть.

— Я сразу разгадал его, — сказал Павлик по-французски.

Жаннетта взглянула на него с радостным изумлением:

— Ты тоже из Франции?

— Нет, я из России, из Советского Союза, — ответил Павлик. — Моя мама учительница французского языка. Она меня с малых лет…

Сзади зашикали. Вслед за этим раздался чей-то зычный голос:

— Жаннетта, не каркай!

— Фельдфебель Круппке, — с явным раздражением пояснила девочка и, выпрямившись, стала смотреть на экран.

Гитлер разговаривает по телефону. Цепкие, холодные глаза, большой, мясистый, слегка свернутый набок нос..

— Какой он противный! — шепчет Жаннетта.

На экране большая рука. Фюрер пишет. Буквы налетают друг на друга, громоздятся, а некоторые отскакивают в сторону.

— И почерк ужасный.

— Некрасивый, — соглашается Павлик.

Небо почернело от самолетов. На земле — река тяжелых танков. Тысячи бомб с визгом обрушиваются на разбегающуюся в панике армию. И опять Гитлер. Он садится в самолет и куда-то улетает. Красивый город. Широкие улицы, бульвары, площади.

— Париж! — У девочки задрожал голос. — Вандомская площадь…

Фюрер уже в автомобиле. Он надменно смотрит по сторонам. Его нижняя губа резко выпячена. Он разглядывает только что занятую им столицу Франции.

— Кошон![2] — вырывается у девочки. — Гитлер — кошон. Кошон, кошон, кошон! — неистово топает она ногами.

Но и это ей кажется недостаточным. Она закладывает четыре пальца в рот, раздается пронзительный свист.

Треск в кинобудке прекращается. Вспыхивает свет. Между рядами пробирается фельдфебель Круппке. Его желчное лицо страшно.

— Вон отсюда! — шипит он, словно гремучая змея. — На пять суток в карцер!

Девочка направляется к выходу. У дверей она останавливается и, сложив руки в рупор, кричит в зал: «Гитлер— кошон! Гитлер — кошон!»

Павлика зачислили в третий взвод. Его железную койку поставили рядом с койкой Бородавки. После отбоя рыжий перелез к нему в постель и принялся его распекать.

— Я ж тебя предупредил: не ходи с ней, — ворчал Бородавка. — Фельдфебель все время на тебя косился. Знаешь, за что? За то, что ты сидел рядом с Жаннеттой. Ее уже давно собираются отправить в лагерь. Пусть попробует, как там сладко. Пусть поработает с утра до вечера на выборке породы. На шахте, Павлик, тяжело, очень тяжело. Спина ноет, пальцы распухают и вдобавок еще голоден, как собака. Бьют, подгоняют: «Шнеллер! Шнеллер, руссише швайн!»[3]

Рыжий перевел дыхание и продолжал:

— Тот носатый, что подходил к тебе после кино, — Витя Беляев. Тоже хорош гусь! В прошлом году он пытался взбунтовать весь наш взвод. Об этом донесли начальнику, и тот посадил его на десять дней в карцер. — Бородавка хихикнул. — Витя вышел оттуда шелковый, тихий, как голубь. После карцера долго болел. Чуть не умер. Да, — протянул рыжий, — в карцере пирогами не кормят. Сто граммов хлеба через день, кружка воды…

Каждое слово, сказанное Бородавкой, точно острый кож вонзалось в сердце Павлика. Он думал о французской девочке.

— А ребята?

— Что — ребята? — не понял Бородавка.

— Можно ведь помочь тем, кто попадает туда…

Рыжий фыркнул:

— Помочь? Попробуй! Карцер находится в таком месте, что к нему не подступишься. Он виден из окон начальника, за ним следит дежурный из караулки, к нему прислушивается часовой с вышки. Чуть что — стреляют. Бах-бах. Недавно одна девочка (она, кажется, была из Киева) вздумала помочь своей подружке, итальянке Белле. Ее застрелил автоматчик с вышки. Она пролежала несколько дней у карцера. Рядом валялся хлеб, который она собиралась передать Белле. Вот дура, а!

Павлику стало жутко. Ему хотелось остаться одному, но навязчивый земляк не собирался уходить. Пришлось пуститься на хитрость: притвориться спящим.

До самого подъема Павлик не сомкнул глаз. Он метался, точно в лихорадке. Теперь ему стало ясно, в какой «рай» он попал. Мальчик твердо решил бежать. В голове теснились десятки планов побега. Но мысль о французской девочке останавливала его. К утру его осенила новая идея: дождаться, пока Жаннетту выпустят из карцера, и бежать вместе с ней. Согласится ли она бежать с ним? Чем он докажет ей, что не трус? Ага, вот чем: он передаст ей в карцер хлеб. Но как это сделать? А что, если потолковать с Витей Беляевым? Он ведь здесь не первый день и наверняка сможет дать дельный совет.

Прошел день, однако поговорить с Витей Павлику не удалось. Из-за рыжего. Иоганн путался под ногами, надоедливо жужжал над ухом, рассказывал всякие истории. Вскоре Павлик заметил, что воспитанники начали и на него смотреть недружелюбно, а многие просто отворачивались. Они осуждали его за дружбу с Бородавкой. Тогда он еще более энергично принялся искать способа избавиться от назойливого земляка.

Вечером, после ужина, рыжий куда-то исчез. Воспользовавшись этим, Павлик бросился на спортивную площадку, где мальчики играли в футбол. Разыскав Витю Беляева, он отозвал его в сторону.

— Тебе чего надо? — пренебрежительно спросил Беляев. — Рыжего вызвали к Веммеру, а ты вместо него? Уйди, доносчик!

Такую несправедливость Павлик перенести не мог. Он с размаху ударил Витю кулаком в лицо.

Витя, разумеется, не остался в долгу. Они сцепились, повалили друг друга на землю. Павлик вышел из драки побежденным. На стороне Беляева оказались все воспитанники. Они не упустили случая, в свою очередь, проучить новичка за его дружбу с доносчиком.

Появился однорукий. Он разогнал всех, а Беляева и Черненко потащил к начальнику.

Веммера Павлик с трудом узнал. Вчера он был в гражданском, а сейчас в военном мундире. Его пальцы нервно теребили позолоченную пуговицу кителя. «Толстогубый лейтенант, который убил дедушку Максима, тоже носил такую форму», — вспомнил Павлик.

— За что он тебя бил? — спросил комендант у Павлика, кивнув в сторону Вити Беляева.

— Я его первый ударил, — ответил Павлик, отирая кровь с рассеченного подбородка.

— За что, негодяй?

За что? Разве можно было сказать правду? Обмолвись он хоть словом, Беляева отправили бы в карцер, а может быть, придумали бы и еще более строгое наказание. И кому, кому жаловаться — фашисту, гестаповцу?! У Павлика никогда не было привычки жаловаться на товарищей. Тем более ненавистным фашистам.

— Я сказал ему, что хорошо играю в футбол, а он меня обозвал хвастунишкой. — И, чтобы гестаповцы не усомнились в правдивости его слов, Павлик с напускной важностью добавил: — Не люблю, когда мне не верят.

Веммер переглянулся с фельдфебелем и вдруг заорал:

— Вон отсюда! Еще подеретесь — в карцер посажу!

Ребята стремглав выскочили из кабинета. На лестничной площадке Витя задержал Павлика.

— Погоди. Ты, оказывается, не такой, — виновато проговорил он. — Ты хороший товарищ…

Обида у Павлика еще не прошла.

— Не подлизывайся! — сердито оборвал он.

— Я никогда не подлизывался, — отозвался Витя Беляев. — Я думал, ты расскажешь фрицам все как было, а ты поступил иначе. Извини меня, — понизил он голос. — Не понравилось мне, что ты с Бородавкой подружил.

— Он мне тоже не нравится, — смягчился, Павлик.

— Значит, мир? Давай дружить, хочешь? — предложил Витя.

— Мне надо с тобой поговорить, — вместо ответа сказал Павлик. — По секрету…

— Ладно, приходи после отбоя в уборную, потолкуем.

Голод в карцере был менее страшен, чем его постоянные обитатели — крысы. Их здесь было несметное количество. Грызуны до того обнаглели, что никого и ничего не боялись. Они с визгом носились из угла в угол, а порой остервенело набрасывались на соломенный тюфяк, где, съежившись от страха, сидел маленький узник. Часто, особенно ночью, замок содрогался от душераздирающего крика: «Ма-ма! Ма-ма!» Правда, находилось немало смелых ребят, и среди них, конечно, была Жаннетта. Она просто не обращала внимания на крыс. Когда же те становились слишком нахальными, прыгали в лицо, девочка объявляла им войну: беспощадно убивала их тяжелой алюминиевой крышкой от параши и выбрасывала через решетку во двор. Однажды она даже ухитрилась швырнуть убитую крысу в унтер-офицера, случайно проходившего мимо карцера, за что ей пришлось отсидеть лишних трое суток.

Когда Жаннетта в первый раз вышла из подвала и обступившие ее подружки стали расспрашивать, страшно ли там, она посмотрела на них с удивлением.

«Страшно? Ни капельки! Крысы? Ерунда! В театре, где работала моя мама, их было куда больше. Бывало, уснешь за кулисами, среди декораций, — они туфли так разгрызут, что одни каблуки останутся…»

Девочки смеялись. Они знали, что Жаннетта склонна к преувеличениям, не прочь при случае похвастать, но в том, что она не боится крыс, они ей, конечно, верили.

Жаннетта любила мечтать. Фантазия часто уносила ее так далеко, что даже в тяжелые минуты лицо ее сияло от счастья. Вот и теперь она сидит в темном подвале, съежившись от сырости, ослабевшая от голода, а видит театр, залитый ослепительным светом. Она ест пирожное, которым ее угостила знаменитая певица Лиан Дени.

О, как заразительно смеется Лиан в «Периколе»!

Жаннетта вспомнила, как однажды она стояла в маленькой темной ложе за спиной соперницы Лиан, Жизель, и дразнила ее. Жизель противная: завистливая и скупая, всегда чем-то недовольна, всегда ворчит…

Когда Лиан кончила арию, Жаннетта через голову Жизель бросила ей букетик фиалок и начала громко аплодировать. Ее поддержали зрители. На авансцене выросла гора цветов. Лиан улыбалась, кланялась, а Жизель не могла спокойно глядеть на это, отворачивалась. Заметив Жаннетту, она спросила:

«Ты кто такая?»

«Я? Кто я такая? Девочка!»

Толстуха насупила брови:

«Понимаю! Это Лиан дала тебе цветы и попросила бросить ей на сцену».

Жаннетта вспыхнула от возмущения.

«Неправда! — задыхаясь, выкрикнула она. — Цветы я купила на свои собственные деньги. Вам завидно, поэтому вы злитесь. Лиан талантливая актриса, а вы… вы испорченный патефон! Вас никто не любит, вы противная!» — выпалила она и выскочила из ложи.

Все это произошло еще до того, как гитлеровские танки появились на улицах и площадях Парижа. Теперь Лиан Дени больше не выступает на сцене. Она не хочет развлекать оккупантов. Зато Жизель, несмотря на ее слабый, хриплый голос, преуспевает. Город пестрит кричащими афишами с ее именем.

— Тьфу! — плюнула Жаннетта и повернулась на другой бок, лицом к окну.

Бледный ночной свет, струившийся сквозь решетку, падал только на середину карцера, углы тонули в полумраке. Жаннетта продолжала мысленно бродить по Парижу. Взобравшись на парапет и спустив ноги, она любовалась позолоченными солнцем волнами Сены. Затем она зашагала вдоль набережной, останавливалась у лотков букинистов. Боже мой, сколько здесь чудесных книг, старинных гравюр! Наверное, со всего света собрали.

На площади Этуаль, под сенью платана, длинноволосый художник с тонкими чертами лица рисует Триумфальную арку. Жаннетта пробирается сквозь окружающую его толпу зевак и, бросив быстрый взгляд на мольберт, насмешливо замечает: «Это не листья, а какие-то грязные тряпки… А небо! Ха-ха-ха! Рваное одеяло…» Художник медленно поворачивает голову, улыбается. Потом вдруг хватает кисть и слегка ударяет девочку по носу. Все смеются. Жаннетта, отскочив назад, бросает ему: «Вам, маэстро, не картины рисовать, а крыши мазать»…

В карцере вдруг стало тихо. Крысы прекратили возню, исчезли. Девочка приподняла голову и наклонилась вперед. Прошло еще несколько мгновений, и сверху, с улицы, донесся какой-то шорох. Вслед за ним послышался тихий, торопливый шепот:

— Жан-нет-та! Жан-нет-та…

Кто ее зовет? Ночью!

В карцер донеслось прерывистое дыхание:

— Жан-нет-та..

Мальчик! Кто он, этот смельчак?

Жаннетта сорвалась с места и подбежала к окну.

— Кто это? — с тревогой в голосе спросила она.

— Я…

— «Я»! Кто это «я»?

Никто не ответил.

В решетку просунулась рука. Она казалась прозрачной, целлулоидной. На каменный пол что-то упало. Осторожные, едва уловимые удаляющиеся шаги…

Жаннетта стояла как зачарованная. Губы ее вздрагивали. Кто из мальчиков, спрашивала она себя, отважился на такой смелый поступок? А что это в бумаге? Она быстро нагнулась и задеревеневшими от холода пальцами развернула пакет. Два куска хлеба!

Утром, когда в подвале стало немного светлее, она нашла на полу не замеченную ночью записку, переданную вместе с хлебом. Записка была написана на французском языке, пестрела орфографическими ошибками, но девочка сразу поняла ее смысл. «Жаннетта, ешь на здоровье. Бумажку порви. Новенький», — быстро прочитала она.

Днем третий взвод отправился на стрельбище. Проходя мимо карцера, Павлик услышал веселый голос, бойко распевавший французскую песенку:

— Вот дура, распелась! — сердито буркнул шедший рядом Бородавка. — Она всегда одну и ту же песню тянет. Думаешь, ей там весело? Как бы не так! С голоду, говорят, всех крыс пожрала, хи-хи-хи!

— Замолчи, пиявка, а то я тебе физиономию расквашу! — погрозил Павлик кулаком и со скрытым торжеством перевел взгляд на Витю Беляева.

Только один Витя знал, что произошло ночью. Жаннетта поет оттого, что сыта, оттого, что приобрела смелого, надежного друга. Но тут же Павлик подумал: «Подвиг какой! Кусок хлеба передал в карцер! Даже минуты не постоял у решетки — побоялся. Трус! В следующий раз передам ей больше хлеба и буду стоять до тех пор, пока Жаннетта сама не скажет: «Уходи, Павлик. Тебя увидят с вышки. Уходи, слышишь?»

Прошел еще день. Ночью, примерно за час до рассвета, Павлик быстро оделся и выбрался в длинный, слабо освещенный коридор. Здесь его охватил невероятный страх. Витя Беляев предупредил, что сегодня дежурит фельдфебель Круппке, который никогда не спит во время дежурства. Он всю ночь бродит по коридорам, заглядывает в комнаты и, как охотничий пес, слышит малейший шорох.

Но вокруг было тихо. Замок спал. Волнение Павлика улеглось, и он спустился на первый этаж. Пробравшись через освещенную синей лампочкой лестничную площадку, он взялся за ручку двери, но тут же застыл на месте. Его напряженный слух уловил отдаленный шепот.

— Вчера он тоже куда-то уходил, босиком. Проснулся, вижу — его нет… — послышался сверху взволнованный пискливый голос.

— Ясно, воробей. Иди спать, — ответил бас.

Павлик замер. Он растерялся: что делать дальше?

Выскочить на улицу? На шум немедленно прибегут часовые. Вернуться назад? Наверху Круппке. А главное — куда девать хлеб, спрятанный за пазухой? Если однорукий обнаружит хлеб, то сразу поймет, кому он предназначен, и тогда Жаннетту совсем замучают.

Круппке бежит вниз по каменным ступеням. Он грохочет тяжелыми сапогами, как подкованная лошадь. Что делать? Что делать? Павлик не находит выхода из положения. Он в капкане. Еще минута — его поймают с поличным. Он весь сжался, втянул голову в плечи. Никогда ему еще не было так страшно. И вдруг его осенила счастливая мысль. Он овладел собой, поборол страх и, кинувшись вправо по коридору, начал стремительно подниматься по боковой лестнице. Хлеб он зарыл в ящик с песком, стоявший у двери третьего взвода. Не прошло и нескольких секунд, как он уже лежал в постели, натянув на голову одеяло.

Заскрипела соседняя койка.

— Павлик! — окликнул его рыжий. — Ты куда ходил?

— В уборную. А что?

— Да так… Круппке заходил. Пьян, черт. На ногах не держится. Спрашивал, где ты. Вот он, кажется, опять сюда лезет…

Однорукий вбежал в комнату, бросился к койке Павлика.

— Ты уже здесь? — заревел он. — Ты куда уходил, а?

— В уборную, господин фельдфебель, — ответил спокойно Павлик. — Объелся…

Круппке сорвал с него одеяла.

— А почему в штанах?

— Холодно… Все время бегаю. Второй день, как…

Однорукий не дал ему договорить. Он рванул его за ногу с такой силой, что Павлик грохнулся на пол.

— Вставай! Иди за мной. Шнеллер!

— Павлик, не бойся. Тебе ничего не будет, — вкрадчиво проговорил Бородавка. И, по обыкновению, не пропуская случая польстить начальству, поспешно добавил по-немецки: — Господин фельдфебель хороший человек.

— Доносчик! — злобно процедил сквозь зубы Павлик и последовал за фельдфебелем.

Однорукий привел Павлика к себе в комнату. Первое, что бросилось Павлику в глаза, был стол, загроможденный пустыми бутылками, стаканами, заваленный огрызками хлеба, сыра, окурками.

Круппке уселся на низенький диванчик, откинул голову и принялся буравить холодным взглядом свою жертву, поставив ее перед собой по команде «смирно».

— Живот, говоришь, болит? — спросил пьяный с издевкой в голосе.

— Болит. Очень! — плаксивым голосом проговорил Павлик.

— А прошлой ночью куда уходил?

— Вчера еще чаще бегал. В лагере я голодал, а тут…

— Заткни глотку! — гаркнул однорукий, ударив Павлика носком сапога в живот.

Павлик пошатнулся, скорчился от боли.

— Не ори! Пискнешь — пристрелю! — сорвался с места позеленевший от злобы фельдфебель.

Павлик встречал много злых немцев, но такого еще не видел. Глаза у Круппке налились кровью, на тонких губах выступила пена.

— Говори, где шлялся! — Упершись коленом в живот Павлика, эсэсовец своей единственной, но крепкой, как железо, рукой, сжал ему горло. — Бежать задумал, да? Задушу!

Павлик не мог говорить. Он только слабо вертел головой.

В глазах Круппке блеснул злой огонек. Он разжал пальцы и неровными шагами поплелся к кровати. Вытащил большущий кожаный чемодан, открыл его и извлек оттуда кусок толстой веревки.

— Видишь эту штуку? — взмахнул он веревкой перед самым носом Павлика. — Су-ве-нир! — протянул он, отрыгнув. — Су-ве-нир. На этой штуковине я вешал в России комиссаров, большевиков, партизан. Если сейчас же не скажешь, куда уходил, то я и тебя повешу. На такую дрянь, как ты, и пули жалко. Сделаю петельку, покачаешься, а веревка целой останется.

Павлику стало жутко, но он изо всех сил старался не показать этого.

Мускулы на лице фельдфебеля напряглись.

— Думаешь, я тебя запугиваю? Ошибаешься, воробей! Что-что, а вешать я умею. Пожалуйста, вот документики, — указал он на стол. — Иди-ка сюда, шнеллер! — Круппке смахнул все со стола и обрубком руки ткнул в стекло. — Погляди, щенок!

Под стеклом темнели аккуратно разложенные фотографии.

Фельдфебель прищурил, глаза и продолжал:

— Эту женщину я повесил за то, что она отказалась поехать в Германию, а старика… Он в лес партизанам продукты доставлял. А этого молокососа я отправил к праотцам за то, что он нашу комендатуру поджег… Сопляк, а? — усмехнулся Круппке. — Его на виселицу ведут, а он петушится…

Какая-то непонятная сила влекла Павлика к страшным снимкам. Особенно сильно хотелось взглянуть на улыбающегося — перед смертью паренька. Мальчик лет двенадцати, в заплатанной курточке, с пастушьей сумкой через плечо, шел в окружении автоматчиков спокойно, с поднятой головой. Его слегка прищуренные глаза смело глядели вперед. Павлик кинул еще один короткий взгляд на фото и подумал: «Вот это настоящий пионер! Не каждый может быть таким».

— Что, понравился тебе этот герой? — язвительно спросил однорукий.

Павлик молчал.

— Признавайся, пока не поздно, — снова взмахнул Круппке веревкой. — Молчишь? Что ж, тогда пойдем во двор. Там я хорошее деревце для тебя облюбовал… — И у самого входа, покачнувшись, закричал: — На колени, сопляк, на колени!

Павлик опустился на пол.

— Целуй ноги — прощу!

«Поцелую, и он меня не повесит», — пронеслась мысль в мозгу Павлика. Он сделал нервный рывок к сапогу, но тут же отпрянул назад.

— Не буду! — решительно заявил он, подняв на Круппке полные презрения глаза. «Какой позор, какой позор! — сердце у Павлика учащенно стучало. — Я испугался веревки и чуть было не поцеловал гитлеровцу сапог».

С минуту однорукий стоял, полуоткрыв рот. Его нижняя губа отвисла, обнажив желтые зубы.

— Будешь целовать? — спросил он.

— Нет! — вызывающе ответил Павлик. Он поднялся с пола, выпрямился. — Вешайте, делайте что хотите, я вас не боюсь!

Толстая веревка, словно раскаленное железо, обожгла ему лицо, затем начала грызть, впиваться в его хрупкое тело…

Круппке отнес в комнату потерявшего сознание Павлика и отправился на кухню.

— Наша работа, детка, требует железных нервов и большого самообладания, — произнес он, подходя к женщине, возившейся у плиты.

— Что стряслось, господин фельдфебель? — обернулась к нему фрау Эмма.

Круппке схватил со сковороды кусок жареного мяса, подул на него и бросил себе в рот.

— Это, конечно, телятина?. Новенького, которого Веммер привез, знаешь? Шэрнэнко…

— Знаю. Славный малыш.

— «Славный»! — передразнил фельдфебель. — Все у тебя славные! Этого воробья я поймал с поличным. Он куда-то по ночам ходит. Есть подозрение, что в карцер что-то передает.

Круппке, схватив со сковороды еще кусок мяса, рассказал обо всем, что произошло в его комнате. «Так вот чьи крики доносились из главного корпуса!» — подумала фрау Эмма.

— Послушай, — фельдфебель смерил женщину сердитым взглядом, — Шэрнэнко в нашем гнезде не приживется… Напрасно Веммер привез его сюда. Из этой глины ничего не вылепишь. А ты, детка, — взглянул он снова на нее, — что-то больно мягкосердечной стала.

Немка испугалась:-

— Что вы, господин фельдфебель! Я… Но…

— Но?.. — подозрительно покосился на нее однорукий. — Продолжай, продолжай, детка.

— По-моему, — перевела наконец дыхание немка, — Веммеру об этом рассказывать не следует.

— Почему?

— Он не одобрит ваш поступок и скажет, как всегда: «Наша задача состоит в том, чтобы привлечь этих детей, а не отталкивать их от себя».

«Эмма умница», — подумал Круппке и вспомнил о последнем, особо секретном циркуляре, который предлагает относиться к детям. — будущим разведчикам рейха снисходительно. Придется подать рапорт об уходе. Двуногих подопытных поросят гладить по головке он определенно не может.

Утром, докладывая капитану о своем дежурстве, он и словом не обмолвился о ночном происшествии, заметив только вскользь:

— Этот новенький, господин капитан, испортит нам детей. Лезет куда не следует, болтает лишнее. Одним словом, он с большевистским душком — бунтарь.

— Знаю, — ответил Веммер спокойно. — Поэтому я его и привез. Нам нужны дети с твердым характером, а не тряпки.

— И я того же мнения, господин капитан. Но… но уверяю вас, когда этот волчонок: станет волком, он нас покусает и убежит обратно в лес. Может быть, отправить его к Ленгарду вместе с французской девчонкой? Согласитесь, Жаннетту карцером уже не застращаешь.

Помолчав немного, он добавил:

— Профессор, несомненно, обрадуется такому ценному подарку: подопытные животные сильно поднялись в цене.

Веммер недолюбливал своего заместителя за его нахальное, вызывающее поведение. Он давно избавился бы от него, если б у фельдфебеля Круппке не было влиятельных друзей. Несколько лет назад он был секретарем общества защиты животных, возглавляемого самим Германом Герингом. Франц Круппке пописывал заметки для различных газет. В них он ожесточенно набрасывался на тех, кто нарушал государственный закон, запрещавший проведение в Германии опытов над животными. Более того: однажды он бросил упрек всем немцам, особенно женщинам, в том, что они без зазрения совести используют для своей зимней одежды меха. «Знаете ли вы, господа, откуда берется тот мех, из которого шьют шубы и которым украшают дамские шляпы? — неистовствовал Круппке. — Вы забыли, вернее, не хотите помнить, что совсем недавно под этими шкурками, которые вам так нравятся, бились чистые сердца беззащитных, невинных существ». Геринг, прочитав эту статейку, откликнулся приветственным письмом, которое однорукий хранит и по сей день и которым не прочь при случае похвастать.

— С новеньким подождем, — сказал после долгого раздумья Веммер. — Жаннетту отправим, как только Ленгард вернется из Берлина.

Павлик дежурил на кухне. Он помогал фрау Эмме чистить картофель, натирать полы, приносить продукты из кладовой. Немка была им довольна. То и дело бросая на него грустный, сочувственный взгляд, она предлагала ему немного отдохнуть.

После обеда, когда они остались вдвоем, фрау Эмма подсела к нему.

— Как ты похудел, бедняжка! — В ее глазах блеснули слезы. — Крепись, Павлик, — добавила она успокаивающе. — Мы еще поживем!

Мальчик был тронут этой лаской. Он схватил руку женщины и поцеловал ее.

— Вы немка? — спросил он, подняв голову.

— Да, а что? — удивилась она.

— А я думал, что вы не немка, — признался Павлик, покраснев. — Вы добрая, фрау Эмма, а вот Круппке… не-» хороший…

— Не говори мне о нем! — перебила она. — Я все знаю. Думаешь, мне легко? У меня столько горя! В Голландии погиб мой муж, под Севастополем — сын, Вилли его звали. Ему только семнадцать лет минуло. — Кухарка глубоко вздохнула. — Русские не виноваты, не обижаюсь я на них: немцы сами этого хотели.

Фрау Эмма отвернулась. Ее плечи вздрагивали. Она плакала. Павлику стало жаль ее. Он хотел утешить эту добрую женщину, но не находил нужных слов. Он только гладил ее руку. Наконец она успокоилась. Встала, подошла к плите и принялась жарить котлеты.

— Поешь, сыночек, — сказала немка. — Ты ведь еще не обедал.

Павлик поблагодарил, но есть не стал. Он завернул котлеты в бумагу и спрятал их за пазуху.

— Для Жаннетты, — честно признался он, потупив от смущения глаза. — Сегодня ведь ее выпускают из карцера.

Кухарка, тронутая его поступком, воскликнула:

— Мой Вилли тоже был таким! Он все отдавал голодающим… О Жаннетте не тревожься, мальчик. Мы ее с тобой хорошенько накормим. Эту девочку я очень люблю. Она умница, смелая…

— А Иоганна, того рыжего, вы тоже любите? — спросил Павлик, вдруг насторожившись.

Она молчала.

— Любите? — немного погодя переспросил Павлик,

— Нет, — покачала головой немка. — Его не за что любить. Мне только жаль его. Глупенький он.

Дежурный офицер привел Жаннетту. Девочка изменилась до неузнаваемости. Она была бледна, измучена, одни глаза по-прежнему светились теплым светом.

Фрау Эмма, увидев Жаннетту, заволновалась. Она вспомнила, что утром Круппке под строжайшим секретом сказал ей: «Завтра я отвезу подкидыша к Ленгарду».

Немка повела Жаннетту на кухню, поставила перед ней еду, а сама, заперев снаружи дверь на ключ, вышла в зал.

Павлик и Жаннетта остались одни. Они молча глядели друг на друга.

— Ешь, — наконец проговорил Павлик.

— Я ем, — ответила Жаннетта и засмеялась. — Разве ты не видишь?

— Проголодалась?

— Очень, — кивнула она головой. — Если бы не ты, я бы умерла с голоду. Они мне в этот раз, кроме воды, ничего не давали. Ни грамма хлеба. Спасибо! Ты, я вижу, смелый.

Павлик отвел в сторону глаза. Ему была приятна ее похвала, но он ничем себя не выдал.

— И ты бы так поступила, — сказал он.

— Конечно, — согласилась Жаннетта. — Я ничего не боюсь.

И снова молчание.

Чтобы не мешать девочке есть, Павлик отошел к окну. Выглянул наружу и застыл в удивлении. «Как это я раньше не заметил? Вот откуда бежать легко!»

Окно кухни находилось на уровне каменной ограды. Между стеной и забором росло огромное дерево с широко торчащими во все стороны, точно пальцы на гигантской руке, ветвями. Они тянулись от окна к ограде, как мост, ведущий на волю. Взберись на него, сделай два-три шага— и прыгай! Внизу трава, кусты, песок — не убьешься. Прыжок через асфальтированную дорогу, а дальше — лесистый холм…

— Иди сюда, — позвал Павлик Жаннетту.

Она неохотно оставила еду.

— Ну, что такое? Что ты там увидел? — повела она худенькими плечами, выглянув в окно.

— Понимаешь? — взглянул он на нее.

— Ничего не понимаю, — призналась она. — Деревья, трава, забор.

— Отсюда… отсюда удобно уйти.

Жаннетта посмотрела на него недоверчиво:

— Хочешь бежать?

— Да, — твердо сказал Павлик. — Здесь оставаться нельзя. Бежим вместе.

На ее лице появилось выражение суровой решимости:

— Хорошо. Круппке никогда не оставит меня в покое.

— Круппке, — повторил со вздохом Павлик и рассказал ей о фотографиях фельдфебеля, о том, как зверски тот его избил.

Жаннетта не могла спокойно слушать. Она то и дело вскакивала, металась по кухне, размахивала руками. Наконец с укором посмотрела на своего нового друга и заявила:

— Бежать? Нет, теперь ни в коем случае! — На ее щеках выступил румянец. — Сперва убей его, потом убежим.

Павлик растерялся.

— Боишься? — презрительно усмехнулась Жаннетта. — Эх, мужчина! Что ж, тогда я пойду…

Он покраснел: как это он не додумался до этого раньше! Жаннетта права, его долг — рассчитаться с Круппке.

— Обойдусь и без тебя, — с деланным равнодушием сказал Павлик. — Девчонки на такие вещи не способны — им только в куклы играть.

Жаннетта не обиделась. Она громко расхохоталась:

— Храбрый какой!

— Замолчи, глупая! — не на шутку рассердился Павлик. — Ты фрау Эмму подведешь.

План побега был тщательно продуман. И все-таки Павлик опасался провала. С каждой минутой тревога усиливалась. А вдруг фрау Эмма, обещавшая им помочь, испугается и раздумает? Немка не советует трогать однорукого: «Бог его сам покарает, а вы, ребята, бегите. Оставаться вам здесь дольше нельзя». А что, если фрау Эмма хитрит, жалеет фельдфебеля? Ведь она немка и он немец. Может, все-таки лучше его убить? Ворваться в комнату, ударить чем-нибудь тяжелым по голове— и готово! А тут еще надзирательница Берта последнее время прячет на ночь одежду Жаннетты.

Павлик обещал Жаннетте украсть костюм Бородавки (хоть бы этим отомстить доносчику!). Удастся ли?

Койка рыжего все время скрипит. Иоганн почему-то до сих пор не заснул. Он, вероятно, следит за ним, за Павликом. Неужели Круппке догадывается о готовящемся побеге?

Ровно в два часа ночи они должны быть у входа в баню. Фрау Эмма будет их ожидать. Почему в бане, а не на кухне? Немка на этот вопрос ответила загадочной улыбкой: «Дети, можете мне довериться, все будет хорошо».

Одиннадцать ударов в рельс. Еще целых три часа! Бородавка уснет. Обязательно уснет.

Рыжий уснул. Слышен скрип досок на вышках, отрывистый лай овчарок, шум деревьев. В открытом окне смутно выступает балюстрада, белеют перила лестниц. Двенадцать ударов. Потом еще один. Хочется спать. Вздремнуть бы на одну минутку! Ну, хотя бы закрыть глаза! Нельзя, нельзя, нельзя.

Павлик борется со сном, как со злейшим врагом. Он пытается поднять голову — трудно. Словно тяжелый железный шлем стягивает лоб. И все-таки Павлик поборол сон. Чтобы не терять времени, одевается и, прежде чем снова нырнуть под одеяло, протягивает руку к кровати рыжего, нащупывает одежду. Все в порядке. Скоро ли два часа? Если уйти немного раньше? Нельзя. Дежурит унтер-офицер Густав. Он тоже ревностно относится к своим обязанностям: шныряет из угла в угол. И к чему торопиться? Жаннетта, чего доброго, еще подумает, что он очень волнуется. Но есть же люди, которые во всех случаях жизни умеют оставаться спокойными. Как хочется быть таким!

Два удара. Сердце у Павлика замерло. Ему стало холодно.

Зубы начали выбивать мелкую дробь, будто он только что вылез из реки, где долго купался. На мгновение появилась нехорошая мысль: «Зачем бежать? Успеется», Нет, нет, он убежит. Оказаться трусом? Ни за что! А страшно… Так страшно, что самому не хочется в этом признаться.

Павлик сбрасывает с себя одеяло, хватает одежду рыжего и осторожно выскальзывает в коридор. Убедившись, что там никого нет, он торопливо спускается вниз. Через две-три минуты он уже в подвале бани.

Темно и тихо. Где Жаннетта? Где фрау Эмма? Придут ли они? Не случилось ли чего-нибудь?

Шорох. Павлик прижимается к стене, прислушивается. У входа в подвал мелькнуло что-то белое.

— Павлик?

Жаннетта! Босиком. В одной сорочке.

— Ты одежду принес?

— Да, — протягивает он ей сверток.

Вот и фрау Эмма. Она тяжело дышит, видно, очень волнуется.

— Скорее, скорее! — торопит она.

Павлик шагает за ней. Он в недоумении: «Куда она нас ведет? В прачечную? Нет. В котельную! Когда работает баня, здесь греется вода. Тут Сеня Хитов и его друг спрятались в ночь своего побега. Отсюда они выбрались во двор и перелезли через ограду».

В руке фрау Эммы вспыхнул сноп света. Она направила его на ребят. Павлик прищурил глаза, а худенькая Жаннетта, уже в костюме рыжего, ответила улыбкой.

— Настоящий мальчишка! — сказала немка.

Фрау Эмма осветила фонариком один из трех огромных котлов и попросила ребят помочь ей отодвинуть его в сторону.

Вскоре все выяснилось. Котел стоял на дверце, вырезанной в полу. Фрау Эмма нагнулась, ухватилась за железное кольцо и потянула его к себе. Луч фонарика провалился в черный квадрат.

— Идите за мной, не отставайте, — сказала она, медленно погружаясь в таинственный колодец.

Вниз спускалась винтовая лестница, высеченная из гранитных глыб. Идти по ступенькам, терявшимся в глубине, было трудно. Они были скользкие, покрытые илом. Видно, здесь часто бывала вода. На самом дне колодца, справа, выступила стрельчатая арка. Нагнув голову, фрау Эмма ввела через нее беглецов в узенькую, очень низкую подземную галерею.

На самом дне колодца выступила стрельчатая арка.

Едва забрезжил рассвет, однорукий разбудил парикмахера. Он собирался еще до подъема отвезти Жаннетту к Ленгарду и заранее предвкушал удовольствие от встречи с сотрудниками засекреченного института. Он представлял себе, с каким восторгом его там встретят. «Господин фельдфебель, где вы пропадали? Почему вас не видно?» Его ведут по лабораториям. Колбы с разноцветной жидкостью. Бронзовая, зеленая, белая, черная. Пробирки с розовой пылью… Одна капля — смерть. Мгновенная или постепенная. Одна пылинка — безумный, судорожный смех, невидимый огонь, способный в течение пяти минут превратить живое существо в пепел… Один профессор Ленгард — этот бледнолицый старичок с вечной улыбкой на устах — в силах уничтожить все человечество!

Больше всего Круппке ненавидел русских и французов. «Пока эти народы будут существовать на земле, — рассуждал он, — успокаиваться нельзя». Он был в восторге от того, что именно ему выпала честь отвезти к Ленгарду Жаннетту. Он не терял надежды, что вскоре доставит туда и Павлика Черненко.

Парикмахер намылил фельдфебелю лицо и принялся править бритву.

— Быстрее, Ганс, — торопил однорукий.

Распахнулась дверь. В комнату вбежала надзирательница Берта. Она была до такой степени взволнована, что долго не могла вымолвить ни слова.

— В чем дело? — теряя терпение, закричал на нее фельдфебель.

— Жаннетта… Жаннетта пропала! — едва выговорила Берта.

— Про-па-ла?!

— Сбежала…

— Не верю! Тебе, видно, спросонья померещилось.

— Я перерыла весь дом! — Тонкие, бледные губы надзирательницы дрожали, — Она сбежала в одной ночной сорочке..

— Идиотка, подлая шкура, сова сонная! Пристрелю тебя, как собаку! — Круппке сорвался с места и забегал по комнате. — Знать ничего не хочу — девчонку мне найти, и всё!

— Она сбежала…

Фельдфебель бросился в третий взвод.

Койка Павлика пуста. Одеяло скомкано,

— Иоганн, Иоганн! — неистово затряс он рыжего.

Бородавка испуганно открыл глаза. Увидев однорукого, он машинально потянулся к одежде, но ее не было: ни на спинке кровати, ни на тумбочке, ни на полу.

— Болван, что ты ищешь? — в бешенстве закричал Круппке.

Рыжий виновато развел руками:

— Одежду. Где моя одежда?

Эсэсовец дал ему затрещину и, рыча, выбежал в коридор. Тут им овладел ужас. «Когда я вернулся в комнату, то у двери валялся какой-то молоток, — вспомнил он. — Они собирались меня убить!»

Через несколько минут дом был поднят по тревоге. Всех его маленьких обитателей, подгоняя плетками, выгнали на улицу и построили на футбольной площадке. Надзиратели и охрана тем временем занялись «прочесыванием» замка и всех служебных помещений. Поиски, разумеется, оказались тщетными.

События развивались стремительно. Явился Веммер. Он немедленно собрал своих подчиненных и разбил их на несколько групп. Каждая из них, вооруженная автоматами, пистолетами, в сопровождении проводника с собакой, получила определенное задание и тотчас покинула двор.

За этим зрелищем из кухни, приподняв край занавески, наблюдала фрау Эмма. «Неужели найдут? — волновалась она. — Если найдут — их растерзают. Зачем я дала детям пистолет?» Правда, ее немного успокаивало то, что ей удалось поставить на место сдвинутый котел: эсэсовцы кинулись и в баню, но не обнаружили никаких следов.

Хриплый лай овчарки, раздававшийся уже за воротами, усилил тревогу фрау Эммы. Она с ужасом вспомнила, как эта собака обнаружила далеко за пределами замка двух сбежавших русских малышей. Одного пристрелили на месте, а другого собака повалила наземь и держала его, пока не подоспела охрана. Теперь с этой собакой пошел сам Круппке. Негодяй с пустыми руками не вернется.

Фрау Эмма ошиблась. Выход из подземной галереи был завален не только хворостом, но и гранитными глыбами. Павлик и Жаннетта потратили немало времени, выбились из последних сил, пока им удалось проделать небольшую щель, через которую можно было кое-как выползти наружу.

Первым выбрался Павлик. Он вытер рукавом вспотевшее лицо и затаив дыхание огляделся вокруг. Редкий, просвечивающий насквозь лесок. Низенький кустарник. Внизу— дорога. По ней вихрем пронеслась легковая машина. Дала короткий сигнал и скрылась за поворотом. Снова тишина. Шепчутся листья. Тоненький голосок проснувшейся птички. Весь окружающий мир окутан легким розовым туманом. На ветвях деревьев, в траве сверкают крошечные кристаллики утренней росы. В них, как в микроскопических зеркальцах, отражаются косые лучи только что выплывшего солнца.

Павлик радостно вздохнул. Хорошо на свободе! Воздух другой, и дышится иначе. В такую рань он приходил к дедушке на пастбище, помогал ему пригонять лошадей из ночного, отводить их в бригады на работу. Ко^и неохотно покидали луг Они шли медленно, пощипывая на ходу сочную, влажную траву…

Жаннетта дернула его за рукав:

— Чего задумался? Надо поскорее уходить. Хватятся, нас начнут искать повсюду. В прошлом году два русских мальчика…

— Знаю, — оборвал он ее.

— Нам нельзя терять ни одной минуты.

— Мы сейчас никуда не пойдем, — решительно сказал Павлик, устремив взгляд вдаль. — Светло, и лес жиденький. Подождем до вечера.

Жаннетта возмутилась:

— Ты с ума спятил! До вечера?! Нас же тут, как куропаток, пристрелят!

Павлик настаивал на своем.

— Не пойду, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Опасно. Спрячемся в кустах.

Жаннетта в знак протеста повернулась к нему спиной. Посидела с минутку молча, потом встала.

— Не пойдешь? — переспросила она угрожающе. — Нет? Что ж, прощай, трусишка. Привет Круппке! — иронически добавила она. — И твоему рыж…

Она умолкла на полуслове. Послышался отдаленный собачий лай. Ребята испуганно переглянулись, юркнули в кустарник.

— Нас сейчас же найдут, — побледнела Жаннетта. — Бежим!

Павлик вызывающе посмотрел на нее:

— Заплачь, ну, заплачь. Чего не плачешь?

— Собака…

— Лежи! — Он подполз к ней поближе. — Лежи и не двигайся.

Ему стало стыдно за свою резкость: «Зачем я ее обидел? Ведь я струсил не меньше ее!»

— Они нас не заметят. Надо только лежать тихонько. Потом… у нас есть пистолет.

— Дай его мне, — протянула Жаннетта руку.

— Почему? — удивленно спросил Павлик.

— Очень просто: я целый год училась стрелять. В мишень попадала лучше всех. Веммер мне однажды за это коробку конфет дал.

Павлик нахмурился и подумал с досадой: «А я стрелять не умею».

Жаннетта погладила синюю сталь пистолета. «У Гавроша, — подумала она, — был старый пистолет, без курка, а этот настоящий!»

Лай собаки то приближался, то отдалялся и вдруг совсем утих: очевидно, проводник ушел с ней далеко за бугор.

— Прошли мимо! — У Жаннетты блеснули глаза.

Через минуту ребята уже рассматривали записную книжечку в синем коленкоровом переплете — дневник фельдфебеля Круппке.

Павлик вдруг спросил:

— Правда, что твоя сестра известная певица?

— Правда, — подтвердила она, — Лиан Дени — знаменитость!

— Она твоя родная сестра?

— Конечно, родная.

— Странно, — недоверчиво произнес Павлик. — Почему же ты Фашон, а она Дени?

На губах девочки заиграла лукавая улыбка:

— «Дени» лучше звучит. Неужели не понимаешь? Певица без красивой фамилии — то же самое, что человек без… без ног, без языка.

— По-моему, «Фашон» звучит не хуже, чем «Дени», — возразил Павлик.

Собака несется прямо на них. Круппке отпускает ремешок ошейника. Еще один прыжок, и она вцепится зубами в одного из маленьких беглецов. Жаннетта не выдержала. Она рванулась с места, но ее тут же остановил окрик Павлика:

— Куда? Стреляй! Сначала в собаку…

Раздался выстрел. Овчарка пронзительно завизжала и, пробежав еще два-три шага, упала на спину. Ошеломленный Круппке на мгновение растерялся, потом схватился за пистолет, но в этот момент грянул второй выстрел… Однорукий покачнулся, словно пьяный, и медленно, держась рукой за сердце, опустился на землю.

Жаннетта целилась ему в голову.

— Достаточно, — сказал Павлик. — Теперь уходить надо, и чем скорее, тем лучше.

Сперва они шли медленно, пугливо озираясь по сторонам, но вскоре их охватил невероятный страх, и они бросились бежать куда глаза глядят.

Лес начал редеть.

— Направо! — крикнул Павлик, задыхаясь, и первым бросился в глубокую, поросшую густым орешником балку.

Но и здесь ребята долго не оставались. Страх гнал их вперед и вперед.

Павлик старался сохранять спокойствие. Увидев в траве, на склоне оврага, яркий цветок, показал его Жаннетте, но девочка даже не оглянулась. Она прислушивалась к малейшему шороху.

— Здесь нас непременно найдут, уйдем отсюда, — умоляла она.

Они выскочили из балки и побежали дальше. На лесистом холме пролежали около часа и снова перекочевали в другое место. Солнце, к которому они, подобно всем беглецам, испытывали ненависть, наконец ушло на покой, оставив на горизонте мутно-красный след. По листьям пробежал вечерний ветерок.

Спустились сумерки. Наступила наконец долгожданная ночь. Казалось, теперь Павлику и Жаннетте можно немного успокоиться. Ничего подобного! Ночное безмолвие вселяло еще большую тревогу, Деревья, кустарники, кочки слились с непроглядной тьмой, превратились в скопище каких-то неведомых великанов-уродов, в диких, причудливых зверей. Они шептались, как заговорщики, шипели удавами, ползли, подкрадывались к маленьким беглецам. Всюду ребятам мерещился однорукий фельдфебель.

Оставив далеко позади холм, Павлик и Жаннетта вышли на перекресток какой-то центральной магистрали, где на невысоком столбике во все стороны торчали фанерные стрелы с надписями.

— Нам бы только добраться до железнодорожной станции, — грустно произнесла Жаннетта.

Павлик слабо усмехнулся:

— Только до железнодорожной станции!..

Он напряг слух, стараясь уловить отдаленный шум, напоминающий чем-нибудь жизнь железнодорожной станции, но вокруг стояла тишина. Не слышно было ни рожка стрелочника, ни шипения паровоза, ни звона буферов. Что делать? Задерживаться здесь нельзя — местность открытая.

Павлик подошел поближе к столбику с фанерными стрелами и нажал кнопку фонарика. Луч скользнул по надписям: Дюрен… Ахен… Льеж… Вервье… Брюссель…

— Посвети-ка еще, — попросила Жаннетта. — Кельн… Дуйсбург… Дармштадт… Брюссель…

Начал моросить дождик. Жаннетте стало холодно. Она прижалась к Павлику, и он услышал, как у нее лихорадочно стучат зубы.

— Уйдем отсюда, — тихонько сказала она.

— Куда?

Жаннетта ткнула пальцем в темноту:

— На Брюссель.

— Почему на Брюссель?

— Оттуда до Парижа рукой подать. Лиан с мамой часто туда ездили на концерты.

— Пошли, — согласился Павлик.

Они шли почти всю ночь. Моросивший все время дождик превратился в ливень. Кругом была непроницаемая мгла, Ни деревца, ни кустика. Жаннетта, окончательно выбившись из сил, готова была опуститься прямо в бурлящий поток воды, только бы немного отдохнуть. Павлик поддерживал ее, чтобы она не упала. Он шутил, напоминал ей о ее любимом герое, на которого она походила не только внешностью, но и характером,

Жаннетте было не до шуток.

— Бродим, бродим, а станции все нет да нет! — жаловалась она усталым, слабеющим голосом.

Павлик ее утешал:

— Найдем. Походим еще немного и найдем.

И вот перед самым рассветом, когда они совершенно обессилели, вдруг послышался короткий паровозный гудок. Через минут двадцать Павлик и Жаннетта уже подкрадывались к полустанку, вблизи которого смутно вырисовывался товарный состав. На открытых платформах стояли танки, длинноствольные пушки, пулеметы. Где-то впереди пыхтел, тяжело дыша, паровоз. Павлик и Жаннетта, промокшие до нитки, наблюдали за ним из-за водонапорной башни.

— Этот поезд обязательно пойдет в Париж, — заявила уверенно Жаннетта.

— Откуда тебе известно? — с любопытством взглянул на нее Павлик. — Догадываешься?

— Зачем гадать? Ворожка я, что ли? И так ясно: паровоз стоит с той стороны.

Довод не очень убедительный, однако у Павлика не нашлось возражений. Тем более что уже начало светать, небо серело и надо было спешить. Но как проникнуть в поезд? На открытой платформе не поедешь, а в закрытых вагонах — кто знает, может, там солдаты.

Крадучись по шпалам, они добрались до хвоста эшелона. Жаннетта не спускала глаз с шагающей у паровоза черной фигуры часового, а Павлик тем временем проник через верхний люк в вагон. Темно, тихо, никого нет. Пальцы нащупали какие-то ящики, сложенные ярусами до самого потолка.

— Эй, беги сюда! — шепотом позвал он Жаннетту, высунув голову наружу. — Залезай скорее. Дай руку.

— Часовой идет, — прошептала она еле слышно.

— Черт с ним! Подымайся, хватайся за железную скобу.

Они спрятались между ящиками и стали прислушиваться к тому, что делается снаружи, но, кроме шума дождя и шипения паровоза, ничего не услышали. Скорее бы тронулся состав!

Жаннетта долго сидеть молча не могла.

— Павлик, что в этих ящиках? — спросила она, отбивая зубами мелкую дробь.

— Не знаю, — ответил он. — Снаряды, мины, гранаты, а может быть, продукты.

— Продукты?! — обрадовалась она. — Я есть хочу.

— Потерпи, — буркнул Павлик. — Поезд тронется, тогда посмотрим.

Жаннетта огорченно вздохнула:

— А если придется долго ждать?

Наконец зазвенели железные тарелки буферов и под полом заскрипели колеса. Поезд с ходу набирал скорость. Павлик и Жаннетта кинулись к ящикам. Расцарапали себе до крови руки, но ни одного из них не открыли. Они были крепко-накрепко сбиты, а по краям обшиты толстыми полосами железа.

— Зря мучаемся, — с досадой сказал Павлик. — Продукты так ее упаковывают. Тут, скорее всего, мины… Ты согрелась?

— Еще бы! — ответила Жаннетта усталым голосом и забилась в угол между ящиками и стенкой вагона.

Она уснула. Даже слегка похрапывала. Павлика тоже клонило ко сну, но он пересилил себя. Его тревожила неизвестность. Он думал о том, как вырваться из этой ловушки, куда они добровольно забрались. «Тут опасно оставаться, — рассуждал он. — На какой-нибудь станции эшелон остановится, его начнут разгружать, и нас обнаружат. Тогда опять водворят в замок Веммера».

Надо что-то придумать…

Жаннетта крепко спит, подложив руку под голову. С ее губ срываются короткие, отрывистые фразы. Павлик наклоняется над ней и осторожно дотрагивается до ее лба. Горячий, и щеки пылают.

— …У них мундиры синие и сабли на боку… Ха-ха-ха! Кошон. Круппке, ты кошон!

Бред. Жаннетта заболела. Этого еще недоставало!

Поезд идет быстро. Колеса ритмично отбивают: «Бред-бред-бред». Изредка напоминает о себе паровоз. Он не гудит, а истерически кричит, будто кого-то на помощь зовет.

— Пить…

— Нет у меня воды. Потерпи немного.

Она не слышит. Повторяет настойчивее:

— Пить… пить…

Потом Жаннетта умолкает. Павлик испуганно прислушивается к ее дыханию, берет за руку. Рука горячая. Это его немного успокаивает. Он отползает к двери и сквозь щель выглядывает наружу. Дождя уже нет. По ту сторону полотна проносится густой лес. По глянцевитой от дождя каменной ленте дороги едет на велосипеде человек. Он в синем комбинезоне, темном берете, с дымящейся трубкой во рту.

— Француз! — решает Павлик. — Жаннетта, Франция!

Девочка открывает глаза. Взгляд у нее отсутствующий, безразличный.

— Франция, — повторяет он. — Посмотри, отсюда все видно.

Жаннетта пытается поднять голову, но не может.

— Что с тобой? — участливо спрашивает Павлик.

Она устало закрывает глаза и снова погружается в глубокий сон.

Павлик, взобравшись на верхние ящики, выглядывает в щель с другой стороны вагона. За ровными линиями ив и кустарника, посаженных между узкими полосками полей, все чаще выплывают каменные ветряные мельницы, белые домики с высокими крутыми крышами.

Утро, проникшее в вагон через верхний люк и щели, осветило слабым светом худенькую фигурку Жаннетты. Глядя на нее, Павлик невольно вспомнил, как Гаврош прятался от дождя в брюхе гигантского деревянного слона, стоявшего на площади Бастилии в Париже.

Незаметно Павлик уснул и проспал весь день, до самого вечера.

Он не слыхал, как поезд остановился.

Шум моторов, лязг железа и говор людей разбудили Павлика. Снаружи доносились отрывистые, повелительные возгласы:

— Быстрее, быстрее! Куда лезешь?.. Налево! Следующая, подъезжай!

Где-то впереди полным ходом шла разгрузка эшелона..

Павлик осторожно выглянул наружу. Ночь. Заброшенный домишко. Шлагбаум. Картавый немецкий говор. Неужели это Париж? Лужа… По ней золотыми змейками скользит свет фонаря, приближающегося к хвосту эшелона. «Они сейчас придут сюда!» — Павлик отскакивает в глубь вагона и принимается будить Жаннетту.

Она не спит, ее глаза ее по-прежнему бессмысленно глядят прямо перед собой.

— Жаннетта, вставай! Они идут сюда! — теребит ее Павлик. — Скорее, они нас найдут!

— Оставь меня, — еле слышно говорит она. — Не могу подняться. Все болит.

Шаги. Со скрежетом и свистом открывается дверь. Луч фонарика шарит по верхнему ряду ящиков. Павлик замер. Немцев он не видит, но слышит их дыхание. Ему кажется, что он чувствует на себе, их тяжелый взгляд.

— Последние три вагона отцепите. Паровоз потянет их к Эрделю.

Уходят. Шаги постепенно замирают.

Часто в минуты смертельной опасности самый слабый человек становится сильным. Павлик с лихорадочной поспешностью схватил Жаннетту на руки и понес ее к выходу. Выпрыгнув из вагона, он взвалил девочку к себе на спину и перебежал через железнодорожное полотно. Но и там было опасно. Рядом, по дороге, неслись груженые машины, расхаживали часовые в касках. Оставался один выход: незаметно спуститься с насыпи и пересечь шоссе.

Дойдя до обочины дороги, он остановился, перевел дыхание и пошел дальше. Он брел в темноте, наугад, брел в неизвестность. Но тревожило его другое: он чувствовал, что выбивается из сил, а положить больную на мокрую землю не хотел. Сгибаясь под тяжестью ноши, он шатался. «Еще немного. Чуть-чуть. Досчитаю до ста и тогда передохну», — старался он ободрить самого себя.

Теплое дыхание Жаннетты согревало его. «Как бы мне ни было тяжело, — думал он, — но я ее не оставлю, донесу до места». До какого места? Где их ожидало безопасное место? Кому было дело до украинского паренька и французской девочки?

Начался подъем. Идти вверх по скользкой почве стало еще труднее. Жаннетта, к которой изредка возвращалось сознание, требовала, чтобы он ее опустил на землю.

— Ты устал, опусти меня, — умоляла она его. — Я полежу, а ты отдохнешь. Прошу тебя… Мне уже лучше, я сама…

— Ладно, — согласился Павлик, — только не садись, простудишься.

Он осторожно опустил ее. Но стоять она не могла, зашаталась. Павлик успел вовремя ее подхватить.

— Сядем здесь, — указал он на поваленное дерево. Тут сухо.

Едва они сели, их начало клонить ко сну. Жаннетта положила голову на плечо Павлика.

Между облаками блеснул изумрудный луч. Вслед за ним выплыла полная луна. Она залила землю мягким светом. Павлик огляделся. Из темноты выступали контуры станции. Эшелон, из которого они только что выбрались, издали казался медным. Над ним, за насыпью, раскинулись розоватые, точно высеченные из светлого гранита, домики. «Там живут французы, но это далеко», — с тоской подумал Павлик.

— Жаннетта, вон там совсем близко лес. Пойдем, — предложил он, не будучи уверен, сможет ли сам подняться…

— Все! — с облегчением вздохнул Павлик, опустив Жаннетту на землю.

Лес оказался буковым. Он встретил ребят тишиной, неподвижностью.

Проснулся Павлик поздно. Первое, что бросилось ему в глаза, была улыбка Жаннетты. Она смотрела на него ясными, приветливыми глазами.

Солнце уже стояло высоко в небе, а здесь царил глубокий сумрак. Но вскоре Павлик увидел светлые блики, пробивающиеся сквозь густые кроны буков. Тут и там виднелись стебельки пахучего ясменника, заросли черемши, герань. А чуть подальше, там, где расступался лес и начиналась светлая опушка, на низеньком кустике сидела лимонно-желтая, с черной головкой птичка.

Мучительный голод, казалось, вытеснил все переживания, связанные с побегом и убийством Круппке. Павлик теперь думал только о том, как бы поскорее разыскать безопасное место и предпринять вылазку за пищей.

Он встал.

— Куда? — спросила Жаннетта.

— Я сейчас же вернусь, — сказал он.

На опушке леса, росли кусты шиповника, бузины, жимолости — волчьи ягоды. Чуть поодаль вился небольшой ручей, местами поросший тростником. В стороне темнела кленовая рощица. «Как у нас под Пятихатками»; — подумал Павлик, внимательно всматриваясь в даль. Больше всего его удивили белокорые березы. «Неужели это Франция? — усомнился он. — А может быть, эшелон с боеприпасами повернул на Украину?» Точно такие живописные места встречались ему, когда он с дедушкой угонял колхозные гурты в глубокий тыл. Однажды на лесной дороге их нагнала воинская часть. Саперы. Командир с кубиками на петлицах, шедший во главе колонны, обернулся. Этот военный с белыми как лен волосами и синими глазами был так похож на его отца! «Воюем?» — спросил сапер деда, усмехнувшись. «Воюем, сынок». — «На Харьков?» — «На Харьков», — ответил дедушка. Внезапно началась бомбардировка, а когда растаяла завеса дыма и пыли, Павлик увидел, что военный с кубиками на петлицах лежит на дороге, убитый осколком бомбы…

Но сейчас не время предаваться воспоминаниям. Усилием воли Павлик заставил себя думать о том, как и где раздобыть кусок хлеба. Он понимал, что Жаннетта без еды не выздоровеет. Да и сам он обессилел от голода. Малейшее движение вызывало у него усталость. «Сколько дней человек может прожить без еды? — спрашивал он себя. — Еще один день, два, и конец, не сможем двинуться с места».

Одну попытку утолить нестерпимый голод Павлик сделал еще накануне. Он наелся листьев и незрелых плодов, сорванных ветром с буковых деревьев.

Долго пришлось разжевывать эту твердую, горькую массу, пока она стала мягкой и ее можно было проглотить. Сразу затошнило, потянуло на рвоту. Желудок обмануть не удалось. Вдобавок еще сильнее захотелось пить. Жаннетта тоже просила воды.

Вода была близко. На лугу, метрах в трехстах. Но Павлик боялся идти к ручью. Издали он видел, как немцы палили из ружей по тростнику. Они, видно, охотились за какой-то дичью. Правда, стрельба давно прекратилась, но Павлик не был уверен в том, что немцы ушли.

К ручью ом не шел, а полз. Так было легче и безопаснее продвигаться. Длинные ветви ив, густая трава прятали его от постороннего глаза. Он часто останавливался, прислушивался, направляя в разные стороны дуло пистолета. Слева, где начинался спуск с холма, слышались отрывистые гудки паровозов, лаяли, собаки, перекликались петухи. А справа тянулась роща, над которой возвышалась каменная ветряная мельница. Ее крылья, сложенные крест-накрест, вращались лениво, вяло.

Вот и ручей. Чистый, прозрачный, как кристалл… Тут Павлик спохватился, что ему не во что набрать воду. Что же делать? В чем он принесет Жаннетте напиться? Ведь ради этого он сюда приполз. В берете? Вода уйдет. Может быть, на берегу что-нибудь найдется?

Он бродил по берегу, искал. А вода манила его к себе. «Напьюсь, а потом буду искать», — решил Павлик и, спрятав пистолет за пазуху, прильнул к воде. Он пил и никак не мог напиться. Понимал, что нельзя столько пить, но не мог оторваться.

— Хенде хох! — раздалась над головой Павлика тихая команда. — Хенде хох![4]

Павлик не успел выхватить пистолет. Перед ним стоял высокий, заросший бронзовой щетиной немецкий унтер-офицер с направленным на него автоматом. Павлик рванулся было в заросли тростника, но крепкие пальцы вцепились в его руку.

— Ловкий какой! — засмеялся унтер-офицер. — Кто тебе позволил воду пить? Говори!

Павлик боялся взглянуть немцу в лицо. Неужели все пропало? «А зубы? — мелькнула у него мысль. — Если их вонзить в эту сухую, узловатую руку?»

Лицо унтер-офицера исказилось от боли. Немец отдернул руку. Однако удрать Павлику не удалось. Унтер-офицер уставил в него дуло автомата.

— Кусается! Подумаешь, герой! — сердито буркнул унтер-офицер, но под его насупленными бровями смеялись добрые глаза. — Я с тобой, змееныш, рассчитаюсь. Отвечай, кто ты такой, бельгиец?

«Бельгиец? Почему бельгиец?» — удивился Павлик. Он вспомнил наставление Жаннетты: «Хочешь, чтобы никто тебя не узнал, — притворяйся немым, мычи. Такого всякий пожалеет».

— Чего молчишь? В последний раз спрашиваю: кто ты? Партизан?

Павлик взглянул на унтер-офицера спокойно, невозмутимо.

«Мальчик, видно, немой», — решил немец, и его глаза затуманились.

— Иди-ка сюда, дружок. Я пошутил…

Павлик, недоверчиво поглядывая на дуло автомата, медленно отступал назад.

— Не бойся, малыш, стрелять не буду. Осторожно-там болото!

Рывок, и Павлик скрылся в густых зарослях.

— Стой, утонешь! — крикнул унтер-офицер и, сбрасывая сапоги, кинулся вдогонку. — Утонешь, говорю!

Павлик не поверил в доброту немца. Сквозь сухие стебли он начал целиться в его грудь. Нажал на курок. Осечка. Патроны отсырели во время дождя. Он снова прицелился — и снова осечка… А унтер-офицер, стоя по грудь в воде, продолжал кричать: «Дальше не иди — утонешь, утонешь!» «Почему он не стреляет? — не понимал Павлик. — Может быть, он действительно боится, что я утону? Он какой-то странный. Немцы аккуратные, выбритые, а этот весь зарос и… и почему-то все время испуганно озирается по сторонам?»

«Даже ребенок мне не верит. Все меня боятся, видят во мне разбойника с большой дороги. Боже мой, Рихард Грасс, лудильщик из Цвиккау, стал пугалом! И хозяева, у которых я жил, косились на меня, встречали с таким нескрываемым презрением, что я не мог смотреть им в глаза. При чем здесь Рихард Грасс? Ведь я не добровольно пошел к Гитлеру. Разве моя вина, что на меня напялили мундир и сказали: «Ты защитник рейха»? Но ведь я немец. Теперь каждый немец заслуженно носит клеймо преступника».

Ровно год назад его товарищ по роте Бруно Гоммель ушел к бельгийским партизанам. Он звал Рихарда Грасса с собой. «Хватит, — сказал Бруно. — Все нутро у меня перегорело». Грасс не пошел. Почему? Не пошел, и все!

Грасс с ужасом взглянул в сторону тростника.

— Малыш утонет, — проговорил он вслух и двинулся вперед.

Чем дальше Грасс отходил от берега, чем гуще становились заросли, тем труднее было вытягивать погружающиеся в болото ноги. Но Грасс не останавливался. Мысль о том, что из-за него погибнет ребенок, гнала его вперед. Топь начала засасывать его грузное тело. Чтобы сделать хотя бы одно движение, надо было уцепиться обеими руками за крепкий стебель, напрячь все силы. Он надеялся спасти немого мальчика, но его нигде не было видно. Нигде. Неужели утонул?

— Эй-эй! — продолжал поиски немец. — Где ты? Выходи, не трону!

Неожиданно вблизи послышался крик. У Рихарда Грасса мороз пробежал по коже: «Это кричит немой мальчишка. Он тонет…»

Грасс долго искал Павлика, но безуспешно. Он возвратился на берег разбитый, подавленный. Его мучила совесть. «Зачем я напугал малыша? Он погиб из-за меня, — думал Грасс. Чем я теперь лучше гитлеровцев?» Немец Невольно вспомнил фельдфебеля Макса Шнейдера и отчетливо представил себе, что бы тот сказал, услышав о происшествии у ручья. «Рихард, — сказал бы Шнейдер, — ты не солдат, а баба. Есть о чем плакать — мальчуган утонул! Ха-ха-ха! Я, мой друг, этих клопов в России тысячами расстреливал, а в одном городе под Киевом более ста штук живыми в Днепр загнал».

Рихард Грасс сжал кулаки. Как он ненавидит Макса Шнейдера! В этом гнусном типе соединились все «качества» гитлеровского молодчика: подхалим, трус, доносчик, мародер, убийца. Это он ночью ворвался в дом местного железнодорожника и расстрелял мать троих крохотных детишек за то, что она вовремя не вышла на уборку снега, на расчистку путей. Тогда, именно в ту ночь, Грасс раз и навсегда порвал со Шнейдером и подобными ему гитлеровцами. Он ушел в лес, в пещеру, и вот уже пятый месяц живет дикарем. Он рассчитывал, что вскоре придут американцы, англичане, но они не торопятся. Спасибо бельгийцам, что поддерживают куском хлеба. Какой-то крестьянин, увидев его в рваной одежде, принес ему новый мундир унтер-офицера.

Грасс поднялся на опушку леса. Еще раз взглянул на извивающийся в тростнике ручей, глубоко вздохнул и ускорил шаги. Вскоре остановился, замер: впереди шел мальчик. Тот самый малыш, который скрылся в болоте. Он ступал медленным, осторожным шагом, так как боялся пролить воду из консервной банки.

— Жив! — вырвался у Грасса радостный крик. Ноздри его крупного носа раздувались, глаза весело блестели. — Жив!

Мальчик настороженно оглянулся по сторонам и, никого не заметив, спокойно продолжал свой путы Грасс, прикусив нижнюю губу, тихо последовал за ним.

Крик, который так перепугал Грасса, действительно издал Павлик, Проделав этот «номер», Павлик спокойно выбрался на берег и после долгих поисков нашел помятую банку из-под^ консервов, Набрал в нее воды и отправился в лес. Только там он^ облегченно вздохнул.

В лесу по-прежнему стояла тишина, полумрак. Но у Павлика было отличное настроение. Шутка ли, вторично попасть в руки немца и удрать! Здорово же он надул вислоухого гитлеровца! А тот сразу всему поверил. И что Павлик немой, и что утонул. Жаннетта умница. Хорошая девчонка! С такой не стыдно дружить,

тихо замурлыкал под нос Павлик.

Вот они, эти знакомые кусты шиповника! А вон и Жаннетта! Она лежала на спине, глядела в небо. Услышав его шаги, медленно повернула к нему голову.

— Принес? — взглянула она на банку с водой и улыбнулась.

Павлик помог ей напиться. Она выпила всю воду, затем с досадой посмотрела на пустую банку.

— Нашел банку — принес в банке… — сказал Павлик в свою защиту. — Жаннетта, нам придется уйти глубже в лес. Дорога тут проходит совсем близко…

Девочка Устало покачала головой:

— Не могу, Павлик.

— Я тебя перенесу, — наклонился мальчик к Жаннетте, поправляя упавшую на ее глаза прядь волос, и попробовал ее поднять, но ему это не удалось. Он окончательно выбился из сил.

— Не надо, Павлик…

Все это слышал и видел стоявший почти рядом, за деревом, Грасс. Сердце его леденело от ужаса. «Бедные дети!» — подумал он и вышел из своего укрытия.

Павлик оторопел.

— Не бойтесь, — сказал немец ласково.

В лице Павлика не было ни кровинки.

— А я думал, что ты утонул, — добродушно улыбнулся ему Грасс. — Думал, что грех взял на свою душу, — объяснял он, жестикулируя своими большими руками. — И глуп же ты, скажу тебе, мальчишка! За кого меня принял? За кого? Сам видишь, кто я: дикарь. В пещере живу, от своих прячусь… — Морщины, пересекающие его лоб, углубились. — Крапива, дружок, везде растет — разные, значит, немцы бывают. Ты, вероятно, и страну мою, Германию, ненавидишь, правда? Плохо! Нельзя же, пойми, дружок, из-за грязных мух — пусть их будет даже много — сжигать весь дом!.. Девочка больна? — спросил он вдруг, кивнув на испуганную и сжавшуюся в комок Жаннетту.

— Больна. Очень.

Они обменялись быстрыми, испытующими взглядами. Павлик увидел в глазах немца искреннее страдание. Он вспомнил фрау Эмму, Густава Рункеля из картонного цеха, который отдавал детям свой завтрак, старушку в потертом плюшевом пальто, каждый день проходившую мимо лагеря. Она останавливалась у проволоки и долго-долго сочувственно глядела на маленьких узников, плакала. Когда, часовой на вышке отворачивался, она быстро произносила: «Дети, скоро поедете домой. Скоро, дети! Фашисты — убийцы, а не немцы. Фашисты…» Нет, не все немцы — фашисты. Не все! Есть среди них и хорошие люди. И этот, видно, добрый, раз за Гитлера воевать не желает, раз в пещере скрывается. Окончательно доверившись немцу, Павлик смущенно сказал:

— Простите меня за то, что я вас укусил и притворился немым. Я вас боялся: вы ведь немец!

— Здорово ты меня провел! Хвалю. Но все-таки скажи, кто вы: бельгийцы?

После некоторого колебания Павлик рассказал немцу всю правду.

— Забираю вас к себе! — воскликнул Грасс. — Дом мой велик, места хватит. Пошли, накормлю. — Он наклонился, чтобы поднять Жаннетту.

В его словах прозвучала такая непреклонная решимость, что Павлик теперь готов был идти за ним куда угодно.

Они шли вдоль леса. Перед ними расстилался пылающий от заходящего солнца луг. Далеко, на фоне туч, превратившихся в золотые горы с причудливыми обрывами, утесами, громоздились крутые крыши домой, зеленели кроны деревьев, сверкал крест на деревянной церкви.

Грасс, осторожно неся на руках Жаннетту, начал взбираться на крутой холм.

— Сними с меня автомат, — сказал он Павлику, — мешает.

Павлик снял с него оружие.

— Тяжелый? Выбрось его. Он мне не нужен. Бросай! — повторил Грасс серьезно.

Павлик стоял в нерешительности, озадаченно глядя на немца.

— Бросай! Чего задумался?

— Подарите его мне, — робко сказал Павлик.

— Тебе? — удивился немец и с оттенком недовольства спросил: — Разве хочешь, чтоб и тебя презирали, как. меня? Вооруженный человек — злодей.

— Автомат еще нам понадобится, — ответил Павлик. — А вдруг по нас стрелять будут, тогда что? Тот, кто защищается, господин Грасс, не злодей.

— Здорово, дружок, рассуждаешь! Как взрослый. Философ! Кто тебя этому учил? — спросил он.

Павлик смущенно пожал плечами:

— Я ведь ничего такого…

— Ладно, оставим автомат. Пусть будет с нами. Есть-то он не просит, правда? Значит, эта девочка из Парижа?

— Да, — подтвердил Павлик.

У самой пещеры Грасс остановился и заявил:

— Когда Жаннетта выздоровеет, мы отправимся в Париж к ее сестре. А пока вам надо подкрепиться.

Однажды в полночь, покинув свое временное убежище, друзья двинулись в путь. Ночь стояла темная. Они выбрались на железную дорогу и зашагали по шпалам. Впереди шел Грасс. Изредка он останавливался, закуривал. Желтое пламя освещало его ладони. Пальцы просвечивались, делались рубиновыми. Глядя на это, Павлик недовольно качал головой: «Напрасно курит — увидит кто-нибудь, и мы попадемся». Однако сделать замечание старшему не осмеливался. Жаннетта, глядя на немца, улыбалась: «Грасса не узнать. В новом макинтоше, шляпа, чемодан… Щеки аккуратно выбриты, над верхней губой темнеет полоска усов. Усы, одежда придают ему солидный вид».

— Господа, прошу не отставать, — не замедляя шага, время от времени подтягивал Грасс ребят. — К утру мы должны сидеть в поезде. Итак, шире шаг!

Летняя ночь коротка. Она прошла незаметно. На горизонте рождался новый день. Небо за лесным массивом стало багроветь. Первый солнечный луч брызнул на землю, когда путники стояли у кассы железнодорожной станции. Вскоре прибыл поезд. Грасс, Павлик и Жаннетта не торопясь направились к одному из вагонов и заняли отдельное купе.

— Располагайтесь, господа, — весело произнес Грасс, снимая дорожный плащ.

С минуту ребята сидели робко, словно боясь шевельнуться. Но, едва поезд тронулся, Жаннетта порывисто бросилась к окну.

— Назад! — крикнул Грасс. — Не смей подходить к окну! — строго добавил он. — Погляди на Павлика, он знает, как себя вести. — Грасс обернулся. — Ну, дружок, напрасно я тебя похвалил. Ты почему нос повесил, почему вдруг раскис?

— Думаю, — ответил Павлик и отвел в сторону глаза.

— О чем же? — приготовился слушать Грасс.

— Что будем делать в Париже.

Немец скрестил руки на груди, опустил подбородок к шее.

— Пожалуй, об этом стоит подумать, — произнес он медленно, задумчиво. — Ив Париже сейчас невесело.

— Ерунда! — вмешалась Жаннетта. — Нам бы только добраться, а там, — она свистнула, — там заживем!

Павлик нахмурился.

— Чего? — блеснула она глазами.

— Ветрогонка ты, вот кто, — ответил ей Павлик.

— А ты тяжелодум, жалкий трусишка, — вскипела Жаннетта. — Всякого пустяка боишься и думаешь, думаешь!

Грасс взялся за локон-колечко, выбившийся из-под берета Жаннетты, и, потянув к себе девочку, обнял ее.

— Тсс, черномазая! Ты несправедлива, Павлик серьезный, понятливый… Давайте лучше споем: «Капэтан, ка-пэтан, улипнитесь…» Ну, подтягивайте! Чего молчите?

— Не хочу, — надула губы Жаннетта и протянула Грассу записную книжечку в синем коленкоровом переплете. — Вы лучше прочтите дневник Круппке. В пещере было темно, а тут…

Немец взял из рук девочки книжку и стал перелистывать странички, аккуратно исписанные крохотными готическими буквами.

— Хорошо, — согласился Грасс, — прочту вам мысли и рассуждения однорукого фельдфебеля Франца Круппке…

— В театр? — спросил Люсьен, когда Жизель Ансар уселась рядом.

— Да, в театр. Она спешит на репетицию. Сегодня ее снова будет слушать большой ценитель искусства — генерал Гарт. Он приглашает ее в Берлин. Она отказалась: «Туда ехать сейчас опасно. Если придут русские, меня повесят вместе с вами». Генерал не обиделся. Засмеялся: «Дорогая Жизель, Гитлера нельзя победить. Через год мы станем хозяевами всей Европы. Потом перепрыгнем через океан».

— Гарт не болтун. — Певица бросила выразительный взгляд на своего шофера. — Если он утверждает, стало быть, у него есть какие-то основания. Он человек солидный. Виши[8] перед ним на задних лапках ходит.

Машина мчится по широким, обсаженным каштановыми деревьями улицам. На каждом шагу мелькают старинные, позеленевшие от времени памятники, еще чаше— одни пьедесталы. Недалеко от Тюильрийского сада сверкает, как солнце, конная статуя Жанны д’Арк. Памятник поставлен на том месте, где, по преданию, отряды французов, руководимые Орлеанской девой, форсировали глубокий ров и выбили англичан из захваченной ими крепости. Здесь героиня была тяжело ранена По личному указанию Гитлера любимый парижанами исторический памятник покрыт позолотой. Зачем это понадобилось узурпатору? Очень просто: чтобы расположить к себе французов и напомнить им об их борьбе с англичанами. Позолоченная пилюля с ядом! «Гитлер велел покрыть позолотой конную статую Жанны д’Арк, — думает Люсьен, — и сбросил с пьедесталов сто сорок статуй знаменитых людей Франции, уничтожил памятники Виктору Гюго, Эмилю Золя…»

— Мадам Дюбуше говорит, что к вам, Люсьен, приехал брат. Уже месяц… — сказала вдруг певица.

Шофер кивает головой.

— Странно… Почему я об этом не знаю? — спросила она обиженно. — Коммунист он разве, партизан, маки?[9]

Люсьен сделал протестующий жест и передал ей рассказ старшего брата.

— Надеюсь…

Жизель Ансар ответила понимающим взглядом, затем бросила:

— Я не из тех!

— Благодарю вас.

Площадь Опера. У семафора замер поток автомобилей. В них — оккупанты. Генералы, унтер-офицеры, ефрейторы, зондерфюреры — одни «фюреры»! Они держат себя надменно, с подчеркнутым достоинством, но его, Люсьена, не проведешь. Эта коричневая саранча уже чувствует близкую гибель. Весь мир ополчился против гитлеровцев и их приспешников. Недавно патриоты Парижа устроили суд над предателем Франции — министром Филиппом Арно.

Огонь сопротивления разгорается все сильнее и сильнее. Гестаповцы ответили новыми массовыми арестами коммунистов и сочувствующих им. Как только Люсьен отвезет Жизель, он тут же поедет за дядюшкой Жаком, которого надо немедленно спрятать в надежном месте. Гитлеровские молодчики напали на его след.

Достав из гардероба выходной костюм брата, Клод переоделся и вышел на улицу. Через час он уже стоял облокотившись о гранитный парапет набережной, и разглядывал собор Парижской Богоматери.

В детстве этот собор всегда манил его к себе. Придя сюда, он тотчас взбирался по винтовой лестнице на площадку, и взору его открывалась панорама всего города. Клод и сейчас с удовольствием забрался бы наверх, но он не имел права уходить. Он ждал встречи с незнакомым человеком, в полном распоряжении которого находился.

— Скажите, пожалуйста, в каком веке был построен этот собор? — услышал Клод позади себя вкрадчивый голос.

Он обернулся. Перед ним стоял пожилой, элегантно одетый человек с хмурым лицом.

Клод, взглянув на стрельчатые порталы, ответил:-

— Первый камень заложил Людовик VII, Филипп-Август — последний.

— Да-а, — протянул незнакомец, — вы, я вижу, в этом вопросе человек сведущий. Кто был вашим учителем?

Клод вспомнил Лондон, человечка маленького роста, с крутым, дерзко-насмешливым характером. Ему он передавал сведения о важных объектах города, а тот направлял на них бомбардировщики.

— Гринкопф, Гринкопф, месье.

— Знаю такого, — отозвался тот; и его густые, как щетки, брови слегка вздрогнули. — Здравствуйте, месье Пети. — Он протянул руку и спросил: — Длинноухий в Глазго?

— Да.

— Нотр-Дам великолепное сооружение. Недаром Виктор Гюго воспел его. Длинноухий бездействует. Почему?

— Не знаю. Он жалуется, что с каждым днем становится все труднее работать… Вольтер часто приходил сюда в поисках вдохновения… Его уже засекли.

— Это ваше предположение или его собственное?

— Его.

— Понятно. Что вы собираетесь делать в Париже? Чудесная погода.

— Солнце сегодня печет, как в Алжире.

— Вы хотите поехать в Алжир?

— Нет. Жду дополнительных указаний.

Лицо незнакомца приняло еще более холодное выражение.

— Дополнительных указаний… Где Лиан Дени?

— Мне еще не удалось…

— Поторопитесь. Свяжитесь с коммунистами, войдите к ним в доверие. Запомните: коммунисты тут, как и везде, — наш злейший враг. Сам генерал де Голль нам не страшен: он копошится там, вне страны. А отряды так называемых франтиреров и партизан, созданные коммунистами, действуют, сегодня. К ним тянутся не только рабочие и крестьяне, но и интеллигенция. В Париже действуют с первых дней нашего прихода коммунистические треугольники. Это хитрый замысел! Рядовые члены партии объединены в маленькие группы из трех человек, и каждый из них поддерживает связь еще с двумя-тремя такими группами. Вот конспирация!. Углы этих угольников остры, господин Пети! В Париже, да будет вам известно, создан Комитет освобождения возглавляемый коммунистом… Следующая встреча — в среду, в девять утра, в ресторане на набережной Орсэй, у вокзала Инвалидов. Вчера на Вандомской площади пожарная машина задавила известного художника Бутан… Вы живете у брата? Присмотритесь к нему получше. Через него мы сможем найти Лиан Дени. К нам не приходите: у коммунистов много глаз. До свидания.

— До свидания.

На обратном пути Клод думал о брате. Неужели он поддерживает связь с коммунистами? Что-то не верится. Он работает, занят по горло и к тому же всегда пренебрежительно относился ко всяким организациям и обществам… «Вы живете у брата? Присмотритесь к нему по-; лучше». Что это значит? Неужели гестапо располагает какими-то данными? Клод вспомнил, как Люсьен в день его приезда реагировал на вопрос о том, в Париже ли Дени. Он уловил в его глазах смутную тревогу.

Весь день он просидел один со своими мыслями. Собирался уже уходить, как вдруг в коридоре послышался звонок.

На пороге стояла высокая полная женщина в нарядном платье.

— Люсьен, меня удивляет твое поведение, — возмущенно произнесла она. — Я тебя жду, а ты…

— Простите, — перебил ее Клод. — Вы ошиблись. Люсьена нет дома.

Женщина смутилась.

— Я его брат. Разрешите представиться: Клод Пети.

— Жизель Ансар, — подала ему певица руку, бросив на него быстрый взгляд. — Какое у вас удивительное сходство с братом! Такой же овал лица, крупный нос, те же зеленые глаза, даже губы. — Она засмеялась. — Знаете, это опасное сходство.

Клод пригласил гостью в комнату.

— Некогда, — сказала Жизель. — Я сегодня выступаю.

— Понимаю, — ответил Клод с заученно-любезной улыбкой. — Пожалуйста, присядьте хоть на одну минутку, — пододвинул он ей кресло. — Брат мне говорил о вас. Я так рад вас видеть! — Он мельком взглянул на часы. — Куда же девался мой брат? Я его жду, чтобы вместе пойти пообедать. Может быть, что-нибудь с ним случилось? Авария…

— Ну что вы! — возразила Жизель. — Он очень аккуратный, исполнительный. Лучшего шофера во всем Париже не найти.

Клод заинтересовался, знает ли мадемуазель Жизель друзей, товарищей брата. Ведь настоящий друг — большая редкость. Быть может, среди них есть такие, которые способны столкнуть его с правильного пути? Люсьен молод. Он нуждается в хорошем, внимательном наставнике. Его, Клода, долг, долг старшего брата, — разузнать все, пока не поздно.

Актриса посмотрела на Клода. Нет, она не может ничего плохого сказать о своем шофере. Он славный малый. Друзей? У него их, по-видимому, нет. Вот разве шофер такси Антуан Бельроз? Но это человек семейный, тихий, скромный, хороший католик. До войны он возил главного режиссера театра. А Люсьен до прихода немцев служил шофером у Лиан Дени.

— Кто это, актриса?

Жизель Ансар иронически улыбнулась:

— Пожалуй… Моя бывшая соперница. Она собиралась своим жиденьким голосом покорить Париж, — крашеные брови певицы сдвинулись. — Дени заигрывала с рабочими, кухарками. Смех, да и только! Она блеет, а они хлопают своими грубыми ручищами так, что штукатурка со стен валится. Представьте себе, ей это нравилось. Она была чересчур высокого мнения о себе, всегда претендовала на первые роли.

— Чем же это кончилось? — спросил Клод.

— Она связалась с коммунистами и теперь, говорят, прячется в грязных рабочих кварталах, ночует на чердаках, — в мусорных ямах. Некоторые даже утверждают, что Дени причастна к убийству Филиппа Арно, — закончила актриса, испуганно округлив глаза.

— Не может быть! — вскрикнул Клод. — Артистка убийца! Не верю!

— Напрасно. — Жизель надула губы, словно обиженный ребенок, у которого отняли любимую игрушку. — Уж я-то ее хорошо знаю.

— И Люсьен дружит с такой женщиной? — огорченно спросил Клод.

— Сомневаюсь.

— А если?

Ансар поспешила его успокоить. Раньше парню, может быть, и льстило знакомство со знаменитостью. Теперь другое дело. Она до того опустилась, что на нее смотреть противно — в рваном платье, в туфлях со стоптанными каблуками…

— Да-а, — протянул Клод. — А где же обитает эта несчастная женщина?

— Меня это абсолютно не интересует, — скривила губы Жизель. — Какое мне дело, скажите пожалуйста, до того, где она живет!

Мари Фашон готовила ужин для гостей. Все валилось у нее из рук. То нож, то сковородка, то вилка. Она искоса, с виноватой улыбкой поглядывала на сидящих за столиком. «Мадам Фашон, дядюшка Жак пробудет у вас несколько дней». Предупредили б ее утром, она помыла бы полы, убрала, но Люсьен неисправим. Не впервые он так поступает. Раньше он приводил молодых людей. Перед ними не так уж совестно: свои люди. А этот — старик. Ему нужен особый уход. Ему лет семьдесят, не меньше. Весь белый — усы, голова, брови. Щеки дряблые, под глазами мешки. А вот глаза — что у юноши! Веселые, полные задора. «Дядюшка Жак»… Кто он такой? Очевидно, большой человек, раз его ищет гестапо. Он назвал себя Жаком Рабу. Пусть будет так!

Люсьен поднялся, стал прощаться с гостем, почтительно, взволнованно улыбаясь.

Мари Фашон преградила ему путь:

— Куда? Через минуту закипит кофе… — Она улыбнулась. — Сейчас как раз то время дня, когда вся Франция садится за стол ужинать…

Люсьен махнул рукой:

— Это было когда-то, давно, еще до войны… Теперь все голодают.

— О нет! Не все! — горячо возразила Мари Фашон. — На днях я была у Булонского леса и видела там группу всадников в красных бархатных костюмах и жокейских картузах. Они ехали со своими слугами. В это время проходила колонна эсэсовцев на мотоциклах. Всадники остановились и все как один начали дружно приветствовать оккупантов. Одна дама даже бросила ехавшему впереди офицеру розу. — Мари Фашон покачала головой. — Они парижане, французы…

— Буржуа, — поправил ее гость. — Война им на руку.

Наступило молчание. Люсьен обернулся к хозяйке:

— Прошу извинения. Жизель меня ждет…

— Подумаешь, Жизель! Птица какая важная! Она… — Женщина, почувствовав на себе внимательный взгляд гостя, смутилась и оборвала на полуслове. — Ладно, иди, Люсьен.

Скатерть у Мари Фашон старая, с вылинявшими узорами, вся в штопках. Поэтому она стелет на стол белую простыню. И подает ужин. Чашку черного кофе, несколько кусочков сахара, два сухаря — все, что у нее есть.

— Извините за бедность, — говорит она покраснев. — Война-

Гость молча кивает головой и просит, чтобы хозяйка составила ему компанию.

Мари Фашон наливает и себе кофе, садится за стол.

— Кофе я обычно пью без сахара, — заявляет дядюшка Жак, взглянув на стенные часы, — а сухари разделим пополам.

Старик ухаживает за нею, будто не он, а она его гостья. Он придвигает к ней сахарницу, вазочку с сухарями, подает ложечку. Она пьет и все время исподтишка, незаметно следит за ним. Ей нравятся его юные глаза, искрящиеся нежной добротой.

— Когда все это кончится? — спрашивает Мари Фашон, и на ее лбу появляется глубокая складка.

Дядюшка Жак снова бросает беглый взгляд на часы и отвечает:

— Скоро. Очень скоро. Мужайтесь. Долго терпеть уже не придется. И девочку свою вскоре увидите…

«Люсьен ему все рассказал», — поняла женщина. Хочется поблагодарить старика за добрые слова, но вместо этого она вдруг начинает плакать. Кто знает, жива ли ее Жаннетта! Девочка пошла с подружками в очередь за хлебом и не вернулась. В тот день эсэсовцы устроили по всему Парижу облаву на детей и вывезли их бог знает куда. Одни говорят — в Германию на шахты, другие — в душегубки.

— Была б Жаннетта жива, она бы вырвалась из самого страшного ада, — со слезами произносит Мари Фашон. — Люсьен ее знает. Она у меня бедовая. Бывало, придет в театр — все вверх дном перевернет.

— Ничего, ничего, вы еще увидите свою дочурку, — заверяет ее дядюшка Жак. — Кстати, вы знаете актрису Лиан Дени? — задает он неожиданный вопрос, и глаза его начинают как-то особенно улыбаться поверх очков.

— Конечно, — отвечает женщина.

— Последнее время что-то о ней ничего не слышно, — заметил старик, словно невзначай.

Мари Фашон настороженно взглянула на гостя. В ее сердце вдруг закралось беспокойство. «Зачем я сказала, что знаю Лиан? — упрекнула она себя. — Кто знает, что на уме у старика! Его привел Люсьен, но ведь и он мог ошибиться».

— С тех пор как она оставила театр, я ее ни разу не видела.

Гость улыбнулся. Женщина прочла в его глазах одобрение.

— Значит, вы целых четыре года не видели Лиан Дени? — спросил он.

— Четыре года, — подтвердила она.

Это, конечно, было не так. В последний раз Мари Фашон разговаривала с Дени месяц назад в рабочем пригороде. Лиан передала ей для распространения пачку листовок и, познакомив ее с молодым рабочим, сказала: «Впредь будем поддерживать связь через этого товарища».

Дядюшка Жак поблагодарил за угощение и встал. Он несколько раз прошелся по комнате, заложив руки за спину, и вдруг остановился:

— Вы бы хотели ее видеть?

— Кого? — не поняла хозяйка.

— Лиан Дени.

Женщина растерялась. Она не знала, что ответить. А старик ждал ее ответа и с любопытством смотрел на нее.

— Конечно, хотела бы, но ведь говорят… — начала она, путаясь в словах, — за нею, говорят, охотится гестапо. Потом… все знают, что я…

— Понимаю, встреча была бы для вас, особенно здесь, не совсем приятной. Вы боитесь?

— Боюсь. Но не за себя, — поспешно добавила она, снова проникаясь доверием к старику. — За вас, месье Рабу, Мне-то терять нечего.

Дядюшка Жак недовольно покачал головой:

— Разве так можно? «Терять нечего»! Нехорошо. Умереть, мадам Фашон, легче всего. Надо жить! Надо бороться за жизнь. Я о вас многое знаю. Знаю, как вы помогали Лиан Дени, когда она еще до войны давала концерты в пользу бастующих рабочих, видел вас с ней десятого октября у Поля Вайяна-Кутюрье…[10] А сейчас вы — беспартийная, скромная католичка — вместе с ней распространяете коммунистические листовки, нашу «Юма». Вы настоящая француженка. Однако этого мало…

Мари Фашон покраснела. «Что же еще нужно? — подумала она. — Взрывать мосты? Убивать гитлеровцев? Уйти в франтиреры, партизаны? Я на все согласна».

Дядюшка Жак повторил:

— Мало, товарищ Фашон, мало!

Он ее назвал товарищем! Блеск глаз выдал ее радостное смущение. Старик подошел к ней ближе. Лицо его помолодело, складки на лбу разгладились.

— Вы обязаны глубоко осознать, во имя чего совершаете свои подвиги. Вы должны научиться глядеть вперед и понимать, что убеждать других может только убежденный. А убежденный — это тот, кто уверен в своей правоте, кто думает не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне своего народа и поэтому дешево не отдает свою жизнь. Вы не обижаетесь за нравоучение? — спросил он после небольшой паузы мягким, задушевным тоном.

— Нет, что вы! — ответила она взволнованно. — Вы правы, и я вас поняла.

— Я рад, — улыбнулся он и добавил: — Через несколько минут к нам придет… знаете кто? Лиан Дени!!

Прочитав в глазах женщины выражение радостного изумления, он весело засмеялся:

— Да, представьте себе, Лиан Дени.

Мари Фашон вдруг как-то особенно пристально посмотрела на старика, на его сутулую фигуру и чуть не вскрикнула: «Я его узнала!»

Закончив статью для очередного номера «Юманите», дядюшка Жак принялся рассматривать эскиз нового плаката, Лучи восходящего солнца пробивают черный мрак. На этом фоне соединились в крепком пожатии две руки. Под ними слова: «Рабочие и крестьяне Франции, объединяйтесь!»

— Товарищ Фашон, — повернул он голову в сторону ширмы из цветастого ситца.

— Одну минутку, месье Рабу, — извиняющимся голосом откликнулась женщина, — кофе уже закипает…

Он засмеялся:

— Да я не о том. Хочу вам кое-что показать. Посоветоваться, узнать ваше мнение. — Он протянул эскиз вышедшей из-за ширмы женщине. — Может быть, нужно что-нибудь изменить, добавить? Пожалуйста, не стесняйтесь. Говорите. Над этим плакатом работает известный художник.

Женщина вытерла руки о передник и стала внимательно разглядывать листок бумаги,

— Почему он такой маленький? — спросила она робко.

Товарищ Марсель сощурил глаза и улыбнулся. Это только эскиз — замысел художника. А плакат будет гораздо больше, в десять — двенадцать раз больше. Его отпечатают и расклеят по всем городам и селам.

Мари Фашон понимающе кивнула.

— Хороший плакат, — сказала она и, слегка смутившись, нерешительно добавила: — Я бы…

Товарищ Марсель выжидательно смотрел на нее. Она медлила. Что о ней подумает этот известный всем французам человек, если она выпалит какую-нибудь глупость?

Он ждал.

— Я бы добавила: «…в борьбе против фашизма!» — проговорила она, еще больше покраснев.

Товарищ Марсель откинул назад седую голову и, немного подумав, одобрительно кивнул:

— Пожалуй, вы правы. Так будет лучше. Спасибо. — Бросив взгляд на часы, стоявшие на этажерке, он нахмурился. — Лиан опаздывает! Она всегда так аккуратна, а тут…

Мари Фашон поставила перед ним чашку черного кофе.

— Не беспокойтесь, месье Рабу, ничего не случилось, — заметила она. — В среду я ее видела в Иври. У нее все в порядке. Говорила, будто гестаповцы махнули на нее рукой. Особенно после того, как в Ла Шапелье задержали какую-то женщину, приняв ее за Дени.

Над дверью зажглась лампочка. Продолжительный звонок и два удара. В комнату вошла молодая, стройная женщина с большими синими, слегка грустными глазами. Она была бедно одета, в руках держала потрепанную старомодную сумочку.

Юношеская радость озарила лицо дядюшки Жака:

— Лиан!

Мари Фашон, приветливо поздоровавшись с гостьей, заторопилась к двери.

Дядюшка Жак удержал ее.

— Оставайтесь, — сказал он. — Мы вам верим, товарищ Мари. — И, обернувшись к актрисе, спросил: — Все благополучно?

Лиан Дени смущенно улыбнулась.

— Что-нибудь стряслось?

Ничего особенного. Правда, вот уже третий день за ней следит какой-то подозрительный тип, очень похожий на Люсьена Пети. Вероятно, это его брат Клод Люсьен говорит, что он появился в Париже неожиданно, точно с неба свалился. Сегодня утром он всю дорогу шел за ней. Она его заметила, когда проходила через площадь Согласия, и поэтому повернула на Елисейские поля.

— Чувствую, что выбиваюсь из сил, дальше идти не могу, — рассказывала Лиан. — Останавливаюсь. Жду, пока он подойдет ближе. «Молодой человек, — обращаюсь к нему, — не найдется ли в вашем кошельке немного денег? Со вчерашнего дня я ничего не ела…» Он смерил меня взглядом с ног до головы и, очевидно решив, что ошибся, сердито произнес: «Пошла вон!» Заложил руки в карманы и отправился дальше.

Дядюшка Жак рассмеялся, но тут же заметил:

— Будьте осторожны, Лиан. Может быть, не вы его обманули, а он вас?

— Может быть, — согласилась актриса.

Она скрылась за ширмой и спустя минуту вернулась со свежей, пахнущей типографской краской газетой «Юма-ните». Старик надел очки и принялся просматривать листок. Здесь была опубликована его статья о патриотическом сопротивлении шахтеров Па-де-Кале. Многих из них он помнил по забастовке, которую возглавлял еще тридцать восемь лет назад.

— Мою статью, кажется, немного сократили? — спросил он. — И правильно сделали: письма с мест важнее.

— Париж! Вставайте скорее, Париж! — будит Грасс ребят.

Виноградники, перелески на склонах отлогих холмов, папоротник, желто-белые ромашки. Туннель, и опять свет. Мелькают чистенькие домики с белыми заборами и узенькие тихие улочки пригорода. Блеснула река. Спокойная, медленно текущая Сена, переплетенная мостами, с набережными, обсаженными старыми платанами. У самой воды пестрят лодки — голубые, красные, зеленые, синие, темнеют застывшие фигуры любителей-рыболовов.

Павлик и Жаннетта, прильнув к окну, впиваются глазами в приближающийся город.

Поезд замедляет ход. Он идет по мосту. Фермы вздрагивают под тяжестью вагонов.

— Париж! — У девочки блестят глаза. — Погляди сюда… нет, сюда! Да это же собор Сакре-Кёр! — восклицает она, указывая на белеющие на правом берегу купола.

Жаннетта не ошиблась. Где бы вы ни находились в Париже, эти белоснежные купола видны отовсюду. Храм стоит высоко — на горе Монмартр.

Жаннетта мысленно зашагала по Парижу. С ней мать, Лиан и, конечно, ее новые друзья — Павлик и добрый немец. Вот они выходят из туннеля метро и по узенькой темной улочке, круто подымающейся в гору, взбираются на самую вершину Монмартра. У их ног раскинулся уходящий в туманные дали город. Остров Сите. Он похож на гигантский корабль, который стоит посередине реки со спущенными по обе стороны трапами-мостами. А вот на левом берегу Сены знаменитая Эйфелева башня. Боже мой, сколько раз она, Жаннетта, взбиралась на ее самую верхнюю площадку! И не лифтом. Нет, не лифтом. Пешком! По лестнице, насчитывающей, более двух тысяч ступеней! Три года назад неподалеку отсюда немцы ее схватили — так хватают бездомную собаку — и увезли в Германию. Бедная мама! Она наверняка думает, что кости любимой дочурки давно сгнили в сырой земле, и оплакивает ее. А Лиан? Лиан тоже…

Жаннетта поворачивается спиной к Павлику: ей вовсе не хочется, чтобы он видел ее слезы.

Поезд продолжает двигаться по мосту. Под ним струятся зеленые воды Сены. Париж как на ладони.

Не отрываясь от окна, Павлик вспоминает рассказы своей матери о Париже. «У этого города, — говорила она, — замечательная биография. Это город баррикад, восстаний, революций. Более ста лет назад здесь взвилось в небо красное знамя — международный символ революционной борьбы. Здесь работал Карл Маркс, жил Владимир Ильич Ленин…

«Теперь здесь хозяйничают гитлеровцы, — с болью подумал Павлик. — Что я буду делать в этом городе? Что? Прятаться от фашистов, и все? Сидеть на шее у матери и сестры Жаннетты? Это же нечестно, бессовестно! Лучше всего было бы уйти в лес к партизанам. Но где они, эти партизаны, попробуй найди! Да станут ли они говорить с каким-то замухрышкой…

Павлик уголком глаза взглянул на задумчивого Грасса. О чем сейчас думает немец? А он что будет делать в Париже? К партизанам не пойдет. Ненавидит гитлеровцев, но «поднять руку на своего брата по крови, — говорят он, — это уж слишком». Может быть, Грасс возвратится на старое место, где работал накануне войны, на завод «Рено»? Но туда ему показываться нельзя — схватят и расстреляют за дезертирство.

Грасс думает о своем старом друге, папаше Луи. Старик ему поможет. И куском хлеба и советом. Папаша Луи неглуп, сердечный человек, хотя не без странностей.

Вокзал. Поезд остановился. Из окон видно много коричневых вагонов с надписями: «Париж — Лион», «Париж— Рим», «Париж — Марсель», и вагонов пригородного сообщения с сиденьями на крышах.

— Жаннетта, ты хозяйка Парижа, веди! — обратился Грасс к девочке, когда они вышли на привокзальную площадь.

Они шли, как заранее условились: Павлик и Жаннетта впереди, немец с пистолетом в руке — сзади.

Шагая узкими, угрюмыми улицами и темными переулками нищенской северной окраины, Грасс чувствовал на себе полные презрения взгляды французов.

Некоторые прохожие останавливались, открыто выражая свою ненависть:

— Эй, унтер! Отпусти малышей, пока тебе голову не проломили!

— Оставь детей и уходи с богом…

— Проваливайте! — покрикивал он, напустив на себя грозный вид. — Предупреждаю: буду стрелять.

— Фашист, свинья!

— Гитлеровская собака!

— Оболтус, скоро вам конец!

Гневные реплики, летевшие вдогонку из открытых окон и дверей трущоб, вызывали у немца внутреннюю дрожь. Ему было очень тяжело, но он старался это скрыть, шагал надменно, с важным видом. Кто-то швырнул в него камень. Он увернулся от удара и с горечью подумал: «Дальше так идти невозможно — убьют!»

Гневные реплики летели из открытых дверей и окон трущоб вдогонку немцу.

На центральном проспекте, где на каждом шагу попадались эсэсовские патрули на мотоциклах, стало легче. Здесь французы вели себя более сдержанно. Перейдя площадь, Грасс остановил легковую машину.

Молодой шофер, сидевший за рулем, скорчил недовольную мину:

— Я занят, господин унтер-офицер. Спешу. Меня ждет начальство — генерал Мунд. Слышали о таком? Командир эсэсовской дивизии…

— Врешь, собака! — заорал Грасс. — Подвези, не то пущу тебе пулю в лоб!

Молодой француз пожал плечами:

— Что ж, садитесь. Ваша воля, господин унтер-офицер, вы хозяева.

— Молчать!

— Слушаюсь.

Павлик и Жаннетта уселись на заднее сиденье, Грасс — рядом с шофером.

— До Больших Бульваров, а там скажу, куда дальше ехать.

— Господин унтер-офицер…

— Молчать!

Машина неслась на предельной скорости. Мелькали широкие, обсаженные тенистыми каштанами улицы, площади, многоэтажные здания, арки, памятники… Но людей было мало. «Куда они девались?» — подумал немец и, услышав в глубине машины шепот, обернулся. Жаннетта, поминутно поправляя выбивавшиеся из-под берета волосы, что-то оживленно рассказывала Павлику.

— Прекратить разговоры! — крикнул Грасс.

Жаннетта лукаво подмигнула ему и сердито произнесла:

— Кошон!

Шофер улыбнулся.

— Что он сказал? — обратился к шоферу Грасс. — Что такое «кошон»?

— «Слушаюсь», — объяснил молодой француз, пряча смеющиеся глаза. — Господин унтер-офицер, Большие Бульвары.

— Хорошо. Теперь на Риволи.

Шофер очень удивился. На Риволи? Зачем же было делать такой крюк?

— Молчать!

На улице Риволи, недалеко от площади Согласия, шофер затормозил. Дальше ехать нельзя было. Вся магистраль была запружена народом. Легковые машины, автобусы, велосипеды образовали непроходимый затор. Тут и там метались полицейские, но разогнать толпу не могли. Подняв голову вверх, люди размахивали руками, волновались, чем-то восхищались.

Грасс и ребята вышли из машины.

— Далеко ли отсюда к твоей сестре? — спросил у девочки немец.

— Близко. Вон там, за углом. В переулке, — ответила сна скороговоркой, тоже подняв голову.

Белка на дереве, — указал пальцем Павлик.

— Где, где? — дернула его Жаннетта за рукав и тут же от радости подпрыгнула. — Ви-жу!

Грасс, наблюдая за толпой и прислушиваясь к взрывам неудержимого смеха, вспомнил слова одного приятеля из Лиона: «Веселость редко покидает француза, даже в самое трагическое для него время».

Публика начала неистово хлопать в ладоши: белка, убегая, юркнула куда-то вниз и через секунду появилась на макушке соседнего дерева. Спрятавшись среди ветвей, она высунула мордочку и стала пугливо озираться по сторонам.

— Велика беда! А я вмиг поймаю, — возбужденно произнесла Жаннетта. — Павлик, за мной!

— Стой! — крикнул Павлик, хватая безрассудную девчонку за руку.

На столике возле кровати больной зазвонил телефон.

— Люсьен, — слабым голосом позвала певица, — Сюзи ушла за покупками — подойди к телефону. Если звонят из театра, — предупредила она вошедшего шофера, — скажи, что у меня высокая температура. Скажи, что я заболела.

Люсьен снял трубку.

Звонила Клотильда Дюбуше.

— Сюзи? А, это вы, Люсьен?! — воскликнула она. К вам идет какой-то унтер-офицер, эсэсовец. На лестнице я слышала, как он спрашивал о вас. Ему сказали, что. вы у Жизель. С ним…

Шофер повесил трубку.

— Кто звонил? — заинтересовалась Ансар,

— Мадам Дюбуше просит извинения, что не может сейчас зайти.

— Очень она мне нужна! — буркнула певица.

Люсьен вышел в соседнюю комнату. Схватив с дивана подушку и быстро сунув в нее пачку листовок, отнес ее своей хозяйке.

— Разрешите, я вам подложу под голову, — сказал он.

Она ответила улыбкой:

— Спасибо, мой друг.

Вскоре в коридоре послышался звонок.

— Господин Пети? — осведомился Грасс.

— Он к вашим услугам, — ответил Люсьен. «Да, эсэсовец! Длинный. Эйфелева башня! Грубое, злое лицо, а вот глаза — глаза добрые». — Я Пети.

Немец насмешливо улыбнулся.

— «К вашим услугам»? — язвительно повторил он, оскалив зубы. — Плохо вы что-то последнее время служите. Вы совсем забыли о своем долге, о своих обязанностях.

Люсьен пожал плечами:

— Господин унтер-офицер, я вас не понимаю.

— Не понимаете? — возмутился Грасс, окинув шофера долгим осуждающим взглядом. — Что ж, придется объяснить. — И, понизив голос, спросил: — Почему вы перестали доставлять в «Лютецию»[11] нужные сведения? С нами, месье Пети, играть в кошку-мышку опасно.

«Он меня принял за Клода, — мелькнула у Люсьена мысль. Мой брат провокатор».

— Господин унтер-офицер, простите, вы приняли меня за кого-то другого. Я обыкновенный шофер. Работаю у певицы Жизель Ансар. Пожалуйста, входите, вы можете удостовериться.

Грасс хихикнул:

— Мы не ошибаемся. Вас зовут Люсьен, не так ли? Прежде вы возили певицу Лиан Дени, ту самую Дени, которая недавно стала коммунисткой. Так или не так?

«Он пришел меня арестовать. Остальное — болтовня. Маскировка, — заключил Люсьен. — Он, очевидно, не один… Во всяком случае, живым в руки не дамся».

Грасс украдкой взглянул на руку шофера. Медленно, едва заметно, она опускалась в карман. «Этому парню можно верить», — решил он и грозно крикнул:

— Руки вверх, вперед!

— Разрешите предупредить мою госпожу..

— Зачем? Пошли!

Шофер вышел на лестничную площадку с поднятыми руками. В тот момент, когда он хотел кинуться вниз, ему перерезала дорогу Жаннетта.

— Люсьен! — порывисто бросилась она к нему.

— Опустите руки, — тихо засмеялся Грасс.

Шофер совсем растерялся: унтер-офицер смеется, какой-то мальчик называет его по имени.

— Люсьен, неужели ты меня не узнал? — удивилась Жаннетта. — Присмотрись-ка получше, ну? Ну! — торопила она его.

— Кто ты? — нетерпеливо передернул плечами молодой француз.

— Жаннетта! Жаннетта Фашон, забыл?

— Жаннетта?! — не поверил Люсьен. — Ты?

— Ну да! Конечно, я.

Когда Павлик, Жаннетта, Грасс и Люсьен спускались вниз по лестнице, за ними, из-за полуоткрытых дверей уже наблюдали десятки глаз. Это Клотильда Дюбуше, страстная любительница необычайных происшествий, успела раззвонить по всему дому о появлении эсэсовца с какими-то двумя ребятами, которые расспрашивали о Фашон и Лиан Дени.

Продолжительный звонок. За ним тотчас последовало два сильных удара.

Мари Фашон с тревогой посмотрела на дядюшку Жака.

— Не наш, — произнесла она. — Спрячьтесь за ширмой. В случае опасности уходите через черный ход.

Звонок и два удара.

— Кто там?

— Откройте, мадам. Электромонтер. Вы жаловались, что у вас перегорел счетчик.

Хозяйка облегченно вздохнула.

— Фу, как ты меня напугал, Люсьен! — сказала она, открывая дверь. — Зачем так громко стучал?

Шофер вошел в комнату и стал как вкопанный.

— Что случилось? — подошел к нему дядюшка Жак.

Люсьен, как-то странно взглянув на Мари Фашон, усмехнулся.

— Ничего плохого, — ответил он загадочно.

Он не знал, как приступить к делу. Но дядюшка Жак ждал ответа, и медлить было нельзя.

Люсьен начал с того, как Дюбуше позвонила ему по телефону. Затем рассказал, что детей и немца он отвез на квартиру к своему старому другу — шоферу такси Бельрозу. Антуан хороший малый. Он страстный деголлевец, не очень-то уверен в силе внутреннего движения Сопротивления. Надеется только на помощь англичан и армии де Голля, но без дела не сидит — помогает коммунистам. Например, на днях он доставил в отряд Моно несколько ящиков гранат, а сегодня развозил «Юма». Детям у него будет неплохо.

Взглянув на побледневшую Мари, дядюшка Жак укоризненно покачал головой:

— Напрасно вы не привезли детей сюда.

Люсьен развел руками:

— Не мог. Тем более что ребята без немца шагу не сделают.

— Что это за немец? — встревоженно спросила Мари Фашон.

Немец, по-видимому, порядочный человек. Он дезертировал из армии, едва не утонул ради спасения русского мальчика, скрывался с ребятами в пещере и, наконец, приехал с ними сюда. Такой не может быть негодяем. И все-таки он, Люсьен, не мог решиться привезти его сюда.

Дядюшка Жак сочувственно посмотрел на Мари: Товарищ Фашон, немедленно поезжайте туда. Побудьте с ними денька два, а там посмотрим.

Женщина растерялась, пошла к выходу, но у самой двери остановилась:

— Я не имею права оставить вас одного.

Старик улыбнулся:

— Ничего, ничего, поезжайте. Воображаю, как обрадуется Жаннетта! — И в раздумье добавил: — Немца не-обижайте. Присмотритесь к нему получше.

Друг Люсьена, Антуан Бельроз, человек с темными беспокойными глазами и порывистыми движениями, был рад гостям. Он загнал машину в гараж и остался ради них дома.

— Алина, — обратился он к жене, высокой женщине с бледным грустным лицом, — гости наверняка проголодались— сообрази-ка что-нибудь.

Жена бросила на него укоризненный взгляд и, ничего не сказав, вышла на кухню. Бельрозу стало неловко. Он смущенно улыбнулся, посмотрев ей вслед, подумал: «Бедняжка всю ночь простояла в очереди за куском эрзац-хлеба и сельдереем. Утром мы съели почти все. Легче всего сказать — «сообрази-ка что-нибудь…

— Напрасно беспокоитесь, — произнес Грасс, поймав виноватый взгляд гостеприимного хозяина. — Мы недавно закусили, Жаннетта это может подтвердить.

Но Жаннетта так проголодалась, что ей стоило большого труда поддержать Грасса.

— Я, конечно, еще немножечко могу потерпеть. Мама скоро нам что-нибудь принесет. А вот Павлик — не знаю. Сутки не ел…

Шофер вышел на кухню. Там началась перебранка.

— Тише, успокойся, Алина! — увещевал ее Антуан Бельроз.

— Я его сейчас же прогоню. Сейчас же. Я их ненавижу, презираю! — не унималась она.

— Да тише, не кричи, услышат. Что он тебе сделал дурного?

— А кто повесил моего брата, кто ограбил мой город, кто сделал меня нищей? Он, он, он! — в исступлении кричала женщина. — Весь Париж от меня отвернется, если узнает, что в моем доме был немец.

Бельроз пытался утихомирить супругу:

— Его привел Люсьен, понимаешь? Он спас детей… И среди немцев есть порядочные люди…

Все его доводы были тщетны. Злоба, накопившаяся в душе женщины, вырывалась наружу:

— Я ему прямо скажу: «Убирайся по-хорошему, немецкая свинья, не то прибью!»

Жаннетта, красная от стыда, искоса поглядывала на Грасса. Веки немца были опущены. Щеки подергивались. Пальцы отбивали дробь по столу. Он принужденно улыбался, стараясь хоть внешне сохранить спокойствие. Жаннетте стало больно, захотелось выбежать на кухню, закричать во весь голос: «Стыдно, мадам! Рихард Грасс хороший человек, очень хороший!»

Из кухни доносились всхлипывания. Вдруг все стихло. Заскрипели половицы.

— Принеси сейчас же поесть! — сказал повелительно Антуан Бельроз.

— Ладно, я его сейчас накормлю! — резко отозвалась женщина. В голосе ее звучала угроза.

— Постой, что ты придумала?! — встревожился он.

— Я его отравлю! — спокойно ответила жена.

— Не смейте! — сорвалась с места Жаннетта и бросилась на кухню.

Грасс остановил ее.

— Не надо, — покачал он головой. — Не надо, девочка, не надо, — и быстро направился к выходу.

Хлопнула дверь.

— Его надо догнать! — первым спохватился Павлик.

Немец был уже далеко. В конце улицы. Понурив голову, он медленным, усталым шагом брел по шоссе.

— Господин Грасс! Господин Грасс, остановитесь! — наперебой звали его Павлик и Жаннетта.

Он обернулся. Устремил на них отсутствующий взгляд и, махнув рукой, поплелся дальше.

Из-за поворота вынырнули на мотоцикле два эсэсовца. Ребята скрылись в подворотне. Гитлеровцы, приняв Грасса за пьяного, замедленным ходом проехали мимо.

Вскоре к Павлику и Жаннетте присоединился Антуан Бельроз. Теперь они втроем догоняли немца.

Услышав позади себя торопливые шаги, тот остановился.

— Простите мою Алину, — взволнованно заговорил шофер. — Ее брата повесили фашисты. Простите…

Грасс грустно улыбнулся. Заглянув в полные тревоги глаза Бельроза, он сказал:

— Я не обижаюсь. Ваша жена права. Весь мир теперь презирает нас. Человеку, которому мы принесли столько горя, столько несчастий, трудно разобраться в том, какой немец хороший, а какой плохой. Прощайте!

— Не уходите! — умоляюще произнес Антуан Бельроз. — Алина готова извиниться перед вами.

— Господин Грасс! — глаза Жаннетты наполнились слезами.

Немец ласково потрепал ребят и крепко пожал руку шоферу.

— Спасибо, дорогие. Всем вам спасибо. Французы — народ хороший, отзывчивый. Я их знаю и люблю. Но возвращаться не стоит. Извините меня, господин Бельроз.

— Тогда я пойду с вами, — произнес сдавленным голосом Павлик.

— И я, — подхватила Жаннетта сквозь слезы. — Мы вас очень-очень любим. Вы… — У нее в горле словно что-то застряло. Она заплакала навзрыд.

— Не плачь, милая девочка, — успокаивал ее Грасс. — Мы еще непременно встретимся. Смотри не обижай Павлика. Ну, я пойду, а то народ собирается, да и эсэсовцы могут нагрянуть. Прощайте, друзья!

По улице Святого Флорентина двигалось траурное шествие. Играл духовой оркестр. Медленно ехал длинный автобус — катафалк с закрытым гробом, заваленным венками. Прохожие останавливались, снимали шляпы, с любопытством разглядывая шедших за гробом и стараясь определить, кто умер — молодой или старый.

По-моему, покойник еще молод. Ему не больше сорока пяти лет, — обратился сгорбленный старик к остановившемуся рядом с ним пешеходу.

— Почему вы так думаете?

— Взгляните на ту даму и двух мальчишек, что идут рядом с ней, и вы согласитесь со мной, — ответил старик, который был не прочь пофилософствовать. — Нетрудно также догадаться, что семья покойного жила довольно бедно: женщина одета кое-как, а дети — настоящие оборвыши, уличные воришки.

Жаннетта, услышав последние слова, толкнула Павлика локтем.

— Слыхал, что старик сказал? — наклонилась она к нему.

— Какой старик?

— Вон тот, что на нас с тротуара глазел.

— Не болтай! — оборвал ее Павлик и напустил на себя такой печальный вид, что девочка не выдержала и прыснула.

— Жаннетта!

— Молчу!

Когда траурная процессия пересекла площадь и свернула в боковую улицу, Жаннетта снова оживилась. На этот раз, засунув руки в карманы, она стала насвистывать песенку Паганеля.

Мать дернула ее за рукав.

— Жаннетта, перестань! — проговорила она испуганно. — Сейчас же!

К ним приближались два немецких офицера. Один из них вышел вперед и поднял руку. Оркестр умолк, катафалк остановился.

«Он сейчас прикажет поднять крышку гроба», — заволновалась Мари Фашон, но, вспомнив, что в процессии участвуют двое полицейских — коммунисты Лесюэр и Берто, — немного успокоилась.

Лесюэр подошел к немцу, козырнул.

— Кого хороните? — покосился гитлеровец на небогатый гроб.

— Моего шурина, господин майор. Даниэля Пеги. Язвенное кровотечение… улкус сангвинолентум, господин майор. Вот его семья — жена, дети, — указал Лесюэр на Мари Фашон, Жаннетту и Павлика,

— Мой папа умер, — тоненьким, слезливым голоском подхватила Жаннетта, — Я осталась бедной сиротой, господин майор!

Немец оглядел ее с ног до головы. Длинные, не по росту, заплатанные штаны, спускавшиеся на ноги гармоникой, женская клетчатая кофта, рваный голубой шарф и старое кепи с помятым козырьком, из-под которого выбились взлохмаченные волосы, вызвали у него брезгливую улыбку. Он перевел взгляд на Павлика, но и тот выглядел не лучше.

— Можно! — махнул рукой немец.

Траурное шествие двинулось дальше. Оно вступило в рабочий квартал,

— Ну и ослы эти боши! — всплеснула руками Жаннетта. — Их так легко обвести вокруг пальца!

— Напрасно ты так думаешь, — возразил Павлик.

— Вечно ты со мной споришь! — накинулась на него Жаннетта.

Мари Фашон неодобрительно покачала головой, вздохнула. Жаннетта очень легкомысленна. За два года девочка выросла, возмужала, но характер у нее ничуть не изменился. Вот русский мальчик совсем другой. Рассудительный. Как взрослый. Дядюшка Жак его с первого взгляда полюбил, а Жаннетте прямо сказал: «Иногда, девочка, нужно и погрустить». Поняла ли Жаннетта, что он имел в виду? Вряд ли. Она с минуту посидела молча, потом вдруг вскочила, схватила старика за руки и с. тала так вытанцовывать, что Мари испугалась. Правда, дядюшка Жак и сам не прочь был повеселиться с детьми. Он потянул Мари в круг, и она вместе с ними, как девчонка, пела песенку Гавроша.

Дорогу перешла пожилая женщина, одетая в черное, в огромном белом чепце. Она остановилась и стала креститься, Жаннетта, перехватив вопросительный взгляд Павлика, шепнула:

— Святоша… Монахиня. Дура!

В Жаннетте словно какой-то черт засел. Вчера по дороге к Антуану Бельрозу она затеяла драку с уличными мальчишками. Раздразнила их, обругала, и, не будь здесь Павлика, ей бы не на шутку досталось. Он храбро защищал свою подружку, но преимущество все же оказалось на стороне оборванцев. Хорошо, что вовремя подоспел какой-то прохожий и разнял драчунов. Казалось бы, после этого — иди своей дорогой. Нет, Жаннетта не угомонилась. Она погналась за одним мальчишкой и укусила его в нос.

Мари Фашон не хотела брать с собой девочку на переброску оружия в рабочие кварталы. Но дядюшка Жак уговорил. «Возьмите ее, пусть привыкает, — сказал он. — От закалки сталь всегда становится крепче. Жаннетта будет вести себя смирно. Присутствие детей придаст «траурной процессии» более правдоподобный вид».

Жаннетта обещала, что все время будет молчать, слова не произнесет.

— Ох, Жаннетта, Жаннетта, когда ты наконец наберешься ума? — укоризненно и ласково посмотрела на нее мать.

Жаннетта крепко сжала губы. Она ведь обещала молчать!

К вечеру Париж замирал. Начинался комендантский час. Широкие, просторные улицы, бульвары, площади становились пустыми, безлюдными. По ним неслись одни только машины и мотоциклы оккупантов. Степенно и чинно прохаживались квартальные полицейские. Такой порядок немцы завели с первых дней оккупации. Париж молчал. Он безмолвно переносил свой позор до той поры, пока Советская Армия не разбила вдребезги миф о непобедимости фашистской армии. Эхо успешных битв под Москвой, на Волге и в районе Курска отдалось здесь. Город ожил, проснулся от кошмарного сна. К коммунистам и к созданным ими с начала оккупации боевым объединениям свободных стрелков и партизан стало примыкать все больше и больше рабочих, служащих, ремесленников, студентов.

Немецкое командование это сразу почувствовало. Оно подтянуло к Парижу отборные эсэсовские части, наводнило его гестаповцами. С наступлением сумерек они устраивали облавы, набивали тюрьмы и подвалы патриотами, а на рассвете расстреливали их. Но эти грозные меры не устрашали отважных борцов — детей и внуков парижских коммунаров. Они объединялись, вооружались, готовились собственными руками освободить родной город.

Случилось так, что в одну из таких тревожных ночей Павлик и Жаннетта вынуждены были остаться ночевать на квартире Мари Фашон. Здесь они получили первое самостоятельное задание — расклеить плакаты. Дядюшка Жак заставил их перед этим хорошенько выспаться.

— Я вас разбужу ровно в два, — сказал он. — Умоетесь, поедите — ив путь!

Но ребята были настолько возбуждены предстоящим делом, что и часу не поспали. Они оделись и с нетерпением стали поглядывать на часы. Дядюшка Жак не сердится на них. Он признался, что и сам волновался не меньше, когда совсем ребенком получил первое задание подпольщиков.

— Орехи, — сказал он, — и не надо осторожно щелкать. Главное, дети, верить в свои силы. Чувствовать локоть товарища, слышать биение его сердца. Когда будете расклеивать плакаты, помните: вы не одни. В эту самую минуту такие же плакаты расклеиваются вблизи Гранд-Опера, на площади Инвалидов, на Университетской улице, в пригородах… Когда вырастете, будете вспоминать об этом поручении Коммунистической партии с величайшей гордостью. Я верю, что, когда вырастете, — с жаром сказал он, — больше не будет войн.

Слушая старого революционера, Павлик и Жаннетта невольно вспомнили о Рихарде Грассе. Где он теперь, этот добрый немец? Он тоже мечтал о вечном мире.

Дядюшка Жак встал, выпрямился и, взглянув на ребят поверх очков, неожиданно спросил:

— А знаете ли вы, кто автор плаката, который вы будете расклеивать?

— Не знаем, дядюшка Жак, — ответила Жаннетта.

— Хотите знать, что о нем рассказывают? И не только о нем…

— Очень хотим, — сказал Павлик.,

— Только говорите медленно, — попросила Жаннетта, — а то Павлик не все поймет. Он еще плохо французский язык знает.

Дядюшка Жак кивнул головой и предупредил, что по конспиративным соображениям не назовет фамилии художника,

В одной руке Павлик держал ведерко с клейстером, в другой — кисть. Плакаты были у Жаннетты. Она их спрятала под клетчатой кофтой. При каждом шорохе ребята скрывались в подъездах, в подворотнях, дожидаясь, пока снова станет тихо. Улучив удобный момент, они выскакивали из укрытий и энергично принимались за работу.

Павлик любовался своей подругой. «Прав дядюшка Жак, — думал он, — никто не знает предела своих сил, пока не испытает их». В эту ночь Жаннетта проявляла столько находчивости, чтобы обмануть патрулирующих эсэсовцев и полицейских, что ему просто завидно стало. Жаннетта умная девчонка и хорошо знает родной город.

Долговязый немец с автоматом на шее остановился у афишной тумбы, на которую ребята собирались наклеить плакат, и долго не отходил. Что делить? Время идет. Жаннетта шепнула Павлику на ухо: «Я его сейчас же за-, ставлю убраться». И заставила. Она выскочила из парадного на улицу. Отыскала кусок кирпича и швырнула его на дорогу. Эсэсовец, услышав позади себя стук, испуганно обернулся, сорвал с шеи автомат и быстрыми шагами направился туда, где упал камень. Здесь он остановился, задрал голову вверх, начал заглядывать в окна домов. Долго задерживаться на том месте он, по-видимому, боялся: лучше уйти подальше от греха!

— Семафор открыт! — торжественно объявила Жаннетта. — Бош сюда больше не вернется. У него от страха душа в пятки ушла.

А как быстро она клеила! Пускала в ход не только пальцы, ладони, но и локти, подбородок, даже лоб. Павлик не успевал мазать кистью. Жаннетта ворчала, придиралась: «Ты плохо мажешь. А ну-ка, еще раз, по углам». Или: «Боже мой, какой ты неуклюжий, неповоротливый — верблюд двугорбый!»

До рассвета они успели расклеить двадцать два плаката.

Остался еще один, последний. Его они решили приклеить на обратном пути, на углу улицы, где был их дом.

Париж уже пробуждался. Идти открыто было рискованно. Тем более с ведерком, с доброй половиной неиспользованного клейстера. Перебегая из парадного в парадное, от подворотни к подворотне, они приближались к целит

Жаннетта была в восторге от успеха, поэтому ее сердило молчание друга.

— Чего молчишь? — то и дело донимала она его.

— До чего же ты скучный!

— Замолчи, юла, не то стукну! — всерьез рассердился Павлик и даже замахнулся на нее.

Жаннетта отшатнулась.

— Тш-ш! — испуганно шепнула она, показывая на лестницу.

Павлик сперва принял это за очередной трюк, но вскоре убедился, что тут не до шуток. Кто-то, посвистывая, спускался по лестнице. Ребята шарахнулись к выходу, но по улице двигалась колонна грузовиков с эсэсовцами. Пришлось вернуться назад, забиться в угол.

— Кто там? — спросил из темноты мужской голос.

Они прижались к стене.

Вспыхнул электрический фонарик. Луч забегал сверху вниз и вырвал из мрака сначала Павлика, затем — Жаннетту.

— Что за сборище? Кто вы? — подошел к ним вплотную мужчина в полицейской форме.

— А вы кто такой, позвольте спросить? — дерзко бросила Жаннетта.

— Ах ты, бездельник! — возмутился полицейский. — Он у меня еще спрашивает!

Павлик решительно шагнул вперед,

— Что у тебя в ведре? — спросил полицейский.

Павлик поднял ведерко, раскачал его и выплеснул содержимое прямо в лицо блюстителю порядка. Тот взвыл, схватился за глаза. А ребята, не теряя времени, выскользнули и скрылись в другом парадном.

Четырнадцатого июля два маленьких велосипедиста — два Гавроша, — так прозвали Павлика и Жаннетту французские коммунисты, — ехали по улицам Парижа.

В дословном переводе с французского слово «гаврош» означает «уличный мальчишка». Таких ребят, оставшихся без родителей, без надзора, немало было в оккупированном голодном Париже. Ими кишели улицы, рынки, вокзалы и станции метро. Эти жертвы фашизма были такими же шустрыми, бесстрашными, как и Гаврош Виктора Гюго — любимец всех маленьких читателей земного шара. Улица калечила их, как и Гавроша. Но Павлик и Жаннетта лишь своим внешним видом походили на парижских оборвышей.

Павлик с помощью Жаннетты немного ознакомился с городом. Он побывал на Елисейских полях, на площади Звезды, видел знаменитую Триумфальную арку, под которой погребены останки Неизвестного солдата, погибшего под Верденом во время первой мировой войны. Он видел трущобы на улице Ледрю-Роллена, сложенные из камней разрушенной королевской тюрьмы Бастилии.

По совету дядюшки Жака, они пошли и в Дом Инвалидов, где покоится прах императора Наполеона I, того самого Наполеона, который под напором русских войск удирал из России. Посетителей здесь было очень мало. Экскурсовод при виде оборвышей скорчил недовольную мину. Сперва даже хотел их прогнать, но почему-то сменил гнев на милость и сердито предупредил:

— Не болтать, ни к чему не прикасаться, а то выставлю.

Тело императора лежало в семи гробах, вставленных один в другой. Вблизи массивной гробницы из розового карельского гранита под стеклом — треугольная шляпа императора и цепь с крестом, преподнесенная ему Парижем в день коронации.

Жаннетта сияла: она ясно видела, что Павлик поражен великолепием гробницы.

— Вот какой у нас был император! — шепнула она ему, и в ее голосе звучала нотка гордости.

Павлик усмехнулся:

— Нашла чем хвастать! Твой император бежал из Москвы без штанов. Спроси у дядюшки Жака, если не веришь.

Вспомнив с досадой этот разговор у гробницы, Жаннетта крикнула другу:

— Эй, нажимай на педали! Нажимай, нажимай! Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой!

Она то и дело вырывалась вперед и, оглядываясь назад на отстававшего Павлика, замедляла ход.

— Признайся, Париж тебе нравится? Он красив? — поминутно спрашивала она.

— Очень.

— А Москва?

Глаза Павлика заблестели:

— Чудесный город. Я там, правда, не был, но знаю: он лучше всех городов на свете. Я родился в Пятихатках и только раз выезжал оттуда — к морю, в пионерский лагерь «Артек».

— Париж больше твоей Пятихатки?

Павлику смешно. Вопрос! Конечно, больше. Куда там!

— Во сколько раз? — загорается от любопытства Жаннетта. — В три раза? В пять, в десять? В сто?

— Не знаю.

— Ничего ты не знаешь, — обиженно надула губы Жаннетта и снова вырвалась вперед. — Догоняй живее! Живей! Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины… — Она неожиданно затормозила и указала рукой: — Вот она, площадь Бастилии!

Павлик знал: именно здесь, на этой площади, началась французская революция 1789 года. 14 июля парижане окружили тюрьму Бастилию, в застенках которой десятки лет томились жертвы королевского произвола. Комендант крепости отказался открыть ворота и приказал стрелять. Тогда восставшие пошли в атаку. К концу дня неприступная цитадель пала. Позже она была снесена, и на этом месте появилась надпись: «Здесь танцуют!» Так площадь, где стояла Бастилия, стала местом народных гуляний.

По традиции, 14 июля парижане устраивают парады, демонстрации, карнавалы. Вся Франция в этот день ликует. В памяти народа оживают великие предки, впервые написавшие на стенах королевских дворцов знаменитые слова: «Смерть тиранам!»

В 1940 году, за месяц до праздника взятия Бастилии, в Париж вошли гитлеровские войска. Комендант оккупированного города немедленно объявил населению о том, что запрещает всякие национальные празднества и что нарушители приказа будут расстреляны на месте. Несмотря на это предупреждение, 14 июля на площадь Бастилии вышли колонны патриотов. Над их головами развевались трехцветные знамена республики, транспаранты с лозунгами французской революции: «Свобода, равенство и братство!», «Смерть тиранам!» На безоружных парижан пустили танки. Смертью храбрых пали сотни людей. Гитлеровские молодчики- торжествовали: впредь наука! Однако они просчитались и дорого заплатили за расстрел на площади Бастилии, Французы поднялись на борьбу…

Еще несколько нажимов на педали, и перед взором Павлика вырос огромный плац. Посреди него возвышается пятидесятиметровая бронзовая колонна, увенчанная фигурой летящего Гения свободы. На самой ее верхушке — площадка, к которой ведет винтовая лестница.

— Внутри колонны, внизу, есть склеп, — сообщила Жаннетта. — Там погребены герои двух революций — тысяча восемьсот тридцатого года и тысяча восемьсот сорок восьмого… Видишь, я все знаю, — хвастливо добавила она, показывая кончик языка.

Площадь была окружена танками. Длинными стволами ощетинились на нее пушки. Вокруг выстроились эсэсовцы с автоматами в руках. Сам командующий оккупационными войсками Парижа генерал Штюльпнагель прибыл сюда. Он сидел в бронированной машине и, точно зверь из берлоги, пугливо выглядывал из смотровой щели.

Жаннетта очень жалела о том, что Павлик не мог увидеть, как здесь, на этой площади, веселятся парижане. О, как ей хотелось выехать на самую середину площади и закричать во весь голос: «Смерть тиранам! Да здравствует французская республика!»

— Поехали дальше, опоздаем, — напомнил ей Павлик.

На улице Сантье, в маленьком кафе, их ждал молодой рабочий. Его предупредили, что два Гавроша привезут ему свежие листовки для демонстрантов его округа.

Несмотря на фашистский террор, в этот день в пяти округах Парижа состоялись массовые демонстрации.

Гитлер подписал приказ о принятии срочных мер против готовившегося «коммунистами и другими преступными элементами» народного восстания в Париже. Он потребовал от командующего оккупационными войсками столицы Франции укрепить военно-стратегические пункты, провести новые массовые аресты и подготовить к разрушению газовые заводы, электрические и телефонные станции, мосты на Сене. Спустя два дня Павлик и Жаннетта уже разбрасывали по Парижу листовки, разоблачающие этот коварный замысел фюрера. Тяжел был для них тот день. Они дважды пересекли город вдоль и поперек, побывали на самых отдаленных окраинах, а на площади Одеон чудом ускользнули из ловушки. Одним словом, домой они вернулись до того усталыми, измученными, что отказались от еды и сразу уснули.

На рассвете мать Жаннетты разбудила Павлика. Он протер кулаками глаза и вопросительно взглянул на нее. Она старалась казаться веселой, но это ей, видно, давалось нелегко.

— Павлик… — Мари медлила, подыскивая слова, — я очень сожалею, что вынуждена тебя будить в такую рань. Мы тут посоветовались… Понимаешь, только тебе можно это поручить, только тебе. — Она кивнула на ширму из цветастого ситца. — Жаннетте пока такое доверять ни в коем случае нельзя. Она ветреница еще. Хотелось бы, чтобы ты поспал, но…

— А я уже выспался, — заверил ее Павлик. И подумал, что выспаться успеет в другой раз.

Задание, по-видимому, очень серьезное — значит, это важнее всего. За несколько недель в Париже Павлик привык безоговорочно и без расспросов идти туда, куда его пошлют, и делать то, что велят.

В начале прошлой недели он целый день по заданию подпольщиков красил ворота одного особняка на Елисейских полях. Отдельные прохожие останавливались, тихо произносили два слова: «Камни Парижа», — и тут же громко предлагали ему срочную и выгодную работу. Продолжая орудовать кистью, он равнодушно отвечал: «Только завтра, месье. И то не раньше шести вечера». Они уходили. Он глядел им вслед и думал: «Завтра в шесть часов вечера эти французы соберутся и будут договариваться о новых ударах по врагу». Радостно и приятно знать, что и он принимает в этом участие!

За каких-нибудь десять минут Павлик умылся, оделся в свои лохмотья и даже выпил кофе, который ему заранее приготовила Мари. Павлик вышел из-за стола и выжидающе посмотрел на мать Жаннетты.

— Улица Тронше, семнадцать, третий этаж, девятая квартира, дверь справа. Недалеко от церкви Мадлен. Эту церковь ты знаешь, Павлик. На днях вы с Жаннеттой передали там одному человеку письмо. Пароль — тот же. Зайдешь со двора, через черный ход.

— Улица Тронше, семнадцать, третий этаж, девятая квартира, дверь справа. Недалеко от церкви Мадлен, пароль тот же, — четко повторил Павлик.

Там его встретит слепая женщина, нищенка. Ее надо будет отвести в церковь. Оттуда — сама скажет куда. Она очень хорошая женщина.

— Мадам Данжу — твоя мать. Ты меня понял?

Павлик научился не задавать вопросов, поэтому он только кивнул головой.

— Веди себя осторожно, — сказала Мари. — За ее домом следят уже второй день. Гестаповцы надеются, что возьмут ее не одну.

Тронше, семнадцать. Не двор, а грязный колодец. Темная, неосвещенная лестница. Третий этаж. Дверь справа. Что это за женщина? Действительно ли она слепая? Нищенка… Почему же за ней охотится гестапо? Не любопытствуй, Павлик. Не надо. Больше, стало быть, не положено тебе знать.

Маленькая передняя, заваленная всякой всячиной. Сутулая женщина в черных очках, с грязным, давно не мытым лицом. Одета в рванье.

— Бонжур, мадам Данжу, — поздоровался с ней Павлик. — Вам нравится серебристый ландыш?

— Серебристый ландыш? — переспросила слепая. — Мне? Не очень. Я предпочитаю розы. — Она подошла к нему, положила на его плечо мягкую, теплую руку. — Я рада тебя видеть, Гаврош. Много хорошего рассказывали мне о тебе. Подай мне, пожалуйста, мою палку. Она там, за вешалкой стоит.

«Она в самом деле слепая», — подумал Павлик, взглянув на черные очки.

— Возьми меня за руку, — сказала тихо слепая, закрыв за собой дверь.

Они вышли через черный ход во двор и оттуда выбрались на улицу. Церковь Мадлен была близко, но Павлик заранее знал, что пройти это небольшое расстояние будет нелегким делом. — Ведь гестаповцы засекли квартиру мадам Данжу, следят за каждым ее шагом! Так и получилось. Только они показались на улице, из встречного потока прохожих вынырнул здоровенный, не внушающий доверия длинноволосый детина в белом костюме. Не сводя с них глаз, он поравнялся с ними, зашагал рядом. Павлик его заметил и тотчас вступил в роль любопытного мальчишки, впервые попавшего из глухой провинции в Париж. Разинув рот, расширив глаза, он с необычайным интересом принялся рассматривать витрины магазинов, людей, автомобили, двухэтажные троллейбусы. Помогала ему мадам Данжу. Она начала задевать палкой ноги пешеходов. Худенький старичок с ястребиным носом устроил за это Павлику скандал.

— Ты зачем, болван, на людей слепого человека ведешь? Хочешь, чтобы я полицейского позвал?!

— Месье, извините, пожалуйста! — сказала виновато слепая. Лицо ее стало злым. Задыхаясь от сильного приступа кашля, она обрушилась на Павлика: — Когда ты, разиня несчастная, человеком станешь?! Учишь, учишь— убей его, не помогает! Чего молчишь, ничтожный мальчишка? Тебя же спрашивают! У-у-ух! — замахнулась ока палкой на Павлика. — Царица неба и земли, дева пречистая, матерь божия, заступница наша, избавь меня от этого негодника!

Длинноволосый детина в белом костюме еще раз пристально заглянул мадам Данжу в лицо, скривился и поспешно подался в сторону,

— Ушел, — тихо прошептала слепая и перекрестилась.

«Видит. Она видит», — искоса поглядывая на нее, решил Павлик.

Исчез длинноволосый детина — выплыла подозрительная дама вся: в голубом. Шляпка, крепдешиновое платье, перчатки, серьги, вуалетка. Она открыла сумочку, будто хотела посмотреть на себя в зеркальце, но обмануть Павлика ей не удалось. Он перехватил её косой взгляд, который она кинула на слепую, и ответил на хитрость хитростью. Остановился, делая вид, что решил непременно узнать, что находится в ее сумочке.

Павлик сделал вид, что решил непременно узнать, что находится в сумочке дамы.

В штаб Жюля Моно ввели пленного. Высокий, заросший густой бронзовой щетиной, он выглядел изможденным. Темные круги под глазами, впалые щеки говорили о том, что этот человек многое перенес.

— Кто вы? — спросил у него командир отряда.

Пленный внимательно посмотрел на француза и не

спеша ответил:

— Я немец.

Стоявшая у дверей худенькая девушка с автоматом в руках подтвердила:

— Да, он немец. Он сам пришел…

Сам? С каким заданием? Почему у него такой жалкий вид? Офицерские галифе, сапоги и… рваная рабочая спецовка. Зачем он сбросил китель? Надо было уже полностью переодеться, коль на то пошло!

Немец горько усмехнулся. Куртку он украл, а вот штаны ему никак не удавалось раздобыть. Французы иногда делились с ним куском хлеба. Отдавали последнее. Откуда он знает французский язык? Около трех лет проработал на заводе «Рено». Когда вошли оккупанты, его мобилизовали в армию. Был ли он офицером? О нет! Солдатом. Охранял железную дорогу в Бельгии,

— Что-то не верится. Брюки, сапоги офицерские, — заметил Жюль Моно, переглянувшись с партизанами.

— Это не моя форма, — сказал немец.

— Ваша фамилия?

— Грасс. Рихард Грасс. Родом я из Цвиккау, — ответил он и вкратце рассказал о себе.

— Почему же вы сразу не пришли к нам? — задал Грассу вопрос молодой партизан, смерив его проницательным взглядом.

Почему?

Дорога спиралью поднималась вверх, теряясь у горизонта. Гул мотора не разрывал ночную тишину, а делал ее еще более ощутимой. Люсьен-бросил взгляд на квадратное зеркальце и улыбнулся. На заднем сиденье, слабо освещенном лунным светом, тихо сидели два необычных пассажира: Павлик и Жаннетта.

— А колпаки? Колпаки не забыли? — повернулся ой к ним.

— Разве не видишь? — отозвалась Жаннетта,

Ребята надели красные колпаки. Эти головные уборы — символ свободы. В Древней Греции и Риме их носили освобожденные рабы. Позже, в XVIII веке, во время французской революции, — парижане. Колпаки не очень гармонировали с лохмотьями двух Гаврошей. Люсьен снова оглянулся на них и весело рассмеялся.

Жаннетта поняла причину смеха Люсьена. Надув губы, она сердито бросила:

— Нечего смеяться!

Долго еще тряслись плечи Люсьена. Наконец он налег на руль и резко повернул его вправо. Белая лента дороги теперь вилась среди густого леса. От теней деревьев она стала походить на тигровую шкуру. Машина сделала еще один поворот и въехала на поросшую травой узкую просеку.

— Прибыли! — объявил Люсьен, останавливая машину. — Подождите здесь, я скоро вернусь. Не страшно? Темно, лес…

— Ты что, с неба свалился, Люсьен? — фыркнула Жаннетта. — Да мы, если хочешь знать, в более страшных лесах побывали и то ни чуточки не боялись.

— Не хвастай, — перебил ее Павлик.

— Я же говорю правду! Помнишь, когда я осталась одна? Умирающая и одна-одинешенька, в лесу…

Люсьен вскоре возвратился в сопровождении какого-то вооруженного человека. Тот заглянул в машину, потянул к себе дверцу и веселым тоном произнес:

— Добро пожаловать, товарищи артисты. Мы вас ждем не дождемся.

По дороге вооруженный человек что-то тихо рассказывал шагающему рядом Люсьену. Вдруг Люсьен остановился, обернулся к ребятам и сказал:

— Приехали бы на часок раньше, дружка своего застали бы. На задание ушел. Это я про немца, про Грасса…

— Грасс?! — воскликнула Жаннетта. — Он партизан?

— Партизан, — ответил вооруженный человек. — Гордость нашего отряда. И товарищ, надо сказать, немец этот, замечательный. Его тут все уважают.

— Какая досада! А он скоро вернется? — спросила Жаннетта.

Партизан пожал плечами:

— Не знаю. И вообще, такие вопросы не полагается задавать…

Девочка сморщила нос. Окинула партизана колючим взглядом:

— Подумаешь, какой секрет! Товарищ Моно, заверяю вас, скажет мне.

Павлик огорчился не менее Жаннетты. Вместе с тем он почувствовал прилив радости. Грасс стал партизаном! Наконец-то добрый немец понял, с кем ему надо идти!

Партизан продолжал восхищаться Грассом. Немец исколесил весь мир, но любовь его к родине не угасла.

— Шли мы как-то с Рихардом на задание. Идем лесом, вдоль железной дороги. На полустанке эшелон воинский стоит. В вагонах — боши. Вдруг в одном вагоне кто-то заиграл на губной гармонике. Грасс замедлил шаги, начал прислушиваться. Я, разумеется, тоже. Хорошая, надо сказать, была эта музыка. Чудная мелодия! Звуки мягкие, волшебные. Чистые, как вода горного ручья. Гляжу на Рихарда. Он вот-вот заплачет. Молчу… «Это, — говорит он немного погодя, — старинная песня о Рейне. О Германия, Германия! Как прекрасны твои песни, как музыкален твой народ!»

В длинной полутемной землянке набилось полно народу. Вдоль стен на нарах и просто на полу сидели люди. На многих были окровавленные повязки. Тут же стояли винтовки, автоматы, громоздились ящики с патронами. При появлении гостей шум, говор и смех вмиг оборвались. Правда, ненадолго. Через секунду в землянке поднялась буря аплодисментов. Павлика и Жаннетту со всех сторон осветили десятки карманных фонариков,

— Тише, товарищи! — крикнул кто-то.

— Нельзя же так, они ослепнут, — заметил другой.

— Товарищи, товарищи, товарищи! — раздался третий голос, призывающий к порядку, и, когда все умолкли, громко объявил: — К нам приехали из Парижа юные артисты. Слово предоставляется…

— Мне, Жаннетте, — подсказала взволнованная Жаннетта и тут же спохватилась: — Ой, что я сказала! Га-вро-шу!

Раздался дружный смех и новый взрыв аплодисментов. Жаннетта ничуть не смутилась. Она выступила вперед, обвела всех торжественно-серьезным взглядом, подождала, пока воцарилась полная тишина, и лишь тогда заговорила:

— Вовсе мы не артисты. Только песни революционные исполняем.

Павлик и Жаннетта, взявшись за руки, запели песню первой французской революции:

Затем, надев набекрень рваное кепи, Жаннетта с большой страстью продекламировала:

— Живее! Валите булыжник! Еще, еще! Катите бочки, давайте мусору заткнуть дыру. Мала наша баррикада. Куда она годится? Тащите, валите, катите что попало. Ломайте дом, несите стеклянную дверь!

— Браво, браво нашему Гаврошу! — кричали в землянке.

Жаннетта отвесила низкий поклон.

— Третьим номером нашей программы… — Она сделала драматическую паузу, чтобы ее слова произвели на слушателей необходимый эффект, и взяла из рук улыбающегося Люсьена большой зонт. — Третьим номером нашей программы: «Петен[13] заботится о Франции».

— Гаврош, — обратился Павлик к Жаннетте, — покажи нам, как Петен заботится о Франции.

Жаннетта напялила шляпу, вытянулась на спине и, спрятав голову под зонт, широко и громко зевнула.

— Петен принимает солнечные ванны на пляже в Виши, — пояснил Павлик.

Землянка задрожала от смеха.

— Правильно, правильно!

— Девочка его точно копирует! — раздались голоса, сопровождаемые оглушительным хохотом и аплодисментами.

Свое выступление Павлик и Жаннетта закончили песенкой Гавроша:

Партизаны весело и дружно подхватили:

Тюильрийский сад, который тянется вдоль Сены, всегда был излюбленным местом гуляний и отдыха парижан. На его тенистых аллеях, украшенных мраморными скульптурами, у большого бассейна, в обвитых плющом беседках, постоянно полно народа. Однажды сюда отправились и Клод Пети с Жизель Ансар.

Приехали они на такси. Клод категорически возражал против того, чтобы их привез сюда Люсьен. «Не хочу задевать его самолюбие», — объяснил он.

У входа в сад Клод подозвал цветочницу. Выбрав несколько белых лилий, он преподнес их актрисе.

— Белая лилия — символ чистоты и невинности, — сказал он. — Лет сто назад в Тюильрийском саду было множество этих цветов, но они внезапно исчезли. Капризный король Луи-Филипп приказал их уничтожить…

Жизель хочется сказать Клоду, что она поражена всесторонним его развитием, его глубокими познаниями. Он даже разбирается в цветах…

Клод взял ее под руку, и они углубились в сад. Обогнув фонтан, они заняли свободную беседку. Жизель сняла шляпу.

— Почему вы умолкли, милый Клод? — обратилась актриса к своему спутнику.

Клод не слышал вопроса. Все его внимание было поглощено парой, вошедшей в беседку напротив. Мужчина виден был хорошо, но его интересовала женщина, которую закрывал плющ. Когда она входила туда, Клод успел заглянуть ей в лицо. «Она! — и сам испугался этой мысли. — Это она». Юноша ей не пара. Слишком крупные черты, сильно развитая челюсть, подчеркнутая элегантность выдает его с головой. Он рабочий. Беседка несомненно служит местом явки. Женщина заливается смехом, а под шумок, конечно, дает юноше задание, спрашивает, кто из его друзей арестован, советует, что делать в случае нового провала…

— Клод, — напомнила ему Жизель о своем присутствии.

— Простите меня! — спохватился он и обернулся к ней. — Иногда человек невольно начинает задумываться над смыслом жизни, рассуждать о высоких материях…

Жизель стало скучно.

— Высокие материи, смысл жизни, — насмешливо повторила она. — Оставим это старцам, Клод.

Он льстиво улыбнулся, не отрывая взгляда от беседки.

— Согласен. Вы правы. Но… Вот глядишь отсюда на площадь и думаешь: революционеры гильотинировали здесь Людовика Шестнадцатого, королеву Марию-Антуанетту, герцога Орлеанского, убийцу Марата — Шарлотту Корде…

Певица вздохнула:

— Ох, надоели мне эти революционеры! Всякий сброд к ним идет. Лиан Дени тоже стала революционеркой.

Глаза Клода блеснули. «Очень кстати, что толстуха со мной. Она ее узнает. Очень кстати. Лиан Дени больше не ускользнет от меня…

Мишель Ракен, связной партизанского отряда, командиром которого был коммунист Моно, внимательно слушая собеседницу, вспомнил о ее выступлении в землянке. Люди тогда только что вернулись после жаркого боя. Усталые, измученные, с глубоко запавшими глазами, отдыхали они, сидя на полу. И вот вместе с командиром отряда в землянку вошла молодая, стройная женщина. Ее-внешность — широкий лоб, синие, слегка грустные глаза под темными ресницами, прямой нос, ямочка на подбородке, золотые волосы, собранные в тугой узел, — показалась всем знакомой.

Она поздоровалась со всеми и обернулась к командиру отряда:

«Люди устали, им наверняка не до песен. Отложим это до другого раза, товарищ Моно».

Командир отряда умоляюще взглянул на нее:

«Прошу вас, не отказывайтесь… Товарищи! — обратился он к партизанам. — Сейчас перед нами выступит участник Сопротивления — Бабэт Руссо».

Все поднялись с мест, тесным кольцом окружив певицу. Только она запела, все сразу поняли, что это знаменитая Лиан Дени.

Теперь она передала Мишелю Ракену письмо ЦК компартии о всеобщем вооруженном восстании.

— Если не купишь манто, то можешь забыть обо мне, — произносит она громко, чтобы слышно было в соседних беседках.

«Неужели я ошибся? — подумал Клод, услышав эту фразу. — Парень смеется во весь рот. Ошибся!»

Прошло еще несколько минут. Пара в соседней беседке встала, собираясь уходить.

— Жизель, — схватил Клод певицу за руку, — посмотрите, какая странная пара: он еще птенец, а она уже дама в летах. Она чертовски красива. И, видно, богата.

Певица с любопытством высунула голову наружу.

Юноша пропустил женщину вперед.

— Это же… — У Жизель перехватило дух. — Это же…

— Кто? Лиан Дени? — подсказал Клод.

— Лиан. Какая она расфуфыренная, как шикарно одета! — В Жизель вспыхнула давняя зависть.

Клод подлил масла в огонь:

— Она вас даже не узнает. Попробуйте ее окликнуть.

Зачем? — надменно ответила певица. — Я ее терпеть не могу.

— Вы ошиблись, это не Лиан.

Жизель обиделась. Ошиблась? Как бы не так!

— Лиан! — закричала она. — Ли-ан!

Пара спокойно, непринужденно шла своей дорогой.

— Какая наглость! — возмутился Клод, снова поддевая актрису.

Жизель вскочила и бросилась вдогонку удаляющейся парочке. Клод не торопясь последовал за ней.

— Лиан! — Жизель вцепилась обеими руками в платье красавицы.

Да, это была знаменитая певица Лиан Дени. Она обернулась, и ее лицо приняло несколько озабоченное выражение.

— Что тебе нужно, Жизель?

Жизель пожала плечами. Что ей нужно? Собственно говоря, ничего. Лиан уже давно не стоит на ее пути, а то, что она заодно с коммунистами, — что ж, это ее дело. Ее повесят, а не кого-нибудь другого.

— Что тебе нужно? — уже с ноткой нетерпения в голосе повторила свой вопрос Лиан.

— Ты… ты вышла замуж? Это твой муж? — спросила Жизель, густо покраснев.

— Да, — ответила Лиан сухо, нахмурив брови. — Это все, что ты хотела узнать?

— Да.

— Тогда до свиданья.

— До свиданья.

Клод преградил парочке дорогу. Лиан его сразу узнала, но не подала виду.

— Не торопитесь, мадемуазель Дени, — заявил он со злорадством и крикнул: — Руки вверх!

Лиан резко обернулась к побледневшей Ансар:

— Поздравляю тебя, милая, с новым амплуа. В нем ты действительно проявила талант…

— Руки вверх! — повысил голос Клод.

Жизель испуганно отпрянула назад. Она никак не могла понять того, что произошло.

Клод посоветовал Жизель молчать, никому и словом не обмолвиться о случившемся в Тюильрийском саду. Но это было выше ее сил. Остаток дня и всю ночь Жизель как безумная металась по комнате. «Лиан уверена, что я ее предала, что я ее выслеживала. А парень, которому удалось бежать, подтвердит это, — мучилась певица. — Какое страшное обвинение!»

Она никогда не любила Лиан, но это вовсе не значит, что она хотела выдать ее гестаповцам. Жизель Ансар может решиться на многое, но не на предательство! Клод другое дело. Он фашист. Она теперь в этом окончательно убедилась. Ему на помощь, словно из-под земли, появились два субъекта с пистолетами в руках. Эта история его ничуть не смутила, Напротив, он нагло заявил: «Мы с вами, милая, оказали Франции большую услугу. Дени расстреляют, и у вас не будет опасной соперницы». Что за напасть! Откуда свалился на ее голову этот гнусный тип? Впрочем, виноват во всем Люсьен, приютивший подлеца у себя. Пусть он только появится! Утром она пошлет за ним Сюзи.

Шофер застал свою госпожу в постели.

— Вы больны? — осведомился он.

— Да, — еле слышно ответила Жизель и подумала: «Зачем я его позвала?»

— Говорил ли тебе Клод о том, что мы вчера были в Тюильрийском саду? — спросила она, опустив веки.

— Говорил.

— И о том, что там произошло?

«Что там могло произойти?» — удивился Люсьен.

— И ты, конечно, считаешь меня виноватой? — со слезами на глазах допытывалась Ансар.

«Виноватой?! Что они там натворили?» Чтобы вызвать певицу на откровенность, он отрицательно покачал головой.

— Вас я не обвиняю. По-моему, виноват только Клод.

— «Умница! — Лицо Жизель просветлело. — Он заставил меня догнать ее, а я, глупая, послушала и побежала. Лиан остановилась и спрашивает: «Что тебе от меня нужно, Жизель?» Клод подходит, выхватывает пистолет и кричит: «Руки вверх!»

Хорошо, что певица разрыдалась и уткнулась лицом в подушку, не то она увидела бы, какое действие произвели эти слова на Люсьена.

Клод догадался, что брат чем-то сильно встревожен. «Он был у Жизель. Она разболтала, — мелькнула у него мысль. — Надо быть осторожным. Люсьен со своими друзьями-подпольщиками несомненно захочет мне отомстить».

Клод открыл дверь и, бросив беглый взгляд на руки брата, пропустил его в комнату.

— Что-нибудь случилось, Люсьен? — спросил он вкрадчиво, затворив за собой дверь. — На тебе лица нет.

— Провокатор! — задыхаясь от гнева, выкрикнул Люсьен, направляя на старшего брата пистолет. — Как ты решился на такую подлость?

— Что ж, стреляй! — вызывающе ответил Клод и, шагнув вперед, подставил грудь. — Стреляй! Убивай родного брата, если веришь бабским россказням. Стреляй! — И он приблизился вплотную к брату.

Люсьен невольно отступил к окну,

— Говори, пока не поздно, кого ты еще предал? Говори! — снова закричал он.

Грянул выстрел, но Клод успел отшатнуться, Пуля врезалась в спинку дивана.

— Говори, гадина! — не унимался Люсьен, прижавшись спиной к подоконнику. — Говори!

Клод упал на колени.

— Прости меня, Люсьен! — заговорил он умоляюще. — Ведь я твой родной брат, нас одна мать родила. Поверь, я не виноват. Я тебе все расскажу, все, все…

Люсьен брезгливо усмехнулся. Опустив руку с пистолетом, он посмотрел на старшего брата с отвращением.

— Рассказывай.

Клод вытер рукавом слезы и медленно стал подниматься с колен. Смирение и страх на его лице вмиг сменились яростью. Он стремительно рванулся вперед, схватил обеими руками брата за ноги, изо всех сил толкнул его в открытое окно.

В тот же день в вечерней газете появилось сенсационное сообщение:

Супруги Бельроз ушли рано утром. Ребята остались одни. Позавтракав, они немедленно принялись за уборку. Жаннетта вытирала пыль, Павлик натирал полы.

В передней раздался резкий звонок.

— Это мадам Бельроз, — сказала Жаннетта. — Открой!

Павлик открыл дверь. Бесцеремонно оттолкнув его, порог переступил молодой человек в сером костюме, с крепом на рукаве. Он вошел в комнату, посмотрел на Павлика исподлобья и повелительным тоном сказал:

— Жаннетту позови, живо!

Павлик смерил его недоверчивым взглядом и подумал: «Этот подозрительный тип очень похож на покойного Люсьена. Не Клод ли это?»

Жаннетта, услышав чужой голос, появилась в передней.

— Зачем, ты переоделась? — язвительно усмехнувшись, спросил у нее незнакомец. — Ты ведь девочка. Тебя зовут Жаннеттой, ты дочь Мари Фашон.

Жаннетта поняла: перед ней убийца Люсьена. «Это Клод убил Люсьена», — вспомнила она утверждение дядюшки Жака.

— Хоть я и девочка, вы все равно не угадали, — ответила Жаннетта. — Вы, месье, приняли меня за другую. Меня зовут Аннеттой, матери у меня нет. — Она подала Павлику знак: «Беги!» — Короче: что вам от нас нужно?

Павлик не тронулся с места. Он не хотел оставлять ее одну.

Клод улыбнулся одними уголками губ:

— А зачем ты, Аннетта, переоделась в мальчика?

— Вас это не касается.

— Ого! — вскинул он брови. — Может быть; ты тогда скажешь, почему живешь у чужих, а не у матери?

— Я круглая сирота.

— Неправда! — крикнул Клод, подняв кулак. — Где унтер-офицер, который приходил с вами к Люсьену?

— Какой унтер-офицер? — удивилась Жаннетта. — Ничего не понимаю!

— Почему твой дружок молчит? Он немой?

— Да. Немой от рождения.

Клод расхохотался:

— Будет врать! Мне ведь все известно. Вас сюда привез на своей машине мой покойный брат. Твоя мама мне все рассказала.

— Вы лжете! — бросила Жаннетта. — У меня нет матери.

— Полчаса назад я с ней разговаривал. Она пыталась бежать, но полицейский ее застрелил.

— Что-о?! — вскрикнула побледневшая Жаннетта. — Маму убили! Мою ма-му!

Павлик бросил на нее быстрый взгляд: «Глупая, что ты наделала! Он лжет».

Жаннетта поняла, что попалась на удочку врага.

— Убийца! — закричала она. — Павлик, за мной!

Она бросилась в коридор. Павлик — за ней, но убежать не успел. Клод схватил его за ворот куртки.

— Его арестовали и увезли в тюрьму! — захлебывалась от слез Жаннетта. — Его расстреляют!

— Кого арестовали? — испуганно спросила Мари Фашон.

Дядюшка Жак вышел из-за‘стола. Он положил на плечо Жаннетте руку и ласково заглянул ей в глаза.

— Жаннетта, не плачь. Вытри слезы и расскажи толком, кого арестовали.

Но Жаннетта не могла успокоиться, Она бегала по комнате и, не переставая рыдать, то и дело выкрикивала^

— Что ж вы стоите? Спасите его, он из-за меня погибнет. Слышите, из-за меня!

Старый революционер переглянулся с Мари Фашон. Теперь они оба поняли, что произошло.

— Арестовали Павлика? — встревоженно спросила мать.

— Да! — еще сильнее разрыдалась Жаннетта. — Спасите его, спасите! — умоляла она. — Дядюшка Жак, неужели его нельзя спасти?

Дядюшка Жак усадил Жаннетту на стул и сел рядом с ней.

— В данный момент мы ничего не можем сделать, — ответил он прямо. — Сейчас они, к сожалению, сильнее нас. Однако приходить в отчаяние не следует.

— Они его там замучают! — простонала Жаннетта,

Дядюшка Жак пристально посмотрел на нее:

— Не плачь. Мы постараемся его спасти. Мы сделаем все, что будет в наших силах, — заверил он и немного погодя добавил — Жаннетта, тебе уже пора понять, что битв без жертв не бывает. Таков закон борьбы. Павлик тоже наш боец. Помнишь, как вы вместе с ним разносили листовки, выступали перед участниками Сопротивления, как вы вдвоем пробрались на военный завод? А вчера на мосту?..

— Дядюшка Жак, я не сумела его уберечь!..

Старик обнял девочку, прижал к себе:

— Не терзай себя, Жаннетта. Не надо. Разве ты поступила бы иначе? Нет? Верю. Вот в этом наша сила: один — за всех, все — за одного. Мы ведь потомки славных коммунаров, мы у них учимся грудью стоять за товарища. Не щадить себя ради него, дорожить его жизнью больше, чем своей. Помню, — продолжал он после некоторого раздумья, — это было лет тридцать назад, если не больше. Мы с товарищем по камере бежали из тюрьмы. Палачи кинулись вдогонку. Одному из них удалось меня догнать. Он прицелился и выстрелил. Но упал не я, а мой товарищ. Как это могло случиться? А вот как: мой товарищ подставил свою грудь, чтобы дать мне возможность бежать. Мучила ли меня потом совесть? Честно скажу — нет. И не потому, что я такой уж плохой. Нет. Я понял, что в этом и заключается истинная дружба. В тот день я поклялся быть таким, как мой друг, мстить за него врагам до последнего вздоха. Ты меня поняла, Жаннетта?

— Да, дядюшка Жак, — отозвалась девочка, вытирая слезы.

— После самой долгой ужасной ночи наступает день, — продолжал дядюшка Жак, обращаясь уже к матери Жаннетты. — Вскоре и над нашей страной взойдет солнце истинной свободы. Пусть нас, коммунистов, обвиняют во всех смертных грехах, но мы говорим: «Мы любим человека, для нас он самое дорогое, но ради светлого будущего всего человечества не пожалеем ни своих сил, ни своей жизни». Свобода, товарищ Фашон, близка.

С необычайным волнением слушая слова, обращенные к матери, Жаннетта подумала: «Тогда и у нас будет так, как в Советском Союзе, — дети смогут бесплатно учиться. Захочешь — станешь инженером, захочешь — артистом, можно и профессором… Мы будем иметь свои дворцы, стадионы, театры и даже детские железные дороги с маленькими, но настоящими паровозами и вагонами. Павлик рассказывал, как он отдыхал в одном очень хорошем лагере, у моря…

А дядюшка Жак, словно угадав ее мысли, снова повернулся к ней:

— День этот настанет. Надо только верить, верить всем своим существом. Надо, Жаннетта, уметь во мраке видеть свет. Человек, посвятивший свою жизнь народу, должен видеть, подобно орлу, далеко. Он должен быть сильным, стойким, не падать духом, что бы с ним ни случилось. Он должен быть сильнее своей судьбы.

В камере темно. Сюда не проникает солнечный луч. Стоит гнетущая тишина, словно на дне глубокого колодца. Ничто не отвлекает от мыслей, думаешь, думаешь, думаешь…

О чем только не передумал Павлик за день! Вспомнил отца. Вот он сидит за столом, на его лицо падает свет настольной лампы. Павлику даже почудилось, что он слышит скрип плетенного из лозы стула, когда отец протягивает руку за циркулем. Днем отец работает у станка, по вечерам учится… За другим столом мать проверяет тетради своих учеников. «Вася, — обращается она к мужу, и глаза! ее блестят от радости, — Степа Найда сегодня написал диктант без единой ошибки». Через, минуту: «Люда молодец. У нее исправился почерк».

Вспомнил Павлик и дедушку. Длинные узловатые пальцы с пожелтевшими от махорки кончиками ловко свертывают самокрутку. Он сварливым голосом жалуется на председателя колхоза: «Андрей Семенович бессовестное существо! «Тебе, дед, — говорит он, — давно пора на печи сидеть». Вспомнил Павлик и своего закадычного друга Васю Охрименко, черноглазого паренька с крупными веснушками \на вздернутом носу. Тот вечно твердил: «Я тоже хочу прославиться, как Павлик Морозов, но как это сделать? Кулаков и шпионов в Пятихатках нет, а воров милиционеры сами ловят».

И снова мать… Обняла его, прижала к груди: «Скоро прогоним фашистов, сынок, и заживем еще лучше прежнего. Я опять тебе буду рассказывать о моем любимом Париже». А теперь он сам в Париже.

Павлик вспоминает Жаннетту, Рихарда Грасса, дядюшку Жака и его рассказ о Ленине и маленьком художнике Анри… Сердце Павлика начинает учащенно биться. Он снова видит старшего брата Люсьена с его отвратительным смехом. «Бандит! Ведь он меня чуть не убил, — думает Павлик. — Ударил чем-то по голове так, что я сразу потерял сознание. Пришел в себя только здесь, в камере. Хорошо еще, что Жаннетта успела убежать. Девочка такой удар, пожалуй, не выдержала бы».

Иногда узник бывает в таком состоянии (особенно, если он один в камере), что ни о чем не может думать. Тогда его начинают терзать бессилие, беспомощность, неизвестность. На него давят всей своей тяжестью стены, потолок. Ему не хватает воздуха. Он задыхается, хочет закричать — в горле спазмы. В мозгу одна мысль, один вопрос: «Что делать?» Он готов ко всему: пусть его расстреляют, пусть бросят в огонь, пусть рубят, лишь бы его скорее убрали отсюда. Внезапно Павлика охватила именно такая безотчетная тревога. Он вскочил с койки и забегал по камере, точно зверь в клетке. Ему стало холодно. Павлик поднял воротник рваного пиджачка, на-i двинул на уши кепку — озноб не проходил. Тогда он забегал быстрее, затопал ногами.

В железной двери появился светлый квадрат. Показался кулак.

— Тише, перестань шуметь, прибью! — зашипели снаружи.

Павлик сел на койку и с досадой подумал: «Зачем я показываю фашистам свою слабость? Дядюшка Жак говорил: «И у героя бывают иногда минуты слабости, но он должен уметь скрывать это от врага». Правильно! Меня все равно повесят или расстреляют, значит, не стоит притворяться немым. Скажу им прямо: «Я из Советского Союза. Пионер. Был звеньевым звена имени Жанны д'Арк. Это имя мы взяли по совету моей мамы, коммунистки. Она нам все рассказала о героине французского народа. Уже в последнюю минуту жизни, на костре, девушка крикнула палачам: «Все можно сжечь, но не свободу. Свободу не сожжешь, не утопишь, не повесишь! Да здравствует Франция!»

Внизу, у самой койки, вдруг послышался осторожный стук в стену. Павлик замер. Стучали из соседней камеры. Что-то спрашивали, несколько раз повторяя один и тот же сигнал.

Волнение Павлика возрастало. Его беспокойный взгляд рассеянно блуждал по камере, ни на чем не останавливаясь. Он радовался тому, что не один, хотел откликнуться, но не мог.

Сосед, вероятно, догадался, что имеет дело с неопытным заключенным, и умолк. Но спустя несколько мгновений в стене послышался какой-то шум и приглушенный, будто идущий из рупора голос.

— Ки эт ву? — спрашивали по-французски через рупор. — Дит муа, силь ву плэ, ки эт ву?[15]

«Кружка! — понял Павлик, онемев от изумления. — В соседней камере хотят знать, кто я такой. Разговаривают с помощью кружки!»

Он схватил стоявшую на табурете ржавую, с вмятиной кружку, выплеснул из нее воду и, приставив дном к стене, взволнованно ответил: «Же сюи эн гарсон»[16]. С той стороны что-то заклокотало. Павлик подумал, что сосед смеется над его ответом, и поэтому решил больше не отвечать на вопросы. Однако вскоре убедился в своей ошибке.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, — отозвался Павлик и в свою очередь спросил: — А вы кто? Сколько вам лет?

— Я мужчина. Мне шестьдесят два года.

«Шестьдесят два, — подумал про себя Павлик. — А дядюшка Жак еще старше. Вот бы взглянуть на этого человека! Какой он: худой, толстый? Добрый?»

В замке заскрипел ключ. Павлик отскочил от койки и поставил кружку на место.

— Выходи! — просунулась в камеру голова эсэсовца.

Павлик вышел в длинный мрачный коридор.

— Руки назад!

Сколько камер! И в каждой из них — люди. Участники. Сопротивления — коммунисты, деголлевцы, социалисты. Главным образом коммунисты из рабочих окраин Парижа.

Павлик вспомнил о напечатанном в «Юманите» письме коммуниста Анри Вьено, приговоренного к расстрелу. Содержание его он выучил наизусть, так как узнал, что автор этого письма тот самый художник, о детстве которого рассказывал дядюшка Жак. «Я, — писал Анри Вьено из тюрьмы, — умираю потому, что люблю жизнь, потому, что хотел, чтобы она была прекрасной для всех. Я покажу палачам, что коммунисты умирают как патриоты, как революционеры». «И я не испугаюсь палачей, — с твердой уверенностью подумал Павлик. — Если останусь жить, вырасту — тоже буду коммунистом».

— Направо! — Эсэсовец толкнул прикладом Павлика в спину. — Живей, живей!

— Сюда!

Павлика втолкнули в просторный кабинет, стены и потолок которого были задрапированы светло-голубым шелком. Тяжелая хрустальная люстра отражала солнечные лучи всеми цветами радуги.

— Господин капитан, по вашему приказанию арестованный из сорок второй камеры доставлен.

— Хорошо. Вы свободны.

За длинным столом, в мягком кожаном кресле сидел пожилой человек с приятным, располагающим лицом. Львиная седеющая грива, живые глаза за толстыми стеклами пенсне, черный галстук бабочкой, белоснежный воротничок, хорошо сшитый костюм — все это делало его похожим скорее на артиста, дирижера, чем на гестаповца.

— Садитесь, пожалуйста, — указал он на стоявший посредине кабинета стул. — Шэрнэнко, так? Павлык?

Павлик не откликнулся. Его ошеломил вопрос: откуда этот человек знает его имя и фамилию? Жаннетта, Мари Фашон, дядюшка Жак, супруги Бельроз — нет! Они французы. Они не могли его предать.

Человек с львиной гривой поправил пенсне и наклонился вперед.

— Вы немой? — показал он пальцем на рот.

Павлик выпрямился, посмотрел следователю прямо в глаза и отрезал:

— Нет. Я действительно Черненко.

Эти слова произвели на капитана хорошее впечатление.

— Благодарю за правду. Думаю, нам с вами не придется ссориться. Кстати, где живет мать девочки, с которой вы бежали из Германии? — спросил он, как бы между прочим, откинув голову на спинку кресла.

«Так я ему и скажу! — подумал про себя Павлик. — Нашел дурака!»

— Не знаю.

— Не знаете? Верю. Тогда, может быть, скажете, куда девался немец, который помог вам пробраться в Париж и разыскать мадам Фашон?

Павлик недоуменно выпятил губы. Немец? Он никакого немца не знает. Мадам Фашон? Впервые слышит.

Гестаповец был невозмутим. Он медленно выдвинул ящик стола, и по его лицу пробежала лукавая улыбка фокусника, демонстрирующего перед зрителями эффектный номер.

«Что он там выкопал?» — встревожился Павлик.

— Подойдите ко мне, — сказал мягко следователь.

Павлик подошел к столу. Пухлые, с отполированными до блеска ногтями пальцы пододвинули к нему чью-то фотографическую карточку. Железная каска, продолговатое лицо, широкий лоб, выдающийся вперед над ввалившимися глазами. Плотно сжатые губы. На груди — ствол автомата с дырочками. Рихард Грасс! Откуда взялась здесь его фотография?

— Кто — это? — спросил гестаповец, бросив беглый взгляд на Павлика.

— Не знаю.

— А этого знаете? — быстро подсунул он ему другое фото.

Однорукий! Фельдфебель Круппке. Смеется — ему весело. Что за чудо, жив?! Теперь понятно: это он все рассказал следователю. Его сейчас позовут сюда… Пусть. Пусть оба прыгают от бешенства до потолка, пусть они его, Павлика, истязают еще больше, чем раньше, но он и виду не подаст, что знает Круппке. Ни в коем случае. Нельзя! Если он узнает Круппке, придется рассказать о Жаннетте, ее матери, о дядюшке Жаке, Бельрозе…

— И этого не знаю, — решительным тоном заявил Павлик и собрался идти на свое место.

— Стой! — вскипел немец, и его добродушная улыбка вмиг исчезла. — Хватит прикидываться! — свирепо закричал он, ударив Павлика всей пятерней по лицу. — Кто это? — подсунул он ему снова фото Круппке. — Кто, спрашиваю?!

Павлик вытер кровь, хлынувшую из носа.

— Не знаю.

— Знаешь! Не скажешь — пересчитаю твои ребрышки.

Павлик выпрямился во весь рост и смело посмотрел на гестаповца.

— Больше и слова не услышите от меня, — бросил он.

— Что-о?! Я заставлю тебя, заставлю! Ты все скажешь, все! Ну что, будешь говорить? — Он начал избивать ногами Павлика.

Вскоре Павлик перестал чувствовать удары, сыпавшиеся на него один за другим. Он только слышал выкрики: «Шэрнэнко, будешь говорить?! Будешь?», которые перемежались со словами молодого расстрелянного коммуниста: «Я покажу палачам, что коммунисты умирают как патриоты, как революционеры»…

Павлика продолжали истязать.

Два санитара, вбежавшие в кабинет по вызову следователя, схватили избитого Павлика и швырнули на носилки.

— Идиоты, что вы делаете? — не своим голосом закричал на них эсэсовец. — Осторожнее! Передайте доктору Кайзеру, что этот щенок мне еще нужен.

Павлика понесли куда-то наверх. Он раскачивался, словно в гамаке… На окраине Пятихаток, под старой яблоней, висит такой же гамак. Это любимое место его матери. Ей нравилось, когда Павлик ее качал. Она, словно девочка, болтала ногами и с громким смехом просила: «Павка, сильнее! Павка, выше, еще выше!» Здесь они часто, отдыхая, разговаривали. Мать — полулежа в гамаке, он — поудобнее усевшись на низенькой зеленой скамейке.

Мать Павлика очень любила Францию. Ее покойный отец, профессор физики, до Октябрьской революции жил в Париже, недалеко от Пантеона — усыпальницы выдающихся французских деятелей. Антонина Ивановна родилась в Латинском квартале и лишь тринадцатилетней девочкой вернулась в Россию. «Париж! Какой чудесный, веселый, приветливый город! — вспоминала она. — А французы! Это же замечательный народ. Свободолюбивый, смелый». Она часто говорила: «Павка, вот вырастешь, окончишь институт, тебя пошлют туда в командировку как передового инженера, отлично владеющего французским языком. И тогда ты сам убедишься, какой это необыкновенный город».

Павлик в Париже. Застал он этот город совсем иным — угрюмым, в трауре, стонущим под игом оккупантов. Мать говорила: «В Париже очень любят собак. Для них даже отведено специальное кладбище. Многие собаки покоятся под роскошными монументами…» «А гитлеровцы расстрелянных людей бросают в известковые ямы», — вспомнил Павлик.

Эсэсовцы строго придерживались приказа следователя. Они осторожно опустили носилки на пол и постучали в железную дверь.

— Кто там? — раздался сердитый голос.

Щелкнули каблуки.

— Господин доктор, капитан приказал срочно доставить к вам вот этого…

В ответ послышалось ворчание:

— Успеется, я занят. Пусть подыхает.

Капитан приказал… Он еще нужен.

— Ладно, заносите. Отвернитесь к стене, — приказал доктор кому-то в комнате.

«Тут находится еще один заключенный», — догадался Павлик. Он попробовал открыть глаза, но они не открывались. Веки стали свинцовыми. Они давили невероятной тяжестью на глаза.

Горький запах табака и водки — доктор нагнулся «ад носилками.

— Два зуба. Так-так. Ключица…

Больно. У Павлика вырвался крик.

— Неужели больно? — засмеялся доктор. — Ребрышки у тебя, малыш, что у дрозда: слабенькие, тоненькие — сразу треснули. Капитан Шульц, видно, хорошенько по ним прошелся. Покажи-ка руку.

Запах табака и водки отдалился. Доктор Кайзер, бегая пальцами по избитому телу Павлика, продолжал начатый разговор:

— Да, так я говорю… Вам, разумеется, мораль читать слишком поздно, но мне тягостно видеть вас здесь. Не поворачивайтесь, руки назад! Вот так… Я был страстным поклонником вашего таланта. Часами, бывало, просиживал у приемника, чтобы поймать ваш неподражаемый, чудесный голос. Порой он звучал так мягко, словно нежная трель первого утреннего певца — жаворонка. Когда мы вошли в Париж, я тотчас спросил, где вы выступаете. Мне ответили: «Лиан Дени стала террористкой!»

«Лиан Дени! — вздрогнул Павлик. — Она здесь!»

— Больно? — спросил у него Кайзер. — Сейчас мы тебе перевязочку сделаем, пилюльку проглотишь… Да, мне говорят: «Лиан Дени ходит с автоматом. Она вступила в Коммунистическую партию». Не верю. Спорю со всеми, ругаюсь, доказываю, что это, мол, ложь. Соловей Парижа, гордость всей цивилизованной Европы — убийца?! Быть не может! И, как видите, оказался в дураках

Женщина с забинтованной головой засмеялась. Павлика в этот момент перевернули на бок. Однако разглядеть Лиан Дени, о которой он так много слыхал, которую полюбил по рассказам Жаннетты и Мари Фашон, ему не удалось. Она стояла к нему спиной, повернувшись липом к стене. Платье на ней разорвано в клочья. Ее били! Хорошо, что здесь нет Жаннетты, она бы умерла с горя.

— Почему вы молчите? — спросил Кайзер. — Меня нечего бояться.

Певица резко обернулась, сделала шаг к носилкам и отшатнулась назад. Из ее горла готов был уже вырваться отчаянный крик: «Га-врош! Этот мальчик приходил за мной на улицу Тронше». Ей удалось сдержаться.

— Доктор, — обратилась она к Кайзеру, — скажите, кто еще, кроме вас, нацистов, способен так жестоко пытать детей?

Кайзер поднял голову и в гневе закричал:

— К стенке! Лицом к стенке, вам говорят! Этот клоп— русский, — немного погодя объяснил он. — А русским, как вам известно, свойственно упрямство. Он не хочет отвечать на вопросы. Как же прикажете с ним поступать?

— Повторю ваши слова, господин доктор: «Вам, разумеется, слишком поздно читать мораль», — ответила Лиан Дени.

Снова настала гнетущая тишина. Все замерло. И сосед больше не стучал. Павлик лежал в том же положении, в каком его принесли от доктора, — на спине. Малейшее движение причиняло боль. Казалось, что кто-то вонзил ему в грудь острый нож и то и дело поворачивает его. Шевельнешься, поглубже вздохнешь — он впивается в сердце.

Ночь в камере, когда не можешь уснуть, нескончаемо длинна. С нетерпением ждешь утра, хоть знаешь, что и день не принесет ничего отрадного. Ни света, ни воли. Только издевательства, побои. А все-таки ждешь. Знаешь, что в соседних каменных клетках, на других этажах проснутся те, кто понимает тебя, сочувствует, готов за тебя отдать жизнь. Это сознание поддерживает, вливает новые силы. Появляется надежда…

Павлик ждал рассвета. Он глядел на решетку. Она заменяла ему часы. Когда толстые железные прутья становились серыми, он знал: проснулся день. «А что будет днем? — спрашивал он самого себя. — Меня-снова вызовет к себе капитан, и все начнется сначала. «Будешь говорить? Молчишь? Ничего, заставим тебя говорить!» Кулаком— в лицо, ногой — в грудь. Потом его отнесут на носилках к Кайзеру, и там он увидит Лиан Дени…

При первой встрече ему не удалось ее как следует разглядеть. Она, правда, на секунду обернулась, но в памяти остались лишь ее синие-синие глаза и рассеченная губа. Знает ли певица, кто лежал на носилках? Вряд ли! Откуда ей знать?

В коридоре зазвенели ведра, захлопали кормушки. Настало утро. Разносили завтрак. Мутное, безвкусное варево, кусочек хлеба из свеклы и перемолотых древесных опилок.

Решетка совсем посерела. Где-то уже светит солнце. Люди радуются ему. А в Пятихатках оно взошло еще раньше. Стены домов порозовели, трава засверкала блестками утренней росы. Оттуда уже давно прогнали фашистов. Девочки играют в классы, мальчики — в футбол. Вася Охрименко — вратарь. Он, наверное, часто вспоминает его, Павлика, и говорит: «Павлик Черненко— вот это был вратарь! В самый критический момент он вел себя спокойно».

Хлопнула кормушка.

— Эй, кружку! — закричал из коридора раздатчик.

Павлик молчал. Он был не в силах встать. Даже голову поднять не мог.

В коридоре кто-то засмеялся:

— Оставь его. Шульц напоил его на целую неделю.

О койку ударился и отскочил на пол кусок хлеба.

— Жри, не то Шульц подумает, что голодовку объявил.

Голодовка… Дядюшка Жак рассказывал, как французские коммунисты однажды объявили в тюрьме голодовку. Три дня никто не прикасался к пище. Когда об этом узнали на заводах, рабочие забастовали в знак солидарности с политическими заключёнными, Тюремное начальство испугалось и немедленно согласилось на все требования арестованных.

Что это за смех в соседней камере? Он перекатывается, как морские волны, и снова отступает. Заключенные смеются громко, дружно. Тихо — и снова смех. Что там происходит? Что могло вызвать такой смех у измученных голодом и пытками, обреченных на смерть людей?

В стене неожиданно заговорил рупор:

— Здравствуй, сынок! Шульц вызывал тебя сегодня?

— Вызывал, — ответил Павлик.

За стеной стало тихо. Никто больше не смеялся.

— Выдержим?

— Выдержим, — ответил Павлик.

— Верим. Спасибо тебе от всей камеры.

Павлик радостно улыбнулся и подумал: «Приятно, когда в тебя верят такие люди».

В тот же день к нему в камеру пришла еще большая радость: кто-то подсунул под дверь записку. Он слез с койки и подполз к ней. Записка была от Жаннетты. Она писала: «Мужайся. Мы тебя не забываем».

Всю ночь Жаннетта провела в очереди за картофелем. А утром, вернувшись домой, она не застала дядюшки Жака.

— Где дядюшка Жак? — встревоженно спросила Жаннетта.

— Ушел, — ответила мать. — Он должен был уйти.

— Ушел? Совсем?! — встрепенулась Жаннетта. — Что же теперь будет? Дядюшка Жак обещал помочь освободить Павлика и ушел. Выходит, он меня обманул? — Она горько заплакала.

Мать подошла к ней, хотела что-то сказать, но Жаннетта отстранила ее рукой и еще громче зарыдала.

— Вы все обманщики! Все! А дядюшка Жак самый большой обманщик!

— Жаннетта, — не на шутку рассердилась мать, — как ты смеешь так говорить о дядюшке Жаке?! Да знаешь ли ты, кто он? Вот уже пятьдесят лет, как этот человек не щадит жизни своей ради тебя, ради меня, ради всего нашего народа.

Жаннетта поняла, что сгоряча сказала глупость. Ей стало стыдно. Помолчав, уже совсем другим тоном спросила о том, что ее больше всего волновало: что же будет с Павликом?

Мать ничего не ответила. Она время от времени бросала на Жаннетту сочувственные взгляды, потом и в ее глазах показались слезы.

— Ты что-нибудь узнала о нем? — обняла Жаннетта мать. — Скажи, они не убили его, нет? — дрожащим голосом спрашивала она.

Мари Фашон отрицательно покачала головой. Он жив, но ему тяжело. Очень тяжело. Его мучают; бьют. От него требуют сведений о подпольщиках, о немецком солдате Рихарде Грассе. Он молчит. Молчит. Он ведет себя, как взрослый, как настоящий коммунист. Такой никогда не выдаст товарища. Недаром дядюшка Жак говорил о нем: «Это орленок. Он родился и рос в стране, где люди живут с расправленными крыльями».

Жаннетта могла гордиться своим другом.

— И от меня гестапо ничего бы не добилось, — твердо сказала она. — Веришь?

— Верю, — отозвалась Мари Фашон и добавила: — Позавтракаем, и ты пойдешь со мной.

— Куда, мама?

— К одной знакомой. К той, которая обещала передать твою записку Павлику.

Уборщица тюрьмы жила в предместье города, Мари Фашон с Жаннеттой добирались к ней почти целый день. Наконец остановились у маленького облупленного домика с трещинами в стенах. На крыше, напоминавшей плохо очищенную от чешуи рыбу, тут и там торчали отдельные черепицы. Не тронутой временем осталась одна лишь башенка с петушком на острие шпиля.

Пожилая женщина с седыми волосами ввела их в низенькую, убого обставленную комнатку.

— Что нового, Полетта? — устало спросила Мари.

Глаза хозяйки испуганно метнулись в сторону.

— Это моя дочка, — успокоила ее Фашон. — Она уже взрослая. При ней можешь говорить.

Седая женщина молчала. Все-таки ее смущало присутствие Жаннетты. Наконец она заговорила, но совсем не о том, что интересовало ее гостей. Рассказывала, как трудно работать в тюрьме, что домой после дежурства приходит усталая и ничего не успевает сделать, показывала фотографию сына, умершего от менингита, и ни слова о деле.

— Ты его видела? — лопнуло терпение у Мари Фашон.

— Кого? — спросила женщина, снова покосившись на Жаннетту.

— Мальчика. Русского.

Полетта опустила глаза и кивнула в знак подтверждения.

— Я вижу его почти каждый день, — тихо, пугливо проговорила она. — По утрам, когда делаю уборку. Надзиратель храпит на стуле, а я тихонько заглядываю в волчок. Малыш совсем не спит, мается. Бедняжка все стонет и стонет. На днях его снова допрашивали…

— Били?! — побледнела Жаннетта. Вскочила и застыла в ожидании ответа.

— От капитана Шульца ласки не жди, — горько вздохнула Полетта. — Пряниками он кормит одних негодяев: тех, которые ему преданно служат. Сегодня привели новенького — шофера такси. С виду здоровенный такой, крепкий, а на деле — половая тряпка. Раскис, все выболтал. Может, даже больше, чем знал. Его ведут после допроса по коридору, а он плачет, как баба. Волосы на себе рвет, вопит, чтобы во всех камерах услышали: «Французы, я подлец! Французы, Антуан Бельроз трус. Он предал честных людей!»

Мари Фашон побелела, как полотно.

— Антуан Бельроз? — переспросила она, стараясь скрыть волнение. — Полетта, ты не ошибаешься? Бельроз, Антуан?

— Что ты! Я, слава богу, еще при своем уме, — обиделась Полетта. — Он все время орал: «Французы, Антуан Бельроз трус. Он предал честных людей!» А в чем дело, Мари?

Фашон бросила взгляд на Жаннетту и с горечью произнесла:

— Теперь Павлику будет совсем худо.

Обстоятельства заставили Мари Фашон срочно переменить местожительство. На другой день после ареста Антуана Бельроза они с Жаннеттой перебрались на другую сторону Сены, в заплесневелый от сырости подвал пятиэтажного дома.

— Доченька, — обратилась к Жаннетте Мари, — я ухожу. Надо предупредить товарищей об аресте шофера. Когда вернусь, не знаю. Сбегай за хлебом и сразу же возвращайся домой.

Они вместе вышли на улицу.

— До свиданья, Жаннетта!

— До свиданья, мама, — грустно ответила девочка.

Она не тронулась с места, пока мать не скрылась за углом.

В очереди Жаннетте стоять не пришлось. Хлебный магазин был закрыт. Толпившиеся вокруг женщины открыто выражали свое негодование. Они ругали оккупантов и зло высмеивали американцев, продвигавшихся черепашьим шагом.

Мужчина в черном берете, с обвислыми седыми усами, пугливо обернувшись, вмешался в разговор.

— Терпение, женщины, терпение, — сказал он и принялся с жаром расхваливать генерала де Голля. — За что петеновский суд приговорил его заочно к смертной казни? Вор он, шарлатан, убийца? За что, спрашивается? Известно за что… Коммунисты? Да… Что ж, если быть справедливым — от правды не уйдешь, — надо признать, что они, то есть коммунисты, с первого дня нашего позора начали сколачивать из рабочих эти вот… как их зовут… отряды франтиреров и партизан. Здесь опаснее, чем за морем? Оно, конечно, так, но все-таки генерал де Голль молодчина, национальный герой. А какую армию он создал! Он ведет ее сюда. Вот-вот она будет в Париже.

— Да, месье, де Голль человек умный, патриот истинный, — согласилась женщина и глубоко вздохнула. — Но почему-то он слишком долго собирается. Ох, как долго!

Сгорбленная старушка в соломенной шляпке начала упрекать советское командование.

— Почему московские начальники, что в Кремле сидят, не сбросят парашютный десант? — спрашивала' она возмущенно. — Русские парни, будьте уверены, в два счета очистили бы Париж от коричневой заразы, Русские солдаты сто тридцать лет назад пешком сюда из своих степей добрались[17].

Услышав это, Жаннетта подумала: «Может быть, советские войска действительно придут сюда? Как Павлик обрадуется! А я? Все. Все парижане. Все французы были бы рады их приходу». Постояв немного, она направилась в другой магазин.

Хлебные лавки были везде закрыты. Идя от одной к другой, она незаметно вышла на площадь Звезды. Куда идти, на какую улицу повернуть, где сегодня выдают по карточкам хлеб? Хотя бы купить немного сельдерея…

Она пересекла площадь. На углу стояла большая статуя Иисуса Христа. Жаннетта подняла глаза и, сложив руки косым крестом, начала молиться:

Она просила бога заступиться за Павлика:

— Отче наш, пожалей бедного русского мальчика, Павлика Черненко. Накажи того, кто его мучает. Пусть у капитана Шульца отсохнут руки и ноги, пусть у него отнимется язык и появится торб, как у верблюда. Аминь!

— Бо-го-мол-ка! — неожиданно услышала Жаннетта чей-то тоненький смешок.

Продолжая молиться, она украдкой посмотрела в сторону. Перед ней, расставив ноги, засунув руки в карманы, стоял тот уличный паренек, которого она недавно укусила за нос. Он глядел на нее злобно, готовый вот-вот затеять драку.

— Отче наш, помоги мне больше никого не обижать, не делать ничего худого! — Жаннетта стала молиться громче прежнего.

— Богу молишься, а людям носы откусываешь? Не поможет он тебе! Этот каменный истукан никому не помогает. Заткни глотку, ну! — сердито закричал беспризорный и выхватил из-за пазухи нож.

Жаннетта струсила не на шутку, но сохранила внешнее спокойствие.

— За что это ты меня зарезать собираешься? — спросила она.

Оборвыш насупил брови и шмыгнул носом:

— Не прикидывайся невинным барашком — сама знаешь, за что! Зачем мне нос откусила?

— Ну и лгунишка! — притворно засмеялась Жаннетта. — Он же у тебя целехонький.

— «Целехонький»! — передразнил беспризорный. — А это, по-твоему, что? — показал он на следы, оставленные зубами на его переносице.

— Ерунда! — пренебрежительно махнула рукой Жаннетта. — Стоит ли из-за такого пустяка шум поднимать! Весь Париж над тобой смеяться будет, если узнает, что ты на девчонку с ножом пошел. А кулаки на что? — повысила она голос и шагнула вперед. — Эх, храбрец, храбрец! На днях я боша задушила, а ты меня поганеньким ножиком вздумал пугать. Не на ту напал!

— Расхвасталась! — буркнул паренек. — Подумаешь, боша задушила! Я их, быть может, каждый день пачками на тот свет отправляю. Вся полиция меня разыскивает, гестапо тоже. Вчера я одного генерала вверх тормашками в Сену столкнул.

Жаннетта свистнула.

— Сказал слепой глухому: «Слушай, как безрукий голого обдирает»…

— Кто врет?

— Ты.

Они стояли, готовые броситься друг на друга, как петухи.

— Кто врет? Я? — шмыгнул носом беспризорный. — Еще одно слово — задушу, как котенка.

— Врешь, — невозмутимо повторила Жаннетта. — Докажи — поверю.

Оборвыш задумался, почесал заросший черной паклей затылок.

— Хочешь, я сейчас же докажу? — спросил он, кивнув в сторону. — Вон бош ковыляет. Пройдусь мимо него — и крышка ему.

— Не надо, — возразила она. — Кругом люди, полиция, патруль…

Беспризорный наслаждался своей победой.

— Испугалась, ха-ха-ха! У нас просто: убить так убить. Нам это раз плюнуть. Признайся, испугалась?

— Ничуть. Но какой смысл убить одного гитлеровца и самому погибнуть, когда их можно бить десятками, сотнями и остаться жить. Для этого только нужен удобный момент. Лучше всего действовать вечером, а еще лучше— ночью. Тебя как зовут? — спросила вдруг Жаннетта.

— Раньше Лео звали…

— А теперь?

— Водяной Глаз! — ответил он вызывающе и тут же добавил совсем другим тоном: — Ребята меня так прозвали. За то, что глаза у меня будто белые.

Жаннетта пристально посмотрела на него и вынуждена была признать, что его очень метко окрестили. Глаза у него действительно были на редкость светлые.

— Слушай, Водяной Глаз, давай вместе против бошей воевать, — горячо предложила она.

— Можно, — согласился он. — Когда, сейчас?

Сейчас нельзя. У нее нет времени. Ей надо раздобыть хлеб для больной матери. Вечером. Но как она его разыщет, где он живет?

Водяной Глаз шмыгнул носом. Где он живет? Где попало. Земля ему постель, небо — крыша. Но все-таки-у него есть и постоянный адрес.

— Запиши, а то забудешь, — сказал он, плутовато усмехнувшись. — Метро, станция «Пер-Лашез», решетка вентилятора номер один, вход с левой стороны, стучать ногой в… спину. Ха-ха-ха!

Жаннетта не улыбнулась.

— Ты грамотный? — серьезно спросила она.

— А тебе зачем это знать? — насторожился Водяной Глаз. — Ну, учился немного, но все давным-давно из головы вылетело. Отдельные буквы, конечно, могу написать: а, бэ, цэ, дэ, эс…

— Хватит, — прервала Жаннетта. — Главное, чтобы ты знал «эс». Прощай, до вечера!

— Постой! — остановил ее Водяной Глаз.

Жаннетта обернулась.

Беспризорный засунул руку за пазуху и вытащил оттуда обгрызенный ломоть черного хлеба. Отломив половину, он протянул Жаннетте. Она замотала головой — не возьмет, ни за что не возьмет.

— Бери, — настаивал Водяной Глаз. — Маме своей отдашь. Она ведь больна.

Метро выбросило наверх пеструю толпу. Водяной Глаз взял «на мушку» человека в светлом костюме, который на ходу читал газету и настолько был увлечен, что не обращал внимания на толчки, бросавшие его то в одну, то в другую сторону.

Лео нырнул в людской поток. Через секунду он уже терся возле незадачливого «политикана». Еще мгновение— рука его скользнула в чужой карман. Бумажник! Что в нем? Деньги, продуктовые карточки? А если пустой? Невелика беда — в урну выбросить можно. Два пальца Водяного Глаза превратились в пинцет: бумажник медленно поплыл наверх.

— Вор! Держи вора!

Водяного Глаза поймали с поличным. Какой-то верзила схватил его за руку и дал ему затрещину. Вырваться было невозможно. Беспризорный начал бросать беспокойные, умоляющие взгляды, но сочувствующих в толпе, окружавшей его, было совсем мало.

— Полицейского, полицейского сюда!

Лео заметил, что кто-то, расталкивая толпу, настойчиво пробивается к нему. Кто? Полицейский? Автоматчик? Нет, девочка, которую он ждал. Лео отвел в сторону глаза — стыдно. И она теперь вправе подтрунивать над ним, как другие ребята: «Тебе только картофель в огородах воровать».

— Господин, — обратилась Жаннетта к верзиле, — пожалейте честного мальчика.

В толпе засмеялись:

— Честный! В руках чужой бумажник — и честный? Он такой же честный, как ты.

— Подумать только, сколько их развелось! Прохода нету.

— Вчера, говорят, на Пронше они зарезали женщину…

Смех и едкие реплики не смутили Жаннетту.

— Люди, пожалейте мальчика, — продолжала она обращаться к толпе скулящим голосом. — Боши повесили его родителей. Они оба были коммунистами.

Наступила неловкая тишина. Жаннетта, обрадованная первым успехом, настойчиво добивалась окончательной победы.

— Люди, пожалейте! — умоляла она. — Полиция его передаст гестапо. Господа, вы же французы, а не боши!

— Эй, молодой человек, — подошла к верзиле какая-то полная дама. — Немедленно отпустите малыша! Как вам не стыдно, еще француз! Где ваша совесть? Вместо того чтобы накормить, пригреть сиротку, вы готовы его отдать на расправу. Стыдно, молодой человек!

— Да ведь я… мне не жалко… пожалуйста, — начал тот смущенно защищаться. — Пусть идет, мне что!

Водяного Глаза освободили. Он вырвался из толпы и бросился очертя голову. Жаннетта еле поспевала за ним.

— Зачем бежишь? — спросила она, догнав его. — За тобой никто не гонится.

Он вытер рукавом пот со лба, посмотрел на девочку взглядом, полным благодарности, но тут же забыл, кому обязан своим спасением.

— Он меня всю жизнь помнить будет! — хвастливо заявил Лео.

— Кто?

— Да тот, долговязый, что за руку меня схватил, Я его как саданул в живот — он сразу кувырком полетел! Вот же я ему дал, видела?

Жаннетта зажала ему рот рукой и, глядя на него с укоризной, подумала: «Нет, довериться такому хвастуну нельзя. Да и вообще, справится ли он с поручением?»

Она увела его в ближайший сквер, отыскала безлюдное место и сунула ему в руку кусок мела.

— Лео, напиши-ка букву «эс».

Оборвыш присел на корточки возле скамейки. Сначала он смотрел на Жаннетту подозрительно, настороженно, но затем, высунув кончик языка, старательно, даже вспотев от напряжения, вывел на асфальте нужную букву..

— Хорошо, — одобрительно кивнула Жаннетта. — Ты, оказывается, грамотный человек. Молодец, Лео. Я рада за тебя.

Польщенный, Водяной Глаз весело подмигнул:

— Я профессор. Три буханки хлеба в один присест слопать могу. Анри Петен меня давно в заместители приглашает — отказываюсь: времени нет.

Его измазанное грязью лицо вдруг приняло озабоченное выражение, водянистые глаза стали беспокойными.

— Зачем тебе эта штуковина? — спросил он. — Буква «эс»?

Все рассказывать Лео Жаннетта считала лишним. Она решила ему объяснить самое необходимое. Сейчас по всему Парижу — на фасадах домов, на тротуарах, трамваях и автобусах — краской и мелом наносится таинственная буква «S». Зачем? Кто его знает! Одно известно: боши ее боятся, как черт ладана.

— Они как увидят эту букву — злятся, шипят, ну прямо лихорадка их разбирает. — Жаннетта продемонстрировала, как ведут себя немцы при виде этой загадочной буквы. — Поэтому, Лео, ее надо писать назло фашистам всюду, где только сможешь.

— Вот оно что! — улыбнулся беспризорный. — Что ж, тогда я весь Париж изрисую. Хочешь, на Эйфелеву башню залезу и там намалюю большущую букву, ну… хоть с это дерево величиной?

Жаннетта отрицательно покачала головой. Не надо. Там напишут другие. Пусть он займется близлежащими улицами… Но Водяной Глаз уже не слышал, что она ему говорила. Его внимание привлекли приближающийся гитлеровский офицер с дамой. Он отошел в сторону и подал Жаннетте знак: «Молчи!»

— Что ты задумал? — встревожилась она.

Он ей погрозил кулаком: «Тише, не ори!»

Пара прошла мимо. Лео тихонько подкрался сзади. «Что он придумал?» — недоумевала Жаннетта и тут же зажала себе обеими руками рот, чтобы не прыснуть. На спинах эсэсовца и его дамы появились извивающиеся, словно живые змеи, две огромные буквы S.

«Ловок же Водяной Глаз!» — подумала Жаннетта, но, когда он вернулся к ней, протянула руку и сердито сказала:

— Сейчас же отдай мел!

— Почему? — вытаращил Лео глаза.

— Потому! Не нравятся мне твои выходки. Они ни к чему. В революционном деле требуется мужество, героизм, а не баловство.

Кто не бывал на Цветочном рынке в Париже, тому трудно себе представить, что здесь творится даже в будничный день. Сотни фургонов и автомашин, нагруженных цветами, съезжаются со всех окрестностей города, с вокзалов железных дорог. Серебристые и темно-пурпуровые розы, крошечные, как пуговки, и огромные, с подсолнух, хризантемы, нежно-голубые незабудки, синие, как южное небо, васильки, китайская гвоздика, пармские фиалки расположены здесь с присущим французам вкусом. Впечатление от эффектной, радующей глаз картины усиливается сладостным ароматом— нежным и в то же время сильным, разносящимся далеко за пределы рынка.

Парижане любят этот чудесный уголок, потому что любят цветы. Тут можно было встретить — и молодую девушку, и мужчину, и пожилую женщину, и ребенка, — и у всех цветы: в руках, на груди, в петлице пиджака.

В дни гитлеровской оккупации жизнь на Цветочном рынке почти замерла. Лишь изредка здесь можно было встретить немногих зажиточных парижан из числа дельцов. И вот однажды ранним утром сюда забрела Жаннетта. Она останавливалась почти у каждого столика, киоска, лотка, наслаждаясь красотой и пьянящим ароматом цветов.

Седая цветочница с маленьким птичьим лицом, в теплой кофте, громче всех расхваливала свой товар. Жаннетта подошла к ее столику.

— Покупайте фиалки! Чудесные, ароматные фиалки, выросшие из слез благодарности! Фиалки, фиалки, фиалки! Месье, мадам, мадемуазель, покупайте любимые цветы императрицы Жозефины! — выкрикивала старуха, не обращая внимания на Жаннетту. — Вспомните, месье, мадам, как Бонапарт разыскивал по всему Парижу фиалки для Жозефины…

— И нашел? — спросила, сгорая от любопытства, Жаннетта.

— Нашел, но, конечно, не сразу. У ворот Лувра он их нашел… Тебе чего тут надо? — сердито спросила цветочница. — Проваливай, проваливай, воришка!

— Ты сама воровка, индюшка горбатая! — не осталась в долгу Жаннетта и пошла дальше.

Где же Водяной Глаз? Он обещал прийти за листовками и почему-то не явился. Может быть, он снова набедокурил и попал в полицию или в гестапо? Она засунула руки в дырявые карманы и, насвистывая песенку Паганеля, принялась искать Лео. Вдруг ее внимание привлек шум, возникший у западных ворот рынка, где стоял большой стеклянный киоск. Оттуда доносились отрывистые крики, брань и свистки полицейского. Жаннетта немедленно направилась туда.

— Что там случилось? — спросила она по дороге у мужчины, который нес горшочек с цветами.

— Бош беспризорного мальчишку убил. Бош взял цветы, заплатить не хотел, тогда малыш заступился за цветочницу.

— Во что он одет, мальчишка этот? Какие у него глаза? — чуть не плача, спросила Жаннетта.

Мужчина пожал плечами и ушел.

Толпа у ворот рынка росла, гул усиливался. Жаннетта боялась подойти близко к месту происшествия. У нее в кофте была пачка свежих листовок — она не имела права рисковать. Из разговоров вокруг она узнала, что убитому мальчику восемь лет, что он сын итальянца, работающего полотером в какой-то гостинице вблизи площади Сен-Жермен.

— А куда делся бош? — обратилась она к стоящей рядом женщине.

Та кивнула головой в сторону толпы.

— Его оттуда не выпускают. Обезоружили. Но за него заступается полицейский.

— Негодяй! — сжала кулаки Жаннетта.

Неподалеку от толпы, резко затормозив, остановился мотоцикл. С него соскочил молодой монах в бурой власянице, подпоясанной обыкновенной веревкой. Жаннетта, окинув его любопытным взглядом, заметила, что макушка у него выбрита. Интересно, что он собирается делать? Монах спокойным шагом направился к толпе. Все невольно расступились. Жаннетта недолго думая последовала за ним.

На асфальте, в луже крови, лицом вниз, лежал убитый мальчик. Тут же стояли бледные, испуганные немецкий солдат и полицейский. Возбужденные, разгневанные французы угрожающе размахивали руками, кричали, не решаясь перейти к каким-либо действиям. А как поступил монах? Он лишь укоризненно покачал головой и, встретив холодный взгляд немца, съежился от страха и убрался восвояси.

— Трус! — бросила ему вслед Жаннетта. — И вы не лучше! — крикнула она, обращаясь ко всем. — Мальчика убили, а вы только охаете да руками машете. Стыдно! Ты за что мальчика застрелил, паршивый бош?

— Боши, боши идут! — раздался в это время крик и вслед за тем несколько выстрелов.

Толпа немедленно обратилась в бегство.

— Стойте! Не удирайте, стройте баррикады! — закричала, надрывая голос, Жаннетта. — Нас много, нас больше. Слышите, нас больше!

Вокруг убийцы и полицейского осталась небольшая горсточка смельчаков. К ней приближалась группа эсэсовцев. Жаннетта побежала к киоску, схватила со столика два горшочка с цветами и с криком: «Смерть фашистам!» — швырнула их в гитлеровцев. Ее поступок был искрой, которая воспламенила пороховую бочку. В несколько мгновений из опрокинутых киосков, ларьков, автомашин выросла огромная баррикада. Число ее защитников все возрастало. Неизвестно откуда у многих появилось оружие — револьверы, винтовки, даже грана-, ты. По оккупантам начали стрелять из окон и с крыш домов. Разгорелся жаркий бой.

— Смелее! Не жалейте огня! — звонко выкрикивала Жаннетта слова команды. — Бейте фашистов! Стреляйте вон в того носатого лейтенанта! Если его убьете, остальные разбегутся, как крысы!.. У них мундиры синие и сабли на боку… Эй, чего там стоите! Лягте на карниз, не бойтесь — не упадете. Три танкиста, три веселых друга…

Смелее! Не жалейте огня! Бейте фашистов!

«Дура же я, дура!» — бранила Жаннетта себя за то, что отдала матери свой пистолет. Был бы он сейчас у нее, она бы уж непременно уложила вон того сопатого гитлеровца, который, спрятавшись за кирпичной стеной, палит по баррикаде.

— Дяденька, дай-ка мне на минутку эту штучку, — подбежала она к бледному усатому человеку и, не дожидаясь его согласия, вырвала у него из рук винтовку.

Она отбежала немного в сторону, прицелилась. Не успела спустить курок, как лейтенант схватился за голову и как подкошенный свалился наземь. За ним упал второй, третий. «Бошей бьют и с тыла! — обрадовалась Жаннетта. — По ту сторону ворот, очевидно, появилась еще одна баррикада».

Немцы вдруг, точно по команде, стали разбегаться. На опустевшую площадь со свистом и оглушительным криком «ура» выбежала ватага оборвышей. Они засыпали удирающих эсэсовцев градом камней.

— Водяной Глаз! — радостно воскликнула Жаннетта, узнав среди них Лео. — Водяной Глаз! — Взобравшись на грузовик, она заложила пальцы в рот, издала пронзительный свист. — Эй, Водяной Глаз, сюда!

Лео оглянулся. Увидев Жаннетту, он дал команду: «За мной!» — и вместе со своими друзьями что есть духу помчался к ней.

Бесцветные глаза Лео блестели возбужденно, по его измазанному лицу текли темные струйки пота.

— Видала? — запыхавшись от бега, еще на ходу спросил он.

— Что?

— Как я съездил боша кирпичом по башке, видала?

— Это ты его убил? — не поверила Жаннетта. — Неужели ты?

— Я, — напыжился от гордости Водяной Глаз. — Снайпер!

— Врешь! Честное слово, врешь!

— Он, он! — хором подтвердили обступившие ее беспризорные.

— Я сказал ребятам: «Давайте нападем на бошей сзади».

— Мальчишки, он правду говорит?

Беспризорные утвердительно кивнули.

Жаннетта подошла к Лео вплотную.

— Хоть ты вымазался, как трубочист, но я все-таки тебя поцелую, — сказала она и под веселый смех оборвышей громко поцеловала Водяного Глаза в щеку.

Лео стал знакомить Жаннетту со своими друзьями. К ней потянулись десятки маленьких грязных рук.

— Рыбий Хвост.

— Людовик Четырнадцатый.

— Банкир.

— Директор мостовой.

— Лорд.

— Ха-ха-ха! — покатывалась со смеху Жаннетта. — Здесь, я вижу, собрались одни лорды и банкиры!

Три дня не вызывали Павлика к Шульцу. Но сил у него за это время не прибавилось. По-прежнему малейшее движение причиняло ему острую боль, порой он терял сознание.

В один из этих дней к нему в камеру вошла уборщица с ведром воды и шваброй. Она сперва подмела каменный пол, а затем принялась его мыть.

Глаза женщины, полные тревоги и беспокойства, вдруг остановились на Павлике.

— Ты русский? — шепнула она, продолжая орудовать шваброй.

Павлик утвердительно кивнул головой.

Уборщица переставила тумбочку на другое место.

— Твои друзья передают тебе привет, — сказала она.

Павлик насторожился. «Она француженка, но это еще ничего не значит. Брат Люсьена тоже француз…»

— У меня нет друзей, — отрезал он.

Уборщица продолжала мыть пол.

— Нет, говоришь? — с усмешкой спросила она.

— Нет.

Женщина внимательно посмотрела на него:

— А мадам Фашон?

— Не знаю такой, — ответил Павлик и отвернулся,

Уборщица выпрямилась. Отошла к двери, приложила ухо к замочной скважине и поспешно вернулась назад.

— Послушай, дружок, — наклонилась она над койкой, — не бойся меня. Я их ненавижу так же, как и ты. Мадам Фашон моя подруга детства. Мы обе переживаем за тебя…

Она не договорила, заплакала. Павлик почувствовал горячий материнский поцелуй.

— Ты у нас славный, — произнесла она и быстро протянула ему записочку. — Это от девочки Мари, Жаннетты. Она вчера была у меня.

Павлик недоверчиво взглянул на женщину: «Не действует ли она по заданию капитана Шульца? Не приманка ли это для глупой рыбки?»

Уборщица, не прибавив больше ни слова, сунула бумажку под одеяло, а сама, схватив ведро и швабру, принялась громко стучать в дверь:

— Откройте, готово!

Жаннетта написала только два слова: «Павлик, спасибо!» «За что она меня благодарит? — удивился он. — Чудная! «Спасибо»… За что? Ага, понимаю! Она у дядюшки Жака учится. Он всем своим товарищам всегда говорит «спасибо». Скромный он человек. Никогда не выставляет напоказ свои собственные заслуги, зато высоко ценит заслуги других. Поглядеть на него — обыкновенный старичок, а на самом деле особенный»,

Как-то раз, поздно ночью, на квартире Мари Фашон, Павлика разбудила русская речь.

Сначала это показалось сном. Почудилось ему, будто он сидит в школе и слышит приглушенный голос из соседнего класса.

«Безударные гласные о, а, е, я, и часто произносятся не так, как пишутся», — несколько раз повторял тот же голос.

Потом пошли склонения:

«Дома, домов, домам, дома, домами, домах…

Павлик поднял голову и не поверил своим глазам: за столом, у затененной газетой лампы, сидел дядюшка Жак.

«Я несу, ты несешь, он несет, мы несем…

«Вот какой это человек! Ему уже около семидесяти лет, за ним охотятся гестаповцы, а он русский язык изучает», — подумал тогда Павлик. Слез с кровати и, завернувшись в простыню, бесшумно, на цыпочках^ подошел к дядюшке Жаку.

«Мама поставила кастрюлю на плиту. Я плету корзинку…»— водил старик пальцем по страницам истрепанного русского учебника. — Павлик, ты почему не спишь?» — поднял голову дядюшка Жак.

«Изучаете русский язык?»

«Да, изучаю. Раньше, понимаешь, времени для этого никак не хватало, а теперь его хоть отбавляй. Скоро кончится война, и мы с тобой поедем в Москву, оттуда — в Пятихатки…

Павлик до того погрузился в воспоминания, что не слышал, как отворилась дверь камеры,

— Пошли! — сердито рявкнул эсэсовец.

У Павлика в руке была записка от Жаннетты, но он не растерялся. Ему удалось незаметно положить ее в рот и быстро проглотить.

Шульц встретил его дружелюбно, усадил рядом с собой на диван и спросил, как он себя чувствует.

— Думаешь, мне тебя не жалко? Очень жалко, — сказал он. — Скажи мне, почему ты такой упрямый? Мы ведь от тебя ничего особенного не требуем.

Павлик его не слушал. Опустив голову, он рассматривал затейливый узор на ковре.

— На улице чудесно. Голубое небо. Прохладная тень под каштанами, — продолжал капитан притворно ласковым голосом. — А на реке? Эх, нырнуть бы сейчас в воду! И плавать, плавать, плавать… Ты плаваешь?

Павлик молчал. Он глядел на узор, напоминающий пеструю цветочную клумбу. Такая клумба, только, конечно, побольше, была в садике депо, где работал его отец. Ухаживала за ней тетя Клава, мать Васи Охрименко. Она подстригала цветы и два раза в день, утром и вечером, поливала их из пожарной кишки. Однажды Павлик уговорил тетю Клаву разрешить ему полить цветы, но потом и сам был не рад. Дело кончилось неприятностью: брандспойт вырвался у него из рук и, точно удав, метнувшись в сторону, обрушил шквал воды на всех, кто в этот момент проходил мимо. Особенно пострадал какой-то прохожий в белом костюме. Он было попятился назад, но зацепился за булыжник и грохнулся в лужу.

— Улыбаешься, наглец! — побагровел от злобы гестаповец. — Молчишь? Я тебя заставлю говорить! — Стремительно подойдя к столу, он снял телефонную трубку: — Приведите Бельроза!

«Бельроз? Я где-то слышал эту фамилию», — подумал Павлик и вспомнил: «Бельроз… Это же шофер такси! Хороший человек. Как он тогда сердился на свою жену из-за Грасса! За что его арестовали? И он подпольщик?!»

Ввели Бельроза с опухшим и посиневшим от побоев лицом. Одна рука у него была перевязана. Он остановился посреди кабинета, переступал с ноги на ногу, со страхом глядел на Шульца. Его испуганный вид вызвал у Павлика отвращение.

— Сядьте, — указал гестаповец Бельрозу на кресло. — Как ваше самочувствие?'

— Благодарю, господин капитан, лучше. Я…

«Лучше»! — возмутился Павлик. — Постыдился бы!

Его бьют, из него сделали тренировочный мяч для бокса, а он — «благодарю», чуть в ноги не кланяется!»

— Вы, кажется, хотите что-то сказать? — спросил Шульц шофера, заметив, что тот застыл с открытым ртом, — Говорите, слушаю.

Бельроз беспомощно-умоляющим голосом попросил перевести его в камеру-одиночку.

— Зачем? — изумленно вытаращил глаза Шульц. — Вместе веселее.

Шофер объяснил: в общих камерах он сидеть не может, так как заключенные объявили ему бойкот. Никто с ним не разговаривает. Все почему-то убеждены, что его специально посадили, чтобы подслушивать разговоры и затем доносить о них господину Шульцу.

— Они меня убьют. Переведите меня, пожалуйста, в одиночку, — повторил Бельроз свою просьбу,

— Эти дьяволы на все способны, — согласился капитан. — Хорошо, я распоряжусь… только после вашей очной ставки с этим слюнтяем, — указал он на Павлика. — Вы его узнали?

Шофер вытянул шею.

— Нет.

— Бельроз! — погрозил пальцем гестаповец. — Опять? Опять начинаете лгать? Советую вам получше присмотреться. Это же тот самый сопляк, которого ваш покойный друг привез к вам вместе с девочкой и унтер-офицером.

Шофер встал, подошел ближе к дивану и, возвратившись на свое место, торопливо кивнул головой:

— Он самый.

Павлик продолжал сидеть неподвижно с печальным, остановившимся взглядом. На его лбу выступили едва заметные капли пота.

— Правда не тонет, Шэрнэнко, — обернулся торжествующий Шульц к Павлику. — Что теперь скажешь? Временно задержанный господин Бельроз на предыдущем следствии сообщил, что Пети завез вас к нему, так как на квартире мадам Фашон, предполагает он, жил какой-то неизвестный ему человек. От тебя, Шэрнэнко, требуется одно: сказать, кто этот человек. Если не хочешь назвать его имя, то опиши хотя бы его внешний вид. Скажешь правду — на волю отпустим, не скажешь— к стенке поставим. Ну?

— Говори, иначе тебя расстреляют, — принялся шофер уговаривать Павлика. — Жаль мне тебя.

Павлик бросил на Бельроза презрительный взгляд.

Бельроз не выдержал взгляда мальчика. Он сжал опущенные меж колен руки, понурил голову.

— Я не мог больше. Меня истязали, раздавили грудную клетку, — произнес он глухо.

— Молчать! — заорал Шульц. — Шэрнэнко, как выглядит человек, которого прятала у себя на квартире мадам Фашон? — Он скрестил на груди руки и полузакрыл глаза. В его голосе слышалась сдерживаемая ярость, которая вот-вот вырвется наружу. — Молодой он или старый? В роговых очках? С бородой или без бороды?

Павлик молчал. Он снова глядел на узор ковра… Тетя Клава, очевидно, опять поливает клумбу в садике депо, а Вася, ее сын, гоняет мяч… В Пятихатках сейчас как после грозы — немцев там уже нет. Их давно оттуда прогнали. На лугу, за станцией, пасутся коровы, в степи урчит трактор, а из поезда «Киев — Днепропетровск» выбегают пассажиры, наводняя платформу… Одним словом, как прежде. До войны. Взглянуть бы на все это хоть одним глазком!..

— Вста-ать! — вскрикнул гестаповец. И, прислонившись к косяку двери, прибавил] — Иди-ка сюда, быстро!

— Не иди! Слышишь, не надо! — преградил Бельроз Павлику дорогу. — Он убьет тебя, убьет!

Павлик грустно усмехнулся. «Эх, господин Бельроз, господин Бельроз! — подумал он. — Вы вот людей советских любите, а знаете их мало! Да пусть Шульц сделает со мной что захочет — не добьется он своего. Товарищей я не выдам. Я выдержу, я должен выдержать».

— Прошу тебя, не иди, — продолжал умолять Бельроз.

Павлик глядел на него, а видел другого француза — дядюшку Жака. «Главное, Павлик, — это верить в свои силы, — говорил он ему. — Когда вырастешь, то будешь вспоминать об этом поручении Коммунистической партии с величайшей гордостью».

— Он тебя убьет!

Павлик уже не обращал никакого внимания на раздирающие душу вопли шофера. Он медленно, не спеша приближался к Шульцу. Он глядел на палача в упор. Смело, с необычайным упорством.

— Не бейте его! — .бросился Бельроз к Шульцу. — Пожалейте, он еще ребенок!

— Ребенок? — ядовито переспросил гестаповец. — Как бы не так! Вы — дитя, а Шэрнэнко уже зрелый и очень опасный большевик.

— Умоляю вас, господин капитан, пожалейте мальчика, не бейте его!

Шульц разразился злобным смехом. С каким-то ожесточенным удовлетворением он начал потирать руки. Он вовсе не собирается бить мальчишку. У него есть более радикальные меры воздействия на русский характер!

Гестаповец схватил Павлика за руку, всунул его пальцы в щель чуть приоткрытой двери, затем изо всех сил начал тянуть дверь к себе. Лоб Павлика покрылся испариной. Трудно, немыслимо переносить такую боль. Но он сцепил зубы и молчал.

Утром, ровно в шесть, охрана начала выводить заключенных в уборную. Сначала повели «спаренных», скованных по два человека одной цепью. Проходя мимо камеры Павлика, они, как всегда, замедлили шаг, чтобы лязг цепей не мешал им услышать, что делается по ту сторону железной двери. Некоторым удалось усыпить бдительность шедших сзади гестаповцев и заглянуть в «волчок». «Спит или нет?»

Павлик не спал. Он думал. Думал о том, почему Антуан Бельроз не выдержал пытки, выдал товарищей, а коммунист Анри Вьено, письмо которого было напечатано в «Юманите», не испугался палачей и умер как патриот, как революционер.

Война, горе, трудности делают детей взрослыми. Действительность, с которой Павлик сейчас столкнулся, превратила его в зрелого человека, имеющего уже определенные взгляды на жизнь, собственные суждения. Почему шофер Бельроз испугался палача, а Анри Вьено умер героем? Они ведь оба ненавидели фашистов. Потому, ответил себе Павлик, что один из них был сильный, другой слабый. Человек силен тогда, когда знает, чего хочет, когда верит во что-то, твердо верит. Когда любит жизнь, хочет, чтобы она была прекрасной для всех. Во Франции до войны, рассказывал дядюшка Жак, было много партий. Почему же все они, как только гитлеровцы захватили страну, рассыпались, а члены их попрятались, как мыши по норкам? И лишь одна Коммунистическая партия не испугалась и с первых дней оккупации подняла французский народ на борьбу с врагом? И еще: почему у нас в стране победили коммунисты, Ленин?

Однажды отец Павлика пришел домой взволнованный и рассказал, что его приняли в кандидаты партии. «В кандидаты? — удивился тогда Павлик. — Почему не в члены?» Отец ответил: «Это испытательный срок, понимаешь? За это время я должен доказать, смогу ли я быть достойным членом партии, самой передовой, самой сильной и самой преданной интересам рабочего класса всего мира». Как правильно сказал тогда отец: здесь, в Париже, есть много, очень много патриотов, но преданней коммунистов нет! Их расстреливают, вешают, а они не склоняют головы. Каждый день Павлик слышал звон цепей в коридоре и не сомневался, что среди этих заключенных больше всего коммунистов. Он их не видел, но, перестукиваясь с ними, знал все, что происходит в камерах. Об одном он только не знал и не догадывался: не знал он, что тюрьма объявила голодовку в знак протеста против неслыханного издевательства Шульца над ним, Павликом.

Трижды в день громыхали кормушки камер: надзиратели приносили завтрак, обед и ужин. Они уговаривали заключенных принять пищу и не раздражать капитана. В ответ на это с утра до позднего вечера с этажа на этаж перекатывались «Марсельеза», «Интернационал» и русская «Катюша».

Это окончательно взбесило Шульца. Он то и дело подходил к глазкам камер и орал: «Я вас всех перестреляю! Дьяволы, сейчас же отмените голодовку!» Заключенные смеялись. Они в один голос требовали прекратить пытки при допросе Павлика, оказать ему срочную медицинскую помощь и перевести в общую камеру. Гестаповец с пеной у рта кричал: «Нет! Не будет по-вашему!» Тогда в двери, в кормушки летели табуреты, столы, тумбочки, параши…

Павлик слышал шум, но не знал, что так встревожило тюрьму. Он несколько раз обращался к своему соседу, но тот на его вопросы отвечал весьма туманно.

И все же он узнал. Узнал на третий день, когда в камеру пришла уборщица Полетта.

— Жаннетта к вам не приходила? — спросил он.

— Что ты, сынок! — замахала она рукой. — Всем вольнонаемным французам запрещено выходить из тюрьмы. Третий день на цепи сидим… Боши боятся, как бы в городе не узнали, что здесь происходит. А там и без того весело. По призыву коммунистов забастовали железнодорожники. К ним присоединились рабочие других заводов. Начинается восстание. Вот и живем, как на необитаемом острове, — отрезаны от людей.

— А что тут происходит? — заинтересовался Павлик.

Полетта удивленно посмотрела на него:

— Разве ты не знаешь, что в тюрьме объявлена голодовка?

— Голодовка?! Вот бессовестные!

— Кого ты ругаешь? — удивилась уборщица.

— Всех, — выпалил он. — Всю тюрьму! Все голодают, а я, выходит, штрейкбрехер? Это нечестно, подло! — Его волнение возрастало. — Я спрашиваю у соседа: «Что происходит?», а он отвечает: «Сколько можно терпеть?!» Обманул, значит. Передайте ему, кивнул Павлик на стену, — что он нечестный человек.

Полетта схватилась за голову. Только теперь она поняла свою оплошность: от мальчика умышленно скрывали голодовку, а она все выболтала!

Полетта пыталась исправить свою ошибку, но только еще больше рассердила Павлика. Он был раздражен до предела. Негодовал, возмущался, ругался.

— Сынок, — заговорила она, — не брани месье Жусса. Он хороший человек. Он был депутатом Национального собрания, защищал рабочих, бедняков. Он из нашей семьи…[18] Он больше половины жизни провел в тюрьмах, на каторге, в ссылке. Месье Жусс за правду горой стоит.

— А меня обманул, — не сдавался Павлик.

— И правильно сделал.

— Почему правильно?

— Потому что в таком состоянии тебе нельзя голодать.

— Защитник нашелся! — сердито буркнул Павлик.

— Глупенький, — нахмурилась Полетта. — Месье Жусс первым объявил голодовку. Он первый потребовал от Шульца, чтобы тот не смел руку на тебя поднимать, а ты его бранишь. Несправедливо это!

— Голодовка объявлена из-за меня? — совсем растерялся Павлик.

— А то из-за кого же? — отозвалась Полетта. — Вся тюрьма из-за тебя взбудоражилась.

Услышав эти слова, Павлик одновременно почувствовал и радость и горечь. Радость — от сознания того, что обрел столько друзей, а горечь — оттого, что из-за него страдания многих людей увеличились.

В кормушке показалась дымящаяся алюминиевая миска. Принесли обед.

— Есть не буду, — решительно заявил Павлик, не поднимаясь с койки.

Раздатчик позвал надзирателя. Тот просунул голову в камеру.

— Что еще за фокусы? — злобно спросил он. — Почему есть отказываешься?

— Поддерживаю голодовку, — отрезал Павлик.

За дверью раздался хохот. Павлик подумал: «Они смеются надо мной потому, что я опомнился лишь на третий день».

Голова надзирателя снова показалась в кормушке.

— Не валяй дурака, сопляк, — сказал он, — голодовка снята. Разве не слышишь, как в камерах выскребают миски? Твои камрады так изголодались, что каждый из них быка целого слопает.

В коридоре действительно слышался звон посуды.

«Почему они вдруг согласились принять пищу?» — недоумевал Павлик.

— Мы скоро оставим Париж, — сказал Клоду начальник главного управления гестапо. — Нас погубило гуманное отношение к французам, месье Пети. Вы согласны?

Клод утвердительно кивнул головой.

— Это оперативная неудача, но не моральное поражение. Вы согласны?

— Согласен, господин генерал.

— Что вы собираетесь делать? — Начальник управления прищурил левый глаз, как стрелок перед выстрелом.

— Париж велик, господин генерал. Шесть миллионов жителей… С вашего разрешения, я растворюсь в нем, — ответил Клод и тут же подумал о Жизель Ансар.

Только она знает, что он делал в оккупированном городе, но это его мало беспокоило — актриса порядком напугана. Ему удалось убедить ее в том, что она является соучастницей ареста Лиан Дени.

— В Париже оставаться вам нельзя. Вы сегодня же уедете в Берлин. Вас забросят в лагерь для французских военнопленных, и там, — генерал иронически усмехнулся, — развернете бурную революционную деятельность. Если мы все же временно потерпим поражение, вернетесь в Париж героем, антифашистом. Разумеется, уже не Клодом Пети, а, скажем, Эмилем Рамадье, Анри Бине…

Генерал вышел из-за стола. Протянул Клоду руку:

— Родная мать так не заботится о своем сыне, как мы о вас, о вашем будущем. Надеемся, — улыбнулся он, блеснув нижним рядом золотых коронок, — что, став — премьер-министром Франции, вы не забудете о своих друзьях. Итак, до свиданья. Желаю успеха. Документы— в канцелярии,

Клод покинул здание главного управления нацистской тайной полиции с чувством злорадства: «По всему видно, что близок конец, — думал он. — В канцелярии сумятица, неразбериха. Все бегают, мечутся, словно на тонущем судне. На столах — горы папок с делами, беспрерывно звонят телефоны, но никто не поднимает трубку, коридоры заставлены чемоданами сотрудников…

«Если мы все же временно потерпим поражение»… Временно ли? А если навсегда? Стоит ли дальше служить этим заносчивым бошам? Париж велик. Он приютит его до прихода союзников. «Если мы все же временно потерпим поражение»… Генерал безусловно на что-то надеется, у него, видимо, есть для этого основания. Здесь все заранее продумано, всюду они расставляют своих людей. Гитлер не политик, не стратег, но в Германии есть немало его дальновидных сторонников. Они, как кроты, зароются в норы, а когда наступит удобный момент, вынырнут и сделают свое дело».

Клод взглянул на часы. До отхода поезда осталось мало времени, а надо еще успеть забежать домой и передать письмо генерала редактору газеты. Он машинально нащупал тоненький конверт, лежавший в боковом кармане пиджака. О чем пишет генерал? Почему именно ему, Клоду, поручено отнести этот пакет?

Войдя к себе в комнату, он тотчас же занялся письмом. Это был скромный, коротенький некролог. Родные и друзья с прискорбием извещали о смерти месье Клода Пети, погибшего 17 августа 1944 года при автомобильной катастрофе на набережной Вольтера.

Клод хохотал до упаду. «Здорово! Старый чурбан неплохо придумал. Приду в редакцию, скорчу гримасу и заплачу: «Господин редактор, я… умер. Разбился на набережной Вольтера». С такими людьми не пропадешь!»

«Когда станете премьер-министром Франции…» — со сладостным трепетом вспомнил Клод слова гестаповца. Что ж, все может случиться. Многое зависит от собственной изворотливости и поддержки друзей.

Из редакции он вышел очень довольный. Редактор тоже оказался своим человеком. Прочитав письмо генерала, он не без юмора заявил: «Можете вполне положиться на меня, господин покойник. Мы вас похороним со всеми почестями — на видном месте, в рамочке. — И добавил: — А в завтрашнем номере читайте извещение о моей смерти».

Клод прощался с Парижем. Он с особым интересом вглядывался в лица прохожих, рассматривал город, будто был здесь впервые. На одной из улиц его внимание привлекла нарисованная на фасадах домов буква S. «Что это значит? — насторожился он. — Везде эта таинственная буква! Это, должно быть, начальная буква какого-то слова, написанного коммунистами. Но какого? «Саботаж», «сан», «сатан», «сотерэл»?[19] Нет, не то! «Сосиалисм»? Опять не то. Может быть, «Сулевман»?[20] Так и есть! Коммунисты призывают парижан к восстанию. Известно ли об этом немецкому командованию? Надо немедленно сообщить.

Клод вышел на площадь, которую окружают восемь больших скульптурных монументов-аллегорий, изображающих восемь французских городов — Марсель, Лион, Нант, Бордо, Брест, Лилль, Руан, Страсбург — силу Франции. Он направился к стоянке такси, но, сделав несколько шагов, тут же остановился. Шустрый, как мышонок, оборванный парнишка бегал с куском мела в руке от одного монумента к другому и выводил на пьедесталах все ту же загадочную букву S. Клод принял решение немедленно схватить маленького преступника и доставить его в гестапо — пусть там разберутся, чье поручение он выполняет.

В это время оборвыш, оглядываясь, нет ли поблизости немца, подбежал к скульптуре Бордо. Он шмыгнул носом, наклонился, но тут Клод схватил его за руку:

— Что делаешь?!

— Пусти! — пытался вырваться беспризорный. — Пусти, говорю!

— Пойдешь со мной и скажешь, кто велел тебе пачкать памятники.

Бесцветные глаза беспризорного сузились.

— Отпусти, доносчик, — вонзил он свои острые зубы в руку Клода и вырвался.

Ему удалось удрать. Но, отбежав метров сто, он вдруг сделал крутой поворот, стремглав помчался назад с финкой в руках.

— Ты что, падаль, бошам продался?!

Клод отскочил в сторону, выхватил пистолет и выстрелил в Водяного Глаза.

В одном из предместий Парижа, в деревянном заводском сарае, собралось много людей. За простым дощатым столом, над которым покачивалась ацетиленовая лампа, сидели два человека. Один — с изможденным лицом, бледность которого еще более оттеняла длинная черная борода, другой — уже знакомый нам дядюшка Жак. Не отрывая взгляда от лежавшей перед ними карты столицы, они вполголоса беседовали.

— Товарищ Моно!

К столу подошел командир партизанского отряда. Он склонился над картой, внимательно следя за резкими скачками красного карандаша.

Жирный кружок и стрелка. Грифель от нажима проколол бумагу насквозь.

— Действовать будете здесь, — заявил человек с черной бородой.

— Есть! — ответил молодой француз.

— Сколько у вас человек? — заинтересовался дядюшка Жак.

— Триста сорок.

— Двести сорок, — поправил человек с бородой.

На устах командира отряда появилась недоумевающая улыбка. Что это, шутка? Но спрашивать он не решался: секретарь ЦК! Ему приходилось его видеть только издали на митингах, читать его пламенные речи, а теперь он разговаривает с ним, даже шутит…

— Товарищ Моно, я говорю серьезно, — объяснил секретарь ЦК. — Сто человек забираем у вас для особого, весьма ответственного задания. Мы вызвали также и вашего заместителя. Он прибыл?

— Да. Разрешите позвать?

— Пожалуйста.

К столу подходит высокий, широкоплечий мужчина С крупными чертами лица, одетый в форму эсэсовского полковника. Хотя китель сидит на нем хорошо, но видно, что чувствует он себя в нем неважно. Кажется, вот-вот он спросит: «Когда же наконец я смогу сбросить эти ненавистные тряпки?»

— На вас, товарищ Грасс, возлагается очень ответственная задача, — говорит секретарь ЦК. — Вам предстоит освободить вот эту тюрьму. — Он сделал новый кружок на карте. — Операцию, сами понимаете, надо провести быстро, четко. В тюрьме — коммунисты. В случае отступления гестапо немедленно расправится с ними,

— В этой тюрьме находится также и русский мальчик, Павлик Черненко. Вы, кажется, его знаете? — добавил дядюшка Жак, вопросительно взглянув на немца.

— Знаю, — глубоко вздохнув, ответил Грасс.

— Вот бланк главного управления тайной полиции. — Секретарь ЦК протянул Грассу бумажку: — Круглая печать, исходящий номер, подпись генерала. С такими документами самого Гитлера арестовать можно.

Все засмеялись.

— Арестуйте начальство, разоружите охрану и откройте камеры.

Грасс выслушал приказ не шевелясь, держа руки по швам.

— Товарищ Грасс, поставленная перед вами задача не из легких, — продолжал секретарь ЦК. — Молодчики, хозяйничающие в тюрьме, не так глупы. Они могут узнать о том, что творится в городе, тогда тюрьму придется взять с бою.

— Садитесь, — сказал дядюшка Жак, указывая Грассу на скамью подле себя. — Пожалуйста, не стесняйтесь. Все мы рядовые. Императоров и фюреров в этом сарае нет. Если хотите знать, то вы тут наивысший чин — полковник…

Шутка вызвала смех. Грасс с улыбкой опустился на скамейку рядом с дядюшкой Жаком.

Скрипнула дверь. Все умолкли. Вошла женщина. Она с трудом перевела дыхание и, машинально поправляя выбившиеся из-под шляпки волосы, пыталась что-то сказать, но не могла.

Дядюшка Жак подошел к ней:

— Что нового, Мари? Вы разыскали Полетту?

— Да, — ответила она, бросив беглый взгляд на присутствующих. — Ее целых три дня не отпускали домой, так как в тюрьме была объявлена голодовка. Теперь всем вольнонаемным заявили, что в них больше не (нуждаются. Полетта утверждает, что там началась какая-то подозрительная возня. Вчера в тюрьму дважды приезжал генерал. Идет сортировка заключенных, их разбивают на группы.

Грасс покосился на секретаря ЦК. Тот, закусив губу, задумчиво глядел на заостренный кончик карандаша.

— Собирай вещи и выходи, — приказал дежурный гестаповец, распахнув дверь камеры.

Павлик взглянул на него с удивлением: какие вещи? У него нет никаких вещей.

— Кружку, кружку бери! — раздраженно повысил голос гитлеровец. — Выходи. Руки назад!

Павлик не спеша зашагал по знакомому коридору. Он прислушивался к доносящимся из камер шорохам, рассматривал кованые двери и представлял себе людей, томившихся за ними. Заросшие, бледные, изможденные, но с живыми глазами, в которых теплится надежда.

Куда его ведут? К Шульцу? А зачем кружка? Может быть, капитан решил его выпустить? Найдет ли он дом, где живет Жаннетта? Париж — не Пятихатки. Тут одних площадей сто сорок, а улиц, скверов, переулков, проспектов, бульваров! Без адреса затеряешься, как игла в стоге сена. Довели бы его до площади Согласия, а там уж с закрытыми глазами дом Жаннетты найти можно.

Лестничная площадка. Куда идти — вверх или вниз?

— Вниз!

Камера № 10. Одиночка или общая? Раздражающий скрип железа. Гестаповец отпирает дверь. Павлик от сильного удара в спину летит во тьму. Постепенно глаза привыкают к темноте. В полумраке смутно вырисовываются какие-то фигуры. Люди? Живые? Почему же они сидят молча, неподвижно?

— Товарищи! — неожиданно пронзил тишину звонкий голос. — Да это же тот малыш!

Поднялся шум. Одни выползали из-под нар, другие спускались сверху вниз, и через минуту новичка окружили десятка два закованных в цепи. — заключенных. Они его обнимали, хлопали по плечу, целовали. И каждый громогласно выражал свой восторг.

— Я рад, что тебя перевели к нам!

— Вместе веселее!

— Теперь, бон диабль[21], заживем. Мал ты ростом, да велик силой.

— Шульц знаешь почему над тобой издевался? Он тебя боится. Тех, кого боятся, всегда ненавидят.

Все пожимали ему руку: «Здравствуй, камрад!», «Молодец, камрад!», «Салют, камрад!»

Со всех сторон то и дело раздавались возгласы:

— Советскому пионеру ура-а!

— Ура-а-а! — гремела вся камера.

Павлик покраснел. Его смутила такая встреча. Надо было ответить этим горячим, добрым французам, но он не находил слов.

— Да здравствует Советский Союз! Ура!

— Ура-а-а! — подхватили все.

Кто-то стал расталкивать образовавшийся круг. Все повернули голову.

— А, Хозе! Проснулся? Доброе утро. Ха-ха-ха!

— Не смейся, Пьер. Он не выспался в Мадриде, вот теперь и досыпает вместе со своим напарником в Париже.

— Хозе видел во сне бой быков.

Немолодой коренастый испанец с черными как воронье крыло волосами не обращает внимания на шутки. Протиснувшись вместе со своим напарником к Павлику, он стремительно протянул ему обе руки.

— Привет русскому человеку из Гвадалахары! — произнес испанец с пафосом и тут же с тревогой спросил: — Почему левую руку подаешь?

— Правую Шульц покалечил….

Испанец не дал ему договорить.

— Изверги! — резко вскрикнул он. — Убийцы! Скоро вам конец, скоро! Слышите! — Повернувшись к двери, погрозил кулаком. — Крепкая, мозолистая рука вас везде найдет! В Берлине, в Мадриде, в Токио…

Камера утихла. Все взгляды устремились на Павлика и на обнявшего его испанца. Тишину нарушил пожилой француз с седой бородкой клином, единственный заключенный в этой камере, закованный в цепи без напарника.

— Мы, малыш, кажется, с тобой старые знакомые, — протянул он руку.

Павлик вопросительно и виновато посмотрел ему в лицо. Он никак не мог вспомнить, где встречал этого старика.

— Мы с тобой через стену переговаривались. Полетта рассказывала, как ты меня ругал, — добавил он смеясь.

Павлик слегка покраснел.

— Вы месье Жусс?

— Он самый, — подтвердил француз.

— Да, — признался Павлик, — я рассердился на вас за то, что вы скрыли от меня голодовку. Когда я об этом узнал, я расстроился, стыдно стало…

— Стыдно? Слышите, товарищи, ему стыдно! — Жусс окинул камеру беглым взглядом и снова обернулся к Павлику: — Стыдно? Тобою гордится вся тюрьма, весь город, ты стал любимцем Парижа. О тебе песни поют.

пропел месье Жусс… — Стыдиться тебе нечего! Ты вел себя на допросах как настоящий революционер.

Павлика очень взволновали эти слова.

— Я совсем не такой, — сказал он скромно, краснея от смущения. — Я обыкновенный…

Интерес к Павлику возрастал с каждой минутой. Начался спор о том, где и на каких нарах его лучше устроить. В тесной, набитой до отказа каменной клетке для него нашлось много ^свободного места. Каждый предлагал ему лечь рядом.

— Внизу сыро, параша стоит, — доказывали одни.

— А у вас, наверху, душно. Дышать нечем, — возражали другие.

Испанец Хозе не спорил. Он схватил новичка в охапку и, потянув за собой напарника, унес его к себе.

— У нас тебе будет лучше. Я немного русский язык знаю, — сказал он. — С русскими летчиками против Франко воевал.

На потолке зажглась электрическая лампочка. Камера рассеклась на светлые и черные полосы. Павлик попал в полосу света. Взоры всех заключенных устремились на него. Испанец засыпал его вопросами о Советском Союзе, и Павлик с радостным волнением отвечал на них.

Еще в полночь из камеры № 10 начали выводить людей. Они прощались с товарищами — кто молча, кто кивком головы, кто грустной улыбкой, а кто вздохом. Один не выдержал, громко зарыдал. Он ухватился руками за косяк двери и отказался идти. Его взяли силой.

— Я не хочу умирать, я не хочу умирать! — истерически кричал он.

Оставшиеся в камере переглянулись, искоса посмотрели на Павлика. Они пытались от него скрыть то, что он сам давно осознал. С глубокой благодарностью глядел он на этих славных людей, которые ради него нашли в себе мужество скрыть свое волнение в предсмертный час. Павлик глазами разыскал Жусса. Депутат Национального собрания сидел у самого выхода, опустив голову на руки.

Снова распахнулась дверь, снова на пороге показался дежурный офицер со списком.

— Хозе Эрнандес!

Испанец молча пожал Павлику руку и твердым шагом вышел в коридор.

— Лео Буссар!.. Альфредо Фичино!

Увели четвертую десятку. В камере остались двое — Павлик и Жусс.

Павлик вопросительно посмотрел на француза:

— Почему нас не вызывают?

— Еще вызовут, — помолчав, отозвался Жусс. — Не беспокойся, нас не забудут. Мы с тобой, вероятно, на особом учете. — И, глубоко вздохнув, добавил — Жить! Ох, как хочется, черт побери, жить!

Почувствовав на себе укоризненный взгляд, Жусс понял, что его слова показались русскому мальчику проявлением слабости. Он усмехнулся и, скрестив руки на груди, зашагал по камере.

— Да, я не скрываю: хочется жить, — повторил он. — Хочется еще многое сделать. Коммунисты скроены из особого материала. Мы прежде всего принадлежим народу. А народ говорит: «Умереть никогда не поздно— боритесь, побеждайте!» Мы можем смело взглянуть в глаза смерти, без страха, без угрызений совести, можем с гордостью повторить слова Джордано Бруно, знаменитого итальянского ученого: «Вы произносите приговор с большим страхом, чем я его выслушиваю».

Жусс подсел к Павлику, положил ему руку на колено:

— Как ты думаешь, великий мыслитель так сказал потому, что в последнюю минуту хотел досадить своим палачам, иезуитам? Нет. Дело тут совсем в ином. Джордано Бруно мужественно взошел на костер, приготовленный для него инквизицией в 1600 году, и не отрекся от того, что считал истиной. Он до последнего вздоха верил в будущее, знал, что на смену неудачам придет успех. Он верил в то, что человечество в конце концов уничтожит мракобесов и свет победит тьму. Подумай, как много еще на земле (несправедливости! — громко произнес депутат Национального собрания. — Пятнадцать веков существует французское государство. Являются захватчики и говорят: «Отныне ваша страна как самостоятельное государство больше не существует. Мы — хозяева, а вы — рабы». И сеют смерть, жгут, расстреливают, убивают. Да разве только здесь? А в Китае! Эта великая держава существует пятьдесят веков. Приходят японские империалисты и объявляют: «Отныне Китай становится нашей колонией». Или, скажем, Индия… Англия сама по себе такая маленькая, а заявляет: «Индийский народ должен покориться британскому льву». Почему? По какому праву? Хищники в погонах улыбаются: «Сильному вопросов не задают». Слышишь, Павлик, сильному!

Воцарилось молчание. Лицо Жусса просветлело.

— Мы гораздо сильнее! — воскликнул он. — Их десятки, сотни, может быть, тысячи, а нас — миллионы! Эти миллионы еще пока разрозненны, но они обязательно объединятся и дружно зашагают навстречу светлому завтра. Тогда не будет войн, фашистских застенков, насилия. Человечество станет свободным, счастливым… «Марсельезу» знаешь? — вдруг спросил он.

— Знаю, — ответил Павлик.

— Споем, а? Ты — по-русски, я — по-французски.

Они встали, тесно прижались друг к другу и громко, торжественно запели.

Париж погрузился в предрассветную мглу. Погасло электричество. Казалось, что весь город-великан вымер. Между тем это было далеко не так. Десятки тысяч парижан с оружием в руках вместе с примкнувшей к ним частью местной полиции восстали против многочисленного гарнизона оккупантов,

Жаннетта всю ночь провела недалеко от тюрьмы. План восстания ей не был известен. Она просто сердцем чувствовала, что долгожданный день настал. Когда погас свет, она с особым нетерпением начала ждать повстанцев, которые, по ее мнению, должны были прежде всего штурмовать тюрьму.

Время тянулось медленно. Небо светлело, а стрельбы все не слышно было. Жаннетта уж было подумала, что боши сдали город без боя. Мысль о том, что она скоро увидит Павлика и Лиан, так взволновала девочку, что она не могла устоять на месте и, рискуя быть обнаруженной ночным патрулем, побежала.

Жаннетта неслась по темной вымершей улице. Никто ее не остановил, никто не окликнул. Казалось, она была единственным живым существом среди каменных глыб-домов, этих застывших многоглазых чудовищ. «Нет, я не одна, Париж не может сейчас спать», — подумала вдруг Жаннетта.

Проникнуть в переулок, где находилась тюрьма, Жаннетте не удалось. Там было полно эсэсовцев. Забежав в ближайший подъезд, она пробралась на чердак шестиэтажного дома, открыла слуховое окно и выглянула наружу. Вскоре она услышала позади себя чей-то шепот.

— Кто здесь? — раздался голос. — Уходи, сорванец, мы пулемет ставим.

— Ставьте хоть пушки, мешать не собираюсь, — ответила Жаннетта.

— Уходи, — повысил голос пулеметчик и грубо оттолкнул ее. — Времени у нас в обрез, нечего заниматься пустой болтовней. Уходи с чердака — воевать будем.

Жаннетта обиделась. Засунув руки в карманы, она ответила с напускным равнодушием:

— Воюйте на здоровье, а я не уйду.

— А что тебе здесь делать?

— Я за тюрьмой наблюдаю. У меня там родные, мама, сестра, брат. Прогоните — на крышу вылезу.

Пулеметчики, установив пулемет, припали к окну.

С улицы донесся шум мотора.

Жаннетта хотела выглянуть в окно, но ее прогнали.

— Не лезь, тебе говорят! Адъютант открывает ему дверцу.

— Пьер остался в машине. Склонил голову на баранку, будто прикорнул.

Пулеметчики тихонько рассмеялись. Сдерживая дыхание, Жаннетта поднялась на цыпочки и выглянула наружу. К легковой машине подъехал грузовик, на котором сидели автоматчики. Началась смена караула. Освободившиеся от дежурства строились. Вдруг послышалась оглушительная команда: «Хенде хох!» Здорово! Повстанцы разоружают гитлеровцев.

Оставаться на чердаке больше не было смысла. Жаннетта сорвалась с места и стремглав выбежала на улицу.

— Стой! Куда? — отрезал ей дорогу повстанец.

— В тюрьму! — на бегу ответила она. — Там моя мама, два брата…

— Туда нельзя, слышишь! Потерпи малость, — уговаривал он ее.

— Не могу, — сказала Жаннетта и, не обращая внимания на окрики, пробилась к тюрьме и влетела в ее полуоткрытую дверь.

— Павлик, Павлик! — растерянно заметалась она по темным коридорам, заглядывая в каждую камеру. — Павлик, Черненко! — звала она все громче.

Все камеры были пусты.

На втором этаже навстречу ей шла группа пленных гестаповцев. Жаннетта с ненавистью посмотрела на них.

— Собаки, — со слезами в голосе крикнула она, — куда вы девали Павлика?

— Жаннетта!

Позади колонны арестованных с пистолетом в руке шел Рихард Грасс, переодетый в форму полковника эсэсовских войск. Брови его были нахмурены, губы крепко сжаты, лоб прорезала глубокая складка. Жаннетта испуганно взглянула на него, едва удержавшись от крика.

— Они нас опередили, Жаннетта, — сказал Грасс с горечью. — Опередили, повторил он. В его глазах показались слезы.