Большое спасибо Кэролайн Мичел, Марселле Эдвардс и всем в «ХарперПресс».

Отца у меня нет. В этом нет ничего необычного — даже дети, у которых есть отцы, порой удивляются, лицезря их во плоти. Мой отец появился из моря и исчез там же. Он работал на рыбацком судне, которое нашло приют в нашей гавани однажды ночью, когда волны темным стеклом разбивались о берег. Расколовшаяся посудина выбросила его на мель, и он успел только зацепиться якорем за мою маму.

Косяки мальков боролись за жизнь.

Победила я.

Я жила в доме, врезанном в береговой откос. Ножки стульев пришлось намертво прибить к полу, а о спагетти на обед не могло быть и речи. Ели то, что прилипало к тарелке, — «пастушью запеканку», гуляш, ризотто, омлет. Попробовали было горошек — сущее бедствие: до сих пор находим горошины, пыльные и зеленые, в углах комнаты.

Одни люди выросли на холмах, другие — в долине. Нас в основном воспитали на плоскости. Я же бросилась на жизнь под углом, и вот так жила с тех самых пор.

На ночь мама устраивала меня в гамаке, крест-накрест натянутом под сводом. Покачиваясь в мягкой власти ночи, я грезила о таком месте, где не нужно бороться с силой притяжения тяжестью собственного тела. Даже до входной двери нам с мамой приходилось добираться в связке, как паре альпинистов. Поскользнешься — и окажешься на рельсах вместе с кроликами.

— Ты домоседка, — говорила мне мама, хотя причиной скорее всего было то, что даже выход за порог оборачивался битвой. Когда другие дети слышали обычное напутствие: «Перчатки не забыл?» — мне доставалось: «Ты как следует застегнула ремни на страховке?».

Почему мы не сменили жилье?

Мама растила меня одна и зачала меня вне брака. В ту ночь, когда у нее ошвартовался мой отец, замка у нее на двери не оказалось. Так что ее прогнали в горы, прочь из города, но вот забавно — теперь она могла смотреть на него сверху вниз.

Сольт. Мой родной городок. Выплюнутая морем, изгрызенная скалами, отделанная песком скорлупка. Да, и конечно — маяк.

Говорят, что если посмотреть на тело, можно что-то понять о жизни человека. С моим псом все так и есть. Его задние лапы короче передних, потому что он постоянно зарывается с одного конца и загребает с другого. На ровной поверхности он ходит, слегка подпрыгивая, что придает ему веселости. Мой пес не подозревает, что у других собак все лапы одинаковые, с какого конца ни глянь. Если он вообще думает, то наверняка уверен: все собаки похожи на него, — а поэтому не страдает от мрачного самоедства человеческой расы, которая на любое отклонение от нормы взирает со страхом или осуждением.

— Ты не такая, как остальные дети, — говорила мне мама. — И если не можешь выжить в этом мире, лучше создай себе свой.

Эксцентричность, которую она приписывала мне, на самом деле была ее свойством. Это она терпеть не могла выходить из дому. Это она не умела жить в мире, дарованном ей. Она так хотела, чтобы я стала свободной, и делала все для того, чтобы этого никогда не случилось.

Мы жили в одной связке, нравилось нам это или нет. Мы были партнерами по восхождению.

А потом она сорвалась.

Вот что произошло.

Ветер дул так, что мог бы снести с рыбы плавники. Настал последний день масленицы, и мы вышли купить муку и яйца для блинов. Одно время мы держали собственных кур, но яйца укатывались прочь, а курам — единственным на свете — приходилось висеть на своих клювах, чтобы снести яйцо.

В тот день я радовалась, потому что подбрасывать блины у нас дома было просто здорово — из-за крутого уклона под нашим очагом этот ритуал становился настоящим джазом. Когда мама готовила, она всегда пританцовывала — говорила, что это помогает сохранять равновесие.

Стало быть, мама ушла наверх с покупками, а я тащилась за ней запоздалой догадкой. Затем, должно быть, какая-то новая мысль затуманила ей рассудок, потому что она вдруг остановилась и полуобернулась, и в этот миг ветер пронзительно взвизгнул, а ее вскрик растаял, когда она оступилась.

Через мгновение она пронеслась мимо, а я повисла на одном из наших колючих кустов — наверное, на эскаллонии, просоленном кустике, способном противостоять морю и негру. Я чувствовала, как его корни медленно приподнимаются, будто открывается могила. Я вонзила носки ботинок в песчаный откос, но почва не поддалась. Мы обе сорвемся, рухнем с обрыва в затемненный мир.

Держаться больше не было сил. Из пальцев сочилась кровь. И вот, когда я уже закрыла глаза, готовая падать все ниже и ниже, груз у меня за спиной, казалось, стал подниматься. Куст перестал шевелиться. Уцепившись за него, я подтянулась и вскарабкалась наверх.

И посмотрела вниз.

Мама исчезла. Веревка бесполезно болталась вдоль скалы. Я наматывала ее на руку, крича:

— Мама! Мамочка!

Веревка струилась все быстрее и быстрее, обжигая мне запястье, кольцами ложась рядом. Вот и двойная пряжка. Вот и страховочная сбруя. Мама расстегнула ремни, чтобы спасти меня.

За десять лет до этого я выпала из пространства, отыскав канал ее тела и высадившись на землю. Теперь она выпала сквозь собственное пространство, а я пойти за нею не могла.

Она исчезла.

У Сольта свои обычаи. Когда открылось, что моя мама умерла и я осталась одна, пошли разговоры, что со мной делать. У меня не было ни родственников, ни отца. Мне не оставили ни денег, ни того, что я могла бы назвать своим, кроме скособоченного дома и разноногой собаки.

Проголосовали и постановили, что мною займется школьная учительница мисс Скред. Она привыкла иметь дело с детьми.

В первый мой неприкаянный день мисс Скред пошла со мной забрать мои вещи из дома. Их было немного — главным образом собачьи миски, собачьи галеты и географический атлас Коллинза. Мне хотелось взять и что-нибудь из маминых вещей, но мисс Скред сочла, что это неразумно, хоть и не пояснила, отчего именно это неразумно или почему быть разумным вообще чем-то лучше. Потом она заперла дверь и бросила ключи в свой саквояж, похожий на гроб.

— Их вернут, когда тебе исполнится двадцать один, — сказала мисс Скред. Она всегда выражалась, как страховой полис.

— А где я буду жить до этого?

— Я наведу справки, — ответила она. — Сегодня можешь переночевать у меня на Леерном проезде.

Леерный проезд был вереницей домов, тесно прижавшихся друг к другу чуть поодаль от дороги. Они вставали на дыбы — чернокирпичные, испятнанные солью, их краска облезла, а медь позеленела. Когда-то в них жили процветающие купцы, но уже много лет в Сольте никто не процветал, и теперь все дома были заколочены.

Дом мисс Скред тоже был заколочен, чтобы, по ее словам, не привлекать воров.

Она с трудом оттащила разбухший от дождя лист корабельной фанеры, подвешенный на петлях перед входом, а затем отперла тройные замки, охранявшие дверь. Мы оказались в мрачной прихожей, и мисс Скред задвинула щеколды и заперла дверь снова.

Затем мы прошли на кухню, и, не спрашивая, хочу ли я есть, она поставила передо мной тарелку маринованной селедки, а себе поджарила яичницу. Ели мы в полном молчании.

— Ляжешь тут, — сказала мисс Скред, когда мы закончили ужин. Она составила вместе две кухонные табуретки, на одной сиденье было мягким. Из буфета извлекла пуховое одеяло — одно из тех, где перьев больше снаружи, чем внутри; одно из тех, что набиты перьями всего одной утки. Только это, похоже, набили уткой целиком, подумала я, судя по комьям.

Стало быть, я лежала под утиными перьями и утиными лапами, утиным клювом и остекленевшими утиными глазами, под плоским утиным хвостом, и ждала рассвета.

Нам везет — даже худшим из нас, — потому что рассвет приходит.

Тут можно только дать объявление.

Мисс Скред выписала все мои данные на большой лист бумаги и повесила его на приходскую доску объявлений. Всякий, чью кандидатуру одобрит приходской совет, мог получить меня в пользование совершенно бесплатно.

Я пошла читать объявление. Шел дождь, и вокруг никого не было. В объявлении не говорилось ни слова о моей собаке, поэтому я сама составила описание и приколола его внизу:

Тут я забеспокоилась: вдруг кто-нибудь по ошибке решит, что это собачьи лапы неразлучны, а не я и мой пес?

— Нечего навязывать свою собаку, — произнесла мисс Скред у меня за спиной. Ее длинное тело было сложено, словно зонтик.

— Это моя собака.

— Да, но ты сама чья? Этого мы не знаем, да и не все любят собак.

Мисс Скред была прямым потомком преподобного Мрака. Мраков было двое: один жил здесь — это и был Его Преподобие, — а второй, который предпочел бы умереть, чем жить здесь, был его отцом. Позвольте познакомить вас с первым, а второй появится через минуту.

Преподобный Мрак был самым известным выходцем из Сольта. В 1859 году, за сто лет до моего рождения, Чарльз Дарвин опубликовал «Происхождение видов» и приехал в Сольт навестить Мрака. Это длинная история, и, как большинство историй на земле, — неоконченная. То есть финал, конечно, был — он есть всегда, — но история продолжалась и после финала — так тоже всегда бывает.

Наверное, эта история начинается в 1814 году, когда Северный комитет по строительству маяков парламентским актом был уполномочен «возводить и содержать дополнительные маяки на тех участках побережья и островах Шотландии, где в них будет необходимость».

На северо-западной оконечности Шотландии есть дикая пустынная местность, которая на гэлльском называется Ам Парве — Поворотная Точка. Что и куда поворачивается здесь, не ясно, но, быть может, многое, включая человеческую судьбу.

Здесь пролив Пентлэнд-Ферт встречается с проливом Минч, на западе виднеется остров Льюис, на востоке — Оркнейские острова, а к северу остается только Атлантический океан.

Я говорю «только», но что это значит? Многое, включая человеческую судьбу.

Итак, история начинается сейчас — или, быть может, началась она в 1802 году, когда страшное кораблекрушение выбило людей, словно воланы, в открытое море. Некоторое время они поплавками сновали по волнам, их головы едва можно было разглядеть над водой, а вскоре набухшей пробкой пошли ко дну, богатый груз их стал так же бесполезен, как и молитвы.

На следующий день солнце взошло и осветило обломки.

Англия была морской державой, и мощные деловые интересы Лондона, Ливерпуля и Бристоля требовали построить здесь маяк. Но стоимость и масштаб задуманного были невероятны. Для защиты Поворотной Точки на мысе Гнева следовало строить маяк.

Мыс Гнева. Расположение на морской карте: 58° 37.5 СШ, 5° ЗД.

Только взгляните — утес высотой 368 футов, дикий, величественный, невообразимый. Пристанище чаек и грез.

Жил-был Иосая Мрак — вот он перед вами — бристольский купец, денежный и славный. Мрак был невысок, энергичен и вспыльчив, в Сольте ни разу не бывал, а когда посетил этот городок — поклялся никогда сюда не возвращаться. Он предпочитал кофейни и беседы непринужденного и зажиточного Бристоля. Однако именно Сольт должен был давать пишу и тепло смотрителю маяка и его семье, и Сольт же предоставлял рабочую силу для строительства.

Поэтому с огромным неудовольствием и бесконечным ворчанием Мрак обосновался на неделю в единственном здесь постоялом дворе «Гагарка».

Заведение не было уютным; ветер визгливо бился в окна, гамак обходился в половину стоимости кровати, а кровать — в два раза дороже сносного ночлега. Из еды было мясо горного барана со вкусом забора или жесткий, как ковер, цыпленок, что с пронзительным писком влетал на кухню за спиной у повара, и тот, изловчившись, сворачивал ему шею.

Каждое утро Иосая выпивал кружку пива, потому что кофе в этих диких местах не водилось, потуже закутывался, словно тайна, и отправлялся на мыс Гнева.

Моёвки, кайры, глупыши и тупики покрывали весь мыс и утесы Кло-Мор за ним. Иосая думал о своем корабле — гордом судне, уходящем в темные воды, — и снова вспоминал, что у него нет наследника. Они с женой не произвели потомства, и врачи сожалели, что этого не произойдет уже никогда. Но Мрак отчаянно мечтал о сыне, как в свое время мечтал разбогатеть. Почему деньги стоят все на свете, когда их нет, и не стоят ничего, когда их слишком много?

Стало быть, история начинается в 1802 году — или же на самом деле в 1789-м, когда молодой человек, столь же отчаянный, сколь невидный, тайно переправлял мушкеты через Бристольский залив на остров Ланди, где их могли бы забрать сторонники французской революции?

Тогда он верил во все это; отчасти верил и теперь, однако идеализм обогатил его, хотя совсем не к тому он стремился. Он собирался сбежать во Францию с любовницей и жить в новой свободной республике. Там они и станут богачами, потому что во Франции разбогатеют все.

А когда началась резня, ему стало тошно. Он не страшился войны, но пламенные речи и горячие сердца звали не к тому — не в это клокочущее море крови.

Чтобы спастись от своих чувств, он сел на корабль, отплывающий в Вест-Индию, и вернулся домой с десятью процентами от стоимости груза. С тех пор что бы он ни делал — все приносило прибыль.

Теперь у него был лучший в Бристоле дом, любимая жена, а детей не было.

Он стоял неподвижно, словно каменный столб, когда огромная черная чайка опустилась на его плечо и лапами крепко стиснула шерстяное пальто. Мрак не смел пошевельнуться. В панике он было подумал, что птица сейчас унесет его прочь, как в легенде об орле и ребенке. Вдруг птица расправила свои огромные крылья и полетела прямо за море, а ее лапы указывали назад.

Мрак вернулся на постоялый двор, и сидел за ужином так тихо, что жена хозяина принялась его расспрашивать. Он рассказал ей про птицу, и женщина произнесла:

— Эта птица — предзнаменование. Вы должны построить здесь маяк, как другие построили бы церковь.

Однако сперва нужно было дождаться постановления Парламента, затем умерла его жена, после чего на два года он поднял паруса, чтобы залатать свое сердце, потом он встретил девушку и полюбил ее, так что прошло столько времени, что камни уложили и обтесали только через двадцать шесть лет.

Маяк достроили в 1828-м, и в том же году вторая жена Иосаи Мрака родила их первенца.

Сказать по правде, случилось это в один день.

Белая башня из отесанного вручную камня и гранита на мысе Гнева высотой была 66 футов, и на 523 фута возвышалась над морем. Она обошлась в 14 000 фунтов стерлингов.

— В честь моего сына! — произнес Иосая Мрак, когда свет зажегся в первый раз, и в тот же миг в Бристоле у миссис Мрак отошли воды и наружу вынырнул синий младенец с черными, как чайка, глазами. Его назвали Вавилоном — в честь самой первой башни на свете, хотя некоторые полагали, что это странное имя для ребенка.

В роду Пью все были смотрителями маяков на мысе Гнева с самого рождения. Работа передавалась от поколения к поколению, хотя нынешний мистер Пью выглядит так, словно был здесь всегда. Он стар, как единорог, и люди боятся его, потому что он не похож на них. «Хорош» и «похож» идут рука об руку. Похожесть хороша, что бы там ни говорили о противоположностях.

Однако некоторые люди отличаются, и все тут.

Я похожа на моего пса. У меня острый нос и курчавые волосы. Мои передние лапы — то есть руки — короче задних — то есть ног, что симметрично моему псу, у которого все то же самое, только наоборот.

Его зовут ПесДжим.

Я пристроила его фотографию рядом со своей на доске объявлений и спряталась в кусты, а тем временем собрался народ — читать наши описания. Им всем было очень жаль, но они качали головами и говорили:

— Но что нам с ней делать?

Похоже, никто не представлял, на что я могу сгодиться, и когда я вернулась к объявлению дописать что-нибудь воодушевляющее, то обнаружила, что не могу придумать себе применения.

Совершенно убитая, я взяла пса и отправилась бродить, бродить, бродить по скалистому мысу, все ближе к маяку.

Мисс Скред была сильна в географии, хотя ни разу в жизни не выезжала из Сольта. Мир она описывала так, что все равно пропадала всякая охота его смотреть. Я твердила про себя ее урок об Атлантическом океане…

Опасный. Непредсказуемый. Угрожающий.

Мир по мисс Скред.

Однако на скалистых берегах этого коварного океана на триста лет протянулась гирлянда огней.

Взгляните вот на этот. Высеченный из гранита, прочный и неизменный, как море, изменчивое и текучее. Море всегда в движении, маяк же — никогда. И нет на него ни власти, ни качки, ни перемещенья судов, ни кипения океана.

Пью глазел в избитое дождем стекло; безмолвная угрюмая глыба, а не человек.

Несколько дней спустя, когда мы завтракали на Леер-ном проезде, — я ела гренок без масла, а мисс Скред копченую селедку и чай, — она приказала мне быстро умыться, одеться и быть готовой со всеми вещами.

— Я пойду домой?

— Конечно, нет — у тебя нет дома.

— Но и здесь я не останусь?

— Нет. Мой дом не годится для детей.

Мисс Скред надо отдать должное — она никогда не лгала.

— Но что же тогда со мной будет?

— На объявление отозвался мистер Пью. Он будет учить тебя по маячной части.

— А что мне придется делать?

— Не представляю.

— А если не понравится, я смогу вернуться?

— Нет.

— Можно мне взять с собой ПсаДжима?

— Да.

Мисс Скред терпеть не могла слово «да». Она была из тех, для кого «да» — всегда признание вины или поражения. А «нет» — это власть.

Через несколько часов я стояла на пристани, продуваемой всеми ветрами, и ждала, когда Пью заберет меня в свою залатанную и просмоленную рыбацкую лодку. Раньше я никогда не бывала на маяке и только раз видела Пью — он тащился по тропе забрать припасы. Городок не имел теперь с маяком ничего общего. Сольт больше не был морским портом, корабли сюда не заходили и матросы не грелись у огня в веселой компаний. Городок стал полым, из него выскоблили жизнь. Остались ритуалы, обычаи и прошлое, но ничего больше в нем не жило. Много лет назад Чарльз Дарвин назвал Сольт Окаменелым Городком, только по иной причине. Он, однако, и был окаменелостью — море насквозь просолило его, сохранив и при этом разрушив.

Лодка Пью приблизилась к берегу. Бесформенная шляпа нахлобучена по самые брови. Вместо рта — зубастая щель. Руки голые и багровые. Ничего больше рассмотреть не удалось. Грубый набросок человека.

ПесДжим зарычал. Пью стиснул его загривок и швырнул пса в лодку, потом жестами велел мне бросить туда же сумку и прыгать самой.

Маленький подвесной мотор вприпрыжку потащил нас по зеленым волнам. Позади, все меньше и меньше, оставался мой покосившийся дом, который вышвырнул нас вон, меня и маму, — возможно, потому, что там нам никогда не были рады. Я не могла вернуться. Теперь только вперед, на север, в море. На маяк.

Мы с Пью медленно карабкались по винтовой лестнице к нашему обиталищу прямо под Светом. Со дня постройки в маяке ничего не изменилось. В каждой комнате были подсвечники и Библии, которые положил туда еще Иосая Мрак. Мне досталась крошечная комната с крошечным окном и кровать размером с выдвижной ящик. Но ростом я вышла не длиннее собственных носков, так что это не имело значения. ПсуДжиму придется спать где придется.

Прямо надо мной была кухня, где Пью жарил сосиски на открытой чугунной печи. А над кухней помещался сам свет — огромный стеклянный глаз со взором Циклопа.

Нашим делом был свет, но жили мы в темноте. Луч маяка не должен погаснуть, а освещать остальное нужды нет. Темнота прилагалась ко всему вокруг. Это неизменно. Темнота оторачивала мою одежду. Когда я надевала зюйдвестку, поля оставляли на моем лице темную тень. Намыливаясь в оцинкованном загончике, который соорудил для меня Пью, я стояла в темноте. Сунешь руку в ящик стола — и вместо ложки нащупаешь тьму. Пойдешь к буфету достать цыбик «Самсона Крепкого» — и тебе навстречу откроется дыра чернее чая.

Чтобы сесть, темноту нужно было сначала смести или раздвинуть. Темнота скрючивалась в креслах и висела пологом над лестницей. Иногда принимала облик нужных нам вещей: кастрюли, кровати, книги. Иногда я видела, как мама, темная и безмолвная, падает ко мне.

Темнота была ощутимой. Я научилась видеть ее, я научилась смотреть сквозь нее, я научилась видеть темноту в себе.

Пью не разговаривал. Я не знала, добрый он или нет, не знала, что он собирается со мной делать. Всю жизнь он был один.

В тот первый вечер Пью жарил сосиски в темноте. Нет, Пью жарил сосиски с темнотой. Этот сорт темноты можно было попробовать. Вот что мы ели: сосиски с темнотой.

Я замерзла, устала, моя шея болела. Мне хотелось спать, спать и никогда не просыпаться. То немногое, что я знала, было утрачено, а здесь все принадлежало кому-то другому. Будь то, что у меня внутри, моим, наверное, было бы легче; но здесь негде бросить якорь.

Две Атлантики: одна за стенами маяка, другая — внутри меня.

Ту, что внутри, не освещает гирлянда путеводных огней.

Я уже могла бы выбрать год моего рождения — 1959-й. Или могла бы выбрать год, когда на мысе Гнева появился маяк и родился Вавилон Мрак, — 1828-й. Еще был год, когда Иосая Мрак впервые посетил Сольт — 1802-й. Или год, когда Иосая Мрак переправлял оружие на остров Ланди — 1789-й.

А как насчет года, когда я поселилась на маяке — 1969-го; тогда же «Аполлон» сел на Луну?

Мне очень нравится дата, потому что прилунение было словно моей личной высадкой на луну — эту неведомую бесплодную скалу, сияющую в ночи.

На Луне есть человек. На Земле есть ребенок. Каждый ребенок сажает здесь свой флажок в первый раз.

Вот мой флажок — 1959-й, в этот день земное притяжение высосало меня из корабля-матки. Мама трудилась восемь часов — ноги в стороны и кверху, будто она летит сквозь время на лыжах. Немеченные месяцы я дрейфовала, медленно ворочаясь в невесомом мире. Меня разбудил свет; совсем не тот знакомый серебряный свет или зарево ночи. Свет вызвал меня: мне он запомнился как плач, возможно — мой собственный, потому что ребенок не знает различия между собой и жизнью. Свет и был жизнью. Что значит свет для полей и рек, для зверей и времен года, для земного вращения, то значил он и для меня.

Когда маму похоронили, часть света покинула меня, и казалось пристойным, что мне следует жить там, где свет сиял наружу, не оставляя нам ни единого отблеска. Пью был слеп, поэтому для него это не имело значения. А я потерялась, поэтому и мне было все равно.

С чего же начать? Это непросто и в лучшие времена, а еще труднее — когда начинаешь заново.

Закройте глаза и выберите другую дату — 1 февраля 1811 года.

В тот день молодой инженер по имени Роберт Стивенсон достроил маяк на скале Белл. То было не просто начало маяка; то было рождение династии. Читаем «маяк» — подразумеваем «Стивенсон». До 1934 года Стивенсоны выстроили множество маяков, в деле была вся семья — братья, сыновья, племянники, кузены. Когда один уходил на покой, на его место тут же назначали другого. Стивенсоны были Борджиа в хозяйстве света.

Когда в 1802 году Иосая Мрак отправился в Сольт, у него была мечта и ни души для ее воплощения. Стивенсон все еще был подмастерьем — напористым, страстным, но без властных полномочий и громких достижений. На скале Белл он сначала просто помогал, но постепенно стал главным в проекте, который восхваляли как одно из «современных чудес света». Все теперь хотели маяк «от Стивенсона» — даже там, где не было моря. Он стал моден и знаменит. Это на руку.

Иосая Мрак нашел нужного человека. Роберт Стивенсон построит маяк на мысе Гнева.

В каждой судьбе есть изгибы и повороты, и хотя всем Стивенсонам на роду было написано строить маяки, один все же уклонился — родился как раз в тот момент, когда сын Иосаи Мрака, Вавилон, отправился в странное паломничество обратно и стал священником Сольта.

1850 — Вавилон Мрак впервые приезжает в Сольт.

1850 — В семье процветающего гражданского инженера родился Роберт Льюис Стивенсон — так гласит невинная аннотированная биография; будущий автор «Острова сокровищ», «Похищенного» и «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».

Стивенсоны и Мраки были почти родственниками — вернее, они и были родственниками, но не по крови, а по той беспокойной устремленности, которая отличает некоторых индивидов от остальной массы. Также их роднило строительство. Роберт Льюис наведывался сюда — он посещал все фамильные маяки. Однажды он сказал: «Стоит мне почувствовать запах соленой воды, и я точно знаю, что неподалеку одно из произведений моих предков».

В 1886 году Роберт Льюис Стивенсон посетил мыс Гнева и Сольт, где встретился с Вавилоном Мраком незадолго до его смерти — и, говорят, именно Мрак, а особенно слухи, клубившиеся вокруг него, породили историю о докторе Джекиле и мистере Хайде.

— Какой он был, Пью?

— Кто, дитя?

— Вавилон Мрак.

Пью пососал трубку. Если Пью нужно было что-то обдумать, сначала это следовало всосать вместе с дымом. Он втягивал в себя слова точно так же, как другие выдувают пузыри.

— Он был столпом общества.

— А что это значит?

— Ты ведь знаешь библейскую историю о Самсоне?

— Нет, не знаю.

— Значит, образование у тебя неважное.

— Ну почему просто не рассказать одну историю, а другую не начинать?

— Потому что ни одна история не начинается сама по себе, как не родится ребенок без родителей.

— У меня не было отца.

— А теперь у тебя нет и матери.

Я заплакала, и Пью услышал меня и огорчился из-за того, что сказал, потому что коснулся моего лица и нащупал слезы.

— Есть и другая история, — сказал он. — И если расскажешь, как историю, себя, увидишь, что все не так уж плохо.

— Расскажи мне историю, и я не буду грустить. Расскажи о Вавилоне Мраке.

— Вес начинается с Самсона. — Пью не собирался отступаться от своего. — Потому что Самсон был самым сильным человеком на свете, и его погубила женщина, и тогда, избитый, слепой и остриженный, как баран, он встал меж двумя каменными столбами и последние силы потратил на то, чтобы свалить их. Можно даже сказать, что Самсон был двумя столпами общества, ибо тот, кто ставит себя слишком высоко, непременно затем падает вниз, что и случилось с Мраком.

История начинается в Бристоле в 1848 году, когда Вавилону Мраку было двадцать лет, он был богат и благороден, как любой городской джентльмен. Он был дамским угодником, хотя изучал теологию в Кембридже, и все говорили, что в свое время он женится на богатой наследнице из Колоний и займется торговлей и судоходством, как его отец.

Так и должно было случиться.

И жила в Бристоле одна красавица — ее знал весь город, потому что ни у кого больше не было таких рыжих волос и зеленых глаз. Ее отец держал лавку, и Вавилон Мрак частенько наведывался туда купить пуговиц, тесьмы, мягкие перчатки или галстук, потому что, как я уже говорил — я ведь говорил? — он был немного франтоват.

Настал день — точно, как сегодня, один в один: и солнце сияет, и город бурлит, и сам воздух словно добрая выпивка, — когда Вавилон вошел в лавку Молли и десять минут выбирал сукно себе на бриджи, а краем глаза следил за девушкой, пока та не обслужила дочь Джессопов — она покупала перчатки.

Как только лавка опустела, Вавилон кинулся к стойке и выбрал столько тесьмы, что хватило бы оснастить целый корабль, а когда расплатился, подвинул всю груду Молли, поцеловал девушку прямо в губы и пригласил на танцы.

Она же была скромницей, а Вавилон, само собой, — самый красивый и богатый парень из всех, кто фланировал тогда по набережной. Сперва она сказала «нет», затем «да», затем снова «нет», а когда наконец сосчитали и взвесили все «да» и «нет», большинством голосов постановили, что она пойдет на танцы.

Отец его не осуждал, ведь старый Иосая не был ханжой, к тому же в те далекие времена Французской революции его первой возлюбленной была девушка с мола.

— Кто такая девушка с мола?

— Она подсобляет с сетями, с уловом, с грузами и путешественниками — в таком вот роде, а зимой соскабливает морские желуди с лодок и отмечает занозы, которые мужчины потом замажут дегтем. Ну вот, как я и сказал, эти двое могли встречаться, когда хотели, без всяких помех, так все и продолжалось, а потом, говорят — только все это пересуды и никаких доказательств, — но говорят, что Молли оказалась при ребенке, а у того не было законного отца.

— Как у меня?

— Точно.

— Ясное дело, это был Вавилон Мрак.

— Именно так все и говорили, и Молли тоже, но Мрак сказал — «нет». Сказал, что не делал ничего подобного и не мог сделать. Родные Молли просили его жениться на ней, и даже Иосая как-то отвел его в сторонку и сказал, чтобы тот не был дураком-паникером, а признал ребенка и женился на девушке. Иосая был за то, чтобы купить им уютный домик и отправить сына с глаз долой, но Мрак от всего отказался.

В сентябре он вернулся в Кембридж, а когда приехал домой на Рождество, то объявил о своем намерении войти в лоно церкви. Он был весь в сером, от щегольских жилетов и красных сапог с отворотами не осталось и следа. С прошлых дней он носил единственное — булавку с изумрудом и рубином, очень дорогую, купленную, когда сошелся с Молли О'Рурк. Точно такую же он подарил ей, на платье.

Его отец расстроился, он ни на минуту не мог поверить, что добрался до самого дна истории, но решил снести все мужественно и даже пригласил на обед епископа, чтобы выхлопотать для сына место получше.

Мрак и слушать не желал. Он собирался в Сольт.

«Сольт? — воскликнул Иосая. — Забытая богом, избитая морем скала!»

Но в камне Вавилон видел свое начало — ведь это правда, что в детстве любимым занятием у него было дождливыми вечерами листать альбом рисунков Роберта Стивенсона: фундамент, башня, комнаты смотрителя, и в особенности — призматические диаграммы самого света. Отец никогда не брал его туда, и теперь Вавилон об этом жалел. Недели в «Гагарке» точно хватило бы на всю жизнь.

— Так вот, стоял сырой, скорбный и студеный январь, когда Вавилон Мрак погрузил два дорожных сундука на клипер, идущий из Бристоля и дальше, мимо мыса Гнева.

Много доброго народу пришло поглазеть, как он отплывает, но среди них не было Молли О'Рурк, ибо как раз в это время она отправилась в Бат, чтобы там родить свое дитя.

Волны бились о борт, словно предостережение, но корабль споро отдал концы и растворился в мареве, а мы всё смотрели, как Вавилон Мрак стоит, закутавшись в черное, и взирает на свое прошлое, уплывая от него навсегда.

— Он прожил в Сольте всю свою жизнь?

— Можно сказать, да, и можно сказать, нет.

— Можно?

— Можно, смотря какую историю рассказывать.

— Расскажи!

— Я тебе вот что скажу — угадай, что нашли в ящике стола после его смерти?

— Расскажи!

— Две булавки с изумрудом и рубином. Не одну — две.

— Но как у него оказалась булавка Молли О'Рурк?

— Никто не знает.

— Вавилон Мрак убил ее!

— Ходили такие слухи, но это еще не всё…

— Что еще?

Пью наклонился ко мне, так что наши зюйдвестки соприкоснулись полями. Я чувствовала его слова на моем лице.

— Еще говорили, что Мрак так и не перестал с нею видеться. Тайно женился на ней, и они встречались в укромном месте — оба под другими именами. А однажды, когда все вышло наружу, он убил Молли и всех вокруг.

— Но почему он не женился на ней?

— Никто не знает. Историй много, да уж, но точно никто не знает. А теперь марш в постель, а я пока займусь светом.

Пью всегда говорил «займусь светом», как будто свет был его ребенком, которого нужно уложить спать. Я смотрела, как он ходит меж латунными инструментами, которые знал на ощупь, и прислушивался к щелчкам циферблатов, которые говорили ему о характере света.

— Пью?

— Иди спать.

— Как по твоему — что случилось с ребенком?

— Кто знает? Этот ребенок родился по воле случая.

— Как я?

— Как ты.

Я тихонько улеглась в постель, а ПесДжим пристроился в ногах, потому что другого места ему не находилось. Чтобы согреться, я свернулась калачиком — колени к самому подбородку, ступни в ладошки. Я вернулась в утробу. В безопасность, пока не задают вопросов. Я думала о Вавилоне Мраке и о своем отце, рыжем, как селедка. Больше о нем я ничего не знала — только что он был рыжим, как я.

Ребенку, родившемуся по воле случая, легко вообразить, что Случай и есть его отец — так боги сперва наделали детей, а затем бросили их, даже не оглянувшись, но оставили один маленький подарок. Интересно, есть ли подарок и для меня? Я не представляла, где искать его или что я хочу найти, но теперь знаю, что все главные странствия начинаются именно так.

1) Заварить чайник «Самсона Крепкого» и отнести его Пью.

2) 8 утра. Сводить Пса Джима на прогулку.

3) 9 утра. Поджарить бекон.

4) 10 утра. Вымыть лестницу.

5) 11 утра. Снова чай.

6) Полдень. Начистить инструменты.

7) Час пополудни. Отбивная с томатным соусом.

8) 2 пополудни. Урок — История Маяков.

9) 3 пополудни. Постирать наши носки и т. п.

10) 4 пополудни. Опять чай.

11) 5 вечера. Выгулять пса и забрать продукты.

12) 6 вечера. Пью готовит ужин.

13) 7 вечера. Пью зажигает свет. Я смотрю.

14) 8 вечера. Пью рассказывает историю.

15) 9 вечера. Пью занимается светом. Иду спать.

Пункты 3, 6, 7, 8 и 14 — лучшее время дня. Я до сих пор тоскую по запаху бекона и полироли.

Пью рассказывал мне, каким был Сольт много лет назад, когда мародеры заманивали корабли прямо на скалы, чтобы украсть груз. Утомленным морякам нужна была хоть толика света, но если свет соврет — все пропало. Новые маяки построили для того, чтобы не было этой путаницы света. Некоторые зажигали гигантские костры на платформах, и они светили в открытое море, словно упавшие звезды. У других было всего двадцать пять свечей, которые мерцали в стеклянном колпаке, как в часовне святого, но эти маяки впервые нанесли на карты. Опасность и безопасность занесли в таблицы. Разверни карту, установи компас, и если твой курс верен, там будут огни. А то, что мерцает где-то еще, — приманка или западня.

Маяк — это известная точка во тьме.

— Только представь, — говорил Пью, — буря бьет тебя в правый борт, скалы грозят распороть обшивку, а спасает тебя лишь одинокий огонек. Свет гавани или сигнальный огонь — не важно, какой, ты плывешь к спасению. День настает, и ты жив.

— А я научусь налаживать свет?

— Так точно, и заниматься светом — тоже.

— Я слышу, как ты говоришь сам с собой.

— Я не разговариваю сам с собой, дитя, это я работаю. — Пью выпрямился и очень серьезно посмотрел на меня.

У него были молочно-голубые глаза, как у котенка. Никто не знал, всегда ли он был слеп, но всю свою жизнь он провел либо на маяке, либо в рыбацкой лодке, и руки стали его глазами.

— Давным-давно, в 1802-м или 1892-м — дату выбери сама — большинство моряков не умели ни читать, ни писать. Офицеры-то могли читать навигационные карты, но у простых моряков был свой способ. Проплывая мимо мыса Тарберт, или скалы Белл, или мыса Гнева, они никогда не считали такие места лишь точками на карте — они их знали как истории. У каждого маяка своя история, да не одна, и если поплывешь отсюда в Америку, не встретишь ни одного маяка, у смотрителя которого для моряка не найдется истории.

В те времена моряки сходили на чужой берег, когда только могли, и вот, расположившись на ночлег и прожевав отбивную, они раскуривали трубки и потягивали ром, и если им хотелось послушать историю, ее рассказывал всегда смотритель маяка, пока его помощник или жена присматривали за светом. Эти истории передавались из уст в уста, от поколения к поколению, обходили весь морской мир и приплывали назад, порой завязанные иначе, но те же по сути. Когда смотритель расскажет свою историю, моряки расскажут свои — от других маяков. Хороший смотритель — тот, у кого историй больше, чем у моряков. Иногда устраивались состязания: морской волк выкрикивал «Ланди» или «Калф-оф-Мэн», и приходилось отвечать «Летучий Голландец» или «Двадцать слитков золота».

Пью посерьезнел и замолк, а глаза его стали далеким кораблем.

— Я могу научить тебя — да кого угодно, — для чего нужны инструменты, и свет будет вспыхивать каждые четыре секунды, как заведено, но я должен научить тебя хранить свет. Понимаешь, что это значит?

Я не понимала.

— Истории. Вот что ты должна выучить. Те, которые я знаю, и те, которых не знаю.

— Как я могу выучить те, которые ты не знаешь?

— Расскажи их сама.

А потом Пью заговорил обо всех моряках, наездниках волн, которым случалось по самую шею уйти в смерть, и они нашли себе последний карман воздуха, твердя, словно молитву, одну историю.

— Неподалеку отсюда жил один человек, привязал себя к рангоуту, когда его корабль пошел ко дну, и семь дней и семь ночей таскало его по морю, а держался на плаву он, пока другие тонули, потому что рассказывая себе истории, словно помешанный, так что когда одна заканчивалась, начиналась другая. На седьмой день он рассказал все истории, которые знал, и тогда он стал рассказывать себя, словно сам был историей, с самых ранних начал и до зеленого и глубокого несчастья своего. История, что он рассказывал, была о человеке, который потерялся и нашелся, но не однажды, а много раз, пока, захлебываясь, пробивался сквозь волны. И когда опустилась ночь, он увидел свет на мысе Гнева, что горел всего неделю, но горел, и человек знал, что если станет историей этого света, наверное спасется. Из последних сил он начал грести к нему, цепляясь за рангоут, и в уме у него маяк стал сверкающей веревкой, что тянула его к себе. Он ухватился за нее, обвязал ею запястье, и в тот же миг смотритель маяка увидел его и побежал за спасательной лодкой.

Позже, когда человека принесли в «Гагарку», и он стал приходить в себя, каждому, кто желал послушать, он рассказывал то же, что рассказывал себе в те пропитанные морем дни и ночи. Другие вступали, и вскоре обнаружилось, что у каждого маяка своя история — нет, каждый маяк и был историей, и вспышки света — тоже истории, что катятся по волнам, словно отметины и ориентиры, утешение и предупреждение.

церковь на 250 мест была почти полна — 243 души, все население Сольта.

2 февраля 1850 года Вавилон Мрак прочел свою первую проповедь.

Ее текст гласил: «Помни о скале, из которой ты высечен, и о яме, из которой выкопан».[1]

Хозяина «Гагарки» так потрясла эта проповедь и ее незабываемый текст, что он переименовал свое заведение. С этого дня и навсегда он был уже не хозяином «Гагарки», а владельцем «Скалы и Ямы». Моряки, верные себе, все равно называли постоялый двор по старинке еще добрых шестьдесят лет или даже дольше, но он был «Скалой и Ямой», и остался ею до сих пор, все с тем же привкусом заброшенности, что и всегда, — бимсом низким, в себя свернутым, сетями завешенным, подернутым солью и травой, обмоченной морем.

Потратив личные сбережения, Вавилон Мрак обзавелся прекрасным домом с садом за оградой и обустроился весьма уютно, Вскоре увидели, как он ведет серьезные религиозные беседы с единственной в городке дамой благородных кровей — кузиной герцога Аргайллского, в изгнании Кэмпбелла, небедной и без затей. Она была не красавица, но бегло читала по-немецки и знала кое-что из греков.

Они поженились в 1851-м, в год Великой выставки, и на медовый месяц Мрак повез жену в Лондон, а после он никогда не брал ее с собой, даже в Эдинбург. Куда отправлялся он верхом на вороной кобыле, никто не знал, и никто не следовал за ним.

Ночами порой случалось беспокойство: в доме священника вспыхивали все окна, там швыряли мебель и тяжелые предметы, но спросите Мрака — что делали немногие, — и он бы ответил, что душа его в опасности, и он сражался за нее, как полагается всякому.

Его жена хранила молчание, и если супруг исчезал на несколько дней, или видели, как он бродит в черном одеянии по высоким скалам, то и пускай, потому что он Служитель Господа и не признает иного суда, кроме Господнего.

Однажды Мрак оседлал свою кобылу и пропал.

Его не было месяц. Вернувшись, он стал мягче и спокойнее, только в лице его явно читалась печаль.

С тех пор месячные отлучки случались дважды в год, но никто не знал, куда он ездит, пока в «Гагарке» — то есть «Скале и Яме» — не поселился человек из Бристоля.

Опасливый, с глазами, сидящими так близко, словно они все время подсматривали друг за другом, и привычкой щелкать за беседой пальцами, очень быстро. Его звали Прайс.

Однажды в воскресенье, сходив в церковь, Прайс сидел у камина, удивленный лицом, — и наконец из него вытянули: если не Вавилона Мрака он встретил не только раньше, но и только что, значит, в Бристоле кого-то пометил сам дьявол.

Прайс утверждал, что видел, как Мрак, одетый в совершенно другую одежду, навещал некий дом в окрестностях Клифтона недалеко от Бристоля. Прайс обратил на Мрака внимание из-за его роста — высокого, и осанки — весьма надменной. Он ни разу не видел этого человека с кем-нибудь, всегда одного, но мог бы поклясться своей татуировкой, что человек — один и тот же.

— Он контрабандист, — сказал кто-то из нас.

— У него любовница, — предположил другой.

— Это не наше дело, — сказал третий. — Он выполняет здесь свои обязанности и платит по счетам, причем щедро. Все остальное касается только его и Господа.

Остальные не были так уверены, но поскольку ни у кого не было денег, чтобы выследить Мрака, никто и не мог поручиться, правдива ли история Прайса. Однако тот обещал держать ухо востро и прислать весточку, если вдруг снова увидит Мрака или кого-то похожего.

— И он увидел?

— О да, еще как увидел, да только мы так и не выяснили, что затеял Мрак и зачем.

— Тебя там тогда не было, ты еще не родился.

— На мысе Гнева всегда был Пью.

— Но не тот же самый Пью.

Пью не сказал ничего. Надел радионаушники поманил меня к окну.

— Вон Макклауд», — сказал он.

Я навела бинокль на красивый грузовой корабль, белый на прямой линии горизонта.

— Такого корабля с призраком ты больше не увидишь.

— Что за призрак?

— Прошлое, — сказал Пью. — Двести лет назад построили бриг под названием «Макклауд», и порчи в нем было не меньше, чем парусов. Когда Королевский флот затопил его, капитан поклялся: они с кораблем когда-нибудь вернутся. Ничего не происходило, пока не построили новый «Макклауд», но в тот день, когда его спустили на воду, все на причале увидели, как из корпуса нового корабля вырастают рваные паруса и сломанный киль старого «Макклауда». Это корабль с кораблем внутри — и это факт.

— Это не факт.

— Правда чистейшей воды.

Я посмотрела на «Макклауд» — скорость, лоск, турбины, компьютерное управление. Как в этом корпусе могут дуть пассаты прошлого?

— Точно тебе говорю — как русская матрешка, — сказал Пью. — Один корабль у другого внутри, и в штормовую ночь можно увидеть, как над верхней палубой дымкой висит старый «Макклауд».

— Ты видел его?

— И видел, и плавал, — ответил Пью.

— Когда это ты побывал на новом «Макклауде»? Он доковался в Глазго?

— Я ничего не говорил о новом «Макклауде», — ответил Пью.

— Пью, тебе же не двести лет.

— Это факт, — сказал Пью, моргая как котенок. — Точно, факт.

— Мисс Скред говорит, чтобы я не слушала твои истории.

— У нее нет дара, потому и говорит.

— Какого дара?

— Второго Зрения, данного мне в тот день, когда я ослеп.

— Что это был за день?

— Задолго до того, как ты родилась, хоть я и видел, как ты подходишь по морю.

— Ты знал, что это буду я, сама я, какая есть — я?

Пью засмеялся:

— Так же точно, как я знал Вавилона Мрака, или кто-то вроде меня знал кого-то вроде него.

Я притихла. Пью мог бы услышать, как я думаю. Он коснулся моей головы — легонько, странно, как мог только он, словно паутина.

— Это дар. Если теряешь одно, обретаешь другое.

— Мисс Скред так не говорит, мисс Скред говорит, что Жизнь — это Неотвратимые Сумерки Ночи. Она вышила это над очагом.

— Что ж, она никогда не была оптимисткой.

— А что ты видишь своим Вторым Зрением?

— Прошлое и будущее. Только настоящее — во мраке.

— Но в нем мы и живем.

— Пью там не живет, дитя. Волна разбивается, подступает другая.

— Где же настоящее?

— Для тебя, дитя, — везде, как море. Для меня море никогда не спокойно, оно всегда меняется. Я никогда не жил на суше и не могу судить о том и о сем. Я лишь могу сказать, что убывает и что происходит.

— Что убывает?

— Моя жизнь.

— Что происходит?

— Твоя жизнь. Ты будешь смотрителем после меня.

Какую историю, дитя?

Историю со счастливым концом.

На всем белом свете не бывает такого.

Счастливого конца?

Конца не бывает.

Его молодая жена была кротка, начитанна, непритязательна и влюблена в него. Он же в нее не был влюблен нисколько, но по его выходило, что это и к лучшему.

Оба усердно трудились в приходе, который кормился овсянкой и рыбой. Мрак торил свой путь, и если его руки кровили, то и славно.

Они обвенчались в Сольте без пышной церемонии, и Мрак сразу же слег. Медовый месяц пришлось отложить, но молодая жена, сама забота и нежность, каждый день готовила ему завтрак своими собственными руками, хотя для этого имелась служанка.

Мрак начал страшиться неуверенных шагов по лестнице, что вела в его комнату с видом на море. Жена несла поднос так медленно, что пока доходила до двери, чай остывал, и она всякий раз извинялась, и всякий раз он отвечал, что это пустяки, и отпивал пару глотков бледной жидкости. Она старалась экономить заварку.

В то утро он лежал в постели и слушал перезвон чашек на подносе, который она медленно поднимала наверх. Опять овсянка, подумал он, вязкая, как заблуждение, и оладьи с изюмом, что бросали ему обвинения, пока он их ел. Новая кухарка — выбор жены — пекла простой хлеб, ибо не одобряла «причуд», как она это называла, хотя что причудливого в изюме, он не знал.

Он бы не отказался от кофе, но кофе был вчетверо дороже чая.

— Мы же не бедные, — говорил он жене, а та напоминала, что деньги можно пустить на более достойное дело, нежели утренний кофе.

Разве? В этом он не был уверен, и всякий раз, когда он видел достойную даму в новой шляпке, ему казалось — та источает густой аромат.

Дверь открылась, она улыбнулась — не ему, подносу, так она сосредоточилась. Мрак раздраженно подумал, что канатоходец, которого он видел на пристани, нес бы его с большей грацией и сноровкой даже по линю, натянутому между мачт.

Она поставила поднос с привычным видом качественно принесенной жертвы.

— Я надеюсь, тебе понравится, Вавилон, — сказала она, как говорила всегда.

Он улыбнулся и взял холодный чай.

Всегда. Он были женаты не так давно, чтобы у них появилось всегда.

Они были молоды, невинны, свежи, без привычек. Так ничему он чувствовал, будто вечно лежал в этой постели, медленно наливаясь холодным чаем?

Пока смерть нас не разлучит.

Он поежился.

— Ты замерз, Вавилон, — сказала она.

— Нет, только чай.

Она обиделась от такого укора.

— Я сперва делаю чай, а потом оладьи.

— Наверное, нужно бы наоборот.

— Тогда остынут оладьи.

— Они и так остыли.

Она забрала поднос.

— Я приготовлю нам второй завтрак.

Тот был не теплее первого. Мрак больше не заговаривал об этом.

У него не было причин ненавидеть жену. Женщина без изъянов и без воображения. Никогда не жаловалась и никогда не бывала довольна. Никогда не просила и никогда не давала — кроме милостыни. Скромна, сдержанна, покорна и старательна. Тусклая, словно день у безветренного моря.

От такой заштиленной жизни Мрак начал мучить жену — поначалу не из жестокости, а чтобы испытать ее, возможно — обрести ее. Он хотел ее секретов, ее грез. «Доброго утра» и «спокойной ночи» ему было мало.

Когда они отправлялись на прогулку верхом, он, бывало, со свистом ожигал ее пони хлыстом, и зверь пускался галопом, а жена хваталась за гриву, поскольку была неуверенной наездницей. Ему нравился чистый ужас на ее лице — все же чувство, думал он.

В те дни, когда Пью осмеливался выводить в море свою спасательную шлюпку, Мрак брал жену на прогулки под парусом. Ему нравилось, когда ее, промокшую насквозь, тошнило, и она умоляла его править домой, а когда полузатопленная лодка швартовалась у берега, он заявлял, что это было прекрасное плавание, и заставлял жену идти домой пешком, держа его за руку.

В спальне он клал ее лицом вниз, одной рукой держал за шею, a другой возбуждал себя и одним быстрым движением вбивался в нее, как вгоняют в бочку деревянную пробку. На ее шее, когда он кончал, оставались следы его пальцев. Он никогда ее не целовал.

Когда Мрак хотел ее — хотя ни разу не ее лично, однако он был молод, и желание иногда возникало, — он медленно поднимался к ней в комнату, представляя, что несет поднос с жирными оладьями и чайником холодного чая. Он открывал дверь, улыбаясь, — но не ей.

Закончив с ней, он садился сверху, придерживая ее, будто своего пса на охоте. Там, в промозглой спальне — его жена не имела привычки зажигать огонь — он ждал, пока его сперма не остынет на ней, и лишь потом позволял ей встать.

Затем уходил в свой кабинет, закидывал ноги на стол и ни о чем не думал. Он приучил себя не думать абсолютно ни о чем.

Днем по средам они посещали бедняков. Он не любил этого; приземистые дома, зачиненная мебель, женщины, латающие одежду и сети одной иглой, одной нитью. Эти дома провоняли селедкой и гарью. Он не понимал, как вообще можно жить в такой мерзости. Он бы предпочел покончить с собой.

Его жена сочувственно слушала истории о том, что нет дров и яиц, о больных деснах, мертвых овцах и недужных детях, всегда поворачивалась к нему, мрачно глядящему в окно, и говорила:

— Пастор предложит вам слова утешения.

Но он никогда не оборачивался. Бормотал несколько слов о Христовой любви и оставлял на столе шиллинг.

— Ты безжалостен, Вавилон, — говорила ему жена по пути домой.

— Я должен лицемерить, как ты?

В тот раз он впервые ударил ее. Не один раз; он бил ее снова, снова и снова, и орал:

— Безмозглая потаскуха! Безмозглая потаскуха! Безмозглая потаскуха!

Бросив ее, опухшую и окровавленную, на обрыве, он кинулся по тропе домой, и вбежав в кухню, сбросил крышку с котла и запустил руки по локти в кипящую воду.

Надрываясь от крика, он держал их в котле, пока не покраснела и не начала слезать кожа, а затем, когда она побелела, а пальцы и ладони покрылись волдырями, он вышел во двор и рубил дрова до кровавых ран.

Несколько недель он избегал жену. Хотел сказать ей, что сожалеет — и он сожалел, но знал, что сделает это снова. Не сегодня завтра из него прорвалось бы, как он ненавидит ее, как ненавидит он самого себя.

По вечерам она ему читала вслух из Библии. Особенно ей нравились чудеса, и Мрак удивлялся такой склонности в человеке, чья натура не загадочнее ведра. Она была простым немощным сосудом, в котором удобно переносить вещи: чайные подносы, детей, корзину яблок для бедных.

— Каких яблок? — спросил он.

Она перестала читать и говорила о яблоках.

— Те, что ты принес в газетном кульке. Пора бы их доесть. А то я сварю их и отдам беднякам.

— Нет.

— В чем же дело?

— Они с яблони моего отца.

— Дерево снова даст плоды.

— Нет. Не даст никогда.

Жена помедлила. Она заметила его волнение, но не понимала его. Заговорила, но осеклась, взяла увеличительное стекло и стала читать историю о Лазаре.

Мрак попытался представить себе, каково это — лежать в гробнице, без воздуха и света, в полнейшей тишине, и слышать далекие голоса.

«Как здесь», — подумал он.

Как может человек стать собственной смертью, выбрать ее, принять ее и не винить никого, кроме себя? Он отверг жизнь. Ну что ж, тогда нужно извлечь из этой смерти все, что можно.

На следующий день он начал все записывать. Он вел два дневника: первый — мягкое ученое описание жизни священника в Шотландии. Второй — растрепанная и драная папка с разрозненными страницами, перемешанными в беспорядке, не пронумерованными, проколотыми насквозь там, где перо кусало бумагу.

Он приучил себя ждать, пока не закончит службу, а затем доставал кожаную папку с испачканными страницами и писал свою жизнь. Совсем не ту, которую признали бы окружающие. Шло время, и он сам уже не узнавал себя.

Освободи меня, написал он однажды ночью, но кому?

Затем, с трудом понимая, что делает, он решил свозить жену в Лондон, на Великую выставку. У нее желания ехать не были, но она решила, что мужу лучше не перечить.

Мм с Пью сидели в «Гагарке», говоря иначе, «Скале и Яме».

Больше там никого не было. У Пью хранились ключи от «Скалы и Ямы», и по субботам он любил пропустить здесь стаканчик, потому что, говорил он, именно так поступали все в роду Пью. До того, как я поселилась у него, он впускал себя в таверну и в полном одиночестве цедил ром из бочки за барной стойкой, так густо сдобренной пылью, что если поставить на нее стакан, он тонул, словно корабль-призрак в тумане.

Я по субботам получала пакетик хрустящего картофеля, хотя мисс Скред предостерегала, что это может привести к неприятностям, правда, к каким именно, не говорила. Неприятностью, видимо, была я сама.

В тот день я ее встретила, когда толкала нашу тачку по ухабистой дороге в город. Ее рука нависла надо мной, словно ковш для металлолома на свалке. Она сказала, что Разочарована тем, что я пропустила школу, и заявила, что это может Задержать мое Развитие. Тут же я подумала о яркой синей лодке, избитой волнами. Как я могла быть и лодкой, и волнами? Это очень глубоко.

— Ты не слушаешь меня, — сказала она.

— Я слушаю. Была гроза. Мы не могли оставить маяк.

— Капитана Скотта[2] погода не смущала, — сказала мисс Скред. — Невзирая на снег, он дошел до Южного Полюса.

— Но он умер в палатке!

— Смерть! где твое жало?[3]

Я понятия не имела.

— Держи, — сказала она. — Я взяла это в Передвижной Библиотеке.

То были дневники капитана Скотта.

Я начала читать, дожидаясь Пью. Я не сожалею об атом путешествии… Мы рисковали… Эти черновики до тени рассказать историю.

Я посмотрела на фотографии тех людей, поблекших в белом небытии.

— Почему они погибли, Пью?

— Они пали духом, дитя. Амундсен опередил их, и когда дошло до возвращения, в них не осталось запала. Нельзя падать духом.

— Нет?

— Нет.

Поднималась луна — полная, ясная и полярно-белая. Введение к дневникам рассказывало, что капитан Скотт хотел добраться до Полюса, потому что на свете осталось так мало приключений. Почти весь мир к 1913 году на карту нанесли. И даже не думали, что в 1968-м кто-то отправится на Луну.

— Ты ее видишь? — спросил Пью. — Я ее чувствую так же, как ее чувствует море. Она притягивает меня, как море. Вот так я и узнаю, когда будет шторм.

Я думала о капитане Скотте, лежащем в своей снежной океанской пустыне, на лице — белая луна: мечтал ли он оказаться в таком краю, как этот, холодном, далеком, красивом, невероятном.

Не привязанный больше к земле, он мог гнать собак, и вот они летят, шерсть дыбом от ветра в ореоле света — мили две земного притяжения, прочь, лают на луну, полуволки, полуручные, возвращаются домой, к белой планете, сияющей в их оранжевых глазах, лапы в снегу по самые поджилки.

Никто не знает, что происходит в конце путешествия. Никто не знает, куда уходят мертвые.

Мы с Пью вошли, мы сидели бок о бок, как обычно, уставившись прямо перед собой, как обычно. Электричество давно отключили. Иной подумал бы, что это могила, но только не Пью.

Все столы были заняты, — сказал Пью, — и народ толпился у стойки в три ряда.

В иные вечера сюда приходил сам Мрак, и чтобы он мог посидеть в одиночестве, люди освобождали ему место — вот это самое, — и вскоре разговор мелел, как гавань в отлив, хотя Мрак ни на кого не смотрел и ни с кем не разговаривал.

Он приносил с собой Библию, и читал всегда свою собственную историю — ты ее, конечно, не знаешь, с таким плохим воспитанием; так вот, история, которую он читал, рассказывала о первой Вавилонской башне из книги Бытия.

Башня эта была высотой до самой луны, так что люди, ее построившие, могли бы взобраться наверх и стать как Бог. Когда башня рухнула, люди рассеялись по всей земле, от края до края, и больше не понимали друг друга, как не понимали языка птиц и рыб.

И вот я спросил его однажды: «Почему вы читаете эту историю, отец?» И он ответил мне: «Пью, я стал чужим в собственной жизни».

— Он так и сказал, Пью?

— Он сказал это так же ясно, как то, что мы с тобой сидим здесь.

— Ты же тогда еще не родился.

— Разве?

— И Библию ты видеть не мог — ты же слепой.

Логика никогда не действовала на Пью.

— Чужой в собственной жизни, так он сказал, и пламя ярко пылало, и люди спиной к нему — словно волнолом, и туман за стеной, густой, как сомнение, и луна спряталась, хоть и была полной. Вавилон Мрак любил луну — еще как любил. Он называл ее «моя бесплодная скала» и говорил иногда, что был бы счастлив там, бледный постоялец солнца.

— Так и сказал?

— Бледный постоялец солнца. Я это не забыл.

— Сколько тебе лет, Пью?

Пью не ответил. Допил ром и ничего не сказал. Затем мы тщательно вымыли один оставшийся стакан под одним оставшимся краном с холодной водой, поставили стакан на одну оставшуюся полку, изъеденную древоточцем, и оставили его там в лунном свете, сиявшем в окно, а потом двинулись медленно вниз по гаревой тропинке к маяку.

Мрак очнулся от страшного сна и оказался в страшной яви.

Ему снилась дверь, которая все закрывалась и закрывалась.

Он проснулся — рука лежала на животе, пальцы ощупывали кончик напрягшегося конца. Мрак убрал руки из-под простыни.

Было рано. Он слышал, как кто-то внизу чистит колосник.

Он пустил сознание в дрейф по морю и представил, будто рядом с ним лежит Молли. В Бристоле он приучил себя просыпаться первым, чтобы в самый первый миг дня увидеть, как она спит. Ему нравилось выпростать руку из-под одеяла в холод спальни. Затем рука его парила над ее лицом, не дотрагиваясь, и он изумлялся, как его пальцы в стылом воздухе ощущают тепло от ее кожи.

Иногда ее губы приоткрывались, и он чувствовал на себе ее дыхание — так, наверное, Адам ловил дыхание Господа, дарующего жизнь его спящему телу.

Но здесь спала она. В это маленькой смерти он склонялся поцеловать и разбудить ее, пробуждая ее поцелуем, и глаза ее сонно раскрывались, и она улыбалась ему.

Она всегда улыбалась ему. Ему это очень нравилось.

Потом он обнимал ее, утыкаясь лицом ей в шею, пытаясь распознать все ее запахи. Она была чистая, но пахла собой, словно только что скошенным сеном, еще с цветами, и чем-то зеленее, острее; крапивой в скошенном сене.

И яблоками, думал он. Белой плотью, слегка отзывающей розовым.

Едва они познакомились, он взял ее собирать яблоки в отцовском саду. Они установили лестницу, постелили на землю скатерть, и он, закатав рукава и рисуясь, карабкался все выше и выше, чтобы добраться до тех яблок, на которые она показывала, — до самых недоступных.

Они обобрали почти всю яблоню, и к концу дня под сенью дерева сидели бок о бок и отбирали — для еды, для хранения, яблоки на желе, и те, что нужно сварить прямо сейчас, срезая бурую гниль острым ножом.

Мрак ощущал ее близость так, что его руки подрагивали, когда он чистил и резал. Молли заметила, потому что ей нравились его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти.

Нож вдруг соскочил и он поранил безымянный палец, а она быстро забрала у него нож и отсекла ленту от своего платья, чтобы остановить кровь.

Они зашли в дом — найти холодной воды. Кухня была пуста. Она знала, что делать, и скоро палец был вымыт и перевязан.

— Лучше его поцеловать, — сказала она, склоняя голову, как птица, когда пьет.

Они смотрели друг на друга и совсем не двигались. Мрак осознавал солнечный свет, что ложился расчерченными квадратами на каменный пол, блеск солнца сквозь толстое стекло, солнце в ее глазах, а в зрачках от него крапинки, она осиянна, словно солнце показывает ему тайную дверь.

Он протянул руку и коснулся ее лица.

Через два дня они любили друг друга.

Она попросила, чтобы стало темно.

— Будто в постели не я, — сказала она, хотя от этого ему стало не по себе.

Мера за меру, он пробрался к ней в дом, где не светились ни одно окно. Кончиками пальцев и лунным сияньем он нащупал задвижку, а когда вошел, увидел, что на нижней ступеньке широкой деревянной лестницы его ждет зажженная свеча. Он взял подсвечник и медленно пошел наверх. Он не имел понятия, куда. Он никогда не бывал в этом доме.

Под его шагами скрипнула площадка. Он спугнул мышь, которая занималась деревянной панелью. На стене висело два портрета маслом — мужчина и женщина в синем, а в конце коридора стоял сундук. За сундуком ему почудилась открытая дверь. Он пошел к ней.

— Вавилон?

— Да.

Его сердце колотилось. Он вспотел. В паху стало тесно.

— Оставь свечу на сундуке.

Он сделал как велено и шагнул в темную комнату, освещенную лишь тлеющими углями в камине. В комнате было тепло. Видимо, огонь горел давно, а теперь ему дали погаснуть.

Он разглядел кровать.

— Молли?

— Да.

— Мне раздеться?

— Да.

Пальто и жилет поддались легко. Он потянул за шейный платок и порвал его о булавку. Пальцы сделались толстыми и неповоротливыми, и он никак не мог отстегнуть клапан на бриджах. Но ни слова, ни проклятия. Мрак молча сражался с неподатливой второй кожей, пока не остался в чулках и рубахе. Затем двинулся к постели.

Он стоял нерешительно, с улыбкой, в ужасе. Молли села, волосы обвили ей плечи и упали на грудь. Внезапно он обрадовался, что так темно.

Она взялась за его рубашку, помогла ему стянуть ее через голову, а затем — откровенно — посмотрела, как он стоит перед нею, восставший, наготове, и прикрыть себя ему нечем.

Обеими руками она провела по его бокам, скользнув по ягодицам и бедрам, наслаждаясь его упругостью, целуя его живот. Она была умела и точна, а он потел от желания и страха. Откуда в ней эта уверенность? Он подумал — но лишь на миг, — первым ли он пришел к ней вот так. Затем оттолкнул эту мысль и крепко прижал Молли.

Они любили.

Живот к животу, губы к губам, его ступни на ее лодыжках, подвернуты под ее ступни. Ее руки на его спине. Его пальцы гладят ей уши, ее плечи меж его руками, что как лапы гончей. Он вдыхал ее возбуждение, он склонял голову и целовал стрелки ее ключиц. Он был в ней, сплавленный с ее позвоночником, так что самый кончик его, казалось, чувствовал каждый ее позвонок. Он подсчитывал ее для себя, путешествуя вверх, в ее рот, чтобы она его произнесла. Она вымолвила его имя — Вавилон. Он путешествовал дальше, чтобы залечь в ее глазах и подсматривать сквозь нее за миром. Он смотрел на себя ее глазами — вот его шея, его грудь, его глаза, полные любви. Неужели это он — ее глазами? Нежный, страстный, чуть неуверенный, он еще не владел тайнописью плоти, но этот новый язык уже наполнил его.

Она его перевернула. Села на него верхом. Все в нем замерло. Он позволил двигаться ей и не понял, зачем она взяла его за руку и направила большой палец чуть выше того места, где он вошел в нее. Мрак разрешил своей руке учиться, а позже, откинувшись на подушки, Молли опять наставляла его — на сей раз только пальцами. Он был возбужден, счастлив, а когда она уснула, приподнялся на локте, раскрыл ее и принялся гладить, запоминая то, чему научился.

И опять вернулась та мысль — словно колокол, донесшийся с моря; колокол предупреждает — в тумане подходит корабль. Да, теперь ему все стало ясно.

Он у нее не первый.

Какие еще любовники бывали у нее? Какие постели пылали во мгле спален?

Он так и не уснул.

Какую историю, дитя?

О тайне Вавилона Мрака.

Это была женщина.

Ты всегда так говоришь.

Всегда где-то есть женщина, дитя, — принцесса, ведьма, мачеха, русалка, фея-крестная, или та, чья злоба сравнима с ее красотой, или чья красота сравнима с ее добротой.

Это полный список?

Еще есть женщина, которую любишь.

Кто она?

Это уже другая история.

1851 год, и они были в Гайд-Парке.

Мрак себя чувствовал восставшим из мертвых.

Ему нравились шум, толкотня, продавцы программок и открыток, ларьки, жулики в красных шейных платках, надувательство и болтовня. Шулеры и жонглеры, арии из итальянских опер, уличные художники предлагали вывести ваше имя под аляповатым рисунком Хрустального Дворца. Игрушечные паровозы тащили вагончики с куклами, и женщины, одетые как куклы, продавали фиалки, булочки и самих себя. Разносчики предлагали самое лучшее, самое красивое, единственное и неповторимое, и девушки ходили на руках.

Лошади в тяжелой упряжи выкатывали пивные бочки, и человек с пантерой предлагал увидеть Тайны Индии, и все это — еще до того, как они оказались в очереди у входа в Хрустальный Дворец, где их ожидали чудеса Империи.

То был их медовый месяц — Мрака и его молодой жены, — хотя его пришлось отложить, ибо Мрак слег сразу же после свадьбы.

Сейчас он был здоров, и, видя облачение Слуги Господа, люди оказывали ему знаки уважения, где бы он ни появлялся.

Его жена устала — она предпочитала жизнь безыскуснее, — и Мрак нашел для нее стул, а сам отправился купить им пирожки со свининой и лимонад. Кто-то увидел, как Королева[4] ела пирожки со свининой, и неожиданно они вошли в моду. Теперь и богатые, и бедные ели грошовые пирожки со свининой.

Мрак заплатил деньги и уже пробирался назад, балансируя пирожками и бутылками с лимонадом, как вдруг услышал свое имя:

— Вавилон.

Голос был тихим, но рубанул его, как раскалывают камень: часть отпадает, а то, что открывается внутри, — грубое и необтесанное.

— Молли, — произнес Мрак — ровно, как мог, но голос был шершав. Она стояла в зеленом платье, рыжие волосы заплетены в косу. На руках держала маленькую девочку, и та провела ручкой по лицу Мрака.

Мрак замешкался со своим грузом, лимонадом и пирожками. Не присядут ли они на минутку?

Молли кивнула.

Они пошли к столикам под развесистыми пальмами, привезенными из Индии, — для Лондона те казались странными и безрассудными, как первобытный лес. Мрак и Молли расположились в плетеных креслах, а тем временем официант-индус в тюрбане и кушаке подавал «коронационного цыпленка» семье углеторговца из Ньюкасла.

— Малышка?…

— С ней все в порядке, Вавилон, только она слепая.

— Слепая?

И он вернулся в тот ужасный день, когда она пришла к нему, тихая и беспомощная, а он…

У нее был другой мужчина — он всегда это знал. Видел, как однажды ночью она быстро шла к дому на другом конце города. Она закуталась в плащ, в покров и не хотела, чтобы ее видели.

Когда она скрылась в доме, Мрак остановился под окном. Навстречу ей вышел молодой человек. Она протянула руки. Мужчина и Молли обнялись. Мрак отвернулся, острая головная боль раскалывала череп. Страх забросил якорь глубоко в его мягкое нутро. То был страх, давно плывший к нему в тумане.

Он повернул в город. Он и не ожидал, что сможет уснуть. Вскоре он стал ходить ночами напролет. Он уже не помнил, когда спал в последний раз.

Он вспоминал, как смеялся и думал, что если никогда не будет спать — умрет. Да, он чувствовал себя мертвым. Хрупким и пустым, словно выскобленная скорлупка. Смотрел в зеркало и видел тщательно отполированную раковину, чей постоялец исчез, а жилище ценно лишь поверхностью. Он всегда хорошо одевался.

Молли заметила, что он изменился. Она старалась ему угодить, и он иногда забывал, но всякий раз, когда они любили друг друга, когда Вавилон был до предела наг, он вновь слышал колокол, и чуял, как скелет корабля с рваными парусами подходит все ближе.

Он никогда не рассказывал ей, как был тенью ее шагов, и когда они встретились однажды вечером в трактире «Сведенные концы» и она ему сказала, что у нее будет ребенок, он оттолкнул ее, побежал через весь город к себе и заперся в комнате, завернувшись в драные паруса.

Его стены были увешаны рисунками Стивенсона — маяк на мысе Гнева. Башня выглядела живой, встав на своем постаменте на дыбы, — морской конек, хрупкий, невозможный, однако ликующий средь волн.

— Мой морской конек, — так называла его Молли, когда он подплывал к ней в постели, словно в океане тонущих и страждущих.

Морская пещера и морской конек. Такая у них была игра. Их водная карта мира. Они были у истоков мира. Здесь перед Потопом.

В тот день она пришла к нему, тихая, открытая, а он бездвижно сидел перед умирающим огнем. Она умоляла его, а он ее ударил, красные угольки вспыхнули у нее на щеках, а он бил снова и снова, и защищаясь, она подняла руку, и…

Заговорив, она прервала его мысли.

— Откуда я упала.

Он посмотрел на девочку: она смеялась, гулила, ее глаза не видели, ручки не отрывались от маминого лица, голова поворачивалась вслед за звуками. Теперь он знал, что натворил, — он бы жизнь отдал за то, чтобы сунуть руки внутрь времени и повернуть его вспять.

— Я сделаю все, о чем ты попросишь. Только скажи. Все.

— Нам нечего желать.

— Молли, ее отец — я?

— У нее нет отца.

Молли поднялась уходить. Вавилон вскочил следом, роняя бутылки лимонада. Молли крепко прижимала ребенка к себе, и девочка притихла, ощущая мамину тревогу.

— Дай мне ее подержать.

— Чтобы ты швырнул ее на землю?

— Я думал о тебе каждый день с тех пор, как уехал. И думал о твоем ребенке. Нашем ребенке, если ты мне скажешь.

— Я так тебе и говорила.

— Я не думал, что увижу тебя снова.

— И я тебя.

Она умолкла, а он вспомнил ее в ту ночь — в ту первую ночь, когда луна выбеливала светом ее белую кожу. Он протянул руку. Молли отступила.

— Слишком поздно, Вавилон.

Да, слишком поздно, и он виноват в том, что слишком поздно. Пора возвращаться — его ждала жена. Ему нужно возвращаться назад. Он глубоко вздохнул на прощанье, но воля подвела его.

— Проведи со мной этот день. Только один.

Молли колебалась долго, а толпы обтекали их, и Мрак, глядя под ноги и не смея поднять глаза, видел блики в начищенных носках своих сапог.

Она заговорила, словно кто-то издалека. Словно тот, кто был страной, где он родился.

— Тогда один этот.

Он просиял. Это она заставила его сиять. Он взял малышку и поднес к шипящим механизмам, поближе к плавному ходу шестерней. Мрак хотел, чтобы она услышала, как ухают поршни, как засыпают уголь, как вода барабанит по стенам гигантских медных котлов. Он взял девочку за руку и провел ее маленькими пальчиками по латунным заклепкам, стальным воронкам, зубцам, храповикам, резиновой груше рожка, который протрубил, едва она сжала ее, а руки Мрака были поверх ее ручек. Мрак хотел создать ей мир звуков, великолепный, как и мир зрелищ.

Через несколько часов он увидел, как Молли улыбнулась.

Поздно. Толпы двигались к эстраде с оркестром. Мрак купил девочке заводного медведя из настоящей медвежьей шкуры. Он провел им по ее щеке, а потом завел, и медведь зазвенел тарелками, приделанными к лапам.

Ему было пора уходить, и он знал, что пора, но они по-прежнему стояли вместе, и все расступались, обходя их. Затем, ни слова не сказав, хоть он и не просил об этом, Молли открыла сумочку и протянула ему карточку с ее адресом в Бате.

Поцеловала его в щеку и отвернулась.

Мрак смотрел, как она уходит, — так смотрят на птицу, исчезающую за горизонтом, которую видишь только ты, ибо лишь ты следовал за ней.

Затем она исчезла.

Уже поздно. Тени. Мигают газовые фонари. Его отражение — на каждой грани стекла. Один Мрак. Сто. Тысяча. Этот изломанный человек.

Мрак вспомнил о жене.

Он проталкивался меж павильонов туда, где оставил ее. Она сидела неподвижно, руки сложены на коленях, вместо лица — маска.

— Прости, — сказал он. — Я задержался.

— На шесть часов.

— Да.

У нее не было времени. Он пришел и ушел.

А почему Вавилон Мрак не женился на Молли?

Он в ней сомневался. Никогда не сомневайся в тех, кого любишь.

Но тебе могут говорить неправду.

Это неважно. Ты им правду говори.

Ты о чем?

Ты не можешь быть честной за другого, дитя, но можешь быть за себя.

И что мне говорить?

Когда?

Когда я полюблю кого-нибудь.

Так и скажи.

но не здесь, не с ней.

Он купил дом на ее имя. Ребенка принял как своего; его слепая, дочка, голубоглазая, как он, черноволосая, как он. Мрак любил ее.

Он пообещал себе, что вернется навсегда. Сказал Молли: то, что началось как наказание, стало ответственностью. Пока он не может покинуть Сольт, нет, не сейчас, но скоро, да, очень скоро. И Молли, умолявшая взять ее с собой, приняла то, что он рассказывал о своей жизни там, поверила, что там не будет жизни для их дочери, не будет места для их второго ребенка, которого Молли ждала.

Он ни слова не сказал о своей жене в Сольте, ни слова о просоленном новом сыне, который родился так, что Мрак этого почти не заметил.

Апрель. Ноябрь. Визиты к Молли два раза в год. Шестьдесят дней в году там, где жизнь, где любовь, где его личная планета прокладывает путь к теплу ее солнца.

Два раза в год, в апреле и ноябре, он приезжал — полузамороженный, почти не в состоянии говорить, жизнь отдалилась. Он подходил к ее двери и падал внутрь, и она усаживала его у огня, и говорила с ним часами, чтобы поддержать в нем сознание, уберечь от обморока.

Всякий раз, глядя на нее, он хотел упасть в обморок. Он знал: кровь неожиданно приливает к голове, он забывает дышать. Обычный симптом и обычная причина, но также он знал, что всякий раз, когда он видит ее, его иссушенное, полупарализованное тело рвется вперед, к солнцу. Тепло и свет. Она была его теплом и светом, в любой месяц.

В декабре и мае, когда приходило время возвращаться, он ненадолго уносил свет в себе, хотя источник исчезал. Покидая эти долгие расстеленные солнцем дни, он с трудом замечал, что часы укорачиваются, а ночи наступают раньше и некоторые утра уже обындевели.

Она была в нем ярким диском, что прял его солнечной нитью. Кругом, что вращался светом, побегом равноденствия. Она была временем года и движением, но он никогда не видел ее холодной. Зимой ее огонь уходил с поверхности и, чуть притопленный, обогревал ее громадные залы, как в легенде о короле, который хранил солнце у себя в очаге.

— Храни меня, — говорил он. Почти молитва, но, как большинство из нас, он молился об одном, а жизнь правил куда-то еще.

Они сгребали в саду листья. Он оперся на грабли и посмотрел на нее — их маленькую дочку, которая ползала на четвереньках, ощупывая разные контуры листьев. Он поднял один и потрогал сам — то был лист граба, зазубренный, рифленый, не похожий ни на ясеневую гроздь, ни на плоскую пятнистую ладошку платана, скрученную по краям, ни на дубовый, с зародышем желудя, все еще зеленый.

Интересно, сколько дней ему отпущено в жизни в жизни целиком, — и когда все они один за другим опадут, и он вновь окажется голый, спадут покровы времени, сгребут ли эти листья в гниющую кучу дней, или он по-прежнему сможет их распознать по контурам, эти дни, которые он звал своей жизнью.

Мрак запустил руку в их груду. Вот этот и этот когда они с Молли и дочкой ходили к морю. Или этот, когда они гуляли по пляжу и он нашел для нее ракушку, по которой улитка проложила дорожку, словно по раковине уха. вот этот — когда он ждал ее и увидел прежде, чем она заметила, и наблюдал за ней, как могут наблюдать толь чужие и к чему стремятся влюбленные.

Или этот, когда он поднимал свою дочку высоко над всем миром — и, возможно, впервые не хотел ничего для себя.

Он отсчитал шестьдесят листьев и собрал их в две гряды по тридцать. Итак, триста шестьдесят пять дней в году. Для трехсот пяти его больше не существует.

Почему? Почему он должен жить вот так? Он запутался во лжи, а ложь запутала его в жизни. Он должен исполнить приговор. Семь лет — так он решил для себя, когда Молли согласилась принять его обратно.

Затем они покинут Англию навсегда. Он женится на ней. Его жена и сын в Сольте будут хорошо обеспечены. Он будет свободен. Никто больше не услышит о Вавилоне Мраке.

Неожиданно, дитя. Моя мать собирала мидии на самом берегу, когда бродяга, довольно симпатичный, вызвался предсказать ей ее будущее. Поскольку такие вещи случаются не каждый день, она вытерла руки о юбку и протянула ему ладонь.

Увидел ли он в ней богатство, большой дом, долгую жизнь или тихий очаг?

Ни за что он не мог поручиться, но предвидел, что через девять месяцев от этого самого дня родится славный ребенок.

Правда?

Ну, ее это, понятно, сбило с толку, но статный бродяга заверил: точно такая же штука случилась с Марией, а она родила нашего Господа. Затем они прогулялись по взморью. А потом она совсем забыла о нем. А потом его предсказание сбылось.

Мисс Скред говорит, что ты из приюта в Глазго.

На мысе Гнева всегда был Пью.

Но не тот же самый Пью.

Так-то оно так…

Поскольку на моем Развитии поставили крест, я отпустила свои мысли плавать, где захочется. Выгребала на своей синей шлюпке в море и собирала истории, словно плавник. Что бы я ни находила — корзину, чайку, письмо в бутылке, дохлую акулу брюхом кверху, исклеванную и рябую, штаны или коробку сардин, — Пью просил у меня историю, и мне приходилось отыскивать ее или придумывать, и так мы коротали избитые морем ночи зимних штормов.

Корзина! Плот пигмея, плывущего в Америку.

Чайка! Принцесса в ловушке птичьего тела.

Письмо в бутылке. Мое будущее.

Штаны. Имущество моего отца.

Банки сардин. Их мы просто съели.

Акула. А внутри — потускневшая от крови золотая монета. Предзнаменование неожиданного. Сокровища всегда где-то закопаны.

Отправляя меня спать, Пью давал мне спичку — зажечь свечу. И спрашивал, что я вижу в крохотном овальном пламени спички — лицо мальчика, или лошадь, или корабль, и когда спичка догорала, история сгорала в моих пальцах и исчезала. Они оставались неоконченными, эти истории, и все повторялось снова — лицо мальчика, сто жизней, лошадь, летающая или заколдованная, корабль, плывущий за край мира.

А потом я пыталась уснуть и увидеть сон о себе, но письмо в бутылке было трудно прочесть.

— Пустое, — объявила мисс Скред, когда я рассказала ей об этом.

Но оно не было пустым. В нем были слова. Одно я могла рассмотреть. Оно гласило: ЛЮБОВЬ.

— Повезло, — сказал Пью. — Везет, что нашла. Везет, что искала.

— Ты когда-нибудь любил, Пью?

— Пью любил, да, дитя, — сказал Пью.

— Расскажи мне историю.

— Всему свое время. А теперь засыпай.

Я так и сделала, а письмо из бутылки плавало прямо над моей головой. ЛЮБОВЬ. Любовь, любовь, любовь — или то была птица, которую я слышала в ночи?

Попробуйте ткнуть пальцем в цельный предмет — и он рассыпается на отдельные миры.

Он просто был Пью; старик с мешком историй под мышкой, он умел жарить сосиски так, что кожура твердела, как гильза, и он же был сияющим мостом: перейдешь через него, оглянешься — а его уже нет.

Он был и его не было — вот каким был Пью.

Порой казалось, что он растворялся в водяной пыли, что орошает фундамент маяка, а порой он и был маяком. Стоял, похожий на Пью, недвижный, как Пью, в шляпе-облаке, слепоглазый, но источая свет, в котором видно.

ПесДжим спал на своем колченогом коврике, сшитом из клочков, как он сам. Отвязав большой латунный колокол, которым мы звали друг друга на ужин или на историю, я стирала с него соль тряпкой, оторванной от старого жилета.

Все на маяке было старым — исключая меня, — и Пью был старше всех, если ему верить.

Он раскурил трубку и, прикрыв ее чашечку обеими руками, поднял голову, а корабельные часы с еженедельным заводом пробили девять.

— Вавилон Мрак жил двойной жизнью, дитя, как я сказал. Он построил Молли красивый дом в предместье Бристоля — не слишком близко, но и недалеко, словно искал расположения опасности, как искал расположения своей новой жены, ибо Молли теперь стала его женой: они обвенчались в корнуолльской церкви тринадцатого века, высеченной из цельной скалы.

Помнишь о скале, из которой ты высечен? Ага, да только он забыл о яме.

Там, на юге, Мрак был известен под именем Люкс и говорил с валлийским акцентом, поскольку его мать была валлийкой, и он владел этим напевным ритмом.

Когда мистер Люкс бывал с Молли, он платил исправно и жил достойно, а Молли объясняла каждому, кто любопытствовал, что у мужа мореходные интересы, а потому он отсутствует дома почти весь год, кроме двух месяцев, апреля и ноября, когда возвращается к ней.

Он не ставил перед ней никаких условий, кроме одного — она никогда не последует за ним в Сольт.

Однажды в городке появилась привлекательная женщина: остановилась в «Гагарке» — иначе говоря, «Скале и Яме» — и назвалась миссис Тенебрис. Она не сообщила, что привело ее сюда, однако в воскресенье отправилась в церковь, как и подобает всякой даме.

Она расположилась в первом ряду в сером платье, и Мрак, поднявшись на кафедру, начал проповедь, а слова там были такие: «Я утверждаю Завет свой как радугу в Небесах», и говорилось в ней о радуге после Всемирного потопа, когда Господь пообещал Ною больше не разрушать мир,[5] — я говорю тебе об этом, Сильвер, потому что твои знания Библии весьма скудны.

Итак, пока он говорил — а он был прекрасным оратором, — его взгляд упал на передний ряд, и он увидел даму в сером, и все, кто стояли вблизи него, говорили, что побелел, словно выскобленная камбала. Ни разу не запнулся он, но его руки так стиснули Библию, будто демон ее тянул на себя.

Едва служба закончилась, он не стал, как обычно, провожать всех у дверей, а вскочил на лошадь и ускакал.

Позже люди видели его с собакой на самом краю скалы, и испугались за него. Такой он был человек. Что-то скрывалось в его глазах, и люди боялись.

Неделя прошла, и к воскресенью дама уже уехала, но что-то по себе оставила во Мраке, это факт. Страдания были написаны на его лице. Он, бывало, порицал моряков за татуировки, но теперь и сам ходил с клеймом.

— То была Молли?

— О, конечно, она, еще бы. И они встретились здесь на маяке, в этой самой комнате, она сидела в этом кресле' где сейчас сижу я, а он все ходил, ходил, ходил, и дождь барабанил в окна, будто просился внутрь.

— О чем они говорили?

— Я слышал лишь кое-что — я ведь был снаружи, понятно.

— Пью, ты ведь еще не родился.

— Ну, слышал тот Пью, что родился.

— Что она ему сказала?

Мрак чувствовал знакомую боль в глубине глаз. Глаза его служили решеткой, за которой притаился свирепый, голодный зверь. Глядя на него, люди чувствовали, словно от них запираются. Но он запирался не от них. Он запирался в себе. Мрак открыл небольшую дверь в цоколе маяка и стал взбираться — шаг за шагом, виток за витком — на самый верх, к свету. Он поднимался быстро, ступени были крутыми, но он почти не задыхался. Его тело, казалось, становилось крепче, а хватка, которой он держал себя, слабела. Он владел собой, да, владел собой, пока не засыпал, или пока его сознание не покидало свою клетку, что иногда случалось. Он мог справиться с собой силой воли точно так же, как мог по желанию проснуться, отправить сны обратно в ночь, зажечь свет и читать. Он мог прогнать все это прочь, и если утром просыпался усталым, это не имело значения. Но в последнее время он уже не мог очнуться от этих грез. Ночь понемногу одолевала.

Он решительно вошел в комнату. Его шатало. Он остановился. Молли стояла спиной к нему, а когда обернулась, он любил ее. Все очень просто; он любил ее. Зачем он так все усложнил?

— Вавилон…

— Зачем ты приехала? Я же просил тебя никогда не следовать за мной.

— Я хотела увидеть твою жизнь.

— У меня нет жизни, кроме жизни с тобой.

— У тебя жена и сын.

— Да.

Он замолчал. Как объяснить? Он не лгал Молли — она знала, что он священник в Сольте. Ему не казалось нужным говорить ей о жене или сыне. Других детей не было. Разве трудно понять?

— Что ты сейчас сделаешь?

— Не представляю.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она коснулась его, проходя мимо и медленно — дальше по лестнице. Он прислушивался, пока в самом низу хлопнула дверь — на дне его жизни, как ему показалось.

Он зарыдал.

она вошла в свет в платье медного цвета, с осенними волосами, она встала, словно хрупкий рычаг, среди инструментов, вращавших и преломлявших линзу.

Вот начало Вавилона, подумала она, смысл его существования, момент его рождения. Почему он не может быть таким же неизменным и сияющим?

Она никогда не зависела от него, но его любила, а это совсем не одно и то же. Она старалась поглотить его гнев и его неуверенность. Она использовала свое тело как громоотвод. Пыталась заземлить его. Вместо этого она его расколола.

Если бы она отказалась видеть его в тот день, если бы не произнесла его имени, увидела его и скрылась в толпе, если бы поднялась на железную галерею и наблюдала за ним оттуда. Если бы никогда не перевязывала ему палец. Если бы не зажгла огонь в холодной спальне.

Отчасти он походил на этот маяк. Одинокий и нелюдимый. Он был высокомерен, вне всякого сомнения, и закутан сам в себя. Он был темен. Вавилон Мрак, свет в нем не загорался никогда. Инструменты на местах, начищены, но свет не зажигался.

Если бы она не зажигала огонь в холодной комнате.

Но когда она спала или оставалась одна, а дети затихали, ее сознание морем разливалось вокруг него. Он всегда был рядом. Ориентир для ее корабля. Координаты ее точки на карте.

Она не верила в судьбу, но верила в эти скалы. Маяк, Вавилон. Вавилон, маяк. Она всегда найдет его, он будет здесь, и она приплывет к нему снова.

Можно ли оставить кого-то и быть с ним? Ей казалось — можно. Она знала: что бы ни случилось сегодня, как бы ни поступили они, удержала бы она его или потеряла, это вряд ли что-то изменит. Она — будто героиня пьесы или книги. Вот история: история о Молли О'Рурк и Вавилоне Мраке, начало, середина, конец. Но таких историй не бывает — таких, что можно рассказать, ибо эта скроена из отреза тесьмы, яблока, горящих углей, медведя с тарелками, латунной шкалы, его шагов на каменных ступенях, все ближе и ближе.

Мрак открыл дверь.

Она не обернулась.

Выгуляв пса и заварив первый чайник «Самсона Крепкого», я села на палубе под самым светом и занялась почтой. Почта была моей работой, потому что Пью не мог ее прочесть.

Ничего необычного: каталоги латунных инструментов, специальные предложения — клеенчатые плащи и теплое белье от «Уолси», поставщика для полярной экспедиции капитана Скотта в 1913 году. Я поставила галочку напротив темно-бордовой фуфайки и кальсон, и открыла последний конверт, длинный и белый.

Письмо было из Глазго. В ближайшие полгода маяк будет полностью автоматизирован.

Когда я прочитала письмо Пью, он величественно поднялся и выплеснул опивки чая в море. Чайки кричали у вершины Света.

— С 1828 года здесь всегда был Пью.

— Они сулят кучу денег, когда ты уйдешь. Это называется Выходным Пособием, а еще они обещают Временное Размещение.

— Мне деньги не нужны, дитя. Мне нужно то, что есть. Напиши им и скажи, что Пью остается. Пусть перестанут платить, но я остаюсь там, где я есть.

Я написала в Совет по маякам Северного побережья и они ответили, очень формально, что мистер Пью должен покинуть маяк в указанный день без права апелляции.

Все произошло так, как обычно и происходит; написали петицию, отправили письма в газеты, небольшой сюжет мелькнул на телевидении, в Глазго провели пикетирование, а затем, после так называемых «консультаций», Совет поступил, как и планировалось.

Мисс Скред нанесла мне визит, и спросила, что я намерена делать со своим Будущим. Она говорила о Будущем, как о неизлечимой болезни.

— У тебя есть будущее, — сказала она. — Мы должны это учитывать.

Она заметила, что я могла бы получить Временный Разряд Младшего Помощника Библиотекаря с предоставлением работы на три месяца. Она предупредила, что я не должна быть слишком честолюбивой — это не очень красит Женский Пол, а вот библиотека вполне подходит для Женского Пола. Мисс Скред всегда произносила «Женский Пол», словно держала слово за хвост, отставив руку подальше.

Но моим будущим тогда был маяк. Без маяка мне пришлось бы начинать сначала — снова.

— Неужели я больше ничем не могу заняться? — спросила я мисс Скред.

— Крайне маловероятно.

— Мне бы хотелось работать на судне.

— Это сплошные скитания.

— Мой отец работал на судне.

— И посмотри, что с ним случилось.

— Мы не знаем, что с ним случилось.

— Мы знаем, что он стал твоим отцом.

— То есть с ним случилась я?

— Именно. И посмотри, какие сложности.

Мисс Скред одобряла автоматизацию. В человеческой природе что-то доставляло ей неудобства. Она отказалась подписать нашу петицию. Сольт, сказала она, должен двигаться вместе со временем, что показалось мне странным, ибо сама мисс Скред никогда не двигалась — ни со временем, ни с чем-либо еще.

Сольт — заколоченный досками, морем исхлестанный, кораблями покинутый, с заиленной бухтой и одним ярким светом. Зачем отнимать единственное, что нам осталось?

— Прогресс, — сказала мисс Скред. — Мы ведь не убираем свет. Мы убираем мистера Пью. А это не одно и то же.

— Он и есть свет.

— Не говори глупостей.

Я увидела, что Пью, подняв голову, слушает меня.

— Придет день, когда на кораблях не будет команды, в аэропланах не будет пилотов, фабриками станут управлять роботы, компьютеры будут снимать трубку — и что случится с людьми?

— Если бы на корабле не было команды, когда в порт зашел твой отец, твою мать бы никто не опозорил.

— И я бы не родилась.

— Ты бы не стала сиротой.

— Если бы я не стала сиротой, я бы никогда не узнала Пью.

— И что бы это значило?

— То, что значит любовь.

Мисс Скред ничего не ответила. Она поднялась с единственного удобного стула, на котором сидела всегда, заходя к нам, и ее, словно градом, смыло вниз по винтовой лестнице. Пью поднял голову и слушал, как она уходит: металл набоек, звон ключей, зонтик, сверлящий наконечником каждую ступень камня, и наконец — треск захлопнутой двери и дребезг велосипеда по причалу.

— Ты обидела ее, — сказал Пью.

— Я обидела ее тем, что родилась.

— Ну, это нельзя тебе в вину ставить. Не вина ребенка, что он родился.

— А что — неудача?

— Не сожалей о своей жизни, дитя. Она пройдет довольно скоро.

Пью встал и пошел заниматься светом. Когда придут люди с компьютерами, чтобы все здесь автоматизировать, свет будет вспыхивать каждые четыре секунды, как было всегда, но некому будет им заниматься, никто не расскажет историю. И когда поплывут мимо корабли, никто не скажет: «Вон старый Пью — врет так, что от историй голова слетает».

Отними жизнь — и останется лишь скорлупка.

Я легла на свою восьминогую кровать. Всякий раз, как я подрастала, мы просто удлиняли кровать, так что сперва четыре ноги сменились шестью, а затем шесть — восемью. У моего пса их осталось столько же.

Так я лежала, вытянувшись, и смотрела на одну звезду в узком окошке моей комнаты. Только связывай. Но как это сделать, если вся связи оборваны?

— Это дело твое, — говорил Пью. — Свет связывает весь свет.

Какую, дитя?

Ту, что начинается снова.

Это история жизни.

Это история моей жизни?

Только если ты сама ее расскажешь.

как вдруг пес, вздыбив шерсть и громко лая, резко рванулся вперед. Мрак на собаку крикнул, но пес держал в прицеле чайку. Человек рассердился. Он пытался сосредоточиться на важной проблеме — воскресной проповеди на Троицын день.

Пес вдруг исчез, только издалека донесся его визг. Мрак почувствовал: что-то не так, — и побежал вдоль обрыва, кроша камень сапогами.

Пес упал с дваддатифутовой высоты на выступ. Он жалобно скулил, поджав одну лапу. Человек осмотрелся: пути вниз, похоже, нет — разве что упасть. Он не мог сползти вниз и не мог вытянуть пса наверх.

Мрак велел псу ждать — вряд ли можно было сделать что-то еще, а команда придавала хаосу видимость порядка. Так пес видел, что хозяин по-прежнему на высоте. Так человек верил, что он по-прежнему на высоте.

— Жди! — крикнул Мрак. — Лежать!

Поскуливая от боли в лапе, пес сделал, что велено, а человек поспешил в дом за веревкой.

Там не было ни души. Жена ушла. Сын в школе. Кухарка отсыпалась перед обедом с епископом. Мрак был рад, что не нужно ничего объяснять, никто не станет изводить его расспросами. Поделиться проблемой — значит удвоить ее, подумал он. Люди пытаются помочь, но только мешают. Хлопоты лучше запереть, как бешеного пса. Тут он вспомнил о своем и прогнал остальные, более тягостные мысли. Это его мысли. Он ими ни с кем не поделится, ни за что. Он сохранит свою тайну себе.

Мрак нашел веревку под навесом. Перекинул связку через плечо. Бросил в мешок тяжелый железный костыль и киянку, прихватил упряжь для пони — поднять собаку. Затем двинулся назад, решительно думая лишь о предстоящей задаче, не давая сознанию растрепаться по краям, что в последнее время стало для него привычным. Он часто ловил себя на том, что его разум расползается. Только жесткой дисциплиной обретал он тот простой покой, который раньше принимал как должное. Спокойствие духа — он бы все отдал, чтобы найти его снова. Сейчас он вырабатывал его точно так же, как разрабатывал тело боксом.

Человек шел быстро, стараясь не наступать на маки, прораставшие в каждой расщелине из щепотки земли. Ему не удавалось вырастить их у себя в саду, а тут они росли из ничего. Наверное, стоит упомянуть об этом в проповеди…

Троицын день. Он любил историю о Святом Граале, принесенном ко двору Короля Артура в этот праздник. Она и нравилась ему, и печалила: в тот день все рыцари поклялись найти Грааль снова, но большинство заблудились, и даже лучших истребили. Двор распался. Цивилизация погибла. А зачем? Ради призрачной мечты, бесполезной в мире людей.

История сама навязывалась ему.

Он добрался до обрыва и посмотрел вниз — где его пес. Вот он — нос между лапами, уныние в каждом волоске. Человек позвал, и пес тотчас поднял голову, в глазах — надежда. Человек — его бог. А человек и сам хотел бы лежать вот так и терпеливо ждать спасения.

— Но оно никогда не придет, — сказал он вслух, а потом, испугавшись того, что сказал, стал забивать железный костыль на две трети в землю.

Когда Мрак убедился, что костыль выдержит его вес, он тщательно завязал веревку рифовым узлом, перекинул через плечо конскую упряжь и стал медленно спускаться на уступ. С досадой посмотрел на свои ободранные сапоги — на прошлой неделе были совсем новыми, он их еще разнашивал. Жена будет бранить за траты и риск. Вся жизнь — сплошные траты и риск, подумал он с неясной надеждой на утешение, хотя утешение это он предлагал своей пастве, а по ночам думал совсем о другом.

Он спрыгнул на выступ, грубовато потрепал пса и осмотрел ушибленную лапу. Крови нет, скорее всего, просто растяжение, и он перевязал лапу потуже, а пес смотрел на него глубокими карими глазами.

— Давай, Тристан. Заберем-ка тебя домой.

Вдруг он заметил в скале продолговатую узкую нишу, края которой, казалось, блестели — возможно, то был малахит или железная руда, отполированная солеными ветрами. Мрак шагнул вперед, провел пальцами по ребристым краям, а затем протиснулся в нишу — и увиденное потрясло его.

Стена пещеры целиком состояла из окаменелостей. Человек различал силуэты папоротников и морских коньков. Он обнаружил скрученные отпечатки маленьких неведомых созданий. Внезапно стало очень тихо; он будто потревожил кого-то, появился, когда ждали не его.

Мрак беспокойно огляделся. Конечно, вокруг никого, но когда его руки скользили по хрупкой блестящей поверхности, он не мог не помедлить. Человек смотрел на темную, запятнанную морем стену — но как море добралось сюда? Не после же Всемирного потопа. Он знал, что по Библии Земле — 4000 лет.

Он вжался кончиками пальцев в тугие завитки окаменелостей, ощупывая их, как ушную раковину или… нет, он не станет об этом думать. Мрак осадил мысли, но пальцы все равно ползли по гладким краям этой мозаики форм. Он поднес пальцы к губам, слизнул море и соль. Привкус времени.

А потом ни с того ни с сего ему стало одиноко.

Мрак вынул перочинный нож и отколол часть стены. Он выковырял древнего морского конька, положил его в карман и вернулся к собаке.

— Спокойно, Тристан, — сказал он, закрепляя упряжь на туловище пса. Когда все было готово, он привязал веревку к вытяжному кольну в середине упряжи и быстро втащил себя на верх утеса. Там он лег на живот и стал поднимать пса, пока не ухватил его за шкирку. И помог ему вскарабкаться.

Оба вымотались и тяжело дышали, а воду человек прихватить забыл.

Мрак перевернулся на спину, посмотрел на летящие по небу облака и нащупал в кармане морского конька. Он отправит его в Археологическое общество и расскажет о своей находке. Но обдумывая план, Мрак понял, что не хочет расставаться с коньком. Больше всего на свете ему хотелось бы оставить конька себе, поэтому, к величайшему удивлению пса, человек снова спустился по веревке и отковырял еще один кусок красноречивой скалы. Словно каменные скрижали, данные Моисею в пустыне. История Господа и мира. Его нерушимая заповедь, сотворение мира, сохраненное в камне.

Вернувшись домой, Мрак почувствовал себя лучше светлее, обед с епископом прошел отлично, а позже у себя в кабинете он упаковал вторую окаменелость и отправил ее с конюшим в Археологическое общество. Привязал к свертку картонную бирку с датой и местом находки.

Сольт раньше не знал ничего подобного. Через две недели десятки палеонтологов уже столовались в «Скале и Яме», рассеивались по свободным комнатам в домах старых дев, устраивались на походных койках в доме священника и тянули жребий, кому проводить дурную ночь в палатке прямо на краю скалы.

Осмотреть пещеру приехал сам Дарвин. Он признавал, что его удручает нехватка окаменелостей, необходимых для подтверждения некоторых его теорий. Оппоненты его «Происхождения видов» хотели знать, почему некоторые виды, похоже, совсем не эволюционировали. А как же тогда знаменитая «лестница окаменелостей»?

— Кембрийский период очень неудовлетворителен, — говорил Дарвин коллегам.

Казалось, пещера может предоставить новые возможности. Здесь, словно в кладовке, было все — трилобиты аммониты, устрицы в волнистых раковинах, брахиоподы хрупкие звезды на длинных ножках, и хотя вроде бы все это могло осесть здесь лишь после какого-то страшного потопа, вроде Ноева, человек с морским коньком в кармане был несчастлив.

Он долго выслушивал взволнованные речи о началах мира. Он всегда верил в нерушимую систему, сотворенную Господом и оставленную без изменений. Не желал признавать, что возможно бесконечное движение и изменение. Ему не хотелось расколотого мира. Он хотел чего-то великолепного, славного и неизменного.

Дарвин пытался его утешить:

— Он не менее чудесен, прекрасен или велик — этот мир, за который вы меня упрекаете. Он только не так удобен. Мрак пожимал плечами. Зачем же Господь создал мир до того несовершенный, что ему приходится постоянно себя исправлять?

От этого у Мрака начиналась морская болезнь. Он доводил себя до морской болезни, неистово мечась от одной крайности к другой, сознавая, что внутри у него идет борьба за власть, и так сильно стискивал руки, что кровь из них уходила.

Если движение в нем подобно движению в мире, сможет ли он когда-нибудь удержать себя? Должна быть какая-то устойчивая точка. Он всегда держался за неизменную природу Господа, за надежность Божьего творения. А теперь столкнулся лицом к лицу с неклейменым Богом, который сотворил мир себе на потеху — посмотреть, что из этого выйдет. И Человека он сотворил для того же?

Возможно, никакого Бога вообще нет. Мрак расхохотался. Возможно, как он всегда подозревал, ему одиноко, потому что он один.

Он вспомнил свои пальцы в полых витках окаменелостей. Вспомнил свои пальцы в ее теле. Нет, нельзя вспоминать об этом, никогда. Он сжал кулаки.

Есть Бог или нет Его, опереться все равно не на что.

Он ощупал конька в кармане.

Вынул его, повертел в руках. Подумал о бедном морском коньке, который нес деток в своей сумке, как вдруг высокая волна пригвоздила его к скале навечно.

Пригвожденный к скале. Ему нравился этот гимн.[6] Удержит ли якорь тебя в штормах жизни? Он спел его: Наш якорь душу на плаву удержит среди стихий, ревущих и безбрежных, пригвожденной к скале, что прочна и сильна, ибо в Божьей любви укрепилась она.

К скале пригвожденный. Мрак подумал о Прометее, прикованном к скале за то, что похитил огонь у богов. Прометей, обреченный страдать и днем, когда орел клевал ему печень, и ночью, когда она отрастала снова, затягиваясь кожей, нежной и тонкой, как у младенца.

Пригвожденный к скале. Здесь это просто городской герб: Сольт — приморская деревня, рыбацкий поселок, где каждая жена и каждый моряк должны верить, что надежный бог может усмирить непредсказуемые волны.

А если непредсказуемая волна и есть сам Бог?

Человек снял сапоги и аккуратно сложил на них одежду. Он был наг и хотел медленно войти в море и не вернуться. С собой он взял бы только одно — морского конька. Они поплыли бы назад сквозь время, сюда же, только перед Потопом.

Я встала рано поджарить бекон. Пока он шипел на сковороде, я отнесла Пью чашку «Самсона Крепкого», напевая «Удержит ли якорь тебя в штормах жизни?»

— Пью! Пью!

Но он уже поднялся и ушел, а ПсаДжима захватил с собой.

Я искала его по всему маяку, а потом заметила, что его лодка тоже исчезла — вместе с матросским сундучком. Должно быть, он сперва чистил латунь — полироль и ветошь остались лежать, а все блестело и пахло усердной работой.

Я побежала на самый верх к свету, где мы держали телескоп, чтобы распознавать корабли, которые не радировали при входе в гавань. Может, увижу лодку Пью где-нибудь в море. Но там никого не было. Море было пусто.

Семь утра, а в полдень они придут за светом. Лучше уйти сейчас, я всегда это знала, пригвоздить свет к памяти, где никто не сможет его уничтожить. Зачем мне смотреть, как будут разбирать оборудование и опечатывать наши комнаты? Я принялась укладывать свои вещи, хоть их было и немного, а затем в кухне увидела жестяную коробку.

Я знала, что Пью оставил ее мне, потому что сверху он положил серебряную монету. Ни прочесть, ни написать он ничего не мог, но распознавал вещи по форме. Моей формой была серебряная монетка.

В коробке Пью хранил про запас чай и табак. Они были на месте, в бумажных пакетиках, а под ними лежали свертки банкнот — сбережения Пью. Под ними обнаружились старые монеты — соверены, гинеи, серебряные шестипенсовики, позеленевшие трехпенсовики. Помимо денег здесь лежала старинная подзорная труба, сложенная в кожаный футляр, и несколько томов в кожаных переплетах.

Я вынула их. Два первых издания: Чарльз Дарвин «О происхождении видов», 1859, и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», 1886. Другие тома оказались записными книжками и письмами Вавилона Мрака.

Одни тетради, аккуратно переплетенные в кожу, были исписаны мелким почерком и проиллюстрированы рисунками пером — цветы и окаменелости: дневник жизни Мрака в Сольте. А еще в бумагу была завернута истертая кожаная папка с вытесненными в углу буквами ВМ. Я развязала побуревшую ленту, и мне на ноги высыпалась груда листов. Почерк был крупный и неуверенный. Там тоже были рисунки пером — он сам, всегда с зачеркнутыми глазами, а также акварели на рисовальной бумаге — портреты красивой женщины, всегда вполоборота.

Мне хотелось прочесть это все, но здесь мое время истекло.

Что ж, придется перетащить это прошлое в будущее, потому что настоящее прогибалось подо мной, словно пл хо сколоченный стул.

Часы с еженедельным заводом еще тикали, но мне пора идти.

Я развернула карту Бристоля, которая в 1828 году принадлежала Иосае Мраку. Пятна рома остались там, где он ставил на карту стаканы. В порту была таверна под названием «Сведенные концы».

Возможно, Пью отправился туда.

Было ли вообще такое место? Библейская история проста: Господь уничтожил грешный мир, и спасся только Ной со своей семьей. Через сорок дней и сорок ночей ковчег прибило к вершине горы Арарат, а когда воды потопа стали отступать, он там и остался.

Вообразите такое: свидетельство невозможного мига. Застрявший, словно точка памяти, над временем. Такого не могло случиться, но случилось — смотрите, вот корабль, абсурдный, помпезный, наполовину чудо, наполовину безумие.

Лучше мне так и думать о своей жизни: наполовину чудо, наполовину безумие. Лучше смириться с тем, что все важное неподвластно мне. Моя жизнь — след кораблекрушений и отплытий. Нет ни прибытий, ни пунктов назначения; есть только песчаные отмели и обломки кораблей; затем — новая лодка, новый прилив.

Какую историю?

О том, что случилось дальше.

Это как сказать…

То есть?

Вернее — как рассказать.

Мы здесь, мы там, мы не здесь и не там, кружимся, как пылинки, утверждая свои права на вселенную. Значительные, никчемные, запутавшись в жизнях, которые сами себе сотворили, которых не хотели никогда. Вырываясь, начиная сызнова, не понимая, почему прошлое никак не отстанет, не понимая, как вообще говорить о прошлом.

На вокзале Гранд-Сентрал есть будка, куда можно войти и записать свою жизнь. Вы говорите. Речь записывается. Современная исповедальня — священника нет, только ваш голос в тишине. То, кем вы были, оцифровано для будущего.

Сорок минут ваши.

Что бы вы сказали в эти сорок минут — каким будет ваше предсмертное решение? Что из вашей жизни утонет в волнах, а что, словно маяк, позовет вас домой?

Нам говорят: не нужно предпочитать одну историю другой. Следует рассказывать все истории. Может, оно и так, может, все истории стоит слушать, только не все истории стоит рассказывать.

Когда я оглядываюсь на полосу воды, которую зову своей жизнью, я вижу себя на маяке вместе с Пью, или в «Скале и Яме», или на краю скалы, где собираю окаменелости, оказавшиеся чьей-то жизнью. Моей жизнью. Его жизнью. Пью. Вавилон Мрак. Все мы связаны воедино — приливами, лунным притяжением, прошлым, настоящим и будущим на изломе волны.

Вот она я — пробираюсь к краю взросления, а тут налетает ветер, уносит меня, и поздно звать Пью, потому что его тоже унесло. Дальше мне придется взрослеть самостоятельно.

И я взрослела, а истории, которые я хочу вам рассказать, осветят лишь часть моей жизни, а другая останется во тьме. Вам не нужно знать все. Всего не бывает. Смысл рождают сами истории.

Непрерывное повествование бытия — ложь. Не бывает непрерывного повествования, есть лишь освещенные мгновения, а остальное — мрак.

Приглядитесь — сутки обрамлены мгновением; натюрморт дерганого амфетаминового мира. Эта женщина — пьета. Вон те мужчины — грубые ангелы с неведомой вестью. Через провал времени за руки держатся дети. И в каждом натюрморте — история, та, которая рассказывает обо всем, что вам нужно знать.

Вот он — свет по водам. Ваша история. Моя. Его. Нужно увидеть, чтобы поверить. И услышать. В нескончаемом лепете повествования, повседневному шуму наперекор история ждет, чтобы ее услышали.

Некоторые говорят, что в лучших историях нет слов. Их не готовили к хозяйству света. Это правда, слова понемногу отпадают, и важное часто остается несказанным. Важному нас учат лица, жесты, а не наши замкнутые языки. Настоящее слишком велико или слишком мало, но в любом случае не укладывается в матрицу под названием язык.

Я это знаю. Но я знаю и еще кое-что, потому что меня воспитали для хозяйства света. Убавьте повседневный шум, и сперва придет облегчение от тишины. А затем, очень тихо, словно сам свет, вернется смысл. Слова — часть тишины, которую можно высказать.

Уворачиваясь от грузовиков величиной с эсминцы, я обнаружила, что прибрежную таверну «Сведенные концы» сменило нечто под названием «Холидэй Инн». В историях Пью простые моряки всегда просили на ночь гамак, потому что он вполовину дешевле кровати, однако в «Холидэй Инн» гамаков не водилось, поэтому я нехотя согласилась на одноместную комнату с одноместной кроватью.

Когда я спросила о Пью, администратор ответила, что постояльца с таким именем у них нет, однако необычный человек — именно так она выразилась, «необычный» — с маленькой собакой действительно сюда приходил и попросил комнату. Но обслужить его не удалось, потому что а) в отеле нет удобств для животных, и б) дублоны больше не имеют хождения в Еврозоне.

— Куда он пошел? — спросила я взволнованно и нетерпеливо.

Этого девушка не знала, но я была уверена: однажды он ко мне вернется.

Я решила последовать совету мисс Скред и найти работу. А деньги Пью я сберегу, пока они ему не понадобятся.

На следующее утро, хорошенько умывшись и одевшись, я встала перед зеркалом и задумалась: надеть ли мне клеенчатый плащ? Он был желт и велик мне. Хотя я ни разу не задумывалась о таком, пока жила на маяке, в «Холидэй Инне» я почему-то стала застенчивой. Судя по рассказам Пью, Бристоль — город морской, однако вчера в торговом центре я одна была в клеенчатом плаще.

Вместо него я надела еще одну фуфайку.

В библиотеке я, сгорая от готовности и нетерпения, представилась, однако библиотекарша сказала, что у меня нет опыта и образования.

— Ну можно я просто буду расставлять для вас книги на полках?

— Мы здесь этим не занимаемся.

Я осмотрелась. Полки были забиты книгами.

— Да, но кому-то же надо это делать. Я и займусь.

— В настоящее время у нас нет подходящей для вас должности.

— Я не претендую на подходящую должность. — (Я помнила слова мисс Скред о том, что амбиции Женскому Полу не к лицу.) — Я просто хочу работать.

— Боюсь, что это невозможно. Но вы можете записаться, если вас интересуют книги.

— Они меня очень интересуют, спасибо, я запишусь.

— Вот бланк. Нам нужен ваш постоянный адрес, номер счета коммунальных услуг и ваша фотография с подписью.

— Что, как у кинозвезды?

— Фотографию должен заверить тот, кто знает вас больше двух лет.

— Думаю, мисс Скред могла бы… (Интересно, может, библиотекарша — родственница мисс Скред?)

— Где вы живете?

— В «Холидэй Инне».

— Это не постоянный адрес.

— Я только что приехала из Шотландии.

— А там вы были записаны в какую-нибудь библиотеку?

— Там не было библиотеки. Раз в три месяца приезжал фургон, но в нем были только Любовные Романы, Настоящие Преступления, Орнитология, Вторая Мировая Война, Местная История, которую мы и так хорошо знали, потому что ее не так уж много, и консервированные фрукты. Продуктами фургон тоже приторговывал.

— Кто может подтвердить ваш адрес в Шотландии?

— Его все и так знают — это маяк на мысе Гнева. Прямо вдоль побережья, не промахнетесь.

— Вы из семьи смотрителя маяка?

— Нет, мама умерла, а отца у меня и не было. Меня вырастил Пью на маяке.

— Ну тогда, возможно, мистер Пью мог бы написать вам рекомендательное письмо.

— Он слепой, к тому же я не знаю, где он.

— Возьмите этот бланк и верните его мне лично, когда заполните.

— Я уже могу брать книги?

— Нет.

— Может, есть работа хотя бы по субботам?

— Нет.

— Ну тогда я буду просто приходить каждый день и читать книги.

Так я и делала.

В «Холидэй Инне» за мной с удовольствием оставили маленькую комнатку без окон, а взамен я работала в ночную смену — подавала картошку с горошком постояльцам, слишком усталым для сна. Я заканчивала работу в пять утра, спала до одиннадцати, а потом шла в Читальный зал Публичной библиотеки.

Но была одна сложность — я не могла брать книги домой, поэтому никогда не удавалось добраться до конца истории, прежде чем книгу брал кто-нибудь другой. Я так из-за этого переживала, что начала покупать себе яркие серебристые блокноты в ламинированных обложках, похожих на скафандры астронавтов. Я строчила туда истории, которые читала, но у меня пока оставались лишь бесконечные начала.

Я читала «Смерть в Венеции», а библиотека закрывалась, поэтому с огромной неохотой я вернула книгу на стойку и сказала, что завтра буду здесь первая, ровно в девять и ни секундой позже.

Я вся извелась, думая, что кто-нибудь возьмет книгу до меня, поэтому рано утром, бросив подавать отчаянным картошку с горошком, я сорвала передник и понеслась к библиотечным ступеням, словно паломник в ожидании чуда — к гробнице.

Оказалось, я там не одна.

В углу с моделью Эйфелевой башни на батарейках, освещенной лампочками, копошился старый пьянчужка. Он сказал, что когда-то в Париже был счастлив, только не помнит точно, где — в Техасе или во Франции.

— Все мы когда-то были счастливы, так ведь? Но почему же теперь мы несчастны? Можешь мне объяснить?

Я не могла.

— Видишь вон того? — сказал он, водочно ткнув в сторону фигуры, что брела, покачиваясь, по улице. — Он везде ходит с собачьей курточкой, во как. Просто ждет подходящую собаку.

— У меня есть собака. Его зовут Пес Джим. Он живет в Шотландии, на маяке. — (Что было правдой большую часть его жизни, но не теперь.)

— Шотландская овчарка, да?

— Нет, хоть и живет в Шотландии.

— Значит, должен быть шотландской овчаркой — вот еще одно несовершенство жизни. В жизни все не так.

— Мисс Скред говорит то же самое. Она говорит, что жизнь — это страдания, сгущающиеся сумерками.

— Она незамужняя дама?

— О да. С тех пор, как родилась.

— А где ее угол?

— То есть?

— Где она сидит ночью? Я вот сижу здесь. А она?

— В местечке под названием Сольт, в Шотландии. На Леерном проезде.

— Попробую добраться туда к лету.

— Там летом лучше всего. В тепле.

— Чего не отдашь за тепло? Я, вишь, ношу с собой модельку. Руки согревает. Хочешь согреть руки? А вообще что такой девушке, как ты, здесь нужно?

— Я жду, когда откроется библиотека.

— Что делаешь?

— Там есть книга, которую я хочу взять… ох, это длинная история.

(Но очень короткая книга.)

Когда двойные двери открылись, я предстала перед стойкой и попросила книгу, но в ответ услышала, что вечером библиотекарша сама взяла ее домой, а утром позвонила и сказалась больной.

— Вы можете сказать, что с ней? Как сильно она больна? Расстройство желудка, сильная простуда или просто по семейным обстоятельствам?

Ее коллега ответила, что, к сожалению, не знает — вообще-то ее это совсем не касается, — и снова принялась расставлять по алфавиту Морские Рассказы.

Мой желудок свело, я вышла из библиотеки и стала бродить вокруг как одержимая. Потом нашла эту книгу в магазине, но не успела прочесть и страницы дальше, подошла продавщица и сказала, что я должна купить книгу или поставить на место.

Но я дала себе обещание, что не стану покупать ничего, кроме еды, пока не выясню что-нибудь о Пью. Поэтому я сказала продавщице:

— Я не могу купить эту книгу, и не могу от нее оторваться. Она мне очень нравится.

Продавщицу это не тронуло. Покупай или уходи — вот в каком мире мы живем. А любовь ничего не значит.

Два дня спустя, гуляя по городу, я увидела библиотекаршу в «Старбаксе». Она сидела у окна и читала «Смерть в Венеции». Представьте, что со мной было… Я стояла снаружи, уставившись на нее, а она время от времени смотрела в окно отсутствующим взглядом, но видела только Лидо, а ее нос вжимался в тяжелый, чумной воздух.

Какой-то мужчина с собакой, видимо, решил, что я попрошайка, поскольку неожиданно сунул мне фунт, и тогда я вошла в кафе, заказала эспрессо и села прямо рядом с ней — так, чтобы видеть страницу. Библиотекарша, должно быть, решила, что я слегка не в себе, — я поняла это, потому что иногда люди бывают не в себе, я встречала таких в отеле, — и вдруг резко захлопнула книгу, словно не сдержав обещание, и вышла из кафе.

Я последовала за ней.

Она зашла в парикмахерскую, потом в «Вулвортс», к хиропрактику, заглянула в зоомагазин, в видеосалон и наконец вернулась домой. Я притаилась возле дома, пока она не уселась с тарелкой разогретых в микроволновке макарон в томатном соусе и не раскрыла «Смерть в Венеции».

Мука смертная.

Наконец она уснула, и книга выпала у нее из рук на пол.

Вот она, всего в нескольких дюймах от меня. Если бы только удалось поднять раму и подтащить книгу. Полураскрытая, она лежала на синем ковре. Я попыталась завлечь ее магнетизмом. Я говорила:

— Давай, иди ко мне!

Книга не двигалась. Я хотела поднять раму, но окно было заперто. Я чувствовала себя Ланселотом у Часовни Святого Грааля — но и ту историю я так и не закончила.

Миновали дни. Я присматривала за библиотекаршей, пока она поправлялась. Я пошла еще дальше — подкладывала ей в почтовый ящик аспирин. Я бы сдала кровь, если бы это помогло, но со мной или без меня она поправлялась, и настал день, когда я вслед за ней вернулась в библиотеку.

Она внесла книгу внутрь, отметила возврат в карточке и стала обслуживать читателя. Я выхватила книгу из белой пластмассовой тележки, на которой книги отвозили на полки. Но едва я направилась в читальный зал, усатая ассистентка — женщина, только с усами, а это считается дурным знаком, — забрала книгу из моих рук и сказала, что она заказана читателем.

— Я тоже читатель, — сказала я.

— Фамилия? — спросила она, словно здесь произошло преступление.

— Меня нет в вашем списке.

— Тогда вам придется подождать, пока книга освободится, — сказала она с явным удовлетворением, и некоторые библиотекари такие — любят говорить, что книга больше не переиздается, уже на руках, потеряна или даже еще не написана.

У меня есть список таких названий, который я тогда оставила на стойке: однажды эти книги напишут, и лучше быть в самом начале очереди.

В тот вечер я вновь последовала за библиотекаршей до ее дома: я к этому привыкла, а от привычек избавиться трудно. Она вошла в дом, как обычно, а когда решила посидеть в саду, у нее в руках был Ее Собственный Экземпляр «Смерти в Венеции». Мне оставалось только ждать, когда зазвонит телефон, — что он и сделал, — и тогда я кинулась через лужайку и схватила книгу.

Вдруг я услышала, как она кричит в трубку:

— Ко мне вторглись — да, та же самая — вызовите полицию!

Я бросилась ей на помощь, но она не переставала орать, и тогда я обыскала весь дом, но никого не нашла, о чем и рассказала полицейским, когда они приехали. Но они внимания не обратили, а просто арестовали меня — библиотекарша сказала, что я к ней вторглась, хотя я всего лишь хотела одолжить книгу.

Затем стало еще хуже, потому что раз у меня не было ни отца ни матери, как выяснила полиция, официально меня не существует.

Я попросила их позвонить мисс Скред, но та заявила, что никогда не слыхала обо мне.

В полиции со мной побеседовал приятный мужчина, оказавшийся психиатром, специалистом по Малолетним Нарушителям, хотя я ничего не нарушала, за исключением покоя библиотекарши и мисс Скред. Я пыталась объяснить ему про «Смерть в Венеции», про сложности с библиотекой, а психиатр покивал головой и посоветовал мне приходить к нему раз в неделю «наблюдаться», как будто я — новая планета.

Которой я отчасти и была.

Если в окаменелостях записана история Земли, то почему также и не история Вселенной? Луна, костяная, до смерти отбеленная, — реликт солнечной системы, некогда населенной Землями.

Он думал, что когда-то небеса наверняка были живыми, и только глупость или беспечность обратили их в нынешнее выжженное и остывшее пространство.

Маленьким он часто воображал, что небо — это море, а звезды — огни на корабельных мачтах. По ночам, когда море было черно и небеса были черны, звезды бороздили водную гладь, рассекая ее, словно киль корабля. Для развлечения он подбрасывал камешки в отражения звезд, взрывая их прямыми попаданиями, наблюдая, как они успокаиваются и возвращаются.

Теперь небеса были мертвым морем, а звезды и планеты — узелками на память, словно окаменелости Дарвина. Архивы катастроф и ошибок. Мраку хотелось, чтобы там вообще ничего не было — ни свидетельств, ни путей к познанию. То, что Дарвин называл знанием и прогрессом, Мрак понимал как зловещий дневник; книга, которую лучше оставить непрочитанной. В жизни многое лучше вообще не читать.

Мрак отложил книгу. Он перечитывал ее много раз и отмечал в себе все признаки постепенного разложения. Что ж, когда-нибудь, возможно, его найдут, неузнаваемого, и только зубы — его упрямая челюсть — исчезнут последними. Слова, все до единого, рассеются в волнах.

Поворотная Точка, которую мне наверняка придется покинуть. Собиралась покинуть, придется покинуть — неуловимые изменения в интонации обозначают различные повороты сознания, но имеют в виду один и тот же конец, но только нет этого конца, и даже если он имеется в виду, всегда виден корабль, что никогда не причалит к берегу.

Но мы все равно должны видеть корабль, и вещи должны быть уложены перед странствием. Нужно верить в нашу власть, в наше будущее. А когда будущее приходит, оно является как «Макклауд», оснащенный современной техникой и с новой командой на борту, только внутри у него — старый «Макклауд».

Окаменелые записи всегда есть, отыскиваете вы их или нет. Хрупкие призраки прошлого. Память — отнюдь не водная поверхность, ни спокойная, ни бурная.

Память уложена пластами. То, чем вы были, — другая жизнь, но свидетельства скрыты где-то в скалах: вот они, ваши трилобиты и аммониты, ваши формы жизни борются за выживание, а вы-то думали, что крепко встали на ноги.

Много лет назад на Леерном проезде, на двух кухонных табуретках, составленных вместе, под Одноуточным Одеялом мисс Скред я тосковала о мире, надежном и неизменном. Я была слишком мала и слишком устала.

Пью научил меня, что ничего не проходит, все можно вернуть, но не так, как было, а в изменяемой форме.

— Ничто не сохраняет свою форму навечно, дитя, даже Пью.

Перед тем как написать «О происхождение видов», Дарвин пять лет был натуралистом на борту Корабля Ее Величества «Бигль». В природе он не обнаружил ни прошлого, ни настоящего, ни будущего в их обыденном понимании, а лишь процесс эволюционных преобразований: энергия никогда не ловится надолго, жизнь постоянно происходит заново.

Когда меня вместе с Пью вышвырнули с маяка, словно лучи и вспышки, я хотела, чтобы все оставалось, как прежде. Мне нужно было что-то цельное и надежное. Дважды выбитая из седла — сперва мамой, затем Пью — я искала безопасное место высадки, и вскоре совершила ошибку: нашла.

Но оставалось только одно — рассказать историю снова.

Расскажи мне историю, Сильвер.

Какую?

О говорящей птице.

Это было позже, намного позже, когда я приземлилась и повзрослела.

Это по-прежнему твоя история.

Да.

Говорящая птица

Я уехала на Капри, потому что мне было легче в окружении воды.

Спускаясь по извилистым выбеленным улочкам, ведущим к Голубому Гроту, я услышала, как кто-то позвал меня по имени:

— Bongiorno, Silver![8]

В окне квартирки стояла большая клетка, а в клетке сидела птица с глазами-бусинами и клювом-крюком.

Я знаю, что это совпадение, — хотя Юнг говорит, такого не бывает, я знаю, что это не чудо: просто дрессированная шарманка в перьях, но как раз в тот момент я ждала, чтобы кто-нибудь позвал меня по имени. Имена по-прежнему полны магии; даже Шарон, Карен, Даррен или Уоррен где-то для кого-то звучат волшебно. В сказках именование равно знанию. Если я знаю твое имя, я могу позвать тебя по имени, и когда я позову тебя по имени, ты придешь ко мне.

Стало быть, птица позвала: «Bongiorno, Silver!» — а я стояла и смотрела на нее так долго, что женщина внутри решила, будто я воришка или сумасшедшая, и застучала по стеклу статуэткой Мадонны.

Я жестами выманила ее из дома и спросила, нельзя ли мне купить ее птицу.

— No no no! — сказала она, — Quell' uccello e mia vita![9]

— Что, вся жизнь целиком?

— Si si si! Mio marito e morte, mio figlio sta nell'esercito e ho soîtano un rene.[10]

Никаких перспектив — ни для нее, ни для меня. Она сжимала в кулаке Мадонну.

— Se non fosse per quell'ueello e il mio abbonamento alla National Geographie Magazine non avrei niente.[11]

— Ничего?

— Niente! Rien![12] Фига!

Она захлопнула дверь и поставила статую Мадонны в клетку на окне. Бескрылая, сев на мель, я поплелась выпить эспрессо. Какой прекрасный остров — голубой, кремовый, розовый, оранжевый. Но в тот день я была дальтоником. Я хотела эту птицу.

Вечером я снова подкралась к квартире и заглянула в окно. Женщина дремала, развалившись в кресле, под «Бэт-мена», дублированного на итальянский.

Я обошла кругом и подергала ручку. Дверь была открыта! Я вошла и прокралась в комнатку, набитую вышитыми салфетками и пластмассовыми цветами. Птица разглядывала меня:

— Красивый парень! Красивый парень!

Кого в такой момент волнует пол?

На цыпочках, до смешного серьезная, я подошла к клетке, открыла проволочную дверцу и схватила птицу. Та довольно радостно запрыгнула на мой палец, но тут женщина шевельнулась, и птица запела что-то жуткое о возвращении в Сорренто.

Быстрая как дротик, я накинула на птичий клюв кружевную салфетку и выскользнула из комнаты на улицу.

Я воровка. Я украла птицу.

Полгода в своей части острова я жила как на иголках, отказываясь вернуться домой, потому что птицу бы не пропустили санитарные власти. Ко мне приехали в гости и поинтересовались, почему я не возвращаюсь. Я ответила, что не могу — все дело в птице.

— Твое дело разваливается, наши отношения разваливаются — забудь ты об этой птице.

Забудь о птице! Это все равно что забыть себя. В этом, конечно, и проблема — я забыла себя, давно и прочно, задолго до птицы, и в каком-то неряшливом безумии мне хотелось и длить это забвение, и обрести себя снова. Когда птица назвала меня по имени, я словно заново услышала его — не впервые, но после долгого молчания, будто очнулась от наркотического сна.

— Bongiorno, Silver!

Каждое утро птица напоминала мне о моем имени, иными словами — о том, кто я есть.

Если бы я могла выражаться яснее. Если бы я могла сказать: «В моей жизни нет света. Моя жизнь съедает меня заживо». Если бы я могла сказать: «У меня было умственное расстройство, и я украла птицу». Говоря строго, это походило на правду — именно поэтому полиция отпустила меня, я не обвинила в краже горячо любимого ары. Итальянский врач прописал мне прозак и направил на лечение в Лондон, в клинику Тэвисток. Женщина, что была хозяйкой птицы и стала ею снова, сочувствовала мне — в конце концов, попугая она, может, и лишилась, но ведь не кукукнулась. Она подарила мне кипу старых журналов «Нэшнл Джиогрэфик», чтобы я читала их в психушке — какой-то добрый человек в пиццерии сказал ей, что там я обрету покой на всю оставшуюся жизнь.

Покой моей жизни. Я в жизни не была покойна — всегда бежала, так быстро, что солнце не успевало бросить тень. Вот я — прошедшая свой путь до половины, затерянная в сумрачном лесу, без фонарика, без проводника и даже без птицы.

Психиатр был мягким, умным мужчиной с очень чистыми ногтями. Спросил, почему я не обратилась за помощью раньше.

— Я не нуждаюсь в помощи — не в такой, по крайней мере. Я в состоянии сама одеваться, делать тосты, делать деньги, заниматься любовью, и здравого смысла мне не занимать.

— Зачем вы украли птицу?

— Мне нравятся истории о Говорящих Птицах, особенно — история о Зигфриде, которого Лесная птица вывела из леса прямо к сокровищам. Если Зигфрид был так глуп, чтобы слушать птиц, то я подумала, что «тук тук тук» в окно моей жизни тоже что-то означает, и мне стоит прислушаться.

— Вам казалось, что птица говорила с вами?

— Я знаю, что птица со мной говорила.

— И рядом не было ни одного живого существа, с которым можно было бы поговорить?

— Это не я говорила с птицей. Она говорила со мной. Повисла длинная пауза. Кое-что лучше не высказывать при посторонних. См. выше.

Я попыталась возместить ущерб.

— Однажды я ходила к психотерапевту, и та дала мне книгу, которая называлась «Несплетенная паутина». Если честно, я предпочла бы слушать птицу.

Но я только все усугубила.

— Вы не хотели бы завести другую птицу?

— Это была не любая птица; эта птица знала мое имя.

Доктор откинулся в кресле.

— Вы ведете дневник?

— У меня целый набор серебристых блокнотов.

— Между ними есть связь?

— Да, я покупаю их в одном универсальном магазине.

— Я имею в виду, ведете ли вы одну запись о своей жизни или несколько? Вы не чувствуете, что живете больше чем одной жизнью?

— Конечно, чувствую. Невозможно рассказывать одну-единственную историю.

— Может, стоит попробовать?

— С началом, серединой и концом?

— Да, что-то вроде этого.

Я подумала о Вавилоне Мраке и его аккуратных побуревших тетрадях, о его дикой изорванной папке. Подумала о Пью, выдирающем истории прямо из света.

— Вы знаете историю о Джекиле и Хайде?

— Конечно.

— Так вот, во избежание крайностей, необходимо заполнить все пробелы.

Мрак шел по пляжу.

Луна была новая, и лежала на спине, словно опрокинутая ветром, который наметал песок к его сапогам.

Он посмотрел на мыс Гнева, и ему почудился силуэт Пью за стеклом света. Волны были свирепы и быстры. Надвигался шторм.

1878 год. Его пятидесятый день рождения.

Когда Роберт Льюис Стивенсон спросил, можно ли навестить его, Мрак был польщен. Они бы осмотрели маяк, а потом Мрак показал бы ему знаменитую пещеру с окаменелостями. Он знал, что Стивенсона завораживали Дарвиновы теории эволюции. Он и не подозревал, что у Стивенсона для визита была особая цель.

Мужчины сидели по сторонам камина и разговаривали. Оба выпили немало вина, Стивенсон раскраснелся и оживился. Не думал ли Мрак о том, что все люди обладают атавистическими свойствами? Такими их сторонами, что хранятся, как непроявленные негативы. Теневыми натурами — их невозможно представить, но они есть?

У Мрака перехватило дух. Сердце колотилось. Что Стивенсон имеет в виду?

— Один человек может быть двумя, — сказал Стивенсон, — и не знать об этом, или может открыть это и понять, что должен действовать. Эти два человека могут быть очень разных видов. Один — честный и преданный, а другой, быть может, не многим лучше обезьяны.

— Я не допускаю, что люди когда-то были обезьянами, — сказал Мрак.

— Но вы допускаете, что все люди имеют предков. Что скажете, если где-то в вашей крови угнездился давно исчезнувший изверг, которому недостает лишь тела?

— В моей крови?

— Или в моей. В любом из нас. Когда мы говорим о человеке, который ведет себя несообразно себе, что мы имеем в виду на самом деле? Не говорим ли мы, что в этом человеке должно таиться нечто большее, чем мы предпочитаем знать, да и вообще-то нечто большее, чем он предпочитает знать о себе?

— Вы думаете, что мы так мало знаем о себе?

— Я бы выразил это иначе, Мрак; человек может знать себя, но он гордится своим характером, своей целостностью… в этом слове есть все: целостность — мы обозначаем им добродетель, но у него есть еще одно значение — цельность, а кто из нас таков?

— Мы все цельны, я надеюсь.

— Интересно, вы намеренно неверно понимаете меня?

— Что вы этим имеете в виду? — сказал Мрак; губы его пересохли, и Стивенсон-заметил, как он теребит цепочку от часов, словно четки.

— Можно откровенно?

— Сделайте одолжение.

— Я был в Бристоле…

— Понимаю.

— И там я повстречал моряка по имени…

— Прайс, — сказал Мрак.

Он поднялся и подошел к окну, а когда вновь обернулся и посмотрел на свой кабинет, наполненный хорошо послужившими знакомыми вещами, почувствовал себя чужим в собственной жизни.

— Тогда я расскажу вам, — сказал он.

Он говорил долго, рассказывая всю историю от начала и до конца, но собственный голос доносился издалека, будто говорил человек в другой комнате. Он подслушивал себя. Это себе он все рассказывал. Себя ему нужно было рассказать.

Если бы тогда в Лондоне я не увидел ее, моя жизнь, возможно, сложилась бы совсем иначе. Я целый месяц ждал нашей следующей встречи и весь этот месяц не думал ни о чем другом. Как только мы остались вместе, она отвернулась и попросила расстегнуть крючки на ее платье. Их было двадцать; я помню, как считал их.

Она переступила через платье, расплела волосы и поцеловала меня. Она была так свободна в своем теле. Ее тело, ее свобода. Меня пугало то, как мне от нее становилось. Вы говорите, мы не едины, вы верно говорите: в каждом из нас есть двое. Да, нас было двое, но мы были едины. Я же расколот огромными волнами. Я осколок цветного стекла из церковного витража, давно разбитого. Осколки себя я нахожу повсюду, собирая их, я режу себя. Цвета ее тела, красный и зеленый, — цвета моей любви к ней, цветные части меня, а не толстое мутное стекло всего остального.

Я стеклянный человек, но нет во мне света, который бы светил через все море. Я никого не приведу домой, не спасу ничьей жизни — даже своей собственной.

Однажды она приезжала сюда. Не в этот дом, а на маяк. Только из-за этого я еще могу жить здесь. Каждый день я прохожу той тропой, по которой мы шли вместе, и пытаюсь различить ее след. Она проводила рукой по волнолому. Она сидела у скалы спиной к ветру. Она расцвечивала это унылое место. Она осталась в ветре, в маках, в нырянии чаек. Я нахожу ее повсюду, куда падает мой взор, даже если никогда больше не увижу ее.

Я нахожу ее в маяке и его долгих вспышках над водой, я нашел ее в той пещере — это чудо, невозможное, но она была там, изгиб ее тела отпечатался в этой живой скале. Вкладывая руку в расщелину, я чувствую ее; ее соленую гладкость, ее острые края, ее изгибы и отверстия, воспоминания о ней.

Дарвин однажды сказал мне кое-что, и я ему благодарен. Я тогда пытался забыть, остановить свой разум на пути туда, где для него нет пристанища. Он видел мое волнение, хоть и не знал его причины, и отвел меня на Ам Парве — к Поворотной Точке, и там положил мне руку на плечо и сказал:

— Ничто не забывается. Ничто не исчезает бесследно. Сама Вселенная — единая безграничная система памяти. Оглянись, и ты найдешь начала мира.

Чарльз Дарвин опубликовал книгу «О происхождении видов», а Рихард Вагнер закончил оперу «Тристан и Изольда». И та, и другая — о началах мира.

Дарвин — объективно, научно, эмпирически, доказательно.

Вагнер — субъективно, поэтично, интуитивно, непостижимо.

В «Тристане» мир сжимается до корабля, постели, фонаря, любовного снадобья, раны. Мир вмещается в одно слово — Изольда.

Ничто не существует, кроме нас двоих, — как далек этот романтический солипсизм от многообразия и сложности Дарвиновой естественной истории. Здесь мир и формы всего сущего образуются и преобразуются, неустанно и непрерывно. Жизненная сила природы аморальна и несентиментальна; слабый умирает, сильный выживает.

Тристан, слабый и израненный, должен был погибнуть. Любовь исцелила его. Любовь — не часть естественного отбора.

Когда началась любовь? Когда один человек посмотрел на другого и увидел в его лице леса и море? В тот ли день, когда, изнуренный и утомленный, тащил ты добычу домой, все руки в порезах и шрамах, но вдруг увидел желтые цветы и, не осознавая, что с тобой, сорвал их, потому что я люблю тебя?

В окаменелых записях о нашем бытии нет следа любви. Вы не найдете ее в земной тверди, ждущую открытия. Длинные кости наших предков ничего не говорят об их сердцах. Последняя трапеза сохраняется порой во льду или болотном торфе, но их мысли и чувства исчезли.

Дарвин перевернул устоявшуюся систему творения и завершенности. Его новый мир был течением, переменой, пробами и ошибками, неклеймеными сдвигами, случаем, роковыми экспериментами, лотерейной удачей против расчета. Но Земля стала голубым шаром с выигрышным номером. Качаясь поплавком в космическом море, сама Земля была счастливым номером.

Дарвин и его ученые коллеги по-прежнему не знали, сколько лет Земле и формам ее жизни, но им было известно, что невообразимо больше четырех тысяч — возраста, указанного в Библии. Теперь время следовало понимать математически. Его больше нельзя было представить чередой прожитых жизней, разматывающихся, как генеалогия из Книги Бытия. Расстояния были огромны.

И все же человеческое тело — по-прежнему мера всех вещей. Эту шкалу мы знаем лучше прочих. Нелепые шесть стоп опоясывают весь земной шар и все на нем. Мы говорим о стопах, локтях, пядях, потому что это нам хорошо знакомо. Мы узнаем мир с помощью тела, через него. Такова наша лаборатория, мы не можем без нее экспериментировать.

Это и наш дом. Единственный, что поистине у нас есть. Дом там, где сердце…

Простой образ сложен. Мое сердце — мускул с четырьмя клапанами. Оно делает 101 000 сокращений вдень, перекачивая по всему телу восемь пинткрови. Наука может его обойти шунтом, а я не могу. Я говорю, что дарю тебе сердце, но не делаю этого.

Разве? В окаменелых записях о моем прошлом есть свидетельства того, что сердце удалялось не один раз. Пациент выжил.

Сломанные конечности, просверленные черепа — и никаких следов сердца. Копни глубже — и найдешь историю, скрытую в толще времен, но правдивую, как сейчас.

Какую историю?

О Тристане и Изольде.

Когда меч вошел второй раз, я целился в первую рану.

Я так слаб здесь — там, где меня обнаружили прежде. Моя слабость затянулась твоей любовью.

Когда ты лечила меня, я знал, что рана откроется снова. Знал это как судьбу и в то же время — как выбор.

Любовное зелье? Я его так и не выпил. А ты?

Наша история так проста. Я поехал привезти тебя для другого, а завоевал для себя. Волшебство, говорили потом, и это было волшебством, но не зельем, которое можно сварить.

Мы были в Ирландии. Найдется ли страна мокрее? Приходилось выжимать разум, чтобы ясно мыслить. Я был утренним туманом смятенья.

У тебя был возлюбленный. Я убил его. Шла война, и твой возлюбленный был на стороне проигравших. Я убил его, но он смертельно ранил меня; нанес мне рану, которую может исцелить только любовь. Утратишь любовь — и рана станет кровавой, как всегда. Кровавой, как сейчас, закисшей и рваной.

Умру я или нет, мне было все равно. Но ты приняла меня из жалости, потому что не знала моего имени. Я сказал, что меня зовут Тантрист, и Тантриста любила ты.

Однажды я спросил тебя:

— Что если бы я был Тристаном? — и увидел, как ты побледнела и взяла кинжал. Ты имела полное право убить меня. Я открыл тебе горло, адамово яблоко слегка подрагивало, но перед тем, как закрыть глаза, я улыбнулся.

А когда открыл их снова, ты уже опустила кинжал и держала меня за руку. Я был словно дитя — не герой, не воин, не любовник, а ребенок в большой постели, вокруг которого вращается день, медленно и сонно.

Комната была высокой и голубой. Кобальтово-голубой. Горел оранжевый огонь. Твои глаза были зелеными. Затерявшись в красках нашей любви, я никогда их не забыл, и теперь, лежа здесь, на простынях, бурых от моей крови, я вспоминаю голубой, оранжевый и зеленый. Маленький мальчик в большой постели.

Где же ты?

Мы ничего не говорили. Ты сидела рядом. Ты была сильнее. Я не мог встать. Держа меня за руку и нежно поглаживая ее двумя пальцами, ты притрагивалась к иному миру во мне. До этого из-за ран и обломков я был уверен в себе. Я был Тристаном. Теперь мое имя ушло назад, я сам ушел назад, распутываясь на пряди чувств. Такой сплетенный человек.

Когда пришло время плыть назад в Корнуолл, ты вышла и встала на узкой скале, и мы смотрели друг на друга, пока только вдвоем могли различить, где скала, где корабль, а где человек.

Море опустело. Небеса захлопнулись.

Затем король Марк послал меня за тобой — он хотел взять тебя в жены.

Ты сказала, что хочешь убить меня.

Снова я открыл тебе свое тело. Снова ты выронила клинок.

Когда твоя служанка принесла напиток, я знал, что ты хочешь меня отравить. Под скалами Корнуолла Король в своей барке был готов встретить нас, и я выпил воду, потому что это была вода. Твоя служанка подала мне воду. Ты тоже выпила, и упала на палубу, а я подхватил тебя и держал, пока бросали якорь и корабль покачивался. Ты оказалась у меня в руках впервые и произнесла мое имя:

— Тристан.

Я тебе ответив:

— Изольда.

Изольда. Мир стал словом.

Мы жили ради ночи. Факел в твоем окне был мне сигналом. Если он горел, я не приближался. Если ты гасила его, я шел к тебе — потайные двери, темные коридоры, запретные ступени, — сметая страх и приличия, словно паутину. Я был внутри тебя. Ты вмещала меня. Вместе, в постели, мы могли спать, могли грезить, и если слышали скорбный крик твоей служанки, говорили, что это птица или собака. Я никогда не хотел просыпаться. К чему мне день? Свет есть ложь. Только здесь, где солнце убито, а руки времени связаны, мы были свободны. Заточенные друг в друге, мы были свободны.

Когда мой друг Мелот устроил засаду, я, наверное, догадался. Я повернулся к смерти лицом, как поворачивался всем телом к любви. Я бы позволил смерти наполнить меня, как ты меня наполняла. Ты прокралась сквозь рану по кровеносным сосудам, а кровь всегда возвращается к сердцу. Ты текла во мне, и я краснел, как девица, в кольце твоих рук. Ты была в моих артериях и в моей лимфе, ты была цветом под моей кожей, и если мне случалось порезаться, рана истекала тобою. Красная Изольда, живая в моих пальцах, сила крови всегда возвращала тебя к моему сердцу.

Когда Марк обнаружил нас, была битва; я сражался у дверей, пока ты не спаслась бегством. Потом я в последний раз схватился с Мелотом, моим другом, моим верным другом, и занес над ним свой меч, красный от крови. Когда же он поднял на меня свой, я отшвырнул оружие и проткнул себя его мечом, под самыми ребрами. Кожа, зажившая едва-едва, тут же раскрылась вновь.

Очнулся я здесь, в своем замке за морем, меня перенес и охранял мой слуга. Он сказал, что послал за тобой, и там, конечно, виден парус, разве нет? Я уже видел его, стремительный, как сама любовь. Слуга взобрался на смотровую башню, но паруса не было.

Я вложил руку в кровавую дыру под самыми ребрами. Ее имя потекло сквозь мои пальцы — Изольда. Где же ты?

Тристан, я тоже не пила напиток. Не было никакого любовного зелья, только любовь. Это тебя я выпила.

Тристан, просыпайся. Не умирай от этой раны. Раздели со мной ночь, а утром умри со мною вместе.

Взор его поблек, дыханье замерло. Когда я впервые увидела его, он был недвижим и бледен, и поцелуем я вдохнула в него жизнь, хоть он не знал, каким искусством я владею.

Тристан, мир был устроен так, чтоб мы в нем обрели друг друга. Он увядает, этот мир, возвращается в море. Мой пульс убывает вместе с твоим. Смерть избавляет нас от мук разлуки. Я не могу разлучиться с тобой. Я — это ты.

Мир — ничто. Его создала любовь.

Мир исчезает без следа.

А то, что остается, — любовь.

Мрак и Пью пили чай в тишине, как обычно. Затем Мрак прервал ее.

— Помнишь ли гостя моего?

Пью пососал трубку, потом отозвался:

— Дарвина? Как не помнить. Сольт просто кишел народом, точно сыр мышами.

— Я проснулся в одном мире, а лег спать уже в другом.

— Чудил он, Ваше Преподобие. Мальчишка забавлялся с ракушками.

— Нет, это не причуда, Пью. Мир намного старше, чем нам грезится. И о том, как он возник, мы едва ли имеем представление.

— Вы, стало быть, не верите, что добрый Боженька сотворил его за семь дней?

— Нет, не верю.

— Да, тяжко вам тогда.

— Тяжело, но не так, как все остальное.

Вновь повисло молчание. Мрак наклонился в кресле, чтобы перешнуровать сапоги.

— Помнишь ли гостя моего?

Словно паровой двигатель, Пью выпустил громадный клуб дыма, потом отозвался:

— Стивенсона? Как не помнить. Носился тут вверх-вниз по маяку, даже не кашлянул ни разу, хоть поговаривают, что в легких у него больше дыр, чем в сетях для трески.

— Он опубликовал свою книгу. Вот, прислал мне сегодня.

Мрак протянул книгу Пью, а тот провел руками по обложке, ощупывая тисненую кожу и награвированный заголовок. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

— Это о хозяйстве света?

— В определенном смысле — да, если заботиться о свете должны мы все.

— Это уж точно сказано.

— Эта его история — о человеке по имени Генри Джекил; о настоящем светоче, блестящем примере для всех, носителе выдающегося ума и пылком филантропе.

— И вот… — сказал Пью, снова набивая трубку, чувствуя здесь историю.

— И вот с помощью препарата, произведенного им в своей лаборатории, Джекил мог по желанию превращать себя в приземистое темное создание по имени Эдвард Хайд. Позорное и гнусное отродье. Но все обернулось так, что Хайд мог открыто делать то, к чему Джекил стремился тайно. Один был сама добродетель, другой — сам порок. Могло казаться, что они совершенно отдельны друг от друга, но ужас в том, что они по-прежнему были одной личностью. Послушай, как Джекил убеждает себя:

Если бы только, говорил я себе, их можно было бы расселить в отдельные тела, жизнь освободилась бы от всего, что делает ее невыносимой; дурной близнец пошел бы своим путем, свободный от высоких стремлений и угрызений совести добродетельного двойника, а тот мог бы спокойно и неуклонно идти своей благой стезей, творя добро согласно своим наклонностям и не опасаясь более позора и кары, которые прежде мог бы навлечь на него соседствовавший с ним носитель зла.[13] Пью пососал трубку:

— Я бы скорее прогулялся ночью в компании негодяя с чистым телом, чем со святым в чистых одеждах.

— Среди преступлений этого Хайда было и убийство, и спустя некоторое время Джекил, конечно, обнаружил, что остается Хайдом даже по приеме препарата, что возвращал его в прежнее обличье. Постепенно Хайд одерживал полную победу.

…Лежавшая на одеяле полусжатая в кулак рука, которую я теперь ясно разглядел в желтоватом свете позднего лондонского утра, была худой, жилистой, узловатой, землисто-бледной и густо поросшей жесткими волосами. Это была рука Эдварда Хайда.

Мрак умолк.

— Пью, когда Стивенсон приехал ко мне и мы беседовали в моем кабинете, он спросил, не кажется ли мне, что человек имеет две натуры; одна — почти обезьяноподобная, звериная в своем неистовстве, другая же стремится к самосовершенствованию. Конечно, Дарвин вызвал сильное осуждение этой своей болтовней об обезьянах, хотя его неверно поняли, я знаю. Я сказал Стивенсону, что не верю в происхождение человека от обезьяны, не верю, что у нас с подобными созданиями — общее наследие.

— Отменно сказано, — сказал Пью.

— А потом Стивенсон сказал, что недавно побывал в Бристоле, и встретил там человека по имени…

— Прайс, — закончил Пью.

— Именно так. И я рассказал ему все, что есть. Понимаешь меня, Пью? Все, что есть.

Последовала очередная пауза — длиннее на сей раз, словно тяжкое раздумье.

— Помнишь ли гостя моего?

Пью вынул трубку изо рта и немедленно отозвался:

— О да, миссис Тенебрис.

— Ее фамилия по мужу — Люкс. А девичья фамилия — О'Рурк.

— Прекрасная женщина.

— Ты позволил мне привести ее сюда, и я признателен тебе за эту доброту.

Пью отмахнулся трубкой.

— Ты меня понимаешь, Пью? Я — Генри Джекил. — Он помолчал, глядя на свои руки, сильные, длинные, ловкие. — И я — Эдвард Хайд.

Южный ветер дул вдоль мыса, сметая волосы с его лица назад. Ему исполнилось пятьдесят восемь, его волосы по-прежнему были пышными, но белыми, как выбеленные кости, что он бросал своей собаке вместо палки.

Очевидное уравнение таково: Мрак = Джекил, Люкс = Хайд. Невозможная правда — в том, что в его жизни все наоборот.

Он шел дальше, вертя это в руках снова и снова, как делал это уже много лет. Он достал из кармана морского конька — его символ утраченного времени.

Стивенсон не поверил, когда Мрак сказал ему, что все доброе в его жизни оживало в Бристоле с Молли. Только Люкс был добрым, гуманным и цельным. Мрак был лицемером, прелюбодеем и лжецом.

— Но он — это я, — сказал Мрак, — и я должен жить с ним, даже если его ненавижу.

Неужели он не мог даже сейчас утвердить свою натуру? Почему слишком поздно?

Он понимал: когда Молли приехала в Сольт — это был его последний шанс. Его свобода. Она приехала простить его и спасти его. Она хотела его увезти. Она хотела, чтобы они исчезли, сели на пакетбот и уплыли во Францию.

Почему же он не уехал?

Жизнь в Сольте была ему ненавистна. Только два месяца в году рядом с Молли делали эту жизнь сносной. Она была воздушным карманом в его опрокинутой лодке.

А теперь он утонул.

Он достал записную книжку, истертую, иссеченную, и посмотрел на одну запись.

Молли вернулась в Бристоль. Я не хотел принимать ее план нашей новой жизни во Франции. Я был тверд. Я был тверд. Я был тверд.

Он закрыл книжку, сунул в карман и пошел дальше, отмечая, как изношено основание скал.

Какую историю?

О том, как мы встретились.

Корабль входил в Афинский порт.

Это был последний корабль, и огни повсюду уже горели. Мне пришлось ждать час или около того среди рюкзаков, мороженого и бесчисленных сигарет тех, кому, как и мне, нужно было добраться до острова засветло.

Корабль, словно вакуумную упаковку, набили албанцами — по четыре поколения в каждой семье: прабабушка, высушенная ветром, словно острый перец, — обожженная красная кожа и жаркий темперамент; бабушка, будто ссохшийся на солнце помидор, — жесткая, неподатливая, кожа потрескалась от жары, заставляет детишек втирать оливковое масло ей в руки; мать, влажная, как пурпурный инжир, вся нараспашку — блузка, юбка, рот, глаза, широко распахнутая женщина, слизывает с губ соль, летящую из-за борта. И наконец — дети, четырех и шести лет: два постреленка, пикантные, как лимоны.

Я сидела на своем багаже, опасаясь, что он пропадет в целой горе их коробок и мешков, перевязанных веревками. Когда мы прибыли на остров, их мужчины с мулами ждали на берегу, и вот уже семейство запрыгнуло в деревянные седла и поскакало, босоногое, по крутым ступенчатым улочкам к слоям белых домов, все больше темневших по мере того, как мы выезжали из сияющей праздничной ауры порта, чьи разноцветные огни гирляндами висели вокруг гавани.

Гидра: четвероногий остров на спине мула, единственные колеса здесь принадлежат муниципальному мусорному фургону.

Я вышла на мол в порту, избегая легковозбудимых рестораторов, размахивающих лобстерами, и предупредительного бармена, который подавал пинья-коладу в кувшинах величиной с футбольные кубки.

Мне нужно было отыскать один адрес.

Щеголеватый охранник стоял у пришвартованной яхты, чьи обитатели переоделись к ужину и ужинали. Ну или почти ужинали — женщины подносили пустые вилки к блестящим изголодавшимся губам, а мужчины цвета говяжьего филе опрокидывали бокалы «Круга». Я узнала это шампанское, потому что заметила форму бутылки, когда официант разливал. Охранник покачал головой, когда я показала ему адрес, — он в городе только на ночь.

— Можешь остановиться у меня, — подмигнул он. — У меня отличная шконка, и я смогу подвалиться к тебе после пяти утра, когда ты немного отдохнешь.

Он мне понравился. Я поставила свои сумки. Он угостил меня пивом. Мы разговорились.

— Эта семья из Новой Зеландии, — сказал он. — Нормальные хозяева. Я уже объездил весь мир. Завтра отправимся на Капри. Была на Капри когда-нибудь?

Я начала было рассказывать про птицу, но потом решила, что лучше не стоит, и спросила о нем самом.

— Плыву себе, — ответил он, — извини за каламбур. Поживу так еще пару лет, может, встречу кого-нибудь, может, где высадиться на берег захочется, займусь лодочным бизнесом, кто знает, — у меня куча времени.

— Тебе стоять здесь всю ночь?

— Ага, всю ночь.

— А чем ты занимался раньше?

— Был женат. А потом больше не был женат. Обобрали и вышвырнули — знакомо?

Это было знакомо.

— Конец истории. Нужно начинать сначала. Нужно думать о хорошем. Нужно идти вперед. Не оглядываться назад. Никаких сожалений.

Вот так он сказал. Словно мантру произнес. Интересно, сколько раз в день нужно повторять эти слова, чтобы они стали правдой? Словно заплата для сердца.

А я не знала, чем залатать свое.

Я поблагодарила его за пиво и подняла свои сумки.

— Ты уверена насчет пяти утра?

Я была уверена. Не та ночь для приключений. Я просто хотела добраться наконец до места, которого в глаза не видела и сняла по совету друзей моих друзей. У меня были ключи, но никаких указаний, совсем как в жизни, — и когда я карабкалась все выше и выше по крутым выбеленным ступеням, старые гречанки, сидевшие на улице, смотрели на меня и приветствовали иногда:

— Kaispera.[14]

Наконец — пот ручьями, все тело в синяках от сумок — я оказалась у массивной бордовой двери своего дома. Я ввалилась внутрь, перепугав крохотного котика, мгновенно растворившегося, словно удача, и во вспышках спичек прошла по призрачно мерцающим белым половицам, разыскивая свет.

Не найдя его, я сбросила вещи на пол и зажгла свечу, затем вытащила бутылку вина, хлеб, сосиски, оливковое масло, которые привезла с собой. Нашла тупой нож (почему ножи всегда тупые?), тарелку и стакан, вышла и устало расположилась на плоской крыше, с которой было видно море.

Ночь была очень тихой; лаяли собаки, летучие мыши со стрекотом ножниц рассекали воздух, но людского шума не было, кроме разве что телевизора, слабо доносившегося из дома в глубине — в его окне я увидела распятие на стене и старуху, надевающую ночную сорочку.

Я открыла вино. Хорошее и крепкое. Я стала приходить в себя.

Камни согревали мои ноги. Старуха из дома в глубине вышла полить свои помидоры. Я слышала, как журчит вода из шланга, как с женщиной из комнаты разговаривает ее сестра. Она забралась в постель, смотрела телевизор и пересказывала новости. Пахло жареными сардинами, а в горах залаяли сторожевые псы — лай отскакивал от бетонных стен.

Гав, гав, гав, гав — никогда не поймешь, откуда. Никогда не знаешь точно, откуда приходят звуки ночи.

После Говорящей Птицы приятный мужчина из клиники Тависток все время спрашивал, зачем я воровала книги и птиц, хотя я украла только по одной.

Я сказала, что дело тут в смысле, а он намекнул, очень деликатно, что это может быть разновидность психоза.

— Вы думаете, смысл — это психоз?

— Одержимость смыслом в ущерб заурядным формам жизни можно трактовать как психоз, да.

— Я не верю, что жизнь обладает заурядной формой, в жизни вообще нет ничего заурядного. Мы делаем ее заурядной, но она не такая.

Он повертел карандаш. Его ногти были очень чистыми.

— Я просто задаю вопрос.

— Я тоже.

Повисла пауза.

Я спросила:

— Как бы вы определили психоз?

Карандашом он написал на клочке бумаги: Психоз — разлад с реальностью.

С тех пор я и пытаюсь выяснить, что такое реальность, чтобы поладить с ней.

Сморенная путешествием, ночью и вином, я зашла в дом и легла на голый розовый матрас. Нужно бы поискать простыни, но я заснула, думая о Вавилоне Мраке и о том, каково ему, потерянному и одинокому, было сто пятьдесят лет назад.

Мне снилась дверь, и она открывалась.

Утром меня разбудил хроматический перезвон колокола на православной церкви.

Я отперла ставни. Свет был сильным, как любовная связь. Он ослепил, восхитил меня — не только потому, что он такой теплый и чудесный, но потому, что природа ничего не измеряет. Никому не нужно столько солнечного света. И засухи, вулканы, муссоны, торнадо никому не нужны, однако нам все это достается, потому что наш мир донельзя расточителен. Мы одержимы измерением. А мир просто разливает.

Я вышла, спотыкаясь о плиты солнечного света величиной с города. Солнце было говорливой толпой, праздником, музыкой. Солнце трубило сквозь стены домов и колотило по ступеням. Солнце отбивало время по камням. Солнце отстукивало ритм дня.

— Почему ты боишься? — спросила я себя, ибо страх лежит в основе всего, даже любовь обычно покоится на страхе. — Почему ты боишься, ведь что бы ты ни делала, все равно умрет.

Я решила прогуляться к женскому монастырю на другой стороне острова.

Это крутой подъем — по извилистой тропе, среди кустарника и гадюк, под палящим солнцем.

Никто сюда не поднимается, а если и решаются, то лишь верхом на мулах, в дамских седлах — мужчины с роскошными усами и женщины: головы покрыты, руки обнажены.

Здесь единственный на острове дизельный мусоровоз сбрасывает свой вонючий груз. Это Дантов Ад тлеющего мусора, источающий зловоние, какое может производить только человеческая порода. Я сняла футболку, обмотала ею голову и бежала, пока легкие мои не сдались, но в конце концов от худшего освободилась.

Свободна, и взбиралась все выше и выше, а остров лежал подо мной, словно любовник.

За мной будто кто-то наблюдал. Дорога была пуста. Мои ступни заляпаны грязью, лодыжки обрамлены пылью. Хищная птица огибала облака, но ни зверя, ни человека.

А затем я заметила ее — ростом со среднюю собаку, но похожа на кошку, только уши побольше и глаза страшные. Она припала к валуну у разрушенного монастыря словно Иоанн Креститель, отвергающий утешение.

Виверра.

Я отважилась подойти поближе, но она не бросилась наутек, а приготовилась к прыжку.

Так мы таращились друг на друга, а затем она тихо улизнула в нору за валуном.

Я — наполовину виверра, наполовину мышелов.

Что мне делать с диким и прирученным? С диким сердцем, которое хочет на свободу, и прирученным сердцем, которое хочет вернуться домой. Я хочу, чтобы меня держали. Я не хочу, чтобы ко мне приближались. Я хочу, чтобы меня брали на руки и приносили на ночь домой. Я не хочу выдавать, где я. Я хочу, чтобы у меня было место в скалах, где никто не сможет меня найти. Я хочу быть с тобой.

Раньше я была безнадежным романтиком. Я по-прежнему безнадежный романтик. Я верила, что любовь — наивысшая ценность. Я по-прежнему верю, что любовь — наивысшая ценность. Я не надеюсь стать счастливой. Я не воображаю, что найду любовь, что бы она ни значила, и не надеюсь, что если найду, стану от нее счастливой. Я не думаю, что любовь — ответ или решение. Для меня любовь — сила природы, мощная, как солнце, необходимое, безличное, огромное, невозможное, обжигающее, но оно согревает, иссушает, дает жизнь. А когда выгорает, планета гибнет.

Моя маленькая жизнь вращается по орбите любви. Я не смею приблизиться. Я не мистик, который ищет последнего причастия. Я не выхожу из дома без крема от загара. Я защищаю себя.

Но сегодня, когда солнце повсюду и все цельное — лишь собственная тень, я знаю, что настоящее в жизни, то, что я помню, что верчу в руках, — это не дома, банковские счета, награды или звания. Я помню любовь — всю любовь: к этой грунтовке, к этому восходу, ко дню у реки, к незнакомцу, которого встретила в кафе. Даже к себе, кого любить труднее всего, потому что любовь и самолюбие — не одно и то же. Быть самолюбивой легко. Полюбить меня такую, какая есть, — трудно. Неудивительно, что мне странно, если это смогла ты.

Но любовь — то, что берет верх. На этой раскаленной дороге с колючей проволокой по сторонам, чтобы козы не отбивались от стада, меня на секунду озарило, для чего я здесь: верный признак того, что я сразу потеряю обретенное.

Я ощутила цельность.

У монастыря я позвонила в колокольчик, прочитав объявление с просьбой о терпении.

Вскоре дверца над деревянной решеткой открылась, и я увидела лицо монахини. Она отодвинула засовы и впустила меня, произнося любезности, которых я не могла понять. Она вытянула полу облачения из-за пояса и протерла стул, на котором и так не было ни пятнышка. Я села, она поклонилась и жестами предложила мне попить, а я кивнула и улыбнулась, и она принесла мне поднос с густым кофе, тонким печеньем и вареньем из лепестков роз, растущих в ее саду.

На подносе стояло две чашки. Я подумала было, что монахиня хочет составить мне компанию, но она удалилась. Я вынула деньги и пошла в часовню сделать пожертвование. Внутри была женщина — преклонив колена, она молилась.

— Извините, — сказала я, — я не хотела мешать вам.

Ты улыбнулась, поднялась с колен и вышла на солнце. Возможно, так на твое лицо упал свет, но я подумала, что уже видела тебя, где-то очень давно, на дне моря. Где-то в себе.

Иногда свет так силен, что пробивается к морскому дну.

— Я думаю, здесь и ваш кофе тоже, — сказала я.

Ты села рядом, и я заметила твои руки — длинные пальцы с выразительными суставами; если ты прикоснешься ко мне, что произойдет?

Я стесняюсь чужих — после всех этих лет на одинокой скале с Пью. Навещала нас только мисс Скред, но она — не типичный представитель человеческой породы.

Так что сейчас, встретив кого-то нового, я делаю то, что умею:

Рассказываю тебе историю.

и я сидели на полу у растопленной печки. Мы смазывали и чистили движущиеся части инструментов. Пью отвинтил медные ручки и подвижные рамки, поднял стекло и отцепил хрупкие стрелки, что дрожат от приливов, отливов и перемены ветра.

Каждый год в начале зимы Пью открывал все кожухи инструментов и развинчивал все болты и винты, чтобы капнуть чистым маслом на всю их механику.

Ему не требовалось видеть, что делает. Пью просто знают, говорил он, как рыба умеет плавать. Пью рождены для Хозяйства света, и хозяйство света они вели.

Случилось это довольно странным образом, как легко догадаться, когда старый Иосая Мрак искал своего первого смотрителя.

Когда старого Мрака обстоятельства загоняли в угол, он бросал им вызов и шел на прогулку. Он свято верил, что один вид движения поспособствует другому. Стало быть, в тот день в Сольте он все шел и шел и, разумеется, встретил человека, собиравшего паутину.

Первыми в том человеке Иосая Мрак заметил пальцы — длинные, как паучьи лапы, с выразительными суставами. Человек снимал паутину с живой изгороди и натягивал на рамки из прутьев той же изгороди. Он изобрел особый способ хранить паутинки и продавал их за хорошие деньги морякам, хотевшим привезти какую-нибудь диковинку своим женщинам.

— Как тебя зовут? — спросил Иосая.

— Пью.

— Где твое жилище?

— То здесь, то там, не здесь и не там, а по временам вообще в других местах.

— У тебя есть жена?

— Не такая, что признает меня при свете дня.

Стало быть, все решилось, и Пью со своими быстрыми пальцами и ловкостью повадки стал первым смотрителем маяка на мысе Гнева.

— Он ведь не был слепым, Пью, так ведь?

— Нет, не был, дитя, но это еще не конец истории.

— И тогда…

— И тогда, спустя много лет после Иосаи и вскоре после смерти Вавилона в Сольте появился еще один гость. На сей раз не Молли О'Рурк, а ее первый ребенок, Сьюзен Люкс, ребенок, слепой от рождения.

Никто не знал, зачем она появилась, но она так и не уехала. Вышла замуж за Пью, несмотря на разницу в возрасте и воспитании — он под чужим забором, она в приличном доме, он годился ей в отцы, а она достаточно молода, чтобы верить всем его историям. Но у нее были такие же быстрые пальцы, а его глаза вскоре стали такими же молочно-голубыми. Старея, он все больше слепнул, но ни у кого из них не было с этим трудностей — их чувства были тонкими, как у пауков, а руки могли сплести паутину не хуже.

Их ребенок был таким же. И каждый Пью с тех пор. Один или много — как тебе нравится. Слепые Пью, Хозяева Света.

— А что же я?

— А что ты?

— Я не слепая.

— У тебя имеется недостаток зрения, это правда.

— Но как же я буду хранить свет?

Пью улыбнулся, вставляя стекло в тугую оправу барометра.

— Никогда не полагайся на то, что можешь увидеть. Не все можно увидеть.

Я посмотрела на волны, корабли, на птиц.

— А теперь закрой глаза, — сказал Пью, который знал, что я делаю. Я закрыла глаза. Он взял меня за руку, и пальцы его обвили меня, словно сеть.

— Что ты теперь видишь?

— Я вижу, как Вавилон Мрак идет к маяку.

— Что еще ты видишь?

— Вижу себя, только теперь я старше.

— Что еще ты видишь?

— Я вижу тебя в синей лодке, только ты молодой.

— Открой глаза.

Я открыла глаза и увидела волны, корабли и птиц. Пью отпустил мою руку.

— Теперь ты знаешь, что делать.

Полюбив тебя, я пригласила тебя в свою хижину на краю леса. Одинокая, затерянная в полях, угнездившаяся на земле, освещавшаяся вручную, она была для меня ближе всего к маяку.

Всякое начало подсказывает возвращение.

Ты плыла на корабле, летела самолетом, ехала поездом и на машине, чтобы добраться издали, с Гидры. Твое экзотическое путешествие закончено, и мы собираемся встретиться на автомойке у вокзала.

Я постаралась все приготовить к твоему приезду — сложила дрова для печки, нашла свечи, постелила новую простыню, купленную заранее, налущила целую миску фасоли, завернула говяжью вырезку в салфетку, чтобы не садились мухи. У меня было старенькое радио — в тот вечер должны были передавать «Тристана», и мне хотелось послушать его с тобой, потягивая красное вино и глядя, как начинается ночь.

Я так рано приехала встречать тебя, что пришлось дважды вымыть машину, чтобы недоверчивый индиец не прогнал меня. Может, он решил, что я приторговываю наркотиками; машина у меня серебряная, как и я, слегка пижонская и досталась мне явно не за добрые дела. Я старалась быть дружелюбной и купила батончик «Марса», но индиец просто сидел за столом и читал прайс-листы в журнале «Автодилер», чтобы выяснить, сколько я зарабатываю своей преступной жизнью.

Я шагала взад и вперед, как это делают герои триллеров. Ну где же ты? Мини-такси, которое везет тебя с вокзала, будет непросто распознать. Каждую машину, что сворачивала к придорожному «Макдональдсу», я тщательно осматривала дважды. Я была словно таможенник. Ты — контрабандный товар. Предполагалось, что в хижине живу я. А не ты.

Наконец, отполировав машину так, что по капоту заскакали сигналы из космоса, я увидела, что ко мне медленно подъезжает бордовый «ровер». Из задней двери вышла ты. Я бросилась платить водителю, рассыпая десятифунтовые банкноты, словно хлебные крошки.

Я не решилась поцеловать тебя.

Хижина была сбита из грубых коричневых досок, покрытых корой, — они сходились под черепичной крышей. Фундамента не было, постройка отстояла от земли на два метра, опираясь на каменные надолбы. От крыс защищало, но всякие ночные создания шуршали и сопели внизу.

В ту первую ночь на узкой шаткой кровати я лежала без сна, а ты спала. Я прислушивалась к незнакомым звукам и думала о самом незнакомом чуде — твоем дыхании рядом.

Я поджарила бифштексы. Ты открыла бутылку «Сент-Амор», и мы пили его из старомодных стаканов для полоскания из толстого стекла. Дверь мы оставили открытой, а огонь в печи раскрашивал пол узорами. Снаружи луна тенью следила за травой, и начинались первые шорохи ночного леса.

Мне хотелось есть, но я нервничала. Ты была такой навой, и я не хотела тебя спугнуть. Я не хотела спугнуть себя.

Вдох. Выдох. Твой ритм отличается от моего. Твое тело — не моё; знаменитая инаковость другого. Я положила голову тебе на грудь, и дело тут, видимо, в вибрациях этой хижины, потом что под твоим дыханием или сквозь него я могла слышать, как дышит еще и барсук.

Сама хижина была дыханием: узкая струя воздуха лилась из печи, где догорал огонь; сверху в большом чайнике шипела гревшаяся вода; сквозняк пробрался сквозь замочную скважину и теребил тяжелую дверную цепочку; ветер гудел губной гармоникой.

Я приложила свои губы к твоим, и дыхание твое изменилось, когда ты, не проснувшись, поцеловала меня. Я легла рядом и положила руку тебе на живот, поднимаясь и опадая вместе с иной землей.

На следующее утро я проснулась рано, умирая от жажды, вся онемев, потому что никто не высыпается в маленькой постели с немаленьким любовником. Моя кровать на маяке тоже была крошечной, но там ее делил со мной только Пес-Джим.

Похоже, я всю ночь балансировала над шестидюймовой щелью между краем кровати и шпунтовой стеной. Ты лежала ровно посередине, головой на обеих подушках, посапывая. Я не хотела будить тебя, поэтому просто нырнула в шестидюймовую щель и проползла под кроватью, прихватив очень пыльный альманах за 1932 год.

Я натянула свитер и открыла дверь. Воздух был белый и тяжелый. Все посерело. Пахло землей. Стояла осень, запахивали стерню.

Я обернулась и посмотрела на тебя. Такие мгновения — сокровища и талисманы. Накопившиеся отложения, наши окаменелые записи — и начала того, что случится дальше. Начало истории, а историю мы расскажем всегда.

Я подошла на цыпочках к печи и вынесла тяжелый железный чайник наружу. Вылила немного в мелкий таз и смешала с холодной водой из пластмассовой канистры. Мыло и шампунь я держала в цветочном горшке, а полотенце висело на полезном крючке, вкрученном в опору хижины. Я полностью разделась и стала водой поливать голову. Вода лилась по мне, словно солнечный свет. Я подумала о тебе на Гидре — о тебе сильной, как солнечный свет, такой же свободной.

Я вытерлась грубым синим полотенцем. Чистая, в чистой одежде, с чистыми от влажного воздуха легкими, я разбудила тебя, когда кофе закипел, а яичница с беконом поджарилась. Ты была сонная и медлительная — до конца не проснувшись, ты села в моем халате на пороге, слегка подрагивая на солнечном склоне года.

Я люблю твою кожу; кожу, словно дыхание, подвижную и ароматную. Когда я касаюсь тебя, твоя кожа подрагивает дважды, но не от этой холодной зари.

Ты умылась, напевая, а затем мы отправились в город купить шампанского и мяса для отбивных. Мы были так счастливы, что счастье шло рядом, и я так очаровала служащего в общественном туалете, что он дал нам зарядить твой мобильник. Мы подарили ему коробку конфет «Розы Кэдбери», и он сказал, что отнесет их своей жене, у которой болезнь Альцгеймера.

— Это все алюминиевые кастрюли, — сказал он. — Но мы тогда этого не понимали.

Я держала тебя за руку, пока он рассказывал. Жизнь такая маленькая, и вся зависит от случая. Мы встречаемся, мы не встречаемся, мы выбираем не тот поворот и все равно сталкиваемся друг с другом. Мы сознательно выбираем «верный путь», а он ведет в никуда.

— Мне очень жаль, — сказала я ему.

— Спасибо за конфеты, — сказал он, поднимая коробку. — Они ей понравятся.

Мы отправились в Айронбридж — место, где начался Промышленный переворот.[15] Солнечный свет длинными мягкими полосами стлался вдоль реки. Свойство ли света или ясность моих чувств к тебе, не знаю, но все вокруг было мягким и незамутненным. «Это не ложь, — сказала я себе. — Может, и не надолго, но это правда».

Мы стояли на мосту и смотрели вниз на широкую реку. Я воображала железные вагонетки на железных колесах, бегущие по железным рельсам, снабжай углем депо, приводя в движение поршни паровозов, по-прежнему прекрасных и полезных. Эти депо наполнял черный острый запах смазанного железа. Пол густо усыпан железной стружкой. Грохот стоял оглушительный.

Река была прошлым и будущим. Она тащила на себе баржи, несла товары, дарила силу воды и прохлады, с бодрым изяществом уносила прочь отходы, а ночью давала пристанище ремесленникам, ставшим рыболовами — в конце смены они стояли на берегу, почти невидимые.

Их одежда была тяжела, их руки изранены и залечены. Они делились табаком и пускали по кругу глиняную бутыль с домашним пивом. Червей они держали в дырявых жестяных шайках. В реке можно было поймать форель, если знаешь, где ждать.

Ты ушла по мосту далеко вперед.

— Подожди! — крикнула я, а ты с улыбкой обернулась и наклонила голову — поцеловать меня. Я оглянулась, немного жалея, что надо покинуть мой мир теней, реальный, как реален мир. Да, мужчины по-прежнему там — рыбачат, курят, разматывают шейные платки, чтобы вытереть лица. Один, которого все звали Джордж, пришибленно молчал — его жена опять забеременела. Он не сможет прокормить еще одного ребенка. Но можно работать сверхурочно, если тело выдержит.

Я ощущала его тревогу в холодном тумане, что начал подниматься от реки. Как много жизней — слой за слоем, их отыскать легко, если сидишь тихо, знаешь, где ждать, и заговариваешь их, как форель.

Я попросила тебя сходить в паб и спросить, не продадут ли нам немного льда для шампанского. Ты вернулась с черным мусорным мешком, а внутри — эскимосская зима.

— Он накопал его лопатой прямо в холодильной камере, — сказала ты, и всю обратную дорогу держала лед у себя на коленях, потому что в моей машине только два сиденья.

— Это и есть любовь, — сказала ты, и я знаю: ты пошутила, — но надеялась, что ты не шутишь.

В хижине я зажгла свечи и легла на пол, чтобы раздуть огонь в печи. Ты резала овощи и рассказывала про тот день в Таиланде, когда ты видела, как черепахи откладывают яйца в песок. Не все добираются до моря, а там их поджидают акулы. Вот так и обычные дни исчезают, заглатываются, но такие, которым удается, выплывают и возвращаются к тебе навсегда.

Спасибо тебе за мое счастье.

Мы стояли в почти-сумерках. Мои руки лежали у тебя на бедрах, твои — у меня на плечах. Когда мы целуемся, я привстаю на цыпочки. Хорошая тренировка для ног.

Ты стянула с меня рубашку и стала трогать мои груди через ткань белья — оно мягко и туго обтягивает мои соски. Ты пробормотала что-то о постели, и мы легли, а ты сбросила расшнурованные кроссовки и парусиновые брюки, твои ноги загорелые и голые.

Долго-долго мы лежали бок о бок, лаская друг друга, ничего не говоря, а потом ты провела пальцем мне по носу И раздвинула мои губы. Ты накрыла меня собой, целуя меня, нащупывая канал моего тела, отыскивая мою влагу.

Мы двигались вместе; ты перевернула меня, покрыв собой сзади, вытянув шею, чтобы поцеловать меня, слизывая пот с моей верхней губы. Я люблю твою тяжесть, мне нравится, как ею ты удовлетворяешь меня. Люблю твое возбуждение. Мне нравится, что ты не задаешь вопросов, не сомневаешься. В последний возможный миг ты подняла меня и втиснулась между моих ног.

А потом опустилась на меня, твой язык в моих складочках, твои руки на моей груди, и я изогнулась вслед за тобой, а ты — вслед за мной, пока я не кончила.

Я не могла ждать. Я перевернула тебя на спину, взобралась на тебя, глядя в твои закрытые глаза, на твой профиль, а твои руки направляли меня, и движения твои были точны.

Как прекрасна ты на ощупь. Прекрасна во мне, а я в тебе. Прекрасное тело творит геометрию из наших отдельных форм.

Мы обе любим целоваться. Мы много целуемся. Лежа рядом, не в силах разомкнуться. Я засыпаю, вдыхая тебя.

Среда ночи я услышала шум снаружи. Я пыталась стряхнуть с себя крепкий сон страсти — кто-то был у наших дверей. Ты тоже проснулась, и мы лежали рядом, сердца колотились, не понимая, не зная. Затем, не выдержав напряжения, я схватила халат и открыла дверь.

На ступенях в хижину стоял мешок с почти растаявшим льдом, в котором плавала бутылка шампанского, словно реликвия с «Титаника». В мешке головой и телом на три четверти застрял барсучонок.

Мы освободили его и бросили ему пачку печенья, потому что барсуки любят печенье, а еще потому, что он показался нам предвестием праздника, и мы открыли шампанское и вернулись выпить его в постели.

— Как ты думаешь, сколько у нас времени? — спросила ты.

— Пока мы снова не займемся любовью, пока не допьем шампанское или пока не наступит утро?

Я уснула, и мне снилось, как открывается дверь.

Двери вели в комнаты, которые вели к дверям, которые вели в комнаты. Мы рвались дальше, сквозь панели и зеленое сукно, сквозь двери щитовые, остекленные, стальные, бронированные, двери сейфов, потайные, двойные, опускные. Сквозь запретную дверь, которую можно открыть лишь серебряным. ключиком. Сквозь дверь, которая вовсе не дверь в одинокой башне принцессы Рапунцель.

Ты — дверь в скале, которая наконец распахивается, когда ее озаряет лунный свет. Ты — дверь на вершине лестницы, что появляется лишь в снах. Ты — дверь, которая выпускает узника на волю. Ты — низенькая резная дверь в Часовню Святого Грааля. Ты — дверь на краю света. Ты — дверь, что открывается в море звезд.

Открой меня. Шире. Уже. Пройди сквозь меня, и что бы ни лежало по ту сторону, добраться туда можно только так. Только сквозь тебя. Только сейчас. В этот уловленный миг, что открывается в целую жизнь.

Мрак шел вдоль мыса. Свет вспыхивал каждые четыре секунды, как всегда. Его тело жило в ритме света.

Небо и море были черны, но свет открывал воды, словно там горел огонь.

— Вот что ты сделала для меня, — сказал он, хотя рядом не было слушателей, лишь обломки кораблей и маки. — Ты открыла мне воды, словно огонь.

Он ходил почти всю ночь. А если не ходил, то лежал без сна. Он предпочитал ходить.

Тот день на маяке… и она исчезла. Несколько недель спустя пришло письмо, а в письме — булавка с рубином и изумрудом. Он знал, что больше не увидит Молли никогда.

Все эти годы — все те годы давным-давно он сомневался в ней. Их дочке Сьюзен исполнилось три, когда Молли ему рассказала: тот парень, которого Мрак принял за ее любовника, был ее братом. Контрабандист, беглец, но все же ее брат.

Зачем он послушал Прайса? Зачем поверил человеку, который был шантажистом и вором?

Но все это ему простили. Он предал ее во второй раз.

Он глубоко вдохнул — он жаждал холодного ночного воздуха, но вдохнул лишь соленую воду. Его тело наполнено соленой водой. Он уже утонул. Он больше не всплывал подышать. Он плавал в толще мира, и слышал его голоса, странные и далекие. Он редко понимал, что говорят люди. Лишь узнавал смутные очертания, плывущие над ним. Больше ничего.»

Но иногда, плавая лицом вверх в своей подводной пещере, он вспоминал, и яркая вспышка хлестала его, как лезвие меча, и воды раскрывались, а лицо его рвалось к воздуху, он жадно глотал этот воздух, а в ночи вокруг лежали на воде звезды. Он поддевал их задранными ногами. Он весь был в звездных узорах.

Вода лила с его лица, волосы струились назад. Он больше не умирал. Она здесь. Она вернулась.

У него в кармане был морской конек. Хрупкий герой времени. Осталось еще одно путешествие.

Они вошли в воду, они проплыли, поплыли в конус света, тонувший палой звездой. Столп света был глубже, чем он ожидал, — он указывал путь ко дну мира. Его тело теперь невесомо. Рассудок ясен. Он отыщет ее.

Он выпустил конька. Он простер руки.

Какую историю?

Вот эту.

Группа туристов послушно спускалась по ступеням. Экскурсовод оглянулся, все ли мы идем следом, а когда отвернулся, я вынула серебряный ключик и открыла дверь в нашу кухню.

Потом бесшумно закрыла ее и заперлась изнутри. Вдалеке экскурсовод запирал маяк.

Нас впустили сюда одного за другим — в эту кухню-времянку, где мы с Пью съели целые стада сосисок. Помятый медный чайник стоял нечищенный на дровяной плите. Виндзорский стул со спинкой-гребешком, на котором всегда сидел Пью, — в углу. Мой табурет аккуратно притулился у стены.

— Это была трудная и одинокая жизнь, — сказал экскурсовод, — почти без удобств.

— Как же они готовили себе еду на этой штуковине? — спросил кто-то из туристов.

— Микроволновка — не пропуск к счастью, — раздраженно ответила я.

Все свирепо посмотрели на меня.

Но мне было все равно. Я уже составила план.

Маяк открывали для посетителей дважды в год. Наконец, сама не понимая, что делаю, я вернулась.

Теперь, слушая, как гудит дизель отъезжающего автобуса, я осталась одна. Я была почти уверена, что в комнату сейчас вбежит ПесДжим.

Я выдвинула табурет и села. Как тихо без тиканья часов. Я встала, выдвинула ящичек под циферблатом, достала ключ и завела пружину. Тик, тик, тик. Лучше — намного лучше. Время началось снова.

Плита проржавела вокруг дверцы. Я подергала за ручку и заглянула внутрь. Двадцать лет назад я выходила сюда по утрам и разводила огонь, потому что делала это всегда. Огонь туг еще оставался, незажженный, но есть. Я вытянула заслонку вьюшки жестяного дымохода. Вниз дождем просыпалась пыль и ржавчина, но по дуновению воздуха я поняла, что дымоход чист. Я поднесла спичку к сухим щепкам и бумаге. Огонь зарычал. Я взяла чайник, когда он уже стал запотевать. Прополоскала его, наполнила водой и приготовила себе чай двадцатилетней выдержки. «Самсон Крепкий».

Свет истончался, терял цвет, становился прозрачным. День стерся и выглянули звезды.

Я взяла чашку и стала карабкаться наверх, мимо комнаты Пью, в отсек управления и еще выше, на палубу, что кругом огибала Свет.

Прислонившись к перилам, я выглянула наверх. Каждые четыре минуты свет вспыхивал одиночным ясным лучом, видимый из-за моря — и моря времени тоже.

Я раньше часто видела этот свет. Для меня, замкнутой сушей, плывущей сквозь годы, неуверенной в своей точке на карте, этот свет был тем, что обещал мне Пью, — отметиной, ориентиром, утешением и предупреждением.

А потом я увидела его. Пью в синей лодке.

— Пью! Пью!

Он поднял руку, и я кинулась вниз по ступеням, на причал, где он уже привязывал трос, как делал всегда, а его бесформенная шляпа натянута на самые глаза.

— Я все думал, когда же ты наконец доберешься, — сказал он.

Пью: Единорог. Ртуть. Линзы. Рычаги. Истории. Свет.

На мысе Гнева всегда был Пью. Но не тот же самый Пью?

Мы говорили всю ночь, словно никогда и не уходили отсюда словно тот прерванный день навесили дверью на сегодняшний, и они сложились спина к спине, Пью и Сильвер, тогда и теперь.

— Расскажи мне историю, — сказал Пью.

— Книга, птица, остров, хижина, узкая постель, барсук, начало…

— Ты рассказала тому человеку то, что я рассказывал тебе? — спросил Пью.

— Когда любишь кого-нибудь, так и скажи.

— Верно, дитя.

— Я сказала, как ты учил меня.

— Так, так… Это хорошо.

— Я люблю тебя, Пью.

— Что такое, дитя?

— Я люблю тебя.

Он улыбнулся, глаза его — как далекий корабль.

— У меня тоже есть для тебя история.

— Что?

— Ты знаешь, ведь сиротой была мисс Скред.

— Мисс Скред!

— Никогда не была потомком Вавилона Мрака. Так и не смогла простить нам этого.

И я снова оказалась на Леерном проезде, под Одноуточным Одеялом с утиными перьями, утиными лапами, утиным клювом, остекленевшими утиными глазами и плоским утиным хвостом, я ждала рассвета.

Нам везет — даже худшим из нас, — потому что рассвет приходит.

Огонь догорал, и снаружи повисла какая-то странная тишина, словно море перестало двигаться. А потом мы услышали собачий лай.

— Это ПесДжим, — сказал Пью. — Слушай!

— Он все еще жив?

— Все еще гавкает.

Пью встал.

— Скоро день, Сильвер, пора уходить.

— Куда ты пойдешь?

Пью пожал плечами:

— Туда, сюда, не туда и не сюда, а по временам вообще в другие места.

— Я увижу тебя снова?

— На мысе Гнева всегда был Пью.

Я смотрела, как он садится в лодку и выравнивает руль. ПесДжим приподнялся на носу, виляя хвостом. Пью стал грести прочь от скал, и в этот момент вышло солнце и засияло прямо сквозь Пью и лодку. Свет был такой сильный, что мне пришлось ладонью прикрыть глаза, а когда я посмотрела снова, и лодка, и Пью исчезли.

Я осталась на маяке, пока день не сошел на нет. Когда я уходила, солнце садилось, и на другой стороне неба вставала полная луна. Я вытянула руки, держа палое солнце в одной, восходящую луну в другой, мои золото и серебро, мой дар от жизни. Мой дар жизни.

Моя жизнь — лишь сомнение во времени. Устье пещеры. Зазор для слова.

Это были мои истории — вспышки по-над временем.

Я позову тебя, мы зажжем огонь, выпьем вина и признаем друг друга здесь, в том месте, что принадлежит лишь нам. Не жди. Не затягивай с историей.

Жизнь так коротка. Эта полоска моря и песка, эта прогулка по берегу, пока прилив не скрыл все, что мы сделали.

Три самых трудных слова на свете.

Но что еще я могу сказать?

Парафраз Ветхого Завета: «Взгляните на скалу, из которой вы иссечены, и в глубину рва, из которого вы извлечены» (Исайя, 51:1). — Здесь и далее прим. переводчика.

Роберт Фолкон Скотт (1868–1912) — английский исследователь Антарктиды. 18 февраля 1912 г. достиг Южного полюса (на 33 дня позже Амундсена). Погиб на обратном пути.

Коринф. 15:55.

Имеется в виду королева Виктория (1819–1901), царствовавшая с 1837 по 1901 гг.

Парафраз Быт. 9:13.

«Удержит ли якорь тебя» — церковный гимн, написан в 1882 г., слова Присциллы Джейн Оуэнс, музыка Уильяма Джеймса Киркпатрика.

Дарвин Ч. О происхождении видов путем естественного отбора или сохранении благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь. Сочинения, т. 3. Изд-во АН СССР, М., 1939.

Добрый день, Сильвер! (um.)

Нет нет нет! В этой птичке вся моя жизнь! (um.).

Да да да! Мой муж умер, мой сын в армии, и у меня только одна почка (um.).

Без этой птички и подписки на «Нэшнл Джиогрэфик» у меня не останется ничего (um.).

Ничего! (um., фр.).

Здесь и далее фрагменты повести Р.Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» — в переводе И. Гуровой.

Добрый день (греч.).

Ущелье Айронбридж — местечко в графстве Шропшир, где расположено множество музеев, воссоздающий события и атмосферу времен Промышленного переворота — скачка в развитии производительных сил, перехода от мануфактуры к машинному производству. В Великобритании он охватил периоде 1760-х по 1910 — 20-е гг.