1*. И другие отцы, и я сам — <не раз> мы слышали, как отец наш Игнатий говорил о своём желании снискать от Бога три благодеяния прежде, нежели умрёт: во-первых, чтобы Общество было утверждено Апостольским Престолом; во-вторых, чтобы то же произошло и с Духовными упражнениями; в-третьих, чтобы ему удалось написать Конституции.

2*. Памятуя об этом и видя, что всё это он обрёл [1], я стал опасаться, как бы не был он уже призван из нашей среды к лучшей жизни. И вот, зная о том, что святые отцы, основатели того или иного института монашествующих, в порядке завещания оставляли своим потомкам некоторые указания, кои должны были помочь им <достичь> совершенства, я стал искать случая попросить о том же о. Игнатия.

И случилось так, что однажды в 1551 г. [2], когда мы были вместе, о. Игнатий сказал мне: «Сейчас я побывал выше неба» — давая, как я полагаю, понять, что он только что испытал некий экстаз или восхищение, как это часто с ним случалось. С крайним благоговением я спросил: «Что Вы хотите этим сказать, отче?» Он перевёл разговор на другую тему. Тогда, подумав, что удобный момент наступил, я настоятельно попросил его, чтобы он соблаговолил рассказать о том, как Бог руководствовал им с самого начала его обращения,

дабы рассказ этот мог послужить нам завещанием и отеческим наставлением. «Ибо», сказал я ему, «Бог уже даровал Вам те три вещи, которые Вы желали увидеть прежде, нежели умрёте, и вот мы боимся, как бы он не призвал Вас теперь во славу».

3*. Отец извинился, сославшись на свою занятость и сказав, что не может посвятить этому своё внимание и время. Вместе с тем он добавил: «Отслужите три Мессы с этой интенцией — Вы, Поланко и Понсьо [3], — и после молитвы сообщите мне, что Вы об этом думаете». — «Отец, мы будем думать так же, как думаем сейчас». Но он с великою кротостью прибавил: «Сделайте то, что я Вам говорю». Мы служим Мессы, и вот, после того как мы сообщили ему о том, что думали, он пообещал исполнить нашу просьбу.

На следующий год [4], по возвращению моему с Сицилии, когда вот-вот надлежало мне отправиться с поручением в Испанию, я спросил отца, сделал ли он что-нибудь. «Нет, ничего», — сказал он мне.

Когда я вернулся из Испании в 1554 г., я сызнова спросил его; он ничего не сделал [5]. Но на сей раз, движимый невесть каким побуждением, я опять проявил настойчивость: «Вот уж почти четыре года прошло, как я прошу Вас, отче, не только от своего имени, но и от имени остальных, чтобы Вы поведали нам о том, как Господь вёл Вас с самого начала Вашего обращения: ведь мы уверены, что знать об этом будет в высшей степени полезно и для нас, и для Общества. Но, видя, что Вы этого не делаете, хочу заверить Вас в одном: если Вы пожалуете нам то, чего мы так желаем, то мы извлечём из этого дара немалую для себя пользу; если же Вы этого не сделаете, то мы не падём духом, но будем так уповать на Господа, как будто Вы обо всём этом написали».

4*. Отец ничего не ответил, но, как мне кажется, в тот же самый день позвал о. Луиса Гонсалеса [6] и начал рассказывать ему то, что тот, обладая столь великолепной памятью, затем записывал. Это Деяния о. Игнатия, переходящие из рук в руки.

О. Луис был избирателем на первой Генеральной Конгрегации [7], и на ней же он был избран ассистентом Генерала, о. Лаинеса. Впоследствии он был наставником и <духовным> руководители короля Португалии, дона Себастьяна, отцом, отличавшимся добродетелью.

О. Гонсалес писал частью по-испански, частью по-итальянски — в зависимости от того, какими писцами мог располагать. Перевод сделал о. Аннибал де Кодретто [8], человек весьма учёный и благочестивый. Оба они ещё живы: и писатель, и переводчик.

1 *. В пятьдесят третьем году, в пятницу утром, четвёртого августа, в канун праздника Божией Матери Снежной, когда отец находился в саду подле дома или помещения, именуемого Герцогским [9], я принялся давать ему отчёт об известных особенностях моей души, и среди прочего говорил ему о тщеславии.

В качестве целительного средства отец посоветовал мне многократно сообщать Богу обо всех моих делах, стараясь преподнести Ему всё доброе, что я в себе нахожу, признавая это Его <дарами> и воздавая Ему благодарность за это. И так говорил мне об этом, что весьма меня утешил, и я не смог сдержать слёз. Тогда отец рассказал мне, как он в течение двух лет боролся с этим пороком, так что, садясь в Барселоне на корабль, шедший в Иерусалим, он не решился никому сказать о том, что направляется в Иерусалим [10]. Так же поступал он и в других схожих обстоятельствах. И прибавил: какое же спокойствие на сей счёт почувствовал он затем в своей душе!

Через час-другой после этого мы пошли обедать, и, обедая с магистром Поланко [11] и мною, наш отец сказал, что магистр Надаль и другие члены Общества не раз просили его кое о чём, однако он так и не решился на это. Но после разговора со мной, уединившись в своей комнате, он почувствовал столь благоговейную наклонность сделать это! И, говоря так, что видно было: Бог ясно указал ему на его долг совершить это, — <он заявил>, что <теперь> вполне решился.

А дело это заключалось в том, чтобы рассказать, что произошло в его душе вплоть до нынешнего дня. Кроме того, он решил, что <именно> я должен быть тем человеком, которому он всё это откроет.

2*. Тогда отец чувствовал себя очень плохо и вовсе не имел привычки надеяться, что проживёт ещё хотя бы день. Как только кто-нибудь скажет: «Я сделаю это через пятнадцать дней, или через восемь дней», — отец всегда, словно в изумлении, говорит: «Как! И Вы рассчитываете столько прожить?» И всё же на сей раз он сказал, что надеется прожить три или четыре месяца, чтобы закончить это дело.

На другой день я заговорил с ним и спросил его, кoгда он хочет взяться за дело. Он ответил мне, чтобы я напоминал ему об этом каждый день (не помню, в течение скольких дней) до тех пор, пока у него не будет возможности сделать это. Однако, не располагая в настоящее время такой возможностью из-за <различных> занятий, он пришёл затем к решению, чтобы ему напоминали об этом каждое воскресенье.

И вот в сентябре [12] (не помню, какого числа) отец вызвал меня и начал пересказывать мне всю свою жизнь и холостяцкие проделки: ясно и отчётливо, во всех подробностях. Впоследствии, в тот же самый месяц, он вызывал меня ещё три-четыре раза и довёл свою историю до той <поры>, когда он несколько дней провёл в Манресе — как видно из того, что эта часть написана другим почерком [13].

3*. Рассказывает отец точно так же, как он обычно делает всё прочее, то есть с такой ясностью, что кажется, будто своими глазами видишь всё происходившее. Поэтому его ни о чём не нужно было расспрашивать, ибо отец не забывал сказать всё, что нужно было, чтобы <его> поняли. Сразу же после этого я отправлялся всё записывать, ничего не говоря отцу: сначала вкратце, собственноручно, а затем более подробно, как написано теперь. Я старался не вставлять ни единого слова кроме тех, что услышал от отца. Если же что- то, как я опасаюсь, оказалось пропущено, то лишь потому, что, стараясь не уклоняться от слов отца, я не сумел как следует разъяснить силу некоторых из них.

Так я и писал, как сказано выше, до сентября пятьдесят третьего года. А с того времени вплоть до приезда о. Надаля восемнадцатого октября пятьдесят четвёртого года отец всегда извинялся болезнями и различными текущими занятиями, говоря мне: «Когда покончим с таким-то делом — напомните мне об этом». И по окончании этого дела я напоминал ему, а он говорил: «Сейчас у нас другое дело; когда покончим с ним — напомните мне об этом».

4*. Но, когда приехал о. Надаль, он весьма обрадовался тому, что начало было положено, и велел мне, чтобы я не отставал от отца со своими просьбами, повторив мне неоднократно, что отец не может сделать ничего лучшего для Общества, нежели это, и что сие означало бы подлинно основать Общество [14]. О том же он многажды говорил и отцу, и отец сказал мне, чтобы я напомнил ему об этом, когда будет завершено дело с дотацией на Коллегию [15], а по его завершении — когда закончится дело Пресвитера [16] и будет отправлена почта.

Снова мы принялись за эту историю девятого марта. Вскоре после этого тяжело заболел Папа Юлий III, умерший двадцать третьего числа [17], и отец отложил наши занятия до тех пор, пока не будет нового Папы. Однако, когда появился новый Папа, вскоре и он заболел и умер (это был Марцелл)10. Отец отложил <нашу затею> до избрания Папы Павла IV[18], а затем из-за сильной жары и многочисленных занятий всё время откладывал её вплоть до двадцать первого сентября, когда завели речь о том, чтобы отправить меня в Испанию. Посему я настойчиво и многократно просил отца исполнить то, что он мне пообещал. Тогда он назначил мне <встречу> двадцать второго числа утром, в Красной башне [19]. Закончив служить Мессу [20], я предстал перед ним, чтобы спросить, не настал ни <урочный> час.

5*. Он отвечал, чтобы я пошёл дожидаться его в Красной башне, дабы, когда он придёт, я находился там. Я понял, что дожинаться его там мне придётся долго. Однако, покуда я задержался в каком-то портике, разговаривая с одним братом, который меня о чём-то спросил, отец пришёл и упрекнул меня за то, что я, проявив непослушание, не дожидался его в Красной башне; и в тот день он уже больше не хотел ничего делать.

Затем мы опять принялись настойчиво его упрашивать. Тогда он вернулся в Красную башню и стал диктовать, расхаживая туда- сюда, как он всегда диктовал раньше. Чтобы видеть его лицо, я то и дело слегка приближался к нему, а отец говорил мне: «Соблюдайте правило!» [21]. И как-то раз, когда, забыв о этом его предупреждении, я приблизился к нему — а со мной случилось так дважды или трижды — отец повторил мне то же самое предупреждение и вышел прочь.

Наконец он вернулся, чтобы закончить диктовать мне в этой башне то, что было записано. Но, так как мне вот-вот нужно было отправляться в путешествие (ведь канун моего отъезда был последним днём, когда отец говорил со мною об этом предмете) [22], мне не удалось в полном объёме записать всё в Риме. А в Генуе, не имея в своём распоряжении испанского писца, я продиктовал по- итальянски то, что привёз из Рима записанным вкратце, и закончил составление <текста> в декабре 1555 г., в Генуе [23].

1. До двадцати шести лет [24] он был человеком, преданным мирской суете, и прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения, ибо им владело огромное и суетное желание стяжать славу. И вот, когда он был в одной крепости, осаждаемой французами, и все полагали, что нужно сдаться, дабы спасти <свои> жизни, ибо было ясно видно, что защищаться они не смогут, он привёл а алькальду [25] столько резонов, что всё же сумел убедить его защищаться, хотя это и противоречило мнению всех кабальеро, каковых, впрочем, приободрили его боевой дух и его отвага.

13. И вот он выехал верхом на мулице, а другой его брат [40] захотел ехать с ним до Оньяте, и Игнатий по пути убедил его провести вигилию в церкви Богоматери в Арансасу [41]. Проведя там ночь в молитве, дабы набраться новых сил для своего путешествия, он оставил брата в Оньяте, в доме сестры, которую хотел навестить[42], а сам отправился в Наваррет. И тут, вспомнив о сумме в несколько дукатов, которую ему должны были в доме герцога, он подумал, что неплохо было бы получить их, и потому написал записку казначею. Казначей сказал, что денег у него нет; но герцог, узнав об этом, сказал, что денег может не быть для кого угодно, но для Лойолы их не может не быть, ибо он хотел дать Игнатию хорошую должность поручика [43], если бы тот пожелал её принять, благодаря тому доверию, которое он снискал в прошлом. Игнатий получил деньги, поручив разделить их между несколькими людьми, которым он чувствовал себя обязанным, а часть — пожертвовать на образ Богородицы, который был в плохом состоянии, чтобы поправить и украсить его. Затем, отпустив двоих слуг, ехавших с ним [44], он в одиночестве отправился на своей мулице из Наваррета в Монтсеррат.

14. По пути туда с ним произошёл один случай, который достойно будет описать, чтобы стало понятно, как Господь наш обращался с этой душой, которая была ещё слепа, хотя и полнилась великими желаниями служить Ему во всём, что она постигала. Итак, он решил совершить великие подвиги покаяния, помышляя уже не столько о том, чтобы искупить свои грехи, сколько о том, чтобы угодить Богу и порадовать Его. Потому, вспомнив о каком-нибудь подвиге покаяния, совершённом святыми, он задавался целью совершить то же самое, и даже ещё больше. В этих-то мыслях и черпал он всё своё утешение, не помышляя ни о чём внутреннем, не зная, что такое смирение, милосердие, терпение, что такое разборчивость, необходимая для того, чтобы управлять этими добродетелями и соразмерять их. Всё его намерение заключалось лишь в том, что бы совершить эти великие «внешние» деяния, поскольку их совершали святые во славу Божию. При этом он не вдавался ни в какие дальнейшие подробности.

15. Так вот: когда он двигался своим путём, ему встретился некий мавр, всадник на муле. Они поехали вдвоём, ведя беседу, и наконец заговорили о Богоматери. Мавр сказал, что ему кажется вполне вероятным, что Дева зачала, не зная мужчины; но в то, что она осталась девственницей, родив ребёнка, он поверить не мог.

Это мнение он обосновывал естественными причинами, приходившими ему на ум. Несмотря на то, что паломник привёл множество доводов, ему не удалось его разубедить.

Тут мавр удалился столь поспешно, что <сразу> скрылся из виду, оставив паломника в размышлениях о том, что у него произошло с этим мавром. При этом <паломник> испытал некие порывы, заронившие в его душу неудовлетворённость (ибо ему стало казаться, что он не исполнил своего долга) и пробудившие в нём негодование на этого мавра. Ему казалось, что он поступил дурно, позволив какому-то мавру говорить такое о Богоматери, и что он обязан был вступиться за Её честь.

Тут на него нашло желание отправиться на поиски этого мавра и угостить его кинжалом за то, что он говорил. Долго продолжалась в нём борьба этих желаний, и в конце концов он застыл в недоумении, не зная, что ему надлежит сделать. Перед тем как удалиться, мавр сказал ему, что направляется в одно место, находившееся немного дальше по той же самой дороге, совсем близко от столбовой дороги (но столбовая дорога через это место не проходила).

16. И вот, устав гадать о том, как ему следует поступить, и не зная, на что же ему решиться, он решился на следующее, scilicet [45]: отпустить поводья и позволить мулице идти до того места, где

была развилка дорог. Если мулица направится по дороге к посёлку, то ему нужно будет отыскать того мавра и угостить его кинжалом; если же она пойдёт не к посёлку, а по столбовой дороге, то ему придётся оставить его в покое. И вот, когда он сделал так, как задумал, Господу нашему угодно было, чтобы мулица выбрала столбовую дорогу, а не дорогу к посёлку, хотя посёлок этот находился едва ли далее чем в тридцати-сорока шагах, и к нему вела очень широкая и хорошая дорога.

Затем, прибыв в одно большое село перед Монтсерратом [46], он пожелал купить себе одежду, которую решил носить и в которой должен был отправиться в Иерусалим. Тогда он купил ткань, из которой обычно шьют мешки — такую, что соткана не слишком тщательно и потому сильно колется, — а потом распорядился сшить из неё длинное одеяние до пят и, купив посох и тыквенную флягу, приторочил всё это к луке седла <своей> мулицы.

17. Затем он отправился в Монтсеррат, помышляя, как обычно, о тех подвигах, которые ему предстояло совершить ради любим к Богу. Поскольку же голова его была забита Амадисом Галльским и тому подобными книгами [47], ему и пришло на ум нечто подобное.

Потому он решил бодрствовать над своим оружием всю ночь [48], не присаживаясь и не ложась, но стоя — то на ногах, то на коленях — перед престолом Матери Божией в Монтсеррате. Там он решил оставить свою одежду и облачиться в доспехи Христа.

Затем он покинул это место и поехал дальше, думая, по своему обыкновению, о своих планах. Прибыв в Монтсеррат, он сначала сотворил молитву и уладил дела с духовником [49], а затем совершил генеральную исповедь письменно, и длилась эта исповедь три дня. Он договорился с духовником о том, чтобы тот распорядится забрать мулицу, а шпагу и кинжал повесил в церкви перед престолом Богоматери [50]. Это был первый человек, которому он открыл своё решение, поскольку доселе не открывал его ни одному духовнику.

18. В канун праздника Богородицы в марте двадцать второго

тогда, ночью, он так скрытно, как только было возможно, отправился к одному нищему и, сняв с себя всю свою одежду, отдал её нищему, облачившись в желанное ему платье. После этого он пошёл, чтобы опуститься на колени перед престолом Богоматери, и провел там всю ночь: то преклонив колени, то стоя на ногах, со своим посохом в руке.

А на рассвете, чтобы никто его не узнал, он удалился и отправился в путь: не прямой дорогой на Барселону, где он повстречал бы многих людей, способных узнать его и оказать ему почёт, но свернув в деревню, которая называется Манреса [51], где он решил провести несколько дней в «госпитале», а также занести кое-что в свою книгу, которую он тщательно хранил и в которой черпал немалое утешение [52].

Но, когда он был уже в одной лиге от Монтсеррата, его догнал какой-то человек, спешивший ему вослед, и спросил его, отдал ли он одежду нищему, как говорил этот нищий. Когда <паломник> ответил «да», слёзы брызнули у него из глаз из-за сострадания к нищему, которому он отдал свои одежды: из-за сострадания, поскольку он понял, что нищего обижали, думая, что эту одежду он украл. Однако, как он ни старался уклониться от почестей, ему недолго удалось пробыть в Манресе так, чтобы люди не заговорили о <его> великих делах, начиная с того, что случилось в Монтсеррате. Впоследствии слухи разрослись и превзошли то, что было в действительности: дескать, он оставил такую большую ренту, и т. п.

19. В Манресе он просил милостыню ежедневно. Он не ел мяса, не пил вина, даже если ему их давали. По воскресеньям он не постился, если ему давали чуть-чуть вина, он выпивал его.

Поскольку же <прежде> он с крайнем тщанием холил свои волосы, как было в то время принято, и поддерживал их в порядке, <теперь> он решил махнуть на них рукой, чтобы они росли сами, по своей натуре: не причёсывать их, не стричь, не покрывать ничем — ни днём, ни ночью. По той же самой причине он бросил стричь ногти на ногах и руках, поскольку прежде и об этом тоже заботился.

Когда он находился в этом «госпитале», ему многократно доводилось среди бела дня видеть в воздухе, рядом с собою, нечто, приносившее ему немалое утешение, поскольку это «нечто» было очень, чрезвычайно красиво. Он не разглядел как следует, что это такое, но ему вроде бы казалось, что оно было в облике змеи, со множеством каких-то <блёсток>, сверкавших, словно глаза, хотя это не были глаза. Видя это, он сильно радовался и утешался; и, чем чаще он это видел, тем более возрастало его утешение. Когда же это видение исчезло, он испытал неудовольствие [53].

20. Вплоть до этого времени он постоянно находился почти в одном и том же состоянии духа, испытывая весьма стойкую радость, ничего не ведая о вещах «внутренних», духовных [54].

В те дни, пока являлось это видение, или же незадолго до того, как оно начало являться (ведь продолжалось это много дней), ему в голову пришла одна неотвязная мысль, которая донимала его, выставляя перед ним тяжесть его жизни, как будто кто-то говорил ему в душе: «Ну, и как же ты сможешь выносить эту жизнь те семьдесят лет, что тебе предстоит прожить?» Но на это он отвечал, также «внутренне», с большой силой (ибо чувствовал, что это исходит от Врага): «Эх, ты, ничтожный! Да можешь ли ты пообещать мне хотя бы час жизни?» Так он одолел это искушение и остался спокоен. И это было первое искушение, пришедшее к нему после того, о чём говорилось выше. А случилось оно, когда он входил в церковь [55], в которой каждый день слушал главную Мессу, Вечерни и Повечерия. Все <службы> пелись, и он находил в этом немалое утешение. Обычно он читал на Мессе Страсти, неизменно продолжая оставаться спокойным.

21. Однако вскоре после вышеуказанного искушения в его душе стали происходить резкие перемены, и подчас всё казалось ему настолько пресным, что он не находил вкуса ни в чтении Мессы, ни в её слушании, ни в какой-либо иной совершаемой им молитве. А иногда с ним происходило нечто совершенно противоположное, причём так внезапно, что казалось, будто он скинул <с себя> печаль и отчаяние, как скидывают с плеч плащ. Тогда он стал бояться этих перемен, которых

никогда прежде не испытывал, и не раз говорил сам себе: «Что это за новая жизнь, которую мы сейчас начинаем?»

В это время он всё ещё беседовал несколько раз с духовными людьми, которые ему доверяли и желали с ним общаться: хотя он не обладал познанием вещей духовных, тем не менее в разговоре выказывал много пыла и сильную волю продвигаться вперёд во служении Богу.

В то время в Манресе была одна пожилая женщина, которая к тому же очень давно уже была служанкой Божией и которую знали в этом качестве во многих частях Испании, так что даже Король Католик как-то раз позвал её, чтобы кое-что ей поведать. Эта женщина [56], беседуя как-то раз с новым Христовым воином, сказала ему: «О, пусть Господь мой Иисус Христос соблаговолит однажды явиться Вам!» Но он испугался, приняв это слишком впрямую: «как это мне явится Иисус Христос?»

Он всё время продолжал, как обычно, исповедоваться и причащаться каждое воскресенье [57].

22. Но тут его стало одолевать множество сомнений. Хотя генеральная исповедь, которую он совершил в Монтсеррате, была весьма тщательной, и притом полностью <изложена> в письменном виде, как уже говорилось — всё же иногда ему казалось, что кое в чём он не исповедался, и это сильно его удручало: ведь, даже исповедавшись в этом, он оставался неудовлетворён. И тогда он стал искать каких-нибудь духовных людей, которые излечили бы его от этих сомнений. Однако ничто ему не помогало.

Наконец один доктор из кафедрального собора (Seo), человек весьма духовный, который там проповедовал, как-то на исповеди сказал ему, чтобы он записал всё, что сумеет вспомнить. Так он и сделал. Но и после исповедей к нему возвращались сомнения, причём всё это с каждым разом лишь сильнее запутывалось, так что он чувствовал себя сильно измученным. Но, хотя он почти — <наверняка> знал, что эти сомнения причиняют ему немалый вред, что хорошо было бы от них избавиться, всё же ему не удавалось покончить <с ними> своими силами. Иногда он думал, что исцелился бы, если бы его духовник велел ему во имя Иисуса Христа не исповедоваться ни в чём из прошлого, и потому желал, чтобы духовник повелел ему это, но не отваживался сказать об этом духовнику [58].

23. Однако, хоть сам он и не говорил об этом, духовник наконец велел ему не исповедоваться ни в чём из прошлого — если только это не будет чем-нибудь вполне ясным. Но, поскольку для него всё это <и так> было вполне ясно, такое повеление не принесло ему никакой пользы. Поэтому он по-прежнему непрестанно терзался.

В то время он жил в комнатке, которую ему дали доминиканцы и своём монастыре, и продолжал по семь часов молиться на коленях, постоянно поднимаясь с постели в полночь, а также совершать все прочие благочестивые упражнения, о которых уже говорилось.

Однако ни в одном из них он не находил исцеления от своих сомнении, одолевавших его уже в течение многих месяцев.

И вот однажды, страшно этим измученный, он принялся молиться с таким пылом, что начал в голос кричать к Богу, говоря: "Помоги мне, Господи: ведь я не нахожу никакого исцеления ни в людях, ни в какой-либо иной твари! А ведь если бы я думал, что смогу его найти, никакой труд не был бы для меня слишком велик. Ты, Господи, укажи мне, где я смогу его обрести — и, даже гели мне придётся пойти вслед за какой-нибудь собачонкой, что бы она дала мне это исцеление, я сделаю это!»

24. Покуда его обуревали такие мысли, на него многократно, со страшной силой, находило искушение выброситься из широкого отверстия, которое было в этой его комнате, неподалёку от того места

места, где он молился. Но, зная о том, что убивать себя грешно, он снова стал кричать: «Господи, я не причиню Тебе оскорбления!» — повторяя эти слова много раз, равно как и прежние.

И тут на ум ему пришла история одного святого, который, чтобы получить от Бога то, чего ему очень хотелось, провёл без еды много дней, пока не добился своего [59]. Тогда, поразмыслив об этом как следует, он в конце концов решился сделать то же самое, сказав сам себе, что не станет ни есть, ни пить до тех пор, пока Бог не позаботится о нём или пока он не увидит смерть совсем рядом <с собой>. Если случится так, что он окажется in extremis, так что, не приняв пищи, он вскоре умрёт, — лишь тогда решил он попросить хлеба и съесть его (quasi vero in extremo он смог бы попросить и съесть что-нибудь!) [60].

25. Произошло это в воскресенье, после того как он причастился; и всю неделю он провёл, не положивши в рот ни крошки, не прекращая совершать привычные <благочестивые> упражнения и etiam [61] ходить на богослужения, равно как и молиться коленопреклонённым, etiam в полночь, и т. п.

Однако по наступлении следующего воскресенья, когда надлежало идти исповедоваться, он, привыкши весьма подробно говорить своему духовнику обо всём, что делал, сказал ему и о том, что всю эту неделю ничего не ел. Духовник велел ему нарушить это воздержание; и, хотя силы всё ещё не покинули его, он повиновался духовнику. В тот день, равно как и в следующий, он чувствовал себя свободным от сомнений. Но на третий день, то есть но вторник, во время молитвы он стал припоминать грехи. И тут словно что-то стало нанизываться на нить, одно за другим: он мысленно переходил от одного прошлого греха к другому, и ему казалось, что он должен исповедоваться в них ещё раз. Но, когда эти мысли закончились, он испытал отвращение к той жизни, которую вёл, а также побуждение оставить её: так Господь пожелал, чтобы он пробудился, словно ото сна.

И тогда, поскольку у него уже был известный опыт разнообразия духов благодаря тем урокам, которые преподал ему Бог, он начал размышлять о том, с помощью каких средств пришёл этот дух, и тут принял весьма ясное решение: не исповедоваться более ни в чём из прошедшего. И впредь, начиная с того дня, он стал свободен от этих сомнений, считая вполне очевидным, что это Господь наш пожелал освободить его по милосердию Своему.

26. Сверх своих семи часов молитвы, он был занят также помощью в делах духовных неким душам, приходившим, чтобы отыскать его, а всю прочую часть дня, когда он был свободен, отдавал мыслям о Божественном, смотря по тому, о чём он в тот день размышлял или читал. Но, когда он отправлялся прилечь, его часто посещали великие «известия» («noticias»), великие духовные утешения, заставлявшие его терять немалую часть времени, отведённого им на сон (а такового было немного). Тогда, призадумавшись над этим несколько раз, он пришёл к следующей мысли: ведь у него и так уже столько времени было отведено для бесед с Богом, а кроме того — ещё и остаток дня; потому он начал сомневаться, что «известия» эти исходят от благого духа, и в конце концов решил для себя, что лучше будет забыть о них и спать в отведённый <для этого> срок. Так он и поступил.

27. Он по-прежнему воздерживался от вкушения мяса и был настолько твёрд в этом решении, что никоим образом не думал его менять. Но однажды утром, когда он поднялся с постели, прямо перед ним появилось мясное блюдо, как будто он видел его телесными очами, хотя ни малейшего желания этому не предшествовало. Тут же к нему пришла твёрдая готовность впредь есть мясо. И, хотя он помнил о своём прежнем намерении, усомниться в происшедшем он не мог, и лишь решил, что ему нужно есть мясо. Когда затем он рассказал об этом своему духовнику, духовник велел ему задуматься над тем, не было ли это, случайно, искушением

Однако он, обдумав всё хорошенько, не испытал ни малейшего сомнения [62].

В это время Бог обращался с ним точно так же, как школьный учитель обращается с ребёнком, его наставляя. То ли так было из-за его неотёсанности и умственной неповоротливости, то ли потому, что некому было его наставить, то ли из-за данной ему Самим Богом твёрдой воли служить Ему — только он и в то время, и впоследствии всегда уверенно считал, что Бог обращался с ним имении так. Более того: если бы он усомнился в этом, то подумал бы, что оскорбляет Его Божественное Величество.

Кое-что из этого можно увидеть по следующим пяти пунктам.

28. Первое. Он с крайним благоговением почитал Пресвятую Троицу и потому каждый день молился трём Лицам по отдельности [63]. И вот, когда он молился Пресвятой Троице также <как единому целому>, ему пришло на ум, что он, похоже, обращает к Троице четыре молитвы. Но эта мысль не доставила ему никаких (или почти никаких) затруднений, словно нечто маловажное.

А однажды, когда он читал Часы Богородицы на ступенях того же монастыря, ум его стал возноситься ввысь, и он словно бы узрел Пресвятую Троицу в виде фигуры из трёх клавиш, и при этом так плакал и рыдал, что не мог с собою совладать. Шествуя тем же утром в процессии, вышедшей оттуда, он не сумел сдержать слёз вплоть до обеденного часа, а после обеда не мог остановиться, говоря только о Пресвятой Троице, причём со множеством весьма разнообразных сравнений, с великим удовольствием и утешением, так что на всю жизнь у него сохранилось это впечатление от чувства великого благоговения при молитве Пресвятой Троице.

29. Второе. Однажды ему с великой духовной радостью мыслено представилось, как Бог сотворил мир, и казалось ему, что он видит нечто белое, откуда выходили несколько лучей, и что из этого Бог творил свет. Но объяснить этого он не мог и не вполне хорошо помнил те духовные «известия», которые в те времена Бог запечатлел в его душе.

Третье. В той же Манресе, где он провёл почти год [64], после того, как Бог стал утешать его и ему стали видны плоды, производимые им в душах, с которыми он общался, он отказался от тех крайностей, которых придерживался прежде: <теперь> он уже стриг себе ногти и волосы. И вот, находясь в этой деревне в церкви указанного монастыря, слушая однажды Мессу, при вознесении Тела Господня [т. е. освящённой гостии], он увидел внутренними очами словно бы белые лучи, ниспадавшие сверху. И, хотя спустя столько времени он не может этого толком объяснить, тем не менее то, что он видел мысленно, было, несомненно, тем, как пребывает в этом Пресвятом Таинстве Господь наш Иисус Христос.

Четвёртое. Много раз и подолгу во время молитвы он видел внутренними очами человеческую природу Христа: фигуру, которая представлялась ему белым телом, не слишком большим и не слишком маленьким, но отдельных частей её он не различал. Это он видел в Манресе много раз: если бы сказать «двадцать» или «сорок», он не осмелился бы счесть это ложью. Ещё раз он видел это, находясь в Иерусалиме, и ещё раз — в пути, возле Падуи [65]. Богородицу Деву он тоже видел в подобном облике, не различая отдельных частей.

То, что он видел, тогда укрепило его и всегда давало ему такую твёрдость в вере, что много раз он думал про себя: если бы не было Писания, которое наставляет нас в этих вопросах веры, то он решился бы умереть за них — уже за одно то, что увидел.

30. Пятое. Как-то раз он шёл на поклонение в одну церковь, отстоявшую от Манресы чуть более чем на милю (называлась она,

как мне кажется, церковью святого Павла) [66]. Дорога <туда> идёт вдоль реки. Так шёл он, погружённый в свои благочестивые думы, и присел ненадолго лицом к реке, протекавшей в глубине [67]. И вот, когда он там сидел, у него стали открываться очи разумения. Не то чтобы ему было какое-то видение, однако он понял и узнал множество вещей — как духовных, так и относящихся к вере и к наукам, — и притом с таким великим озарением, что всё это показалось ему новым. Невозможно разъяснить все подробности, которые он тогда уразумел, хотя их было множество. Но тогда он получил столь великую ясность понимания, что ему кажется: если собрать всю помощь, полученную им от Бога на всём протяжении его жизни, за прошедшие шестьдесят два года [68], а также всё то, что он познал, и даже если соединить всё это вместе, то он не обрёл бы столько, сколько в тот единственный раз.

31. Длилось это довольно долго, а затем он отправился преклонить колени перед крестом, находившимся неподалёку, чтобы возблагодарить Бога. И там ему явилось то видение, которое много раз являлось ему прежде и которое он так и не распознал — то есть та самая вещь, о которой выше говорилось, что она показалась ему очень красивой, со множеством глаз [69]. Однако, находясь перед крестом, он ясно увидел, что это «нечто» было не такой красивой расцветки, как обычно. И тогда он весьма отчётливо, с полным согласием воли, осознал, что это был бес. Впоследствии это видение являлось ему много раз, в течение долгого времени, но он с презрением отгонял его посохом, который, по своему обыкновению, носил в руке.

32. Как-то в Манресе, будучи больным, из-за очень сильной лихорадки он оказался на пороге смерти, так что ясно осознал: душа вот-вот покинет его. И тут ему в голову пришла мысль, внушавшая ему, что он — праведник. <Эта мысль> так донимала его, что он был занят лишь одним: отгонял её и выявлял свои грехи. Она терзала его пуще <самой> лихорадки, но одолеть её он не мог, как сильно ни старался. Однако, несколько оправившись от лихорадки и уже не будучи при последнем издыхании, он, обращаясь к неким сеньорам, пришедшим навестить его, стал громко кричать, чтобы ради любви к Богу в следующий раз, когда они увидят его на пороге смерти, они закричали во весь голос, называя его грешником, дабы вспомнились оскорбления, нанесённые им Богу.

33. В другой раз, когда он плыл морем из Валенсии в Италию, разразилась сильная буря, у корабля сломался руль, и дело дошло до того, что, на его взгляд и по мнению многих людей, плывших на этом корабле, никак нельзя было избежать смерти [70]. В это время, испытав как следует свою совесть и готовясь умереть, он не почувствовал никакого страха: ни за свои грехи, ни перед осуждением. Однако он переживал великое смятение и скорбь, считая, что не использовал как следует те дары и ту благодать, которую сообщил ему наш Господь Бог.

В другой раз, в пятидесятом году, ему было очень плохо от чрезвычайно тяжкого недуга, который, на его взгляд и также по мнению

Многих, должен был стать <для него> последним [71]. В это время, думая о смерти, он испытал такую радость и такое духовное утешение от того, что ему предстояло умереть, что весь залился слезами. И это нимало происходить настолько часто, что много раз он отбрасывал Мысль о смерти, чтобы не испытывать столь сильного утешения.

34. Когда пришла зима, он захворал очень тяжёлой болезнью. Чтобы вылечить его, город поместил его в дом отца некоего Феррера [72], который впоследствии был слугой Бальтасара де Фариа [73]. Там его лечили с великим тщанием; и в силу того благоговения, которое уже <тогда> испытывали перед ним многие самые знатные сеньоры, к нему приходили, чтобы дежурить возле него по ночам [74].

Исцелившись от этого недуга, он, тем не менее, оставался очень слабым и часто испытывал боли в желудке. Вот по этим причиним, а также потому, что зима была очень холодной, его заставили одеться, обуться и покрыть голову. Итак, его заставили надеть две ропилъи [75] из очень толстого сукна и шапочку из него же, в виде небольшого берета (como media gorra).

В это время было много дней, когда ему сильно хотелось беседовать о вещах духовных и найти людей, которые были бы к этому способны. Между тем приближалось время, когда он предполагал отправиться в Иерусалим [76].

35. И вот в начале двадцать третьего года он отправился в Барселону, чтобы сесть там на корабль [77]. И, хотя кое-кто набивался ему в спутники, он хотел идти только один, поскольку для него всё дело было в том, чтобы иметь своей опорой одного лишь Бога.

И вот однажды его весьма настойчиво убеждали взять себе в спутники <одного человека>, поскольку <паломник> не знал ни итальянского языка, ни латинского, и говорили, как сильно поможет ему этот <спутник>, при этом вовсю его расхваливая. Но <паломник> сказал, что, будь это даже сын или брат герцога Кардона [78], он всё равно не пойдёт вместе с ним, поскольку он желал обладать тремя добродетелями: любовью, верой и надеждой. Если же он возьмёт кого-нибудь себе в спутники, то, испытывая голод, будет ждать помощи от него; если упадёт, тот поможет ему подняться. Поэтому он будет уповать на него и в силу этих причин чувствовать привязанность к нему, тогда как это упование, привязанность и надежду он хотел бы испытывать только по отношению к Богу. Что он говорил — то и чувствовал в сердце.

С такими-то мыслями он и хотел сесть на корабль: не только в одиночестве, но и без всяких припасов. Когда он начал договариваться о посадке на корабль, ему попался один хозяин судна, взявший его бесплатно, поскольку денег у него не было, но с тем условием, что он должен был принести на корабль сухари [79], чтобы кормиться самому, а иначе его не возьмут ни за что на свете.

36. Когда он хотел раздобыть эти сухари, его одолели страшные сомнения: «Такова — то твоя надежда и вера в Бога, которая не

постыжает?» — и т. п. Эти сомнения были настолько сильны, что причиняли ему немало мучений. Наконец, не зная, что делать, поскольку находились основательные резоны и «за», и «против», он решил довериться своему духовнику, которому объяснил, как сильно желал он следовать по пути совершенства и того, что служило бы к вящей славе Божией [80], равно как и причины, заставлявшие его усомниться в том, должен ли он взять с собой пропитание. Духовник решил, что ему следует попросить необходимое и взять с собой.

Тогда он обратился с просьбой к одной сеньоре, а та спросила его, куда он хочет плыть на корабле. Несколько мгновений он колебался, не сказать ли ей <правду>; но в конце концов не отважился сказать ей ничего, кроме того, что направляется в Италию, в Рим. А она, будто изумившись, сказала: «Ты в Рим хочешь ехать? Да ведь те, кто туда едет, уж не знаю какими возвращаются!» (желая сказать, что в Риме они получали мало пользы в делах духа). А причиной, по которой он не осмелился сказать, что едет в Иерусалим, была боязнь тщеславия. Эта боязнь настолько его одолевала, что он никогда не осмеливался сказать, откуда он родом и из какой семьи [81].

Наконец, раздобыв сухари, он сел на корабль. Но, находясь <ещё> на берегу с пятью или шестью «беленькими» [82], которые ему дали, когда он просил милостыню у дверей <домов> (поскольку обычно он так и жил), он оставил деньги на лавке, которую обнаружил там, неподалёку от берега.

37. Затем он сел на корабль, проведя в Барселоне чуть больше двадцати дней. Ещё находясь в Барселоне, прежде чем сесть на корабль, он, по своему обыкновению, разыскивал всех духовных людей — даже если они находились в пустынях <вдали от> города, — чтобы побеседовать с ними. Но ни в Барселоне, ни в Манресе за всё время, что он там провёл, ему не удалось найти никого, кто помог бы ему так, как ему хотелось. Только в Манресе та женщина, о которой говорилось выше[83], сказавшая ему, что просила Бога о том, чтобы ему явился Иисус Христос — лишь эта женщина как ему казалось, глубже проникла в предметы духовные. Пэтому после отплытия из Барселоны он полностью потерял эту жажду разыскивать духовных людей.

38. Попутный ветер был настолько крепок, что от Барселоны до Гаэты добрались за пять суток, хотя все изрядно натерпелись страху из-за сильной бури.

А по всему тому краю опасались чумы.

Едва сойдя на берег, <паломник> тут же пустился в путь в Рим. Из тех, кто плыл на корабле, к нему присоединились попутчики: мать с дочерью, носившей одежду юноши, и ещё какой-то парень. Они следовали за <паломником>, поскольку тоже просили милостыню.

Подойдя к одному хутору, они обнаружили большой костёр, а возле него — множество солдат, которые накормили их, причём давали им много вина, предлагая его так <навязчиво>, что казалось, будто они намерены подпоить их. Затем солдаты разделили их, поместив мать с дочерью наверху, в комнате, а паломника с парнем — в стойле. Но, когда настала полночь, он услышал, как там, наверху, громко кричат. Поднявшись, чтобы посмотреть, в чём дело, он обнаружил мать с дочерью внизу, во дворе; они были все в слезах и жаловались на то, что их пытались изнасиловать. Тут его охватил такой сильный порыв <негодования>, что он стал кричать, говоря: «И это прикажете терпеть?» — и тому подобные жалобы Всё это он говорил с таким напором, что все в доме перепугались, и никто не причинил ему никакого вреда. Парень уже убежал, и троица отправилась в путь прямо ночью.

39. Придя в один город, находившийся поблизости, они обнаружили, что он заперт. Не сумев войти в него, они втроём провели эту ночь в какой-то церкви поблизости (крыша у неё протекала). Утром им не захотели открыть городские <ворота>, а снаружи им не удалось найти подаяния, хотя они и пошли в селение, видневшееся неподалёку. Там паломник почувствовал себя измождённым: и от превратностей плавания, и от всего остального. Не будучи в силах идти дальше, он остался там, а мать с дочерью отправились в Рим.

В тот день из города вышло много народу. И вот, узнав о том, что там шла и госпожа этой местности [84], он предстал перед ней, сказав ей, что не болен, а только измождён и просит у неё позволения пройти в город, чтобы поискать какого-нибудь лекарства. Она охотно дала разрешение. И вот, начав просить милостыню в городе, он собрал много куатринов [85] и, восстановив там силы за два дня, возобновил свой путь и пришёл в Рим в Вербное воскресенье [86].

40. Там все, кто с ним говорил, узнав, что у него нет с собой денег на <путешествие в> Иерусалим, стали отговаривать его от этой поездки, и утверждали, приводя ему множество доводов, что проезд без денег невозможен. Но в душе его была такая твёрдая уверенность, что усомниться он не мог и думал лишь о том, как бы отыскать способ добраться до Иерусалима.

Получив благословение Папы Адриана VI, он отправился в Венецию спустя восемь или девять дней после Пасхи [87]. С собой у него ещё было шесть- семь дукатов, которые дали ему на поездку из Венеции в Иерусалим, и он взял их, так как его отчасти одолели внушавшиеся ему опасения: дескать, иначе проехать он не сможет. Но, спустя два дня после того, как он вышел из Рима, он стал понимать, что это было проявлением овладевшего им недоверия. Его сильно удручало, что он взял эти дукаты, и он начал подумывать о том, не лучше ли будет их оставить. Но в конце концов он решил щедро потратить их на тех, кто ему попадётся — а обычно это были нищие. Так он и сделал, из-за чего потом, когда он пришёл в Венецию, у него осталось всего несколько куатринов, необходимых ему той ночью.

41. По пути в Венецию он ночевал в портиках из-за сторожевых постов, расставленных по причине чумы. И вот как-то раз с ним случилось следующее: поднявшись утром, он столкнулся с человеком, который, увидев, что его увидели, в страшном испуге бросился бежать: вероятно, ему показалось, что паломник сильно бледен.

Продолжая путь таким образом, он пришёл в Чосу [88] и вместе с несколькими попутчиками, которые к нему присоединились, узнал о том, что в Венецию их не пустят. Тогда его попутчики решили идти в Падую, чтобы получить там справку (cédula) о здоровье. Он отправился вместе с ними, но пройти такой путь не смог, поскольку шли они очень быстро. Его оставили на просторном поле, <уже> почти ночью.

Когда он был там, ему явился Христос — так, как Он обычно ему являлся, о чём мы говорили выше [89] — и весьма его утешил. С этим-то утешением на следующее утро, не подделав справки (как, вероятно, поступили его попутчики), он подходит к воротам Падуи и вступает <в город>, причём стража ни о чём его не спросила. То же самое произошло с ним и на выходе <из города>, чему сильно изумились его попутчики, пришедшие за справкой, чтобы пойти в Венецию — а он об этой <справке> даже и не думал.

42. Когда они прибыли в Венецию, на лодку пришли стражники, чтобы осмотреть всех, кто на ней был, одного за другим, и лишь одного <паломника> миновали.

В Венеции он кормился, собирая подаяние, и ночевал на площади святого Марка [90]. Но ему никогда не хотелось пойти в дом посланника императора [91], и не слишком он старался найти кого- нибудь, с кем мог бы путешествовать. В душе у него была твёрдая уверенность в том, что Бог даст ему возможность добраться до Иерусалима, и эта уверенность настолько укрепляла его, что никакие доводы, никакие запугивания не могли его поколебать.

Однажды ему встретился некий богатый испанец [92], спросивший его, что он делает и куда хочет отправиться. Узнав о его намерении, он взял его к себе домой обедать, а затем оставил у себя на несколько дней, покуда не было всё готово к отправлению.

Уже с Манресы у паломника установился такой обычай: обедая с кем-нибудь, он никогда не говорил за столом — разве что односложно отвечал. Однако <при этом> он прислушивался к разговору, отмечая то, что давало ему повод поговорить о Боге, а по окончании трапезы так и делал.

43. Это и было причиной тому, что и этот порядочный человек, и вся его семья настолько к нему привязались, что хотели задержать его у себя и принуждали остаться там. Тот же самый гостеприимен доставил его к венецианскому дожу [93], чтобы он поговорил с ним — id est3 выхлопотал ему доступ и аудиенцию.

Выслушав паломника, дож распорядился, чтобы ему позволили сесть на губернаторский корабль, шедший на Кипр [94].

Хотя в том году в Иерусалим отправилось много паломников, большинство из них вернулись домой в силу новых обстоятельств, возникших после захвата Родоса [95]. Тем не менее их было тринадцать человек на паломническом корабле, который отправился первым [96]. Восемь или девять человек остались на губернаторском корабле [97]. Когда он уже собирался отплыть, нашего паломника одолела тяжёлая болезнь с сильной горячкой. Несколько дней его кое- как лечили, потом перестали. А корабль отправлялся в тот самый день, когда он принял слабительное. Домочадцы <испанца> спросили врача, можно ли <паломнику> садиться на корабль в Иерусалим, и тот отвечал, что, если он хочет, чтобы там его похоронили — тогда, конечно, можно. Однако <паломник> сел на корабль и отплыл в то же день. Мутило его так, что он <даже> почувствовал сильное облегчение и начал совершенно поправляться.

На этом корабле в открытую творились гнусности и безобразии, которые он сурово пресекал.

44. Испанцы, плывшие там же, предупреждали его, чтобы он это не делал, поскольку команда корабля сговаривалась высадить его на каком-нибудь острове. Но Господу нашему было угодно, чтобы они быстро добрались до Кипра, где, оставив этот корабль, и травились по суше в другой порт, именуемый Лас Салинас [98], находившийся в десяти лигах оттуда, и перешли на паломнический корабль, на котором <паломник>, если говорить о его пропитании, столь же мало рассчитывал на что-либо, кроме надежды, возлагаемой им на Бога, как и на прежнем корабле. Всё это время ему многократно являлся наш Господь, подававший ему немалое утешение и силу. Кроме того, ему казалось, что он видел нечто округлое и большое, будто бы из золота, и это ему представлялось после того, как они, отплыв с Кипра, прибыли в Яффу [99]. До Иерусалима добившись на осликах, как это принято; и вот, не доезжая до Иерусалима двух миль, один знатный испанец, которого звали, кажется, Диего Манес, с крайним благоговением сказал всем паломникам,

Что, поскольку вскоре им предстоит подъехать к тому месту, откуда можно будет увидеть святой город, хорошо было бы, если бы все они настроили свои мысли на нужный лад и хранили молчание.

45. Это показалось всем достойным, и каждый стал собираться с мыслями. Незадолго до того, как прибыть на то место, откуда был виден <город>, они спешились, поскольку увидели монахов <францисканцев> с крестом, их поджидавших. И тут, увидев город, паломник испытал великое утешение. Судя по тому, что говорили другие, это чувство было общим для всех, равно как и радость, казавшаяся сверхъестественной. То же самое благоговение он чувствовал всегда, посещая святые места.

Твёрдым его намерением было остаться в Иерусалиме, чтобы постоянно посещать эти святые места. Кроме этого благоговейного преклонения, у него было также намерение оказывать помощь душам, и ради этого он вёз с собой рекомендательные письма для гвардиана [100].

Отдав ему эти письма, <паломник> сказал ему о своём намерении ocтаться там для благоговейного поклонения, но не <сказал> о другом — что он хочет приносить пользу душам, — поскольку об этом не говорил никому, тогда как о первом открыто заявлял многократно.

Гвардиан ответил ему, что не знает, каким образом <паломник> мог бы остаться, поскольку обитель пребывала в такой нужде, что не могла содержать <даже> монахов, из-за чего он вынужден был отравить некоторых <из них> вместе с паломниками на родину.

Нo паломник отвечал, что от обители он не хочет ничего, кроме одного: чтобы иногда, если он придёт исповедаться, у него приняли исповедь. На это гвардиан сказал ему, что так дело, пожалуй, пойдёт. Однако ему нужно подождать, пока не прибудет провинциал (кажется, это был главный настоятель Ордена в этой стране), который находился <тогда> в Вифлееме [101].

46. Заручившись этими обещаниями, паломник стал писать письма в Барселону, духовным людям. Когда он уже написал одно[102] и писал второе, накануне отъезда паломников, за ним пришли, чтобы вызвать его к провинциалу и гвардиану, поскольку <первый из них> приехал. Провинциал учтиво и мягко сказал ему, что он знает о его благом намерении остаться в этих святых местах, что он как следует подумал об этом и что, исходя из опыта с другими <людьми>, он считает это невозможным. У многих ведь было это желание, и вот одних взяли <в плен>, другие умерли; а потом, <францисканский> Орден обязан был выкупать пленных. Поэтому пусть он готовится отправиться завтра вместе с паломниками.

На это <паломник> отвечал, что намерение его весьма твёрдо и что он ни в коем, случае не предполагает отказаться от его воплощения на деле. Тем самым он честно дал понять, что, даже если это не будет угодно провинциалу, он не откажется от своего намерения, сколько бы его ни запугивали, если только не будет ничего, что заставляло бы его согрешить. На это провинциал сказал, что у них есть полномочие, данное Апостольским Престолом, в силу которого они могут заставить уйти отсюда или остаться здесь того, кого сочтут нужным, а также отлучить от Церкви тех, кто не захочет им повиноваться, и что в данном случае они сочли, что ему не следует оставаться, и т. д.

47. Они хотели показать ему те буллы, в силу которых могли отлучить его от Церкви, но он сказал, что видеть их нет нужды, что он верит их преподобиям, и, раз уж они так решили той властью, которой располагают, то он им повинуется.

По завершении этого он вернулся туда, где находился прежде, и тут его одолело сильное желание ещё раз посетить Елеонскую гору до своего отъезда, раз уж не было воли Господней на то, чтобы он остался в этих святых местах.

На Елеонской горе есть один камень, с которого наш Господь вознёсся на небеса, и даже теперь <на нём> видны отпечатанные следы. Именно это он и хотел увидеть ещё раз. И вот, ничего не сказав и не взяв проводника (а ведь те, кто идёт туда без проводника — турка, подвергаются страшной опасности), он ускользнул от Других и в одиночестве отправился на Елеонскую гору. Стражники не хотели пропускать его. Он отдал им перочинный нож, который носил с собой. После этого, сотворив молитву и испытав немалое утешение, он ощутил желание пойти в Виффагию. Находясь. там, он снова вспомнил, что на Елеонской горе не разглядел толком, где был след правой ноги, а где — левой. Тогда, вернувшись туда, он отдал стражникам, кажется, ножницы, чтобы они его пропустили.

48. Когда в монастыре узнали о том, что он отправился вот так, без проводника, монахи приложили усилия к тому, чтобы разыскать его. И вот, спускаясь с Елеонской горы, он столкнулся с «подпоясанным христианином» [103], служившим в монастыре. Тот, увидев паломника, <держа в руке> большую палку, со страшным раздражением стал знаками показывать ему, что сейчас, мол, ему задаст.

Подойдя к паломнику, он крепко схватил его за руку, и тот позволил, чтобы его беспрепятственно вели. Но добряк так ни разу и не oтпустил его. Идя по этой дороге, <чувствуя> цепкую хватку «подпоясанного христианина», он получил от нашего Господа великое утешение, ибо ему казалось, что всё время он видел над собою Христа. И до тех пор, пока он не подошёл к монастырю, это <видение> продолжалось всё время, непрерывно и чрезвычайно ярко.

49. Паломники отправились в путь на следующий день [104] и, прибыв на Кипр, разделились по разным кораблям. В порту стояло три или четыре корабля до Венеции. Один <из них> был турецким <судном>, другой — крошечным корабликом, а третий — очень богатым и мощным кораблём одного богатого венецианца [105]. Хозяина этого судна некоторые паломники просили о том, чтобы он соблаговолил взять <на борт нашего> паломника; но хозяин, узнав о том что у того нет денег, не пожелал <этого сделать>, хотя многие упрашивали его, расхваливали и т. п. А хозяин отвечал: «Если он святой, так пусть путешествует, как путешествовал святой Иаков» — или что-то вроде этого. Те же самые просители без труда получили согласие капитана крошечного кораблика.

В тот день, когда они отправились в путь, с утра ветер был попутным, а к вечеру их застигла буря, из-за которой корабли разошлись. Большой <корабль> потерпел крушение возле тех же островов Кипра, и спаслись только люди. Турецкий корабль пропал вместе со всеми людьми в той же самой буре. Маленький кораблик перенёс много испытаний, но в конце концов пристал к берегу где-то в Апулии. Стояла уже настоящая зима, было страшно холодно и шёл снег, а у паломника не было другой одежды, кроме штанов из грубой ткани до колен, оставлявших икры голыми, башмаков, хубона из чёрной ткани со множеством разрезов на спинe [106] да короткой ропильи, толку от которой было мало.

50. В Венецию он прибыл в середине января двадцать четвёртого года, проведя в море <по пути> с Кипра весь ноябрь и декабрь, а так же миновавшую половину января. В Венеции его встретил один из двоих людей, взявших его к себе домой до его отъезда в Иерусалим [107] и дал ему в качестве милостыни пятнадцать или шестнадцать юлиев [108], а также кусок ткани, который он многократно сложил и Поместил себе на живот из-за стоявших тогда сильных холодов.

После того как означенный паломник понял, что воля Божия была в том, чтобы он не остался в Иерусалиме, он всегда ходил, размышляя о том, quid agendum(что делать? лат.), и в конце концов склонился к тому, что некоторое время ему нужно поучиться, дабы он мог оказывать помощь душам, и решил идти в Барселону. Поэтому он отправился из Венеции в Геную.

И вот однажды, когда он был в Ферраре, в главной церкви, совершая благоговейное поклонение, один нищий попросил у него милостыню, и он дал ему один маркетто [109], то есть монету в пять или шесть куатринов. Вслед за первым пришёл ещё один, и он отдал ему другую монетку, которая у него была, чуть побольше. A третьему он отдал целый юлий, поскольку у него остались только юлии. И вот, поскольку нищие видели, что он раздаёт милостыню

они только и делали, что подходили, и он роздал всё, что у него было. Наконец, сразу много нищих пришли просить милостыню. Он отвечал так: пусть, мол, его простят, но у него ничего больше нет.

51. Из Феррары он отправился в Геную. По пути он встретил нескольких испанских солдат, которые той ночью обошлись с ним радушно. Они крайне удивились тому, как ему удалось пробраться этим путём — ведь нужно было пройти почти посередине между двумя войсками, французским и императорским! [110] — и просили его свернуть со столбовой дороги на другую, безопасную, которую они ему указали. Однако он не внял их совету, а пошёл прямо прежним путём и наткнулся на сожжённую и разрушенную деревню. Поэтому до самой ночи он не нашёл никого, кто дал бы ему что-нибудь поесть.

А на закате солнца он подошёл к деревне, окружённой <солдатами>, и стражники тут же схватили его, думая, что перед ними шпион. Бросив его в домик близ ворот, они принялись его допрашивать, как обычно делается в тех случаях, когда есть какие-либо подозрения. На все вопросы он отвечал, что ничего не знает. Тогда его раздели и пристально осмотрели всего, до самых башмаков, и все части <тела>, чтобы увидеть, не несёт ли он какое-нибудь письмо. Но, не сумев ничего найти никакими способами, они взяли его, чтобы отвести к капитану: он, мол, заставит его говорить. И, хотя он просил, чтобы его отвели в его ропилъе, они не захотели отдать её, и повели его так, в вышеупомянутых штанах и хубоне.

52. На ходу паломнику было нечто вроде того явления, в каких ему представлялся Христос, хотя это и не было таким же видением, как другие. Его вели по трём широким улицам, и шёл он без малейшей печали — напротив, с радостью и довольством. У него в обычае было говорить с кем бы то ни было на «ты», и он

придерживался этого из благоговения, поскольку так говорил Христос и апостолы, и т. п. [111] И вот, пока он шёл по этим улицам, ему пришло на ум, что в такой переделке было бы неплохо оставить это обыкновение и говорить капитану «Ваша милость»: ведь он побаивался пыток, которым могли его подвергнуть, и т. д. Но, поняв, что это искушение, он говорит: «Раз это так, я не стану называть его “Ваша милость”, не буду с ним почтителен и не сниму перед ним шапки».

Они приходят во дворец капитана. <Паломника> оставляют в нижнем зале, и через некоторое время с ним заговаривает капитан. А он, не выказав ни малейшей вежливости, отвечает немногословно, да ещё и с длинными паузами между словами. Тогда капитан принял его за сумасшедшего и сказал тем, кто его привёл: «Этот человек не в своём уме; отдайте ему его вещи и гоните прочь».

Выйдя из дворца, он сразу же повстречал одного испанца, жившего там, который взял его к себе домой, дал ему поесть и снабдил всем необходимым на эту ночь. Затем, выйдя в путь поутру, он шёл до самого вечера, когда его увидели двое солдат, стоявших на башне, и спустились, чтобы схватить его. Его отвели к капитану, который был французом, и капитан спросил его, в числе прочего, откуда он родом. Узнав, что он из Гипуски, капитан сказал ему: «Я тоже оттуда, неподалёку», — кажется, поблизости от Байонны, — и тут же сказал: «Отведите его, дайте ему поесть, и обращайтесь с ним хорошо».

На этом пути из Феррары в Геную случилось много других мелких происшествий. Наконец он пришёл в Геную, где его узнал один бискаец, фамилия которого была Портундо [112] и который говорил с ним при других обстоятельствах, когда он служил при дворе Короля Католика[113]. Этот бискаец посадил его на корабль, шедший в Барселону. Тогда <паломник> подвергся страшной опасности, ибо их чуть не захватил Андреа Дориа, который гнался за ними, будучи тогда на стороне французов[114].

54. Прибыв в Барселону [115], он сообщил о своём намерении учиться Гисабель Росер [116] и магистру Ардёволю [117], который преподавал грамматику. Обоим показалось, что это очень хорошо, и последний предложил обучать его бесплатно, а первая — обеспечить всем необходимым для жизни.

В Манресе у паломника был один <знакомый> монах (кажется,

из <Ордена> святого Бернарда), человек весьма духовный, и <паломник> желал находиться при нём, чтобы обучаться, чтобы успешнее вести духовную жизнь, а также приносить пользу душам Поэтому он ответил, что примет это предложение, если не найдёт в Манресе тех возможностей, на которые надеялся. Однако, придя туда, он обнаружил, что этот монах умер [118]. Поэтому, вернувшись в Барселону, он начал учиться очень старательно.

Но ему сильно мешала одна вещь: когда он начинал зубрить [119] как это необходимо на начальных ступенях грамматики, к нему приходили новые духовные постижения и новые радости, и они настолько его захватывали, что он не мог зубрить и не мог отогнать их, как отчаянно ни боролся с ними.

55. И вот, многократно поразмыслив об этом, он сказал себе: «Когда я молюсь, когда стою на Мессе, ко мне не приходят столь яркие постижения». Так мало-помалу он осознал, что это было искушение. Тогда, помолившись, он отправился в Санта-Мария дель-Мар [120], рядом с домом учителя, и попросил его, чтобы тот со изволил разок выслушать его в этой церкви. И вот, когда они при сели, он правдиво рассказывает ему обо всём, что происходит н его душе, и о том, сколь мало преуспел он до сих пор по этой причине. Однако он дал вышеозначенному учителю обещание, сказав: «Обещаю Вам, что никогда не буду отвлекаться, слушая Вас, все эти два года, покуда в Барселоне у меня есть хлеб и вода, которыми я могу обойтись». Когда он с сильным чувством дал это обещание, никогда более не было у него этих искушений.

Боли в желудке, начавшиеся у него в Манресе, из-за которых он надел обувь, прекратились, и с желудком у него было всё в порядке с тex пор, как он отправился в Иерусалим. По этой причине, обучаясь в Барселоне, он почувствовал желание вернуться к прежнему покаянию, и потому для начала проделал дырки в подошвах своих башмаков. Мало-помалу он расковырял их так, что, когда настали зимние холода, он носил лишь верхнюю покрышку от них.

55. Когда закончились два года обучения, за которые, как ему говорили, он весьма преуспел, его учитель сказал ему, что он уже может приниматься за <свободные> искусства и что ему нужно отравляться в Алькалу. Но всё же он добился того, чтобы его проэкзаменовал один доктор теологии, посоветовавший ему то же самое. И тогда он отправился в Алькалу один, хотя у него, кажется. уже было несколько товарищей [121].

Придя в Алькалу, он стал просить милостыню и жить подаянием. Когда он прожил таким образом десять или двенадцать дней, |как то раз один клирик и остальные, бывшие с ним, видя, что <паломник> просит подаяние, стали высмеивать его и говорить ему что-то оскорбительное, как обычно поступают с теми, кто просит милостыню, будучи здоров. А в это время мимо проходил управляющий новым «госпиталем» Антесаны [122]. Выказав недовольство происходящим, он подозвал <паломника> и взял его с собой в «госпиталь», где дал ему комнату и всё необходимое.

57. В Алькалё он учился почти полтора года [123], поскольку в Барселону, где он проучился два года, <паломник> прибыл в двадцать четвёртом году, Великим Постом, а в Алькалу пришёл в двадцать шестом году. Там он изучал «Термины» Сото [124], «Физику» Альберта [125], а также Магистра «Сентенций» [126]. Находясь в Алькале, он занимался преподанием духовных упражнений и разъяснением христианского вероучения, принеся тем самым <добрый> плод во славу Божию Многие люди дошли до глубокого знания духовных вещей и обрели вкус к ним. Другие же сталкивались с различными искушениями — как, например, одна особа, которая захотела подвергнуть себя бичеванию, но не смогла этого сделать, словно кто-то взял её за руку.

Случались и другие подобные вещи, порождавшие в народе толки, особенно при большом стечении людей, происходившем везде, где бы он ни разъяснял вероучение. Вскоре после своего прибытия в Алькалу он познакомился с доном Диего де Гиа [127], проживавшим в доме своего брата [128], у которого была в Алькале печатня и достаточно средств к существованию. Поэтому они помогали <паломнику> подаяниями, чтобы содержать нищих, а <дон Диего> содержал троих товарищей паломники у себя дома [129]. Как-то раз, когда он пришёл попросить милостыню на некоторые нужды, дон Диего сказал, что денег у него нет Однако он открыл сундук, где держал всякую всячину, и отдан ему разноцветные покрывала, несколько подсвечников и другие подобные вещи. Завернув всё это в простыню, паломник забросил её за спину и отправился помогать нищим.

58. Как уже говорилось выше, по всему этому краю пошла громкая молва о том, что он делал в Алькале, причём одни говорили так, а другие эдак. Это дошло до Толедо, до инквизитором Когда они прибыли в Алькалу, паломника предупредил тот чело век, у которого они остановились. Он сказал, что <инквизиторы называют их «дерюжники» (ensayalados), а может, и «озарёнными» (alumbrados) [130], и что они, должно быть, устроят им резню (camecería) [131]. И вот вскоре они начали следствие и процесс об их <образе> жизни, и в конце концов вернулись в Толедо, не вызван их, поскольку прибыли они только для этого. А вести процесс они поручили викарию Фигероа, который теперь с императором [132] Несколько дней спустя он вызвал их и сказал им, что инквизиторы произвели следствие и процесс об их <образе> жизни, но не обнаружили никакой ошибки ни в их учении, ни в их <образе> жизни, а потому они могут делать то же, что и раньше, совершенен беспрепятственно. Однако, поскольку они не являются монашествующими, им не подобает носить одну и ту же одежду. Хорошо было бы (и он так и повелел), чтобы вот эти двое (тут он указал на паломника и Артёагу) выкрасили свои куртки в чёрный цвет, другие двое (Калисто и Kácepec) — в светло-коричневый, а Хуанико (это был паренёк-француз) может оставаться так, <как есть> [133].

59. Паломник говорит, что они сделают то, что им велено. «Но не знаю», говорит он, «какой толк в этих расследованиях? Давеча священник не захотел преподать одному человеку Таинство, поскольку тот причащается каждые восемь дней. Теперь вот мне устроили затрудиения [134]…. Мы хотим знать, учинили ли мы какую-нибудь ересь?» — «Нет», говорит Фигероа, «ведь, если вы её учините, вас сожгут». — «Вас тоже сожгут», говорит паломник, «если Вы учините ересь». Они перекрашивают свою одежду, как им было велено, а через пятнадцать или двадцать дней после этого Фигероа велит паломнику не ходить босиком и обуться. Тот делает это так же спокойно, и по всех случаях, когда ему давали такого рода приказания.

Через четыре месяца после этого тот же Фигероа снова начинает производить следствие о них.

Думаю, что, кроме обычных причин, был ещё один повод: некая знатная женщина, замужняя, испытывала особое благоговение перед паломником. И вот, чтобы её не заметили, она приходила в «госпиталь» на заре, утром, завернувшись в покрывало, как это принято в Алькалё-де-Энарес [135]; войдя она снимала покрывало и шла в комнату паломника.

Но и на сей раз им ничего не сделали; и впоследствии, по завершении процесса, их даже не вызвали и ничего не сказали [136].

60. Ещё через четыре месяца, когда он жил уже в небольшом домике, а не в «госпитале», однажды к двери подходит альгвасил зовёт его и говорит: «Пойдёмте-ка со мной ненадолго». И, оставив его в тюрьме, говорит ему: «Не выходите отсюда, пока вам не будет другого приказа» [137].

Было лето, и содержали его не так уж строго, поэтому многие приходили навестить его, а он делал то же самое, что и на свободе разъяснял вероучение и давал упражнения. Он так и не захотел взять ни адвоката, ни поверенного, хотя свои услуги предлагали многие. Особо вспоминает он донью Тересу де Кярденас [138], которая направляла к нему посетителей [139] и много раз предлагала ему вызволить его оттуда. Но он ни за что не соглашался, всегда говоря «Тот, ради любви к Которому я сюда попал, вызволит меня, если пожелает».

61. Семнадцать дней он провёл в тюрьме, а его всё не допрашивали, и причины этого он не знал [140]. Наконец в тюрьму пришёл Фигероа и расспросил его о многом (вплоть до вопроса о том, соблюдает ли он субботу), и знает ли он двух таких-то женщин (это мать с дочерью), на что он сказал «да». А знал ли он об их уходе до того, как они ушли? Он сказал «нет» в силу данной им клятвы [141]. Тогда викарий, положив ему руку на плечо и не скрывая радости, сказал: «Это и было причиной того, что Вы сюда попали» Среди многих людей, ставших последователями паломника, были мать и дочь, обе вдовы, причём дочь была очень юна и весьма хороша собой. Обе они далеко продвинулись в духовном отношении, особенно дочь: настолько, что, будучи знатными, они отправились к Веронике Хаэнской [142] пешком (не знаю, просили ли они при этом милостыню) и в одиночестве. Из-за этого в Алькале пошла громкая молва, и доктор Сируэло [143], оказывавший им известное покровительство, подумал, что это заключённый подговорил их на такой шаг, и потому устроил так, чтобы его задержали.

Когда заключённый услышал, что сказал викарий, он сказал ему: «Хотите, я чуть подробнее расскажу об этом?» Тот говорит: «Да». — «Вам следует знать», говорит заключённый, «что эти две женщины много раз горячо убеждали меня в том, что они хотят пойти по всему свету, чтобы служить нищим в разных “госпиталях”, а я всегда отговаривал их от этого намерения, поскольку дочь так юна и хороша собой и т. д. Я сказал им, что, если они хотят навещать нищих, они могут делать это и в Алькале, равно как и молиться перед Святыми Дарами». Когда эти беседы завершились, Фигероа удалился вместе с нотариусом, записав всё это <на бумагу>.

62. В то время Калисто был в Сеговии [144]. Узнав об аресте <паломника>, он тут же пришёл, хотя только что поправился после тяжёлой болезни, и вместе с ним <добровольно> сел в тюрьму. Но <паломник> сказал ему, что лучше будет, если он пойдёт и представится викарию. Тот принял <Калисто> хорошо, но сказал ему, чтобы он шёл в тюрьму, поскольку ему нужно находиться там, пока не вернутся две женщины, и тогда будет видно, подтвердят ли они то, что сказал <паломник>. Калисто провёл в тюрьме несколько дней; но паломник, видя, что это вредит его телесному здоровью, поскольку он ещё не до конца выздоровел, с помощью одного доктора, своего большого друга, устроил так, что его освободили оттуда.

С того дня, когда паломник оказался в тюрьме, до его освобождения прошло сорок два дня. По их окончании, когда набожные <паломницы> уже вернулись, в тюрьму пришёл нотариус, чтобы зачитать ему судебное решение: что он свободен, чтобы они одевались так же, как прочие студенты, и чтобы не говорили о предметах веры в течение четырёх лет, пока не станут учёнее, поскольку у них нет образования [145]. И действительно, паломник был тем, кто знал больше всех, но и его <познаниям> не хватало основательности. Именно об этом он и говорил в первую очередь, когда его допрашивали.

63. Узнав об этом решении, он пребывал в некотором сомнении относительно того, что ему делать, поскольку ему казалось, что перед ним закрыли дверь в деле помощи душам, не приведя никакой причины, кроме той, что он недостаточно учён. В конце концов он решил пойти к архиепископу Толедскому, Фонсеке [146], и изложить ему всё это дело.

Он вышел из Алькалы [147] и отыскал архиепископа в Вальядолиде. Правдиво рассказав обо всём, что произошло, <паломник> сказал ему, что, хотя он уже не подпадает под его юрисдикцию и не обязан исполнять судебное решение, тем не менее он сделает то, что ему прикажет архиепископ (обращаясь к нему на «Вы», как он обычно разговаривал со всеми). Архиепископ принял его очень радушно и, [узнав о том, что он хотел пойти в Саламанку, сказал] [148], что и в Саламанке у него есть друзья и Коллегия [149], предложив ему располагать всем этим. Затем, уходя, он вручил <паломнику> четыре эскудо.

64. Когда он пришёл в Саламанку и молился в одной церкви, его узнала некая набожная женщина, с которой были знакомы его товарищи, поскольку они вчетвером уже несколько дней находились там. Они спросила, как его зовут, а потом отвела его туда, где остановились его товарищи.

Когда в Алькалё вынесли решение о том, чтобы они одевались как студенты, паломник сказал: «Вы велели нам перекрасить одежду — мы так и сделали; но вот этого мы сделать не можем, поскольку нам не на что её купить». Тогда сам викарий обеспечил их платьем и четырёхугольными шапочками (bonetes), а также всем остальным, <что носят> студенты. Одевшись так, они вышли из Алькалы.

В Саламанке он исповедовался одному монаху <из Ордена> святого Доминика в <церкви> святого Стефана. И вот, через десять или двенадцать дней после его прихода <в Саламанку>, духовник сказал ему: «Отцы из обители хотели бы с Вами поговорить». Он сказал: «Bо имя Божие». «Тогда», сказал духовник, «было бы хорошо, чтобы Вы пришли сюда в воскресенье пообедать. Но предупреждаю Вас об одном: они захотят узнать у Вас о многом».

И вот в воскресенье он пришёл вместе с Калисто, и после обеда суприор, в отсутствие приора [150], вместе с духовником и, кажется ещё с одним монахом пошли с ними в одну часовню, и суприор весьма приветливо стал говорить о том, какие добрые известия дошли до них об их жизни и обычаях, что они ходят, проповедуя, как апостолы, и что <доминиканцы> были бы рады узнать об всём том подробнее. А затем он стал спрашивать, чему учился паломник. Тот отвечал: «Из всех нас самый учёный — я», — и дал ему точный отчёт о том, сколь немногому он учился, и насколько поверхностно.

65. «Ну, дальше: что же вы проповедуете?» — «Мы», говорит паломник, «не проповедуем; мы всего лишь по-дружески беседуем кое с кем о вещах Божественных: например, после обеда с некоторыми людьми, которые нас позовут». — «Но», говорит монах, «о каких же вещах Божественных вы беседуете? Ведь как раз это мы и хотим узнать». — «Мы беседуем», говорит паломник, «то об одной добродетели, то о другой, и хвалим её; то об одном пороке, то о другом, и порицаем его». — «Вы не учёны», говорит монах, «а беседуете о добродетелях и о пороках! А ведь беседовать об этом можно лишь двумя способами: или от учёности, или от Святого Духа. Не от учёности; значит, от Святoгo Духа?» — Тут паломник несколько насторожился, поскольку ему не слишком то пришлось по душе такая манера рассуждать. Помолчав немного, он сказал, что не нужно больше говорить об этих предметах.

Но монах настаивал: «Ведь нынче столько заблуждений, от Эразма и стольких других, обманувших целый мир — а Вы не хотите объяснить, о чём говорите?» [151]

66. Паломник сказал: «Отец, я не скажу больше того, что уже сказал, если не окажусь перед своими настоятелями, которые может обязать меня к этому». До этого <доминиканец> спросил, почему Калисто пришёл в такой одежде (а на нём был короткий саян [152], на голове — большое сомбреро, в руке — посох, а на ногах — ботинки почти до середины икр). И, поскольку он был очень крупным, выглядело это ещё нелепее. Паломник рассказал ему о том, как в Алькале их задержали и велели им одеваться как студенты, а этот его товарищ из-за сильной жары отдал свою лобу [153] одному бедному клирику. Тут монах как-то сквозь зубы <процедил>, выказывая своё недовольство: «Charitas incipit a se ipso» [154].

Далее, возвращаясь к этой истории: суприор, не сумев вытянуть, из паломника ни слова, кроме сказанного, говорит: «Тогда оставайтесь здесь, а мы уж добьёмся того, что вы заговорите». И тут все монахи уходят в некоторой спешке. Паломник первым спросил: хотят ли <монахи>, чтобы они оставались в этой часовне — или же <монахам> хотелось бы, чтобы они оставались в каком-то другом месте. Суприор отвечал, чтобы они оставались в часовне. Затем монахи заперли все двери и, видимо, переговорили с судьями.

Двое <товарищей> провели в монастыре три дня (за всё это время никто из блюстителей правосудия ничего им не сказал) и обедали с монахами в рефектории. Почти всегда их комната была полна монахов, приходивших посмотреть на них. Паломник все время говорил о том же самом, что и всегда, и среди монахов про изошло что-то вроде раскола: многие не скрывали того, что он произвёл на них сильное впечатление.

67. По прошествии этих трёх дней пришёл нотариус и отвёл их в тюрьму. Но поместили их не внизу, с преступниками, а в помещении наверху, где была страшная грязь, поскольку дом это был старым и нежилым. Их обоих посадили на одну и ту же цепь, приковав каждого за ногу. Цепь крепилась к столбу, стоявшему посреди дома, а длиной она была в десять или тринадцать пядей. Поэтому всякий раз, когда один хотел что-нибудь сделать, нужно было, чтобы к нему присоединился другой. Всю эту ночь они бодрствовали. На другой день, когда в городе узнали об их аресте, им в тюрьму передали то, на чём можно было спать, а также всё необходимое — в изобилии. Всё время приходило множество народу, Чтобы навестить их, и паломник продолжал упражняться в беседах о Боге, и т. д.

Бакалавр Фриас [155] пришёл допросить каждого из них по отдельности, и паломник отдал ему все свои бумаги, на которых были Упражнения, чтобы их рассмотрели. Когда их спросили, есть ли у них товарищи, они ответили «да» и <указали>, где они находятся. Тут же по распоряжению бакалавра туда пошли <люди> и привели в тюрьму Kácepeca и Артёагу, но оставили <в покое> Хуанико, ставшего впоследствии монахом [156]. Однако поместили их не наверну, имеете с двоими <их товарищами>, а внизу, где были обычные заключённые.

И на сей раз <паломник> не захотел взять ни адвоката, ни Поверенного.

68. Через несколько дней его вызвали к четверым судьям: трое были докторами — Санктисидоро, Паравиньяс и Фриас [157], — а четвёртый — бакалавр Фриас. Все они уже видели Упражнения. Тут ими стали задавать ему множество вопросов: не только об Упражнениях, но и по теологии — verbi gratia [158], о Троице и о Таинстве, как он понимает эти пункты. Сначала он произнёс что-то вроде предисловия, но, когда судьи приказали, он говорил так, что придраться им было не к чему.

Бакалавр Фриас, который в этих вопросах оказался дотошнее всех остальных, спросил его также об одном казусе из канонического права. На всё это <паломник> должен был отвечать, а он всегда прежде всего говорил, что не знает, что говорят об этих предметах доктоpа. Затем ему велели, чтобы он разъяснил первую заповедь так, как он её обычно разъясняет. Он начал разъяснения и так задержался <на этом>, столько сказал о первой заповеди, что у них уже не было охоты расспрашивать его дальше. Перед этим, когда говорили об Упражнениях, они очень настойчиво выспрашивали об одном — единственном пункте, который стоит там в самом начале: когда мысль является простительным грехом, а когда — смертным [159]. А дело было в том, что он, будучи необразован, брался определять это. Он отвечал: «Верно это или нет — там видно будет (allá lo determinará); если же не верно — осудите это». В конце концов они, так ничего и не осудив, удалились.

69. В числе многих людей, приходивших поговорить с ним в тюрьме, пришёл однажды дон Франсиско де Мендоса, который теперь, говорят, кардинал в Бургосе [160], а с ним пришёл и бакалавр Фриас. Он по-дружески спросил <паломника>, как тот чувствует себя в тюрьме и удручает ли его то, что он находится в заключении, и тот ответил: «Я отвечу то, что ответил сегодня одной сеньоре, которая говорила слова сочувствия, видя меня в заключении. Я сказал ей: “Тем самым Вы показываете, что не хотите попасть за решётку ради любви к Богу. Неужели тюрьма кажется Вам такой уж бедой? А я говорю Вам, что не сыщутся в Саламанке такие кандалы и такие цепи, которых я не желал бы ради любви к Богу”».

В это время случилось так, что все заключённые бежали из этой тюрьмы, а двое товарищей <паломника>, бывшие с ними, не убежали. Когда утром их обнаружили при открытых дверях, их одних, и больше никого — это дало всем хороший урок и вызвало много разговоров в городе, так что им тут же отвели под тюрьму целый особняк, стоявший поблизости.

70. Через двадцать два дня, проведённых ими в заключении, им зачитали судебное решение [161], которое было таким: не обнаружено никакой ошибки ни в их жизни, ни в их учении; они могут

делать то же, что делали раньше, преподавать учение и беседовать о Божественном, но с тем условием, чтобы никогда не определять: вот это смертный грех, а это простительный — пока не пройдут четыре года, за которые они лучше выучатся.

Когда зачитали это решение, судьи выказали самое дружеское расположение, словно хотели, чтобы <это решение> было одобрено. Паломник сказал, что он сделает всё, что предписывает это решение, но не одобрит его, поскольку, не осудив его ровно ни в чём ему заткнули рот, лишив его возможности помогать ближним тем чем может. И, как ни настаивал доктор Фриас, выказавший живое участие, паломник сказал лишь одно: поскольку он находится пол юрисдикцией Саламанки, он сделает то, что ему велят.

Затем их освободили из тюрьмы, и он, препоручив себя Богу, стал думать о том, что ему делать. Он видел немалые трудности и том, чтобы оставаться в Саламанке, поскольку этим запретом вы носить определение о смертном и простительном грехе перед ним казалось, закрыли ворота, <благодаря которым он мог> приносить пользу душам.

71. Поэтому он решил пойти учиться в Париж.

Когда в Барселоне паломник советовался о том, учиться ли ему, и сколько учиться, его занимало лишь одно: что делать по завершении учёбы — вступить в какой-нибудь монашеский орден или пойти по свету просто так. И, когда ему на ум приходили мысли вступить в орден, тут же им овладевало желание вступить в какой нибудь испорченный и мало реформированный, поскольку вступить в орден ему нужно было для того, чтобы побольше в нём претерпеть [162]; при этом он думал, что Бог, пожалуй, им поможет

И Бог внушал ему великую уверенность в том, что он достойно вынесет все оскорбления и обиды, которые ему причинят.

Далее, во время тюремного заключения в Саламанке у него не истощались те же самые желания приносить пользу душам, а для кого выучиться первым и присоединить к себе тех, у кого было тоже намерение, сохранив и тех, кто был с ним прежде. Решив пойти в Париж, он договорился с ними, чтобы они дожидались его там (т. е. в Саламанке), а он пойдёт и посмотрит, удастся ли ему изыскать возможность сделать так, чтобы и они тоже могли учиться.

72. Многие высокопоставленные особы крайне настойчиво уговаривали его не уходить, но так и не смогли добиться своего.

Итак, через пятнадцать-двадцать дней после выхода из тюрьмы он отправился в путь один, везя с собой несколько книг на ослике [163]. Когда он прибыл в Барселону, все, кто знал его, стали отговаривать его от путешествия во Францию из-за шедших тогда ожесточённых войн. Ему рассказывали о весьма необыкновенных фактах: говорили даже, что испанцев насаживают на вёртел. Но он та к и не испытал никакого страха.

73. И вот он отправился в Париж один, пешком, и прибыл в Париж в феврале месяце — или может быть, чуть раньше или позже. <Судя> по тому, что он мне рассказывает [164], это было в 1528 или 1527 г [165]. Он разместился в одном доме вместе с несколькими испанцами и ходил изучать гуманитарные науки в Монтегю [166]. А причиной тому было следующее: поскольку его заставляли продвигаться в своём обучении с такой поспешностью, ему весьма недоставало основательности; и учился он вместе с детьми, следуя парижским порядкам и методам.

Едва он прибыл в Париж, как один купец дал ему двадцать эскудо по <кредитной> расписке (cédula) из Барселоны, а он отдал их на хранение одному из испанцев, живших на том постоялом дворе. Но тот в короткое время растратил их, и ему не из чего было их выплатить. Поэтому по прошествии Великого Поста [167] у паломника уже не осталось ничего из этих денег: и потому, что он кое-что потратил, и по вышеуказанной причине, так что он вынужден был просить милостыню и даже покинуть тот дом, в котором жил.

74. Его приняли в «госпиталь» святого Иакова, что за «Невинными» [168]. Учиться ему было очень неудобно, поскольку этот «госпиталь» находился довольно далеко от Коллегии Монтегю. Поэтому, чтобы застать дверь <ещё> открытой, нужно было приходить в сумерки, а выходить ни свет ни заря, из-за чего он не мог с должным усердием посещать лекции. Другим препятствием был сбор милостыни, чтобы прокормиться.

Уже почти пять лет боли в желудке не беспокоили его, и теперь он начал предаваться более строгому покаянию и воздержанию. Прошло некоторое время такой жизни в «госпитале» и в сборе подаяния, и он, видя, что мало преуспел в науках, стал думать, что ему делать. И вот, видя, что некоторые служили в Коллегиях у тех или иных «регентов», располагая при этом и временем для учёбы, он решил приискать себе хозяина.

75. Между тем он размышлял сам с собой, и его план, в котором он черпал утешение, <был таков>: представить, что магистр — это Христос; одному из школяров он давал имя святого Петра, другому — святого Иоанна, и так каждому <давал он имя одного> из апостолов. «И вот, когда магистр мне что-нибудь прикажет, я стану думать, что мне приказывает Христос; а когда мне прикажет другой, я стану думать, что мне приказывает святой Пётр».

Он прилагал немало стараний к тому, чтобы приискать хозяина: говорил, с одной стороны, с бакалавром Кастро [169], а также с одним монахом-картузианцем, знавшим много магистров, и с другими, но найти какого-нибудь хозяина ему так и не удалось.

76. Он не мог найти выхода, и наконец один испанский монах сказал ему как-то раз, что лучше было бы каждый год ходить во Фландрию и терять месяца два (или даже меньше), чтобы приносить с собой средства, на которые можно было бы учиться весь год. И вот, воспользовавшись этим советом, он каждый год приносил из Фландрии <деньги>, на которые можно было кое-как перебиться. А один раз он даже побывал в Англии и принёс с собой больше подаяния, чем это обычно бывало в другие годы [170].

77. Вернувшись из Фландрии в первый раз, он начал с большим напряжением, чем обычно, предаваться духовным упражнениям, и при этом почти в одно и то же время давал упражнения сразу троим, а именно: Перальте, бакалавру Кастро, который был в Сорбонне, и одному бискайцу по имени Амадор, жившему у святой Варвары [171]. В них произошли громадные перемены, и вскоре они роздали нищим всё, что имели, даже книги, начали просить милостыню в Париже и обосновались в «госпитале» святого Иакова, где раньше жил паломник и откуда он ушёл по вышеуказанным причинам.

Это произвело страшный переполох в университете, поскольку первые двое были людьми значительными и весьма известными. Испанцы тут же начали сражаться с обоими магистрами. Но, будучи не в силах одолеть их множеством доводов и переубедить, как-то раз они пришли во множестве, с оружием в руках, и вывели их из «госпиталя».

78. Затем, приведя их в университет, они договорились с ними так: пусть сначала закончат учёбу, а потом пускай принимаются осуществлять свои замыслы.

Бакалавр Кастро впоследствии поехал в Испанию, некоторое время проповедовал в Бургосе и стал картузианским монахом в Валенсии. Перальта отправился в паломничество в Иерусалим, пешком. Однако в Италии его перехватил один капитан, его родственник, отыскавший способ доставить его к Папе и добившийся его, чтобы ему приказали вернуться в Испанию. Но всё это произошло не сразу же, а несколько лет спустя.

В Париже о паломнике пошли громкие пересуды, особенно среди испанцев. Наш магистр де Говеа [172], говоря, что <паломник> свёл с ума Амадора, который был в его Коллегии, принял решение и сказал: как только он придёт к святой Варваре, ему тут же устроят «зал» как соблазнителю школяров [173].

79. Тот испанец, с которым он поначалу водил дружбу, растративший его деньги и не вернувший их, отправился в Испанию через Руан. Но, дожидаясь проезда в Руане, он занедужил [174]. Когда он заболел, паломник узнал об этом из его письма и почувствовал желание пойти навестить его и помочь ему. Он думал также, что в таких обстоятельствах сможет убедить его отречься от мира и полностью посвятить себя служению Богу [175].

И, чтобы добиться этого, он пожелал пройти те двадцать восемь лиг (примерно 156 км. — А.К.), что отделяют Париж от Руана, пешком, босиком, и при этом ничего не есть и не пить; но, помолившись об этом, он почувствовал сильный страх. В конце концов он пошёл к святому Доминику и там решился идти вышеуказанным образом, поскольку тот сильный страх искушать Бога, который он испытывал, уже миновал.

На другой день, утром, когда ему нужно было выходить в путь, он поднялся рано; и вот, когда он стал одеваться, на него напал такой страх, что ему почти показалось, будто одеться он не сможет.

Но, несмотря на это, он вышел из дому и даже из города до наступления дня. Всё же страх его непрестанно нарастал и не отпускал его вплоть до Аржантэя (а это деревня в трёх лигах от Парижа по дороге к Руану; там, говорят, хранится одежда нашего Господа).

Миновав эту деревню в тех же духовных борениях, он поднялся на возвышенность, и тут его страх стал проходить, и он почувствовал такое великое утешение и прилив духовных сил вместе с такой радостью, что закричал на все поля, начал говорить с Богом и т. д.

Тем вечером он вместе с одним нищим, собиравшим милостыню, нашёл приют в одном «госпитале», пройдя в тот день четырнадцать лиг (около 78 км., т. е. половину пути — А.К.) На другой день он устроился ночевать в сенном сарае, а на третий день пришёл в Руан. Всё это время он ничего не ел и не пил и шёл босиком, как и задумал. В Руане он утешил больного и помог ему перебраться на корабль, идущий в Испанию. Он отдал ему письма, адресованные тем <его> товарищам, что были в Саламанке, т. е. Kácepecy и Артёаге [176].

80. Чтобы больше не говорить об этих <его> товарищах: их дальнейшая судьба была следующей.

Пока паломник был в Париже, он, как они условились, часто писал им о том, что у него мало возможностей помочь им придти учится в Париж. Тем не менее он умудрился написать донье Леонор де Маскареньяс [177], чтобы она помогла Калисто письмом ко двору португальского короля, дабы тот мог получить стипендию из числа тех, которые король Португалии давал в Париже. Донья Леонор дала Калисто эти письма, а также мулицу, чтобы он ехал на ней, и куатрины на расходы. Калисто отправился ко двору короля Португалии, но в конце концов в Париж не поехал. Вместо этого, вернувшись в Испанию, он отправился в императорскую Индию [178] с одной духовной женщиной [179]. А потом, вернувшись в Испанию, он снова поехал в ту же Индию и на сей раз вернулся в Испанию бога чом, удивив всех тех в Саламанке, кто знал его раньше.

Kácepec вернулся в Сеговию и там начал жить так, что казалось, будто он забыл о своём прежнем намерении [180].

Артёагу назначили командором. Впоследствии, когда Общество уже было в Риме, ему дали епископат в Индии. Он написал паломнику, чтобы эту должность отдали кому-нибудь из Общества. Тот ответил отрицательно, и Артёага отправился в императорскую Индию, стал епископом и умер там из-за одного странного случая, а именно: он болел, и было две бутыли с водой для освежающего питья; <вернее>, одна с водой, которую прописал ему врач, а другая — с водой сулемы, ядовитой [181]. По ошибке ему дали вторую, отчего он и умер [182].

81. Паломник вернулся из Руана в Париж и обнаружил, что события, происшедшие с Кастро и Перальтой, наделали много шуму на его счёт, и что его вызывал инквизитор. Но он не захотел Польше ждать и отправился к инквизитору, сказав ему, что слышал о том, будто тот его разыскивал, и что готов ко всему, чего тот пожелает (этого инквизитора звали magister noster Ори [183], монах <Ордена> святого Доминика); но он просил, чтобы с этим покончили побыстрее, поскольку на святого Ремигия он намеревался поступить на курс <свободных> искусств [184], и хотел бы, чтобы к тому времени всё это закончилось, дабы он мог лучше посещать свои занятия. Но инквизитор больше не вызывал его и лишь сказал ему, что с ним действительно говорили о его делах и т. д.

82. Немного спустя наступил <праздник> святого Ремигия, который приходится на начало октября, и он поступил слушать курс <свободных> искусств к одному магистру, которого звали Хуан Пенья [185]; и поступил он с намерением сохранить тех, кто хотел служить

Господу, но не искать больше других, чтобы иметь возможность лучше учиться.

Когда он начал слушать лекции курса, его стали одолевать те же искушения, которые одолевали его в Барселоне, когда он изучал грамматику [186]; и всякий раз, слушая лекцию, он не мог оставаться внимательным из-за множества духовных предметов, приходивших ему на ум. И, видя, что так он мало преуспевает в науках, он пошёл к своему магистру и дал ему обещание, что никогда не будет отвлекаться, слушая весь <его> курс, покуда сможет найти хлеб и воду, чтобы прокормиться. И вот, когда он дал это обещание, все эти благочестивые мысли, приходившие к нему не вовремя, оставили его, и он спокойно продолжил свои занятия. В это время он общался с г-ном Пьером Фавром и г-ном Франциском Ксаверием, которых впоследствии привлёк ко служению Богу посредством Упражнений.

В это время курса его не преследовали, как раньше, и вот как-то раз доктор Фраго [187] сказал ему по этому поводу, что <все> удивляются тому, насколько спокойно он продвигается вперёд, и никто его не донимает. А он ответил: «Причина в том, что я не говорю ни с кем о вещах Божественных; но, закончив курс, мы снова поведём себя, как обычно».

83. Тут, пока они вдвоём разговаривали, пришёл один монах просить доктора Фраго, чтобы тот соизволил приискать себе какой-нибудь дом, поскольку в том, где у него была комната, многие умерли — как думали, от чумы, так как тогда в Париже начиналась чума. Доктор Фраго с паломником решили пойти посмотреть один дом и взяли с собой женщину, которая в этом хорошо разбиралась; войдя внутрь, она заявила, что там чума. Паломник тоже пожелал войти <туда>; и, обнаружив там больного, он утешил его, дотронувшись рукой до его язвы. Затем, немного утешив и приободрив его, он ушёл один; тут рука у него заболела, и ему показалось, что это от чумы. Эта фантазия была настолько яркой, что он не мог с ней справиться и в конце концов в сильном порыве вложил себе руку в рот, многократно повертел ею внутри и сказал: «Если у тебя чума на руке, то она будет и тебя во рту». И вот, когда он так сделал, эта фантазия оставила его вместе с болью в руке.

84. Но, когда он вернулся в Коллегию святой Варвары, где у него тогда была комната и где он слушал курс, те <студенты> Коллегии, которые узнали, что он входил в дом, где была чума, убежали от него и не хотели впускать его, так что он вынужден был провести несколько дней в другом месте.

В Париже есть такой обычай: те, кто изучает <свободные> искусства, на третий год, чтобы сделаться бакалавром, «берут камень», как <там> говорят. И, поскольку при этом тратят один эскудо, некоторые очень бедные <студенты> не могут этого сделать.

Паломник стал сомневаться, стоит ли ему «брать камень». И вот, поскольку он никак не мог разрешить это сильное сомнение, в котором находился, он решил поведать об этом своему магистру. Тот посоветовал ему «взять камень», и он его «взял». Тем не менее дело не обошлось без сплетников — по крайней мере, одного, испанца, который это заметил [188].

В Париже в то время у него уже было очень плохо с желудком так что каждые пятнадцать дней его мучала боль в желудке, продолжавшаяся целыми часами, из-за которой у него начиналась лихорадка. Однажды боль в желудке продолжалась у него шестнадцать или семнадцать часов кряду. К тому времени он уже прошёл курс <свободных> искусств, несколько лет изучал теологию [189] и при обрёл товарищей, а болезнь заходила всё дальше, и он не мог найти никакого лекарства <от неё>, хотя и перепробовал многие.

85. Врачи говорили лишь одно: не оставалось ничего иного, что могло бы помочь ему, кроме родного воздуха. Товарищи также советовали ему то же самое, причём весьма настоятельно. И уже в то время все решили, что им делать <дальше>, а именно: отправиться в Венецию и Иерусалим и потратить свою жизнь на пользу душам; если же им не дадут разрешения остаться в Иерусалиме — вернуться в

Рим и предстать перед Викарием Христа, чтобы он использовал их там, где, по его суждению, это послужит к вящей славе Божиейд и на пользу душам. Они также задумали в течение одного года дожидаться в Венеции посадки на корабль; и, если в том году не будет корабля в Левант, они освобождаются от обета <отправиться в> Иерусалим и пойдут к Папе, и т. д. [190]

В конце концов товарищам удалось убедить паломника — ещё и потому, что тем <из них>, кто были испанцами, нужно было устроить кое-какие дела, которые он мог уладить [191]. Договорились они так после того, как он почувствует себя хорошо, он отправится улаживать их дела, а потом переберётся в Венецию и там будет дожидаться <своих> товарищей.

86.Это было в тридцать пятом году, и по уговору товарищи должны были отправится в путь в тридцать седьмом году, в день обращения святого Павла [192], хотя потом из-за шедших <тогда> войн они отправились в тридцать шестом году, в ноябре [193]. Когда паломник собирался пуститься в путь, он услышал о том, что его обвинили перед инквизитором и против него возбуждён процесс. Услышав об этом и видя, что его не вызывают, он пошёл к инквизитору и сказал ему о том, что слышал, а также о том, что он собирается в Испанию, что у него есть товарищи и что он просит о том, чтобы соизволили вынести судебное решение. Инквизитор сказал, что относительно обвинения всё верно, но это дело не показалось ему важным. Он только хотел увидеть его записи Упражнений; и, увидев их, он крепко их похвалил и попросил паломника оставить ему копию, что тот и сделал. Тем не менее <паломник> стал снова настаинать на том, чтобы <инквизитор> продолжал процесс дальше, вплоть до судебного решения. Когда инквизитор отказался от этого, <паломник> пришёл к нему домой с общественным нотариусом и свидетелями и заверил всё это <документально> [194].

.

87. Сделав это, он сел на небольшую лошадку, которую ему купили товарищи, и отправился на родину один, почувствовав себя по пути гораздо лучше. Добравшись до Провинции [195], он оставил столбовую дорогу и свернул на горную тропу, которая была более уединённой. Немного по ней проехав, он встретил двоих вооружённых людей, шедших ему навстречу (а эта тропа пользуется несколько дурной славой из-за разбойников). Эти люди, немного миновав его, вернулись назад, весьма поспешно его преследуя, так что он слегка испугался. Тем не менее он заговорил с ними и понял, что это слуги его брата [196], который поручил им найти его. Видимо, из Байонны во Франции, где паломника знали, <его брат> получил известие о его приезде. <Слуги> пошли вперёд, а он продолжил путь по той же <тропе>. Потом, перед тем как добраться до <родной> земли, он встретил вышеозначенных [197] <слуг>, вышедших ему навстречу. Они очень настойчиво просили проследовать за ними в дом его брата, но не смогли заставить его <сделать это>. Так что он направился в «госпиталь» [198], а затем, когда настало подходящее время, пошёл по стране собирать подаяние.

88. В этом «госпитале» он стал говорить со многими, кто при ходил навестить его, о делах Бога, по милости Которого был обретён немалый плод. С самого начала, только что прибыв, он решил каждый день наставлять в христианском вероучении детей. Но его брат стал решительно этому противиться, утверждая, что никто не придёт. Он отвечал, что достаточно будет и одного. Однако после того, как он приступил к этому, многие постоянно приходили по слушать его— etiam [199] <сам> его брат.

Кроме <преподания> христианского вероучения, он также проповедовал по воскресеньям и праздникам, принося пользу и помогая душам, так что <люди, жившие> за много миль, приходили послушать его. Он постарался также прекратить некоторые безобразия, и с Божией помощью навёл кое в чём порядок: verbi gratia [200] в <азартной> игре; он добился того, чтобы её запретили под страхом судебного наказания, убедив того, кто отвечал за правосудие. Там творилось ещё одно безобразие, а именно: девушки в тех краях ходят всегда с непокрытой головой и покрывают её, лишь выйдя замуж. Но есть много таких, которые становятся любовницами священников и других мужчин и хранят им верность, как будто они их жёны. И это настолько обычно, что такие любовницы ничуть не стыдятся сказать, что они покрыли голову ради такого-то; и в этом качестве они известны <всем>.

89. Из-за этого обычая возникает немало зла. Паломник убедил губернатора издать закон, по которому всех тех женщин, которые покрыли голову для того или иного мужчины, не будучи их жёнами, правосудие должно карать; и таким образом этот обычаи начал сходить на нет. Он добился <также>, чтобы отдали распоряжение заботиться о нищих публично и регулярно [201], и чтобы трижды в день звучало «Аве, Мария», то есть утром, в полдень и вечером, дабы народ творил молитву, как в Риме [202]. Но, хотя поначалу он чувствовал себя хорошо, в дальнейшем он тяжко захворал. А затем, выздоровев, он решил отправиться в путь, чтобы уладить дела, порученные ему товарищами, причём отправиться без куатринов. Это привело в сильное раздражение его брата, который стыдился того, что он хотел идти пешком [203]. И вечером паломник решил уступить в этом: проехать до границы Провинции на лошади вместе со своим братом и своими родственниками.

90. Но, выехав за пределы Провинции, он спешился, не взяв с собой ничего, и пошёл по направлению к Памплоне, а оттуда — в Альмасан, <родной> край о. Лаинеса; а затем — в Сигуэнсу и Толедо [204], а из Толедо — в Валенсию. И во всех этих <родных> краях своих товарищей он не захотел брать ничего, хотя ему очень настоятельно предлагали многое.

В Валенсии он говорил с Кастро [205], который был картузианским монахом. И, когда он хотел сесть на корабль, чтобы отправиться в Геную, благочестивые люди в Валенсии просили его не делать этого, поскольку говорили, что в море <рыщет> Рыжая Борода (Barba Rossa) [206] со множеством галер и т. д. И, хотя ему наговорили много такого, чего хватило бы, чтобы нагнать страху, тем не менее ничто не могло поколебать его.

91. И, сев на корабль, он пережил сильную бурю, о которой упоминалось выше[207] когда говорилось, что он трижды был на грани смерти.

Прибыв в Геную, он отправился в путь в Болонью, и на этом пути перенёс немало, особенно однажды, когда заблудился и пошёл вдоль реки, которая текла глубоко внизу, а дорога шла по верху, причём, чем дальше он по ней шёл, тем уже она становилась. <Наконец> она сузилась настолько, что он уже не мог ни идти вперёд, ни вернуться назад. Поэтому ему пришлось ползти на четвереньках, и так он полз довольно долго, испытывая жуткий страх, поскольку при каждом движении ему казалось, что он вот- вот свалится в реку. И это была самая утомительная телесная мука, которую он когда-либо испытал; но в конце концов он выбрался. Затем, желая войти в Болонью, он должен был пройти по деревянному мостику и свалился с этого моста. И вот, поднявшись <из воды>, весь в тине и насквозь мокрый, он рассмешил всех, кто при этом присутствовал.

Войдя в Болонью, он стал просить милостыню, но не получил ни единого куатрина, хотя обошёл весь город [208].

Некоторое время он провёл в Болонье больным, а потом отправился в Венецию, всё таким же образом.

.

92. В Венеции в то время он занимался преподанием упражнений и другими духовными беседами. Наиболее примечательными людьми, которым он их давал, были г-н Пьетро Контарини [209], г-н Гаспарро де Доктис [210] и один испанец по фамилии Росас [211]. Был там и ещё один испанец, которого звали бакалавр Осес [212] и который

много беседовал с паломником, а также с епископом Четте [213]. 11 хотя у него было некоторое желание проделать упражнения, тем не менее он не воплощал его на деле. Наконец он решился проделать их; и после того, как он их проделал, дня через три — четыре он открылся паломнику, сказав ему, что из-за того, что ему наговорил один человек, он опасался, как бы в упражнениях его не научили чему-нибудь дурному. По этой причине он взял с собой несколько книг, чтобы обратиться к ним, если его вдруг захотят обмануть. В упражнениях он очень старался, и в конце концов решил следовать жизни паломника. Он был тем, кто умер первым <из товарищей паломника>.

93. В Венеции паломник пережил и другое преследование: много было таких, кто говорил, что его статую сожгли в Испании и в Париже [214]. И дело зашло настолько далеко, что был возбуждён процесс и было издано судебное решение в пользу паломника [215].

Девять товарищей <паломника> прибыли в Венецию в начале тридцать седьмого года. Там они разделились, чтобы служить в различных «госпиталях». Через два-три месяца все они отправились в Рим просить благословения на поездку в Иерусалим Паломник не пошёл из-за доктора Ортиса, а также из-за нового

кардинала Театинского [216]. Товарищи вернулись из Рима с <кредитной> распиской (police) на 200 или 300 эскудо, которые были даны им в качестве милостыни на поездку в Иерусалим. Они не хотели брать этих денег иначе, как в виде <кредитной> расписки. Впоследствии, не сумев поехать в Иерусалим, они возврати ли эти деньги тем, кто их дал [217].

Товарищи <паломника> вернулись в Венецию точно так же, как и вышли из неё, то есть пешком и собирая подаяние. Но при этом они разделились на три части таким образом, чтобы они всегда состояли из <людей> разных национальностей. Там, в Венеции, на Мессе приняли рукоположение те, кто <ещё> не был рукоположен, и им дал лицензию нунций, который был тогда в Венеции, ставший впоследствии кардиналом Вералло. Они были рукоположены во священники ad titulum paupertatis6 и все принесли обеты целомудрия и бедности [218].

94. В том году корабли в Левант не ходили, поскольку венецианцы порвали с турками. Поэтому <товарищи паломника>, видя, что надежда на путешествие всё откладывается, разошлись по венецианской <земле>, намереваясь прождать год, как они решили, а затем, по его завершении, если путешествие не удастся — отправиться в Рим.

Паломнику выпало идти с Фавром и Лаинесом в Виченцу. Там они нашли некий дом за чертой города, в котором не было ни окон, ми дверей и где они ночевали на скромной охапке принесённой ими соломы [219]. Двое из них всё время, дважды в день, выходили собирать милостыню в городе, но приносили настолько мало, что прокормиться им едва удавалось. Обычно они ели немного хлеба <собственной> выпечки, когда он у них был; тот, кто оставался дома, заботился о том, чтобы его испечь. Так они провели сорок дней, не нанимаясь ничем, кроме молитв.

95. Когда прошло сорок дней, пришёл г-н Хуан Кодури, и все четверо решили начать проповедовать. И вот все четверо разошлись по разным площадям и в один и тот же день, в один и тот же час начали свою проповедь, для начала громко закричав и созывая народ бонетом (bonete). Эти проповеди наделали много шуму в городе, многие люди подвигнулись на благочестие, а у <товарищей теперь> в большем изобилии было всё необходимое для жизни.

В то время, когда <паломник> был в Виченце, его посещало много духовных видений и он много раз (почти регулярно) испытывал утешение — в противоположность тому, как было в Париже. Особенно тогда, когда он начал готовиться стать священником в Венеции, когда готовился служить первую Мессу, <а так же> во всех этих путешествиях он пережил великие сверхъестественные «посещения» того рода, которые он обычно переживал, находясь в Манресе. Находясь в той же Виченце, он узнал о том, что один из товарищей, находившийся в Бассано [220], заболел и <теперь> при смерти (а паломник etiam (тоже (лат.). — А.К.) был тогда болен лихорадкой). Тем не менее он пустился в путь, и шёл так быстро, что Фавр, его товарищ, не мог за ним угнаться. И в этом путешествии Бог внушил ему уверенность (и он сказал об этом Фавру) в том, что <их> товарищ не умрёт от этого недуга. Когда они прибыли в Бассано, больной сильно утешился и вскорости выздоровел [221].

Затем все они вернулись в Виченцу и провели там некоторое время вдесятером, собирая подаяние по деревням вокруг Виченцы.

96. Затем, когда миновал год [222], а им не удалось отправиться в путешествие, они решили пойти в Рим, в том числе и паломник, поскольку в другой раз, когда товарищи пошли туда, те двое, относительно которых он сомневался, выказали себя весьма благожелательными.

Они пошли в Рим, разделившись на три или четыре части, причём паломник <отправился> с Фавром и Лаинесом [223]. В этом путешествии его совершенно особым образом посетил Бог.

Став священником, он решил в течение года не служить Мессу [224], готовясь <к этому> и моля Богородицу о том, чтобы она соизволила поместить его рядом с Её Сыном [225].

И вот однажды, когда он был в нескольких милях от Рима в одной церкви и молился, он почувствовал такую перемену в своей душе и настолько ясно увидел, как Бог Отец поместил его рядом со Христом, Своим

Сыном, что у него не хватило духа усомниться в этом: да, Бог Отец поместил его рядом со Своим Сыном!

97. Затем, придя в Рим, он сказал своим товарищам, что увидел закрытые окна, желая сказать, что там им предстояло встретиться с серьёзным противостоянием. Кроме того, он сказал: «Нам нужно непрестанно быть начеку и не вступать в общение с женщинами — разве что со знатными». Если уж говорить об этом, то впоследствии в Риме г-н Франциск [226] исповедовал одну женщину и несколько раз посещал её, чтобы побеседовать о духовных предметах; а потом обнаружилось, что она беременна. Однако Господу было угодно, чтобы раскрылось, кто совершил это злодеяние. Нечто подобное произошло с Хуаном Кодури, одну духовную дочь которого застали с мужчиной.

98. Из Рима паломник пошёл в Монтекассино давать упражнения доктору Ортису [227] и провёл там сорок дней, в течение которых видел однажды, как бакалавр Осес возносится на небо [228]. При этом <паломник> пролил обильные слёзы и испытал огромное духовное утешение, причём видел он это настолько ясно, что, если бы он стал отрицать это, ему показалось бы, что он лжёт. Из Монтекассино он привёл с собой Франсиско Эстраду [229].

Вернувшись в Рим, он занялся помощью душам. Они жили ещё в винограднике [230], и он давал духовные упражнения различным <людям> одновременно; один из них жил у Санта-Мария-Маджоре, а другой — у Понте Сиксто.

Потом начались преследования, и первым Мигель [231] начал донимать паломника и говорить о нём дурно. <Тогда паломник добился, чтобы того вызвали к губернатору [232], предварительно показав губернатору одно письмо Мигеля, в котором он сильно расхваливал паломника. Губернатор допросил Мигеля, и вывод был таков: изгнать его из Рима.

Затем начали преследования Мударра и Барреда [233], говорившие, что паломник и его товарищи были беглецами из Испании, Парижа и Венеции. В конце концов в присутствии губернатора и тогдашнего римского легата [234] оба они признались, что не могут сказать о них ничего дурного: ни об <их> нравах, ни об <их> жизни Легат приказывает, чтобы во всём этом деле установилось молчание, но паломник не соглашается с этим, говоря, что он хочет окончательного судебного решения. Это не понравилось ни легату, ни

Губернатору, ни тем, кто поначалу поддерживал паломника; но в конце концов, через несколько месяцев, в Рим прибыл Папа. Паломник отправляется побеседовать с ним во Фраскати, излагает ему некоторые доводы и убеждает Папу, который распоряжается, чтобы вынесли судебное решение, которое было оправдательным, и т. д. [235]

С помощью паломника и <его> товарищей в Риме были основаны некоторые благочестивые учреждения: для катехуменов, Санта-Мария, для сирот и т. д.

Об остальном лучше расскажет о. Надаль.

99. Когда обо всём этом было рассказано, 20 октября я спросил паломника об Упражнениях и Конституциях, желая услышать о том, как он их составил. Он сказал мне, что Упражнения он составил не псе разом: кое-какие вещи, которые он наблюдал в своей душе и находил полезными, смогут, как ему казалось, принести пользу и другим, и тогда он их записывал — verbi gratia (Например (лат.). — А.К), об испытании совести посредством линий [236] и т. д. О выборах он особо сказал мне, что почерпнул их из того разнообразия духа и мыслей, которое он пережил, когда был в Лойоле и у него ещё болела нога [237]. Ещё он скачал мне, что о Конституциях поговорит со мной вечером.

В тот же день, перед обедом, он позвал меня с видом человека, который был сосредоточен более обычного, и сделал мне нечто вроде заявления, суть которого заключалась в том, чтобы выказать то намерение и ту простоту, с какими он всё это рассказывал; по его словам, совершенно очевидно, что он ни в чём не допустил преувеличений. <Говорил он> также, что нанёс немало оскорблений Господу нашему после того, как начал служить Ему, однако никогда не потакал смертному греху; напротив, он всегда возрастал в благоговении, id est (Например (лат.). — А.К), в способности встретиться с Богом, причём ныне — больше, чем когда-либо в своей жизни. И всякий раз, в любое время, когда он хотел встретиться с Богом — он с Ним встречался. И ныне его посещает множество видений, особенно таких, о которых сказано выше, <при которых он> видит Христа как Солнце [238]. Это часто случалось с ним, когда он шёл, беседуя о важных вещах, и <такие видения> расценивались им как подтверждение <его правоты>.

100. Когда он служил Мессу, его тоже посещало множество видений, и, когда составлял Конституции, это тоже случалось очень часто. Теперь он спокойно может утверждать это, поскольку каждый день он записывал то, что происходило в его душе, и теперь всё это у него записано. И тут он показал мне толстенную кипу записей, добрую часть которых зачитал мне. В большинстве это были видения, посещавшие его в подтверждение той или иной Конституции, причём временами он видел Бога Отца, временами — все три Лица Троицы, а временами — Богородицу: то ходатайствующую, то подтверждающую <его правоту>.

В частности, он сказал мне об определениях, ради которых он ежедневно служил Мессу в течение сорока дней, и каждый день с обильными слезами; а дело заключалось в том, должна ли церковь иметь какие-то доходы и может ли Общество ими воспользоваться [239].

101. Порядок, который он соблюдал, составляя Конституции, был таким: каждый день он служил Мессу, излагал Богу тот пункт, о котором шла речь, и молился об этом, причём и молитву, и Мессу всегда совершал в слезах.

Я пожелал увидеть все эти записи Конституций и попросил его оставить мне их ненадолго, но он не захотел.

Порядок, который он соблюдал, составляя Конституции, был таким: каждый день он служил Мессу, излагал Богу тот пункт, о котором шла речь, и молился об этом (§ 101).

Общество Иисуса было официально утверждено Папой Павлом III 27 сентябряг.; книга Духовных упражнений была одобрена тем же самым Папой 31 июля 1548 г.; за период с 1547 по 1550 гг. св. Игнатий написал Конституции Общества.

Вероятно, это произошло скорее в 1552 г., поскольку на протяжении всего 1551 г. Надаль находился на Сицилии, откуда вернулся в Рим лишь 5 января 1552 г.

Понсьо Когордан, француз, прокуратор обители.

1553 г. См. прим. 2. Принеся обеты в Риме 25 марта 1552 г., Надаль снова был отправлен на Сицилию. В январе 1553 г. он ещё раз был вызван в Рим, откуда в апреле отправился в Испанию и Португалию, чтобы опубликовать Конституции и посетить эти провинции Общества.

В этом Надаль допускает неточность, поскольку св. Игнатий начал диктовать свои воспоминания в 1553 г. См. Предисл. Kам., 1* и 3*.

О. Луис Гонсалес да Káмapa родился ок. 1519 г. и умер в 1575 г. В Обществоисуса вступил 27 апреля 1545 г. в Лиссабоне. 23 мая 1553 г. о. да KáMapa прибыл в Рим, где получил должность министра обители, и пробыл там до 23 октября 1555 г., когда отправился в Португалию. После смерти св. Игнатия, в 1558 г., о. KáMapa снова исрнулся в Рим, чтобы присутствовать на первой Генеральной конгрегации, где он Оыл избран ассистентом Португалии. В 1559 г. по настоятельным просьбам королевского двора ему пришлось возвратиться на родину, чтобы заняться воспитанием короля, дона Себастьяна.

Она происходила в 1558 г.

Точнее, Аннибал дю Кудрэ. Его фамилия писалась по-разному: du Coudrey, du Codret; лат. Codretus; и тал. Codreto или Coudreto. В настоящем издании верным сочтено написание du Coudret, принятое историком французской Ассистеннии, о. Фукерэ (vol. 1, р. ЮЗ2). Дю Кудрэ родился в 1525 г. в Салланше, деревне в Верхней Савойе, и вступил в Общество в 1546 г. В 1548 г. он был направлен на Сицилию, откуда вернулся в Рим в 1558 г. В 1561 г. он уехал во Францию и умер н Авиньоне в 1599 г. О дю Кудрэ можно справиться в книгах: Прат, vol. 1, pp. I56-442; Фукерэ, указ. место.

Вероятно, эта часть старой обители в Риме называлась Герцогской (del Duque) потому, что в ней жил герцог Гандийский, св. Франциск Борджа, когда в 1550–1551 гт. он находился в Риме по случаю празднования Святого Г ода. Хотя св. Франциск уже принёс торжественные монашеские обеты 1 февраля 1548 г., тогда он ещё не заявил публично о своём вступлении в Общество.

См. ниже, § 36.

О. Хуан Альфонсо де Поланко, уроженец Бургоса, вступил в Общество вг. С начала 1547 г. он был назначен секретарём Общества, каковую должность исполнял на протяжении тех лет, когда Генералами были св. Игнатий, о. Диего Лаинес и св. Франциск Борджа, вплоть до 1573 г. Умер в Риме в 1576 г.

В тексте «Автобиографии», § 10, говорится, что кое-какие записи были сделаны в августе. Возможно, св. Игнатий начал рассказывать о своей жизни в конце этого месяца. См. FN, I, pp. 328IS, 374.

Нет полной ясности в том, где именно был сделан этот первый перерыв. Однако можно с уверенностью утверждать, что он, должно быть, находился до § 30 по настоящему изданию.

Настойчивость, с которой о. Надаль просил св. Игнатия рассказать о событиях его жизни, проистекает из того принципа, который о. Надаль многократно и настойчиво повторял, а именно: в лице св. Игнатия Общество располагает не только основателем, избранным Богом, но и примером, коему следует подражать. Этот принцип он повторяет не только в своём предисловии к «Автобиографию}, но и в беседах с отцами и братьями Римской Коллегии, происходивших в 1557 г. и опубликованных в FN, II, pp. 1-10.

Речь идёт об основании Римской Коллегии с твёрдой рентой, чего желал Папа Юлий III; этот замысел расстроился со смертью этого Папы (23 марта 1555 г.). См. Поел., VIII. 664; Хрон., V. 12слл.; Рибаденейра, Одеяниях, § 37; FN, II, pp. 341–343; Жизнь, 1.5. 9.

Пресвитер Иоанн (Preste Juan) — легендарный правитель некоего христианского царства «где-то на Востоке» (не то в Средней Азии, не то в Эфиопии, не то в Индии или Китае). О популярности этой легенды, восходящей к смутным известиям о миссионер- (кой деятельности несториан в Азии, можно судить хотя бы по тому, что Сервантес в 11 | к-дисловии к Дон Кихоту упоминает Пресвитера Иоанна Индийского (Preste Juan de lus Indias) как персонажа, в чьи уста можно вложить вступительные «сонеты, эпиграммы и элогии». А здесь речь идёт о миссии в Эфиопию, куда первые миссионеры отправившись в конце 1554 или в начале 1555 г. (см. FN, I, р. 361, прим. 11). —К. деД.,А.К.

Папа Юлий III (Джованни Мария Чокки); годы понтификата: 1550–1555.

Павел IV (Джанпьетро Карафа), возведённый в сан Верховного Понтифика 1 мая 1555 г.

Так называемая «Красная башня», присоединённая к обители Общества, Пыла куплена 5 декабря 1553 г. См. FN, II, р. 484 и указанные там пассажи; FN, III, pp. 179, 767, 768.

Все рукописи на испанском языке, сохранившиеся до настоящего времени, обрываются на этом месте, оставляя фразу незаконченной. О. Игнасио Пьен, который в 1730–1731 гг. находился в Риме, собирая документы о св. Игнатии для своего брата Хуана, болландиста, держал в руках испанскую рукопись, ныне утонченную, которая содержала полное предисловие отца Камары на указанном и н.1ке (см. FN, I, р. 348). Поскольку оригинальный текст отсутствует, фрагмент, идущий до конца предисловия, переведён с латинского.

Правило 2 (о скромности) в том виде, как оно было составлено во времена св. Игнатия, гласило: «Глаза следует обычно держать опущенными, не поднимая их слишком высоко и не переводя их слишком часто из стороны в сторону; и, говоря с кем-либо, особливо если это персона уважаемая, следует не устремлять глаза ему в лицо, но опускать, как обычно» (MI, Regulae Societatis lesu [1540–1556], p. 518). Хотя правила о скромности не были опубликованы в торжественном порядке вплоть до 1555 г., можно сказать, что они вошли в силу уже раньше. См. там же, р. 514.

Из § 99 явствует, что последний разговор св. Игнатия с о. Кямарой состоялся 20 октября.

Часть «Автобиографии», продиктованная о. Клмарой по-итальянски, начинается с § 79 и простирается до конца сочинения. Указанный отец и о. Надаль выехали из Рима 23 октября 1555 г.: первый из них был отправлен в Португалию, а другой — в Испанию. В тот же самый день во Фландрию выехал молодой Педро де Рибаденейра, чтобы хлопотать о допуске Общества в эту страну. См. FN, I; Хрон., р. 59*; Поел., X. 38. О. KáMapa вернулся в Рим уже после смерти св. Игнатия, в 1558 г., чтобы присутствовать на первой Генеральной Конгрегации, на которой он был избран ассистентом Португалии. См. Предисл. Над., § 4*.

Эти слова сбили с толку многих биографов св. Игнатия, ибо из них должно было бы следовать, что он родился в 1495 г. Так, о. Поланко после долгих колебаний принял это утверждение всерьёз и прямо писал в одном из своих Диалогов: "Вплоть до двадцать шестого года своей жизни, т. е. до 1521 г., он был весьма тщеславен». Более поздние биографы принимали подсчёты Поланко уже как данностъ. Между тем в § 30 «Автобиографии» говорится, что в 1555 г. Игнатию исполнилось 62 года, и тогда его рождение следует отнести к 1493 г. Итак, налицо противоречие! Мало того: из целого ряда фактов, которые здесь перечисляться не будут, явствует, что наиболее вероятной датой рождения св. Игнатия был 1491 г., т. е. ко дню ранения в Памплоне ему исполнилось тридцать лет. В XX веке некоторые исследователи, желая согласовать эту датировку с обсуждаемыми здесь словами святого, приходили даже к выводу, что Игнатий пережил не одно, а два обращения: первое — в возрасте 26 лет (о нём якобы говорится в первой фразе» Антобиографии»), и второе — после ранения в Памплоне (о чём — во второй фразе)! Однако всякому непредубеждённому читателю ясно, что эти две фразы неразрывно связаны между собой и относятся к одному и тому же событию. Скорее всего, разнобой в датах объясняется ошибкой самого св. Игнатия, который, по словам Рибаденейры, «…всегда верно передавал суть дела, но мог допустить промахи в мелочах — например, при подсчёте времени». — К. де Д., А.К.

Это был Мигель де Эррера. Заняв город Памплону, французы предложили сдать крепость. Эррера попросил о переговорах с главой вражеских войск, Андре де Фуа, сеньором Аспарроса, и взял с собою на указанные переговоры троих человек из числа защитников, одним из которых был Иньиго. Согласно о. Иоланко, именно Игнатий был тем, кто «расстроил соглашение, ибо оно показалось ему постыдным, и это стало причиной того, что они взялись за оружие и сражались за крепость, сопротивляясь до тех пор, покуда стены её не были разбиты артиллерией, а его <т. е. Игнатия> нога не была сломана» (Поланко, Кратное изложение'. FN, I, р. 155). Утешение (consolación) — одно из важнейших слов в лексиконе св. Игнатия, часто употребляемое им как в «Автобиографии», так и в других сочинениях. В Духовных упражнениях он даже даёт определение этому понятию (§ 316): «Наконец, утешением я называю всякое возрастание надежды, веры и любви и всякую внутреннюю радость, призывающую и привлекающую душу к предметам небесным и ко спасению собственной души, принося ей покой и умиротворённость в её Творце и Господе». См. об этом особую работу: Айестаран. —А.К.

Исповедоваться в грехах мирянину в отсутствие священника было в Средние Века обычаем, рекомендованным св. Фомой Аквинским (На IV Сент., XVII, ni и ip. 3, на 3, вопр. 2, реш. 2). В своём Руководстве по исповедям, опубликованном в 1482 г., брат Эрнандо де Талавера рекомендует этот обычай такими словами «Грешит тот, кто её [т. е. исповедь] принимает без священника — за исключением случая <крайней> необходимости, когда кто-либо, находясь в смертельной опасности и не имея возможности обратиться к священнику, хочет исповедоваться ему, кто таковым не является. Даже и это не обязательно: если нельзя обратиться| и к священнику, достаточно и одного лишь сокрушения <о грехах>» (р. 32).

Св. Игнатий был ранен 20 мая 1521 г. Любопытным, хотя и несколько натянутым, представляется замечание автора одного из популярных изложений биографии св. Игнатия (Перроа, с. 140): в тот же самый день Мартин Лютер официально порвал с Римской Церковью. — А.К.

Это был Мартин Гарсиа де Лойола, старший брат св. Игнатия после смерти первенца их родителей, Хуана Переса де Л ойолы, скончавшегося в Неаполе в 1496 г.

Книгами, которые св. Игнатий читал во время своего выздоровления, были: 1) Жизнь Христа, написанная Рудольфом Саксонским (f 1377 г.), которого называли просто «Картузианцем», и переведённая Амбросио Монтесино. См. Кодина, р. 220 слл. Кажется, о. Надаль первым сказал о том, что упомянутая Жизнь Христа принадлежала перу «Картузианца». Так он утверждал по меньшей мере со времён своей Апологии Общества против парижских докторов (1557 г.). См. FN, II, р. 64 и pp. 186, 234,404. Ср. р. 429. Полное заглавие этой книги, впервые напечатанной в Страсбурге в 1474 г., было таким: Жизнь Господа нашего Иисуса Христа, тщательно составленная из четырёх Евангелий и Учителей, одобренных Католическою Церковью. Написанная ок. 1350 г. и широко распространившаяся ещё до изобретения книгопечатания, эта книга стала своего рода «бестселлером»: она переиздавалась 400 (!) раз. Испанское издание вышло в Алькале в 1502 г. Интересно, что в этой книге, написанной задолго до основания Общества Иисуса, пожалуй, впервые встречается слово «иезуит» (Iesuita): «…в небесной славе сам Иисус назовёт нас иезуитами, то есть спасёнными Его именем» (т. I, гл. 10). См. об этом: Фарузи, сс. 207–211.2) Книга житий святых была переводом Золотой легенды доминиканца Якова Bopárинскоro, или Варацце, умершего в 1298 г. в Генуе, где он был архиепископом. Св. Игнатий воспользовался испанским переводом, предисловие к которому написал брат Гауберто М. Вагад. См. Летурия, Дворянин, р. 156 слл.; Упражнения, pp. 38–46. — К. де Д., А.К.

В оригинале «los motes»: архаизм. Видимо, значение, которое имеет здесь это слово, соответствует первому значению, приводимому Коваррубиасом в его Тезаурусе'. «Mote: это слово означает изречение, произнесённое изящно и в немногих словах. По-гречески это называется ¿ттофвеу^а, по-французски mot; отсюда и мы говорим mote. Иногда это означает высказывание колкое и язвительное, что по-латински мы зовём dicterium, и от него образован глагол “motejar”, то есть “винить кого-либо”». В современном языке этот глагол имеет несколько иное значение: «обзывать», «давать прозвище», «язвить». — К. де Д., А.К.

Кто была дама, занимавшая мысли выздоравливавшего Иньиго, невозможно установить с полной достоверностью. Высказанные на сегодняшний день гипотезы сводятся к трём основным: 1) Жермена де Фуа, племянница французского короля Людовика XII и вторая супруга Фердинанда Католика, умершего в 1516 г.; 2) Каталина, сестра Карла V, которая родилась в 1507 г., а в 1525 г. вышла замуж за Жуана III, короля Португалии; 3) Леонора, старшая сестра императора и Каталины, супруга сначала Мануэля I, короля Португалии, а затем Франциска I, короля Франции. Все эти три гипотезы приводят к серьёзным затруднениям. Жермена де Фуа и Леонора Габсбург были замужем в то время, когда Иньиго предавался своим мечтаниям, а Каталине было тогда не более четырнадцати-пятнадцати лет. Поскольку св. Игнатий хранил полное молчание по этому вопросу, решить его будет нелегко.

В оригинале архаизм: «buen vado». В современном языке слово «vado» означает прежде всего «брод». Однако в Словаре испанского языка Испанской Королевской Академии (1970 г.) о нём говорится следующее: «вышедшее из употребления слово для обозначения отсрочки, периода времени». Русское слово «простор» тоже имело раньше значение «досуг, свободное, праздное время»: ср. пословицу: «Простору нет, руки не доходят» (недосужно, некогда) [Даль]. — К. де Д., А. К.

Утешение (consolación) — одно из важнейших слов в лексиконе св. Игнатия, часто употребляемое им как в «Автобиографии», так и в других сочинениях. В Духовных упражнениях он даже даёт определение этому понятию (§ 316): «Наконец, утешением я называю всякое возрастание надежды, веры и любви и всякую внутреннюю радость, призывающую и привлекающую душу к предметам небесным и ко спасению собственной души, принося ей покой и умиротворённость в её Творце и Господе». См. об этом особую работу: Айестаран. —А.К.

В числе прочих автографов св. Игнатия, каковыми являются несколько писем и его письменный голос на выборах Генерала Общества в 1541 г., до нас дошли некоторые исправления, собственноручно внесённые им в текст Упражнений (потому их и называют автографом, хотя в основном они были написаны копиистом), а также рукописный экземпляр Конституций, в котором также есть поправки, сделанные рукой святого.

11 Подобные озарения и утешения он непрестанно испытывал до конца своей жизни, и ещё сегодня в «комнатке св. Игнатия» («cameretta di S. Ignazio»), т. e. в том помещении, где он жил в Риме, показывают балкон, с которого он созерцал небо и как-то раз издал такое восклицание, обычно ему приписываемое: «Сколь пошлой и низменной кажется мне земля, когда я смотрю на небо!».

Речь идёт о картузианском монастыре Санта-Мария-де-лас-Куэвас, располагавшемся в окрестностях Севильи, ныне несуществующем. Об интересе Иньиго де Лойолы к картузианцам см.: Бейер. — К. деД., А.К.

Это был картузианский монастырь Мирафлорес.

Антонио Манрике де Лара, герцог Шхеры с 1515 г. и вице-король Наварры с 1516 по 1521 г., на службе у которого св. Игнатий находился до своего ранения в Памплоне. Умер 13 декабря 1535 г. О нём можно справиться в книге: Саласар- и-Kactpo, II, pp. 170 и 175.

Наваррет — это посёлок, расположенный неподалёку от Логроньо, между этим городом и Háxepoñ.

По-видимому, это был Перо Лопес де Лойола, священник, который в 1515 г. подвергся судебному процессу вместе со св. Игнатием, а приблизительно с 1518 г. был иором церкви св. Себастьяна в Сореасу, в Аспейтии. См. Л етурия, Дворянин, р. 238.

В рукописях «Автобиографии» читается «Араншус» (Arançuz). Apáнcacy — но святилище, посвящённое Пресвятой Богородице и расположенное неподалёку от Оньяте. Об этом святилище можно справиться прежде всего в книге Лисарнальде. Относительно вигилии Игнатия в этом святилище стоит вспомнить сломи самого святого из письма св. Франциску Борджа от 20 августа 1554 г.: «А о себе могу сказать Вам, что у меня есть особая причина желать этого, ибо, когда Бог|, Господь наш, даровал мне Свою милость, дабы я совершил некую перемену и своей жизни, то некоторых успехов в душе своей я достиг, как мне помнится, телесно бодрствуя ночью в той церкви» (Поел., VII. 42; FN, I, р. 380, прим. 2.). Возможно, именно тогда св. Игнатий и принёс обет целомудрия, хотя источники говорят лишь о том, что он принёс этот обет «по пути» из Лойолы в Монтсеррат.Так утверждает Лаинес в своём письме о св. Игнатии (FN, I, р. 76; Рибаденейра, Жизнь, 1. 1.3; Ирирарте, pp. 156-164).

У св. Игнатия не было сестры, жившей в Оньяте. Следует предположить, что речь идёт о Магдалене, проживавшей в доме Эчеандиа, в Ансуоле. К этой своей сестре Игнатий питал особую любовь, как явствует из письма, отправленного им в 1541 г. Ансуолу Игнатий миновал, будучи раненым, по дороге в Лойолу.

В оригинале «tenencia»: «Служба и должность поручика (teniente)» (Словарь испанского языка Испанской Королевской Академии). См. Фернандес-Мартин, 1983, pp. 143–159. Учитывая, что слово «лейтенант», засвидетельствованное в русском языке с 1-й половины XVII в. (Книга о ратном строе, 1647 г.: «лютенанту… какъ капитана въ лицахъ неть, ротою владети»), ещё в прошлом столетии употреблялось преимущественно по отношению к офицерам флота (Даль: «Лейтенантъ: второй обер-офицерсюй чинъ во флотте, отвечающш капитану армии»), переводим здесь староиспанское «tenencia» как «должность поручика». — К. де Д., А.К.

Благодаря свидетельству священника Мигеля де Ипинсы, выступавшего свидетелем на процессах по канонизации св. Игнатия, проходивших в Памплоне в 1607 году, мы знаем, что этими двоими слугами были Андрес де Нарбайс и Хуан де Ландета (MI, Scripta, II, р. 281).

То есть, а именно (лат.). — А.К.

Согласно о. Apaócy, речь идёт о Лёриде. Так он утверждает в некоторых замечаниях относительно Жизни св. Игнатия, написанной о. Рибаденейрой: «В Лериде он купил мешок и альпаргату (полотняную туфлю на пеньковой подоите)» (MI, Scripta, I, р. 725; FN, IV, р. 936). О. Крейксель, 1922,1, pp. 48–51, которому следует о. Летурия (Дворянин, р. 253), полагает, что этим «большим селом» была скорее Игуалада.

Четыре книги об Амадисе Галльском', издание Гарей Ордоньеса де Ментально, вышедшее между 1492 и 1505 гг. Четвёртая книга была написана самим Монтальво, тогда как первые три он отредактировал, не указав при этом, кто был их автором. Возможно, Игнатий вспомнил о том, как снаряжали первенца АмадисаГальского и Орианы, как это описано в IV книге Амадиса Галльского, гл. 52; см. издание Паскуаля де Гайангоса в Библиотеке испанских авторов, vol. 40, р. 400.Ср. Летурия, Дворянин, р. 253. — К. де Д., А.К.

«Бодрствовать над оружием» (velar las armas) полагалось в ночь перед обрядом посвящения в рыцари. Сам этот обряд состоял из омовения, исповеди, причастия и вручения меча. Вспомним, что Дон Кихот также бодрствует над оружием, принимая «посвящение в рыцари» на постоялом дворе (ДК, ч. I, гл. III). — А.К.

Им был Жан Шанон, француз, духовник паломников, приходивших в Монтеррат. См. похвалы в его адрес в: MI, Scripta, II, pp. 439–488. О нём можно нравиться также в книге: Альбадера, pp. 27, 56–59.

Эта мулица долгое время служила в монастыре, что подтверждается свидетельством о. Араоса в его суждении о Жизни св. Игнатия, составленной Рибаде- IIIИрой: «Эта мулица много лет провела в Монтсеррате» (MI, Scripta, I, 725). Шпага и кинжал были повешены на решётку престола Пресвятой Богородицы i МI, Scripta, II, р. 385). Через некоторое время их забрали оттуда, так что в начале XVII века, когда шли ремиссориальные процессы по делу о канонизации св. Игнатия, местонахождение его вещей было неизвестно, как явствует из письма о. Педро Хиля, выступавшего в этом деле постулятором. В этом письме, написанном в 1607 г. о. Габриэлю Альваресу, говорится: «Что же до шпаги, кинжала, пояса и портупеи, то неизвестно, где они находятся, и никогда не было об этом известно» (Scripta, II, р. 833, прим. 1). Сам же о. Габриэль Альварес в своей Истории провинции Арагон (неизданной), предисловие к которой датировано 12 марта 1607 г., во 2-й главе, утверждает, что шпага св. Игнатия бесследно исчезла. См. указанное выше примечание в Scripta, И, р. 833. Незадолго до 1674 г. в Коллегию (Ннцества в Барселоне была передана шпага, которая, как говорили, принадлежит св. Игнатию. См. АА. SS. Iulii, VII, р. 791, № 90; FN, III, pp. 603–604; Крей- кгель, 1931; Сола, pp. 96–99.

Эти слова удостоверяют по крайней мере один факт: на рассвете 25 марта св. Игнатий спустился из Монтсеррата и направился в Манресу. Тем самым исключается предположение о том, что святой находился в пещере в Монтсеррате; впрочем. нам кажется, что в пользу такого предположения нельзя будет отыскать ни миною веского аргумента в самых древних и самых авторитетных рассказах о жизни и Игнатия, написанных до 1574 г. — все эти рассказы опубликованы в первых томах MHSI, FN. Но и это ещё не всё: указанные документы не только полностью умалчивают о предполагаемом пребывании св. Игнатия в Монтсеррате, но, кроме того, утверждают или предполагают, что он покинул Монтсеррат сразу после Игнатия над оружием, и в таких подробностях описывают дела святого в Манреседе он, говорят, прожил около года — что, по всей видимости, не оставляют никого места для его пребывания в Монтсеррате в течение некоторого времени (FN, I, pp. 29, 80,159, 162, 166, 388; II, pp. 525, 530,533…). Перед лицом этих фактов ту же сбрасываются со счетов отдельные скудные и поздние свидетельства, главным из которых приписывается о. Антонио Apaócy; но уже о. Рибаденейра расценивал это свидетельство как «недостоверный рассказ, восходящий, как говорят, к о. Араусу». Он был опубликован в MI, Scripta, I, р. 749, а затем — в FN, III, pp. 198— 2UN Нет нужды вдаваться здесь в пространное обсуждение этого вопроса: достаточно будет отметить, что более показательным представляется молчание всех свидетелей на процессе св. Игнатия в Монтсеррате, где должна была бы сохраниться самая живая традиция: никто не говорит об отшельнической жизни св. Игнатия в Монтсеррате, в то время как, напротив, двое из них свидетельствуют о том, что он удалился в пещеру в Манресе (MI, Scripta, II, р. 861). Документы процесса в Моннеррате полностью опубликованы в Analecta Sacra Tarraconensia, 15 (1942), pp. по подлинной латинской версии. Вместе с тем не следует, как нам кажется, отрицать, что за время своего длительного пребывания в Манресе св. Игнатий н. раз приходил в Монтсеррат. К этому его должно было побуждать сыновнее благоговение перед Пресвятой Девой, и это подтверждают документы процессов: см… напр., MI, Scripta, II, pp. 385, 388

Пребывание в Манресе, которое, по планам св. Игнатия, должно было продлиться лишь «несколько дней», затянулось более чем на десять месяцев: с 25 марта 1522 г. до февраля 1523 г. Возможно, тому не было какой-либо внешней причины, и, оказавшись в Манресе, он попросту испытал внутреннее желание остаться там. Возможно, на его решение оказали влияние какие-то внешние затруднения, из-за которых он не мог покинуть город на реке Кардонер. Представляется, что к весьма правдоподобным причинам можно отнести запрет на въезд в Барселону из-за чумы. В Реестре оповещений и распоряжений за 1519–1530 гт. (рукопись его хранится в Барселонском Городском Историческом Архиве) зарегистрированы некоторые указы относительно тех лиц, которым воспрещался доступ в город. На листах 53–54 мы обнаруживаем указ от 2 мая 1552 г., в котором говорится: «statuïren у ordinaren los dits Consellers y prohomens que d’aci avant no sia permés a algú o alguns pobres mendicants, romeus y romies, acaptadors о acaptadores de qualsevol lengue o nació sien y de qualsevol parts о terres vinguen, entrar en la dita ciutat ni en los suburbis d’aquella sots pena o han de ser açotats per la dita ciutat a quiscun e per quiscuna vegada que serán trobats en aquella o en los suburbis seus» («означенные Советники и старшины постановили и распорядились, чтобы отныне и впредь ни одному нищенствующему, собирающему милостыню — будь то романцы или романки, на каком бы языке они не говорили, какого бы роду-племени они ни были и из каких бы стран или земель они ни пришли — воспрещается входить в означенный город, равно как и в его пригороды, под страхом наказания, либо же означенный город высечет их плетьми — всякого и всякий раз, как их обнаружат в нём либо в его пригородах» — катал.). Игнатия могли задержать также болезни, донимавшие его в Манресе, равно как и остановка Папы Адриана VI на пути в Рим.

То же самое видение явилось ему при иных обстоятельствах, после чрезвычайного по своей силе озарения, когда он направлялся к Тортскому кресту (см. ниже, § 31). О. Поланко (Краткое изложение: FN, I, р. 160) сообщает об этом подробнее и отмечает, что в конце концов Игнатий отдал себе отчёт в том, что неё это исходило от беса: «В это самое время ему стала являться змея, ярко блиставшая семью или восемью глазами, и случалось это каждый день, не исключая ни единого, по два, по три, по пять, по шесть раз <на дню>. Её присутствие утешало его, а исчезновение — оставляло безутешным. Это видение продолжалось вплоть до того времени, когда он был в Париже и даже в Риме, хотя он и не объясняет его тайны». Затем, изложив рассказ о достопамятном озарении, о. Поланко добавляет: «Над ним [т. е. над Тортским крестом] он увидел змею, которая обычно ему являлась, и тогда подтвердилось, что это был бес» (там же, р. 161).

Десять долгих месяцев пребывания св. Игнатия в Манресе можно разделить на три периода: первый — период покоя, когда он «постоянно находился почти в одном и том же состоянии духа, испытывая весьма стойкую радость»; второй — время сомнений и борьбы; третий — пора великих озарений и внутренних даров.

Видимо, речь идёт о церкви доминиканцев или о кафедральном соборе (Seo).

Личность этой благочестивой женщины, упоминаемой ещё раз в § 37, установить не удалось.

Здесь впервые упоминается обыкновение часто исповедоваться и причащаться, горячим сторонником которого св. Игнатий станет впоследствии.

«Доктор из кафедрального собора» (doctor de la Seo), которому исповедовался св. Игнатий, был, вероятно, случайным духовником, к чьей помощи святи прибегал в этот период помрачения и внутренних борений. Тогда он нашёл приют в монастыре доминиканцев, один из которых, о. Гaльcepáн Перельо, был духовником святого. См. Коль, pp. 313–343; FN, III, p. 198.

Возможно, имеется в виду пример, почерпнутый из Цвета святых, читанного св. Игнатием в Лойоле: св. Апостол Андрей постился пять дней, чтобы получить у Бога прощение для одного старика по имени Николай, прожившего во грехе шестьдесят лет. См. FN, I, р. 397, прим. 12 и II, pp. 115, 238; III, р. 359

In extremis/extremo: «перед самой смертью», «при последнем издыхании»; quasi vero: «как будто, однако же…» (лат.). — А.К.

Здесь и ниже — etiam: «даже» (лат.). — А.К.

8Вероятно, именно здесь имел место первый перерыв в автобиографическом риссказе. Как уже говорилось выше, Игнатий оставался в Манресе с 25 марта 1522 г. примерно до середины (т. е. до 17 или 18) февраля 1523 г. См. FN, I, р. 81"\

О. Лаинес говорит: «будучи человеком простым и умея читать и писать лишь на народном языке (en romance), он взялся писать о Ней [т. е. о Пресвятой Троице книгу» (MI, FN, I, р. 82). Лучшее свидетельство преклонения св. Игнатия перед Святой Троицей — это его Духовный дневник.

Как уже говорилось выше, Игнатий оставался в Манресе с 25 марта 1522 г. примерно до середины (т. е. до 17 или 18) февраля 1523 г. См. FN, I, р. 81

В «Автобиографии» сообщается и о других частых явлениях Иисуса Христа св. Игнатию в различные периоды его жизни: см. §§ 41, 44, 48, 96, 99

Очень древний монастырь Сан-Пабло-и-Вальдаура, расположенный на другом склоне холма св. Клары над рекой Кардонер, примерно в 400 метрах от «Старого моста». В 1472 г. он перешёл в подчинение цистерцианского аббата из Поблета. Сохранившиеся документы не заходят далее 1520 г., поэтому мы не можем достоверно узнать имя приора в 1522 г., когда св. Игнатий посещал этот монастырь. Историки обычно говорят, что им был Альфонсо де Агуррета. В 1700 г. аббат из Поблета продал монастырь отцам из Общества Иисуса, отстроившим обитель и восстановившим домовую церковь. В 1767 г. они утратили это владение в силу декрета об изгнании, изданного Карлом III. Монастырь перешёл в руки частных лиц и находится в том же положении по сей день. См. Cappét-и- Арбос, pp. 208–217; Пуиг, илл. 69.

Смысл этих слов, ясных каждому, кто знаком с топографией этого места, заключается в том, что св. Игнатий сел на возвышенном месте, повернувшимсь лицом к реке, протекавшей внизу.

О возрасте, который св. Игнатий сам приписывает себе в этом пассаже, см. то, что сообщается в прим. 1 к § 1 «Автобиографии». На этот пассаж опирается одно из тех мнений, которые по порядку рассмотрел о. Поланко, а именно: будто бы св. Игнатию было шестьдесят три года, когда он умер (см. MI, FN, II, p. 5125). Как уже говорилось, Поланко отказался от этого мнения и в конце концов предпочёл другое, согласно которому св. Игнатий родился в 1495 г. Прежнее мнение Поланко (рождение в 1493 г. и смерть в возрасте шестидесяти трёх лет) поддержал Дюдон (р. 614). Как уже отмечалось выше, это мнение маловероятно.

См. § 19. Здесь имеется в виду так называемый Тортский крест.

Это было в 1535 г. См. § 91.

Речь идёт о болезни, которая одолела св. Игнатия в конце 1550 г. и продолжала терзать его до начала 1551 г.

О. Нонель (р. 76, прим. 1) пишет, что св. Игнатий, возможно, имеет в виду сына Антонио Бенито Феррера и его супруги Хуаны. Впоследствии он был слугой Бальтасара де Фариа, ведавшего делами короля Португалии в Риме в 1543–1551 гг. Хуана Феррер, или Феррера, как тогда было принято говорить, упоминая в процессах по делу св. Игнатия в числе покровительниц святого. См. MI, Scripta, II. 367, 370, 379, 738, 748.

См. предыдущее примечание.

Благочестивыми сеньорами, наиболее благосклонно относившимися к св. Игнатию в Манресе, были Инес Паскуаль, Анхела Амигант, Микаэла Каньельес, Инес Клавера и Брианда Пагера.

Ропилья (ropilla): старинная приталенная одежда с двойными рукавами. — А.К

Любопытно, что в этом рассказе о своей жизни в Манресе св. Игнатий ничего не говорит о составлении Упражнений. Это упущение он восполнил в конце своего автобиографического повествования (см. § 99), кратко ответив на вопрос о. Камары.

Как уже отмечалось выше (см. прим. 12 к этой главе), он вышел из Манресы, вероятно, 17 или 18 февраля 1523 г. Ср. FN, I, p. 8116.

Во всех испанских текстах эта фамилия читается явно ошибочно: Кармона. Между тем семья Кардона принадлежала к самой прославленной знати Каталонии. Одна из сестёр герцога Кардона была замужем за Антонио Манрике де Парой, которому в своё время служил св. Игнатий. См. Саласар-и-Кастро, II, р. 176.

В оригинале bizcocho — слово, восходящее к лат. bis coctum (букв, «дважды испечённое»). Последнее дало в русском слово «бисквит», известное с начала XVIIIВ значении «сухарь» исп. bizcoho можно считать архаизмом (в современном языке сухари называются galletas). Сухари, как известно, использовались моряками вместо хлеба. — А.К.

В оригинале «lo que más fuese gloria de Dios». Ср. девиз Общества Иисуса: «К вящей славе Божией» (лат. Ad maiorem Dei gloriam, ucn. A la mayor gloria de Dios). — A.K.

См. предисловие о. да Камары, § 1

В оригинале «blancas»: название монет той эпохи. — А.К.

См.  § 21

О. Такки Вентури (II, 1, р. 40) обоснованно полагает, что речь идёт о графине Беатрис Аппиани, супруге Веспасиано Колонна, синьоре Фонди. Если это так, то городом, куда пришёл св. Игнатий, был Фонди.

Старинная мелкая медная монета, в пословицах соответствущая русскому грошу: «не стоит и куатрина» (ДК, ч. II, гл. LXII). В Италии это слово (quattrino) до сих пор используется, в просторечии обозначая «деньги». В этом же значении см и §§ 80, 89. — К. деД., А.К.

В 1523 г. Вербное воскресенье пришлось на 29 марта

В гот год Пасха пришлась на 5 апреля, из чего явствует, что Игнатий высту- ннп из Рима в Венецию 13 или 14 числа этого месяца. Разрешение на поездку в Иерусалим, пожалованное Папой Адрианом VI св. Игнатию, хранится в Ватиканском Архиве. Оно датировано 31 марта 1523 г., то есть выдано через два дня после прибытия святого в Рим. В нём Игнатий назван так: «Enecus de Loyola, pampilonensis dioecesis» («Энеко де Лойола, клирик из Памплонского диоцеза»). Текст его был опубликован отцами Летурией и Батльори в AHSI 25 (1956), И ’(i, а также в MI, FD, док. № 64

Чоса — по-итальянски Кьоджа, город в 30 км от Венеции, на южной оконечности лагуны.

См. § 29, четвёртое.

Св. Игнатий ночевал на площади св. Марка под колоннадами, получившими название «Прокурацье веккье». Неподалёку оттуда находилось палаццо сенатора Марка Антония Тревизана, ныне палаццо «Бьянко Каппелло». Согласно одному очень старому преданию, этот сенатор не мог успокоиться до тех пор, пока, выйдя на площадь, не встретил св. Игнатия и не пригласил его переночевать к себе домой. См. FN, II, pp. 433 и 536; III, р. 374; Рибаденейра, Жизнь, 1,1, 10: FN, IV, р. 152.

Им был Алонсо Санчес.

Вплоть до сего дня не удалось установить имя этого испанца, который человеколюбиво помог св. Игнатию в Венеции. Ниже (см. § 50) св. Игнатий говорит, что по возвращении из Иерусалима его встретил один из двоих людей, взявших его к себе домой перед его отъездом в Иерусалим. Мы уже знаем (см. прим. 7), что одним из этих двоих был сенатор Марк Антоний Tpeвизан.

Это был дож Венеции (лат. dux de Venetia) Андреа Гритти. Он был избран на эту почётную должность 10 мая 1523 г., т. е. примерно за четыре дня до прибытия св. Игнатия в Венецию. См. FN, I, р. 29*, прим. 43.а То есть, иначе говоря (лат.) — А.К.

Относительно путешествия св. Игнатия из Венеции в Палестину мы располагаем богатыми данными дневников, написанных многими другими спутниками св. Игнатия в этом паломничестве. Одним из них был Петер Фюссли, гражданин Цюриха, по профессии — отливщик колоколов. Благодаря ему мы знаем имена ещё троих попутчиков: капитан Хюнегг из Меллингена; согражданин Фюссли, Хайнрих Циглер, и тиролец Конрад Бернхард. Рассказ Фюссли, написанный по-старонемецки, был опубликован (наряду с другими изданиями) Бёме- ром. В двух последующих изданиях труда Бёмера, подготовленных Хансом Лойбе и вышедших в 1941 и 1951 гг., интересный текст Фюссли был опущен. Тот же Бёмер (р. 4 его Текстов в упомянутом труде) сообщает ещё об одном дневнике, составленном страсбуржцем Филиппом Хагеном и опубликованном Конради. С важнейшими данными, содержащимися в дневнике Фюссли, можно ознакомить ся в кратком изложении по: FN, I, pp. 420–422,428-429. Сам св. Игнатий написал из Иерусалима своим друзьям в Барселоне рассказ о своём путешествии в Палестину, который видел о. Рибаденейра, о чём он сам свидетельствует (см. FN, I, рр 1–4.). К несчастью, этот драгоценный документ был утрачен

Родос был взят турками за год до этого, 12 декабря 1522 г.

Это был меньший корабль, на который сели 13 паломников, в числе кото рых был Филипп Хаген. Он вышел из Венеции 29 июня.

Этот корабль был больше по размерам и назывался Негрона. Принадлежал он Бенедетто Рагаццони. На нём и совершал своё путешествие св. Игнатий вместе с другими паломниками, среди которых был Петер Фюссли, автор дневника, упомянутого в прим. 12. Испанцев было четверо: св. Игнатий, один священник, имя которого осталось неизвестным, командор Ордена св. Иоанна-, Диего Ma нес, и один его слуга. На нём плыл также новый губернатор Кипра, Никколо Дольфин. На Кипре, как сообщает чуть ниже св. Игнатий, паломники покинули Негрону и присоединились к своим товарищам на «паломническом» корабле.

Ныне Ларнака.

Интерпретация этого пассажа несколько затруднительна вследствие того, что в разных кодексах его пунктуация различна. Здесь мы следуем тексту N, который в целом следует считать лучшим из всех рукописей, почему он и был взят за основу в критическим издании «Автобиографию> в FN, I. Этот текст (как и большая часть других) понять, что эти явления Христа св. Игнатию имели место после отплытия последнего с Кипра. Однако в тексте Ve (Рим, Библиотека Витторио Эммануэле, mss. gesuit. 1172) стоит точка после слов «и это ему представлялось» («у esto se le representaba»), из-за чего время, в которое происходили эти явления, становится неопределённым. В своём издании «Автобиографии» о. Ларраньяга (I, р. 218) остановился именно на таком чтении и на такой пунктуации. Однако, на наш взгляд, чтение кодекса Ve ставит нас перед значительными трудностями, поскольку при такой пунктуации слова «и это ему представлялось» («у esto se le representaba») оказываются попросту излишними. Тем не менее некоторые переводчики предпочитают именно этот вариант. Так, в переложении на современный испанский (Ларраин, р. 39) этот пассаж изложен следующим образом: «…будто бы из золота: так мне это представлялось. После отплытия с Кипра мы прибыли в Яффу». Разделяющее значение точки в этом издании даже подчёркивается тем что словами «После отплытия с Кипра» открывается новый абзац — К. де Д., А.К.

Гвардиан — настоятель францисканской обители или монастыря. Неизвестно, кто был тогда гвардианом монастыря на горе Сион. Эта должность, которую исполняли в течение трёх лет, давала тому, кто её занимал, юрисдикцию над всеми остальными францисканскими монастырями Святой Земли. 23 мая 1523 г., на Генеральном капитуле, проходившем в Бургосе, на эту должность был назначен Анджел Тасси из Феррары; однако достоверно известно, что в путь он отправимся не ранее мая 1524 г. Дзенобио Мази из Флоренции, избранный на эту должность в 1517 г. и утверждённый в ней в 1518 г., оставался в ней до 1520 г. С 1520 мо 1523 г. её должен был занимать другой человек, имени которого мы не знаем; избран он был, несомненно, на Генеральном капитуле в 1521 г. Эти данные почерпнуты из труда Арсе, pp. 197–209.

Провинциалом, который как раз объезжал тогда территорию своей юрисдикции, был о. Маркос де Салодио. См. труд Арсе, упомянутый в предыдущем примечании. О путешествии св. Игнатия в Святую Землю см. также Бартина, рр 55–74.

Возможно, это был тот самый рассказ о путешествии из Венеции в Иерусалим, ныне утраченный, о котором упоминалось в прим. 12.

«Подпоясанный христианин» (cristiano de la cintura): так назывались христиане-сирийцы, служившие в монастыре на горе Сион — несомненно, из-за особого кушака, которым они опоясывали свою рясу. Как известно, и при арабском владычестве, и позднее, в Османской империи, все христиане, жившие в мусульманских государствах, обязаны были носить пояс как знак принадлежности к иному вероисповеданию. — К. де Д., А.К.

23 сентября 1523 г.

Джеронимо Контарини. Из дневника Фюссли известны названия двух других больших кораблей: один назывался Малипьера, а другой — Маран. На Малипьеру удалось сесть Петеру Фюссли и его товарищам, но отнюдь не св. Игнатию совершенно лишённому средств, необходимых, чтобы заплатить за проезд. Мы не знаем ни названия «крошечного кораблика», на который ему удалось попаст!. ни того, кто был его хозяином. См. FN, I, р. 248, прим. 1.

Хубон. (исп. jubón): старинная испанская одежда. Ср. итап. giubbone, франц. н т. д. В конечном счёте все эти слова восходят к арабскому джубба: вид одежды до пят с длинными рукавами. В русском языке это слово, претерпев фонетические изменения, сохранилось в трёх вариантах: во-первых, «юбка», во-вторых — «жупан», в-третьих — «зипун». В разрезы (cuchilladas) хубона подкладывалась ткань другого цвета. — А.К.

С. м. § 42, примм. 7 и 9.

Старинная итальянская серебряная монета, равноценная десятой части дуката (своё название она получила по имени Папы Юлия II. См. Мартинори, р. 184.

Итал. marchetto: монета, равноценная одному сольдо и двадцатой частидвадцатой части венецианской лиры (см. Мартинори, р. 270).

Тогда шла война между императором Карлом V и французским королём Франциском I, оспаривавшими другу друга герцогство Миланское. Св. Игнатии совершал это путешествие в феврале 1524 г. Годом позже эта война завершилась битвой при Павии, в которой Франциск I был взят в плен и перевезён в Мадрид

Испанские представления о вежливости в ту эпоху сильно отличались от наших нынешних. На «вы» говорили только с нижестоящими, а также с равными, если отношения с ними были дружескими и непринуждёнными. Амбросио де Саласар в 1614 г. писал: «В нашем языке есть четыре способа вежливого обращения… Первая — Ваша милость (mesa merced): Храни Бог Вашу милость (к людям высокопоставленным). Вторая — он (él): Храни его Бог (к друзьям и родным), или же говорится Храни его Бог (кабальеро). Третий — повелительное на вы (vos): Храни Вас Бог (к людям не столь высокого положения). Четвёртая — на ты (tú) в повелительном: Храни тебя Бог (отец к сыну, хозяин к слуге). Поэтому, когда с кем-то говорят или общаются на вы, это считают весьма сильным оскорблением по указанной причине». Таким образом, испанское «вы» в ту эпоху примерно соответствовало нынешнему русскому «ты». В испанском переводе Евангелия, читанном св. Игнатием, Христос и апостолы действительно обращались ко всем на «вы» (т. е., по-нашему, на «ты»), и Игнатий сознательно подражал этому, зачастую рискуя навлечь на себя как минимум недовольство спесивого собеседника (ср. § 63). — А.К.

В действительности это был не Портундо (Portundo), а Родриго Портуондо (l'iMluondo), «генерал испанских галер» (Рибаденейра). В 1524 г. он охранял и морскую эскадру при её возвращении из Марселя в Геную. Погиб в 1529 г., в Йитс с корсарами, близ острова Форментера. См. FN, II, p. 43536

В молодости св. Игнатий служил в доме Хуана Веласкеса де Куэльяра, старшего казначея (или министра финансов) короля Фердинанда Католика. Поэтому в известном смысле можно было сказать, что он служил у самого короля. Как пишет об этом Фита (р. 498, прим. 4), «в силу своей должности старший казначей обычно находился при королях, и, куда бы они ни направлялись, ему отводили там дом или жильё».

Андреа Дориа (1466-1560 гг.), генуэзский кондотьер. В 1522 г. встал на сторону Франциска I, но после его разгрома при Павии в 1525 г. перешёл на службу Папе Клименту VII; наконец, в 1528 г. окончательно принял сторону Карла V и Испании. «Славный» Андреа Дориа и его «великодушный» брат Пагано упоминается в ДК, ч. I, гл. XXXIX — К. де Д., А.К.

Немного ниже (см. § 57) св. Игнатий говорит, что он прибыл в Барселону «в двадцать четвёртом году, в Великий пост» (9 февраля-27 марта). Учитывая, что он прибыл в Венецию «в середине января двадцать четвёртого года» (см. § 50) и прошёл пешком неблизкий путь от Венеции до Генуи, а потом — по морю — до Барселоны. можно предположить, что в этот последний город он прибыл во второй половине февраля или в начале марта.

Гисабель Росер (в оригинале: Guisabel Roscer). Её фамилию следует писать Roser, хотя пишется она также Pocéc (Rosés) и Росель (Rosell). Правильным здесь считается написание Roser, использованное самим св. Игнатием в собственноручно написанном им послании Хайме Кассадору от 12 февраля 1536 г., опубликованном в Поел., I, рр 93–99. Она познакомилась со св. Игнатием ещё в 1523 г., когда он впервые был в Барселоне. В этом городе она была его великой благодетельницей всё время, пока о: i там учился, и продолжала оставаться таковой, когда святой перебрался в Париж. В 1543 г. она побывала в Риме вместе с двумя подругами, а в 1545 г. исполнилось ее желание принести торжественные обеты в Обществе. Однако в силу различных затруднений, возникших впоследствии, св. Игнатий добился для неё диспенсации от этих обетов и того, чтобы Общество впредь было свободно от обязанностей руководить женщинами, бывшими у неё в послушании. В 1547 г. Исабель Росер вернулась в Барселону, где принесла обеты во францисканском Ордене в монастыре св. Марии Иерусалимской, в котором она и умерла.

Херонимо Ардёволь, а не Ардёбало (Ardébalo), как пишет о. Рибадеыейра (Жизнь 1,1,13). Будучи бакалавром, он возглавлял кафедру грамматики в барселонской шко ле Эстудьо Хенераль в течение курса 1525–1526 гг., когда св. Игнатий был учеником этой школы. См. об этом: Далмасес, 1941. До начала курса 1525–1526 п магистр Ардёволь был, вероятно, репетитором или особым учителем св. Игнатия: такая должность существовала в школе Эстудьо Хенераль согласно Уставу от 1508 г. Поэтому вполне возможно, что Ардёволь стал помогать св. Игнатию и его занятиях сразу после того, как последний прибыл в Барселону. См. также Батльори, Восемь веков, pp. 85-100; Мадурель-Далмасес, pp. 370–407.

Речь идёт, несомненно, о некоем монахе-цистерцианце из монастыря св Павла (об этом монастыре см. прим. 14 к § 30). См. Марч, 1925, pp. 185–193.

В оригинале ‘decorar’: архаизм, который кордовец Росаль, один из лексикологов той эпохи, объяснял так: «знать или заучивать что-либо наизусть (de coro), т. е. на память». Очевидно, Игнатий зубрил латинские склонения и спряжения Глагол decorar (в несколько ином значении) встречается также в «Дон Кихоте» (т. I, гл. XI). Как отмечает Поджи (с. 193), св. Игнатий, скорее всего, изучал латинский язык по грамматике Небрихи, вышедшей в Барселоне в 1523 г. и впоследствии активно использовавшейся иезуитами. — А.К.

Санта-Мария-дель-Мар (в оригинале «де-ла-Мар»): крупный готический храм в Барселоне, расположенный в окрестностях порта. Его строительство было завершено в 1383 г. — К. де Д., А.К.

Уже в Барселоне к св. Игнатию присоединились Калисто де Са, Лопес де Касеpec и Хуан де Артёага. См. Поланко, Краткое изложение: FN, I, р. 170, примм. i 10. Относительно Калисто де Са следует добавить то, что говорится в прим. 16§ КО Автобиографии». Он родился, очевидно, в 1506 или 1507 г.

Этот новый «госпиталь» носил название Богородицы Милосердной или (по имени его основателя) «госпиталь» Антесаны. Не известно достоверно, кто был в то время управляющим этого «госпиталя». Старинные биографы не упоминают его имени. О. Кристббаль де Кастро в рукописной Истории Общества Иисуса в Алькалё говорит, что это был Лопе де Деса. Однако о. Фита утверждает, что он видел рукопись, составленную в этом «госпитале» и озаглавленную Список управляющих капитулом сего «госпиталю» Богородицы Милосердной с 23 января 1516 г. по февраль 1533 г…, из которого явствует, что управляющим («prioste») в 1526 г был некто Хуан Васкес. См. Фита, 1898, р. 529.

Не известно с полной достоверностью, сколько продлилось пребывание св. Игнатия в Алькалё. Если он провёл в Барселоне два года (см. § 56), то в Алькалу он прибыл, видимо, в конце марта 1526 г. С другой стороны, поскольку о судебном решении по последнему процессу о его поведении, который там происходил, ему сообщили 1 июня 1527 г., и через двадцать дней после выхода из тюрьмы он покинул Алькалу (Поланко, Краткое изложение, § 40: FN, I, р. 175), получается, что его пребывание в этом городе продлилось с конца марта 1526 г. примерно по 20 июня 1527 г., так что полутора лет не набирается. С другой стороны, супруга управляющего «госпиталем» Антесаны, допрошенная на процессе 19 ноября 1526 г., «сказала, что Иньиго и Калисто находятся здесь, должно быть, уже четыре месяца» (MI, Scripta, I, р. 604). Согласно этому сообщению, прибытие Игнатия в этот город следует датировать июлем, и тогда его пребывание в Алькале продлилось немногим долее одиннадцати месяцев. Показание свидетельницы на процессе в Алькале, возможно, подтверждается тем фактом, что в Барселоне курсы в школе Эстудьо Хенераль, где св Игнатий, очевидно, учился, заканчивались в июле (см. Далмасес, 1941, р. 289), и кажется странным, что св. Игнатий мог прервать курс, покинув Барселону в марте

«Термины» (Términos), иначе «Суммулы» или «Логика». «Суммулы» («Summulae») Доминго Сото были впервые напечатаны в Бургосе в 1529 г., но это обстоятельство не мешает нам предположить, что тремя годами ранее среди его учеников уже ходили какие-то рукописные заметки.

Св. Альберт Великий написал, кроме всего прочего, 8 книг «Физики».

«4 книги сентенций» Петра Ломбардского, которого называли также «Магистром “Сентенций”», представляли собою систематическое изложение всей схоластической теологии и пользовались громадной популярностью.

3Диего де Гиа (точнее, Эгиа) священник, уроженец Эстельи в Наварре. В 1540 г. он вступил в Общество и в течение некоторого времени был духовником щ Игнатия. Умер в Риме 16 июня 1556 г. О нём см. FN, I, р. НО3. Как и он, в Общество вступил один из его братьев, Эстёбан.

Известный печатник Мигель де Эгиа. В числе прочего он напечатал в 1525 г. (и ещё раз — в 1526 г.) Руководство для христианского воина Эразма Роттердамски о. См. о нём: Гарсиа, р. 613; Алонсо, pp. 17–18; Гоньи. рр. 35–88. Тот факт, что вI526 г. он дважды напечатал трактаты О презрении к миру и О подражании Хриту, позволяет предположить, что он испытал влияние св. Игнатия (Гоньи, р. 55).

Троими товарищами, присоединившимися к св. Игнатию в Барселоне, были, мн говорилось выше (см. § 56, прим. 6) Калисто де Са, Лопе де Kácepec и Хуан де Apiéara. В Алькале к ним прибавился Жан Рейнальд (Reynalde или Reynauld), Молодой француз.

Исп. ensayalado букв, означает «<одетый> в грубую ткань». Оно образовано от слова sayal — «грубая ткань». Что же касается исп. слова alumbrados, от обычно в русскоязычной литературе название членов этой секты попросту тратлитерируется: алумбрадос. Однако в данном контексте это едва ли уместно, почему и решено было это слово перевести. «Озарённые» признавали только молчаливую молитву, отвергали все таинства Церкви и не занимались благотворительностью. — А. К.

Следует помнить о том, что св. Игнатий прибыл в Алькалу в 1526 г., а» сентябре предыдущего года Инквизиция города Толедо издала указ, осуждающий 48 положений «озарённых» (alumbrados). Копия этого указа хранится в Мадридском Национальном Историческом Архиве (Inquisición, 1,1, 299, ff. 551 г—556v) О. Бельтрйн де Эредиа опубликовал его по другому экземпляру (Эредиа, pp. 105 130). Анализ этого указа см.: Сельке-де-Санчес, pp. 125–152. Маркес рассматривает, в частности, этот указ от 1525 г. Как бы то ни было, Игнатий говорил чи< тую правду, когда в 1545 г. писал португальскому королю Жуану III, что «никогда не был осуждён ни за единую фразу, ни за единый слог» (FN, I, р. 53). О невиновности св. Игнатия см.: Лонгхёрст, pp. 252–257.

Поэтому о. Надаль мог совершенно правдиво сказать в своей апологии Упражнений, направленной против брата ToMáca де Педроче: «Aperte de persecutionibn dicendum, quod nunquam ab inquisitoribus notatus ac ne vocatus quidem, sed i provisoribus episcoporum» («Относительно преследований следует прямо сказать что <его> никогда не брали на заметку и даже не вызывали инквизиторы, но лишь заместители епископов»). См. FN, I, р. 317. Действительно, толедские инквизиторы Мгель Карраско и Алонсо Мехиа прибыли в Алькалу, чтобы расследовать дело св. Игнатия и его товарищей, но, не вызвав его, препоручили эту задачу генеральному викарию епископа Толедского в Алькале, Хуану Родригесу де Фигероа. В том, как он повёл себя в деле св. Игнатия, рассказывает сам святой. Впоследствии и 1538 г., находясь в Риме, Фигероа получил возможность выступить в защиту Игнатия. С 1563 по 1565 г. он был председателем Совета Кастильи. Умер в Uàт" и 23 марта 1565 г. (см. Бальестерос, т. 4, ч. 2-я, р. 15).

Жана Рейнальда из-за его молодости называли «Хуанико». Об этом процессе FD, pp. 322–331.

19 Вероятно, это относится к д-ру Альфонсо Санчесу, о котором о. Кристббаль де Бастро в рукописной Истории Коллегии в Алькалё (I. 1, f. 3v) рассказывает что однажды, когда он готовился служить Мессу, св. Игнатий подошёл к нему попросить, что бы он освятил несколько гостий (formas). Поначалу д-р Санчес противился, но потом yступил его просьбе и даже пригласил товарищей Игнатия отобедать у себя дома и в дальнейшем относился к ним благосклонно. См. FN, I, р. 173, прим. 19.

Aлькaлáдe-Энapec: здесь единственный раз в «Автобиографии» приводи полное название этого города, находящегося не слишком далеко от Мадрид. Сделано это для того, чтобы отличить эту Алькалу от другой, называемой А п кaлá-лa-Peaль и расположенной в Андалусии. — А.К.

Второй процесс состоялся 6 марта 1527 г. (см. MI, Scripta, I, р. 608), примерно через четыре месяца после судебного решения, вынесенного 21 ноября 1526 i Фигероа принял показания Менсии де Бенавенте, жены Хуана де Бенавентг, и также у её дочери Аны и у Леоноры, дочери Аны де Мена, жены Андрёса Лопе Документы процесса см. в FD, pp. 331-33.

Немного ниже (см. § 62) говорится, что Игнатий провёл в тюрьме сорок дин дня и был освобождён 1 июня, из чего следует, что в тюрьму его должны бы нм заключить 18 или 19 апреля (четверг или святая пятница того года). С этим ясно. Но не так просто обстоит дело с начальными словами этого параграф «Ещё через четыре месяца». Согласно FN, I, р. 446, прим. 23, здесь имеется виду четыре месяца, прошедшие с того времени, когда 10 декабря Фигероа заставил св. Игнатия не ходить босиком (см. § 59).

Донья Тереса Энрикес (f 1529 г.), супруга Гутьерре де Карденаса, которую называли «безумной от Таинства» («la loca del Sacramento»).

Один из преподавателей университета в Алькалё, навестивший св. Игнатия в тюрьме сказал своим студентам: «Vidi Paulum in vinculis» («Я увидел Павла в узах»), — Л.К

В актах процесса говорится, что Фигероа пришёл в тюрьму, чтобы допросить Игнатия, 18 мая 1527 г. (MI, Scripta, I, pp. 618–619). Однако к тому времени прошло уже тридцать дней с тех пор, как Игнатия заключили в тюрьму. Можно предположить, что допросу, упомянутому в актах, предшествовал ещё один.

Речь идёт о Марии дель Вадо и её дочери Луисе Веласкес, которые вопреки тому, что им говорил св. Игнатий, отправились в паломничество к Веронике Хаэнской, как об этом рассказывается ниже. С их показаниями можно ознакомиться (i г-Il Scripta, I, 620–621.

Хаэн — город в Андалусии, славный знаменитой святыней: изображением лика Иисуса Христа на убрусе в руках св. Вероники. Имя этой святой по народном этимологии осмыслялось как указание на подлинность данного изображения: лит vera icona («подлинное изображение») будто бы перешло в имя — Verónica. — А.А

Доктор Педро Сируэло, уроженец Дароки, знаменитый профессор Университета. О нём кардинал А. Сикиа говорил в своей инаугурационной речи в Kopолевской Академии Истории (см. Сикиа).

Согласно сообщению о. Поланко (Краткое изложение: FN, I, р. 174; Жили FN, II, р. 547), св. Игнатий находился в Сеговии, когда эти достойные женщины совершали своё паломничество.

Судебное решение было вынесено 1 июня 1527 г (MI, Scripta, I, р. 618; FD, 342)

Алонсо де Фонсека-и-Асебедо был архиепископом Толедо с 1523 г. до своей смерти в 1534 г. Известны его дружеские отношения с Эразмом Роттердамским и поддержка, которую он оказывал испанским сторонникам гуманист

Поскольку после того, как его ознакомили с судебным решением, «он провёл в Алькале не более двадцати дней» (Поланко, Краткое изложение, § 40: FN, I, р I75), можно полагать, что он отправился в путь 20 или 21 июня 1527 г.

Фраза, заключённая в квадратные скобки, отсутствует в испанском оригинале однако она есть в латинском переводе и по смыслу необходима.

Фонсека основал в Саламанке Старшую Коллегию св. Иакова, или Коллегию епископа, чтобы помогать бедным студентам.

Приор — настоятель доминиканского монастыря или обители, суприор его заместитель. В 1527 г. приором монастыря св. Стефана был брат Диего де Сан-Педро, а суприором — брат Николе де Санто-Toмаc.

В эти самые дни (а происходило это во второй половине июля), т. е. с 27 июня по 13 августа 1527 г., состоялась знаменитая теологическая конференция в Вальядолиде, созванная Генеральным инквизитором доном Алонсо Манрике, архиепископом Севильским, чтобы обсудить 21 положение, извлечённое из трудов Эразма. В этих обстоятельствах доминиканцы и францисканцы были злейшими врагами Эразма.

Исп. sayo: одежда, напоминающая куртку. — А. К.

Лоба (loba): мантия или длиннополая сутана из чёрной ткани, которую носили преимущественно студенты Коллегий и клирики.

«Человеколюбие начинается с себя самогб» (лат.). В оригинале по-латински, но с ошибкой: Charitas incipit a seipsa [sic!]. — А.К.

Св. Игнатий ничего не говорит о том, какую должность занимал этот бакалавр и другие три доктора, которые его судили (см. § 68).

О. Надаль в своей Апологии Общества сообщает, что Жан Рейнальд стал «иицисканцем (FN, II, р. 75).

6 Фернандо Родригес-де-Сан-Исидоро, Алонсо Гомес де Парадинас (лиценциат права и генеральный викарий Саламанки тем летом и осенью 1527 г.), Франсиско де Фриас и бакалавр Санчо де Фриас. См.: Эрнандес, pp. 3-51.

К примеру (лат.). — А.К

Об этом речь идёт в Упражнениях, в разделе об испытании совести (см. Упражнения, 1991, §§ 33–37, сс. 26–27).

Франсиско де Мендоса-и-Бобадилья, управлял Бургосским диоцезом с 1550 по 1566 г. Получил кардинальскую шапочку, будучи епископом Кории, в 1545 г.

Хотя этот документ тщательно разыскивали, его подлинный текст так и не был обнаружен.

Говоря о сомнениях, одолевавших св. Игнатия при мысли о вступлении и какой-нибудь монашеский орден, уместно вспомнить любопытные и малоизвестные слова о. Лаинеса из его бесед о книге Экзамен Общества (FN, II, pp. 137 138): «Ma, vedendo poi che egli era chiamato all’aiuto degli altri, diceva che più presto havrebbe poi voluto essere conventuale che osservante, per potere più aiutare gli altri>' («Но затем, видя, что он был призван помогать другим, он говорил, что скорее хотел бы стать конвентуалом, нежели обсервантом, дабы иметь возможность помогать другим». — итал.).

Пребывание св. Игнатия в Саламанке продлилось два месяца, с середины нюня до середины сентября 1527 г. См. FN, I, р. 31* и р. 462, прим. 13.

«<Судя> по тому, что он мне рассказывает» (según me cuenta). В своём издании «Автобиографии» о. Марч предлагает иное чтение: «по моему подсчёту» (según mi cuenta); ему следует о. Ларраин (р. 63): «по моим расчётам» (según calculo). Однако все рукописи дают чтение «según me cuenta» («<судя> по тому, что он мне рассказывает»). Несколько иначе истолковано это место в латинском переводе о. дю Кудрэ (FN, I, р. 465), где говорится: «ut ipse computat» («по его собственным подсчётам»). Кажется, нет достаточных причин для того, чтобы исправлять надёжно засвидетельствованный текст — хотя, конечно, здесь могла закрасться ошибка, допущенная о. да Камарой или копиистами.

В письме, адресованном Инес Паскуаль, св. Игнатий говорит, что он прибыл в Париж 2 февраля 1528 г. (Поел., I, р. 74).

В оригинале это название даётся в испанизированной форме: Monteagudo. Речь идёт о Коллегии Монтегю, основанной в середине XIV в. Жилем Зеленом де Монте-по, архиепископом Руанским. Новую жизнь эта Коллегия обрела в конце XV века стараниями Жана Стандонка. Во времена св. Игнатия в ней обучались по программе, с которой можно ознакомиться в работе: Дюдон, pp. 633–634. В этой Коллегии си. Игнатий повторил начальный курс гуманитарных наук в 1528–1529 гг.

В тот год Пасха пришлась на 12 апреля.

Т. е. за церковью и кладбищем, которые носили название «Невинных». «Госпиталь» св. Иакова был основан братством паломников в Сантьяго-де-Компостела. Он находился на нынешней улице Сен-Дени. Чтобы попасть в Монтегю, Игнатию нужно было перейти Сену и пройти долгий путь. По причине, указанной св. Игнатием, ему пришлось пропускать какие-то лекции. С расписанием занятий можно ознакомиться в работе: Дюдон, р. 633.

Хуан Кастро (1485–1556 гг.), бургосец, решившийся исправить свою жизнь под влиянием св. Игнатия. Несколько лет спустя он вернулся в Испанию, где вступил в картузианский монастырь Валль-де-Кристо, расположенный возле Сегорбе. В 1542 г. св. Игнатий отправился навестить его, как говорится ниже (см § 90). В 1542 г. он был избран приором картузианского монастыря Врат Небесных (лат. Porta Coeli) в Валенсии, где и умер в 1556 г.

Походы во Фландрию имели место в 1529, 1530 и 1531 гг. В этом последнем году он побывал также в Лондоне. Более подробные сведения об этих путешествиях оставил о. Поланко (Жизнь: FN, II, pp. 556–558). В 1529 г. Игнатий был во Фландрии Великим Постом (там же, р. 557), и тогда произошла встреча с Луисом Вивесом в Брюгге. В 1530 и 1531 гг. он был во Фландрии в августе-сентябре. См. Родригес-Граит, pp. 388–401. Относительно учёбы св. Игнатия заслуживает внимания то, что говорит о. Шурхаммер. Хотя в его труде речь идёт об учёбе св. Франциска Ксаверия в Парижском университете, автор рассматривает также все вопросы, имеющие самое непосредственное отношение к жизни св. Игнатия и его первых товарищей.

Должно быть, это происходило в мае-июне 1529 г. О. Поланко (Краткое изложение: FN, I, р. 179) говорит, что буря негодования против св. Игнатия поднялась «через пять месяцев после его прихода в Париж». Видимо, высшая точка пришлась на июль-август. О бакалавре Кастро см. прим. 7. Педро де Перальта был из Толедского диоцеза, в котором он впоследствии стал каноником и знаменитым проповедником. Он всегда оставался глубоко предан Обществу и св. Игнатию, святость которого он засвидетельствовал (см. MI, Scripta, II, р. 166). Амадор де Эльдуайен (был из Памплонского диоцеза. Он учился в Коллегии св. Варвары, ректором которой был Диего де Гувейя, весьма неприязненно отнесшийся к переменам, происшедшим в его подопечном. См. § 78. Ср. FN, II, pp. 252, 309, 383, 560, 562.

Точнее, Диего де Гувейя (ок. 1471–1557), которого называли «Доктор-старший» (порт. Doutor Velho), чтобы отличать от его тёзки-племянника. В 1520 г. он арендовал Коллегию св. Варвары и руководил ею до 1548 г. О нём можно справиться в работе: Брандао, pp. 1-253. Известно, что несколько лет спустя он вмешался в дело отправки первых иезуитов в Индию; об этом можно прочесть в: Рибаденейра, Деяния, § 88 (FN, II, pp. 379–382).

Из-за дел, порученных ему королём, Диего де Гувейи не было в Париже с начала 1526 г. по август 1527 г.; ещё раз — с сентября 1528 г. примерно по июнь 1529 г.; и, наконец, с ноября 1529 г. по сентябрь 1531 г. (эти даты указаны о. Шурхаммером). Угроза «залом», о которой идёт речь в «Автобиографии», имела место летом (август-сентябрь) 1529 г., когда св. Игнатий ещё не начал изучать <свободные> искусства. В «Автобиографии» говорится лишь об угрозе, к которой прибегнул де Гувейя, однако из других источников известно, что, открыв курс 1 октября, он собирался привести её в исполнение. Подробнее об этом говорит о. Лаинес в своих беседах за 1559 г. (FN, II, р. 139); см. также Рибаденейра, Деяния, § 90 (FN, II, pp. 382–384); Анонимное житие\ FN, И, pp. 437–438. Учитывая вышеуказанные даты, можно сделать вывод, что это происходило в октябре 1529 г. В ноябре Гувейя покинул Париж. Наказание, носившее название «зал» (salle), заключалось в порке учеников, тяжко нарушивших устав Коллегии. Происходило это в зале (отсюда и название), в присутствии преподавателей и студентов.

См. выше, § 73. Путешествие св. Игнатия в Руан состоялось в августе или сентябре 1529 г.

Здесь кончается испанский текст и начинается итальянский. О. Камары вынужден был диктовать по-итальянски, не сумев найти в Генуе писца, знающего испанский. См. предисловие о. да Камары..

Об этом случае рассказывают также Рибаденейра {Деяния, § 24: FN, II, р. '34; он же, Жизнь, 1. 5. 2) и Поланко (Жизнь: FN, II, pp. 555–556).

Донья Леонор де Маскареньяс (Mascarenhas; в итальянском тексте иное написание: Mazcharegnas). Знатная португалка, прибывшая в Испанию с инфантой Исабель, когда та вышла замуж за императора Карла V. Была воспитательницей Филиппа II и принца дона Карлоса. Всегда проявляла себя покровительницей Общества. Св. Игнатий написал ей ряд писем. О ней см.: Марч, 1942.

Здесь и далее под «Индией» имеется в виду Мексика. — А.К.

Имя этой «духовной женщины» установлено в статье: Батайон. Речь идёт о Каталине Эрнандес, уроженке Саламанки, «подруге и землячке Франсиски Эрнандес, которую в этих Королевствах задержали инквизиторы, женщине худощавой, весьма доброго духа и поведения». Так говорится в документе под названием Письмо Мексиканской Аудиенции Его Величеству о различных делах управлс ния от 14 августа 1531 г., опубликованном в CDI, t. 41 (Madrid, 1881), p. 14. В этом письме сообщается о путешествии Каталины Эрнандес и других «блаженных» (beatas) женщин вместе с Калисто де Са в Мексику. О Калисто сказано, что, когда он садился на корабль (1531 г.), ему было примерно двадцать пять лет Впоследствии его общение с Каталиной Эрнандес вызвало некоторые подозрения, и ему было предписано углубиться в страну, «чтобы служить Богу, обращая туземцев». Однако он воспротивился этому и предпочёл вернуться в Испанию Об этом идёт речь в упомянутом письме, pp. 125–130.

Одного этого сообщения достаточно, чтобы доказать, что упоминаемый здесь Kácepec, которого звали Лопесом, не тождествен Диего Kácepecy, присоединившемуся к св. Игнатию в Париже (FN, II, pp. 1802, 544, 567).

Раствор сулемы (хлористой ртути) применялся как дезинфицирующее средство. Ср. замечание В. И. Даля: «Сулемовый настой, которымъ крестьяне, лечась, частенько отравляются». — А.К.

Сведения о поездке в Индии Калисто де Са (о его втором путешествии) и Артёаги подтверждаются письмом, которое епископ Попаяна, брат Агустин де ла Корунья, написал из Мадрида св. Франциску Борджа 8 апреля 1565 г.: «Поблизости от того места, где я проживал, был сеньор Калисто де Са; кроме того, там умер, приехав отсюда, сеньор Артеага, бывший епископом Чиапы. В Обществе благословенного отца Иньиго они вместе много беседовали о нашем отце св. Августине из Саламанки, когда я был в нём [т. е. в Обществе] новицием».

Magister noster (лат.: «наш магистр») — звание, которое давалось профессорам теологии Парижского универститета. «Magistrum nostrum si dicas, theologum intelligunt, praesertim Lutetiae et Lovanii» («Если ты скажешь «наш магистр», то поймут, что это теолог, особенно в Париже и в Лувене» — писал Эразм Роттердамский (Как писать письма, р. 107). В одном из своих писем тот же Эразм, высмеивая это обыкновение, писал: «Nunc témpora sunt, ita morem géras, non dicam vulgo, sed etiam iis qui doctrinae principatum tenent, nemo doctus videri potest, nisi Magister noster appelletur, etiam vetante Christo, theologorum principe» («Нынче времена такие, что приходится угождать: не скажу — черни, но даже тем, кто держит первенство в пауке, никто не может показаться учёным, если его не называют Наш магистр — даже если это запретит Христос, князь теологов» — лат) (Эразм Роттердамский, Переписка, I, р. 345). Матео Ори (Огу; в оригинале иное написание: Ori), О. Р., приор монастыря св. Иакова, был тогда инквизитором в Париже.

Курс <свободных> искусств, или философии, начинался 1 октября, в праздник св. Ремигия. Св. Игнатий собирался слушать этот курс в Коллегии св. Варвары в том году (1529) — отсюда и спешка, проявленная им для того, чтобы его дело было решено инквизицией. См. также прим. 11.

Хуан Пенья был из диоцеза Сигуэнсы. Он получил степень магистра <свободных> искуств в 1525 г. и начал преподавать философию в 1526 г.

См. выше, §§ 54–55.

Доктор Херонимо Фраго-и-Гapeéc, из Тарасонекого диоцеза, уроженец Ункастильо в Арагоне. Был профессором Священного Писания в Сорбонне. Умер в 1537 г. Данные о нём см.: Кро, pp. 322–323.

Смысл выражения «брать камень» (итал. «pigliare la pietra») не совсем ясен, и даже Кишра в своей Истории говорит, что не нашёл никаких сведений об этом университетском обычае. Можно предположить, что речь идёт об экзамене на степень бакалавра, который экзаменуемый, видимо, сдавал, сидя на камне, как это, судя по некоторым источникам, делалось в Университете города Коимбра в Португалии. Блюто в своём Словаре, в статье Камень (Pedra), говорит: «Na Universidade de Coimbra, quando algún estudiante se ha de examinar, depois de admitido, se vay assentar por humildade em huma pedra, deputada par esta funçâo, corn a cabeça descuberta, e o primeiro Examinador faz ao examinando as perguntas costumadas: сото se chama, e de que Bispado e lugar he, etc.; e finalmente propoem o problema dos Physicos, с depois os outros dos Examinadores fazem seus argumentos, etc. Acabado o primeyro cxame, toma a pedra o segundo examinando, etc.» («В Коимбрском Университете, когда какой-нибудь студент должен держать экзамен, он, после того как его впустят, смирения ради садится на камень, предназначенный для этой цели, с непокрытой головой, и первый Экзаменатор задаёт экзаменуемому обычные вопросы: как его зовут, из какого он Епископата и места, и т. д.; и в конце концов предлагает ему нопрос из Физики, а затем двое других Экзаменаторов ставят свои задачи, и т. д. Пo окончании первого экзамена камень занимает другой экзаменуемый, и т. д.» — порт). Исходя из этого, можно предположить, что сомнения св. Игнатия заключались в том, следует ли ему получить степень бакалавра или же продолжать обучение без какой-либо академической степени. Другое предположительное объяснение выражения «брать камень» заключается в том, что кандидат должен был оплатить своим соученикам пирушку. В таком случае сомнения св. Игнатия заключались в том, стоит ли ему это делать. Как бы то ни было, это затруднение заверши лось тем, что он получил степень бакалавра, а затем пошёл дальше, получив степень магистра <свободных> искусств. См. FN, I, р. 478, прим. 20. Степень бакалавра <свободных> искусств была присуждена ему в начале 1532 г., а не в декабре, как говорится в FN, I, р. 32*.

Время, посвящённое св. Игнатием учёбе в Париже, распределяется следующим образом: грамматика и гуманитарные науки — с февраля 1528 г. по Великий пост 1529 г.; <свободные> искусства и философия — курсы 1529–1530, 1530-1531 и 1531–1532 гг. С октября 1532 г. до Пасхи 1533 г. он должен был заниматься литературными упражнениями, необходимыми для получения степени магистра <свободных> искусств. С 1533 г. по апрель 1535 г. он изучал теологию. 14 марта 1535 г. Игнатий получил степень магистра <свободных> искусств в ректорство Ф. Жaкápa, занимавшего эту должность с 15 сентября 1534 г. до 24 марта 1535 г. Документ о присвоении Игнатию степени магистра <свободных> искусств опубликован в Scripta, II, pp. 1–2 и в FD, док. № 86. Факультет теологии удостоверил, что он проучился на нём полтора года (MI, Scripta, II, р. 2 и FD, док. № 98). «Изучал теологию полтора года» («per unum annum cum dimidio» — лат.): такова была формула, принятая в Парижском Универститете и означавшая, что данное лицо достигло достаточных успехов в этом предмете. Её использовали по отношению ко всем студентам без разбора: например, к блаж. Фавру, который изучал теологию более пяти лет (MI, Fabri Monumento, p. 6).

Таково было содержание знаменитого Монмартрского обета, который св. Игнатий принёс 15 августа 1534 г. Вместе с ним обет принесли шестеро его первых товарищей: Франциск Ксаверий, Пьер Фавр, Альфонсо Бобадилья, Диего Лаинес, Альфонсо Сальмерон, Симон Родригес. Когда на следующий год в тот же самый день они возобновляли этот обет, к ним присоединились ещё трое товарищей, приобретённых за этот год: Клод Жэ, Хуан Кодури и Пасказ Броэ. О каждом из них имеется биографическая справка в FN, I, pp.37–39, примм. 21–31. После канонизации св. Игнатия в часовне Богоматери, где был принесён обет, была помещена памятная доска в честь создания Общества Иисуса — К. де Д., А.К.

О. Поланко (Жизнь: FN, II, р. 568) добавляет ещё один весьма правдоподобный мотив, который мог подвигнуть св. Игнатия на путешествие в Испанию: желание исправить у себя на родине тот дурной пример, который он подавал там в годы своей юности. На то же самое указывает о. Apaóc в своём суждении относительно Жизни о. Рибаденейры (MI, Scripta, I, р. 730; FN, IV, р. 940).

25 января

Товарищи св. Игнатия выступили из Парижа 15 ноября 1536 г.

Этот документ не дошёл до нас, равно как и копия Упражнений, отданная св. Игнатием инквизитору. Инквизитором был тогда не брат Матео Ори, как с лёгкой руки о. Поланко стали повторять некоторые биографы святого, а брат Валентин Льевэн. См. FN, I, р. 180, прим. 32; II, р. 561, прим. 153.

Так называлась Гипускоа. См. FN, II, р. 51.

Мартин Гарсиа де Лойола, старший брат Игнатия, сеньор Лойолы.

Здесь принимается чтение «predetti» («вышеозначенные», по-испански «susodichos»), принятое также в издании FN, I, р. 482. Прежнее чтение — «preti» («священники») — отвергается по причинам, изложенным в статье: Далмасес, 1950, pp. 91–97. В этой статье опровергается предание, гласящее, что св. Игнатия торжественно встретили священники (preti) из Аспейтии, поскольку это предание основывается на сомнительном чтении.

Это был так называемый «госпиталь Магдалены». О пребывании в нём святого и о лошади, которую он там оставил, 8 января 1552 г. написал из Лойолы самому Игнатию о. Мигель Очоа («Наваррец»), товарищ св. Франциска Борджа: «… а оттуда мы направились в “госпиталь” св. Магдалены, где Ваше Преподобие пожелали расположиться, когда прибыли в этот край, и особенно о. Франциск пожелал есть за тем же столом, где Ваше Преподобие обычно ели, и в той же комнате, где Ваше Преподобие обычно спали. Мы обнаружили там того самого конька, которого Ваше Преподобие оставили в этом “госпитале” шестнадцать лет тому назад. Он весьма упитан и хорош, и ныне очень хорошо служит по дому. В Аспейтии он пользуется привилегиями: даже если он зайдёт в xne6á, его как бы не замечают. О. Франциск сказал о нём: et respexit Dominus ad Abel et muñera eius…» («и призрел Господь на Авеля и на дары его…»: Быт 4. 4). Здесь уместно будет напомнить о мулице, тринадцатью годами ранее (в 1522 г.) оставленной св. Игнатием в монастыре в Монтсеррате и прослужившей там много лет (см. § 17 и прим. 9). — К. де Д., А.К.

Даже (лат.) — А.К.

К примеру (лат.). — А.К

Распоряжения, целью которых было помочь бедным и избежать нищенства, были опубликованы в MI, Scripta, I, pp. 539–543 и в FD, док. № 88.

В письме гражданам Аспейтии, написанном в августе или сентябре 1540 г., Игнатий напоминал о тех новшествах, которые он он ввёл в Аспейтии во время своей поездки туда: «чтобы звонили в колокола за тех, кто пребывает в смертном грехе; чтобы не было нищих попрошаек, и все получали помощь; чтобы не было ни игр в карты, ни их продавцов или покупателей; и, если женщины надевают головной убор на дурных основаниях и в оскорбление нашего Господа Бога — чтобы это безобразие было искоренено» (Поел., I, р. 163).

Здесь принимается пунктуация рукописи N, где точка стоит после слова «пешком» (итал. «a piedi»). И, напротив, отвергается чтение рукописи Post. (принятое ранее в FN, I, 486), где точка стоит после слов «вечером» (итал. «alla sera»), так что фраза приобретает несколько иной смысл: «…который стыдился того, что он хотел идти пешком и вечером. Паломник решил уступить в этом…».

198 В Толедо ему нужно было навестить родственников Альфонсо Сальмерона, а также своего старинного товарища по Парижскому Университету, доктора Педро Перальту (см. § 77), поскольку о. Поланко сообщает, что «в его намерения входило также вернуться, чтобы собрать, если Бог поможет, тех товарищей, которых он прежде оставил в Испании — как, например, Артёагу, Калисто, Перальту, Кастро. Однако никто из них не был расположен следовать за ним» (FN, I, pp. 187–188). Во время этого путешествия он задержался также в Мадриде — несомненно, желая повидать Apréary, который тогда был наставником Луиса де Рекесёна, сына старшего командора Кастилии, дона Хуана де Суньиги (см. Марч, Детство, т. II, pp. 96–97, 222–223). В этих обстоятельствах он повидал Филиппа И, тогда восьмилетнего мальчика, как сам король вспоминал об этом пятьюдесятью годами позже, когда ему показали портрет святого, написанный Алонсо Санчесом Коэльо. См. FN, III, р. 245. Воспитательницей принца была донья Леонор Маскареньяс, которая уже раньше знала св. Игнатия и восхищалась им. См. § 80.

См. § 78.

Знаменитый турецкий пират, адмирал эскадры султана Сулеймана I Великолепного, правившего в 1520–1566 гг. Как «знаменитый корсар» Рыжая Борода (исп. Barbarroja) упоминается у Сервантеса (ДК, ч. I, гл. XXXIX). — К. де Д., А.К.

См. § 33. Можно предположить, что корабль, по всей вероятности, отправился из Валенсии в Геную не прямиком, а зашёл в Барселону. Тогда автобиографический рассказ будет согласован с сообщением о. Поланко (Краткое изложение   § 70; Жизнь FN I pp 487-488; II p. 571)

После столь неудачного путешествия в Болонью и столь малого успеха в сборе подаяния в этом городе он получил некоторое облегчение в испанской Коллегии св. Климента (см. FN, I, р. 188; II, р.572). В Болонье св. Игнатий возобновил свои занятия теологией. Но, поскольку тамошний климат его не устроил, он отправился в Венецию, чтобы дожидаться своих товарищей. Там он принялся завершать свои занятия теологией с начала 1536 г. до Великого Поста 1537 г. См. его письмо к Хайме Кассадору от 12 февраля 1536 г. (Поел., I, pp. 95–96).

Пьетро Контарини (Contarini; в итальянском тексте иное написание этой фамилии: Contareno), знатный венецианский клирик, прокуратор «госпиталя» Неизлечимых. Ветвь семьи Контарини, из которой он происходил, отличалась от той, к которой принадлежал кардинал Гаспарро Контарини, коему впоследствии пришлось столько помогать Обществу в Риме. В 1557 г. он был переведён в Пафосский диоцез на Кипре, а в 1562 г. отказался от своего диоцеза. Умер в Падуе в 1563 г.

Гаспарро де Доктис был тогда викарием папского нунция в Венеции, Джеронимо Вералло. С 1551 г. он был губернатором Лорето, и там в 1556 г. принёс простые обеты в Обществе, сохранив, однако же, светскую одежду и продолжая шведовать святилищем.

В рукописях эта фамилия пишется Roças: видимо, имеется в виду Rozas или К osas. Не следует путать его с Рохасом (Rojas). Неясно, о ком здесь идёт речь. (Ср. FN, I, p. 4903. Возможно, это был некто Родриго Росас (Rozas).

Бакалавр Диего де Осес (Hoces; в итальянском тексте иное написание: Hozes), уроженец Малаги, охотно присоединился к св. Игнатию и его товарищам. Умер он в1538 г. в Падуе, читая проповедь вместе с о. Хуаном Кодури. Св. Игнатий, находившийся тогда в Монтекассино, видел, как его душа возносится в небо. См. рассказ Поланко (Краткое изложение, § 74, Жизнь, § 91: FN, I, р. 195; II, р. 583).

Четте (Cette): диоцеза с таким названием не существует. Висето в своём латинском переводе (FN, I, р. 491, критический аппарат) понял это как septen.г (Septa — латинская форма названия Сеуты). Согласно этому толкованию, речь идёт о епископе Сеуты, которым в то время был Диего де Сильва. Вместе с тем различные обстоятельства делают это толкование маловероятным и подсказывают иное: вместо «Четте» (Cette) следует читать «Кьети» (Chieti). Епископом этого диоцеза, адъективная форма названия которого — «театинский» (theatinus). был Джанпьетро Карафа, основатель монашеского ордена театинцев и будущим Папа Павел IV, с 1527 г. живший в Венеции. О его непростых отношениях со см Игнатием см. прим. 7 к данной главе. а В тех случаях, когда Инквизиция не могла добраться до того или иного лица считавшегося особо опасным еретиком или преступником, практиковалась так называемая казнь in effigie (букв, «в изображении» — лат), при которой на костре сжигали изображение этого человека. — А.К.

В тех случаях, когда Инквизиция не могла добраться до того или иного лица считавшегося особо опасным еретиком или преступником, практиковалась так называемая казнь in effigie (букв, «в изображении» — лат), при которой на костре сжигали изображение этого человека. — А.К.

Это судебное решение было вынесено Гаспарро де Доктисом 13 октября 1537 i Оно опубликовано в MI, Scripta, I, pp. 624–627 и в FD, док. № 105.

Доктор Ортис донимал св. Игнатия в Париже из-за перемены в поведении Хуана Кастро и Педро Перальты (см. выше, § 77). Отношения между св. Игнатием и Джанпьетро Карафой, ставшим кардиналом 22 декабря 1536 г., были натянутыми из-за не вполне ясного инцидента, происшедшего между ними в Венеции. См. FN, II, р. 575; I, р. 582, прим. 14. См. также письмо, о котором можно с полной уверенностью сказать, что оно было адресовано Джанпьетро Карафе (Поел., I, pp. 114–118). Критическое издание этого письма см. в AHSI 44 (1975), pp. 139–151.

Кроме 60 дукатов, полученных товарищами Игнатия от Папы и от других лиц, «они принесли сюда в расписках (zédulas) 260 дукатов». Не сумев отправиться в паломничество, они вернули эти деньги. Так писал св. Игнатий из Венеции Жану Вердолэ 24 июля 1537 г. (Поел., I, pp. 120–121). Об этом пожертвовании см. FN, I, р. 116, прим. 10.

Рукоположение состоялось 24 июня 1537 г. Свидетельство о нём см. в М1, Scripta, 1,рр. 543–546 и в FD, док. № 103. Рукополагал их Висенте Нигусанти, епископ Арбе в Далмации (ныне о. Раб в Хорватии).

Речь идёт о монастыре Сан-Пьетро-де-Вивароло (FN, II, p. 580215).

Это был Симон Родригес. в Тоже (лат.). — А.К.

О том же самом более подробно рассказывают Рибаденейра (Деяния, § 23: FN, И, pp. 333–334) и Поланко (Жизнь: FN, И, р. 581). См. также FN, III, pp. 84, 86, 424.

Имеется в виду год, в течение которого, согласно Монмартрскому обету, они должны были дожидаться отплытия в Иерусалим. Как именно должен был подсчитываться этот год, не совсем ясно. Поэтому стоит прислушаться к тому, что прямо говорит об этом о. Поланко (FN, II, pp. 579–582): «Expectandus tamen crat annus, ab eo tempore, quo Venetias venerant, computandus, iuxta praedicti voti tcnorem» («Однако в силу вышеуказанного обета <им> следовало ждать в течение года, который надлежало подсчитывать с того времени, когда они прибудут в Венецию» — лат), т. е. с 8 января 1537 г. Иную точку зрения отстаивает о. Летурия, 1940, pp. 188–207. См. следующее прим.

Хотя обет и не обязывал к этому напрямую, товарищи Игнатия всё же отсрочили путешествие в Рим на несколько месяцев — кроме самого святого и отцов Фавра и Лаинеса, которые отправились в Рим в конце октября 1537 г. Остальные последовали за ними сразу после Пасхи 1538 г. (21 апреля). Перед Папой, явиться к которому они должны были в силу обета, дабы предложить ему располагать ими на его усмотрение, они предстали между 18 и 23 ноября. См. FN, I, р. 36*.

В действительности св. Игнатий отложил свою первую Мессу ровно на пол года с 24 июня 1537 г., т. е. до Рождества 1538 г. См. Сапико, pp. 100–104.

Исполнение этой молитвы св. Игнатия составило основное содержание его знаменитого видения в Ла Сторте, о котором упоминается в следующих строчках. Ещё раз она появляется в Духовном дневнике святого (запись от 23 февраля 1544 г.).

Св. Франциск Ксаверий.

Кроме данных, содержащихся в FN, о докторе Педро Ортисе можно справиться в следующих работах: Абад, pp. 437–454; Бернар-Мэтр, pp. 393–434; Упражнения, 1969, pp. 627–645.

См. § 92.

Франсиско Эстрада (в оригинале итальянизированная форма: Francesco de Strada) — молодой испанец, уволенный из дома и со службы у кардинала Джанпьетро Карафы. Он направлялся в Неаполь, когда его повстречал св. Игнатий. Вступил в Общество, в котором стал знаменитым проповедником и занимал важные должности.

Т. е. в доме Квирино Гардзони, расположенном в винограднике на склонах Мон- те-Пинчо, неподалёку от церкви Тринита-деи-Монти.

Видимо, речь идёт о Мигеле Ландиваре (в оригинале его имя итальянизировано: Michele), которого обычно звали попросту «наваррцем». Обращение си Франциска Ксаверия произвело на него тягостное впечатление, и тогда, в Пари же, он даже намеревался убить св. Игнатия. Впоследствии он образумился и даж< хотел вступить в Общество, но то ли не получил согласия на это, то ли пробыл в Обществе слишком недолго (Рибаденейра, Деяния, § 19: FN, II, р. 332 и прим. 22, см. также FN, И, р. 170; I, р. 202).

Им был Бенедетто Конверсини, епископ Бертироно. В 1538 г. он был назначен губернатором Рима.

Мударра и Барреда (последняя фамилия иногда пишется иначе: Barrera) Эти два испанца и ещё один их соотечественник, Педро де Кастилья, были глав ными зачинщиками настоящего гонения на св. Игнатия и его товарищей, поднятого в Риме в 1538 г. Поводом к нему послужила проповедь, прочитанная Августином Майнарди, пьемонтским монахом-августинцем. В ней Игнатий и его товарищи обнаружили некоторые ошибки и стали их оспаривать. Группа вышеупомянутых испанцев встала на сторону проповедника и возбудила кампанию против Игнатия и его товарищей, которая закончилась оправданием последних и тяжкими наказаниями для клеветников. Об этом преследовании рассказывают все биографы св. Игнатия. Сообщает о нём и сам святой в письме Исабель Росер от 19 декабря 1538 г. См. FN, I, pp. 6-14.0 процессе, на котором рассматривалось обвинение в адрес св. Игнатия и его товарищей, завершившемся полностью оправдательным приговором 18 ноября 1538 г., Депь Пьяццо-Далмасес, pp. 431 453; FD, док. № 108.

Им был Виченцо Карафа, которого называли «неаполитанским кардиналом». Судебное решение было вынесено 18 ноября 1538 г. С ним можно ознакомиться в MI, Scripta, I, pp. 627–629 и в FD, док. № 108.

Судебное решение было вынесено 18 ноября 1538 г. С ним можно ознакомиться в MI, Scripta, I, pp. 627–629 и в FD, док. № 108.

Упражнения, 1991, §§ 30–31 (с. 25)

См. §§ 7–9.

«Как Солнце» (итал. «come sole»). См. § 29, третъе-четвёртое. В одной испанской рукописи (Varia Historia, f. 29) и в латинском переводе Висето другое чтение: «сото solia» (исп.) и «ut solet» (лат), т. е. «по своему обыкновению», «как обычно».

Из Духовного дневника св. Игнатия сохранилась лишь часть, обнимающая собою тринадцать месяцев: со 2 февраля 1544 г. по 27 февраля 1545 г.

Достаточно вольный в любви к женщинам (лат., слова Хуана-Альфонсо де Поланко).

Блок М. Апология истории, или ремесло историка. Пер. Е. М. Лысенко. М., «Наука», 1986, сс. 70–71.

См. там же, с. 75.

См. Ие 8.14: «И будет Он освящением и камнем преткновения, и скалою соблазна для обоих домов Израиля, петлёю и сетью для жителей Иерусалима». Ср. Иер 6.21; Рим 9. 32–33.

М. de Iriarte, Figuray caracter de Sanlgnacio de Loyola: Razon у Fe, 129 (1944); он же, La personalidad de Ignacio vista en sus valoraciones: Razon у Fe, 153 (1956).

Тут невольно приходит на ум античный анекдот о Сократе, пересказанный Цицероном: «Когда некий Зопир, заявлявший о том, что он способен разглядеть природу каждого по его облику, при встрече перечислил в нём <т. е. в Сократе> множество пороков, остальные высмеяли Зопира, поскольку пороков этих в Сократе они не признавали. Однако Зопира поддержал сам Сократ, сказав, что они и вправду были ему прирождены, но благодаря разуму он их отбросил» (Туску- панские беседы, IV. 80).

Так уже по крайней мере с 1900 г. в английском издании (J. F. X. O'Connor) и далее, в испанском (J. М. March, 1920), французском (Thibaut, 1924), итальянском (с предисловием G. Papini, 1928 и F. Guerello, 1959) и т. п., а также часто — в критической литературе и исследованиях.

Acta P. Ignatii ut primum scripsit p. Ludovicus Gonzales excipiens ex ore ipsius Pair is (FN I, p. 354).

The testament of Ignatius Loyola (S. M. Rix, 1900).

Die Bekenntnisse des Ignatius von Loyola (H. Bôhmer, 1902).

Немецкий перевод: Lebenserinnerungen des hl. Ignatius von Loyola (A. Feder, 1922); чешский: PametisvatéhoIgnácezLoyoly… (J. Ovecka, 1929); венгерский: Loyiolai Szent Ignàc visszaemlékézesi (A. Gyenis, 1934). Подобное заглавие встречается и в ряде критических работ.

Французский перевод: Le récit du pèlerin (E. Thibaut, 1922; A. Thiry, 1956); немецкий: Der Bericht des Pilgers (B. Schneider, 1956).

Между прочим, испанское прилагательное peregrino могло означать также ‘диковинный’, ‘дивный’, ‘необычный’, ‘изысканный’. Именно в таком значении его употребляет, например, Сервантес в 1-й главе I-й части «Дон Кихота», где Рыцарь Печального Образа называет свою Даму «Дульсинеей Тобосской» потому, что это имя кажется ему «мелодичным, диковинным и исполненным значения» (músico у peregrino у significativo).

'“Ларранн, 1996.

Об этой важной проблематике, чреватой далеко идущими последствиями, см краткую, но ценную статью: Ф. Руло (S.J.), Святой Игнатий Лойола и восточная духовность: «Символ», № 26 (декабрь 1991), сс. 195–205.

16 См. § 23 «Автобиографии» «он не находил исцеления от своих сомнений, одолевавших его уже в течение многих месяцев».

FN, II, р. 152, п. 11.

FN, I, pp. 328–329; И, р. 66, п. 14.

19 См. § 1 «Автобиографии» и прим. 1.

«Мемориал», § 110; FN, I, р. 591.

См.: «Рассказывает отец точно так же, как он обычно делает всё прочее» (§ 3*); «тогда он назначил мне <встречу> сегодня, двадцать второго числа» <т. е. 22 сентября 1553 г> (§ 4*).

3*); «тогда он назначил мне <встречу> сегодня, двадцать второго числа» <т. е. 22 сентября 1553 г> (§ 4*).

FN, I, pp. 343–344.

Деяния о. Игнатия, как их впервые записал о. Людовик Гонсалес, выслушав из уст самого отца (FN, I, pp. 331–332).

См. о нём прим. 5 к § 4* Предисл. Над.

FN, I, р. 335. См. Конституцию о священной Литургии (Sacrosanctum Concilium), 92, в: «жития мучеников и святых следует привести в соответствие с исторической истиной».

MHSI, Epp. Nadal, III, p. 490; FN, IV, pp. 7–8.

Ср. Ин 20. 30: «Много сотворил Иисус перед учениками Своими и других чудес, о которых не написано в книге сей»; Ин 21.25: «Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг».

См. Брюс М. Мецгер, Канон Нового Завета. Возникновение, развитие, значение. М.,1998 cc.165-168

Он писал под анаграмматическим псевдонимом: вместо L. Carnoli — V. Nolarci. Полное название его труда, изданного в Венеции в 1680 г. (и пятикратно переиздававшегося), таково: Compendio della Vita di S. Ignatio di Loiola raccolto con fedelta e con brevita da quanto n 'hanno provatamente stampato in un secolo gravi autori.

Вполне очевидно, что перед нами — весьма распространённый фольклорный мотив. Так, в гомеровском гимне Аполлону (стихи 131–132) этот бог, едва родившись, встаёт на ноги и заявляет о своём величии. Примерно то же самое делает и новорождённый Будда Шакьямуни в истории о его рождении, содержащейся в палийском буддийском каноне (Маджджхима-никайя, III. 123).

Е. Nieremberg, Vida delpatriarca San Ignacio de Loyola, fundador de la Compania de Jesus, resumida у anadida de la bula у relaciones de su canonizacion у de otros graves autores, revisada у acrecentada por el mismo autor. Zaragoza, 1631.

См. Конституцию о священной Литургии (Sacrosanctum Concilium), 92, в: «жития мучеников и святых следует привести в соответствие с исторической истиной».

Fr. Favard, La Viedu R. Pere Ignace de Loyola, fondateur de la Compagnie de Jesus Nouvellement traduicte du latin du R. P. Ribadeneira, de la dicte Compagnie, et enrichie dc plusiers choses tirees de R. P. Pierre Maffee. Avignon, 1599.

Поскольку стиль и характер этих подписей, стремившихся подчеркнуть всё сверхъестественное и необычное, можно считать устаревшим, здесь было решено заменить эти подписи на другие. По большей части это цитаты из самой «Автобиографии», а также несколько цитат из Жизни св. Игнатия Педро де Рибаденейры.

Garcia, F., Vida, virtudes у milagros de San Ignacio de Loyola. Madrid, ed. 1722,1

Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. Пер. Ю. А. Асеева. М., «Наука», 1980, с. 61.

Блок М. Апология истории, или ремесло историка. Пер. Е. М. Лысенко. М., «Наука», 1986, с. 41.

См. русские переводы: Л. Ранке, Игнатий Лойола. М. (б. г.): он же, Римские папы в последние четыре столетия. Тт. I—II, Спб., 1874.

Г. Бёмер, Иезуиты. М., 1913.

P. Dudon, S. Ignace de Loyola. P., 1934.

P. de Leturia, El gentilhombre Inigo Lopez de Loyola. Barcelona, 1949.

См. прим. 6.

М. Puncel, Inigo de Loyola. Bilbao, 1991.

Misch G. Geschichte der Autobiographie. Vierter Band, zweite Halfte. Von der Renaissance bis zu den autobiographischen Hauptwerken des 18. und 19. Jahrhunderts. F. amM., 1969, S. 690–692.

47 Св. Тереса Авильская (1515–1582 гг.), Мария де Эскобар, Анна Гарсиас, Мария де Агреда, Альфонсо де Ороско. В Италии — Северетто Дзалуги (1624 г.), чья автобиография послужила одним из важных источников знаменитого романа Алессандро Мандзони «Обручённые» (1825–1827 гг.).

Misch, S. 690.

«Жизнь святой Тересы Иисусовой» («Vida de Santa Teresa de Jesus», Salamanca, 1587 г.). Между прочим, духовным руководителем св. Тересы был иезуит, о. Франсиско Рибера(| 1601 г.).

«Исповедь», в тринадцати книгах (Confessionum Libri tredecim): PL XXII, pp 659–868. He случайно рукопись автобиографии св. Тересы хранится в Эскориале рядом со страницей из «Исповеди» св. Августина.

Доподлиннейшие слова (лат.).

Первый раз: «а su juicio у de muchos»; второй раз: «ajuicio suyo у айп de muchos».

Было подсчитано, что в Конституциях Общества выражение «Ad maiorem Dei gloriam» встречается 259 раз, то есть почти на каждой странице.

Вот пример такого афоризма: «А я говорю Вам, что не сыщутся в Саламанке такие кандалы и такие цепи, которых я не желал бы из-за любви к Богу» (в тюрьме: § 59).

Кстати говоря, в VII главе «Пантагрюэля» Рабле не преминул мимоходом отпустить грубую остроту по адресу «фрая Иньиго», тогда ещё почти никому не известного.

«Но добряк так ни разу и не отпустил его» (о сирийце-христианине, буквально тащившем св. Игнатия за руку в монастырь францисканцев в Иерусалиме: § 48).

«Затем, желая войти в Болонью, он должен был пройти по деревянному мостику и свалился с этого моста. И вот, поднявшись, весь в тине и насквозь мокрый, он рассмешил всех, кто при этом присутствовал» (св. Игнатий о себе самом: § 91).

«Мы хотим знать, учинили ли мы какую-нибудь ересь. — Нет, говорит Фигероа, ведь, если вы её учините, вас сожгут. — Вас тоже сожгут, говорит паломник, если Вы учините ересь» (разговор с викарием епископа в Алькале: § 59).

Yaumiyat-al-sa 'ih ala turuq-al-rabb (J. Faure, 1980).

Sheng I-na-chtie Laoyao-la tzu-shu hsiao-chuan (J. T. Hou, 1976).

Pravat kong Nang Boon Inasio (lao doi tan Nan Boon aeng) (1980).

А. Перроа, Святой ИгнатийЛойола. Пер. с франц. Н. Бока. New York, 1956; отрывки: журн. «Символ», № 26 (декабрь 1991), ее. 135–194.

[87]

Хронологическая таблица приводится по изданию Лойола, 1991, pp. 45–59. В основу этой таблицы легла хронология, составленная о. Летурией (Летурия, Исследования, I, pp. 11–52), дополненная и уточнённая о. Кандидо де Далмасесом [S.J.). — А.К.

Новые данные о ранении св. Игнатия и о сдаче Памплоны содержатся в фундаментальной статье: Фернандес-Мартин, 1975, pp. 471–534. ' То, что путь св. Игнатия проходил через Суасти и Ларраун, явствует из свидетельства того самого человека, который его нёс — Эстёбана из Суасти (Рекондо, pp. 5- 10). Мы не знаем, каков был дальнейший маршрут Игнатия. Аросена в качестве наиболее вероятного предлагает дальнейший путь через Бетелу-Лисарса (Аросена, pp. 436–437). В этом случае совершенно очевидно, что он должен был проследовать через Аррибас, Атальо, Альсо, Виданию и Рёхиль. Но тогда трудность заключается в том, что непонятно, каким образом он мог попасть в Ансуолу — место, в котором, по заявлению дона Хуана де Осаэта на процессе 1595 г., Игнатий отдыхал в течение нескольких дней во время этого путешествия (Летурия, Исследования, II, р. 82). Предположение о пребывании Игнатия в Ансуоле приводит ко стольким затруднениям, что, по нашему мнению, здесь имеет место ошибка свидетеля относительно даты этого визита. Скорее всего, этот визит был совершён Игнатием при иных обстоятельствах. Вместе с тем всегда остаётся возможность того, что из соображений безопасности Игнатий мог избрать какой-то другой, более укромный путь, и от горной цепи Аралар проследовать по нему в Эчегарате и Оньяте.

То, что путь св. Игнатия проходил через Суасти и Ларраун, явствует из свидетельства того самого человека, который его нёс — Эстёбана из Суасти (Рекондо, pp. 5- 10). Мы не знаем, каков был дальнейший маршрут Игнатия. Аросена в качестве наиболее вероятного предлагает дальнейший путь через Бетелу-Лисарса (Аросена, pp. 436-437). В этом случае совершенно очевидно, что он должен был проследовать через Аррибас, Атальо, Альсо, Виданию и Рёхиль. Но тогда трудность заключается в том, что непонятно, каким образом он мог попасть в Ансуолу — место, в котором, по заявлению дона Хуана де Осаэта на процессе 1595 г., Игнатий отдыхал в течение нескольких дней во время этого путешествия (Летурия,Исследования, II, р. 82). Предположение о пребывании Игнатия в Ансуоле приводит ко стольким затруднениям, что, по нашему мнению, здесь имеет место ошибка свидетеля относительно даты этого визита. Скорее всего, этот визит был совершён Игнатием при иных обстоятельствах. Вместе с тем всегда остаётся возможность того, что из соображений безопасности Игнатий мог избрать какой-то другой, более укромный путь, и от горной цепи Аралар проследовать по нему в Эчегарате и Оньяте.

В оригинале «el Hospital». Здесь и далее в тексте, где встречается слово «госпиталь», вошедшее во все европейские языки и восходящее к латинскому hospitalis <domus>, читателю необходимо помнить о том, что в данную эпоху слово «госпиталь» объединяло в себе два значения, впоследствии разошедшихся: 1) «приют для паломников», «странноприимный дом», 2) «больница». Первое значение («странноприимный дом») следует считать более древним: от него произошло, например, название рыцарско-монашеского ордена госпитальеров, члены которого заботились о паломниках на Святой Земле. Второе значение («больница») является скорее производным от первого, хотя с течением времени именно оно стало основным; в этом значении слово «госпиталь» (в различных фонетических вариантах: «гошпиталь» и т. д.) и вошло в русский язык в XVIII в. Однако, чтобы подчеркнуть более широкое значение этого слова, многократно встречающегося в «Автобиографии» св. Игнатия, решено было всегда писать его в кавычках. — А.К.

Юбилеем, или Святым годом, Папы объявляли тот или иной год (как правило, круглый»), когда полностью отпускались все простительные грехи. —А.К.

В оригинале «еп la parte del evangelio». В латинской Церкви алтарная часть храма делилась на два «рога» (лат. cornu): справа от престола — «рог Послания» (лат. cornu Epistolae), где читался «Апостол», а слева — «рог Евангелия» (лат. cornu Evangelii), где читались Евангелия. —А.К.

Вряд ли стоило бы приводить, например, испанский вариант имени и фамилии Рудольфа Саксонского: Ludolfus de Sajonia. И, напротив, едва ли есть смысл «исправлять» устоявшийся у нас вариант, заменяя его на более корректный, но непривычный: например, называть Амадиса Галльского (исп. Amadis de Gaula) Амадисом «Валлийским» или «Уэльским».