Аштон Хилари Акбар Пелам-Мартин появился на свет в лагере близ вершины перевала в Гималаях и впоследствии был крещен в патентованном парусиновом ведре.

Своим первым криком он отважно соперничал с рычанием леопарда ниже по склону, а с первым вздохом набрал полную грудь холодного воздуха, мощные потоки которого неслись с далекой твердыни гор, принося с собой свежие ароматы снега и сосновой хвои, разбавившие вонь горячего керосина, запах крови и пота и едкий дух вьючных пони.

Изабелла задрожала, когда ледяной сквозняк приподнял палаточный полог и колыхнул язычок пламени в закопченном фонаре «молния», и, прислушиваясь к громким воплям сына, проговорила слабым голосом:

– По крику он не похож на недоношенного, верно? Думаю, я… наверное, я… ошиблась в расчетах…

Так оно и было, и именно ошибка в расчетах столь дорого стоила ей. В конце концов, иным из нас приходится платить жизнью за подобные ошибки.

По понятиям того времени – а речь идет об эпохе Виктории и ее Альберта, – Изабелла Аштон была чрезвычайно неординарной молодой женщиной, и дело не обошлось без недоуменно вскинутых бровей и неодобрительных замечаний, когда в год Великой выставки[1] она, незамужняя двадцатидвухлетняя сирота, прибыла в военный городок в Пешаваре, на северо-западной границе Индии, намереваясь вести домашнее хозяйство своего единственного оставшегося в живых родственника, холостого брата Уильяма, который недавно получил назначение во вновь созданный корпус разведчиков.

Недоуменно вскинутые брови поднялись еще выше, когда год спустя Изабелла вышла замуж за профессора Хилари Пелам-Мартина, известного лингвиста, этнолога и ботаника, и отправилась вместе с ним в неспешную бессистемную экспедицию по исследованию равнин и предгорий Индостана, не взяв с собой даже служанки.

Хилари был немолод и эксцентричен, и никто – а в первую очередь он сам – так никогда и не понял, почему он вдруг решил жениться на бесприданнице, пусть и общепризнанной красавице, вдвое моложе его и совершенно не знакомой с Востоком, или почему он после долгих лет холостой жизни вообще решил жениться. Мотивы Изабеллы, с точки зрения пешаварского светского общества, объяснялись проще: Хилари был достаточно богат, чтобы жить в свое удовольствие, и благодаря своим опубликованным трудам уже приобрел известность в научных кругах всего цивилизованного мира. Мисс Аштон, заключили все, сделала очень выгодную партию.

Но Изабелла вышла замуж не из-за денег и не из честолюбия. Несмотря на свой решительный нрав, она была импульсивна и весьма романтична, и образ жизни Хилари показался ей истинным воплощением романтики. Что может быть увлекательнее беззаботной кочевой жизни – привалов на лоне природы, переходов, исследования незнакомых местностей и руин забытых империй, ночевок в палатке или под открытым небом и полной свободы от условностей и ограничений современного общества? Она руководствовалась также и другим, возможно, более веским соображением – необходимостью вырваться из невыносимой ситуации.

Приехав без всякого предуведомления в Индию, Изабелла была жестоко разочарована, когда обнаружила, что брат, отнюдь не обрадовавшийся встрече, не только повергнут в ужас перспективой опекать сестру, но и совершенно не в состоянии обеспечить ее хотя бы кровом. В то время разведчики почти постоянно вели боевые действия против приграничных племен и редко получали возможность мирно жить в своих казармах в Мардане, и прибытие Изабеллы привело в смятение как Уильяма, так и весь полк. Они умудрились временно устроить ее в доме полковника и миссис Пемберти в Пешаваре. Но это оказалось неудачным решением.

Пемберти были людьми, исполненными самых благих намерений, но невыносимо скучными. Более того, они открыто порицали поведение мисс Аштон, приехавшей на Восток без подобающего молодой девушке сопровождения, и очень старались своими советами и личным примером сгладить неблагоприятное впечатление, произведенное ее приездом. Изабелла вскоре поняла, что от нее требуют неукоснительного соблюдения нелепых правил хорошего тона. Этого делать не следует, так поступать не рекомендуется… Список запретов был бесконечным.

Эдит Пемберти нисколько не интересовалась страной, где они с мужем прожили большую часть жизни, и считала местных жителей дикарями и язычниками, из которых терпением и строгостью можно воспитать превосходных слуг. Она не допускала мысли о сколько-нибудь близком общении с ними на каком-либо уровне и не понимала, а равно не одобряла страстного стремления Изабеллы тщательно обследовать базары и улочки туземного города и совершать конные прогулки по открытой равнине, простиравшейся к югу от Инда и реки Кабул, или среди пустынных холмов Хайбера, расположенных к северу.

– Там нечего смотреть, – говорила миссис Пемберти, – а тамошние племена состоят из кровожадных дикарей, совершенно не заслуживающих доверия.

Ее муж полностью разделял такое мнение, и восемь месяцев, проведенных в доме Пемберти, под конец стали казаться бедной Изабелле восемью годами.

Она не завела никаких друзей, ибо, к сожалению, гарнизонные дамы, обсуждая ее за чаем, пришли к заключению, что мисс Аштон «легкомысленна» и скорее всего приехала в Индию с целью заарканить себе мужа. Данное суждение повторялось вслух столь часто, что в конце концов с ним согласились все гарнизонные холостяки, которые при всем своем восхищении красотой, непринужденными манерами и превосходной скаковой посадкой мисс Аштон не желали оказаться легковерными жертвами охотницы за мужьями и, как следствие, держались от нее в стороне. Поэтому едва ли приходится удивляться, что Изабеллу уже с души воротило от Пешавара к тому времени, когда в гарнизоне появился профессор Пелам-Мартин в сопровождении своего старого друга и постоянного спутника сирдар-бахадура Акбар-хана, разношерстной толпы слуг и попутчиков и четырех запертых якданов, содержащих образцы растений, манускрипт с трактатом на санскрите и подробный шифрованный отчет с почерпнутыми из официальных, полуофициальных и неофициальных источников сведениями о разнообразных событиях, происходивших во владениях Ост-Индской компании…

Хилари Пелам-Мартин очень походил на покойного мистера Аштона, чрезвычайно благожелательного и эксцентричного джентльмена, а Изабелла обожала отца. Возможно, этим отчасти объясняется ее моментально вспыхнувший интерес к профессору и блаженное чувство спокойствия и непринужденности, которое она испытывала в его обществе. Все в нем: образ жизни, глубокий интерес к Индии и здешнему народу, дружба с седым хромоногим Акбар-ханом и полное пренебрежение правилами, определявшими поведение и взгляды людей вроде супругов Пемберти, – все пришлось по душе Изабелле. Для нее Хилари олицетворял собой одновременно бегство от безрадостного настоящего и уверенность в будущем, и она вступила в брак столь же бодро и бесстрашно, как в свое время ступила на борт корабля «Гордон-Касл» в Тилберри, чтобы совершить долгое путешествие в Индию. И на сей раз она не осталась разочарованной.

Хилари, правда, относился к Изабелле скорее как к любимой дочери, чем как к жене, но такое отношение казалось приятно привычным и привносило ощущение стабильности и постоянства в полную случайностей кочевую жизнь, которая стала ее уделом в последующие два года. Никогда прежде не любившая, она не располагала мерилом для оценки своих нежных чувств к рассеянному, добродушному и чуждому всяких условностей мужу и была довольна в той полной мере, в какой вправе быть довольным любой человек. Хилари позволял Изабелле ездить верхом, и два счастливых года они путешествовали по Индии, исследуя предгорья Гималаев, доезжая по дороге Императора Акбара до самого Кашмира и возвращаясь на зиму в равнины, простиравшиеся между разрушенными гробницами и дворцами погибших городов. Большую часть времени Изабелла проводила без женского общества и не испытывала нужды в нем. В ее распоряжении всегда имелись книги для чтения или мужнины образцы растений, подлежащие обработке и каталогизации, а вечерами она обычно читала либо занималась гербарием, в то время как Хилари и Акбар-хан играли в шахматы или горячо спорили по сложным вопросам политики, религии, божественного предопределения и расовых конфликтов.

Седовласый хромой сирдар-бахадур Акбар-хан был отставным офицером прославленного кавалерийского полка. Он получил ранение в битве при Миани и по увольнении обосновался в своем родовом поместье на берегу реки Рави с намерением провести остаток дней за такими мирными занятиями, как возделывание земли и изучение Корана. Мужчины познакомились, когда Хилари стоял лагерем близ родной деревни Акбар-хана, и сразу прониклись симпатией друг к другу. У них обнаружилось много общего по части характера и мировоззрения, и перспектива оставаться на одном месте до самой смерти перестала устраивать Акбар-хана.

– Я старый человек, ныне вдовый, да и бездетный тоже: мои сыновья погибли на службе Компании, а дочь замужем. Что меня держит здесь? Давайте путешествовать вместе, – сказал Акбар-хан. – Для человека, отжившего свое, в палатке всяко лучше, чем в четырех стенах дома.

С тех пор они путешествовали вместе и стали добрыми товарищами. Но Акбар-хан довольно скоро понял, что интерес друга к флоре, руинам и диалектам страны служит превосходным прикрытием иного рода деятельности – составления отчетов о работе администрации Ост-Индской компании для неких членов правительства ее величества, которые имели основания подозревать, что дела в Индии обстоят не так хорошо, как стараются представить официальные источники. Такого рода деятельность Акбар-хан горячо приветствовал и оказывал товарищу неоценимую помощь, так как знание своих соотечественников позволяло ему оценивать достоверность устных свидетельств более точно, чем получалось у Хилари. В течение нескольких лет они вдвоем составляли и отсылали в метрополию один за другим пространные доклады, содержавшие факты и предостережения, многие из которых публиковались в британской прессе и использовались в дебатах в обеих палатах парламента, – хотя, несмотря на всю пользу этого, они с таким же успехом могли бы заниматься исключительно ботаникой, ибо английская общественность предпочитала верить сведениям, представлявшим наименьшую угрозу для ее спокойствия, и игнорировать любую тревожную информацию. Впрочем, подобная слабость свойственна всем народам.

Профессор и его друг работали и путешествовали вместе уже пять лет, когда Хилари неожиданно прибавил к каравану свою жену, и Акбар-хан принял ее присутствие как нечто само собой разумеющееся, признавая за ней место в существующем порядке вещей и не придавая ее появлению особого значения в том или ином отношении. Он единственный из них троих не был неприятно поражен, когда стало ясно, что Изабелла беременна. В конце концов, предназначение женщины – рожать детей, и, конечно же, это будет сын.

– Мы сделаем из него офицера разведчиков, как его дядюшка, – проговорил Акбар-хан, размышляя над шахматной доской. – Или губернатора провинции.

Изабелла, как и большинство женщин ее поколения, не имела ни малейшего представления о процессах, сопряженных с деторождением. Она довольно поздно поняла, что беременна, и испытала сильное потрясение и немалое раздражение – пугаться ей никогда не приходило в голову. Ребенок явно осложнит кочевую жизнь: ему понадобятся постоянный уход, кормилица, особое питание и… Нет, честное слово, все это слишком хлопотно.

Хилари, тоже ошеломленный новостью, с надеждой предположил, что, возможно, она ошибается насчет своего положения, но, получив заверения в обратном, спросил, когда же ребенок появится на свет. Изабелла понятия не имела, но попыталась припомнить последние несколько месяцев, посчитала на пальцах, нахмурилась, посчитала еще раз и высказала мнение, на поверку оказавшееся абсолютно неверным.

– Мы должны направиться в Пешавар, – решил Хилари. – Там есть доктор. И другие женщины. Думаю, нам стоит прибыть туда за месяц до родов. А для пущей верности за шесть недель.

Вот так и вышло, что его сын появился на свет в богом забытой глуши, без помощи доктора, акушерки и лекарственных средств, известных медицинской науке.

Помимо двух жен метельщиков да нескольких безымянных, закрытых покрывалами родственниц случайных попутчиков в лагере была только одна женщина, способная оказать помощь, – Сита, жена Дая Рама, главного саиса Хилари, горянка из окрестностей Кангана. Она покрыла себя двойным позором, за минувшие пять лет родив и потеряв пятерых дочерей, последняя из которых умерла на прошлой неделе, не прожив и трех дней.

– Похоже, она неспособна рожать сыновей, – с отвращением сказал Дая Рам. – Но, видят боги, она набралась достаточно опыта, чтобы помочь появиться на свет чужому сыну.

Таким образом, именно бедная, робкая, похоронившая всех своих детей Сита принимала роды у Изабеллы. И она действительно знала достаточно, чтобы помочь младенцу мужского рода появиться на свет.

В том, что Изабелла умерла, не было ее вины. Изабеллу убил ветер, холодный ветер с далеких высоких оснеженных гор за перевалом. Он взметал клубы пыли с сосновой хвоей и заносил их в палатку, где фонарь так и норовил погаснуть на сквозняке, а в той пыли содержалась всякая гадость: гнилостные бактерии, болезнетворные микробы, мельчайшие частицы отбросов из этого лагеря и других лагерей. Ничего подобного не было бы в спальне в пешаварском военном городке, где английский доктор позаботился бы о молодой матери.

Тремя днями позже мимо лагеря проходил миссионер, направлявшийся через горы в Пенджаб, и к нему обратились с просьбой окрестить младенца. Он провел обряд крещения в складном парусиновом ведре и, по желанию отца, дал новорожденному имя Аштон Хилари Акбар, а затем ушел, не повидав матери ребенка, которая, как ему сказали, «плохо себя чувствует» – объяснение, нисколько не удивившее миссионера, поскольку несчастная женщина не могла получить надлежащего ухода в таком лагере.

Задержись священник на пару дней, он получил бы возможность отправить заупокойную службу по миссис Пелам-Мартин. Изабелла скончалась через сутки после крещения сына и была похоронена мужем и друзьями мужа на вершине перевала, вздымающейся над палатками, и все обитатели лагеря, сокрушенные горем, присутствовали на скорбной церемонии.

Хилари тоже был убит горем. Но помимо этого, он испытывал чувство сродни возмущению. Ну что, во имя всего святого, ему делать с ребенком теперь, когда Изабелла умерла? Он ничего не знал о младенцах, кроме того, что они постоянно орут и требуют пищи в любой час дня и ночи.

– Что же нам все-таки делать с ним? – спросил Хилари Акбар-хана, обиженно уставившись на сына.

Акбар-хан легонько потыкал младенца костлявым пальцем и рассмеялся, когда малыш уцепился за него крохотной ручонкой.

– О, он сильный, смелый мальчик. Он станет солдатом – командиром кавалерийского полка. За него не беспокойтесь, друг мой. Малыша выкормит жена Дая Рама, которая кормит его грудью с самого рождения. Своего ребенка она потеряла, что, безусловно, произошло по воле Аллаха, правящего ходом вещей в подлунном мире.

– Но мы не можем таскать его с собой, – возразил Хилари. – Нам надо найти кого-нибудь, кто уходит в отпуск, чтобы он отвез ребенка в Англию. Полагаю, Пемберти знают такого человека. Или молодой Уильям. Да, нам лучше поступить именно так: у меня в Англии брат, чья жена сможет позаботиться о мальчике до моего возвращения.

Решив этот вопрос, профессор последовал совету Акбар-хана и перестал беспокоиться. А поскольку ребенок чувствовал себя превосходно и редко подавал голос, они пришли к заключению, что никакой необходимости спешить в Пешавар нет, и, выбив имя Изабеллы на валуне над ее могилой, свернули лагерь и двинулись на восток, в направлении Гарвала.

Хилари так никогда и не вернулся в Пешавар, и в силу своей прискорбной рассеянности он так и не известил ни своего шурина Уильяма Аштона, ни каких-либо своих родственников в Англии, что стал отцом – и вдовцом. Редкие письма, по-прежнему приходившие на имя жены, время от времени напоминали Хилари о его долге. Но профессор всегда был слишком занят, чтобы уделять им внимание сразу по получении, поэтому они откладывались в сторону до лучшей поры и неизменно забывались. Точно так же он забыл Изабеллу и порой забывал даже о том, что у него есть сын.

Аш-баба – так стала называть ребенка кормилица Сита, а вслед за ней и все участники экспедиции – первые восемнадцать месяцев своей жизни провел среди высоких гор и первые шаги сделал на скользком травянистом склоне неподалеку от могучего пика Нандадеви, одетого вечными снегами. Когда бы вы увидели малыша, неуклюже ковыляющего по лагерю, вы бы приняли его за родного сына Ситы: Изабелла была черноволосой сероглазой смуглянкой с медового цвета кожей, и сын пошел в нее. Он также унаследовал от матери значительную долю красоты и, по словам Акбар-хана, обещал стать весьма привлекательным мужчиной.

Хилари изучал диалекты горных племен и собирал дикие растения, не задерживаясь подолгу на одном месте. Но более важные дела вынудили профессора отвлечься от этих занятий. Спустившись с гор, экспедиция двинулась на юг через Джханси и Саттару и наконец достигла покрытого буйной растительностью и изобилующего длинными белыми пляжами Коромандельского берега.

Жару равнин и влажный воздух юга Аш-баба переносил хуже, чем горную прохладу, а Сита, будучи горянкой, тосковала по горам и часто рассказывала мальчику истории о своих родных краях на севере страны, среди могучих хребтов Гиндукуша. Рассказывала о ледниках и снежных лавинах, о затерянных долинах, где текли реки, полные форели, и землю устилали пестрые ковры из цветов, где весной в воздухе разливалось благоухание цветущих фруктовых деревьев, а золотым дремотным летом вызревали грецкие орехи. Со временем Аш-баба полюбил эти истории более всех прочих, и Сита придумала долину для них двоих, где однажды они построят дом из глины и сосны, с плоской кровлей, на которой станут сушить маис и красный перец, и посадят чудесный сад, где будут выращивать миндальные и персиковые деревья и держать козу, щенка и котенка.

Сита, как и все остальные участники экспедиции, не говорила по-английски, и к четырем годам Аш не сознавал, что язык, на котором отец изредка обращается к нему, – это его родной язык (или, по крайней мере, должен быть таковым). Унаследовав от Хилари замечательные лингвистические способности, малыш овладел в многоязычной экспедиции рядом наречий: от Сваба Гала научился пушту, от Рама Чанда – хинди, а от уроженцев юга – тамильскому, гуджарати и телугу, хотя сам предпочитал пользоваться языком пенджаби, на котором говорили Акбар-хан, Сита и ее муж Дая Рам. Аш редко носил европейскую одежду, поскольку Хилари нечасто задерживался в местах, где можно было достать подобные вещи. К тому же такая одежда решительно не подходила для здешнего климата и кочевой жизни. Поэтому он обычно носил индусские или мусульманские костюмы. Разногласия между Акбар-ханом и Ситой по поводу того, как мальчику следует одеваться, уладились путем компромисса: неделю он ходил в мусульманском наряде, неделю в индусском. Но по пятницам[2] – всегда в первом.

Осень 1855 года они провели в горах Сиони, для видимости изучая диалект гондов. И именно здесь Хилари написал отчет о событиях, последовавших за произведенной Ост-Индской компанией аннексией (он назвал это «кражей») княжеств Нагпур, Джханси и Танджор. В своем рассказе об увольнении Компанией злополучного комиссара и бывшего министра-резидента Нагпура, мистера Мэнсела, имевшего неосторожность предложить более великодушные условия соглашения семейству покойного раджи, он не пожалел красок.

Вся так называемая политика «аннексий вследствие прекращения наследственного права на власть», то есть присвоения Компанией любого местного княжества, где правитель не имел прямого наследника, – вопреки многовековой традиции, позволявшей бездетному мужчине усыновить преемника из числа своих родственников, – была, по утверждению Хилари, не более чем лицемерным термином для обозначения безобразного и непростительного деяния, а именно бесстыдного ограбления и обмана вдов и сирот. Упомянутые в докладе правители (а Хилари подчеркнул, что Нагпур, Джханси и Танджор являются лишь тремя из княжеств, которым суждено стать жертвами этой чудовищной политики) верно служили интересам Компании, что не помешало этой самой Компании отнять у их вдов и родственниц наследственные права вкупе с фамильными драгоценностями и прочими наследуемыми предметами собственности. В княжестве Нагпур, аннексированном вследствие прекращения права на власть после смерти раджи, у правителя имелась дочь, и президент мистер Форбс с похвальным мужеством (если учесть меры, примененные к злополучному мистеру Мэнселу) выступил в защиту интересов принцессы, утверждая, что по условиям договора, заключенного между Танджором и Компанией, власть должна переходить к любым наследникам, не обязательно мужского пола. Но его доводы остались без внимания. Во дворец внезапно вошел многочисленный отряд сипаев, и представители Компании наложили арест на все имущество, движимое и недвижимое, опечатали все драгоценности и ценные вещи, разоружили войско покойного раджи и конфисковали поместье его матери.

Но дальше стало еще хуже, писал Хилари, ибо последующие события пагубно повлияли на жизнь и благоденствие многих людей. По всему княжеству арендаторы всех участков земли, когда-либо принадлежавших любому из предыдущих раджей Танджора, выдворялись из своих владений с предписанием явиться к британскому комиссару для подтверждения права собственности, и все, кто жил за счет финансирования из доходных статей княжества, впали в панику от перспективы остаться без работы. В течение недели Танджор из самого благополучного района во владениях Компании превратился в очаг недовольства. Местные жители глубоко почитали свою правящую династию, и ее отстранение от власти привело всех в крайнее негодование – даже сипаи отказывались получать жалованье. В Джханси тоже имелся малолетний наследник престола – всего лишь дальний родственник покойного раджи, но официально усыновленный последним, и Лакшми-Баи, очаровательная вдова раджи, пыталась взывать к справедливости, ссылаясь на долгое служение своего мужа интересам Компании, но безрезультатно. Джханси объявили территорией, «перешедшей к Британскому правительству», и передали под юрисдикцию губернатора Северо-Западных провинций, упразднив действующие там ведомства, сместив правительство раджи и немедленно рассчитав и распустив все войска княжества.

«Ничто, – писал Хилари, – не могло бы успешнее возбудить ненависть, злобу и негодование местного населения, чем этот наглый и безжалостный грабеж, возведенный в систему». Но у британской общественности имелись другие предметы, требующие внимания. Война в Крыму оказалась делом дорогостоящим и разорительным, а Индия находилась далеко, вне поля зрения и сферы непосредственных интересов. Те немногие, кто неодобрительно цокал языком, читая доклады профессора, забывали о них уже через несколько дней, а старшие советники Ост-Индской компании объявили автора «введенным в заблуждением чудаком» и попытались установить его личность и помешать ему пользоваться почтой.

Они не преуспели ни в первом, ни во втором – Хилари отсылал доклады на родину окольными путями. И хотя иные чиновники относились к деятельности профессора (в частности, к его близкой дружбе с «туземцем») с подозрением, никакими уликами они не располагали. Подозрения же не имеют доказательной силы. Хилари продолжал свободно путешествовать по Индии и всячески старался внушить своему сыну, что величайшим грехом, какой только может совершить человек, является несправедливость и что против нее нужно всегда бороться всеми силами, даже если надежды на победу нет.

– Запомни на всю жизнь, Аштон: какими бы еще качествами ты ни обладал, будь справедливым. «Поступай с людьми так, как бы тебе хотелось, чтобы поступали с тобой». Это значит, что ты никогда не должен поступать бесчестно. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни с кем. Ты меня понимаешь?

Конечно же, мальчик был еще слишком мал, чтобы понимать. Но это наставление повторялось изо дня в день, и в конце концов до него постепенно дошло, что имеет в виду бара-сахиб, «большой господин» (он никогда мысленно не называл отца иначе), ведь дядя Акбар тоже часто беседовал с ним на данную тему, рассказывая разные истории и приводя цитаты из священной книги в подтверждение мысли, что «человек превыше царей», и говорил, что, когда Аш вырастет и станет мужчиной, он убедится, что это правда. А потому он должен стараться быть справедливым во всех своих поступках, поскольку в нынешние дни в стране творится много чудовищной несправедливости людьми, облеченными и опьяненными властью.

– Почему местные жители мирятся с таким положением вещей? – однажды спросил Хилари Акбар-хана. – Их же миллионы против горстки представителей Компании. Почему они ничего не предпринимают, не поднимаются на защиту своих прав?

– Они поднимутся. В свое время, – невозмутимо ответствовал Акбар-хан.

– Так чем скорее, тем лучше, – резко заметил Хилари.

И добавил, что, сказать по чести, в стране все-таки есть хорошие сахибы: Лоуренс, Николсон, Бернс, люди вроде Мэнсела, Форбса, молодого Рэнделла в Лунджоре и сотни других – и что избавиться необходимо от тех, кто заправляет делами в Симле и Калькутте, от этих напыщенных, алчных старых болванов, которые стоят одной ногой в могиле и давно отупели от жары, снобизма и преувеличенного сознания собственной значимости. Что же касается армии, то во всей Индии едва ли найдется хоть один британский старший офицер моложе семидесяти лет.

– Я не считаю себя человеком непатриотичным, – горячо продолжал Хилари. – Но я не вижу ничего достойного восхищения в глупости, несправедливости и полной некомпетентности высокопоставленных должностных лиц, а в нынешней администрации три этих качества представлены в избытке.

– Здесь я не стану с вами спорить, – промолвил Акбар-хан. – Но такое положение вещей переменится, и дети ваших детей забудут о преступлениях и будут помнить лишь о славных делах, тогда как наши потомки будут помнить лишь об угнетении и не признавать за вами никаких благих деяний. Однако вы сделали для страны много хорошего.

– Знаю, знаю. – Хилари иронично усмехнулся. – Возможно, я сам напыщенный и самодовольный старый болван. И возможно, будь старые болваны, на которых я жалуюсь, французами, датчанами или немцами, я бы возмущался не так сильно, ведь тогда я мог бы сказать: «А чего еще от них ожидать?» – и почувствовать свое превосходство. Но они мои соотечественники, и именно поэтому мне хочется, чтобы они были безупречными.

– Безупречен один только Бог, – сухо ответил Акбар-хан. – Мы, создания Божьи, порочны и несовершенны независимо от цвета нашей кожи. Но некоторые из нас борются за справедливость, и это внушает надежду.

Хилари больше не писал докладов о деятельности Ост-Индской компании, генерал-губернатора и совета, но обратился к занятиям, которым всегда уделял львиную долю своего внимания. Появлявшиеся в результате рукописи в отличие от шифрованных докладов отправлялись по обычным почтовым каналам, где вскрывались, тщательно изучались и укрепляли представителей власти во мнении, что профессор Пелам-Мартин всего лишь эрудированный чудак, не вызывающий никаких подозрений.

Экспедиция снова свернула палатки и, оставив позади пальмы и храмы юга, медленно двинулась на север. Аштон Хилари Акбар отметил свой четвертый день рождения в столице Моголов, городе-крепости Дели, где Хилари собирался закончить, выправить и отослать в Англию рукопись своей последней книги. По такому случаю дядя Акбар нарядил Аша в лучший мусульманский костюм и повел на богослужение в Джума-Машид, великолепную мечеть, построенную императором Шах-Джаханом и обращенную фасадом к стенам Лал-Килы, могучей Красной крепости на берегу реки Джамны.

Была пятница, народу в мечеть набилось видимо-невидимо, и многие люди, не сумевшие протолкнуться во внутренний двор, забрались на высокие ворота, а двое из-за давки сорвались вниз и разбились насмерть.

– Так было предопределено, – сказал дядя Акбар и продолжил молиться.

Аш стоял на коленях и клал земные поклоны по примеру остальных молящихся, а потом дядя Акбар научил его молитве Шах-Джахана, «Хутпе», которая начиналась словами: «Господи! Покрой славой ислам и всех приверженцев ислама через непреходящее могущество и величие твоего раба султана, сына султана, императора, сына императора, правителя двух континентов и повелителя двух морей, воина Бога, императора Абдула Музаффара Шахабуддина Мухаммада Шах-Джахана Гази…»

– Что такое «море»? – спросил Аш. – И почему морей только два? И кто предопределил, чтобы те два дядьки упали с ворот?

В качестве ответного хода Сита нарядила своего приемного сына по-индусски и отвела в городской храм, где за несколько монет жрец в желтом облачении нанес мальчику на лоб пятнышко красной краской и Аш пронаблюдал за тем, как Дая Рам совершает пуджу перед древним бесформенным каменным столбом, символизирующим бога Шиву.

У Акбар-хана было много друзей в Дели, и в обычных обстоятельствах он пожелал бы задержаться там подольше. Но в этом году он ясно чувствовал странные и тревожные подспудные настроения в обществе, и речи друзей нарушали его душевный покой. По городу ходили темные слухи, на узких шумных улочках царила напряженная атмосфера сдержанного зловещего возбуждения. Все это вызывало у него острое предчувствие надвигающейся беды.

– Что-то неладное затевается. В воздухе пахнет бедой, – сказал Акбар-хан. – Это не сулит ничего хорошего вашим соотечественникам, друг мой, а я не хочу, чтобы с нашим мальчиком приключилась какая-нибудь неприятность. Давайте уйдем отсюда куда-нибудь, где воздух чище. Города мне не по душе. Пороки и всякая мерзость плодятся в них, что мухи в навозной куче, а сейчас здесь зреет нечто худшее.

– Вы имеете в виду восстание? – спросил Хилари, нисколько не обеспокоенный. – То же самое можно сказать о доброй половине Индии. И по-моему, чем скорее оно начнется, тем лучше: нам необходим взрыв общественного недовольства, чтобы очистить воздух и пробудить от летаргического сна самодовольных болванов в Калькутте и Симле.

– Оно, конечно, верно. Но взрывом может и убить, а я не хочу, чтобы мой мальчик расплачивался за ошибки своих соотечественников.

– Вы хотите сказать, мой мальчик, – поправил Хилари с легким неудовольствием.

– Ладно, наш. Хотя меня он любит больше, чем вас.

– Только потому, что вы его балуете.

– Вовсе нет. Просто я люблю его, и он это знает. Он плоть от плоти вашей, но дитя моего сердца, и я не хочу, чтобы он пострадал, когда разразится гроза, – а она непременно разразится. Вы предупредили своих английских друзей в военном городке?

Хилари сказал, что делал это неоднократно, но они отказываются верить предупреждениям, и вся беда в том, что не только высокопоставленные чиновники на местах, члены совета в Калькутте и государственные служащие в Симле почти ничего не знают о настроениях народа, которым правят, но и многие армейские офицеры плохо о них осведомлены.

– В былое время дела обстояли иначе, – сказал Акбар-хан. – Но генералы теперь состарились, разжирели и устали от службы, а офицеры переводятся с одного места на другое так часто, что не успевают узнать обычаев своих подчиненных или заметить, что сипаи начинают роптать. Мне не нравится история, случившаяся в Барракпоре. Правда, там взбунтовался всего один сипай, но, когда он застрелил своего офицера и угрожал убить самого генерала-сахиба, его товарищи молча наблюдали за происходящим и не пытались вмешаться. Однако, по моему мнению, было крайне неразумно расформировывать полк после казни преступника, ибо теперь к великому множеству недовольных прибавились еще три сотни человек, не имеющих хозяина. Из этого выйдет беда, и, думаю, очень скоро.

– Я тоже так считаю. И когда вспыхнут волнения, мои соотечественники будут потрясены и взбешены подобным вероломством и неблагодарностью. Вот увидите.

– Возможно… если мы доживем до этого, – сказал Акбар-хан. – Вот почему я и говорю: давайте отправимся в горы.

Хилари упаковал свои ящики, часть которых оставил на хранение в доме одного своего знакомого в военном городке за Грядой. Перед отбытием из Дели он намеревался написать несколько писем, которые следовало написать еще много лет назад, но снова отложил это на потом, поскольку Акбар-хану не терпелось поскорее покинуть город, а у него будет полно времени для столь тягостного дела в горах, где царят мир и покой. Кроме того, он так долго никому не писал, что месяц-другой задержки не имеют никакого значения. Утешившись этой мыслью, профессор засунул пачку оставшихся без ответа писем, включая полдюжины адресованных покойной жене, в картонную коробку с надписью «срочное» и обратился к занятиям поинтереснее.

Весной 1856 года из печати вышла книга «Неизвестные диалекты Индостана» (том 1, проф. X. Ф. Пелам-Мартин, бакалавр гуманитарных наук, доктор естественных наук, член Королевского научного общества, и прочая, и прочая), посвященная «светлой памяти моей жены Изабеллы». Второй том данного сочинения был издан только осенью следующего года и содержал более пространное посвящение: «Аштону Хилари Акбару, с надеждой пробудить в нем интерес к предмету, доставившему бесконечное наслаждение автору. X. Ф. П.-М.». Но к тому времени и Хилари и Акбар-хан уже полгода как лежали в могиле, и никто не потрудился поинтересоваться, кто же такой Аштон Хилари Акбар.

Экспедиция двинулась на север, в направлении Терайи и предгорий Дуна, и именно там в начале апреля, когда воздух начал нагреваться и ночная прохлада отступила, их постигло несчастье.

Несколько пилигримов из Хардвара, которых они гостеприимно приняли на ночлег, принесли с собой холеру. Один из них умер в темный предрассветный час, а остальные в страхе бежали, бросив тело товарища, найденное слугами поутру. К вечеру трое людей Хилари заболели, и холера столь быстро справилась со своим черным делом, что ни один из них не дожил до рассвета. В лагере началась паника, многие похватали свои пожитки и скрылись, не истребовав расчета. А на следующий день тяжело занемог Акбар-хан.

– Уходите отсюда, – прошептал он Хилари. – Берите мальчика и бегите прочь поскорее, иначе тоже умрете. Обо мне не печальтесь. Я увечный старик, вдовый и бездетный. С чего мне бояться смерти? Но у вас мальчик… сын, который нуждается в отце.

– Вы были для него лучшим отцом, чем я, – сказал Хилари, держа друга за руку.

Акбар-хан улыбнулся.

– Я знаю, ведь ему принадлежит мое сердце. И я научил бы его… я научил бы его… Но уже слишком поздно. Уходите скорее.

– Нам некуда идти, – сказал Хилари. – Разве можно убежать от черной холеры? Коли мы уйдем, она уйдет с нами, а я слышал, в Хардваре умирает свыше тысячи человек ежедневно. Здесь всяко безопаснее, чем в городе, и вы скоро поправитесь – у вас достаточно сил, чтобы выздороветь.

Но Акбар-хан умер.

Хилари скорбел о смерти друга сильнее, чем некогда скорбел о кончине жены. После похорон Акбар-хана он уединился в своей палатке, написал два письма в Англию – одно брату, другое своему адвокату – и, вложив в них кое-какие находившиеся при нем документы и дагерротипы, аккуратно завернул оба в промасленный шелк. Запечатав пакет воском, профессор вновь взялся за перо и начал третье письмо – запоздалое письмо брату Изабеллы, Уильяму Аштону, которое собирался написать много лет назад, но почему-то так и не написал. Однако он спохватился слишком поздно. Холера, убившая Акбара-хана, протянула свою костлявую руку и дотронулась до плеча Хилари – и перо дрогнуло, прекратило свой бег и упало на пол.

Часом позже, немного оправившись после мучительного приступа судорог, Хилари сложил незаконченное письмо, с трудом нацарапал на нем адрес и слабым голосом позвал своего носильщика Карим Бакса. Но Карим Бакс тоже умирал, и в конце концов именно жена Дая Рама Сита боязливо просеменила в сумерках через пораженный холерой лагерь с фонарем «молния» и едой для бара-сахиба. Повар и его помощники убежали много часов назад.

Она привела с собой Аша, но, увидев, в каком состоянии находится его отец, сразу же вытолкнула мальчика из зловонной палатки и запретила входить.

– Это правильно, – прохрипел Хилари, одобряя действия Ситы. – Ты разумная женщина, я всегда так считал. Позаботься о нем, Сита. Доставь Аша к сородичам. Не дай ему… – Не в силах закончить фразу, он нашарил слабеющей рукой незаконченное письмо и запечатанный пакет и подтолкнул к ней. – Деньги в той жестянке… возьми их. Вот так. Здесь вам должно хватить, чтобы добраться…

Очередная конвульсия сотрясла тело профессора, и Сита, спрятав деньги и письма в складках своего сари, попятилась прочь, а потом быстро отвела Аша за руку в его собственную палатку и уложила спать – на сей раз, к великому негодованию мальчика, без обычных песен и сказок на сон грядущий.

Хилари умер той ночью, и к середине следующего дня холера унесла жизни еще четырех человек, в том числе и Дая Рама. Оставшиеся в живых разграбили опустевшие палатки и, забрав с собой лошадей и верблюдов, пустились в бегство на юг по равнине Терай, бросив в лагере овдовевшую Ситу из страха, что она могла заразиться от мертвого мужа, а вместе с ней четырехлетнего сироту Аш-бабу.

Долгие годы спустя, когда многое другое стерлось у него из памяти, Аш по-прежнему хорошо помнил ту ночь. Жару и лунный свет, мерзкое рычание шакалов и гиен, дерущихся за добычу на расстоянии броска камня от маленькой палатки, где Сита сидела подле него на корточках, напряженно прислушиваясь, дрожа всем телом и гладя его по плечу в тщетной попытке успокоить и усыпить. Хлопанье крыльев и карканье пресыщенных стервятников на ветвях деревьев шал, тошнотворный смрад разложения и ужасное, щемящее душу чувство безысходного отчаяния в ситуации, которую он не мог понять и которую никто не объяснил ему.

Аш не был испуган, поскольку еще ни разу прежде не имел причин бояться чего-либо, а дядя Акбар учил, что мужчина никогда не должен выказывать страха. Вдобавок по характеру он был необычайно смелым ребенком и за время походной жизни в джунглях, пустынях и неисследованных горах привык к повадкам диких зверей. Но он не понимал, почему Сита дрожит и плачет и почему она не позволила ему подойти к бара-сахибу, а равно не мог взять в толк, что случилось с дядей Акбаром и остальными. Он знал, что они умерли, ибо видел смерть и раньше. Видел тигров, застреленных у него на глазах из мачана[3], где ему разрешалось сидеть с дядей Акбаром; видел убитых тиграми животных – коз или молодых буйволов, задранных и частично съеденных хищником накануне; видел зайцев, уток и куропаток, подстреленных на обед. Все эти животные были мертвыми. Но дядя Акбар не мог умереть так же окончательно и бесповоротно, как они. Наверняка есть что-то неистребимое – что-то, что остается от людей, которые путешествовали и разговаривали с ним и рассказывали ему разные истории, от людей, которых он любил и на которых полагался. Но куда девается это «что-то»? Аш тщетно ломал голову и не находил ответа.

Сита натаскала терновых веток от ограды, некогда защищавшей лагерь, и сложила из них подобие высокой стенки вокруг палатки. Она поступила разумно: ближе к полуночи пара леопардов прогнала прочь шакалов и гиен, заявив о своих правах на лакомство, а незадолго до рассвета в джунглях за деревьями шал раздалось рычание тигра, и поутру они обнаружили отпечатки его лап в ярде от хлипкой изгороди из терновых веток.

Тем утром им пришлось обойтись без молока, да и еды было совсем мало. Сита дала Ашу остатки чапати – индийской пресной лепешки, а потом увязала в тюк скудные пожитки, взяла мальчика за руку, и они покинули страшный разоренный лагерь, лежащий в мерзости запустения.

Сите не могло быть больше двадцати пяти лет, но выглядела она вдвое старше своего возраста. Изнурительный труд, ежегодные беременности и роды, глубокое горе и разочарование от потери всех пятерых детей преждевременно состарили ее. Она не умела ни читать, ни писать и не отличалась умом, но обладала мужеством и преданным, любящим сердцем, и ей ни разу не пришло в голову присвоить деньги, полученные от Хилари, или ослушаться приказа хозяина. Сита любила сына Хилари с самого его рождения, и вот теперь Хилари передал мальчика под ее опеку и велел доставить к сородичам. Кроме нее, некому позаботиться об Аш-бабе. Она за него отвечает и не подведет его.

Сита не имела понятия, кто сородичи мальчика или как их найти, но не особо беспокоилась по данному поводу, ибо помнила несколько домов в делийском военном городке, где отец Аш-бабы оставил значительную часть своего багажа, а также имя полковника-сахиба, проживавшего там. Она отведет ребенка в Дели, к Абутноту-сахибу и его мем-сахибе, которые все устроят, а поскольку им, безусловно, понадобится айя для малыша, Сите не придется расставаться с ним. Дели находился далеко на юге, но она ни на мгновение не усомнилась, что они благополучно доберутся до него, хотя из опасения привлечь к себе внимание по дороге – ведь ей никогда прежде не доводилось держать в руках столько денег, сколько было в жестянке у профессора, – она нарядила Аша в самую старую одежонку и строго-настрого запретила разговаривать с посторонними.

Они достигли окрестностей города Моголов только в мае: Аш был слишком тяжелым, чтобы Сита могла подолгу нести его на руках, а своим ходом он преодолевал не более нескольких миль в день, даром что был крепким мальчуганом. Да и погода, довольно прохладная для весны, становилась все жарче, и долгие знойные дни не располагали к спешке. Аш воспринял путешествие как нечто само собой разумеющееся – он путешествовал с самого рождения и привык к постоянной перемене мест. Единственным, что до сих пор никогда не менялось в жизни мальчика, было присутствие рядом одних и тех же людей: Ситы, дяди Акбара, бара-сахиба, Дая Рама, Картара Сингха, Свабы Гала, Тары Чанда, Дунно и двух десятков других. И хотя теперь все они исчезли, кроме Ситы, но она-то по-прежнему оставалась с ним – вместе со всей Индией и знакомыми индийскими пейзажами.

Они двигались медленно, покупая пищу в деревнях по пути и ночуя главным образом под открытым небом, чтобы избежать расспросов. Оба страшно устали к тому времени, когда увидели на горизонте крепостные стены, купола и минареты Дели, казавшиеся призрачными в золотых лучах вечернего солнца, насыщенных тонкой пылью. Сита надеялась достичь города затемно и переночевать у мужнина дальнего родственника, державшего зерновую лавку в переулке в Чанди-Чок, где она могла бы постирать и погладить английскую одежду, которую прятала в своем узле, и одеть Аш-бабу надлежащим образом, прежде чем отправиться с ним в военный городок. Но в тот день они уже прошагали почти шесть миль, и хотя до городских стен оставалось всего ничего, к заходу солнца они все еще находились в четверти мили от понтонного моста через Джамну.

Еще полмили предстояло пройти по городу до лавки родственника, а сумерки быстро сгущались, обращаясь в непроглядную тьму. Но у них было достаточно еды и питья для ужина, и, поскольку малыш очень устал и клевал носом на ходу, Сита свернула с дороги к дереву пипал, раскинувшему ветви над полуразрушенной каменной оградой. Там она накормила Аша, уложила на расстеленное меж древесных корней одеяло и убаюкала старинной пенджабской детской песенкой «Арре ко-ко, Джарре ко-ко» и самой любимой колыбельной:

Ночь была теплой, безветренной и звездной, и Сита, которая лежала на земле, обняв одной рукой детское тельце, видела за равниной мерцающие огни Дели – золотые блестки на черном бархате тьмы. Среди руин другого, более древнего Дели выли шакалы; в ветвях над головой носились летучие мыши и кричали пронзительными голосами ночные птицы; один раз гиена зловеще расхохоталась в зарослях красного пеннисетума в нескольких ярдах от них, и мангуст сердито засвиристел в густой тени. Но это все были знакомые звуки – такие же знакомые, как далекий барабанный бой в городе и резкий стрекот цикад, – и вскоре Сита накрыла лицо краем своего чуддаха и погрузилась в сон.

Она проснулась перед самым рассветом, внезапно разбуженная не столь привычными звуками: дробным топотом копыт, треском ружейных выстрелов и громкими мужскими криками. По дороге скакали всадники, приближаясь со стороны Мирута. Они неслись во весь опор, точно одержимые или преследуемые погоней, и шлейф пыли, похожий на струю белого дыма, стелился за ними по окрашенной в цвета зари равнине. С оглушительным топотом они промчались мимо на расстоянии броска камня от дерева пипал, бешено паля в воздух из ружей и крича во всю глотку, как обычно кричат мужчины на полном скаку. Сита увидела широко раскрытые глаза и исступленные лица всадников, белые хлопья пены, срывающиеся с боков и напряженно вытянутых шей взмыленных лошадей. Это были совары, одетые в форму одного из кавалерийских полков бенгальской армии. Совары из Мирута. Но форменная одежда на них была изорвана, запылена и покрыта темными пятнами крови.

Шальная пуля просвистела в ветвях пипала, и Сита испуганно пригнулась и обхватила обеими руками Аша, проснувшегося от шума. В следующий миг всадники пронеслись мимо и скрылись за вихрящимся облаком взметенной белой пыли, глотнув которую Сита задохнулась, закашлялась и прикрыла лицо свободным концом сари. К тому времени когда пыль у нее перед глазами рассеялась, всадники уже достигли реки, и она услышала приглушенный расстоянием, но звучащий отчетливо в предрассветной тишине гулкий стук копыт по понтонному мосту.

Вид охваченных отчаянием мужчин, в страхе бегущих от преследователей, произвел на Ситу столь сильное впечатление, что она схватила на руки ребенка, бросилась в заросли пеннисетума и спряталась там, с минуты на минуту ожидая услышать шум приближающейся погони.

Она оставалась в зарослях почти целый час, успокаивая ничего не понимающего мальчика и шепотом уговаривая его сидеть тихо и не шуметь. Конские копыта по Мирутской дороге так больше и не простучали, но в утренней тишине ясно слышались отдаленные крики мужчин и треск выстрелов под стенами Дели. Вскоре и они прекратились или растворились в будничном шуме пробуждающегося города и обычных звуках индийского утра: скрипе колодезного ворота, криках куропаток на равнине и журавлей у реки, пронзительном кличе павлина среди хлебов, писке большеухих хомяков, щебете сахт-бай и птиц-ткачей. Стая мартышек устроилась на ветвях пипала; легкий ветер с реки шевелил высокие стебли пеннисетума, и монотонный сухой шорох заглушал все прочие звуки.

– Мы стережем тигра? – шепотом спросил Аш, не раз сидевший в засаде с дядей Акбаром и сведущий в охоте на тигров.

– Нет… Но нам нельзя разговаривать. Надо сидеть тихо, – настойчиво прошептала Сита.

Она сама не понимала, почему впала в такую панику при виде вопящих всадников и чего именно боится. Но сердце у нее по-прежнему выпрыгивало из груди, и она знала, что даже холера или ужасная последняя ночь в лагере не вызывали у нее такого страха, как проскакавшие по дороге мужчины. Холера, в конце концов, не представляла для нее никакой загадки, равно как болезни, смерть и повадки диких зверей. Но это было что-то другое. Что-то необъяснимое и наводящее ужас…

По дороге медленно протряслась телега, влекомая парой сонных быков, и знакомое погромыхивание колес по ухабам подействовало на Ситу умиротворяюще. Солнце поцеловало краешек небес над далеким горизонтом, и внезапно наступил день – и Сита задышала ровнее и спокойнее. Осторожно поднявшись на ноги, она всмотрелась между сухих стеблей травы и увидела, что залитая солнечным светом дорога пустынна. На ней не наблюдалось никакого движения – и это само по себе казалось странным для обычно оживленной Мирутской дороги, по которой текли основные транспортные и людские потоки из Рохилкханда и Ауда в Дели. Но Сита этого не знала, а тишина придала ей смелости, хотя она не горела желанием слишком скоро последовать за всадниками с безумными глазами и сочла разумным малость подождать. У них еще оставалось немного еды, но молоко они допили накануне вечером, и оба начинали томиться жаждой.

– Жди меня здесь, – сказала она мальчику. – Я схожу к реке за водой и скоро вернусь. Шагу не ступай отсюда, золотко мое. Сиди тихо, и с тобой ничего не случится.

Аш послушался. Паника Ситы частично передалась ему, и он впервые в жизни испытывал страх, хотя тоже не сумел бы объяснить, чего именно боится.

Ждать пришлось долго, потому что Сита пошла не кратчайшим путем, по дороге, а окольным и достигла берега реки несколько выше по течению от понтонного моста. Отсюда она видела песчаные отмели и извилистые протоки Джамны, текущей к Калькуттским воротам, и длинную крепостную стену, тянущуюся мимо Арсенала к Водному бастиону, а также слышала, теперь более отчетливо, шум города, напоминающий жужжание рассерженных пчел в перевернутом улье, только тысячекратно усиленное.

К этому ровному мощному гулу примешивались резкие звуки выстрелов, то одиночных, то рассыпающихся частым стаккато; в небе над крышами носилась тьма-тьмущая птиц – ястребы, каркающие вороны, испуганные голуби кружили в высоте, временами устремляясь вниз и вновь взмывая вверх, словно встревоженные чем-то происходящим на городских улицах. Да, нынче утром в Дели явно творится что-то неладное, и соваться туда с ребенком не стоит, пока не выяснится, в чем там дело. Жаль, съестное у них на исходе, но Ашу хватит. И по крайней мере, у них будет вода.

Сита наполнила медный лота на отмели и крадучись двинулась обратно к безопасному убежищу в зарослях пеннисетума, стараясь держаться подальше от дороги и по возможности укрываясь за редкими деревьями кикар, валунами и кустами пампасной травы. Они останутся здесь до вечера, решила Сита, а после наступления темноты перейдут мост и направятся прямиком к военному городку. Для Аш-бабы путь долгий, но поскольку он отдыхал весь день… Она вытоптала для него местечко поудобнее в глубине зарослей, и, хотя было невыносимо жарко, душно и пыльно, а Аш, уже забывший о своих страхах и изнывавший от скуки, беспокоился и капризничал, в конце концов палящий зной и вынужденное бездействие нагнали на малыша сон, и вскоре после полудня он заснул.

Сита тоже погрузилась в чуткую, прерывистую дрему, убаюканная мерным скрипом влекомых волами телег, ползущих по пыльной дороге, и редким тарахтением проезжающих мимо икк. Эти звуки означали, что движение по Мирутской дороге возобновилось, а следовательно, опасность (коли таковая была) миновала и всадники, которых она видела, были просто-напросто гонцами, спешившими к Великому Моголу бахадур-шаху с известием о неком важном событии, что привело город в возбуждение и ликование. Возможно, это было известие о победе, одержанной Бенгальской армией Компании на каком-нибудь далеком поле брани, или о рождении наследника у какого-нибудь монарха – например, у падишахини Виктории в Билайте (Англии).

Такого рода успокоительные мысли притупили остроту страха, и городской шум больше не доносился до Ситы: хотя слабый ветерок, тянувший от влажных песчаных берегов и извилистых протоков Джамны, даже не взметал пыль, толстым слоем устилавшую дорогу, у него все же хватало силы шевелить верхушки пеннисотовых стеблей, и тихий сухой шелест заглушал все прочие звуки. «Мы уйдем отсюда, когда малыш проснется», – подумала Сита. Но едва она успела это подумать, как иллюзия покоя разом разрушилась. Мощная дрожь прокатилась по равнине незримой волной, сотрясши высокую траву и поколебав самую землю под женщиной, а в следующий миг оглушительный грохот расколол шуршащую тишину знойного дня, как молния расщепляет сосну.

Аш вздрогнул и проснулся, а Сита вскочила на ноги, ставшие словно ватными от испуга, и сквозь дрожащие стебли травы увидела громадный столб дыма, вырастающий над далекими стенами Дели: чудовищный клубящийся столб с грибовидным облаком наверху, внушающий ужас в ослепительном свете солнца. Они не имели понятия, что это значит, и так никогда и не узнали, что видели взрыв делийского склада боеприпасов, уничтоженного горсткой защитников, дабы он не попал в руки мятежной толпы.

Спустя несколько часов над городом все еще висело облако дыма, окрашенное в розовато-золотистые тона заката, а ко времени, когда Сита с малышом отважились наконец выйти из укрытия, первый отблеск луны, стоявшей низко над горизонтом, уже посеребрил его расплывчатые края.

Сейчас, когда они находились так близко к цели, о том, чтобы повернуть назад, не могло идти и речи, хотя, имейся у них возможность добраться до военного городка другим путем, Сита непременно воспользовалась бы таковой. Но она не рискнула переходить Джамну вброд, а других мостов на расстоянии многих миль не было. Им ничего не оставалось, кроме как пройти по понтонному мосту, и они так и сделали: торопливо прошагали через него при тусклом свете звезд, пристроившись в хвосте свадебной процессии. Сразу за мостом вооруженные мужчины окликнули и остановили всю группу. Одинокая женщина с ребенком не вызывала никаких подозрений, и часовые их пропустили, а остальных принялись расспрашивать, и именно из услышанных вопросов и ответов Сита почерпнула первые сведения о сегодняшних событиях.

Хилари был прав. И Акбар-хан тоже. Слишком много жалоб оставалось без внимания, слишком много несправедливости творилось и не исправлялось, и люди не могли мириться с таким положением вещей вечно. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала мелочь – вопрос о покрытых смазкой патронах, выданных пехотинцам Бенгальской армии для новых винтовок. В этой смазке заподозрили смесь говяжьего жира и свиного сала – наличие первого наносило удар по кастовой системе индусов, а второе оскверняло мусульман. Но это был только повод.

С того самого дня, когда полвека назад, после попытки Компании заставить солдат в Веллоре носить кожаную обувь и головные уборы нового образца, вспыхнул мятеж и произошло кровопролитие, сипаи подозревали о существовании заговора, направленного на уничтожение кастовой системы – самого чтимого общественного института индусов. Мятеж в Веллоре был подавлен быстро и жестоко, как и все прочие восстания, имевшие место в последующие годы. Но руководство Компании не сумело прочитать письмена на стене, и протест против смазанных патронов привел его в негодование.

В Барракпоре один возмущенный сипай, некий Мангал Панди из 34-го полка туземной пехоты, открыто призвал своих товарищей к восстанию, а потом выстрелил и ранил британского адъютанта. Впоследствии мятежника повесили, а всех сипаев, которые молча наблюдали за происходящим и не предприняли попытки вмешаться, разоружили. Сам полк расформировали, но, поскольку ропот продолжался, генерал-губернатор наконец издал приказ об изъятии новых патронов. Однако к тому времени было уже слишком поздно. Сипаи увидели в приказе лишь доказательство справедливости своих подозрений, и в результате он послужил не к ослаблению напряженности, а к усилению оной до критической точки. Со всех концов Индии приходили сообщения о массовых поджогах, но, несмотря на взрывоопасность ситуации и тот факт, что осведомленные люди прекрасно сознавали надвигающуюся беду, командир 3-го кавалерийского полка, размещавшегося в Мируте, решил преподать своим подчиненных урок, приказав всем пользоваться означенными патронами. Восемьдесят пять соваров, которые твердо, хотя и вежливо отказались выполнить приказ, были арестованы, преданы военному суду и приговорены к пожизненной каторге.

Генерал Хьюитт, страдающий ожирением апатичный старик без малого семидесяти лет, неохотно приказал выстроить всю мирутскую бригаду на плацу, где после оглашения приговоров восемьдесят пять солдат были публично раздеты и закованы в ножные кандалы перед отправкой на пожизненную каторгу. Но это излишне затянувшееся бесславное мероприятие оказалось еще более серьезной ошибкой, чем суровость приговоров. Вид закованных в кандалы соваров возбудил сочувствие у наблюдателей, и всю следующую ночь люди в казармах и на базарах Мирута кипели стыдом и гневом и замышляли месть. Утром гроза, уже давно собиравшаяся, наконец разразилась: толпа разъяренных сипаев совершила нападение на тюрьму, освободила заключенных и двинулась на англичан, а после целого дня беспорядков, погромов и кровопролитных стычек совары 3-го кавалерийского полка подожгли разграбленные бунгало и поспешили в Дели, чтобы поднять знамя восстания и поступить в распоряжение бахадур-шаха, титулованного короля Дели и последнего из династии Великих Моголов. Именно этих людей видела на заре Сита и с ужасом почувствовала в них предвестников беды.

Похоже, Могол поначалу не поверил повстанцам, ибо в Мируте стояло много британских полков и он с часу на час ожидал увидеть погоню, скачущую по следу мятежников. Но поскольку никто так и не появился, он в конце концов убедился, что солдаты 3-го кавалерийского полка говорили правду, когда утверждали, что все сахиб-логи в Мируте убиты и поступил приказ к началу такого же избиения европейцев в Дели. Горстка сахибов заперлась в здании склада боеприпасов, а когда стало ясно, что дальнейшее сопротивление бесполезно, они взорвали его и себя вместе с ним. Другие британские офицеры были убиты своими солдатами или толпами городских жителей, которые поднялись для поддержки героев Мирута и все еще охотились на случайных европейцев в лабиринтах городских улиц…

Прислушиваясь к рассказу о сегодняшних событиях, Сита поспешно оттащила ребенка в густую тень, подальше от света факелов, испугавшись, как бы часовые не признали в нем ангрези (англичанина) и не зарубили мечами прямо на месте. Рев толпы, хлопки выстрелов, треск горящих зданий лучше любых слов свидетельствовали об опасностях, подстерегавших в городе, и потому, повернув от Калькуттских ворот в сторону Водного бастиона, Сита торопливо зашагала в темноте по узкой пустоши, которая тянулась между рекой и стенами Дели.

Земля здесь была неровной, усыпанной камнями и разным мусором, и маленькие ножки Аша, семенившего рядом, быстро устали. Но теперь луна стояла высоко, и отсветы пожаров в небе рассеивали ночной мрак подобно яркому зареву заката. Они не прошли и половины мили, когда наткнулись на бесхозного осла, бесцельно бродившего среди валунов и мусорных куч, и присвоили его себе. Вероятно, он принадлежал какому-нибудь дхоби или косильщику, который ненадежно привязал животное или временно забыл о нем, когда поспешил в город, чтобы принять участие в разграблении лавок и домов европейцев. Но Сита посчитала осла за дар богов и приняла его как таковой. Маленькое животное терпеливо стояло на месте, пока она усаживала на него Аша и сама устраивалась позади. По всей видимости, осел привык таскать ношу значительно тяжелее, и, едва Сита тронула пятками его бока, он резво потрусил вперед по какой-то невидимой тропинке, петляющей между камней, кустов и мусорных куч на гласисе за крепостным рвом.

Ослиные копыта ступали по песчаному грунту почти бесшумно, и бордовое сари Ситы терялось в густой тени, но сегодня ночью любой звук, любое движение казались подозрительными часовым на городской стене: дважды резкие голоса окликали их, и пули отскакивали рикошетом от камней или свистели над головой и с плеском уходили в воду. Достигнув Водного бастиона и контрэскарпа, они пересекли небольшой участок открытой местности, отделявший Кашмирские ворота от дружественных темных зарослей Кудша-Бага.

Прогремели последние несколько выстрелов, но все пули пролетели мимо, и через десять минут Сита с Ашем очутились среди деревьев и двинулись прочь от Дели, чьи крепостные стены и башни, крыши домов, купола и стройные минареты вырисовывались четкими черными силуэтами на фоне освещенного заревом пожаров неба. Справа от путников текла река, а впереди слева темнела длинная стена Гряды – естественного барьера, тянувшегося между городом и военным городком.

В военном городке всегда горели огни – в бунгало, казармах, столовых, палатках маркитантов. Отсвет огней в ночном небе представлял собой привычное зрелище, но сегодня он казался гораздо ярче и неверно пульсировал, словно там тоже бушевали пожары. Наверное, подумала Сита, сахиб-логи зажгли факелы вокруг своего городка, дабы предотвратить неожиданное нападение под покровом тьмы. Эту меру она сочла разумной, хотя теперь путь к цели стал более опасным для них самих, ибо на дороге, ведущей от города через Гряду к военному городку, мелькали фигуры вооруженных людей, пеших и верховых, в которых она предположила мятежников или мародеров. Чем скорее она с малышом доберется до бунгало Абутнота-сахиба, тем лучше, но, возможно, стоит немного подождать здесь, укрывшись среди деревьев и густых зарослей, покуда оживленное движение на дороге не прекратится.

Осел вдруг резко остановился, едва не сбросив Ситу. Он стоял неподвижно, шумно втягивая воздух ноздрями в явной тревоге, а когда она ударила его пятками по бокам, попятился, отказываясь идти вперед, и ей пришлось спешиться.

– Декхо![4] – воскликнул Аш, который видел в темноте не хуже осла. – Там в кустах кто-то есть!

Голос мальчика звучал скорее заинтересованно, нежели тревожно, и если до сих пор он хранил молчание, то потому лишь, что никогда не любил много разговаривать – разве только изредка, с дядей Акбаром. Выстрелы и крики привели Аша в возбужденное состояние, но не испугали, поскольку дядя Акбар брал его с собой на охоту еще в ту пору, когда он не умел ходить, и единственным поводом для тревоги в данной ситуации являлся страх Ситы и тот факт, что она не хотела или не могла объяснить, почему их обстоятельства вдруг переменились и почему все, кого он знал в течение своей короткой жизни, – все, кроме нее, – внезапно его покинули. Но как большинство детей во всем мире, Аш мирился со странным поведением взрослых и считал его частью существующего порядка вещей. Теперь он понял, что Сита снова испугалась – на сей раз человека в кустах. Ослик тоже испугался, и Аш ласково похлопал маленькое животное по дрожащей спине и утешительно сказал:

– Даро мат[5], это просто мем-сахиба, она там спит.

Женщина в кустах лежала в странной позе – словно она ползла через густые заросли на четвереньках, а потом вдруг заснула, сморенная усталостью. В мерцающем красном свете пожаров, проникающем сквозь листву, было видно, что это чрезвычайно тучная леди в кринолине и нескольких нижних юбках под широким платьем из бомбазина в серую и белую полоску, в котором она казалась еще толще. Она была мертва. «Должно быть, – подумала Сита, пятясь от огромного безмолвного тела, – эта мем-сахиба попыталась спастись от резни в городе и умерла от ужаса или остановки сердца, ведь на теле у нее нет никаких ран. Наверное, она тоже хотела добраться до военного городка, и может статься, здесь в густых тенях прячутся и другие беглые англичане… либо мятежники, их преследующие».

Последняя мысль вызывала тревогу, но после минутного раздумья Сита сообразила, что любые звуки погони были бы ясно слышны в зарослях заброшенного сада и что никто не пустится на поиски в темноте без факелов. Ночную тишину нарушал лишь шум движения на дороге. Они с ребенком могут спокойно переждать здесь.

Привязав осла, чтобы он никуда не ушел, Сита устроила среди высокой травы уютное гнездышко для Аша, накормила малыша последними прибереженными кусками чапати и принялась убаюкивать его, шепотом рассказывая про долину среди гор, где однажды они будут жить в домике с плоской кровлей посреди фруктового сада и держать козу, корову, щенка и котенка…

– И ослика, – сонно пробормотал Аш. – Мы должны взять с собой ослика.

– Конечно, мы возьмем с собой ослика, он будет помогать нам таскать кувшины с водой от реки и хворост для очага, потому что по ночам в высокогорных долинах прохладно – такая приятная прохлада, и ветер, пролетающий над лесами, приносит запах сосновых шишек и снега и шепчет: «Тшш… тшш…»

Аш счастливо вздохнул и заснул.

Сита терпеливо ждала несколько часов, пока зарево в небе не погасло и звезды не начали бледнеть, а потом, почуяв приближение рассвета, разбудила спящего ребенка, отвязала осла, и они осторожно вышли из Кудша-Бага, чтобы завершить долгое путешествие в делийский военный городок.

На дороге сейчас не было ни души, она простиралась перед ними – серая, пустынная, утопающая в пыли. И хотя от реки и влажных песчаных отмелей тянуло свежестью, в воздухе чувствовался слабый запах дыма и сладковатый смрад разложения. Все звуки в тишине казались громкими: хруст сухой ветки или стук камушка по копытом осла, частое неровное дыхание Ситы. Женщине чудилось, что они разносятся на целую милю окрест, и она принялась подгонять осла, ударяя голыми пятками по мохнатым бокам и упрашивая прерывистым шепотом:

– Скорее же… скорее…

В последний раз Сита с ребенком проезжала по этой дороге в повозке, и путь от Кашмирских ворот до военного городка тогда показался очень коротким. Но теперь он представлялся бесконечным, и задолго до того, как они достигли гребня Гряды, небо побледнело в преддверии рассвета и черные бесформенные пятна по обочинам дороги обрели четкость очертаний, превратившись в камни и чахлые колючие деревца. Когда дорога пошла под уклон, стало легче; теперь они двигались быстрее, и тишина успокоила Ситу. Если обитатели военного городка могут так мирно спать, значит, здесь все в порядке и беда миновала – или вообще прошла стороной.

В столь ранний час огни нигде не горели, и над дорогами, бунгало, садами висела глубокая предрассветная тишина. Но внезапно запах гари стал острее, причем не знакомый запах горящего угля или навоза, а более едкий запах тлеющих балок и тростниковых крыш, выжженной земли и опаленного кирпича.

Было еще слишком темно, чтобы рассмотреть что-нибудь помимо смутных очертаний деревьев и бунгало, и, хотя на мощеной дороге дробный цокот ослиных копыт стал громче, никто не окликнул путников: казалось, часовые тоже спали.

Бунгало Абутнотов стояло на ближней окраине военного городка, на тихой тенистой улочке, и Сита без особого труда отыскала его. Спешившись у ворот, она сняла малыша с осла и принялась развязывать узел с вещами.

– Что ты делаешь? – с интересом спросил Аш.

Он надеялся, что она достанет что-нибудь съестное для него, ибо сильно проголодался. Но Сита вытащила из узла матросский костюмчик, который намеревалась надеть на мальчика в доме мужнина родственника, торговца зерном. Сыну бара-сахиба не подобало представать перед сородичами отца в грязной запыленной одежде бродяжки, и она позаботится о том, чтобы нарядить ребенка должным образом. Костюмчик мятый, но чистый, и обувка начищена до блеска – конечно же, мем-сахиба поймет их обстоятельства и простит, что одежка не поглажена.

Аш покорно вздохнул и безропотно позволил натянуть на себя ненавистный матросский костюмчик. Похоже, он сильно вырос с тех пор, как надевал его в последний раз: костюмчик оказался тесноват, а когда дело дошло до европейских туфелек с ремешками, обнаружилось, что ноги в них не лезут.

– Ты плохо стараешься, пьяра, – бранчливо сказала Сита, чуть не плача от усталости и досады. – Толкай ножку сильнее… еще сильнее.

Но все было без толку, и в конце концов Сита позволила мальчику смять пятки туфелек, чтобы ходить в них, как в шлепанцах.

Белая матросская шапочка с широкой синей лентой не стала выглядеть лучше от долгого нахождения в узле, но Сита старательно разгладила ее руками и аккуратно поправила эластичный ремешок у Аша под подбородком.

– Теперь ты настоящий сахиб, сердце моего сердца, – прошептала Сита, целуя своего подопечного.

Вытерев слезу уголком сари, она увязала в тюк старую одежонку, а потом поднялась на ноги и повела Аша по подъездной аллее к дому.

Сад уже окрасился в серебристо-серые тона занимающегося рассвета, и бунгало Абутнотов четко вырисовывалось впереди. Там царила тишина, такая глубокая тишина, что, подойдя ближе, они услышали частый топот мягких лап по циновкам, когда неясная фигура какого-то животного появилась из черного дверного проема, а в следующий миг метнулась через веранду и прыжками понеслась по лужайке. Это была не собака сахиба и не одна из бездомных собак, наводняющих базары военного городка, а гиена – горбатый загривок и нелепо короткие задние ноги, ясно различимые в бледном свете наступающего утра, не оставляли в том никаких сомнений.

Снова охваченная паникой, Сита замерла на месте с бешено колотящимся сердцем. Она слышала удаляющийся шорох листвы в кустах, где скрылась гиена, и размеренную жвачку осла у ворот. Но из дома по-прежнему не доносилось ни звука, как и из расположенных за ним хижин для слуг, где кому-нибудь, безусловно, уже пора проснуться и затеять возню по хозяйству. И где чоукидар – ночной сторож, который должен охранять бунгало? Сита заметила маленький белый предмет, лежащий на гравийной дорожке почти у самых ее ног, медленно наклонилась и подняла его. Это оказалась атласная туфля с высоким каблуком, какие мем-сахибы носят по вечерам на балах или бара-ханах, – определенно не того рода предмет, какой ожидаешь найти брошенным на подъездной аллее в столь ранний час, да и в любой другой.

Сита окинула испуганным взглядом лужайку, клумбы и только сейчас увидела, что повсюду вокруг разбросаны и другие предметы: книги, осколки фарфоровой посуды, клочья изорванной одежды, чулок… Бросив атласную туфлю на землю, она бегом пустилась обратно к воротам, таща за собой Аша, и там толкнула его в густую тень перечного дерева.

– Стой здесь, пьяра, – приказала Сита таким тоном, какого Аш никогда прежде слышал. – Отступи поглубже в тень и стой тихо-тихо. Я сперва посмотрю, кто там в бунгало, а потом вернусь за тобой. Коли ты меня любишь, не издавай ни звука.

– Ты принесешь мне что-нибудь поесть? – обеспокоенно спросил Аш и добавил со вздохом: – Я так проголодался!

– Да-да. Я найду что-нибудь, обещаю. Только стой тихохонько.

Сита прошла через сад и, собрав все свое мужество, осторожно поднялась по ступенькам веранды и вошла в тихий дом. Там не было ни души. В темных пустых комнатах валялись обломки мебели и разный мусор, оставленные здесь людьми, которые разграбили все ценные вещи и бесцельно уничтожили остальное. В хижинах для слуг тоже никого не оказалось, и бунгало явно пытались поджечь, но огонь не занялся. В кладовой с выбитой дверью еще оставалось изрядное количество съестных припасов, которые никто не потрудился похитить, – вероятно, кастовая принадлежность не позволила грабителям прикасаться к подобной пище.

Возможно, в других обстоятельствах Сита тоже испытала бы подобные сомнения. Но сейчас она увязала в разорванную напополам скатерть столько всего, сколько могла унести: хлеб, холодное карри, миску чечевицы, остатки рисового пудинга, несколько вареных картофелин, свежие фрукты, пирог с вареньем, половину кекса с изюмом и сухое печенье. Она также нашла в кладовой молоко, но уже скисшее, и жестяные банки с разными консервированными продуктами, слишком тяжелые, чтобы брать их с собой. Среди разбитых винных бутылок она отыскала одну целую, хотя и пустую, и набрала в нее холодной воды из глиняного чатти у кухонной двери, после чего поспешно вернулась к Ашу.

Небо с каждой минутой становилось все светлее, и скоро вчерашние мародеры, бадмаши с базаров, проснутся после своих ночных бесчинств и вернутся в военный городок проверить, не проглядели ли они чего-нибудь ценного. Задерживаться здесь даже минутой дольше было небезопасно, но сначала нужно было снять с малыша предательский матросский костюмчик, что Сита и сделала дрожащими от волнения и спешки руками.

Аш не понял, зачем она потрудилась нарядить его в дурацкую одежку, если почти сразу снова переодела во все старое, но обрадовался перемене платья и облегченно вздохнул, поняв, что никогда больше не будет носить матросский костюмчик, ведь Сита оставила его под перечным деревом. Пока он уплетал рисовый пудинг, Сита набрала в медный лота воды из маленького колодца среди вытоптанных олеандровых кустов и напоила осла из кожаного ведра. Затем они снова сели верхом и в жемчужно-сером свете зари нового дня двинулись по направлению к Великой колесной дороге, которая тянулась на север, к Карналу и Пенджабу.

Осел предпочел бы идти по ровным дорогам военного городка, но сейчас, когда небо посветлело, Сита видела, что большинство бунгало уничтожены огнем и над тлеющими руинами среди обугленных деревьев все еще поднимаются призрачные столбы дыма. Это зрелище усугубило ее страхи, и, отказавшись от мысли пересечь военный городок, она повернула назад к Гряде и темной громаде Флагштоковой башни, где Делийская дорога уходила на север, к Великой колесной дороге.

Глядя назад с горного гребня, с трудом верилось, что некогда оживленный городок, лежащий внизу, превратился в пустынные горестные руины. Деревья скрывали от взора страшные пожарища, а лениво всплывающие ввысь струи дыма, разгоняемого легким ветром и образующего тонкую туманную пелену над селением, могли бы подниматься от кухонных очагов, на которых готовится пища для пропавшего гарнизона. По другую сторону Гряды простиралась плоская равнина с вьющейся по ней серебряной лентой Джамны, окаймленной белыми песчаными берегами, и широкой полосой пахотных земель, а в полутора милях от нее смутно виднелись стены и купола Дели, словно плывущего по туманам, что поднимались от реки. Длинная белая дорога, прямая, как клинок меча, тянулась от Флагштоковой башни к Кашмирским воротам, но в этот ранний час на ней не наблюдалось никакого движения. Даже воздух был недвижен, и в мире царила такая тишина, что Сита слышала петушиный крик, доносящийся из какой-то далекой-далекой деревни за каналом Наджафгар.

Гряда тоже казалась пустынной, хотя даже здесь землю усыпали безмолвные свидетельства вчерашней паники: детский башмачок, кукла, игрушки, книги; отделанный розовым кружевом и лентами капор, висящий на терновом кусте; тюки и коробки, потерянные владельцами в темноте или брошенные в горячке бегства; опрокинутая собачья тележка с поврежденным колесом и сломанными оглоблями. Ночная роса сверкала россыпями драгоценных камней на раскиданных повсюду предметах и покрывала траву пленкой серебра, но она уже начинала высыхать под первым жарким дыханием наступающего дня, и птицы уже принимались щебетать и чирикать в терновых кустах.

Во Флагштоковой башне не было ни души, но вокруг нее валялось еще больше разного мусора и брошенных вещей, а утоптанная земля свидетельствовала, что маленькая армия женщин и детей, офицеров, слуг и конных повозок стояла тут лагерем не один час и снялась с места совсем недавно – один из фонарей на оставленной здесь собачьей тележке все еще горел. Судя по следам колес, лошадиных копыт и человеческих ног, проведшие здесь ночь люди бежали на север к Карналу, и Сита последовала бы за ними, если бы не одно обстоятельство.

В пятидесяти ярдах за башней – на дороге, которая тянулась на север мимо базара Саддер до канала, где поворачивала направо, в сторону Великой колесной дороги, – стояла брошенная повозка, нагруженная чем-то с виду похожим на ворох женской одежды. И снова, как накануне вечером, осел вдруг резко остановился и уперся, отказываясь приближаться к ней. Именно поэтому Сита решила заглянуть в повозку и увидела там мертвые тела – зверски изувеченные тела четырех сахибов в ярко-красных мундирах, на которые кто-то торопливо набросил женское муслиновое платье с цветочным узором и оборчатую нижнюю юбку в тщетной попытке укрыть трупы от глаз. Цветочный узор на платье состоял из незабудок и роз, а нижняя юбка некогда была белой, но сейчас и платье и юбку сплошь покрывали бурые пятна, а ярко-красные мундиры, зверски исполосованные мечами, заскорузли от запекшейся крови.

Из-под складок муслина торчала рука без большого пальца, но с кольцом на безымянном, которое никто не додумался снять. В ужасе уставившись на нее, отшатнувшись от запаха смерти так же, как животное, Сита отказалась от мысли двинуться вслед за британцами.

Ни рассказы часовых на мосту, ни вид мертвой мем-сахибы в Кудша-Баге, ни даже разорение военного городка не помогли Сите осознать смысл происходящего. Это обычный мятеж: волнения, поджоги и гур-бур. Она довольно часто слышала о подобных бунтах, хотя никогда прежде не оказывалась в гуще событий. Но сахиб-логи всегда подавляли мятежи и впоследствии вешали или ссылали на каторгу зачинщиков, а сами оставались на месте с возросшими против прежнего силами и численностью. Однако в повозке лежали мертвые сахибы – офицеры армии Компании, и другие сахибы бежали в таком страхе, что даже не задержались, чтобы похоронить своих товарищей. Они просто торопливо накрыли лица мертвецов женской одеждой, а потом пустились наутек, оставив трупы в полном распоряжении ворон и стервятников или любого прохожего бандита, который может снять с них мундиры. Теперь находиться рядом с сахиб-логами небезопасно, и Сита должна увезти Аш-бабу куда-нибудь подальше от Дели и британцев…

Они повернули обратно, снова перевалили через Гряду и двинулись через разоренный военный городок, мимо почерневших бунгало без крыш, вытоптанных садов, сгоревших дотла казарм и тихого кладбища, где мертвые британцы лежали ровными рядами в чужой земле. Ослиные копытца гулко и дробно застучали по мосту через канал Наджафгар, и вспугнутая стайка попугайчиков, пивших воду из лужицы в сухом канале, брызнула ввысь зеленым пронзительно щебечущим фонтанчиком. Потом они выехали из военного городка на открытую местность – и внезапно мир, до сих пор серый и безмолвный, озарился желтым светом восходящего солнца и огласился птичьим гомоном и трескотней белок.

За каналом дорога сузилась до тропы, бегущей между зарослями сахарного тростника и высокой травы, и вскоре вышла на широкий и ровный Великий путь. Но они не стали на него сворачивать, а пересекли дорогу и двинулись по тропинке через хлебные поля в направлении маленькой деревушки Дахипур. Без осла они бы недалеко ушли, но как только большак скрылся из виду, Сита спешилась и пошла своим ходом, и таким образом они удалились от Дели на несколько миль ко времени, когда солнце стало нещадно палить. Они могли бы продвигаться вперед быстрее, но Сита по-прежнему остро сознавала опасность и часто сворачивала с тропы, чтобы обойти стороной деревушки и избежать встречи со случайными путниками. Да, Аш-баба унаследовал от матери черные волосы и, смуглый от рождения, загорел дочерна за годы жизни на открытом воздухе, так что цветом кожи не отличается от индийца, но глаза-то у него светло-серые – вдруг какой-нибудь подозрительный прохожий опознает в нем белого ребенка и пожелает убить его, дабы получить награду? Кроме того, никогда не знаешь, что может сказать или сделать малое дитя. Поэтому Сита подумала, что не почувствует себя в безопасности, покуда Дели и мирутские мятежники не останутся далеко-далеко позади, на расстоянии многих дней пути.

Хлеба еще не поднялись настолько, чтобы служить укрытием, но равнина была часто изрезана сухими оврагами, и вдобавок густые терновые кусты и заросли пеннисота позволяли надежно спрятаться не только человеку, но даже ослу. Однако здесь тоже недавно проходили англичане: жужжащий рой мух выдал местонахождение трупа пожилого евразийца в высокой траве у обочины тропы. Как и толстая женщина в Кудша-Баге, бедняга тоже заполз в траву на четвереньках и там испустил дух, но в отличие от нее он перед этим получил столь тяжелое ранение, что казалось уму непостижимым, как он умудрился уползти на такое расстояние.

Ситу сильно встревожило то обстоятельство, что и другие люди предпринимали попытку бежать через равнину, а не по дороге, ведущей в Карнал. Вид несчастных, жалких беженцев послужит лишь к распространению слухов о бунте по прежде мирным деревням, возбуждению в местных жителях презрения к фаранги (иностранцам) и выступлениям в поддержку мятежных сипаев, а Сита выбрала этот путь именно в надежде опередить вести из Дели. Однако, судя по всему, она поставила перед собой невыполнимую задачу: мертвый мужчина в траве явно лежал там со вчерашнего дня, и похоже, кто-то помог бедняге отползти от обочины – тот самый человек, который аккуратно накрыл лицо трупа носовым платком, прежде чем оставить его мухам и пожирателям падали. Сита протащила упирающегося осла мимо и, чтобы отвлечь внимание Аша и самой отвлечься от собственных мучительных мыслей, принялась рассказывать историю про затерянную высоко в горах долину, которую они найдут однажды и где заживут припеваючи.

К наступлению темноты они уже порядком удалились от большака, и Сита решила, что теперь можно без особых опасений остановиться на ночлег в деревне, мерцающие огни которой наводили на мысль о базаре и возможности купить горячую пищу и свежее молоко. Аш-баба совсем уморился и клевал носом, а значит, вряд ли станет болтать языком. Осел тоже нуждался в питье и корме, да и сама она валилась с ног от усталости. Той ночью они переночевали под навесом у одного гостеприимного землепашца, в обществе своего осла и хозяйской коровы. Сита представилась женой кузнеца из окрестностей Джалландера, возвращающейся из Агры с осиротевшим племянником, сыном мужнина брата. Она купила горячей еды и буйволиного молока на базаре, где наслушалась разных пугающих слухов, один хуже другого, а потом, когда Аш заснул, присоединилась к кучке судачащих деревенских жителей.

Сидя глубоко в тени, она слушала рассказы о мятеже, вести о котором принесли утром в деревню несколько гуджаров, а после полудня подтвердили пятеро сипаев из 54-го туземного полка, накануне присоединившихся к повстанцам у Кашмирских ворот, а теперь спешивших в Сирдану и Мазафнагар с сообщением, что власть Компании наконец свержена и в Дели снова правит Могол. В своем рассказе сипаи не пожалели красок, и, выслушав эту историю в пересказе деревенских старейшин, Сита безоговорочно приняла все на веру – после того, что она видела своими глазами с момента, когда солдаты 3-го кавалерийского полка пронеслись мимо нее по Мирутской дороге.

Все англичане в Мируте перебиты, сказали старейшины, подтверждая слова соваров на понтонном мосту, и в Дели тоже все белые истреблены – как в самом городе, так и в военном городке. И не только в Дели и Мируте, ибо полки восстали по всей Индии и скоро в стране не останется в живых ни одного фаранги, даже ребенка. Всех, кто пытается спастись бегством, ловят и убивают, а тех, кто додумался спрятаться в джунглях, растерзают дикие звери, если они прежде не умрут сами от голода, жажды и нестерпимого зноя. Их время кончилось. Они исчезнут, как пыль, несомая ветром, и ни один не останется в живых, чтобы вернуться на родину с историей об их бесславном конце. Индийцы отомстили за позор Плесси[6], сто лет порабощения подходят к концу, и больше не нужно платить налоги.

– Значит, Эшмитт-сахиб тоже убит? – спросил кто-то исполненным благоговейного страха голосом, имея в виду, надо полагать, местного окружного инспектора, по всей вероятности единственного белого человека, которого когда-либо видели жители этой деревни.

– Конечно. В пятницу – так говорит Дурга Дасс – он отправился в Дели, чтобы встретиться с комиссаром-сахибом, а разве рябой сипай не сказал, что все ангрези в Дели перебиты? Он наверняка погиб. Он и все прочие представители его проклятого народа.

Сита все выслушала, всему поверила, а потом тихонько отступила в темноту и торопливо вернулась на базар, где купила глиняную миску и ингредиенты для изготовления коричневой краски, которая на человеческой коже держалась так же стойко, как на бумажной ткани. Замоченная на ночь смесь к утру настоялась до готовности, и задолго до пробуждения деревни Сита подняла Аша, вывела из-под навеса в предрассветные сумерки, торопливо раздела, присев на корточки за кактусовой живой изгородью, и тряпицей нанесла на тело краску, работая отчасти на ощупь и настойчивым шепотом наказывая мальчику никому об этом не рассказывать и запомнить, что отныне он будет зваться Ашоком.

– Ты не забудешь, сердце моего сердца? Ашок. Обещай мне, что не забудешь.

– Это такая игра? – заинтересованно спросил Аш.

– Да-да, игра. Мы будем играть, будто тебя зовут Ашок и ты мой сын. Мой настоящий сын, а твой отец умер – и это истинная правда, видят боги. Так как тебя зовут, сынок?

– Ашок.

Сита горячо поцеловала малыша, еще раз строго-настрого наказала не отвечать ни на какие вопросы, а затем вернулась вместе с ним под навес. Съев скудный завтрак и расплатившись за постой, они двинулись в путь через поля, и к полудню деревня осталась далеко позади, а Дели и Мирутская дорога превратились всего лишь в ужасное воспоминание.

– Мы пойдем на север. Может, в Мардан, – сказала Сита. – На севере мы будем в безопасности.

– В долину? – спросил Аш. – Мы пойдем в нашу долину?

– Пока еще нет, золотко мое. Но однажды обязательно пойдем. Однако она тоже находится на севере, и потому мы направимся на север.

И они правильно сделали, что пошли на север: земля за ними горела, охваченная пожаром кровопролитного насилия. В Агре, Алипоре, Нимуче, Насерабаде и Лакхнау, по всему Рохилкханду, Центральной Индии и Бунделкханду, в городах и военных поселениях по всей стране люди поднимались против британцев.

В Канпуре Нана – приемный сын покойного пешвы, не признанный британскими властями, – восстал против угнетателей и осадил прискорбно ненадежные укрепления англичан. А когда через двадцать дней оставшиеся в живых приняли предложение сдаться в обмен на охранную грамоту и сели в предоставленные им лодки, чтобы доплыть до Аллахабада, лодки были подожжены и обстреляны с берега. Тех, кому удалось добраться обратно до берега, взяли в плен. Мужчин расстреляли, а около двухсот женщин и детей (все, что осталось от гарнизона, в начале осады насчитывавшего тысячу человек) заперли в маленьком здании – биби-гурхе (женском доме), где позже всех зарубили по приказу Наны, а тела умирающих и мертвых бросили в ближайший колодец.

В Джханси та самая вдова раджи, о чьих горьких бедах писал Хилари в своем последнем докладе, – Лакшми-Баи, прекрасная бездетная рани, которую Ост-Индская компания лишила права усыновить наследника и обобрала до нитки, отняв наследство, – отомстила за несправедливость, истребив британский гарнизон, неразумно согласившийся сдаться в обмен на охранную грамоту.

«Почему люди мирятся с таким положением вещей? – однажды спросил Хилари Акбар-хана. – Почему ничего не предпринимают?» Лакшми-Баи, не прощающая обид, предприняла кое-что. Она отплатила за жестокую несправедливость, сотворенную с ней генерал-губернатором и советом Ост-Индской компании, деянием столь же несправедливым. Ибо не только мужчины, но также жены и дети тех, кто принял предложение сдаться в обмен на охранную грамоту, были связаны вместе и зверски убиты: дети, женщины и мужчины – в таком порядке…

Ост-Индская компания посеяла ветер. Но многие из тех, кому пришлось пожинать бурю, были так же ни в чем не повинны и сбиты с толку, как Сита и Аш-баба, подхваченные и несомые страшным ураганом, точно два беспомощных жалких воробушка в штормовой день.

Был октябрь, и листья уже начинали золотиться, когда Сита и Аш-баба достигли Гулкота, крохотного княжества у северной границы Пенджаба, где равнины постепенно сменялись предгорьями Пир-Панджала.

Путешествие затянулось, поскольку большую часть пути они проделали пешком (осла у них реквизировали какие-то сипаи в конце мая), а из-за жаркой погоды могли совершать переходы лишь в прохладные предрассветные часы или после захода солнца.

Упомянутые сипаи прежде служили в 38-м пехотном полку, который распался в тот день, когда туда прибыли совары 3-го кавалерийского полка из Мирута. Они возвращались домой, нагруженные награбленным добром, и поведали множество разных историй о восстании, в том числе историю о казни последних оставшихся в Дели фаранги – двоих мужчин и пятидесяти женщин и детей, – содержавшихся в тюрьме королевского дворца.

– Нам необходимо очистить страну от всех иностранцев, – пояснил рассказчик, – но мы, солдаты, отказались убивать женщин и ребятишек, уже полумертвых от страха и голода после многодневного заточения в темной камере. Несколько придворных тоже высказались против казни – мол, убийство женщин и детей или любых других военнопленных идет вразрез с принципами мусульманской веры. Но когда Миза Маджхли попытался спасти несчастных, толпа потребовала его крови, и в конечном счете слуги правителя зарубили всех мечами.

– Всех? – пролепетала Сита. – Но… но чем дети-то виноваты? Неужто нельзя было пощадить хотя бы малышей?

– Вот еще! Глупо щадить детенышей змеи, – насмешливо промолвил сипай, и Сита снова задрожала от страха за Аш-бабу: «змееныш» безмятежно играл в пыли всего в двух шагах от них.

– Истинно так, – согласился один из его товарищей, – потому что они вырастут и наплодят себе подобных. Мы правильно поступили, уничтожив тех, кто стал бы угнетать и грабить нас в будущем.

Затем он реквизировал осла, а когда Сита попыталась протестовать, сбил ее с ног ударом мушкетного приклада. Второй же мужчина схватил Аша, бросившегося на обидчика подобно маленькому тигренку, и отшвырнул в терновые кусты. Когда Аш, весь в синяках, исцарапанный и оборванный, всхлипывая, выполз из колючих зарослей, Сита лежала без чувств на обочине, а сипаи с ослом уже удалились на изрядное расстояние.

Это был черный день для них. Оставалось утешаться лишь тем, что мужчины не позарились на узелок Ситы. Вероятно, им просто не пришло в голову, что среди вещей одинокой женщины и маленького оборвыша может найтись что-нибудь ценное, и они так и не узнали, что по меньшей половина монет, которые Хилари некогда держал в жестяной коробке под кроватью, хранилась в замшевом мешочке на дне узелка. Как только Сита очнулась и вновь обрела способность ясно мыслить, она достала деньги оттуда и положила к остальным, которые держала в складке широкого пояса из куска ткани, обмотанного вокруг талии под сари. Пояс стал тяжелым и неудобным, но там деньги находились в большей безопасности, чем в узелке, а поскольку осла у них отняли, ей так или иначе приходилось нести все на себе.

Похищение осла стало для них тяжелым ударом по причинам не только практического, но и сентиментального свойства. Аш нежно привязался к маленькому животному и печалился об утрате еще долгое время после того, как даже самые глубокие царапины на его теле зажили, не оставив о себе никаких воспоминаний. Но этот случай и рассказы сипаев вновь напомнили Сите об опасностях, подстерегающих на большаках между городами и крупными селениями. Разумнее было держаться скотных троп и крохотных деревушек, где жизнь текла размеренно и монотонно и куда редко доходили новости извне.

Время от времени слабое эхо отдаленной грозы доносилось даже до таких глухих цитаделей покоя, и тогда они слышали рассказы об израненных и умирающих от голода сахиб-логах, которые прятались в джунглях или среди скал и выползали из укрытий, чтобы вымаливать пищу у самых бедных путников. Однажды вслед за слухом об успешных восстаниях, поднятых по всему Ауду и Рохилкханду, пришло известие о мятеже и кровавой бойне в Фирозпуре и далеком Сиалкоте, и именно оно заставило Ситу отказаться от недавно возникшего и еще не вполне оформившегося намерения доставить Аша в Мардан, где находился брат его матери со своим корпусом разведчиков. После того как полки в Фирозпуре и Сиалкоте тоже взбунтовались, на что теперь могут надеяться британцы любого военного городка в любом уголке страны? Даже если кто-нибудь из них и остался в живых до сих пор (что представлялось сомнительным), все они скоро погибнут, – все, кроме Аш-бабы, который отныне был ее сыном Ашоком.

Сита никогда больше не называла мальчика иначе чем «сынок», и Аш принял такие отношения без всяких вопросов. Уже через неделю он забыл, что они начинались как игра и что прежде он называл Ситу не мамой, а как-то по-другому.

По мере того как они продвигались на север вдоль хребта Сивалик, слухи о мятежах и беспорядках становились реже, а люди все больше разговаривали о посевах, урожае и местных проблемах да обсуждали сплетни маленьких деревенских общин, для которых мир ограничивался окрестными полями. Нестерпимо знойный июнь закончился проливными дождями, когда над выжженными равнинами Индии пронесся муссон, превративший поля в болота, а все канавы и овраги – в полноводные реки, из-за чего покрываемое беглецами за день расстояние сократилось до минимума. Ночевать под открытым небом стало невозможно, приходилось искать пристанище на ночь – и платить за него.

Сита отчаянно экономила деньги, ведь они составляли неприкосновенный запас, который нельзя расходовать беспечно. Они принадлежали Аш-бабе, и она должна была сохранить что-нибудь к тому времени, когда он подрастет. Вдобавок существовала опасность произвести впечатление слишком богатой женщины и тем самым спровоцировать нападение и ограбление, а посему представлялось разумным тратить лишь самые мелкие монетки, причем только после долгого и упорного торга. Кроме прочего Сита купила ярд грубого домотканого холста, чтобы Аш укрывался под ним от дождя, хотя она прекрасно понимала, что он предпочел бы обходиться без такой защитной меры и ходить с непокрытой головой и босиком. Бабушка Аша по отцовской линии была шотландкой с западного побережья Аргайллшира, и, вероятно, именно потому, что в жилах мальчика текла ее кровь, он с таким наслаждением подставлял лицо под хлесткие струи дождя. А может, просто-напросто он, как и все дети, любил шлепать по грязи и лужам.

От постоянного пребывания под дождем почти вся краска смылась с его тела, и кожа обрела прежний цвет, который сразу узнали бы Хилари и Акбар-хан. Однако Сита не стала обновлять краску. Теперь они находились близ предгорий Гималаев, а так как у горцев кожа светлее, чем у жителей юга (вдобавок у многих из них светлые глаза – голубые, серые, карие, – и рыжие или каштановые волосы здесь встречаются не реже, чем черные), ее сын Ашок не привлекал к себе внимания и на самом деле был даже малость смуглее бледнокожих индусских ребятишек, с которыми играл в деревнях по пути. Мучительная тревога за него постепенно отступала, и Сита больше не жила в вечном страхе, что он выдаст себя каким-нибудь неосторожным упоминанием о бара-сахибе и былых днях, поскольку он, казалось, забыл о них.

Но Аш ничего не забыл. Просто он не хотел думать или говорить о прошлом. Во многих отношениях он был не по годам развитым ребенком: на Востоке дети созревают рано и становятся полноценными мужчинами и женщинами в возрасте, когда их ровесники на Западе еще учатся в старших классах школы. Все всегда обращались с ним как с равным, никто не окружал его тепличной атмосферой детской комнаты. Он имел полную свободу действий в отцовской экспедиции с тех пор, как научился ползать, и прожил свою короткую жизнь среди взрослых, которые в общем и целом относились к нему как к взрослому, пусть и привилегированному, потому что все любили его. Когда бы не Хилари и Акбар-хан, возможно, Аша избаловали бы. Но хотя методы воспитания у них были разными, они оба прилагали все усилия к тому, чтобы он не вырос испорченным неженкой: Хилари – потому, что терпеть не мог нытья и капризов и хотел, чтобы его сын с малолетства вел себя как разумный человек, а Акбар-хан – потому, что намеревался вырастить из мальчика великого полководца, за которым однажды солдаты пойдут на смерть, а баловством и излишним потворством такого не достичь.

Сита была единственным человеком, сюсюкавшим с ним и певшим ему детские песенки, ибо Акбар-хан рано внушил Ашу, что он мужчина и не должен допускать, чтобы с ним цацкались. Таким образом, песенки и сюсюканье оставались секретом, известным только Ашу и его кормилице, и отчасти именно потому, что у них двоих был такой секрет, мальчик принял необходимость держать в тайне многое другое и ничем не выдал их обоих в самом начале злосчастного путешествия в Дели. Сита велела никогда не заводить разговоров о бара-сахибе и дяде Акбаре или о походной жизни и обо всем прочем, что они оставили позади, и Аш подчинился, как из-за потрясения и недоумения, так и из послушания. Стремительность, с которой разрушился привычный ему мир, и непостижимость причин, приведших к этому, были подобны черному омуту, куда он боялся заглядывать из страха увидеть там вещи, помнить которые не хотел, – ужасные вещи вроде сцены, когда дядю Акбара бросают в яму и засыпают землей, или вызвавший сильнейшее потрясение вид бара-сахиба, плачущего над свеженасыпанным холмиком, хотя сколько раз и он, и дядя Акбар говорили, что слезы льют только женщины.

Лучше повернуться спиной к подобным вещам и никогда не вспоминать о них, и Аш именно так и сделал. В настоятельных просьбах Ситы не было никакой необходимости: даже если бы она вдруг захотела, чтобы он заговорил о прошлом, вряд ли ей удалось бы вытянуть из него хоть слово. Однако она думала, что Аш все забыл, и радовалась, что у детей такая короткая память.

Главной ее заботой стали поиски какой-нибудь тихой заводи, достаточно удаленной от оживленных городов и торных дорог Индии, где никто и слыхом не слыхивал о таких событиях, как подъем или падение Компании. Какого-нибудь селения, достаточно маленького, чтобы ускользнуть от внимания людей, которые придут к власти, но достаточно большого, чтобы женщина с ребенком могли затеряться в нем, не возбудив чьего-то любопытства своим прибытием. Какого-нибудь места, где для нее найдется работа, где они обоснуются и начнут жизнь заново, где обретут покой, довольство и избавление от всех страхов. Ее родная деревня не годилась: там Ситу знают, ее возвращение станет поводом для различных догадок и расспросов со стороны ее собственного семейства и родственников покойного мужа, и правда неизбежно всплывет. Ради безопасности мальчика Сита не может пойти на такой риск, да и о самой себе нужно подумать. Ей вряд ли удастся скрыть смерть Дая Рама от его родителей, а как только об этом станет известно, Ситу заставят вести себя как подобает вдове, бездетной вдове, – нет худшей участи в Индии, где на вдовую женщину возлагается ответственность за смерть мужа, так как считается, что она навлекла на него несчастье своими дурными поступками, совершенными в прошлой жизни.

Вдова не вправе носить цветные наряды или украшения, она должна обривать голову и одеваться только в белое. Она не вправе снова выйти замуж и обречена до конца своих дней задарма ишачить на семью мужа, всеми презираемая в силу своего пола и всеми ненавидимая как человек, приносящий несчастье. Не приходится удивляться, что раньше, пока Компания не отменила такой закон, многие вдовы предпочитали стать сати и сгореть заживо на погребальном костре вместе с телом мужа, чем много лет влачить жалкое существование в рабстве и унижении. Но в чужом городе Сита сможет выдать себя за кого пожелает – и кто там узнает, что она вдова, или взволнуется по данному поводу? Она скажет, что муж подался на юг в поисках заработка или бросил ее и скрылся в неизвестном направлении. Какое это имеет значение? Она сможет ходить с высоко поднятой головой, как мать маленького сына, и носить яркую одежду и свои немногочисленные скромные украшения. А когда она найдет работу, то будет работать на мальчика и на себя, а не трудиться бесплатно на семью Дая Рама.

Несколько раз за месяцы, прошедшие со времени побега из Дели, Сите казалось, что она нашла нужное место – тихую гавань, где они закончат свои странствия и найдут работу и безопасность. Но каждый раз что-нибудь гнало женщину дальше: прибытие вооруженной шайки сипаев из какого-нибудь мятежного полка, рыщущей по стране в поисках беглых англичан; вид семейства изнуренных от голода фаранги, нашедших приют у доброго селянина, которых гогочущая толпа выволакивает из укрытия и предает смерти; прохожий путник, щеголяющий в форме убитого офицера, или группа соваров, галопом проносящихся по хлебным полям…

– Мы когда-нибудь где-нибудь остановимся? – с тоской спрашивал Аш.

К Дворцу ветров вела крутая дорога, вымощенная гранитными плитами, на которых многие поколения проходивших здесь людей, слонов и лошадей оставили свои следы. Камень холодил босые ноги Аша, бредущего за слугами ювераджа, и, взглянув на вздымающиеся над ним крепостные стены, мальчик вдруг почувствовал страх.

Он не желал жить и работать в крепости. Он хотел остаться в городе, где жили его друзья, хотел ухаживать за лошадьми Дани Чанда и учиться уму-разуму у Мохаммеда Шарифа, старшего конюха. Хава-Махал казался местом мрачным и враждебным, а Бадшахи-Дарваза, Королевские ворота, через которые он вошел, лишь усилили такое впечатление. Окованные железом огромные створы открылись в темноту. За ними, в тени каменной перемычки, праздно сидели часовые, вооруженные кривыми саблями и джезайлами. Мощеная дорога проходила под обшарпанным балконом, откуда на них смотрели черные пушечные жерла, а потом солнечный свет словно отсекло мечом, когда они вошли в длинный тоннель, по обеим сторонам которого теснились ниши, караульные помещения и коридоры, тянувшиеся вверх сквозь недра скалы.

Переход с теплого солнечного света в холодную тень и жутковатое эхо шагов под черными сводами усилили тревогу Аша. Оглянувшись через плечо на огромные ворота, в проеме которых виднелся город, нежащийся в знойном мареве, он почувствовал искушение пуститься наутек. Внезапно у мальчика возникло ощущение, будто он входит в тюрьму, откуда нет пути назад, и если не убежит сейчас, сию же минуту, то навсегда потеряет свободу, друзей, счастье и всю свою жизнь проведет за решеткой, как говорящий скворец в клетке над дверью гончарной мастерской. Это была новая и пугающая мысль, и Аш задрожал словно от холода. Но проскочить мимо стольких часовых представлялось делом нелегким, и будет унизительно, если его поймают и приволокут во дворец силой. Кроме того, мальчику хотелось увидеть все, что находится внутри Хава-Махала: никто из его знакомых никогда не бывал в крепости, и ему будет чем похвастать перед друзьями. Но о том, чтобы остаться здесь и работать на ювераджа, он даже думать не желает, и они сильно ошибаются, если полагают, что сумеют его заставить. Он перелезет через стену и вернется обратно в город, а если за ним опять придут, тогда они с мамой убегут подальше отсюда. Мир велик, и где-то далеко в горах укрыта их долина – безопасное место, где они заживут в свое удовольствие.

Тоннель круто повернул направо и вышел в открытый внутренний дворик, где находились еще несколько часовых и еще несколько старинных бронзовых пушек. Ворота на противоположной стороне вели в широкий четырехугольный двор, где в тени чинара стояли на привязи два слона раджи, а десяток болтающих женщин стирали белье в зеленой воде каменного водоема. За двором возвышалась громада дворца – фантастическая мешанина стен, парапетов с бойницами, деревянных балконов, украшенных резьбой окон, стройных башенок и резных галерей, которую от наблюдателей в городе почти полностью заслонял наружный бастион.

Никто не знал, когда была основана эта крепость, но, если верить легенде, она противостояла войскам Сикундара Дулкхана (Александра Великого), когда молодой завоеватель вторгся в Индию через северные перевалы. Однако главная часть современной цитадели была возведена в начале пятнадцатого века неким атаманом разбойников, которому требовалась неприступная твердыня, чтобы совершать из нее налеты на плодородные земли за рекой и возвращаться обратно в случае опасности. В нынешние дни она носила название Кала-Кила – Черная крепость, но не из-за цвета (ибо была построена из твердого серого камня, составлявшего пласт обнаженной скальной породы, на котором она стояла), а из-за своей репутации, в высшей степени темной. Вождь раджпутского племени, впоследствии захвативший данную территорию, значительно расширил крепость, а его сын, построивший обнесенный стеной город на равнине внизу и ставший первым раджой Гулкота, превратил Кала-Килу в огромную, пышно украшенную королевскую резиденцию, благодаря своему расположению на значительной высоте получившую название Хава-Махал – Дворец ветров.

Нынешний раджа жил именно здесь, среди обветшалого великолепия затейливого лабиринта залов, украшенных персидских коврами, пыльными портьерами с золотым шитьем, настенными орнаментами из нефрита или чеканного серебра со вставками из рубинов и необработанной бирюзы. Здесь же, в королевских покоях занана, за сквозными деревянными ширмами, отделявшими приемный зал от полного роз фруктового сада, обитала рани Джану-Баи – ее соперница, фаранги-рани умерла от лихорадки (хотя иные считали, что от яда) прошлым летом. А в беспорядочном лабиринте комнат, занимавших целое крыло дворца, проводил свои дни маленький юверадж, более известный под своим «молочным» именем Лалджи, в окружении толпы слуг, мелких чиновников и прихлебателей, приставленных к нему отцом.

Когда Аша провели к нему через многочисленные коридоры и прихожие, наследный принц Гулкота сидел с поджатыми ногами на бархатной подушке и дразнил взъерошенного какаду, который имел такой же мрачный и сердитый вид, как его мучитель. Вчерашний великолепный парадный костюм уступил место узким муслиновым шароварам и простому полотняному ачкану, и в таком наряде мальчик выглядел гораздо младше, чем вчера, когда восседал на белом жеребце в середине процессии. Накануне он был истинным принцем с ног до головы, причем головы, увенчанной лазурным тюрбаном с высоким плюмажем и сверкающей алмазной застежкой. А теперь он был просто маленьким мальчиком. Пухлым бледным ребенком, который казался не старше, а младше Аша на два года и был не столько сердит, сколько испуган.

Именно последнее обстоятельство успокоило и ободрило Аша, еще минуту назад объятого благоговейным трепетом. Он тоже порой искал спасения от страха за показным раздражением и потому сразу узнал чувство, явно скрываемое ювераджем от скучных взрослых, находившихся в комнате. Внезапно он проникся симпатией к будущему радже Гулкота. И почувствовал острое желание принять его сторону против толстокожих взрослых, которые кланяются столь почтительно и говорят такими фальшивыми льстивыми голосами, но сохраняют при этом холодное и хитрое выражение лица.

Вид у них не особо дружелюбный, подумал Аш, украдкой рассматривая присутствующих. Все они были слишком толстыми, холеными и самодовольными, а один из них – богато одетый щеголь с красивым порочным лицом, носящий бриллиантовую серьгу в одном ухе, – демонстративно приложил к носу надушенный платок, словно испугавшись, что этот городской щенок принес с собой запах нищеты и конюшен. Аш отвел от него глаза и низко поклонился его высочеству, поднеся сложенные ладони ко лбу, как требовал обычай, но при этом взгляд у него был дружелюбным и заинтересованным, и юверадж несколько просветлел лицом.

– Оставьте меня, – приказал юверадж своим придворным, отсылая их прочь повелительным взмахом царственной длани. – Я хочу поговорить с этим мальчиком наедине.

Щеголь с бриллиантовой серьгой низко наклонился к нему, схватил за руку и принялся горячо шептать что-то на ухо, но юверадж вырвал руку и громко и сердито сказал:

– Ты болтаешь вздор, Биджу Рам. Зачем ему нападать на меня, если вчера он спас мне жизнь? Вдобавок он не вооружен. Ступай прочь и не дури.

Молодой человек отступил назад и поклонился с покорной почтительностью, которая никак не вязалась с мерзким выражением, внезапно появившимся у него на лице. Аш был немало изумлен, поймав на себе взгляд, исполненный лютой злобы, совершенно несоразмерной с пустячностью повода. Очевидно, Биджу Рам не обрадовался полученному выговору и счел Аша повинным в пережитом унижении. Это было явно несправедливо, если учесть, что Аш не произнес ни слова да и вообще не хотел являться во дворец, коли на то пошло.

Юверадж нетерпеливо махнул рукой, и мужчины удалились. Два мальчика смерили друг друга оценивающими взглядами. Но Аш продолжал молчать, и именно юверадж нарушил минутное молчание, наступившее после ухода придворных:

– Я рассказал отцу, как ты спас мне жизнь, и он позволил мне взять тебя в слуги. Ты будешь получать хорошее жалованье, и я… мне здесь не с кем играть. Во дворце живут одни только женщины и взрослые. Ты останешься?

До сих пор Аш твердо намеревался отказаться, но сейчас он заколебался и неуверенно проговорил:

– Моя мать… я не могу бросить ее, и вряд ли она…

– Это легко устроить. Она может тоже жить здесь и ухаживать за моей маленькой сестренкой, принцессой. Так значит, ты ее любишь?

– Конечно, – удивленно ответил Аш. – Она же моя мать.

– Понятно. Везет тебе. А вот у меня нет матери. Она была рани, ты знаешь. Настоящей королевой. Но она умерла, когда я родился, и я совсем ее не помню. Может, если бы она не умерла… Мать моей сестры Анджули тоже умерла – говорят, от порчи или от яда. Но вообще-то она была фаранги и постоянно хворала, так что, возможно, этой не пришлось прибегать к колдовству или яду или к помощи…

Он осекся, быстро оглянулся через плечо, а потом проворно встал и сказал:

– Пойдем отсюда. Давай выйдем в сад. Здесь слишком много посторонних ушей.

Посадив какаду обратно на жердочку, юверадж вышел через занавешенный портьерами дверной проем и прошел мимо кланяющихся слуг в сад с ореховыми деревьями, фонтанами и маленькой беседкой, отражающейся в пруду, полном водяных лилий и золотых карпов. Аш последовал за ювераджем. В дальнем конце сада, по краю отвесного обрыва высотой в двести футов, спускавшегося к плато, тянулся низкий каменный парапет, а с трех других сторон возвышались стены дворца: ярус за ярусом резного дерева и камня, с сотнями окон, из которых открывался вид на город и далекий горизонт.

Лалджи сел на берегу пруда и принялся бросать камешки в карпов.

– Ты видел, кто столкнул камень?

– Какой камень? – недоуменно спросил Аш.

– Тот самый, что упал бы на меня, если бы ты не остановил моего коня.

– Ах, этот. Его никто не сталкивал. Он сам упал.

– Нет, его именно столкнули, – убежденно прошептал Лалджи. – Данмайя, моя няня… бывшая… всегда говорила, что если эта родит сына, она найдет способ сделать его наследником престола. А я… я…

Мальчик прикусил язык, не желая признаться, пусть даже другому ребенку, что он боится. Но непроизнесенное слово легко угадывалось по дрожи в голосе и неловкости рук, швыряющих камешки в спокойную воду. Аш нахмурился, вспоминая движение, привлекшее его внимание за секунду до того, как упал карнизный камень, и впервые задаваясь вопросом, почему он упал именно в тот момент и не человеческая ли рука столкнула его.

– Биджу Рам говорит, что я все выдумываю, – продолжал юверадж тихим голосом. – Он говорит, что никто не посмел бы. Даже эта не посмела бы. Но когда камень упал, я вспомнил слова моей няни, и тогда я подумал… Данмайя говорит, что я не должен никому доверять, но ты спас мне жизнь, и, если ты останешься здесь, возможно, со мной ничего не случится.

– Я не понимаю, – сказал озадаченный Аш. – Чего тебе опасаться? Ты же юверадж, у тебя есть слуги и стражники, а однажды ты станешь раджой.

Лалджи невесело усмехнулся.

– Еще недавно так оно и было. Но теперь у моего отца есть другой сын. Ребенок этой… ребенок нотч. Данмайя говорит, она не успокоится, пока не добьется, чтобы он занял мое место: она хочет, чтобы трон достался ее сыну, и она крепко держит моего отца в руках… вот так. – Он сжал кулак с такой силой, что костяшки побелели, а потом разжал пальцы и уставился на камешек, лежащий на ладони. На его маленьком лице пролегли недетские резкие складки. – Я его сын. Старший сын. Но он сделает все, лишь бы угодить ей, и…

Его голос пресекся, и тихий плеск фонтана заглушил последние слова. Внезапно Аш вспомнил другой голос, принадлежавший почти забытому человеку, который давным-давно, в другой жизни и на другом языке, говорил ему: «В мире нет ничего хуже несправедливости. Быть несправедливым – значит поступать бесчестно». С ювераджем хотят поступить бесчестно, а следовательно, этого нельзя допустить. Необходимо что-то предпринять.

– Хорошо. Я останусь, – сказал Аш, героически отказываясь от беспечной жизни в городе и приятной перспективы дослужиться до старшего конюха у Дани Чанда.

Беззаботные годы остались позади.

Тем же вечером он передал весточку Сите, и она тотчас извлекла из тайников деньги и маленький пакет с бумагами, увязала в узел скудные пожитки и отправилась в Хава-Махал. На следующее утро Ашу сообщили, что отныне он – придворный ювераджа, с ежемесячным жалованьем в целых пять серебряных рупий, а Сита получила должность дополнительной служанки при маленькой дочери покойной фаранги-рани, принцессе Анджули.

По дворцовым меркам предоставленное им жилье было весьма скромным: три комнатушки без окон, одна из которых служила кухней. Но по сравнению с единственной комнатой в городе оно казалось верхом роскоши, а отсутствие окон возмещалось тем фактом, что все три двери выходили в маленький отдельный дворик, обнесенный восьмифутовой стеной и затененный ветвями сосны. Сита пришла в восторг от нового жилья и скоро стала относиться к нему как к настоящему дому, хотя ее печалило, что Ашок не может ночевать там. По роду своих обязанностей, состоявших главным образом в прислуживании ювераджу, Аш должен был спать в передней комнате, смежной с королевской опочивальней.

Никто не назвал бы такую работу трудной, однако вскоре Аш начал находить ее довольно утомительной. Отчасти это объяснялось вспыльчивым характером и причудами юного хозяина, но в основном – происками молодого щеголя Биджу Рама, который почему-то страшно невзлюбил Аша. Лалджи называл Биджу Рама прозвищем Биччху (Скорпион) или Биччху-джи, но больше никто не осмеливался обращаться к нему так, ибо он вполне оправдывал свое прозвище, будучи существом злобным и ядовитым, способным разъяриться и ужалить по малейшему поводу.

В случае с Ашем никакого повода и не требовалось. Биджу Рам явно получал удовольствие, всячески отравляя Ашу жизнь. Он никогда не упускал возможности посмеяться над мальчиком и сделал его мишенью бесчисленных злых шуток, призванных единственно причинить боль и унизить, а поскольку шутки обычно были не только жестокими, но и непристойными, Лалджи хихикал над ними, а придворные неизменно разражались подобострастным хохотом.

Лалджи часто находился в дурном расположении духа и всегда вел себя непредсказуемо, чему не приходилось удивляться, ведь до появления нотч он был избалованным любимцем всего дворца, все его прихоти и капризы беспрекословно исполнялись любящим отцом, обожающими обитательницами занана и льстивыми придворными и слугами. Его первая мачеха, очаровательная и добрая фаранги-рани, жалела маленького сироту и любила всем сердцем, как своего родного сына. Но ни сама она и никто другой никогда не пытались воспитывать его, и не приходилось удивляться, что прелестный пухлый младенец превратился в испорченного властного мальчика, абсолютно неспособного примениться к переменам обстановки во дворце, произошедшим, когда новая фаворитка родила сына, а фаранги-рани умерла. Внезапно юный юверадж утратил прежнюю значительность, и даже его слуги стали заметно менее угодливыми, а придворные, еще недавно лебезившие и раболепствовавшие перед ним, поспешили снискать милость новой притязательницы на власть.

Комнаты и слуги ювераджа приобрели неряшливый и запущенный вид. Теперь не все его приказы выполнялись; а постоянные предостережения преданной няни – старой Данмайи, которая нянчила еще его мать и последовала за ней в Гулкот, когда фаранги-рани отправилась туда в качестве невесты, – нисколько не облегчали переживаний юного принца и не улучшали положения дел. Данмайя с готовностью отдала бы свою жизнь за Лалджи и, вероятно, имела основания бояться за своего любимца. Но беспрестанные разговоры о возможных опасностях и неодобрительные высказывания о том, как невнимательно относится к нему отец, лишь усугубляли подавленное состояние мальчика и зачастую доводили его чуть ли не до истерики. Он не понимал, что происходит, и от этого испытывал скорее страх, нежели раздражение. Но гордость не позволяла ювераджу выказывать страх, и он нашел спасение во вспышках гнева, от которых страдали люди, прислуживавшие ему.

Несмотря на свой малый возраст, Аш многое понимал в сложившейся ситуации. Но хотя понимание позволяло ему извинять многие выходки Лалджи, легче от этого не становилось. К тому же Аш был чужд всякого подобострастия, которого юверадж, за свою короткую жизнь привыкший к нему, ожидал от всех своих слуг, даже от пожилых мужчин и почтенных старцев. Поначалу Аш был сильно впечатлен значительностью наследника престола и важностью своих обязанностей, к которым он, как свойственно ребенку, относился отчасти серьезно, отчасти как к игре. К сожалению, близко узнав ювераджа, он вскоре почувствовал презрение к своему повелителю, а затем и скуку и временами ненавидел Лалджи так сильно, что убежал бы, если бы не Сита. Но он знал, что Сита здесь счастлива, а если он убежит, ей тоже придется покинуть дворец – не только потому, что он не может бросить ее здесь, но и потому, что Лалджи наверняка станет обращаться с ней дурно в отместку за его дезертирство. Однако, как ни странно, от побега Аша удерживала не только любовь к Сите, но и сочувствие к Лалджи.

У двух мальчиков было мало общего, и стать близкими друзьями им мешали самые разные причины: кастовая принадлежность, воспитание и окружение, наследственность и глубокая социальная пропасть, разделяющая наследника престола и сына простой служанки. Помимо всего прочего, играла роль разница характеров и темпераментов, а в какой-то мере и разница в возрасте. Впрочем, это как раз не имело особого значения: хотя Лалджи был старше на два года, рядом с ним Аш зачастую чувствовал себя взрослым, а следовательно, обязанным защищать слабого от злых сил, подспудное действие которых в громадном древнем дворце ощущали даже самые толстокожие.

Аш никогда не был толстокожим, и, хотя поначалу он счел предостережения Данмайи болтовней глупой старухи, ему не потребовалось много времени, чтобы переменить мнение. Пусть праздная, бессмысленная жизнь во дворце текла мирно и тихо, но за видимым покоем скрывались подводные течения интриг, заговоров и контрзаговоров, и в бесчисленных коридорах и укромных комнатах Хава-Махала шептал не один только ветер.

Продажность, злокозненность и алчность населяли пыльные дворцовые покои, таились за каждой дверью, и даже ребенок не мог не сознавать этого. Однако Аш не воспринимал все это достаточно серьезно до тех пор, пока не нашел случайно тарелку с любимыми пирожными Лалджи в маленькой беседке у пруда в личном саду ювераджа…

Лалджи гонялся по саду за ручной газелью, и именно Аш первым увидел пирожные и лениво покрошил одно из них в пруд, где жирные карпы жадно сожрали лакомый корм. Через несколько минут рыбы плавали вверх брюхом среди кувшинок, а Аш в ужасе таращился на них, не веря своим глазам: он понял, что они умерли, и понял отчего.

Обычно Лалджи не притрагивался к пище, пока блюдо не пробовал слуга, исполняющий обязанности дегустатора. Но найди он соблазнительные пирожные в беседке, он бы схватил и проглотил одно из них так же жадно, как карпы. Аш быстро отнес тарелку с отравленным лакомством к парапету в дальнем конце сада и швырнул вниз с обрыва. Пока пирожные падали, вращаясь в свете вечернего солнца, с высоты к ним устремилась ворона и подхватила на лету одно из них, а в следующий миг она тоже падала в пропасть безжизненным черным комком перьев.

Аш никому не рассказал об этом случае, хотя казалось естественным немедленно сообщить о происшедшем любому, кто станет слушать. Но слишком раннее знакомство со всевозможными опасностями научило его осторожности, и он посчитал, что об этом деле лучше помалкивать. Рассказав все Лалджи, он добьется лишь того, что страхи мальчика усугубятся, а старая Данмайя окончательно обезумеет от тревоги. И даже если будет проведено расследование, вне всяких сомнений, настоящего преступника не найдут и отвечать за все придется какому-нибудь ни в чем не повинному бедолаге. Благодаря своему опыту жизни во дворце Аш прекрасно понимал, что ни на какую справедливость рассчитывать не приходится, коли в деле замешана Джану-Баи, особенно с недавнего времени, когда она еще сильнее упрочила свое положение рождением второго сына.

Мальчику ни разу не пришло на ум, что упомянутым бедолагой может стать он сам или что пирожные в беседке могли предназначаться ему, а не ювераджу.

Поэтому Аш хранил спокойствие, ибо детям остается лишь принимать мир таким, какой он есть, и мириться с тем фактом, что взрослые всемогущи, если даже не многоумны. Он постарался выбросить из головы историю с пирожными и, приняв свое рабство в Хава-Махале как неизбежное зло, на данный момент неустранимое, покорился необходимости терпеть до времени, когда юверадж станет взрослым и перестанет нуждаться в его услугах. По крайней мере, теперь он ел досыта и ходил в чистой одежде, хотя обещанного жалованья так и не получал из-за ненасытности нотч, истощившей казну раджи до угрожающего предела. Но такая жизнь казалась ужасно скучной, пока не появился Туку, маленький мангуст, который стал наведываться в сад Ситы и которого Аш развлечения ради приручил и выдрессировал.

Туку был первым живым существом, всецело принадлежавшим ему. Хотя Аш знал, что безраздельно владеет сердцем Ситы, он не имел возможности общаться с ней, когда пожелает. У Ситы были свои служебные обязанности, и они могли видеться только в определенные часы дня. Но Туку постоянно следовал за ним по пятам или сидел у него на плече, ночью спал у него на груди, свернувшись клубочком, и мгновенно приходил на зов. Аш любил грациозного, бесстрашного зверька и чувствовал, что Туку понимает это и отвечает взаимной любовью. Эта дружба приносила Ашу глубокое удовлетворение и продолжалась более полутора лет – до того черного дня, когда Лалджи, утомленный скукой, изъявил желание поиграть с Туку, а затем принялся немилосердно дразнить зверька, за что и был укушен острыми зубами. Следующие две минуты были истинным кошмаром, воспоминание о котором неотступно преследовало Аша многие месяцы и так никогда и не стерлось из памяти.

Лалджи, укушенный до крови, завопил от страха и боли и приказал одному из слуг убить мангуста немедленно – немедленно! Слуга выполнил приказ прежде, чем Аш успел вмешаться. Единственный удар меча в ножнах перебил Туку позвоночник. Несколько мгновений зверек корчился в смертных муках и пронзительно визжал, а потом испустил дух – и в руках у Аша остался лишь безжизненный комочек меха.

У него в голове не укладывалось, что Туку умер. Всего минуту назад он распушал хвост и недовольно свиристел, рассерженный грубым обхождением Лалджи, а теперь…

– Не смотри на меня так! – яростно сказал Лалджи. – Подумаешь, велика важность! Он просто животное, дикое, злобное животное. Видишь, как он укусил меня?

– Ты дразнил его, – прошептал Аш. – Это ты дикое, злобное животное!

Ему захотелось закричать, заорать, завопить во все горло. Ярость вскипела в нем, и, уронив тельце Туку на пол, он бросился на Лалджи. Это была не настоящая драка, а детская потасовка. Постыдная потасовка, в которой Лалджи плевался, пинался и визжал дурным голосом, пока дюжина слуг, вбежавших в комнату со всех сторон, не растащила мальчиков.

– Я ухожу, – задыхаясь проговорил Аш, пытаясь вырваться из крепкой хватки объятых ужасом слуг и испепеляя Лалджи ненавидящим взглядом. – Я не останусь с тобой ни минуты. Уйду сейчас же и никогда не вернусь.

– А я говорю, ты никуда не уйдешь! – провизжал Лалджи, вне себя от ярости. – Ты не уйдешь без моего позволения, а если попытаешься – убедишься, что не можешь. Я позабочусь об этом.

Биджу Рам, который в знак своей готовности защитить ювераджа выхватил длинноствольный пистолет, по счастью незаряженный, небрежно указал стволом на Аша и лениво проговорил:

– Вашему высочеству следует заклеймить этого жалкого конюшонка, как клеймят лошадей или мятежных рабов. Тогда у него не будет возможности скрыться: в нем сразу опознают вашу собственность и вернут вам.

Возможно, он не рассчитывал, что принц отнесется к предложению серьезно, но Лалджи, ослепленный гневом и плохо соображавший, ухватился за него. Встать на защиту Аша оказалось некому, ибо, к несчастью, единственный придворный ювераджа, имевший на него хоть какое-то влияние, в тот день лежал в постели с приступом лихорадки. Прямо на месте дело было сделано, причем самим Биджу Рамом. В комнате находилась горящая жаровня, поскольку стояла зима и во дворце было холодно, и Биджу Рам, с обычным своим мерзким смешком, сунул ствол пистолета в докрасна раскаленные угли. Хотя Ашу тогда едва исполнилось восемь лет, потребовалось четверо мужчин, чтобы удержать его. Он был сильным и ловким мальчиком, а когда понял, что должно произойти, стал драться, как дикая кошка, яростно кусаясь и царапаясь, так что досталось всем четверым. Однако в исходе схватки сомневаться не приходилось, и сопротивление было бесполезно.

Биджу Рам намеревался выжечь клеймо на лбу, и это, возможно, убило бы Аша. Но Лалджи, несмотря на ярость, все же сохранил толику здравого смысла и понял, что отец может не вполне одобрить такой поступок, а поэтому лучше заклеймить Аша в таком месте, где отметина не привлечет внимания раджи. Биджу Раму пришлось удовольствоваться тем, что он прижал дуло пистолета к обнаженной груди жертвы. Раздалось шипение, запахло горелым мясом, и, хотя Аш поклялся себе, что скорее умрет, чем доставит Биччху удовольствие услышать свой крик, он не сумел сдержаться. Пронзительный вопль боли вызвал у щеголя очередной мерзкий смешок, но на Лалджи произвел неожиданное воздействие, пробудив в нем лучшие качества его натуры. Юверадж бросился к Биджу Раму и оттащил его назад, истерически крича, что сам во всем виноват, а Ашок совершенно ни при чем. В следующий миг Аш лишился чувств.

– Он умирает! – провизжал Лалджи, охваченный раскаянием. – Ты убил его, Биччху! Сделайте же что-нибудь! Пошлите за хакимом! Приведите Данмайю! О Ашок, не умирай! Пожалуйста, не умирай!

Аш вовсе не собирался умирать и довольно скоро очнулся. Безобразный ожог благополучно зажил благодаря умелому уходу Ситы и Данмайи, а также крепкому здоровью мальчика, но шрам остался у него до конца жизни: не полный круг, а полумесяц, потому что он дернулся в сторону, почувствовав прикосновение раскаленного металла, и дуло прижалось к груди не полностью, а Лалджи оттащил Биджу Рама назад прежде, чем тот успел исправить оплошность.

– Я собирался выжечь на твоей груди солнце, – впоследствии сказал Биджу Рам, – но, похоже, ты этого недостоин. Своим трусливым поведением ты превратил солнце в ущербную луну.

Из осторожности он сказал это в отсутствие Лалджи, который не желал, чтобы ему напоминали о прискорбном эпизоде.

Как ни странно, после этого мальчики сошлись ближе. Аш прекрасно сознавал тяжесть своего проступка и знал, что в былые времена его за такое удавили бы или затоптали насмерть слонами раджи. Самое малое, его могли бы лишить руки или глаза, поскольку рукоприкладство по отношению к наследнику престола считалось отнюдь не мелким преступлением и многие взрослые мужчины поплатились жизнью за гораздо менее серьезные провинности, а потому он обрадовался сравнительной легкости наказания и удивился тому, что юверадж вступился за него. Тот факт, что Лалджи не только помешал довести дело до конца, но и во всеуслышание признал свою вину, произвел глубокое впечатление на Аша, хорошо понимавшего, чего стоило ювераджу такое признание.

Он безумно тосковал по Туку, но не предпринял попытки приручить другого мангуста. Он вообще больше не заводил никаких животных, сознавая, что никогда уже не сможет доверять Лалджи и что для него полюбить какое-нибудь живое существо – значит дать в руки ювераджу оружие, которое тот сможет использовать против него в следующий раз, когда будет не в духе или пожелает наказать своего слугу. Однако, несмотря на это (и уж конечно, не по собственному желанию), Аш получил неожиданную замену любимому Туку. Только на сей раз не животное, а крохотного человечка – Анджули-Баи, робкую, всеми заброшенную малолетнюю дочку несчастливой фаранги-рани.

Одним из достоинств Лалджи – а он обладал многими хорошими качествами, которые в нормальных обстоятельствах вполне могли бы перевесить дурные, – было неизменно доброе отношение к маленькой сводной сестренке. Малышка часто наведывалась в покои ювераджа, поскольку в силу своего возраста еще не подлежала заточению в занане и могла разгуливать везде, где ей вздумается. Она была крохотным худеньким созданием, с виду всегда полуголодным и одетым в убогие обноски, какие сочли бы неприличными во многих крестьянских семьях, – такое положение дел объяснялось враждебностью нотч, не видевшей причин тратить деньги или время на дочь умершей соперницы.

Джану-Баи не знала наверное, унаследовала ли девочка от матери часть красоты и очарования, некогда пленивших сердце раджи, и не желала допустить, чтобы он полюбил свою дочь или стал гордиться ею, а потому распорядилась перевести ребенка в самое дальнее крыло дворца и приставила к нему горстку неряшливых, не получающих жалованья служанок, которые прикарманивали скудные средства, выдаваемые на содержание принцессы.

Раджа редко спрашивал о своей дочери и со временем почти забыл о ее существовании. Джану-Баи заверяла мужа, что о девочке хорошо заботятся, и неизменно делала какое-нибудь пренебрежительное замечание по поводу ее невзрачности, которая сильно затруднит поиски хорошей партии для нее. «Такое маленькое угрюмое существо», – с притворным сочувствием вздыхала Джану-Баи. Она дала малышке прозвище Каири, что означает «маленький незрелый плод манго», и возликовала, когда оно прижилось во дворце.

Каири-Баи предпочитала покои сводного брата своим собственным: они были светлее и лучше обставлены, а кроме того, Лалджи иногда угощал ее сластями и позволял играть со своими мартышками, какаду или ручной газелью. Его слуги тоже обращались с ней ласковее, чем приставленные к ней женщины, и девочка сильно привязалась к самому юному из них, Ашоку, – он однажды нашел ее в дальнем уголке сада, где она тихо плакала от боли, укушенная мартышкой, которую дернула за хвост. Аш отвел Каири к Сите, чтобы она утешила и приласкала бедняжку, и Сита перевязала рану, дала малышке кусочек сахарного тростника и рассказала историю про Раму, прекрасная жена которого была похищена царем демонов с острова Ланка и впоследствии спасена с помощью Ханумана, царя обезьян.

– Так что дергать обезьян за хвост никак нельзя: это не только задевает их чувства, но и вызывает гнев Ханумана. А сейчас мы с тобой нарвем ноготков и сплетем маленький венок – я покажу тебе, как это делается, – который ты отнесешь к алтарю Ханумана в знак своего раскаяния. Мой сын Ашок отведет тебя туда.

Интересная история и плетение венка успешно отвлекли девочку от боли в укушенном пальце, и она, безбоязненно взяв Ашока за руку, радостно отправилась вместе с ним приносить извинения Хануману у алтаря возле слоновых стойл, где гипсовая статуя обезьяньего царя плясала в сумерках. После этого она часто наведывалась в комнаты Ситы, хотя привязалась не к Сите, а к Ашу и постоянно ходила за ним по пятам, точно упрямый бездомный щенок, который выбрал себе хозяина и от которого так просто не отделаешься. Впрочем, Аша это не слишком тяготило, тем более что Сита велела, чтобы он относился к одинокой маленькой девочке с особой добротой – не потому, что она принцесса, и не потому, что она сирота, обделенная вниманием и заботой, а потому, что она родилась в день, вдвойне для него знаменательный: в годовщину его собственного рождения и в день их прибытия в Гулкот.

Главным образом поэтому Аш почувствовал себя в известном смысле ответственным за Каири, смирился с ролью предмета ее обожания и стал единственным человеком, который никогда не обращался к ней по прозвищу. Он называл девочку либо Джули (так она сама переиначила свое имя, еще не умея свободно выговорить все три слога), либо, в редких случаях, «ларла», то есть «милая», относился к ней с терпеливой нежностью, какую выказывал бы надоедливому котенку, и по мере своих сил защищал от насмешек или наглых выходок дворцовой челяди.

Слуги ювераджа в отместку дразнили Аша нянькой и называли «айя-джи», покуда на помощь к нему неожиданно не пришел юверадж, который гневно отчитал своих людей, посоветовав не забывать, что Анджули-Баи – его сестра. После этого они смирились с ситуацией и со временем свыклись с ней. В любом случае, до девочки никому не было дела, и вряд ли она, такая хилая и тощая, сумеет благополучно перенести обычные детские болезни и дожить до взрослого возраста, а на Ашока так и вовсе всем наплевать – похоже, даже ювераджу.

Но в последнем своем предположении слуги ошибались. Лалджи по-прежнему доверял Ашу (хотя сам не смог бы объяснить почему) и не собирался отпускать его. Об убийстве Туку и последовавшей за этим драке у них никогда не заходило разговора, но в скором времени Аш понял, что Лалджи не бросал слов на ветер, когда угрожал помешать ему покинуть Хава-Махал. Во дворец вели лишь одни ворота, Бадшахи-Дарваза, и с того самого дня Ашу не разрешалось выходить через них одному – только в обществе избранных слуг или чиновников, которые зорко следили, чтобы он не отбился от них и вернулся обратно.

– Это приказ, – вежливо сказали Ашу часовые и отправили его назад.

То же самое повторилось на следующий день и во все последующие дни, а когда Аш обратился с вопросом к Лалджи, тот ответил встречным вопросом:

– А зачем тебе выходить из дворца? Или тебе плохо здесь живется? Если что-нибудь нужно, ты только скажи Рам Дассу – и он пошлет кого-нибудь за этим. Тебе нет никакой нужды ходить по базарам.

– Но я хочу повидаться с друзьями, – возразил Аш.

– Разве я тебе не друг? – спросил юверадж.

На этот вопрос у Аша не было ответа, и он так никогда и не узнал, кто именно отдал приказ не выпускать его из дворца: раджа, сам Лалджи (который сказал, что не он, но его словам нельзя было верить) или же Джану-Баи, по каким-то своим причинам. Так или иначе, приказ оставался в силе, и Аш всегда сознавал это. Он был узником в крепости, хотя и имел относительную свободу передвижения в пределах ограниченного крепостными стенами пространства, а поскольку Хава-Махал занимал огромную площадь, он не мог пожаловаться на слишком уж строгое заключение. Как не мог пожаловаться и на одиночество, ведь в тот год он обзавелся двумя хорошими друзьями во дворце и нашел по меньшей мере одного союзника среди придворных ювераджа.

Тем не менее Аш остро сознавал свое положение узника. С крепостных стен, из полуразрушенных башен и венчающих их деревянных павильонов он видел мир, простиравшийся перед ним подобием разноцветной карты, – мир, который манил к свободе и далеким горизонтам. На юго-западе находился город, а за ним раскинулось широкое плато, на дальнем своем краю круто спускавшееся к реке и плодородным землям Пенджаба – порой, в ясные дни, даже можно было разглядеть пенджабские равнины. Но Аш редко обращал взор в ту сторону, ибо к северу от Хава-Махала начинались предгорья, а за ними, на всем горизонте от востока до запада, вздымались настоящие горы и зубчатая громада Дур-Хаймы, прекрасная и таинственная, одетая рододендровыми и деодаровыми лесами.

Аш не знал, что появился на свет неподалеку от заснеженных пиков Дур-Хаймы и первые годы жизни провел высоко в Гималаях, что вечером перед сном он видел эти снежные шапки окрашенными в розовые тона заката или посеребренными луной, а по пробуждении наблюдал, как они меняют цвет с абрикосового и янтарного на ослепительно белый с наступлением солнечного утра. Память о них хранилась лишь в его подсознании, потому что когда-то давно он накрепко запомнил их, как иной ребенок запоминает рисунок обоев на стене детской. Но, глядя на них сейчас, он точно знал, что где-то среди этих гор находится долина, о которой в прошлом Сита часто рассказывала на ночь. Их собственная долина. Безопасное укромное место, куда однажды они придут после многодневного путешествия по горным дорогам и через перевалы, где ветер пронзительно воет между черных скал и зеленых ледников, а холодный блеск снежных полей слепит глаза.

Теперь Сита редко заводила разговор о долине: днем она была слишком занята, а ночи Аш проводил в покоях ювераджа. Однако история, которую в детстве он часто слушал на сон грядущий, по-прежнему владела воображением мальчика, и он уже забыл, что речь в ней идет о вымышленном месте, а возможно, никогда и не сознавал этого. Он твердо верил в реальность долины и всякий раз, когда мог увильнуть от исполнения своих обязанностей – утром или вечером, но чаще в течение долгих, праздных послеполуденных часов, когда весь дворец погружался в дрему и солнце нещадно припекало крепостные стены, – он поднимался на крытый балкончик, прилепившийся к стене Мор-Минар – Павлиньей башни, и, лежа там на теплом камне, завороженно смотрел на горы и думал о них. И строил планы.

Кроме него, о существовании балкончика знала только Каири. Они обнаружили его по счастливой случайности, так как из самой крепости он не был виден, скрытый за изгибом стены Мор-Минар. Мор-Минар являлась частью первоначальной крепости, сторожевой башней и наблюдательным постом, обращенным к предгорьям. Но крыша и лестница там давно обвалились, а вход в башню преграждала куча битого камня. Балкончик был пристроен позднее, вероятно для удовольствия какой-нибудь давно умершей рани, и казался здесь совершенно неуместным: изящная маленькая беседка из мрамора и красного песчаника, с ажурными узорчатыми стенками, увенчанная индусским куполом.

На ржавых дверных петлях болтались обломки истлевших досок, но хрупкие на вид ажурные стенки сохранились в целости, если не считать места, где в прошлом находилось вырезанное в мраморном кружеве окно, из которого рани со своими придворными дамами могла любоваться горами. Здесь, в передней части балкона, между изящными арками зияла пустота, а ниже стена башни отвесно уходила на сорок футов вниз, к поросшим кустарником скалам, которые, в свою очередь, круто уходили вниз на расстояние вчетверо большее – к самому плато. Через кустарник пролегали козьи тропы, но немногие люди отваживались забираться на такую высоту. А если бы даже кто и забрался, он едва ли заметил бы беседку, терявшуюся на фоне истрепанной дождями и ветрами каменной стены Мор-Минар.

В погоне за дикой мартышкой Аш и Каири перелезли через кучу камня при входе в башню и, посмотрев наверх, увидели беглянку на полпути к проему, зиявшему на месте рухнувшей крыши. Очевидно, некогда в башне были комнаты, и, хотя перекрытия в них полностью исчезли, от обвалившейся лестницы, которая вела к ним, сохранились обломки ступенек, порой такие крохотные, что и мартышке-то нелегко было уместить ногу. Но куда может забраться мартышка, туда зачастую может последовать и проворный ребенок, а Аш в свое время поднаторел в лазании по городским крышам и не боялся высоты. Каири тоже лазала ловко, как белка, и подъем по обвалившейся лестнице оказался делом не особо трудным, если сметать с разбитых ступенек неряшливые кучи прутиков и яичной скорлупы, оставленные здесь многими поколениями сов и галок. Дети благополучно забрались наверх и, проследовав за мартышкой в один из дверных проемов, очутились на крытом балкончике с ажурными стенками, который висел на головокружительной высоте, надежный и недоступный, как ласточкино гнездо.

Аш пришел в восторг от находки. Вот оно, наконец-то: укромное местечко, где он сможет уединяться в тяжелые минуты жизни, любоваться миром с высоты, мечтать о будущем – и наслаждаться одиночеством. Гнетущая атмосфера дворца с его неумолчным шепотом вероломства и интриганства, с постоянными заговорами, кознями и соперничеством здесь отступала, рассеянная чистым воздухом, который струился сквозь мраморное кружево, омывая и освежая маленькую беседку. И что самое замечательное, никто не станет оспаривать у Аша право собственности на нее, ибо, кроме мартышек, сов, ворон и крохотных соловьев с желтыми хохолками, сюда явно никто не наведывался уже лет пятьдесят и наверняка все давно забыли о существовании беседки.

Будь у Аша выбор, он без раздумий обменял бы свой балкончик на разрешение выходить в город, когда захочется, и, получив таковое, он не убежал бы – хотя бы из-за Ситы. Но, лишенный этого права, он обрадовался вдвойне, получив в свое распоряжение укромное убежище, где можно отдыхать от ссор и сплетен, вспышек раздражения и докучных разговоров. Убогие комнатушки, где обретались они с Ситой, не отвечали нужным требованиям, поскольку любой слуга, посланный на поиски Аша, всегда в первую очередь направлялся туда. Желательно было иметь какое-нибудь укрытие понадежнее, откуда его не погонят выполнять какое-нибудь пустячное задание или отвечать на вздорный вопрос, который юверадж частенько успевал забыть к приходу своего слуги. С обнаружением Королевского балкона жизнь Аша в Хава-Махале стала терпимее. А с обретением двух таких друзей, как Кода Дад-хан, управляющий конюшнями, и младший сын Кода Дада, Зарин, он почти смирился с перспективой остаться во дворце навсегда…

Кода Дад был патханом, который в юности покинул родные Пограничные горы и пустился в странствование по северным окраинам Пенджаба в поисках счастья. Он случайно забрел в Гулкот, где своим искусством соколиной охоты привлек внимание молодого раджи, всего два месяца назад взошедшего на престол после смерти отца. С тех пор минуло более тридцати лет, но Кода Дад так и не вернулся в родные края, разве только изредка туда наведывался. Он остался в Гулкоте служить при дворе раджи и ныне, в должности управляющего конюшнями, пользовался значительным влиянием в княжестве. О лошадях он знал абсолютно все и, по слухам, владел лошадиным языком – даже самые свирепые и норовистые жеребцы становились кроткими и послушными, когда он разговаривал с ними. Кода Дад стрелял так же хорошо, как ездил верхом, а в соколах и соколиной охоте разбирался не хуже, чем в лошадях. Сам раджа, человек весьма сведущий в данном предмете, часто спрашивал у него советов и неизменно им следовал. После первого визита в родные края Кода Дад вернулся с женой, которая в должный срок родила ему троих сыновей, и к настоящему времени он был гордым дедом нескольких внуков и порой разговаривал с Ашем об этих образцах совершенства:

– Они как две капли воды похожи на меня в молодости. Во всяком случае, так говорит моя мать, которая часто их навещает, ведь мы родом из местности Юсуфзай, что расположена неподалеку от Хоти-Мардана, где служит мой сын Авал-шах со своим полком и второй мой сын Афзал тоже.

Два старших сына Кода Дада поступили на службу к британцам, в тот самый корпус разведчиков, где служил дядя Аша, Уильям, и теперь только Зарин-хан, самый младший, жил со своими родителями, хотя тоже мечтал о военной карьере.

Зарин был почти на шесть лет старше Аша и по азиатским меркам уже считался взрослым мужчиной. Но если не обращать внимания на разницу в росте, они двое очень походили друг на друга телосложением и мастью, ибо Зарин, как многие патханы, был сероглазым и светлокожим. Человек посторонний легко принял бы их за братьев, и Кода Дад действительно относился к ним как к таковым, называя обоих «сынок» и задавая обоим одинаково суровые трепки, когда полагал, что они заслуживают наказания. Подобные знаки внимания Аш почитал за великую честь, поскольку Кода Дад являлся реинкарнацией друга и героя его младенческих лет, чей образ потускнел в памяти, но оставался незабвенным, – мудрого, доброго и всезнающего дяди Акбара.

Именно Кода Дад научил Аша охотиться с соколом, дрессировать необъезженных жеребят, на полном скаку выдергивать из земли палаточный колышек острием копья и стрелять по движущейся мишени, попадая в нее девять раз из десяти, а по неподвижной мишени так вообще без единого промаха. И именно Кода Дад растолковал Ашу, что сдержанность благоразумна, а импульсивность опасна, и отчитал за привычку говорить или действовать без должного размышления. Речь шла, в частности, о его нападении на ювераджа и угрозе покинуть дворец.

– Если бы ты тогда придержал язык, то сейчас мог бы выходить в город, когда пожелаешь, а не сидел бы здесь взаперти, – сурово сказал Кода Дад.

Зарин тоже хорошо относился к мальчику и обращался с ним как с младшим братом, то награждая подзатыльниками, то поощряя добрым словом. И что самое замечательное, изредка Ашу разрешалось выходить с ними из Хава-Махала, каковые прогулки почти не отличались от одиночных вылазок: хотя Кода Даду и Зарину тоже строго было приказано не спускать с него глаз, они двое, в отличие от слуг ювераджа, нисколько не смахивали на тюремных конвоиров и с ними он наслаждался иллюзией свободы.

Аш успел забыть пушту, которым в малолетстве овладел в экспедиции отца, но сейчас снова научился говорить на нем, поскольку это был родной язык Кода Дада и Зарина, а Аш, как свойственно мальчишкам, хотел подражать своим героям во всем. В их обществе он говорил только на пушту, что приятно удивляло Кода Дада, но страшно раздражало Ситу – она стала ревновать мальчика к старому патхану, как некогда ревновала к Акбар-хану.

– Он не поклоняется богам, – с осуждением сказала Сита. – Вдобавок хорошо известно, что все патханы – прирожденные преступники. Они воры, душегубы и убийцы коров, и меня печалит, Ашок, что ты проводишь столько времени в обществе дикарей. Они научат тебя плохому.

– Разве плохо ездить верхом, стрелять и охотиться с соколом, мама? – возразил Аш.

Он считал, что перечисленные достоинства с лихвой окупают такие незначительные недостатки, как склонность к воровству и убийству, и, несмотря на все наставления Ситы и предостережения жрецов, никогда не понимал, почему коров следует почитать за священных животных. Будь это лошади, или слоны, или тигры, он бы еще понял. Но коровы…

Удержать в голове всех богов маленькому мальчику было трудно, ведь их так много: Брахма, Вишну, Индра и Шива, которые все один и тот же бог, но одновременно разные боги; Митра, повелитель солнца, и грозная Кали, повелительница черепов и крови, она же Парвати, милостивая и прекрасная; Кришна Многолюбимый, Хануман-обезьяна и толстопузый Ганеша со слоновьей головой, рожденный, как ни странно, от союза Шивы и Парвати. Всех этих и сотни других богов и богинь надлежало умилостивлять дарами, приносимыми жрецам. Однако Кода Дад говорил, что есть лишь один бог, чьим пророком является Магомет. Разумеется, это сильно упрощало дело, разве только порой казалось непонятным, кому же поклоняется Кода Дад в действительности: Богу или Магомету. Бог, по словам Кода Дада, живет на небе, но его почитатели не вправе произносить молитвы, покуда не обратятся лицом в сторону Мекки, где родился Магомет. И хотя Кода Дад с презрением отзывался об идолах и идолопоклонниках, он рассказал Ашу про священный камень в Мекке, который все мусульмане почитали святыней и которому поклонялись точно так же, как индусы – своим каменным изваяниям, символизирующим Вишну.

Не желая идти ни против Ситы, ни против Кода Дада, Аш после долгих раздумий решил, что лучше выбрать для поклонения своего собственного идола. Это право, по мнению мальчика, давала одна молитва, однажды услышанная Ашем в городском храме от священника, обращавшегося к богам следующим образом:

Такой подход к делу показался Ашу в высшей степени разумным, и после непродолжительного размышления он выбрал группу оснеженных пиков, вид на которые открывался с Королевского балкона. Остроконечные вершины, возносившиеся над далекими горными грядами подобием крепостных башен некоего сказочного города, были известны в Гулкоте под названием Дур-Хайма – Далекие Шатры. Аш счел горы более приятным предметом поклонения, чем уродливый, размалеванный красной краской лингам[8], которому приносила жертвы Сита, и вдобавок он мог обращаться к ним лицом во время молитвы, как Кода Дад обращался в сторону Мекки. Кроме того, рассудил Аш, кто-то же создал их. Возможно, тот же самый «кто-то», кого признают и Сита со своими жрецами, и Кода Дад со своими мусульманами. Как наглядное проявление могущества этого существа, горы определенно достойны поклонения. И это был его личный объект поклонения. Выбранный им самим защитник, покровитель и благодетель Ашока, сына Ситы и слуги его высочества ювераджа Гул кота.

– О бог, – прошептал Аш, обращаясь к Дур-Хайме, – повсюду ты, но я тебе свершаю поклоненье здесь…

Принятый в качестве такового, прекрасный многовершинный горный массив сразу обрел свою неповторимую индивидуальность и конце концов стал казаться Ашу живым существом – тысячеликой богиней, которая в отличие от символических каменных изображений Вишну и священного камня в Мекке принимала разные обличья при каждой перемене погоды и смене сезона, в каждый час каждого дня. Подобная мерцающему пламени на заре и блистающему серебру в полдень. Золотая и розовая на закате, сиреневая и бледно-лиловая в сумерках. Серовато-синяя на фоне грозовых облаков, темная на фоне звездного неба. А в дождливый сезон она одевалась в многочисленные покровы туманов и пряталась за стальной завесой ливней.

Отправляясь в свое убежище, Аш всякий раз брал с собой пригоршню зерна или букетик цветов и клал их на осыпающийся край балкона как приношение Дур-Хайме. Птицы и белки с благодарностью поедали зерно и со временем стали на удивление ручными: они безбоязненно прыгали и шмыгали взад-вперед по телу лежащего мальчика, словно он был каменным изваянием, и требовали корма с настойчивостью профессиональных попрошаек.

– Где ты был, пьяра? – ворчливо спрашивала Сита. – За тобой приходили, и я сказала, что ты наверняка болтаешься где-нибудь с презренным патханом и его соколами или торчишь на конюшне с его никчемным сыном. Придворному ювераджа негоже водить знакомство с такими людьми.

– Похоже, слуги ювераджа считают меня твоим сторожем, – брюзжал Кода Дад. – Они явились сюда с расспросами: «Где он?», да «Чем сейчас занимается?», да «Почему его здесь нет?».

– Где ты шлялся? – сердито осведомлялся Лалджи. – Биджу и Мохан искали тебя повсюду. Я не желаю, чтобы ты пропадал неведомо где. Ты мой слуга. Я хотел поиграть в чопур.

Аш извинялся и говорил, что он гулял в одном из садов либо наведывался в конюшни или к слоновым стойлам, а потом они садились играть в чопур, и история забывалась – до следующего раза. В громадном Хава-Махале было легко затеряться, а Лалджи знал, что мальчику никак не выйти за ворота одному и что рано или поздно его разыщут. Но все же юверадж предпочитал постоянно иметь Ашока где-нибудь поблизости, интуитивно чувствуя, что он единственный, кого нельзя подкупить или склонить к измене. Впрочем, поскольку «несчастные случаи» больше не повторялись, он постепенно начинал приходить к мысли, что страхи старой Данмайи являлись в значительной мере плодом воображения и что Биджу Рам был прав, когда сказал, что никто, даже нотч, не посмеет причинить ему вреда. Коли так, у него больше не было причин держать Ашока при себе, тем более что он не находил мальчика таким занятным собеседником, как Пран, Мохан или Биджу Рам, который – пусть он не заслуживал доверия и был почти на десять лет старше (Биджу Раму уже стукнуло двадцать) – всегда с охотой развлекал его разными скандальными историями из жизни обитательниц занана или приобщал к каким-нибудь приятным порокам. На самом деле если бы не странная уверенность, что Ашок для него все равно что талисман, оберегающий от опасности, Лалджи, наверное, уволил бы его, уж слишком часто в пристальном взгляде младшего мальчика читалось чувство, очень похожее на презрение, а его решительное нежелание смеяться непристойным остротам Биджу Рама или жестоким выходкам Панвы отдавало осуждением, унижавшим достоинство Лалджи. Помимо всего прочего, он начинал ревновать к Ашоку.

Все началось из-за Анджули, хотя в данном случае юверадж испытывал лишь самое слабое недовольство, так как она была всего-навсего глупым ребенком, и к тому же невзрачным. Будь она красивой или обаятельной девочкой, он бы видел в ней соперницу в борьбе за любовь отца и ненавидел бы ее, как ненавидел проклятую нотч и ее старшего сына, своего сводного брата Нанду. Но Лалджи помнил доброе отношение к себе фаранги-рани и отплатил за него добрым отношением к ее дочери, молчаливо утвердив Ашока в должности неофициального наставника, воспитателя и защитника этого «маленького незрелого плода манго», Каири-Баи. Но он почувствовал досаду, когда один из его конюших, Хира Лал, проникся симпатией к мальчику, и еще сильнее разозлился, когда Кода Дад, которого все молодые щеголи во дворце почитали живой легендой, сделал то же самое. Ибо Кода Дад пользовался благосклонным вниманием раджи и хорошо отзывался о мальчике.

Правитель Гулкота был тучным, апатичным мужчиной, который из-за непомерного пристрастия к вину, женщинам и опиуму преждевременно утратил былое здоровье и в свои пятьдесят с небольшим выглядел гораздо старше. Он любил своего старшего сына и испытал бы неописуемое потрясение при одной мысли, что кто-то может желать зла его наследнику. И он без колебаний предал бы смерти даже саму нотч, если бы узнал наверное, что она покушалась на жизнь мальчика. Но, будучи человеком немолодым и обремененным лишним весом, раджа избегал отрицательных эмоций. Он заметил, что всякий раз, когда он уделяет хоть самое малое внимание Лалджи, у него тут же начинаются нелады с очаровательной Джану-Баи. Посему в интересах собственного спокойствия он крайне редко виделся со своим старшим сыном, и Лалджи, любивший отца пылкой, ревнивой любовью, глубоко переживал такое небрежение и ужасно злился, если во время своих коротких визитов тот обращался хотя бы с несколькими словами еще к кому-либо.

Раджа заговаривал с Ашем только потому, что Кода Дад как-то заметил в беседе с ним, что мальчику стоит дать достойное воспитание, а также благодаря смутным воспоминаниям, что однажды мальчик спас жизнь Лалджи и это обстоятельство дает ему право на известное внимание. Поэтому он обращался с Ашем милостиво и иногда брал его с собой, когда выезжал опробовать нового сокола в охоте на пернатую дичь, в изобилии водившуюся на равнинных участках плато. В таких случаях Лалджи всегда впадал в хандру и раздражение, а впоследствии обязательно осуществлял какую-нибудь мелкую злобную месть. Например, неотлучно держал Аша при себе по многу часов подряд, не позволяя ни есть, ни пить, ни даже присесть на минутку, пока у того не начинала кружиться голова от усталости, или же, обнаруживая изощренное коварство, намеренно выводил его из себя бессмысленно жестоким обращением с одним из своих ручных животных, чтобы потом подвергнуть наказанию за неизбежную вспышку негодования.

Придворные Лалджи, равняясь на своего господина, всячески старались испортить жизнь малолетнему выскочке конюшонку, чье неожиданное возвышение всегда их возмущало, и единственным исключением здесь был Хира Лал, служебные обязанности которого туманно определялись названием «конюший ювераджа».

Хира Лал единственный из всех относился к Ашу благожелательно, и он один никогда не восхищался садистскими выходками Биджу Рама и не смеялся его сальным шуткам. Вместо этого он обычно зевал и с рассеянным видом, явственно свидетельствующим о скуке, покорности обстоятельствам и отвращении, принимался теребить черную жемчужину, висящую у него в ухе. Сам по себе сей жест был всего лишь привычкой, но неизменно приводил в ярость Биджу Рама, подозревавшего (справедливо), что огромная жемчужина является умышленной пародией на бриллиантовую серьгу, которую носил он сам, и что на фоне ее редкой красоты (жемчужина имела форму груши и переливчатый цвет голубиного пера) его собственный бриллиант кажется дешевой стекляшкой – точно так же, как рядом со скромным серым шелковым ачканом конюшего его яркие наряды выглядели безвкусными и плохо скроенными.

Хира Лал вроде бы никогда не утруждал себя никакой работой и всегда имел сонный вид, но его лениво прикрытые веками глаза были отнюдь не такими ненаблюдательными, какими казались, и на самом деле ничто не ускользало от них. По природе своей добродушный и покладистый, он славился леностью, которая стала постоянным предметом шуток во дворце и снискала ему репутацию своего рода придворного шута, чьи высказывания не следует принимать всерьез.

– Не обращай на них внимания, малец, – ободряюще говорил он Ашу. – Они жалкие тупицы, изнывающие от скуки, и за неимением иных развлечений вынуждены искать, кого бы подразнить и помучить. При виде замешательства и растерянности другого существа они ощущают собственную значимость, даже если это существо – всего лишь малый ребенок или ручная газель. Если ты не станешь показывать, что тебя это трогает, им скоро надоест такая забава. Верно ведь, Биччху-джи?

Обращение по прозвищу было дополнительным оскорблением, и Биджу Рам вперял в Хира Лала яростный взгляд прищуренных глаз, а остальные придворные сердито хмурились и недовольно ворчали. Но Лалджи делал вид, будто ничего не слышал. Он знал, что не может наказать или уволить Хира Лала, приставленного к нему самим раджой (как порой подозревал Лалджи, по наущению ненавистной мачехи-нотч), и потому предпочитал притвориться глухим. Вдобавок следовало признать, что конюший – шпион он или нет – умел быть и остроумным, и занятным: он отпускал смешные шутки и придумывал разные дурацкие игры, которые развеселили бы любого даже в самый безрадостный день, и жизнь без него стала бы гораздо скучнее.

Аш проникся признательностью к Хира Лалу и извлек пользу из его совета, оказавшегося весьма разумным. Он научился скрывать свои чувства и стоически переносить наказания. Но хотя со временем он приобрел умение сохранять равнодушный вид во всех обстоятельствах, кипевшие у него в душе эмоции оставались прежними – и даже более сильными, поскольку за неимением выхода загонялись глубже и не стихали дольше. Однако именно Хира Лал заставил мальчика понять, что Лалджи заслуживает скорее жалости, чем неприязни и что его собственное положение неизмеримо лучше положения озлобленного и растерянного маленького принца.

– Притесняя тебя, он просто мстит за недостаток любви, в которой нуждается, но которой не получает, – сказал Хира Лал. – Если бы Лалджи никто никогда не любил, сейчас он вел бы себя иначе, ибо многие вырастают без любви и не знают, что они потеряли. Но, однажды познав любовь, он понял, сколь тяжело ее лишиться. Вот почему он чувствует себя несчастным. Когда он изводит, мучает и несправедливо наказывает тебя, ты всегда можешь пойти пожаловаться своей матери, и она утешит тебя и поплачет над твоими ранами. Но Лалджи не к кому обратиться за утешением, если не считать этой старой ведьмы, няни Данмайи, которая только пугает беднягу вечными предостережениями об опасности, заставляя бояться собственной тени. Будь терпелив с ним, Ашок, ведь ты счастливее его.

Аш старался сохранять терпение, хотя это давалось ему с трудом. Но более ясное понимание незавидного положения ювераджа, безусловно, помогало делу, и за это мальчик был благодарен Хира Лалу.

На следующий год Лалджи женили, и за суетой приготовлений к свадьбе и празднеству вражда была временно забыта. Погруженный в дрему громадный дворец ожил и загудел, точно потревоженный улей, когда в него толпой хлынули художники и маляры с ведрами извести и красок. Обшарпанные пыльные стены, потолки, арки засверкали свежими яркими росписями и позолотой. Нотч, как и следовало ожидать, возревновавшая к пасынку, ставшему центром всеобщего внимания, то дулась, то закатывала скандалы, а родственники невесты вызвали значительное волнение во дворце прямо накануне свадьбы, внезапно потребовав удвоить предварительно оговоренный выкуп за невесту и тем самым приведя отца жениха в такую ярость, что он чуть было не отменил бракосочетание. Но таким поступком он навлек бы позор на всех заинтересованных лиц, поэтому после нескольких часов споров, льстивых уговоров и ожесточенного торга стороны достигли компромисса и приготовления к свадьбе продолжились.

Невестой была восьмилетняя дочь раджи маленького горного княжества, которая после свадьбы возвращалась к родителям до времени, пока не станет достаточной взрослой, чтобы осуществить брачные отношения. Впрочем, данное обстоятельство никак не влияло на продолжительность и замысловатость тщательно разработанного церемониала. Это растянутое и утомительное мероприятие обошлось радже в огромные деньги, которые он мог бы употребить с большим толком на оказание помощи беднякам или на ремонт дорог в Гулкоте, – правда, подобная мысль даже не приходила на ум ни самому правителю, ни подданным, а если бы вдруг кому и явилась, то была бы единодушно отвергнута всеми в пользу веселья и развлечений, какие сулит истинно пышная свадьба.

Все гулкотцы от души наслаждались роскошным празднеством, дарами в виде пищи и денег, раздававшихся беднякам, и зрелищем небывалого великолепия. Фейерверки, оркестры, шествие к храму по освещенному факелами городу, гарцующие всадники и тяжело ступающие слоны в попонах из сверкающей парчи, с полными разодетых гостей серебряными паланкинами на спинах пленяли взоры горожан и истощали казну. Это нисколько не волновало раджу, но очень злило нотч, которая громко негодовала по поводу бессмысленной траты денег и успокоилась, только получив в подарок от правителя княжества горсть рубинов и алмазов.

Аш наслаждался свадебными торжествами не меньше любого другого, а четырехлетняя Каири впервые за свою короткую жизнь принимала участие в официальной церемонии в качестве принцессы Гулкота.

Как сестра ювераджа именно Каири имела почетное право вручить невесте первые дары, что она и сделала, облаченная в непривычный пышный наряд и украшенная сверкающими драгоценностями, поначалу восхитившими малышку своим переливчатым блеском, но вскоре утомившими своей тяжестью и тем, что больно царапали кожу острыми краями. Но поскольку до сих пор единственным ее украшением была маленькая перламутровая рыбка, которую она носила на шнурке на шее как талисман (прежде безделушка принадлежала ее матери и являлась фишкой из китайского набора), девочка упивалась сознанием собственной значимости, придаваемой ей драгоценностями. Было замечательно хоть раз в жизни почувствовать себя важной особой, и Каири нашла облегчение в этом чувстве и выполнила свои обязанности с должной серьезностью.

Церемонии и празднества продолжались более недели, а когда они завершились и новобрачная и гости отбыли домой, все украшения у Каири мигом забрали и вернули обратно в один из многочисленных сундуков, теснившихся в сокровищнице раджи, и только потрепанные гирлянды, увядшие венки, застоявшийся запах курений и осыпавшиеся сухие цветы продолжали напоминать о знаменательном событии. Хава-Махал и раджа вновь погрузились в летаргический сон, а рани Джану-Баи принялась строить планы гораздо более зрелищных бракосочетаний для своих собственных маленьких сыновей.

Что же касается Лалджи, то, когда все возбуждение улеглось и осталось в прошлом, он обнаружил, что почетное положение женатого мужчины нисколько не прибавило ему значимости в глазах окружающих и что, несмотря на всю важность события, он вполне мог бы обойтись без этих долгих, утомительных церемоний. Свою жену он считал маленьким глупым существом, причем не особо привлекательным, и мог лишь надеяться, что с возрастом она похорошеет. Данмайя сказала, что непременно похорошеет, но Данмайя скажет все, что угодно, только бы он был доволен. После отбытия гостей отец потерял всякий интерес к нему, и Лалджи снова томился смертельной скукой и был раздражен и подавлен, как никогда прежде. По этой причине он постоянно ссорился со своими придворными и сделал жизнь Аша настолько невыносимой, что именно тогда, в тот унылый, тягостный период, последовавший за свадьбой, Аш впервые завел с Ситой разговор о побеге из Гулкота.

Сита пришла в ужас от одной этой мысли, но вовсе не потому, что беспокоилась о своем благополучии, ибо была готова пожертвовать всем ради любимого сына. Просто она считала, что лучше, чем здесь, Ашоку нигде не будет и что нынешнее его настроение является всего лишь естественной реакцией на грубое и вздорное поведение ювераджа, который скоро успокоится. Сита знала обо всех проблемах Лалджи, поскольку во дворце мало что оставалось секретом. И хотя женщину сердило, что он срывает свое раздражение на ее любимом сыне, она, как и Хира Лал, не могла не испытывать жалости к лишенному матери, обделенному вниманием наследнику, чей отец не желал оказать ему никакой поддержки и чья мачеха молилась о его безвременной смерти. Безусловно, такие приступы хандры и вспышки жестокости вполне естественны для несмышленого мальчонки, оказавшегося в столь невыносимом положении, и Ашок должен смириться с ними и постараться не обращать на них внимания. Помимо всего прочего, юверадж никогда не позволит ему покинуть дворец, а значит, следует выбросить из головы всякую мысль о побеге. Бежать отсюда невозможно, а если даже получится – куда, спрашивается, они направятся? Где еще они смогут жить в таком же благополучии и безопасности, как здесь, во дворце раджи, и иметь высокое жалованье и положение придворных слуг?

– Значит, тебе платят жалованье, мама? – с горечью спросил Аш. – А вот мне не платят, хотя и обещали. Да, мне выдают еду и одежду. Но только не деньги. А если я спрашиваю, мне говорят: «Позже. В другой раз. В следующем месяце». У меня нет ни пайсы, чтобы дать тебе или потратить самому.

– Но, пьяра, мы оба сыты и одеты, – сказала Сита. – У нас есть крыша над головой и очаг, чтобы греться возле него. Кроме того, не забывай: в один прекрасный день юверадж станет раджой, и тогда он вознаградит тебя и осыплет своими милостями. Он всего лишь мальчик, Ашок, маленький несчастный мальчик. Вот почему он порой бывает несправедлив. Но с возрастом он поумнеет. Вот увидишь. Тебе нужно только потерпеть и подождать еще немного.

– Сколько еще ждать? Год? Два? Три? Ах, мама…

– Знаю, сынок, знаю. Но я уже не так молода, как прежде, и…

Сита не закончила фразы, но Аш внимательно посмотрел на нее и впервые заметил с легким испугом, что в последнее время мать сильно похудела, а серебряных волос у нее, прибавлявшихся с каждым годом, уже стало больше, чем темных, и теперь она скорее седая, нежели черноволосая. Она выглядела усталой, и Аш задался вопросом, не заставляют ли ее слишком много работать в отведенном Каири крыле дворца. Он должен поговорить с Каири, объяснить, что его маму нельзя расстраивать или обременять непосильным трудом. Однако в данный момент именно он расстраивал ее, и, осознав это, Аш крепко обнял Ситу в неожиданном приступе раскаяния и сказал, что, конечно, они останутся, он просто пошутил и, покуда она здесь счастлива, они не покинут Хава-Махал.

Аш никогда больше не заводил разговора на эту тему и впоследствии всегда делал вид, будто при дворе ювераджа все в порядке. Он изо всех сил старался не показывать матери, что он недоволен или несчастен. Каири, которую он строго отчитал за недостаточно уважительное отношение к Сите, горячо заверила мальчика, что ее обязанности вовсе не тяжелы.

– Думаю, она устает, потому что старая, – осмелилась предположить Каири после минутного раздумья. – Старые женщины всегда устают, ты же знаешь. Данмайя постоянно жалуется на усталость.

Но мама вовсе не старая, подумал Аш, совсем не такая, как сморщенная, седовласая Данмайя. И он снова почувствовал страх. Именно под влиянием страха он заговорил с Каири грубо и сказал, что она глупая, безмозглая и ничего не понимает и что он сам не знает, зачем тратит время на разговоры с ней или почему позволяет, чтобы она бегала за ним, точно бездомный котенок, не давая ему ни минуты покоя. «Мяу! Мяу! Девчонки!» – с чисто мужским презрением произнес Аш и зло добавил, что, к его счастью, у него нет сестер. Каири горько расплакалась и не успокоилась, пока он не разрешил повязать себе на запястье шелковый шнурок, став таким образом ее «браслетным братом» в согласии с древним обычаем, позволяющим женщине подарить или отослать браслет любому мужчине, который, приняв дар, впоследствии обязан всегда приходить к ней на помощь по первому зову, как к настоящей сестре.

Но хотя упорное обожание Каири зачастую досаждало Ашу, в конце концов он искренне полюбил маленькую девочку и проникся к ней чувством собственности, какого не испытывал со времени смерти Туку. В качестве преданного ручного существа Каири устраивала мальчика даже больше, чем Туку, ведь она умела разговаривать. Как и Туку, малышка любила его, повсюду ходила за ним и зависела от него, и со временем она заняла в сердце Аша пустое место, прежде принадлежавшее маленькому мангусту. Было приятно сознавать, что наконец-то у него есть живое существо, которое можно ласкать и защищать без всякого опасения, что Лалджи или кто другой причинит ему вред. Но из осторожности он велел Каири не проявлять слишком открыто своих нежных чувств к нему.

– Я всего лишь слуга твоего брата, а потому Лалджи и остальным это может не понравиться, – объяснил он.

Несмотря на свой малый возраст, Каири все поняла и впоследствии редко заговаривала с Ашем при посторонних – только когда они находились наедине или с Ситой. Они придумали способ общаться друг с другом через разговоры, происходящие у них с третьими лицами, и вскоре научились извлекать подлинный смысл из ничего не значащих с виду фраз, обращенных к Лалджи, к одному из придворных или же, чаще всего, к попугаю либо ручной мартышке. Они оба находили удовольствие в такой игре и вскоре настолько в ней наловчились, что никто, кроме Хира Лала, от чьего внимания ничего не ускользало, ни разу не заподозрил, что болтовня маленькой девочки и редкие брошенные вскользь замечания мальчика имеют двойной смысл. Таким образом они часто открыто договаривались о встрече в определенные часы дня и в определенных местах, для каждого из которых придумали кодовое название: либо во дворике Ситы, либо на Королевском балконе, где они кормили птиц и белок, обсуждали последние события во дворце или сидели в приятном молчании, задумчиво глядя на далекие снежные вершины.

В тот год Аш лишился одного из своих немногочисленных друзей. Осенью Зарин покинул Хава-Махал, чтобы присоединиться к двум своим старшим братьям, служившим соварами в корпусе разведчиков.

– Зарин – прирожденный наездник, и я научил его всему, что знаю сам об искусстве стрельбы и владения мечом, – сказал Кода Дад. – Настало время ему самому пробивать себе дорогу в жизни. Война – мужское дело, а на границе всегда идут бои.

Кода Дад позаботился о том, чтобы сыну выдали лучшего коня во всем Гулкоте. Поступить в корпус стремились многие, и принимали туда только самых искусных наездников и самых метких стрелков из длинного списка претендентов. Ни Аш, ни Зарин ни минуты не сомневались в успехе, и Зарин уехал прочь, уверенный в своих силах, на прощание пообещав Ашу вернуться в первый же свой отпуск.

– А когда ты станешь совсем взрослым, то приедешь в Мардан и тоже станешь соваром, – заверил мальчика Зарин. – Мы с тобой будем ходить в атаки и участвовать в разграблении городов. Так что постарайся научиться всему, чему может научить тебя мой отец, чтобы мне не пришлось краснеть за тебя, когда ты явишься туда в качестве новобранца.

После отъезда Зарина жизнь в Хава-Махале показалась еще скучнее, чем прежде, и, когда из Мардана пришло известие, что он вступил в рисалу (кавалерию) и стал соваром, владевшее Ашем беспокойство возросло, а вместе с ним укрепилось намерение последовать примеру друга и стать солдатом. Поэтому мальчик никогда не упускал возможности поупражняться в верховой езде и стрельбе с Кода Дадом, хотя Сита всячески старалась отговорить его от новых планов на будущее. Одно упоминание о разведчиках приводило в ужас Ситу, чье враждебное отношение к Кода Даду и Зарину объяснялось главным образом их связью с этим полком. Она испытала сильнейшее потрясение, когда поняла, что даже здесь, в Гулкоте, где она полагала себя в полной безопасности, Ашок завел дружбу с людьми, которые однажды могут обратить на него внимание его дяди-ангрези. И она сделала все возможное, чтобы предотвратить такую беду.

Солдаты люди грубые, утверждала Сита; они получают низкое жалованье и ведут опасную, беспорядочную жизнь; спят в палатках или на голой земле и у них никогда нет крыши над головой или уютного дома для семьи. С чего вдруг Ашок решил пойти в солдаты?

Она казалась такой расстроенной и встревоженной, что Аш оставил всякие разговоры на эту тему и сделал вид, будто он просто пошутил. Он решил, что мысль о военной службе не понравилась матери только потому, что ее подсказали Кода Дад и Зарин, всегда вызывавшие у нее неприязнь, и даже не заподозрил, что у Ситы есть иные причины для возражений. Мальчик никогда больше не заговаривал о своих планах с Ситой, но продолжал обсуждать их с Кода Дадом и часто заводил речь о своем решении стать солдатом с Каири, которая, несмотря на свой малый возраст и недостаток понимания, оказалась благодарным и сочувственным слушателем.

Каири была готова часами слушать любые рассказы Аша, и он обнаружил, что ей не надо ничего объяснять – она, похоже, понимала его интуитивно, хотя вряд ли что-нибудь задерживалось у нее в памяти надолго, кроме историй про долину. Каири отдавала предпочтение этому предмету перед всеми прочими, долина стала для нее таким же реальным местом, как и для Аша, и девочка считала само собой разумеющимся, что она тоже отправится туда и поможет строить дом. Двое детей придумывали план дома комната за комнатой, добавляя новые помещения и различные декоративные элементы, постепенно превращая скромную хижину во дворец, но в конце концов, утомленные великолепием, уничтожали все взмахом руки и начинали планировать заново – на сей раз крохотное жилище с низкими потолками и тростниковой крышей.

– Но даже такой домик будет стоить уйму денег, – встревоженно говорила Каири. – Много, много раз по десять рупий.

Она умела считать лишь до десяти.

Однажды девочка принесла Ашу серебряную монетку достоинством в четыре аны, сказав, что пора начинать копить деньги на дом. Мальчик уже давно не держал в руках даже такой мелкой монеты, и она показалась ему целым состоянием Он с удовольствием потратил бы ее на множество разных вещей, но вместо этого спрятал под расшатавшимся камнем в полу Королевского балкона, сказав Каири, что они будут добавлять к ней другие монетки по мере их поступления. Они так ничего больше и не добавили к своим накоплениям, поскольку жалованье в Хава-Махале платили крайне неохотно, и, хотя кормили там сытно и новую одежду исправно выдавали, когда старая приходила в негодность, прежняя жизнь в городе представлялась Ашу чудесной порой благополучия и свободы и он с тоской вспоминал о своем скромном жалованье конюшонка у Дани Чанда.

Было унизительно сознавать, что сейчас он не в состоянии внести в общее дело даже такую скромную лепту, какую внесла Каири, и что, даже если он когда-нибудь получит разрешение оставить службу у ювераджа и преодолеет предубеждение Ситы против военной карьеры, он все равно не сможет присоединиться к Зарину. Кода Дад говорил, что набор новобранцев в кавалерию разведчиков производится по системе «шиладар», то есть каждый новобранец является в полк со своим конем, а также с деньгами на покупку обмундирования, и эта сумма возвращается ему по увольнении. У Зарина были и конь, и деньги, но Аш не смог бы достать ни того ни другого.

– Когда я выйду замуж, я дам тебе столько денег, сколько нужно, – утешила мальчика Каири.

Вопрос о ее помолвке уже обсуждался на женской половине Хава-Махала.

– Да какой в этом толк? – неблагодарно ответил Аш. – Будет уже слишком поздно. Ты не выйдешь замуж еще много лет – ты ведь совсем ребенок.

– Мне скоро исполнится шесть, – горячо сказала Каири, – а Аруна говорит, что в таком возрасте уже выходят замуж.

– Тогда тебя увезут далеко-далеко отсюда, на расстояние многих дней пути, и, какой бы богатой ты ни стала, ты не сможешь переслать деньги в Гулкот, – ответил Аш, настроенный смотреть на вещи мрачно. – В любом случае, твой муж может и не дать тебе денег.

– Даст, даст, не сомневайся. Если я стану махарани, у меня будет много кроров[9] рупий, как у Джану-рани. И еще алмазы, жемчуг, слоны и…

– И старый, жирный, лысый муж, который будет тебя бить, а потом помрет, когда ты будешь совсем молодой, и тебе придется стать сати и сгореть заживо на погребальном костре вместе с ним.

– Не говори так!

Голос Каири задрожал, ее маленькое личико побледнело. Ворота сати со скорбным фризом из красных отпечатков рук всегда наводили на нее ужас, и она не могла без содрогания видеть это трагическое напоминание о десятках и сотнях женщин, оставивших там эти отпечатки, – жен и наложниц, которых сожгли заживо вместе с телами покойных раджей Гулкота и которые окунали ладони в красную краску и прижимали к камню, когда выходили через Ворота сати из дворца, отправляясь в свой последний короткий путь к погребальному костру. Такие изящные маленькие ручки, иные размером не больше, чем у нее самой. Британцы запретили варварский обычай сожжения вдов, но все знали, что он по-прежнему практиковался в отдаленных и независимых княжествах, где белые люди появлялись редко, и добрая половина жителей Гулкота помнила, как бабушка Каири, старая рани, горела в пламени, пожиравшем тело ее мужа, вместе с тремя младшими женами и семнадцатью наложницами.

– На твоем месте, Джули, я бы вообще не стал выходить замуж, – сказал Аш после минутного раздумья. – Это слишком опасно.

Европейцы крайне редко посещали Гулкот. Хотя после мятежа сипаев 1857 года княжество официально стало частью территории, подпадающей под юрисдикцию Британской короны, отсутствие там дорог и мостов по-прежнему отпугивало путешественников, а поскольку Гулкот не доставлял никаких неприятностей, власти временно оставили его в покое и сосредоточились на более насущных проблемах субконтинента. Осенью 1859 года раджа, желая предупредить вмешательство в дела Гулкота, отправил своего премьер-министра и делегацию из представителей знати договориться о заключении союза с новыми правителями, но только весной 63-го полковник Фредерик Бинг из политического департамента нанес официальный визит правителю Гулкота, прибыв в сопровождении нескольких своих секретарей и отряда сикхской кавалерии под командованием британского офицера.

Данное событие вызвало огромный интерес у гулкотских подданных, чье знакомство с европейцами до сих пор ограничивалось упомянутым выше колоритным казаком-наемником Сергеем Водвиченко и его злополучной дочерью-полукровкой, фаранги-рани. Гулкотцам не терпелось увидеть, как выглядят сахиб-логи и как они станут вести себя. А еще больше всем хотелось насладиться празднеством, которое устраивалось по случаю сего знаменательного события. Торжества обещали стать поистине великолепным тамаршем, и никто не ждал его с большим нетерпением, чем Аш, хотя Сита ясно дала понять, что крайне не одобряет визиты чужестранцев в королевство, и всячески старалась отговорить сына от участия в каких-либо церемониях или даже от присутствия при дворе во время пребывания там англичан.

– С какой стати они приезжают сюда и суются в наши дела? – ожесточенно говорила Сита. – Нам вовсе не нужно, чтобы какие-то фаранги указывали нам, что можно и что нельзя, и причиняли всем беспокойство и неприятности… задавали разные вопросы. Обещай мне, Ашок, что ты и близко не подойдешь к ним.

Страстность матери приводила в недоумение Аша, который так и не забыл высокого седого мужчину, часто читавшего ему лекции о преступности всякой несправедливости. Больше о том мужчине он не помнил ничего, если не считать странного и неприятного воспоминания о мертвенно-бледном безжизненном лице, мельком увиденном в тусклом свете лампы, и еще о злобной грызне шакалов в пустынном лагере – эти звуки вселили в него такой ужас, что он до сих пор не мог слышать шакальего воя без содрогания. Но Аш давно понял, что матери не нравятся любые упоминания о прошлом, и потому решительно не желал о нем заговаривать. Возможно, когда-то фаранги обошлись с ней дурно, и именно поэтому сейчас она так старается оградить его от встречи с английскими гостями. Однако с ее стороны неразумно рассчитывать, что он оставит свои служебные обязанности на время пребывания британцев во дворце: это никак невозможно, ведь в ходе предстоящего визита Лалджи потребуются услуги всех придворных.

Однако накануне прибытия полковника Бинга Аш по непонятной причине тяжело занемог, поев приготовленной матерью пищи, и следующие несколько дней пролежал пластом в постели в комнатах Ситы, не в силах думать ни о чем, кроме жестокой головной боли и мучительных желудочных колик. Сита самозабвенно ухаживала за ним, со слезами и горькими сетованиями виня себя в том, что накормила бедняжку испорченной пищей. Она не пустила на порог хакима, посланного к больному Хира Лалом, и отпаивала Аша травяными отварами собственного приготовления, которые оказывали усыпляющее и отупляющее действие. Ко времени, когда мальчик оправился, гости уже уехали, и ему пришлось довольствоваться рассказами Каири, Кода Дада и Хира Лала о минувшем празднестве.

– Ты немного потерял, – сардонически сказал Хира Лал. – Полковник был старый и жирный, а его секретари – молодые и глупые, и один только командир эскорта говорил на нашем языке более или менее бегло. Сикхи сказали, что он чистый дьявол – в похвальном смысле слова. Ты уже выздоровел? Каири-Баи выразила уверенность, что тебя отравили ядом, чтобы ты не увидел тамарша, но мы велели ей не болтать вздора – кому какое дело, увидишь ты торжества или нет? Лалджи уж всяко здесь ни при чем, что бы там ни думала его маленькая неразумная сестренка. Наш любимый юверадж последние дни слишком исполнен сознания собственной значимости, чтобы занимать голову такими вещами.

Последнее утверждение соответствовало истине: будучи наследником престола, Лалджи играл значительную роль в официальных торжествах в честь полковника Бинга и упивался всеобщим вниманием. Эти мероприятия оказались гораздо более увлекательными и гораздо менее утомительными, чем растянутые церемонии по случаю его бракосочетания, а так как отец среди всего прочего рассчитывал ослепить варваров блеском роскоши, выданные ювераджу наряды и украшения затмили своим великолепием даже его свадебный костюм. Лалджи любил щеголять в пышных одеждах, а поскольку такая возможность представлялась крайне редко, он с восторгом воспользовался случаем покрасоваться рядом с отцом в ярких узорчатых нарядах, жестких от золотого и серебряного шитья, в усыпанных алмазами газовых тюрбанах, в жемчужных бусах и ожерельях из сверкающих драгоценных камней, с мечом в бархатных ножнах, расшитых мелким жемчугом.

Толстый англичанин, скверно говоривший на хиндустани, держался в высшей степени любезно и обращался с ним как со взрослым мужчиной, и хотя отец представил гостям и старшего сына нотч, маленький Нанду не произвел на них благоприятного впечатления: будучи испорченным, капризным ребенком, он постоянно вопил, ныл, хныкал и так плохо вел себя, что раджа потерял с ним всякое терпение и отослал прочь в середине первого торжественного приема. Больше Нанду не разрешалось показываться на глаза, и только Лалджи, один Лалджи сидел, стоял, шествовал или ездил на коне рядом с отцом в течение всех четырех дней празднества. А когда все закончилось, великолепные наряды и украшения у него не забрали, но оставили ему на хранение, и отец по-прежнему требовал его присутствия рядом и обращался с ним на удивление ласково.

Лалджи был счастлив, как никогда прежде, и его счастливое расположение духа проявлялось буквально во всем. Он перестал дразнить свою маленькую сестру или мучить ручных животных и стал относиться к придворным милостиво и доброжелательно. Перемена, произошедшая с гневливым, вздорным ювераджем, премного всех обрадовала, и один только Хира Лал предсказывал скорую беду. Впрочем, Хира Лал был известным циником. Остальные придворные Лалджи наслаждались мирной атмосферой, установившейся в покоях молодого господина, и видели в ней свидетельство, что мальчик превращается в мужчину и наконец вознамерился оставить ребяческое поведение. Всех также приятно удивило, что раджа продолжал искать общения со своим старшим сыном. Придворные полагали, что оно прекратится с отъездом гостей, и были изумлены, когда юный юверадж стал ежедневно проводить значительное время в обществе отца, посвящавшего его в курс государственных дел. Все это доставляло великую радость многочисленным врагам нотч, которые истолковали сложившуюся ситуацию как признак ослабления ее власти (тем более что последний ребенок, недавно рожденный ею своему супругу, оказался тщедушной, болезненной девочкой). Однако последующие события показали, что они снова недооценили нотч.

Джану-рани пришла в страшную ярость, когда визжащего Нанду удалили из зала для торжественных приемов, а его ненавистный сводный брат, наследник престола, произвел на всех самое благоприятное впечатление. Она рвала и метала два дня, а следующие семь дней ходила мрачнее тучи. Но обычного результата не достигла. Раджа в ответ просто стал обходить стороной покои жены и проводить время на своей половине дворца в ожидании, когда она успокоится, и такая неожиданная реакция испугала рани в той же мере, в какой обрадовала ее врагов.

Джану посмотрелась в зеркало и увидела то, что до сих пор отказывалась замечать: она утратила былую стройность и начала полнеть. Возраст, роды и праздная жизнь сделали свое дело, и обольстительная девушка с золотистой кожей превратилась в низенькую пухлую женщину, которая уже теряла прежний нежный цвет лица и скоро растолстеет, но пока еще не утратила ни своего ума, ни влияния, ни очарования. Трезво оценив ситуацию, Джану поспешно устроила примирение с супругом, и настолько успешно, что в скором времени снова оказалась на коне. Однако она не забыла тот короткий приступ ужаса и теперь, к великому удивлению двора, принялась добиваться дружбы своего пасынка.

Это было непросто, ибо ревнивая ненависть мальчика к женщине, занявшей место фаранги-рани и поработившей его отца, успела расцвести пышным цветом и глубоко пустить корни. Но на свою беду Лалджи всегда был падок на лесть, и нотч тешила его тщеславие неискренними комплиментами и щедрыми подарками. Отказавшись от прежней политики, она настойчиво советовала радже уделять больше внимания старшему сыну и в конечном счете добилась если не дружбы, то хотя бы перемирия с Лалджи.

– Кто-нибудь, – сказал Кода Дад, нисколько не тронутый внезапной переменой настроения рани, – должен напомнить мальчику о тигре из Титаганджи, который притворился вегетарианцем и пригласил буйволенка на обед.

Придворные тоже поначалу отнеслись к новому положению дел скептически и предсказывали, что оно не продлится долго. Но недели текли одна за другой, а рани по-прежнему оставалась в добрых отношениях со своим пасынком. В конце концов ситуация утратила новизну и со временем стала восприниматься как должное, что очень радовало раджу и нравилось почти всем придворным ювераджа – кроме старой Данмайи, которая решительно отказывалась доверять нотч, и Хира Лала, разделявшего ее мнение.

– Никогда не доверяй змее или шлюхе, – сардонически процитировал он известную поговорку.

Положение Аша тоже ненадолго улучшилось с переменой обстановки при дворе. Ювераджу, счастливому и довольному жизнью, хотелось загладить прежнюю несправедливость к мальчику, который все-таки однажды спас ему жизнь, хотя Лалджи больше не подозревал свою мачеху в причастности к тому происшествию. Теперь он не сомневался: то был несчастный случай, а коли так, значит, у него больше нет необходимости настаивать на присутствии Ашока во дворце и нет никаких веских причин ограничивать его свободу. Казалось естественным разрешить мальчику выходить в город, когда он пожелает. Но Лалджи был невероятно упрям, и гордость не позволяла ему отменить однажды отданный приказ. Однако он решил впредь обращаться с Ашоком лучше.

На какое-то время юверадж восстановил Аша в прежнем положении своего товарища и доверенного лица. Но это продолжалось недолго. Мальчик не знал за собой никакой вины и не понимал, почему он снова попал в немилость, как не понимал и того, почему недавно юверадж неожиданно опять приблизил его к себе. Но факт оставался фактом: Лалджи вновь без всякого видимого повода ополчился против него и с тех пор относился к нему с беспричинной и неуклонно возрастающей враждебностью. Положенная не на место вещица, разбитая безделушка, порванная занавеска или захворавший попугай – эти и десятки других мелких неприятностей вменялись в вину Ашу, и он нес должное наказание за них.

– Но почему я? – спросил Аш, озадаченный необъяснимой переменой настроения Лалджи, по обыкновению делясь своими бедами с Кода Дадом. – Что плохого я сделал? Это нечестно! Почему он так обращается со мной? Какая муха его укусила?

– Одному Аллаху ведомо, – пожал плечами Кода Дад. – Возможно, какой-нибудь придворный возревновал к благосклонности, которую юверадж снова стал проявлять к тебе, и нашептал ему клеветнические измышления против тебя. Благосклонность принцев порождает зависть и вражду окружающих, а тебя многие не любят. Например, некто по прозвищу Биччху.

– Ах, он. Биджу Рам всегда меня ненавидел, хотя я понятия не имею почему. Я не делал ему ничего плохого и никогда не становился у него на пути.

– В этом я не слишком уверен, – сказал Кода Дад.

Аш вопросительно взглянул на него, и Кода Дад сухо промолвил:

– Тебе никогда не приходило в голову, что он может работать на рани?

– Биджу? Но… но такого быть не может, – пробормотал ошеломленный Аш. – Он не стал бы… ведь он пользуется чрезвычайной благосклонностью Лалджи и получает от него дорогие подарки, и… Нет, он не пошел бы на такое…

– Почему? Не сам ли юверадж прозвал его Биччху? И с полным на то основанием. Говорю тебе, у Биджу Рама такая же холодная кровь, как у его тезки. Более того, в моих родных краях за Хайбером есть поговорка: «У змеи, скорпиона и шинвари нет сердца», – и, видит Аллах, в отношении шинвари это истинная правда. Послушай, сынок, в городе да и здесь, в Хава-Махале, поговаривают, что этот человек – ставленник рани и получает от нее хорошие деньги за свою работу. Если это правда, в чем я не сомневаюсь, тогда и у него, и у этой женщины есть все основания ненавидеть тебя.

– Да. – Голос мальчика прозвучал еле слышно, и он зябко поежился, почувствовав, что земля уплывает у него из-под ног. – Бедный Лалджи!

– Поистине бедный, – спокойно согласился Кода Дад. – Разве я не говорил тебе много раз, что у высокопоставленных особ жизнь не всегда легка и безмятежна?

– Да, но в последнее время он так сильно переменился к лучшему. Он стал гораздо счастливее – и добрее тоже. Со всеми, не только со мной. Но теперь вдруг я оказался единственным, кого он постоянно бранит и наказывает, причем всегда за то, чего я не делал. Это несправедливо, Кода Дад! Это несправедливо!

– Чушь! Это слова малого ребенка, – проворчал Кода Дад. – Люди всегда несправедливы – и молодые, и старые. Тебе уже давно пора понять это, сынок. А что говорит Хира Лал?

Но Хира Лал просто подергал свою серьгу и сказал:

– Я же предупреждал: быть беде.

А поскольку он не пожелал ничего добавить к данному замечанию, оно не особо помогло делу.

Спустя несколько дней Лалджи обвинил Аша в порче своего любимого лука, сломавшегося во время стрельбы по мишени. Мальчик заявил, что не притрагивался к нему, но Лалджи не поверил и велел крепко вздуть его. Именно после этого Аш попросил у ювераджа разрешения оставить службу и покинуть Хава-Махал. На свою просьбу он получил отказ и вдобавок был поставлен в известность, что он не только остается на службе у его высочества, но отныне не имеет права покидать крепость ни при каких обстоятельствах. Иными словами, ему запрещалось сопровождать Лалджи и раджу во время выездов на соколиную охоту на равнины или в предгорья и выходить в город с Кода Дадом или любым другим человеком. Хава-Махал наконец превратился в ту самую тюрьму, которой представился Ашу, когда он впервые вошел во дворец: ворота закрылись за ним, и пути к бегству не было.

С наступлением холодов Сита простудилась и начала покашливать сухим кашлем. В этом не было ничего необычного: она и прежде частенько простужалась. Но на сей раз она никак не могла оправиться, хотя отказалась обратиться за советом к хакиму и заверила Аша, что хворь пустяковая и пройдет, как только свежие зимние ветра прогонят влажную жару затянувшегося сезона дождей. Однако жара на плато уже спала, и дувший с гор прохладный ветер приносил слабый запах сосновой хвои и снега.

Из Мардана пришли вести от Зарина, но вести плохие. Разведчики вступили в сражение с одним из пограничных племен, и его брат Афзал, средний сын Кода Дада, пал в бою. «Такова воля Аллаха, – сказал Кода Дад. – Написанного в Книге Судеб не изменить. Но он был самым любимым у матери».

Это была печальная осень для Аша, и она была бы еще печальнее, если бы не стойкая поддержка маленького, но преданного союзника – Каири-Баи. Ни порицания, ни прямые запреты не оказывали никакого действия на Каири. Она ускользала от своих служанок с легкостью, приобретенной за годы практики, и каждый день тайком прибегала к Ашу на балкон башни Мор-Минар, очень часто принося с собой фрукты или сласти, либо утаенные из своей собственной порции, либо украденные у Лалджи.

Лежа там и глядя на белые пики Дур-Хаймы, двое детей придумывали бесчисленные планы побега Ашока из дворца – или, вернее, Аш выдвигал разные варианты, а Каири слушала. Но все планы обсуждались не всерьез, поскольку оба они понимали, что Аш не оставит свою мать, слабевшую с каждым днем. Сита, всегда такая деятельная и энергичная, теперь часто устало сидела в своем дворике, прислонившись спиной к стволу сосны и уронив вялые руки на колени, и дети по взаимной договоренности старались не упоминать при ней о неприятностях Аша. А неприятностей у него было много, и не последней из них являлась уверенность, что кто-то снова предпринимает попытки убить наследника престола.

Три года – немалый срок для ребенка, и Аш уже почти забыл давнюю историю с отравленными пирожными в беседке Лалджи, когда внезапно похожий эпизод пробудил в нем неприятные воспоминания.

Однажды они обнаружили коробку халвы с орехами, любимого лакомства Лалджи, на мраморной скамье в беседке у пруда, и юверадж сразу схватил халву, предположив, что она оставлена здесь одним из слуг. Но в следующий миг в памяти Аша, словно высвеченное яркой вспышкой, возникло отвратительное видение трех жирных карпов, плавающих вверх брюхом среди кувшинок, и он прыгнул вперед и вырвал коробку из руки ювераджа.

Он действовал чисто инстинктивно и оказался в западне, когда Лалджи в бешенстве потребовал у него объяснений. Никому не рассказав про отравленные пирожные тогда, он не мог рассказать про них и сейчас, не навлекши на себя обвинения во лжи или в сокрытии факта покушения на жизнь ювераджа. Правда не сослужила бы ему доброй службы, и потому Аш прибег ко лжи: мол, халву оставил здесь он, но она непригодна в пищу после того, как к ней ненароком прикоснулся метельщик – представитель низшей касты, а он, Аш, принес сюда оскверненное лакомство, чтобы скормить голубям. Лалджи в ужасе отшатнулся, и Аша сурово наказали за то, что он принес нечистую пищу в сад. Однако воспоминание трехлетней давности не обмануло мальчика: позже вечером он бросил кусочек халвы вороне, и ворона издохла. Но поскольку он промолчал раньше, то не осмелился заговорить и сейчас.

На следующей неделе произошел еще один пренеприятный случай, связанный с коброй, непонятно каким образом заползшей в опочивальню Лалджи. Дюжина слуг могла поклясться, что змеи там не было, когда юверадж укладывался спать, но в первые часы после полуночи она точно находилась там, ибо что-то вдруг разбудило Аша среди ночи и через несколько минут он услышал, как часы пробили два раза. Его соломенный тюфяк лежал у самого порога комнаты ювераджа, и никто не мог проникнуть туда, не разбудив мальчика, даже змея. Но, лежа в темноте и напрягая слух, он услышал звук, который не мог спутать ни с каким другим: сухой шорох чешуек по не покрытому ковром полу.

Аш испытывал перед змеями всю меру свойственного европейцам ужаса, и инстинкт самосохранения приказывал ему лежать тихо и не шевелиться, чтобы не привлечь внимания ползучей твари. Но звук доносился из комнаты ювераджа, а Аш знал, что Лалджи спит беспокойно и в любой момент может откинуть руку в сторону, перевернуться на бок или сделать любое другое резкое движение, способное спровоцировать атаку. Поэтому он поднялся на ноги, дрожа от непреодолимого страха, и ощупью добрался до занавешенного портьерами дверного проема, ведущего в наружное помещение. Там тускло горела масляная лампа с прикрученным фитилем, и Аш вывернул в ней огонь до предела и разбудил слуг.

Кобра, обследовавшая фрукты и питье на низком столике у кровати Лалджи, была убита под пронзительный визг последнего и вопли переполошенных слуг, придворных и стражников. Никто так никогда и не выяснил, каким же образом змея ухитрилась проникнуть в опочивальню, хотя все склонились к мнению, что она проползла по сточному желобу ванной комнаты. И только Данмайя увидела в появлении кобры злой умысел против своего любимца.

– Она глупая старуха, эта Данмайя, – сказала Сита, выслушав рассказ Аша о ночном происшествии. – У кого хватило бы духу поймать живую кобру и пронести во дворец? А если бы они и сумели сделать такое, их непременно заметили бы, ведь змея-то была не из мелких. Помимо всего прочего, кто здесь, в Гулкоте, может желать мальчику зла? Уж всяко не рани: всем известно, как она полюбила Лалджи в последнее время. Она обращается с ним ласково, будто со своим родным сыном, и уверяю тебя: совсем необязательно самой произвести ребенка на свет, чтобы полюбить его всем сердцем. Ювераджа родила не Данмайя, однако она тоже любит мальчика, да так сильно, что повсюду видит заговоры и злые умыслы против него. Она сумасшедшая.

Аш промолчал и не рассказал Сите о найденных давным-давно пирожных и об отравленной халве, совсем недавно подброшенной в тот же сад, как не упомянул о словах Кода Дада насчет рани и Биджу Рама. Он понимал, что подобные мерзкие истории только напугают мать. Но очень скоро скрывать их от нее стало невозможно. Каири случайно узнала нечто такое, что изменило жизнь Ситы и Аша так же круто, как это сделала холера ужасной весной, когда умерли Хилари и Акбар-хан.

Принцессе Анджули – Каири-Баи, «маленькому незрелому плоду манго» – тогда едва исполнилось шесть лет, и, родись она в любой западной стране, она бы еще считалась малым ребенком. Но девочка родилась не просто на Востоке, а в восточном дворце, и благодаря раннему знакомству с заговорами, кознями и интригами индийского двора ум у нее изощрился и развился не по годам.

Помня предостережение Ашока и зная о неблагосклонном отношении к нему Лалджи, Каири никогда не заговаривала с мальчиком и даже не смотрела в его сторону при посторонних. Но система условных знаков и кодовых слов, посредством которых они могли незаметно общаться на глазах у придворных, верно служила им, и через три дня после случая с коброй девочка вбежала в покои ювераджа и ухитрилась подать Ашу сигнал срочного вызова, использовавшийся лишь в самых чрезвычайных обстоятельствах. При первой же возможности Аш незаметно выскользнул из комнаты и поспешил на Королевский балкон, где ждала его Каири, бледная и вся в слезах.

– Ты сам виноват, – прорыдала Каири. – Она сказала, что ты выбросил какие-то сласти и спас его от кобры. Я вовсе не хотела подслушивать, но побоялась, что она рассердится, если найдет меня в своем саду, а Миан Митту залетел туда, и я должна была поймать его… должна была. В общем, когда раздались шаги, я спряталась в кустах за беседкой и слышала… слышала все, что она говорила. О, Ашок, она плохая! Плохая и злая. Она хотела убить Лалджи и теперь злится на тебя из-за кобры и еще из-за каких-то сластей. Она сказала, что ты слишком много знаешь и они должны убить тебя немедленно, и неважно, каким способом, потому что ко времени, когда тебя хватятся, коршуны и вороны уже покончат с тобой, а кто станет поднимать шум из-за смерти базарного мальчишки… Это про тебя, Ашок, она говорила про тебя. А потом она велела им сбросить тебя со стены, чтобы все решили, будто ты залез туда и сам свалился. Я правду говорю. Они собираются убить тебя, Ашок. Ой, что же нам делать, что делать?

Каири бросилась к нему, завывая от ужаса, и Ашок обнял девочку и принялся машинально убаюкивать ее, лихорадочно обдумывая услышанное. Да, это, несомненно, правда: Каири в жизни не придумала бы такой разговор. Джану-рани всегда хотела убить Лалджи и поставить своего сына на его место, и она достоверно знает, что Ашок как минимум три раза помешал ей осуществить задуманное – или четыре, если учесть, что именно он нашел и выбросил отравленные пирожные несколько лет назад. Знает ли она об этом? Вряд ли кто-то видел его тогда. Но сейчас это не имеет значения. Рани намерена позаботиться о том, чтобы он больше не нарушал ее планы, и убить его будет гораздо легче, чем Лалджи, ибо кто станет тщательно расследовать смерть или исчезновение столь незначительной особы, как сын одной из служанок никому не нужной Каири-Баи? Он так и не рассказал Лалджи про отравленные пирожные и халву, и уже слишком поздно рассказывать. К тому же Лалджи давно убедил себя, что падение плиты песчаника было всего лишь несчастным случаем, и два дня назад обозвал Данмайю старой злонамеренной смутьянкой, которой следует отрезать язык, когда старуха выразила свои подозрения по поводу истории с коброй. От ювераджа ждать помощи не приходится.

«Джули права, – в отчаянии подумал Аш. – Я сам виноват, что ничего не рассказал Лалджи и не показал карпов, подохших от пирожных, и ворону, умершую от отравленной халвы». Теперь у него нет никаких доказательств, и даже располагай он таковыми, это не поможет, ведь ныне Лалджи совершенно уверен, что рани – его друг, а он, Ашок, не может доказать ее причастность к покушениям или рассказать о разговоре, подслушанном Каири, поскольку все сочтут это детскими выдумками. Но рани-то будет знать, что никакие это не выдумки, и, не исключено, убьет и девочку тоже, а также Ситу, если она станет задавать слишком много вопросов по поводу его смерти…

Под куполом Королевского балкона начинали сгущаться сумеречные тени. Каири, обессилевшая от рыданий, тихо лежала в объятиях Аша, который мерно покачивал девочку, глядя поверх ее головы на оснеженные вершины гор. Слабый ветерок дышал зимней свежестью; октябрь подходил к концу, и дни становились все короче. Солнце уже почти скрылось за горами, и пики Дур-Хаймы казались подобием бледно-розовых и золотисто-желтых островерхих шатров на фоне опалового неба, где мерцала единственная звездочка, похожая на один из бриллиантов Джану-Баи.

Аш зябко поежился и, отпустив Каири, отрывисто произнес:

– Нам пора идти. Скоро совсем стемнеет, и, возможно, меня станут искать.

Но они оставались на балконе до тех пор, пока далекие снега не сменили цвет с розового на фиолетовый и только самый высокий пик Дур-Хаймы – Таракалас («Звездная башня») – еще тускло светился последними отблесками закатного солнца.

Сегодня Аш не принес с собой риса, но на запястье у Каири был браслетик, сплетенный из поздних роз, и мальчик взял у нее нехитрое украшение и рассыпал розовые бутоны на краю балкона, надеясь, что Дур-Хайма примет во внимание чрезвычайные обстоятельства и простит, что он не принес свой собственный жертвенный дар.

– Помоги мне, – обратился Аш с мольбой к своему личному божеству. – Пожалуйста, помоги мне! Я не хочу умирать.

Багровые отсветы заката на высоком пике постепенно погасли, и вся горная гряда виделась сиреневым силуэтом на фоне темнеющего неба, где уже мерцала не одна-единственная звездочка, а целая тысяча звезд. Крепчающий ночной ветер смел с балкона розовые бутоны, и Аш несколько успокоился, решив, что Дур-Хайма приняла жертву. Двое детей разом повернулись кругом, ощупью спустились вниз по лестнице полуразрушенной башни и направились во дворик Ситы, крепко держась за руки, напрягая зрение и слух в попытке уловить самый тихий звук, самое незаметное движение, которые выдадут соглядатая, притаившегося в густой тени.

Сита стряпала ужин, и Аш оставил Каири с ней, а сам сломя голову помчался в покои ювераджа по лабиринтам коридоров и внутренних дворов, занимавшим треть Хава-Махала. Сердце у него бешено колотилось, и он ощущал неприятный холодок между лопаток – в месте, куда запросто могли всадить нож. Мальчик испытал огромное облегчение, обнаружив, что никто не заметил его отсутствия, поскольку Лалджи получил в подарок от рани набор украшенных драгоценными камнями шахматных фигур и сейчас играл в шахматы с Биджу Рамом.

С десяток льстивых придворных стояли вокруг игроков, выражая бурное восхищение каждым ходом своего молодого господина, а в дальнем конце комнаты, под висящей лампой, в одиночестве сидел, поджав ноги, человек, поглощенный книгой и не обращающий внимания на игру. Аш на цыпочках подошел к нему и шепотом попросил позволения переговорить с ним наедине. Хира Лал лениво поднял взгляд и несколько мгновений внимательно всматривался в лицо мальчика, прежде чем снова опустил глаза в книгу.

– Нет. Говори здесь, – неторопливо промолвил он приглушенным голосом, не доносившимся до группы придворных. – Если дело важное, нам лучше не выходить отсюда, иначе кто-нибудь последует за нами и узнает то, что ты хочешь скрыть. Повернись к ним спиной, чтобы они не видели твоего лица, и не надо шептать. Им в голову не придет, что ты станешь секретничать при таком скоплении народа, а потому можешь говорить, что тебе угодно.

Аш подчинился. Он нуждался в разумном совете, а из всех придворных ювераджа один лишь Хира Лал относился к нему дружески. Придется довериться Хира Лалу. Близится ночь, которую надо пережить, а Аш не знает, сколько придворных работает на нотч: возможно, половина из них или даже все они. Но только не Хира Лал. Интуиция подсказывала Ашу, что на Хира Лала можно положиться, и интуиция его не обманула. Хира Лал слушал молча, рассеянно теребя тонкими пальцами свою серьгу, скользя по комнате блуждающим взглядом и всем своим видом показывая людям, собравшимся подле игроков, что он отчаянно скучает и слушает невнимательно. Но когда Аш закончил, он спокойно промолвил:

– Ты правильно сделал, что рассказал мне. Я позабочусь о том, чтобы с тобой ничего не случилось сегодня ночью. Но рани – женщина опасная, и она в состоянии хорошо заплатить, чтобы достичь своей цели. Тебе и твоей матери придется покинуть Гулкот. Другого выхода нет.

– Я не могу… – Голос у мальчика прервался. – Юверадж никогда не разрешит мне уволиться, а стражники не выпустят меня за ворота одного.

– Ты не станешь просить об увольнении. А что касается ворот, мы найдем какой-нибудь другой путь. Завтра ступай к управляющему конюшнями и расскажи ему все, что рассказал мне. Кода Дад умный человек, он что-нибудь придумает. А сейчас пора заканчивать разговор: Биджу Рам уже второй раз смотрит в нашу сторону.

Он широко зевнул, захлопнул книгу и, поднявшись на ноги, произнес достаточно громко, чтобы все услышали:

– Лошадей я еще могу терпеть, но соколов – нет. Не рассчитывай заинтересовать меня болтовней о существах, которые кусаются, дурно пахнут и рассыпают перья и блох по всему полу. Тебе уже пора взрослеть, мальчик, и изучать творения поэтов. Это разовьет твой ум, коли у тебя таковой имеется.

Хира Лал бросил книгу Ашу и неторопливо подошел к группе придворных, наблюдавших за шахматной партией. Но он сдержал свое слово. Той ночью переднюю комнату с Ашем разделил один из телохранителей раджи, чье присутствие расценили как знак недовольства его высочества нерадивостью слуг, допустивших проникновение кобры в опочивальню наследника.

Ночь прошла без происшествий, но Аш спал плохо и на следующее утро, воспользовавшись первой же возможностью улизнуть из покоев ювераджа, направился к Кода Дад-хану. Хира Лал успел побывать там до него.

– Все уже устроено. – Кода Дад поднял ладонь, останавливая едва успевшего открыть рот мальчика. – Мы сошлись во мнении, что ты должен покинуть дворец сегодня ночью. Через ворота тебе не пройти, а значит, придется бежать через стену. Для этого нам понадобится всего лишь веревка – длинная веревка, ведь стена очень высокая. Но на конюшнях веревок более чем достаточно, так что с этим проблем не будет. Трудность заключается в том, что затем тебе придется спускаться со скалы по козьим тропам, которые и днем-то найти непросто, а ночью и подавно. По счастью, ночи сейчас лунные.

– Но… но как же мама? – заикаясь проговорил Аш. – Она же такая слабая, она не сможет…

– Нет-нет, Сита выйдет через ворота. Ей это не запрещено. Она должна сказать, что хочет купить одежду или побрякушки на базаре и собирается погостить день-другой у старой подруги. Никто не усомнится в ее словах, а как только она уйдет, ты притворишься больным, чтобы тебе не пришлось спать на половине ювераджа сегодня ночью. Просто начнешь кашлять и делать вид, будто у тебя болит горло, и Лалджи мигом разрешит тебе ночевать в любом другом месте, поскольку страшно боится заразы. Как только дворец погрузится в сон, я самолично спущу тебя со стены на веревке, а затем тебе придется дать деру. Твоя мать умеет ездить верхом?

– Не знаю. Вряд ли. Я никогда…

– Неважно. Вы вдвоем весите меньше, чем один взрослый мужчина, и она сможет сесть позади тебя. Хира Лал позаботится о том, чтобы за городом, среди чинар у гробницы Лал Бега, вас ждала лошадь. Ты знаешь это место. Городские ворота закрываются на ночь, поэтому твоя мать должна покинуть Гулкот ранним вечером, когда повсюду полно народу и никто не обращает внимания на то, кто входит и выходит через ворота. Вели Сите взять с собой еду и теплую одежду: зима уже не за горами и по ночам холодно. А когда посадишь мать на лошадь, гони во весь опор на север. Все наверняка решат, что вы двинулись на юг, где климат теплее и урожаи богаче. Если повезет, тебя не хватятся еще целый день, а то и дольше: поначалу юверадж будет думать, что ты болен, а к тому времени, когда он обнаружит твое исчезновение, ты будешь уже далеко отсюда. Но бояться тебе следует не Лалджи, а рани. Она поймет, почему ты сбежал, и еще сильнее возжелает твоей смерти – из страха, что ты слишком много знаешь и можешь рассказать кому угодно. Наша нотч – безжалостный и опасный враг. Не забывай об этом.

Юное лицо Аша побледнело, и он хрипло проговорил:

– Но Джули тоже знает… Каири-Баи знает. Если рани выяснит, кто предупредил меня, она убьет ее. Мне придется взять Каири с собой.

– Чуп![10] – сердито прикрикнул Кода Дад. – Это просто детский лепет, Ашок. А ты должен быть мужчиной и рассуждать и действовать, как подобает мужчине. Тебе стоит лишь велеть Каири-Баи держать язык за зубами, и даже нотч никогда ее не заподозрит. Малышка снует по дворцу, что бездомный воробушек, и никому до нее нет дела. Но если ты убежишь с дочерью раджи – неужто ты полагаешь, что он проглотит такое кровное оскорбление? Да он тебя из-под земли достанет, и ни один человек во всем Инде не посчитает, что он неправ в своем гневе, и не откажет ему в помощи. Так что давай покончим с глупой болтовней!

– Прошу прощения, – извинился Аш, густо покраснев. – Я сказал не подумав.

– Это всегда было самым серьезным твоим недостатком, – проворчал Кода Дад. – Ты сначала действуешь, а потом думаешь – сколько раз я тебе говорил об этом? Ладно, теперь подумай, есть ли где подходящее для спуска место на северной стене – к северу местность более пересеченная, там растет кустарник, и среди скал пролегают козьи тропы. Но дело это непростое: я не знаю на той стороне ни одного места, которое нельзя было бы увидеть с крепостной стены или из окна.

– Там есть такое место, – медленно проговорил Аш. – Балкончик…

И вот он впервые пришел на Королевский балкон ночью, чтобы покинуть его навсегда, крепко держась за конец веревки, которую Кода Дад и Хира Лал осторожно спустили с высоты сорока футов на скалы, где терновые кусты отбрасывали густые тени в ярком свете октябрьской луны и извилистые козьи тропы уходили вниз, к молочно-белым равнинам плато.

Днем, после ухода Ситы, Аш попрощался с Каири и не ожидал увидеть девочку снова. Но она ждала его на Королевском балконе, маленькая одинокая тень в лунной ночи.

– Служанки не знают, что я здесь, – торопливо пояснила она, предупреждая возможный выговор. – Они думают, что я сплю. Я оставила на своей кровати узел тряпья на случай, если кто заглянет в спальню, но они обе храпели, когда я вышла, и не услышали моих шагов. Правда не услышали. Я хотела отдать тебе подарок, потому что ты мой браслетный брат и потому что ты уходишь. Вот… это тебе, Ашок. На… на счастье.

Каири протянула к нему маленькую квадратную ладошку, и лунный свет заблестел на кусочке перламутра, вырезанном в форме рыбки. Аш знал, что это единственная вещь, которую она может подарить, единственная безделушка, принадлежащая девочке, и самое дорогое и драгоценное ее сокровище. С этой точки зрения перламутровая рыбка, возможно, была самым щедрым подарком, какой кто-либо смог бы преподнести Ашу, и он неохотно взял ее, глубоко потрясенный ценностью дара.

– Джули, не стоит. Мне нечего подарить тебе. – Внезапно мальчик устыдился, что не в состоянии ничего оставить на память своей маленькой подруге. – У меня вообще ничего нет, – горько сказал он.

– Теперь у тебя есть рыбка, – утешила его Каири.

– Да, у меня есть рыбка.

Он посмотрел на безделушку и обнаружил, что видит ее неотчетливо из-за слез, выступивших на глазах. Но мужчины не плачут. Осененный внезапной мыслью, Аш разломал кусочек перламутра пополам и отдал Каири заднюю часть рыбки.

– Вот. Теперь у каждого из нас есть талисман. И однажды, когда я вернусь, мы склеим половинки и…

– Довольно, – резко прервал Кода Дад. – Возвращайся в постель, Каири-Баи. Если тебя хватятся и поднимут шум, нам всем конец. И мальчику нельзя мешкать ни минуты: он должен проделать длинный путь до захода луны. Попрощайся с ним и беги обратно.

Маленькое личико Каири горестно сморщилось, и слова, которые она пыталась сказать, потонули в потоке слез. Тогда Аш, ужасно сконфуженный, торопливо проговорил:

– Не плачь, Джули. Однажды я вернусь, обещаю.

Он быстро обнял девочку, подтолкнул ее к Хира Лалу, молча стоявшему в тени, и горячо сказал:

– Пожалуйста, Хира Лал, проследите за тем, чтобы она благополучно вернулась назад. Служанки не должны знать, что она выходила ночью. Слухи могут дойти до рани, а когда станет известно, что я сбежал…

– Да-да, малый. Я знаю. Я прослежу. Тебе пора.

Когда Хира Лал выступил из тени на лунный свет, его серый ачкан слился с ночным небом, а лицо и руки приобрели сероватый оттенок резного мрамора – и на мгновение Ашу показалось, что он видит перед собой призрака и что Хира Лал уже превратился в воспоминание. По спине у него пробежали мурашки, и он впервые ясно осознал, сколь многим обязан этому человеку, питавшему к нему искреннее расположение. И Кода Даду, и Каири, и всем остальным, кто хорошо относился к нему: сокольникам, саисам, погонщикам слонов и всем своим друзьям и знакомым по прежней счастливой жизни в городе. Странное дело, но только сейчас, когда он покидал Гулкот, Аш понял, что хороших дней у него здесь было почти столько же, сколько плохих.

Огромная черная жемчужина в ухе Хира Лала тускло блеснула, когда ее владелец пошевелился, а когда на нее упал лунный свет, она засияла, словно осколок опала или слеза, и Аш уставился на нее немигающим взглядом, стараясь не расплакаться и задаваясь вопросом, когда же он увидит эту жемчужину снова – если вообще увидит когда-нибудь…

– Поторопись, малый, – отрывисто проговорил Хира Лал. – Час уже поздний, и тебе нельзя терять ни минуты. Ступай же, и да пребудут с тобой боги. Намаете[11].

– Там петля на конце. Поставь в нее ногу – вот так – и крепко держись за веревку, – приказал Кода Дад. – Когда достигнешь скал, найди прочную точку опоры, прежде чем начать спускаться. Дальше тебе придется труднее, но, если будешь двигаться медленно и постараешься не поскальзываться на козьих тропах, у тебя все получится. Да поможет Всемилостивый тебе и твоей матери благополучно добраться до безопасного места. Не забывай нас. Прощай, сын мой. Кхуда Хафиз![12]

Он обнял мальчика, и Аш наклонился и дотронулся дрожащими руками до его стоп, а потом быстро отвернулся, для видимости поправляя на спине тяжелую котомку с одеждой, чтобы Кода Дад не заметил слез в его глазах. Он слышал позади судорожные всхлипывания Каири, охваченной безутешным детским горем, и, поглядев вниз, внезапно пришел в ужас при виде зияющей под ногами пустоты и поросшего кустарником скалистого склона, круто, почти отвесно уходящего к равнине.

– Не смотри вниз, – предостерег Кода Дад. – Смотри наверх!

Аш с трудом оторвал взгляд от бездны под ногами и увидел за озаренными луной пространствами ночи Далекие Шатры – сверкающие пики, высокие и безмятежные на фоне безоблачного звездного неба. Не сводя с них глаз, он нашарил ногой петлю, крепко вцепился в веревку и начал спускаться с балкона, все ниже и ниже, крутясь и раскачиваясь в головокружительной пустоте. Жгучие слезы подступали к глазам, а сверху доносился прерывистый шепот Каири, казавшийся громким в ночной тишине:

– Прощай, Ашок. Прощай. Ты ведь вернешься, правда? Кхуда Хафиз!.. Кхуда Хафиз!.. Гити Рахо… Гити Рахо![13]

Она свесилась с края Королевского балкона, и ее слезы закапали на лицо мальчику. Но вот наконец он коснулся ногами камней у подножия стены, прочно на них утвердился и отпустил веревку, тотчас поползшую наверх. Аш в последний раз помахал рукой трем своим друзьям, наблюдавшим за ним с высоты, а потом повернулся и принялся пробираться вниз между камнями и колючими терновыми кустами в поисках еле заметной тропы, которую он разглядел с балкона днем, когда намечал свой путь вниз по склону.

Расстояние от подножия стены до равнины не превышало двухсот ярдов, но Ашу потребовался почти час, чтобы преодолеть его. Один раз он едва не попал в беду, потеряв равновесие на крутом участке склона, покрытом глинистым сланцем, и потратил немало времени, чтобы выползти с него на более безопасное место. Но после этого он стал двигаться осторожнее и в конце концов достиг равнины – запыхавшийся, исцарапанный, весь в синяках, в изодранной в клочья одежде, но с неповрежденной котомкой.

Он видел высоко над головой крепостную стену, подобную отвесной скале, и темную громаду Павлиньей башни, но Королевский балкон, скрытый в густой тени, был неразличим, и Аш знал, что там уже никого нет. Возможно, никто никогда больше не придет в это место, разве что Джули будет порой наведываться туда из сентиментальных чувств. Но вряд ли часто: ведь она всего лишь ребенок и со временем все забудет, и балкон опять станет пустынным и заброшенным, каким был до того, как они с Джули нашли его. Все переменится. Лалджи станет мужчиной, а нотч постареет, растолстеет и утратит красоту, а вместе с ней и свою власть. Кода Дад уйдет в отставку, и должность управляющего конюшнями займет человек помоложе. Хира Лал тоже состарится, а старый раджа однажды умрет, и Лалджи взойдет на престол. Только Дур-Хайма не изменится. Пройдут месяцы, годы, века, Дворец ветров разрушится до основания, но Далекие Шатры будут стоять на прежнем месте, вечные и неизменные.

Аш опустился на колени на каменистую землю и в последний раз низко поклонился горам, коснувшись лбом праха, как делал Кода Дад, молясь Аллаху. Потом он поднялся на ноги, закинул котомку за спину и двинулся по залитой лунным светом равнине к чинаровой роще за городской чертой.

Сита не подвела его, как не подвел и Хира Лал. Крепкая деревенская лошадь стояла на привязи в тени деревьев, рядом томилась тревожным ожиданием Сита, прижимая к груди тяжелый узел с пищей и одеждой для путешествия, купленными днем на базаре. При лошади находился незнакомый мужчина, который не назвал своего имени, но вручил Ашу маленький пакет – от Хира Лала.

– Он сказал, что вам понадобятся деньги и это поможет вам в пути. Кобылица резва и вынослива, даром что неказиста, – добавил незнакомец, подтягивая подпругу. – Она будет покрывать по многу миль в день, и ты можешь ехать на рысях по два-три часа кряду, потому что раньше она таскала гхари и не скоро выбивается из сил. Тебе лучше выбрать этот путь… – Он показал направление костлявым пальцем, а потом наклонился, чтобы нарисовать приблизительную карту местности на пыльной земле в пятне лунного света. – В общем, так. Моста через реку нет, а переправляться на главном пароме опасно, но вот здесь – южнее – ходит маленький паром, которым пользуются только крестьяне. Но даже после того, как переправишься через реку, не теряй бдительности. Хира Лал говорит, что рани вполне может преследовать тебя и за пределами Гулкота. Да хранят вас боги. Езжайте резво…

И когда Аш взял поводья, он хлопнул лошадь по крестцу, посылая ее вперед.

К счастью, Аш хорошо ориентировался на местности, а в прошлом часто выезжал в эти края на обычную и соколиную охоту с раджой, Лалджи или Кода Дадом. Иначе он бы наверняка не раз сбился с дороги до рассвета. Однако даже при лунном свете он сумел проследовать в сторону, указанную мужчиной, который ждал его в чинаровой роще у гробницы Лал Бега, и, когда в небе забрезжила заря, мальчик узнал скопление валунов на горном склоне, откуда однажды раджа при нем подстрелил леопарда, и понял, что он на верном пути.

Нервное возбуждение и драматические события минувшего дня изнурили Ситу, и она крепко спала, положив голову на плечо Ашу, привязанная к нему полосой ткани для тюрбана, чтобы не упасть с лошади. Когда она проснулась, разбуженная первыми солнечными лучами, далеко впереди, в конце узкой каменистой долины, между горами уже виднелась река, и Сита настояла на том, чтобы они спокойно позавтракали, перед тем как подъехать к переправе, ибо столь раннее появление столь взволнованных людей могло возбудить любопытство.

– А поскольку скоро начнутся расспросы насчет всех переправлявшихся здесь через реку, мы оденем тебя женщиной, сынок, – сказала Сита. Те, кто станет разыскивать нас, будут спрашивать про женщину и мальчика, идущих пешком, а не про двух женщин на лошади.

Нарядившись в одно из сари Ситы и нацепив на себя несколько дешевых медных украшений, Аш стал вполне похож на девочку, и Сита велела ему скромно наклонять голову и прикрывать лицо свободным концом сари, а все разговоры предоставить ей. Единственная трудность возникла с лошадью, отказывавшейся входить в щелястую плоскодонную лодку – единственное средство переправы через реку, и поначалу паромщик заломил непомерную цену за перевоз животного. Но хотя в пакете, переданном Хира Лалом, оказались деньги – пять рупий медными и серебряными монетами, – Сита не собиралась тратить их попусту, а тем более признаваться, что владеет таким богатством, и она торговалась с мужчиной до тех пор, пока вопрос не уладился к обоюдному удовлетворению, после чего лошадь ласковыми уговорами заманили в лодку.

– Теперь мы в безопасности, – прошептала Сита, глядя в сторону Гулкота с противоположного берега.

Но Аш помнил предостережения Кода Дада и незнакомца в чинаровой роще и понимал, что выиграл лишь первый бросок. Рани будет продолжать игру и пользоваться жульническими игральными костями. С этой мыслью мальчик направил лошадь на север, к суровой местности, где предгорья скоро запорошит снегом, а не на юг, в теплые края с тучными нивами, – в данных обстоятельствах беглецов станут искать именно там.

Ашу казалось, что прошло очень много времени – целая жизнь – с того дня, как они прибыли в Гулкот, уповая обрести там покой, свободу и безопасность. Но в Хава-Махале они нашли мало покоя и свободы – и никакой безопасности. А сейчас они снова бездомны, снова вынуждены спасаться бегством и искать какое-нибудь надежное тайное пристанище. Но где-то же должно быть место, где люди не жестоки, не бесчестны и не назойливы, где они смогут жить мирно, занимаясь своими делами и радуясь жизни. «Где никто не станет докучать нам и все оставят нас в покое», – в отчаянии подумал Аш.

Он спал меньше трех часов с момента, когда Каири рассказала ему о разговоре, подслушанном в саду рани. Ему было одиннадцать лет, и он изнемогал от усталости.

– Это для капитана-сахиба. Капитана-сахиба из разведчиков, – сказал базарный письмописец, разглядывая последнее письмо Хилари сквозь очки с исцарапанными стеклами. – Да, вот видишь, тут значится: «Мардан». Это в окрестностях Хоти-Мардана, что находится по дороге в Малаканд. За Аттоком и Индом, на другом берегу Кабула.

– Разведчики, – выдохнул Аш благоговейным шепотом.

Он бы уже давно двинулся в Мардан, если бы посмел, но он знал, что люди рани ожидают появления беглеца в этом городе (его дружба с сыном Кода Дада ни для кого не была секретом в Хава-Махале) и устроят засаду. Но теперь они наверняка решили, что он слишком хитер, чтобы сделать столь предсказуемый ход, и отправились на поиски в другие места. А если даже и нет, сама ситуация изменилась коренным образом, ведь отныне он не одинокий базарный мальчишка, уповающий найти приют у совара из разведчиков, а сахиб, который может попросить защиты у других сахибов. Не только для себя, но и для Зарина. А при необходимости и для Кода Дада тоже.

– Разведчики, – тихо повторил Аш.

Внезапно глаза его загорелись от возбуждения, и сумрачное отчаяние, много дней владевшее его умом и сердцем, начало рассеиваться, словно туман под лучами утреннего солнца. Наконец-то удача улыбнулась ему.

– Это название палтона[15], стоящего в Мардане, – с важным видом пояснил письмописец. – А имя сахиба – Аш-тан. Капитан Аш-тан. Что же касается остального…

Он хотел развернуть сложенный лист бумаги, но Аш проворно выхватил письмо у него из рук, пояснив, что он хотел узнать только имя и адрес сахиба, а остальное не имеет значения.

– Если это рекомендательное письмо, то лучше знать, что в нем написано, – глубокомысленно посоветовал письмописец. – Коли там содержится неблагоприятный отзыв, письмо можно порвать и сказать, что потерял. А коли отзыв благоприятный, бумагу можно продать за большие деньги. За такие вещи на базаре дают хорошую цену. Так значит, ты надеешься поступить на службу к этому сахибу?

– Нет, я… я направляюсь в гости к брату жены моего кузена, а он служит у капитана-сахиба, – бойко соврал Аш. – Адрес мне сказали, но я забыл, а на ангрези читать не умею.

Заплатив письмописцу пол-аны согласно предварительной договоренности и несколько раз повторив имя для пущей верности, он засунул письмо обратно в складки тюрбана и потратил другую половину аны на горсть чанны[16] и палочку очищенного сахарного тростника.

Аш проделал длинный путь с той ночи, как покинул пещерку на берегу Джелама. Он очень скоро понял, насколько быстрее путешествовать одному и насколько права была Сита, когда говорила, что один он будет в большей безопасности, ибо доходившие до него слухи о расспросах и допросах в деревнях свидетельствовали, что преследование продолжается. Но поскольку преследователи знали, что он никогда не бросит свою мать, они по-прежнему разыскивали женщину-горянку и сероглазого мальчика, путешествующих вместе, и не интересовались одиноким бездомным оборвышем, чья внешность в северо-западной области Индии, где на горизонте вздымались Хайберские горы, ничем особо не выделялась.

К Ашу никто не подступал с расспросами, но из страха привлечь к себе внимание неосторожным поступком он не решился попросить перевести письмо ни в одном из маленьких городков, где подобная просьба могла возбудить любопытство. Только достигнув города покрупнее, могущего похвастаться полудюжиной письмописцев, он почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы отважиться на такой шаг. И вот сейчас выяснилось, что на письме указаны имя и адрес офицера разведчиков – полка, где служит Зарин. Все складывалось так удачно, что даже не верилось.

Мама сказала, что не знает содержания письма. Но видимо, у нее имелись предположения на сей счет, и, возможно, именно поэтому она питала неприязнь к Кода Даду и его сыну и решительно противилась планам Аша однажды присоединиться к Зарину и вступить в тот же самый полк. Однако в конце концов она велела Ашу направиться в Мардан, где он встретится с Зарином и станет соваром корпуса разведчиков – или даже офицером, если этот капитан-сахиб окажется родственником и пожелает помочь ему. Но последнее так и осталось неизвестным, потому что Уильям Аштон был мертв.

Осенью прошлого года разведчики принимали участие в кампании в Амбале – военном походе, предпринятом против одного враждебно настроенного пограничного племени, и Уильям, так и не узнавший о существовании племянника, пал в бою всего через несколько недель после побега сына своей сестры из Хава-Махала. Но теперь была весна, миндальные деревья стояли в цвету, и на ивах уже распускались почки, когда Аш тронулся в путь по дороге, ведущей из Аттока в Пешавар.

Река Кабул, мутно-красная от красной земли Хайбера, которую в нее смывало с весенними дождями и таянием снегов в далеком Афганистане, широко разлилась, и броды стали непроходимыми, поэтому Ашу пришлось переправиться через нее по понтонному мосту в Ноушере. Аш уже сделал крюк примерно в десять миль, чтобы не переправляться через Инд на аттокском пароме, поскольку сообразил, что достаточно всего одного человека, чтобы уследить за всеми, кто проезжает там. Он поступил разумно, так как там действительно сторожил некий человек – безобидный с виду странник, явно никуда не спешивший, который сдружился с лодочником и целыми днями праздно наблюдал за людьми, пользовавшимися паромом. Аш переправился на другой берег милями пятью ниже по течению, попросившись на плот к одному фермеру, а оттуда вернулся к Пешаварской дороге. И опять судьба оказалась благосклонна к нему. В Ноушере один доброжелательный крестьянин, направлявшийся в Рисалпур с грузом овощей, согласился подвезти мальчика, и тот, притворившись, что хочет спать, зарылся в груду капустных кочанов и кольраби и проехал через понтонный мост, никем не замеченный. Таким образом, ближе к вечеру этого дня он – в запыленной одежде, со стертыми в кровь ногами и страшно усталый – добрался до военного поста Мардан и спросил там совара Зарин-хана из разведчиков.

К тому времени корпус разведчиков снова вернулся в казармы после нескольких месяцев тяжелого военного похода и еще более тяжелых боев на территории юсуфзаев. За одиннадцать месяцев службы Зарин так повзрослел, что в нем трудно было узнать веселого юношу, с легким сердцем покидавшего Гулкот в недалеком прошлом. Он стал выше ростом, шире в плечах, и темный пушок, прежде едва пробивавшийся у него над верхней губой, сменился внушительными усами. Но он остался все тем же Зарином и очень обрадовался встрече с Ашем.

– Отец прислал мне весточку о твоем побеге из Гулкота, и я знал, что однажды ты здесь появишься, – сказал он, крепко обнимая мальчика. – Тебе придется подождать, покуда не достигнешь призывного возраста, но я поговорю с братом – он получил звание джамадара после сражения на дороге в Амбалу, – и он подыщет тебе работу. Твоя мать здесь?

– Она умерла, – ответил Аш бесцветным голосом.

Он почувствовал, что не в состоянии говорить о Сите даже с таким старым другом, как Зарин. Но Зарин все понял и не стал задавать никаких вопросов, только сказал:

– Мне очень жаль. Она была тебе хорошей матерью, а я думаю, что и плохую-то потерять тяжело, ведь мать у каждого из нас всего одна.

– Похоже, у меня их было две, – мрачно промолвил Аш.

Устало присев на корточки у костра Зарина, он поведал о своем побеге из Хава-Махала и о том, что узнал от Ситы в пещерке у реки, а в подтверждение последней части своего рассказа вытащил из тюрбана письмо, адресованное погибшему офицеру разведчиков.

Зарин не мог прочитать письмо, но он тоже поверил услышанному при виде денег. Монеты говорили сами за себя на языке, не требующем перевода. В общей сложности там было двести с лишним монет: около пятидесяти из них – серебряные рупии, а остальные – соверены и золотые мухуры. Тот факт, что Сита столько лет хранила это небольшое состояние, похоже, доказывал, что ее история правдива, по крайней мере отчасти.

– Думаю, лучше показать это моему брату, – сказал Зарин, с сомнением глядя на письмо, сунутое ему в руку Ашем. – Возможно, он даст тебе толковый совет. Для моего ума это дело слишком сложное.

Брат Зарина, джамадар, не испытал никаких сомнений. Есть только один вариант действий. Поскольку Аштон-сахиб погиб, дело нужно изложить полковнику-сахибу Брауну, командующему корпусом, и тот во всем разберется. Он сам, Авал-шах, немедленно отведет Ашока на квартиру полковника-сахиба. Если в этой поразительной истории есть хоть доля правды, то чем скорее деньги и бумаги окажутся в надежных руках, тем лучше.

– Ты же, Зарин, держи язык за зубами. Если гулкотская рани жаждет смерти мальчика, она станет мстить тем, кто помог ему бежать, а коли она узнает, что он здесь с нами, то заподозрит нашего отца в причастности к делу. Поэтому для всех нас лучше, чтобы след затерялся. Я сейчас пойду к командующему-сахибу, а ты, Ашок, иди за мной немного поодаль, чтобы нас не видели вместе, и подожди на улице, пока тебя не позовут.

Джамадар сунул в карман письмо и крупным шагом вышел на предвечерний солнечный свет, а Аш последовал за ним на безопасном расстоянии. Следующие полчаса он провел, сидя на краю сточной трубы, швыряя камешки в канаву и зорко поглядывая на окна полковника, пока тени на пыльной дороге медленно удлинялись и свежий весенний вечер постепенно наполнялся запахом дыма от костров из хвороста и сухого навоза.

Тогда Аш еще не знал, что то был последний час его независимости. Последний – на много лет вперед – час покоя, свободы и праздности. Если бы он понял это, то, возможно, нарушил бы данное Сите обещание и убежал бы, пока не поздно. Однако, хотя Аш сумел скрыться от наемных убийц рани, сейчас ему едва ли удалось бы убежать далеко. Полковник Сэм Браун, кавалер ордена «Крест Виктории», исполняющий обязанности командующего корпусом разведчиков, уже прочитал незаконченное письмо профессора Пелам-Мартина к своему шурину Уильяму Аштону и теперь взламывал печать на пакете, завернутом в промасленный шелк почти семь лет назад. Бежать сыну Хилари было уже слишком поздно.

Аш вернулся в Индию в конце лета 1871 года.

То был год, небезынтересный для многих миллионов людей. Франция увидела капитуляцию Парижа, услышала, как принца Уильяма Прусского торжественно объявляют императором Германии в Версале, и снова провозгласила себя республикой. В Англии парламент наконец легализовал профсоюзы и была упразднена давняя возмутительная система, позволявшая покупать чины в Британской армии лицам, предлагающим наивысшую цену, независимо от их заслуг. Но ни одно из перечисленных событий не представляло интереса для Аштона Хилари Акбара по сравнению с тем фактом, что после семи лет ссылки он возвращался в страну, где родился.

Он снова находился дома. Ему шел двадцатый год – и он был помолвлен…

До недавних пор Аш очень мало общался с девушками своего круга. После Лили Бриггс воспитанные и благонравные сестры и кузины его школьных товарищей казались до боли чопорными и бесцветными, и он старательно избегал их. У Лили были преемницы, но они не оставили яркого впечатления, и их имена и лица уже начинали стираться в памяти, ибо сердце Аша больше ни разу не трепетало. В бытность свою кадетом он приобрел совершенно не соответствующую истине репутацию женоненавистника, поскольку неизменно отказывался от приглашения на чаепития, пикники и танцы, высокомерно заявляя, что у него «нет времени на женщин». Но в долгом плавании из Лондона в Бомбей свободного времени было с избытком – часы, дни и недели. И мисс Белинда Харлоу была не просто юной леди, но самой хорошенькой девушкой на всем пароходе.

Белинду никак нельзя было назвать чопорной или бесцветной. Она была такая же бело-розово-золотистая, как романтизированный образ Лили, запечатленный в памяти Аша, такая же веселая и жизнерадостная, как Долли Девелейн из «Сисайд фоллиз», и имела такие же соблазнительные формы, как Айви Маркине, которая работала в шляпной мастерской в Кемберли и столь щедро дарила своими милостями. К тому же Белинда была мила, невинна и юна (двумя годами младше Аша) и помимо обворожительного своенравного личика, казавшегося еще краше в обрамлении пышных бледно-золотых локонов, была счастливой обладательницей изящного прямого носика, очаровательно морщившегося при смехе, огромных васильковых глаз, лучившихся радостью жизни, и прелестного пухлого рта с обольстительными ямочками в уголках.

Ни одно из этих достоинств не пробудило бы в Аше особых чувств (не считая естественного восхищения красивой девушкой), если бы он не узнал, что мисс Харлоу, тоже родившаяся в Индии, безмерно счастлива вернуться туда. Она сообщила об этом однажды вечером во время обеда, когда «Кентербери-Касл» находился в плавании уже почти десять дней и несколько пожилых леди, включая мать Белинды, горестно сетовали по поводу вынужденного возвращения на Восток. Они перечисляли разнообразные неудобства жизни в Индии: жара, пыль, болезни, чудовищное состояние дорог и тяготы путешествий по ним, – когда Белинда, вмешавшись в разговор, со смехом возразила:

– О нет, мама! Ну как ты можешь говорить такие вещи? Нет, Индия – прекрасная страна. Я хорошо помню наше чудесное прохладное бунгало с увитой лиловым плющом верандой и яркие пышные цветы в саду, похожие на пятнистые лилии, и еще такие высокие алые, на которых всегда сидели бабочки. Помню, как каталась на пони по усаженной деревьями аллее и видела караваны верблюдов; как меня несли в паланкине, когда мы переезжали в горы на лето… и громадные высокие сосны, и желтые дикие розы, что так дивно пахнут… и снега, бесконечные мили оснеженных гор. Ты просто не представляешь, каким уродливым показался мне после всего этого Нелбери и дом тети Лиззи. Тетушкины слуги вечно бранили меня, а не баловали, как айя, Абдул и мой саис. Мне не терпится поскорее вернуться обратно.

Эта бесхитростная речь не понравилась некой миссис Чивертон, которая – по всей видимости, посчитав молодую мисс Харлоу развязной девчонкой, не имеющей права вмешиваться в разговор старших, – холодно заметила, что никто из переживших ужасы Восстания никогда больше не сможет доверять индийцам и что она завидует счастливому неведению милой Белинды относительно опасностей, с коими неизбежно сталкивается там любая чувствительная англичанка, которую обстоятельства и чувство долга вынуждают жить в варварской стране. В ответ Белинда, нимало не смущенная, рассмеялась и, окинув сияющим взглядом мужчин за длинным столом, промолвила милым голосом:

– Но вы только подумайте, как много у нас отважных защитников. Нам нечего бояться. К тому же я уверена, что ничего подобного не повторится. – Подавшись вперед, она обратилась к Ашу, который сидел напротив и с интересом прислушивался к разговору: – Вы со мной согласны, мистер Пелам-Мартин?

– Не знаю, – ответил безнадежно честный Аш. – Думаю, это зависит от нас.

– От нас? – повторила миссис Чивертон тоном, ясно свидетельствующим, что она находит предположение Аша абсолютно несуразным и положительно оскорбительным в устах младшего офицера.

Аш замялся, не желая оскорблять даму дальнейшими своими речами, но мисс Харлоу живо устремилась туда, куда не решался ступить молодой прапорщик.

– Он имеет в виду, что, если мы будем обращаться с ними справедливо, у них не будет причины восставать против нас. – Тут она снова повернулась к Ашу и добавила: – Вы ведь это хотели сказать?

Аш хотел сказать не совсем это, но именно с момента, когда из уст Белинды прозвучало слово «справедливо», он перестал видеть в ней только красивую девушку. И впоследствии, несмотря на строгий надзор за мисс Харлоу, великое множество увивавшихся вокруг нее поклонников и тесное скопление народа на борту парохода, почти исключавшие возможность побеседовать наедине, он пользовался каждым случаем поговорить с ней о стране, куда они возвращались, полные самых радужных надежд и счастливых предчувствий.

Мать Белинды, миссис Арчибальд Харлоу, была дородной, благожелательной, рассеянной в мыслях женщиной. В прошлом она была так же красива, как дочь, но климат и условия жизни в Индии, соединенные с недоверием к «туземцам» и страхом второго восстания, не пошли на пользу ни ее здоровью, ни характеру. От жары и постоянных беременностей ее некогда восхитительная фигура расплылась; ее муж, ныне старик без малого семидесяти лет, до сих пор ходил в звании майора и служил в полку индийской пехоты; трое из семи рожденных ею детей умерли в младенчестве; и год назад ей пришлось отвезти пятилетних двойняшек, Гарри и Тедди, на родину в Англию, чтобы оставить на попечение сестры Лиззи, ибо Индия по-прежнему считалась гиблым местом для малолетних детей: английские кладбища по всей стране были переполнены могилами малышей, умерших от холеры, теплового удара, тифа или змеиного укуса.

Больше всего на свете миссис Харлоу хотела бы остаться в Англии со своими любимыми мальчиками, но после обстоятельных дискуссий с сестрой и двумя знакомыми дамами согласилась, что ее прямой долг вернуться в Индию, – долг не только перед мужем, но и перед дочерью Белиндой, в свое время тоже порученной заботам Лиззи в семилетнем возрасте. С тех пор минуло десять лет, и у девочки практически не имелось шансов сделать выгодную партию в таком маленьком провинциальном городке, как Нелбери. Однако в Британской Индии подходящих женихов хоть пруд пруди, и казалось разумным дать Белинде возможность познакомиться и сочетаться браком с каким-нибудь приличным джентльменом, после чего ее мать сможет вернуться к своим драгоценным мальчикам и жить со своей дорогой Лиззи, покуда Арчи не станет командовать полком или не выйдет в отставку.

Никто (кроме, возможно, майора Харлоу) не нашел бы изъянов в таком плане, и уверенность миссис Харлоу в правильности принятого решения мгновенно подтвердилась, когда не менее одиннадцати джентльменов из двадцати девяти, взявших билет на «Кентербери-Касл», начали оказывать ее очаровательной дочери знаки внимания. Правда, в большинстве своем это были всего лишь мальчишки – бедные прапорщики и мелкие чиновники либо начинающие торговцы, – а остальные пять незамужних леди на борту не отличались привлекательностью. Но в число означенных джентльменов входили также пехотный капитан лет тридцати пяти, богатый вдовец среднего возраста, являвшийся главным компаньоном в фирме по экспорту джута, и молодой прапорщик Пелам-Мартин, который (по словам миссис Чивертон, главной сплетницы на пароходе) был не только племянником баронета, но еще и единственным наследником более чем приличного состояния, оставленного ему отцом, выдающимся ученым с мировым именем.

С чисто финансовой точки зрения миссис Харлоу считала наиболее предпочтительной партией мистера Джозефа Тилбери, вдовца. Но несмотря на усиленные ухаживания за ее дочерью, он пока еще не сделал никаких признаний, а сама Белинда называла его и пехотного капитана «старыми чудаками». Поручики и молодые чиновники нравились девушке не в пример больше, и она беспечно флиртовала с ними и развлекалась от всей души, сталкивая поклонников лбами и упиваясь своей юностью, красотой и всеобщим восхищением.

Пьянящая атмосфера долгого плавания вскружила Белинде голову еще сильнее после одного романтического события – бракосочетания на море. По общему признанию, жених и невеста не отличались красотой и находились далеко не в расцвете юности, а поскольку оба путешествовали третьим классом, она ни разу не видела их прежде. Но капитан, поддавшись на уговоры осуществить полномочия, которыми он обладал в качестве хозяина океанского судна, обвенчал сержанта интендантских войск Альфреда Биггса, возвращавшегося из отпуска, и мисс Мейбл Тиммингс, ехавшую в Бомбей к своему брату, служащему Бомбейско-Бародской железной дороги. Венчание состоялось в салоне первого класса, в присутствии всех пассажиров, какие сумели туда набиться, а за ним последовали поздравительные речи и тосты за здоровье молодых под звон бокалов шампанского, пожертвованного капитаном по столь торжественному случаю. Позже все собрание танцевало на палубе, и не менее трех поклонников страстно умоляли Белинду последовать восхитительному примеру новобрачной и провести остаток плавания как медовый месяц.

С учетом всех обстоятельств едва ли приходится удивляться, что Белинда не замечала ни враждебности остальных молодых леди, ни нескрываемого неодобрения, с каким их матери относились к ней. Десять долгих лет она просидела взаперти в тетушкином доме, занимаясь уроками, вышивая бесконечные салфеточки и послушно отвечая «да, тетя Лиззи» или «нет, тетя Лиззи», и единственными молодыми людьми, которых она видела прежде (на приемах, где сопровождающие пожилые дамы ни на шаг не отходили от нее), были сыновья тетиных подруг – неуклюжие, глуповатые школяры, знавшие ее с детства и потому относившиеся к ней как к сестре. После той душной, сковывающей и отупляющей атмосферы упоительная свобода жизни на океанском лайнере и ухаживания дюжины восхищенных молодых джентльменов кружили голову пуще крепкого вина, и Белинда от души наслаждалась новыми впечатлениями и испытывала, наверное, всю полноту счастья, какую любой человек может надеяться познать в жизни. Единственная трудность заключалась в том, что поначалу она никак не могла решить, кому из своих многочисленных поклонников отдать предпочтение, но ко времени прибытия парохода в Александрию у нее уже не оставалось никаких сомнений.

Возможно, Аштон Пелам-Мартин был не таким красивым, как Джордж Гарфорт (пусть неловкий и утомительно застенчивый, но зато обладавший греческим профилем и байроновскими кудрями), не таким остроумным и забавным, как прапорщик Огастес Блейн, и не таким богатым, как мистер Джозеф Тилбери из «Тилбери, Патерсон энд компани». В действительности он был довольно молчаливым и замкнутым молодым человеком, который оживлялся, лишь когда говорил об Индии, к чему она поощряла его всякий раз, когда назойливые поклонники давали ей возможность побеседовать с ним наедине, ибо Индия в его представлении казалась такой же волшебной страной, как в ее детских воспоминаниях. При желании, как выяснилось, он мог быть очень милым, и в нем было что-то такое, что Белинда находила притягательным, что-то необычное и возбуждающее… и немного пугающее. Он отличался от всех остальных так же, как дикий сокол отличается от ручной птицы в клетке. Помимо всего прочего, молодой Пелам-Мартин, смуглый и узкоколицый, был бесспорно привлекателен и вдобавок окутан некой романтической тайной: ходили слухи о детстве, проведенном в индийском дворце, и заядлая сплетница миссис Чивертон несколько раз недоброжелательно намекала, что его смуглота и темный цвет волос и ресниц, возможно, свидетельствуют о смешанной крови. Впрочем, все знали, что миссис Чивертон – зловредная старуха, которая пришла бы в великий восторг, обрати он внимание на ее собственную чрезвычайно невзрачную дочь Эми.

Белинда стала дарить прапорщика Пелам-Мартина лучезарными улыбками, и тот в конечном счете отчаянно и безнадежно влюбился и к последнему дню плавания собрался с духом, чтобы подойти к миссис Харлоу и попросить у нее разрешения сделать предложение ее дочери.

Аш боялся получить отказ на том основании, что он слишком молод и недостоин такой чести, и не мог поверить своему счастью, когда мать Белинды заверила, что нисколько не возражает против его намерений и не сомневается, что папа милой Беллы согласился бы с ней, ведь он тоже приветствует ранние браки. Последнее заявление не имело ничего общего с правдой. Майор Харлоу, как и большинство старых армейских служак, решительно не одобрял молодых офицеров, губивших свою карьеру и снижавших свою полезность полку из-за слишком ранней женитьбы на девушках, которые непременно станут отвлекать их от работы и загружать мелкими домашними делами во вред людям, находящимся у них под командованием.

Сам майор к моменту женитьбы был вдвое старше своей избранницы: ему было скорее под сорок, нежели за тридцать. Но хотя миссис Харлоу знала о взглядах своего мужа, она без колебаний поручилась за его согласие, убедив себя в том, что Арчи, безусловно, желает столь выгодной партии для своей единственной дочери. В конце концов, молодым людям не придется жить на жалованье прапорщика: Аштон получает весьма солидное содержание, а через два года с малым он достигнет совершеннолетия и вступит во владение всем состоянием отца. Поэтому, конечно же, Арчи должен согласиться. Пусть Аштону нет еще и двадцати, но любой видит, что он взрослый не по годам. Такой тихий, благовоспитанный молодой человек. Такой любящий и в высшей степени подходящий.

Расчувствовавшись, миссис Харлоу проронила несколько слезинок, и часом позже, когда солнце садилось, а пассажиры переодевались к обеду, в укромном уголке в носовой части палубы Аш сделал Белинде предложение и получил согласие.

Помолвку собирались держать в секрете, но каким-то образом новость просочилась. Обед еще не закончился, а Аш уже начал принимать завистливые поздравления соперников и ловить на себе ледяные взгляды дам, которые в большинстве своем уже давно объявили мисс Харлоу ужасной кокеткой и теперь пришли к заключению, что ее мать, производившая впечатление женщины далеко не глупой, но добродушной, на самом деле всего лишь бесстыдная и коварная старая чертовка, охомутавшая младенца.

Мистер Тилбери и пехотный капитан держались особенно холодно, но один только Джордж Гарфорт выразил активный протест.

Джордж стал белее мела и после попытки утопить горькое разочарование в вине решил вызвать удачливого поклонника на дуэль, но, к счастью для всех заинтересованных лиц, не успел осуществить свое намерение по причине постыдного приступа дурноты. Белинда удалилась рано, а после того, как Джорджа унесли в каюту, Аш поднялся на пустынную палубу и всю ночь пролежал там в шезлонге под звездами, пьяный от шампанского и счастья.

Ночь была чудесная, и, глядя в небо, на знакомые созвездия своего детства, Аш думал, что, сколько бы времени ни прошло, он никогда не забудет эту ночь – и никогда уже не будет так счастлив. Его первый роман закончился плачевно, и ему понадобилось целых шесть месяцев, чтобы осознать, что Лили Бриггс была вовсе не прекрасной богиней, чудесным образом влюбившейся в него, а просто-напросто безнравственной потаскушкой, развлечения ради соблазнившей школьника. Однако она была его первой женщиной, и Аш знал, что никогда не забудет ее совершенно. Все последующие женщины были для него не более чем короткими грязными сексуальными приключениями, и вскоре он даже не мог припомнить их имен и только сожалел о своем знакомстве с любой из них. Эти связи представлялись теперь своего рода изменой Белинде, но она никогда не узнает о них, и у Аша есть для нее много других историй: вся фантастическая история его детства, все тайны, горести и чудеса тех лет.

Аш рассказал бы обо всем и раньше, но постоянное присутствие ревнивых соперников, наперебой старавшихся обратить на себя внимание Белинды, не давало такой возможности, и он не раз чувствовал острое желание убить Гаса Блейна или напыщенного старого болвана мистера Тилбери – или всех ее поклонников, коли на то пошло. Однако, имея столь большой выбор, она – невероятное дело! – выбрала его. Он счастливейший мужчина на свете, и завтра – нет, сегодня, ведь уже далеко за полночь, – он наконец вернется в свою страну. Скоро он снова переправится через реку Рави и увидит горы и Зарина…

Зарин…

Внезапно Аш с легким беспокойством подумал о том, сильно ли изменился Зарин за минувшие годы и сумеет ли он вообще узнать старого друга при встрече. В тех высокопарных цветистых письмах, что приходили так редко и содержали так мало сведений, не было ни следа от прежнего Зарина. Аш знал, что Зарин теперь дафадар и отец троих детей, – но и только. В остальном содержание писем сводилось к сухому, краткому изложению последних событий в полку, и он уже ничего не знал о мыслях и чувствах Зарина. Сумеют ли они продолжить старую дружбу, прервавшуюся семь лет назад?

Раньше Ашу никогда не приходило в голову, что, возможно, не сумеют, но сейчас в его душу совершенно неожиданно закралось сомнение. Он вспомнил, что теперь они с Зарином поменяются местами. Он возвращается в качестве британского офицера, а Зарин-хан, «старший брат», всегда вызывавший у него восхищение, зависть и желание подражать во всем, будет находиться у него в подчинении. Как это скажется на их отношениях? Никак, покуда это зависит от него лично, но многое определяется обстоятельствами, от него не зависящими, – такими вещами, как полковые традиции и этикет. И помимо всего прочего, там будут другие офицеры и даже Белинда… хотя нет: Белинда любит его и отнесется к делу с пониманием. Но на первых порах, наверное, и ей и Зарину придется трудно.

Сейчас он думал, что хорошо было бы встретиться с Зарином где-нибудь на нейтральной территории, а не в сугубо армейской обстановке Мардана, под пристальными взглядами людей, которые кое-что знают о его прошлом и станут внимательно следить за тем, как он поведет себя. Однако уже слишком поздно беспокоиться на этот счет: нужно просто действовать осмотрительно и не совершать опрометчивых поступков (что, по мнению и Кода Дада, и дяди Мэтью, было самым серьезным его недостатком). А пока предстояло долгое путешествие на север страны и печальное расставание с Ала Яром и Махду – единственное темное облачко на горизонте светлого будущего.

Вспомнив о своих спутниках, Аш испытал острые угрызения совести. Поглощенный общением с Белиндой, он совсем забросил обоих в последнее время и почти не виделся с ними, если не считать редких прогулок по палубе с одним из них ранним утром, когда пассажиры еще спали, да коротких разговоров, происходивших каждый день, когда Ала Яр заглядывал к нему в каюту, чтобы подать свежее белье или вставить запонки в манжеты рубашки. А теперь у него уже не осталось времени, чтобы загладить свою вину, ведь завтра – то есть сегодня – Ала Яр и Махду навсегда распрощаются с ним. Они трое пойдут каждый своим путем, и Аш знал, что будет скучать по обоим невыразимо. Они были связующим звеном между далекими годами его детства и новой жизнью, которая начнется с восходом солнца – очень скоро, ибо звезды уже постепенно угасали и небо на востоке стало бледно-зеленым в преддверии рассвета.

Бомбей все еще оставался за горизонтом, но предрассветный ветер уносил запах города далеко в море, и Аш слышал смешанный дух пыли и сточных вод, запруженных народом базарных площадей и гниющих фруктов, а также слабый аромат цветов – красного жасмина, ноготков и цветущего апельсина. Запах родины.

Дафадар Зарин-хан из разведчиков попросил трехнедельный отпуск «в связи с неотложными личными делами» и за свой счет отправился в Бомбей, чтобы встретить «Кентербери-Касл», взяв с собой носильщика для Аша – патхана по имени Гул Баз, специально отобранного Авал-шахом для исполнения этой обязанности.

Зарин мало изменился за минувшие годы, и на первый взгляд мужчина на причале, встречающий пароход, почти ничем не отличался от молодого совара, который почти семь лет назад махал рукой на прощание безутешному мальчику. Он стал несколько выше и плотнее, и усы у него были пышнее и гуще, чем прежде. Еще у него появились складки у рта и гусиные лапки у глаз, а вместо песочной формы и ножных обмоток, в которых Аш видел друга в последний раз, на нем был патханский выходной костюм: просторные шаровары, расшитый цветочным узором жилет и длинная белая рубаха навыпуск.

Солнце ярко освещало грязную пристань с неспокойной гудящей толпой кули, портовых чиновников, зазывал из различных отелей, встречающих пароход друзей и родственников. Когда буксиры развернули судно вдоль стенки причала и матросы спустили сходни, Зарин принялся напряженно всматриваться в лица людей, теснившихся у поручней, и лишь сейчас сообразил, что, хотя Ашоку не составит труда узнать его, сам он едва ли с легкостью опознает мальчика, ныне ставшего мужчиной. Но уже в следующий миг он остановил взгляд на одном молодом человеке и испустил облегченный вздох. Да, это наверняка Ашок. Ошибиться невозможно.

Он оказался ниже ростом, чем ожидал Зарин, но достаточно высоким – шесть футов без малого – и имел худощавую фигуру и приятную внешность северянина или патхана. Платье изобличало в нем сахиба, однако лицо, и без того смуглое, загорело дочерна за долгие солнечные дни, проведенные в праздности на борту парохода, и волосы остались такими же черными. «Наряди парня должным образом, он запросто сойдет за патхана или горца, – решил Зарин, криво усмехаясь. – Разумеется, при условии, что за минувшие годы он не изменился во всех прочих отношениях».

Так это или нет, могло показать только время, ибо, хотя Ашок писал часто и все письма, кроме самых первых, писал на урду (полковник Андерсон научил его этому), за переводом посланий Зарину приходилось обращаться к мунши, и в переводе они много теряли. Но по крайней мере, они свидетельствовали, что мальчик не забыл своих друзей. Оставалось посмотреть, получится ли у них привыкнуть к новым отношениям. Ашок явно не ожидал, что его кто-то встретит: в отличие от большинства остальных пассажиров он не вглядывался в толпу в поисках знакомых лиц, а смотрел поверх нее на крыши и густые зеленые сады прекрасного пышного города. Даже с такого расстояния Зарин видел выражение его лица и, прочитав написанные на нем чувства, остался доволен: в Индию возвращался именно Ашок, а не чужеземец.

– Вон Пелам-сахиб, – сказал Зарин Гул Базу, указывая пальцем.

Он высоко вскинул ладонь, собираясь подать сигнал другу, но тут же опустил. К Ашоку подошла женщина, очень молодая женщина, которая взяла его под руку с самым непринужденным видом и рассмеялась, заглядывая ему в глаза и требуя к себе внимания. Ашок тотчас повернулся к ней, и выражение лица у него переменилось. Заметив это, Зарин нахмурился. Мем-сахиба… молодая мем-сахиба. Такого осложнения ситуации он никак не ожидал.

С самого начала именно мем-сахибы сеяли недоверие и возводили социальные барьеры между белыми и темнокожими людьми на территории, подвластной Британии. В прежние дни – славные дни Ост-Индской компании, когда зародилась Бенгальская армия, – в Индии было очень мало мем-сахиб, поскольку здешний климат считался для них вредным, а продолжительность и тяготы морского путешествия отбивали у многих из них охоту приезжать сюда. Лишенные общества своих соплеменниц, сахибы брали в жены или любовницы индианок и, как следствие, хорошо узнавали страну и научались понимать ее народ, а также весьма бегло говорить на местных наречиях. В ту пору белых и темнокожих людей связывали дружеские, даже братские отношения, проникнутые взаимным уважением. Но когда с обузданием паровой энергии морские путешествия стали быстрее и комфортабельнее, мем-сахибы толпами устремились в Индию, привозя с собой весь снобизм, нетерпимость и высокомерие цивилизованного островного народа.

Индийцы, к которым до сих пор относились как к равным, превратились в «туземцев», и самое это слово утратило свой изначальный нейтральный смысл и стало оскорбительным названием представителей низшей – цветной – расы. Мем-сахибы предпочитали не водить знакомства с «туземцами», хотя не считали зазорным пользоваться широким гостеприимством индийских князей и весьма гордились своим терпением по отношению к многочисленным слугам. Но они редко приглашали индийцев в свои дома или пытались подружиться с ними. Считанные единицы из них проявляли интерес к истории и культуре страны, которую подавляющее большинство считало языческой и варварской. Белые мужчины перестали брать индианок в жены или любовницы, и самое глубокое презрение мем-сахибы питали к бесчисленным полукровкам – потомкам своих собственных соотечественников, произведенным на свет в лучшие времена, – которых они уничижительно называли «евразийцами» или «черно-белыми», подвергая остракизму любого, в ком подозревали «примесь черной крови». Конечно, из этого правила было много исключений, но они терялись в общей атмосфере нетерпимости, и по мере ослабления социальных контактов между представителями двух рас взаимные приязнь и понимание сходили на нет, а на смену прежним дружеским отношениям приходили недоверие, подозрительность и возмущение.

У Зарин-хана, стоявшего на бомбейской пристани под жарким солнцем и наблюдавшего за своим бывшим другом, который заботливо помогал светловолосой девушке спускаться по сходням, упало сердце. Он не знал, что сделали с Ашоком проведенные в Билайте годы, но не ожидал такого рода осложнения и мог лишь надеяться, что это не более чем мимолетное увлечение и оно пройдет само собой через несколько недель. Но Зарину крайне не понравилось самодовольное и собственническое выражение лица низкорослой тучной мем-сахибы, определенно приходившейся матерью златовласой красавице. В дородной даме он узнал жену Харлоу-сахиба, заместителя командира полка, ныне стоящего в Пешаваре. Это не предвещало ничего хорошего, а поскольку Пешавар находился менее чем в четырех часах верховой езды от Мардана, сия молодая особа сможет приглашать Ашока на разные балы и приемы, отвлекая его внимание от более важных дел. Зарин нахмурился и внезапно усомнился в уместности своего присутствия здесь.

Майор Харлоу не мог встретить жену и дочь в Бомбее: пограничные войска готовились к осенним маневрам и он был слишком занят, чтобы просить об увольнении. Но он послал своего носильщика и айю своей жены с наказом хорошо заботиться о его близких во время долгого путешествия на север и не сомневался, что они заведут одно-два знакомства в поезде и не будут слишком уж скучать.

– Конечно, мы не будем скучать! – вскричала Белинда, оглядываясь вокруг сияющими глазами. – Ведь с нами будет Аш. И вдобавок мы увидим столько всего интересного. Джунгли, тигров, слонов и… Ах, вы только посмотрите на этого прелестного малыша: на нем нет ничего, кроме браслета. Ну мыслимо ли в Англии вывести ребенка на улицу голышом, в одном браслете?! А зачем мистер Тилбери нацепил на шею столько гирлянд? Как комично он выглядит, весь в цветах и мишуре! У миссис Чивертон тоже гирлянды. Хорошо бы… Аш, там какой-то туземец не спускает с нас глаз. Такой высокий, в белом тюрбане с золотыми концами. Мне кажется, он тебя знает.

Аш повернулся посмотреть и внезапно застыл на месте. Зарин…

На несколько мгновений он словно перенесся в прошлое и снова стал мальчиком, слушающим Зарина, который объясняет, почему он должен ехать в Англию, и заверяет, что однажды он вернется: «Годы пройдут быстро, Ашок!» Они прошли не быстро, но прошли. Он вернулся домой, и здесь его ждал Зарин, как и обещал. Аш попытался окликнуть друга, но в горле у него стоял ком, и он мог лишь глупо улыбаться.

– В чем дело, Аш? – спросила Белинда, дергая его за рукав. – Почему у тебя такой вид? Кто этот человек?

Аш наконец обрел дар речи.

– Зарин. Это Зарин…

Он стряхнул со своего рукава руку Белинды и бегом устремился вперед, оставив девушку стоять и смотреть в крайнем изумлении и великом замешательстве, как ее жених на глазах у всех обнимается с незнакомым туземцем с горячностью, какая показалась бы ей чрезмерной, будь даже они французами. Боже, да они просто душили друг друга в объятиях! Белинда резко отвернулась с пылающими от смущения щеками и встретила злорадный взгляд Эми Чивертон, тоже свидетельницы этой встречи.

– Мама всегда говорила, что в мистере Пелам-Мартине есть что-то подозрительное, – язвительно сказала мисс Чивертон. – Как по-вашему, этот человек приходится ему братом или кузеном? Нет сомнений, они очень похожи. Ах, я совсем забыла: вы же с ним помолвлены. Как бестактно с моей стороны! Мне безумно жаль. Но разумеется, я пошутила. Думаю, это просто один из старых слуг мистера Пелам-Мартина, пришедший его встретить. Наши слуги тоже нас встречают. Полагаю, ваши тоже здесь.

Но конечно, никто не станет обниматься со своим старым слугой, подумала Белинда, и в любом случае этот мужчина совсем не старый. Она снова повернулась взглянуть на них, и у нее мучительно сжалось от тревоги сердце, когда она увидела, что в одном отношении мисс Чивертон права: между двумя мужчинами действительно имелось сходство и, если бы Аштон отпустил усы, они вполне могли бы сойти за братьев…

– Право же, Белинда, дорогая, – укоризненно сказала миссис Харлоу, торопливо возвращаясь к дочери после прощания с полковником и миссис Филпот, занимавшими соседнюю каюту. – Сколько раз я говорила тебе не стоять на солнце без зонтика! Ты испортишь цвет лица. Где Аштон?

– Он… он пошел распорядиться насчет своего багажа, – солгала Белинда, хватая мать за руку и таща за собой к зданию таможни. – Он вернется через минуту. Пойдем в тень.

Она вдруг поняла, что решительно не желает, чтобы мама увидела, как Аштон обнимается с туземцем. Хотя маме не придет в голову сказать – или даже подумать – такие вещи, какие минуту назад говорила Эмми Чивертон, она, безусловно, не одобрит подобного поведения, а в данный момент Белинда не хотела слышать больше ни слова на эту тему. Вероятно, у Аштона есть какое-нибудь разумное объяснение, но он не должен был бросать ее таким образом. Он не имел права убегать и оставлять ее одну, без всякого присмотра, посреди толпы кули, словно ему нет до нее никакого дела. Если он собирается так обращаться с ней…

Голубые глаза Белинды наполнились гневными слезами, и внезапно красочное зрелище царящей вокруг суматохи утратило все свое очарование, и для нее остались только нестерпимая жара, оглушительный шум и сознание того факта, что корсаж ее муслинового платья с цветочным узором уже промок от пота и некрасиво прилип к лопаткам. Аш вел себя отвратительно, и Индия была ужасна.

В данную минуту он напрочь забыл о Белинде. Смеясь, восклицая и обнимаясь со своим другом, он забыл также, что он теперь сахиб и офицер.

– Зарин, Зарин! Почему мне никто не сообщил, что ты будешь меня встречать?

– А никто и не знал. Я попросил увольнения и уехал, не сказав, куда именно.

– Даже Авал-шаху? Как он? А ты сразу меня узнал или все-таки сомневался? Я сильно изменился? Ты – нет, Зарин. Ты совсем не изменился. Ну, разве самую малость. Но не настолько, чтобы бросалось в глаза. Расскажи мне про своего отца. Здоров ли он? Я увижу его в Мардане?

– Не думаю. Он здоров, но его деревня находится в двух косах[18] за границей, и он редко выезжает оттуда, ведь он уже немолод.

– Тогда мы должны взять отпуск и навестить его. О Зарин, как я рад видеть тебя! Как здорово вернуться домой.

– Я тоже рад. Знаешь, одно время я боялся, вдруг ты отдалишься от нас и не захочешь возвращаться, но теперь я вижу, что ты все тот же Ашок, с которым я запускал змеев и воровал дыни в Хава-Махале. Мне следовало бы знать, что ты не переменишься. Ну как, годы в Билайте показались тебе долгими?

– Да, – коротко ответил Аш. – Но слава богу, они закончились. Расскажи мне о себе и полке.

Разговор перешел на разведчиков и слухи о предстоящей зимней кампании против одного пограничного племени, совершавшего набеги на деревни и похищавшего женщин и домашний скот, а потом наконец Зарин представил Ашу Гул База, а Аш в свою очередь представил другу Ала Яра и Махду. Несколько покидающих пристань пассажиров замедлили шаг, с любопытством и изумлением глядя на молодого Пелам-Мартина, который с таким радостным оживлением смеялся и болтал с группой «туземцев». На борту парохода он не отличался разговорчивостью и вообще слыл скучным типом, хотя его успех с молодой Харлоу наводил на мысль, что он не так прост, как кажется на первый взгляд. Но сейчас он держался совершенно раскованно, и пассажиры «Кентербери-Касл», чье внимание ненадолго привлекла сия странная группа, с неодобрительным недоумением вскидывали брови и торопливо проходили мимо, смутно чувствуя себя оскорбленными.

Толпа на причале постепенно редела, и горы багажа уменьшались, а Белинда и ее мать все еще нетерпеливо ждали возвращения Аша. Их спутники по двухмесячному плаванию набивались в экипажи и уезжали в направлении города, а над их головами нещадно палило солнце, раскаляя железную рифленую крышу таможни, и температура воздуха неуклонно повышалась. Но Аш потерял счет времени, увлеченный разговором, а когда наконец Зарин отправил Гул База разыскать его багаж и нанять кули, чтобы вынести вещи с причала, Ала Яр неожиданно объявил, что они с Махду отправятся с Ашем в Мардан.

– Вам не нужно нанимать нового носильщика, – сказал Ала Яр. – Я обещал Андерсону-сахибу незадолго до его смерти, что позабочусь о вас. Махду тоже желает служить у вас. Мы с ним обсудили этот вопрос и решили, что, хотя мы оба люди старые, мы не хотим оставлять службу и сидеть сложа руки. И не хотим искать работу у какого-нибудь нового сахиба, чьи привычки будут нам незнакомы. Поэтому я буду вашим носильщиком, а Махду – вашим поваром, и вам не придется особо беспокоиться по поводу нашего жалованья, так как Андерсон-сахиб щедро обеспечил нас обоих, а потребности у нас весьма скромные. Нескольких рупий будет достаточно.

Никакие доводы не заставили их отказаться от принятого решения, а когда Зарин указал, что младшему субалтерну, питающемуся в офицерской столовой, повар не понадобится, Махду невозмутимо заявил, что в таком случае он будет кхидматгаром – какая разница? Но они с Ала Яром служили вместе много лет и привыкли друг к другу – и к Аштону-сахибу тоже, – а потому предпочитают не расставаться.

Ничто не могло устроить Аша больше, ибо перспектива разлуки с верными слугами была единственным обстоятельством, омрачавшим его возвращение в Индию, и он с радостью согласился на такое решение вопроса, а равно на предложение оставить при себе Гул База в качестве «помощника носильщика».

– Я пошлю его на станцию купить билеты и занять для нас купе как можно ближе к твоему, – сказал Зарин. – Впрочем, нет, мы не можем путешествовать с тобой, а ты – с нами. Так поступать не пристало. Ты теперь сахиб, и если не станешь вести себя как подобает сахибу, у нас у всех будут неприятности, потому что многие этого не поймут.

– Он прав, – согласился Ала Яр. – И кроме того, нужно еще подумать о мем-сахибе.

– Да к черту… – начал Аш и осекся на полуслове. – Белинда! О боже, я совсем про нее забыл. Послушай, Зарин, я встречусь с тобой на станции. Скажи Гул Базу отнести туда мой багаж. Ала Яр, у тебя же есть ключи, верно? Ты знаешь мои вещи. Мне надо идти…

Он бегом бросился обратно к месту, где оставил Белинду, но ее там уже не было. Как не было и всех прочих пассажиров, их багажа и тех, кто встречал пароход. «Кентербери-Касл», безмолвный и с виду пустынный, стоял у причала под палящими лучами полдневного солнца, а чиновник в здании таможни сообщил Ашу, что две леди ждали здесь почти целый час и ушли несколько минут назад. Нет, он не знал, куда они направились – может, в отель на Маджабар-хилл, или в яхт-клуб, или в Бьекаллу. Возможно, один из гхари-валлахов[19] на причале знает. Обе леди, недоброжелательно добавил чиновник, выглядели расстроенными.

Аш нанял тонгу и пустился в погоню, но, поскольку пони оказался старой заезженной животиной, неспособной развить сколько-либо приличную скорость, он не сумел догнать дам. Проведя несколько тревожных и утомительных часов в разъездах по всему Бомбею и бесплодных расспросах в различных отелях и клубах, Аш понял, что у него нет иного выбора, кроме как отправиться на железнодорожную станцию и ждать Белинду с матерью там.

Почтовый поезд отходил поздно вечером, и Аш провел оставшиеся часы, горестно слоняясь по вестибюлю вокзала и проклиная себя как эгоистичного бездумного болвана, во всех отношениях недостойного такой восхитительной девушки, как Белинда. Только накануне вечером он сказал ей, что, если она доверит ему свое будущее, он будет любить и лелеять ее всю жизнь и сделает все возможное, чтобы она была счастлива. Что она думает о нем теперь и куда подевалась?

На самом деле Белинда с матерью поехали к своим знакомым, жившим неподалеку от порта, и провели там весь день. Для экскурсии по городу, по мнению миссис Харлоу, было слишком жарко, и, разумеется, о том, чтобы отпустить Белинду одну, не могло идти и речи. Они отправились на вокзал после раннего ужина и по прибытии туда нашли Аша на платформе, но – к несчастью для него – не одного. В тот день молодому человеку определенно не везло. Если бы дамы появились пятью минутами раньше, он все еще стоял бы с несчастным видом возле билетной кассы. Но у Ала Яра в городе были друзья, и он вместе с Зарином и Махду отправился к ним в гости, оставив Гул База улаживать все дела на станции. Трое мужчин подъехали в двуколке всего за несколько минут до прибытия миссис Харлоу с дочерью. Подобное стечение обстоятельств представлялось более чем несчастливым, ибо при виде своего жениха, занятого оживленным разговором с ними, Белинда, естественно, заключила, что он весь день провел с этими туземцами, оказав им предпочтение перед ней и не предприняв попытки разыскать ее.

Гнев и непролитые слезы подступили тугим горячим комом к горлу девушки, и, будь у нее обручальное кольцо, она бы сорвала его с пальца и швырнула Ашу в лицо, несмотря на свое воспитание и тот факт, что на платформе тесно толклись пассажиры, кули, продавцы разнообразных продуктов и напитков. Лишенная возможности дать выход своим оскорбленным чувствам, Белинда уже приготовилась пройти мимо Аша с высоко поднятой головой, когда злая судьба послала ей оружие, за какое с радостью ухватилась бы любая женщина, оказавшаяся в подобных обстоятельствах.

В конечном счете это оказалась одна из тех заурядных случайностей, которые порой изменяют течение жизни гораздо большего количества людей, чем узкий круг непосредственно заинтересованных лиц, хотя никто – а уж тем более Белинда – не мог такого предвидеть. Она просто увидела возможность отплатить Ашу той же монетой. И молодой Джордж Гарфорт, обладатель греческого профиля и байроновских кудрей, торопливо шагавший по платформе в поисках своего вагона, внезапно был восторженно поприветствован девушкой, из-за которой два месяца назад потерял покой и сон. Ошеломленный таким приемом, он тут же потерял и голову.

Любовь, застенчивость и острое чувство собственной неполноценности до сих пор мешали Джорджу выразить свою любовь, и Белинда, несмотря на свое восхищение наружностью молодого человека, считала его прискорбно скучным и была полностью согласна с ядовитым замечанием Эми Чивертон, что «из бедного мистера Гарфорта вышел бы отличный портновский манекен». Человек с подобной внешностью по праву мог бы быть самоуверенным, если не самодовольным. Но у Джорджа Гарфорта означенные качества напрочь отсутствовали, и он был болезненно неуверен в себе, а порой вел себя невероятно неловко, вдруг выступая самым неуместным образом в самые неподходящие моменты, а затем стушевываясь с пылающими щеками в смущении, которое лишь усиливало конфуз. Аш, питавший к нему приязнь, сказал как-то раз: «Вся беда Джорджа в том, что у него слишком тонкая кожа, и потому все задевает его за живое».

Белинда определенно задела беднягу за живое. В тот единственный раз, когда Джордж собрался с духом, чтобы постараться обратить на себя ее внимание, он действовал в манере, способной привести в раздражение кротчайшую из девушек, и Белинда отчитала молодого человека с резкостью, заставившей его – багрового от стыда, раздавленного и униженного – снова уйти в свою скорлупу. Однако сейчас Белинда шла ему навстречу с протянутой рукой и такой обворожительной улыбкой, что бедный Джордж застыл на месте и невольно оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, не стоит ли кто за ним.

– О, мистер Гарфорт! Какой приятный сюрприз! Вы едете на этом поезде? Надеюсь, да. Сколь приятнее путешествовать в обществе друзей!

Джордж уставился на девушку, словно не веря своим ушам, а потом, уронив на перрон пачку писем, схватил протянутую руку со страстью тонущего, цепляющегося за веревку. Кровь отхлынула у него от лица, а язык, казалось, завязался в узел, но неспособность ответить на приветствие, похоже, нисколько не обидела его богиню. Высвободив свою ладонь из его судорожной хватки, она доверительно взяла молодого человека под руку и попросила проводить ее до вагона.

– Когда бы я знала, что вы едете этим поездом, я бы не беспокоилась, – весело объявила Белинда. – Но признаюсь, меня немножко задело, что вы даже не попрощались со мной сегодня утром. Я повсюду вас искала, но на причале была такая жара и такая толкотня.

– В-вы искали м-меня? – пролепетал Джордж, наконец обретя дар речи. – Вы… п-правда, искали?

Они приближались к Ашу и его сомнительным друзьям, и Белинда звонко рассмеялась прямо в бледное лицо своего спутника и, легонько пожав его руку, сказала:

– Да, правда.

Краска залила лицо Джорджа, и он глубоко вздохнул – не просто полной грудью, но всем телом, испытывая счастливое головокружение, какого никогда прежде не испытывал даже от самого крепкого вина. Он сразу почувствовал себя выше ростом, шире в плечах и впервые в жизни исполнился уверенности в себе.

– Ну надо же! – воскликнул Джордж.

Он радостно рассмеялся, а Аш обернулся и увидел их двоих, идущих рука об руку и смеющихся с самым беспечным видом. Он двинулся к ним навстречу, но Белинда небрежно бросила: «О, привет, Аштон» – и прошествовала мимо, едва заметно кивнув головой на ходу, каковой жест был бесконечно больнее и обиднее любого прямого удара.

Аш проследовал за ними до вагона, где попытался принести извинения и дать объяснения мисс Харлоу, но Белинда была слишком поглощена беседой с Джорджем, чтобы обращать особое внимание на его слова. Она лишь любезно сказала, что это все пустяки и в извинениях нет никакой необходимости, чем не просто выбила у него почву из-под ног, но и поставила в глупейшее положение.

В последующие дни Ашу пришлось еще хуже, ибо Белинда продолжала обращаться к нему все с той же приводящей в бешенство вежливостью, когда он появлялся возле ее вагона во время частых долгих остановок на станциях, и ни разу не пригласила его посидеть с ними в купе или прогуляться по платформе вечером. Такое поведение приводило Аша в отчаяние и глубоко тревожило миссис Харлоу, но на Джорджа оказывало буквально гальванизирующее действие. Никто из путешествовавших на «Кентербери-Касл» не поверил бы, что неуклюжий, косноязычный и чрезмерно чувствительный юноша может так быстро превратиться в разговорчивого и самоуверенного молодого человека, который горделиво расправлял плечи и делал грудь колесом, когда прогуливался в сумерках под руку с Белиндой или без умолку болтал у нее в купе, не давая никому вставить слова.

Сам Аш был слишком подавлен и полон раскаяния, чтобы обижаться на поведение своей возлюбленной или даже замечать возрастающие ревность и грубость Джорджа, ибо он уже признал себя виновным почти во всех преступлениях, оскорбляющих любовь, и полагал, что заслуживает любого наказания, кроме самого страшного и немыслимого – потери Белинды. Зарин же, предприняв несколько бесполезных попыток поднять настроение Аша, утешился более приятным обществом своих земляков в ожидании, когда друг образумится. Путешествие, которого оба они с таким нетерпением ждали, стало казаться медленным и скучным, и Аш не обращал внимания на дивные пейзажи, проплывающие за окнами вагона, хотя в последний раз видел их семь долгих лет назад и все эти годы только и мечтал о том, чтобы увидеть снова.

Лесистые ущелья и покрытые буйной растительностью равнины юга сменились безводными каменистыми и песчаными пустынями, потом джунглями и пахотными угодьями, крохотными глухими деревушками, руинами мертвых городов и широкими извилистыми реками, где крокодилы и черепахи нежились в солнечных лучах на отмелях и белые цапли ловили рыбу в тени. С наступлением ночи густые чащи деревьев и пеннисота мерцали, полные светлячков, а на рассвете из всех зарослей сахарного тростника доносились крики павлинов, и желтое небо отражалось в прудах и канавах, усеянных водяными лилиями. Но Аш лежал на спине, уставившись в потолок, и мысленно репетировал речи, призванные смягчить сердце Белинды, или неохотно и чаще всего невпопад отвечал на попытки завести разговор, предпринимаемые попутчиками – восторженным молодым человеком из политического департамента и средних лет лесничим.

Миссис Харлоу тоже не получала ни малейшего удовольствия от поездки, как и ожидала. Она по опыту знала, что в Индии путешествие на любом виде транспорта означает жару, духоту, пыль и чрезвычайные неудобства, но на сей раз ее удручали не тяготы дороги, а поведение Аштона и Белинды, ясно свидетельствовавшее, что оба они еще дети. Очень многие девушки выходили замуж в семнадцать лет – в том числе и она сама в свое время, – но они выходили за взрослых мужчин, надежных и способных о них позаботиться, а не за бездумных и безответственных мальчишек, каким показал себя Аштон, когда убежал, бросив Белинду одну, без присмотра, на запруженном народом причале, и целый час болтал с какими-то туземцами.

Доводы, приведенные молодым человеком в свое оправдание, только ухудшили дело. Объяснение, что один из них (причем простой дафадар, а даже не индийский офицер) – его старый друг, который проделал путь из Хайбера в Бомбей, чтобы его встретить, и что Аш настолько обрадовался при виде его, что «потерял счет времени», возможно, и делало честь прямодушию Аштона, но безусловно изобличало в нем недостаток ума и такта, и миссис Харлоу полностью разделяла решительное нежелание дочери принять столь несуразное объяснение. Честное слово, Аштону следовало бы соображать получше. А также иметь достаточно ума, чтобы не держаться на дружеской ноге с сипаями и слугами. Подобное поведение не лезло ни в какие ворота и лишь доказывало, что он еще не умеет вести себя должным образом – и что миссис Харлоу слишком мало о нем знает. Она сама признала, что по части происхождения и богатства он представляет подходящую партию, и страстное желание поскорее увидеть дочь удачно пристроенной возобладало над здравым смыслом и осторожностью. А теперь Белинда бесстыдно флиртовала с другим, совершенно неподходящим молодым человеком, и миссис Харлоу вся извелась от тревоги. Все это было в высшей степени неприятно, и она не представляла, что скажет Арчи, когда узнает…

Бедная, глупая, терзаемая раскаянием миссис Харлоу прибегла к слезам и приступам глубокого уныния, и трех дней такой атмосферы оказалось более чем достаточно для Белинды, которая начала понимать, что чувство праведного негодования не стоит того, чтобы томиться смертельной скукой бесконечно долгие часы, сидя взаперти в душном пыльном купе и не имея иных занятий, кроме как слушать мамины горестные высказывания насчет Аштона, скоропалительных помолвок и возможной реакции папы на произошедшее. Конечно, Аштон поступил отвратительно, но он уже достаточно наказан. Кроме того, Белинда начала уставать от все возрастающей развязности Джорджа Гарфорта и покровительственного, собственнического вида, какой он стал принимать по отношению к ней, и решила, что пора поставить зарвавшегося поклонника на место.

Когда во время следующей остановки поезда Аш робко постучался в дверь купе, его впустили, и несчастный Джордж, внезапно оказавшийся в положении третьего лишнего, вынужден был в одиночестве слоняться по платформе или вести утомительные разговоры с матерью своей богини. Но для Аша и Белинды путешествие в дальнейшем проходило вполне приятно, если не считать маленькой размолвки в Дели, где железнодорожный путь кончался и людям, желающим двигаться дальше на север, приходилось путешествовать по старинке в дак-гхари[20], паланкине, запряженной волами повозке или пешком. Путешественники остановились в делийском дак-бунгало, и Аш, посвятив два дня осмотру достопримечательностей, исчез на целый день.

На самом деле он отсутствовал целые сутки, но, к счастью, ни миссис, ни мисс Харлоу об этом не узнали, ибо Аш стал умнее и в оправдание своего отсутствия предъявил прелестное кольцо с жемчугом и бриллиантом и объяснил, что ему пришлось посетить по меньшей мере двадцать или тридцать лавок в старом городе и на Чанди-Чоук, знаменитой делийской Серебряной улице, чтобы найти достойный подарок для Белинды. Обе леди пришли в восторг от кольца (хотя, разумеется, носить его можно будет только после того, как Аш поговорит с папой Белинды). А поскольку Джордж Гарфорт воспользовался отсутствием соперника, чтобы вывезти дам на пикник к Кутаб-Минар, они провели тот день весьма приятно. Аш получил прощение, и ни Белинда, ни ее мать не догадались подвергнуть его более подробным расспросам, что было ему на руку, ведь в действительности на покупку кольца Аш потратил менее получаса, а все остальное время провел за другим занятием.

У Махду в Дели жили родственники, и накануне вечером Аш нарядился в патханский костюм (позаимствованный по такому случаю у Гул База) и кутил в городе до рассвета, сначала пируя и веселясь с родственниками Махду, а потом знакомясь с ночной жизнью многолюдных базаров в обществе Зарина. Он упивался чувством свободы, будто узник, вырвавшийся из тюрьмы. Западный лоск, с такими муками приобретенный за холодные годы жизни в школе и Пелам-Аббасе, сошел с него так легко, словно был всего лишь зимним пальто, снятым в первый теплый день весны, и Аш без малейших усилий вернулся к привычкам и языку своего детства. Жирная пряная пища казалась божественно вкусной после диеты из вареной говядины, моркови, водянистой капусты да пудингов, а жара, запах и шум города опьяняли и возбуждали пуще вина. Англия, сахибы, разведчики и Белинда – все отошло на второй план, и он снова был Ашоком, сыном Ситы, который вернулся домой и унаследовал царство.

Не имея понятия, в какой храм водила его Сита (впрочем, он все равно не смог бы войти туда в нынешнем своем наряде), Аш подал милостыню от ее имени нескольким измазанным пеплом садху и дюжине индусских нищих, а на следующее утро вместе с Зарином, Ала Яром, Махду и Гул Базом присоединился к огромному собранию народа во дворе мечети Джама-Масджид и помолился за нее и за дядю Акбара – за ортодоксальную индуску и ревностного мусульманина – в надежде, что Единый Бог, для которого все верования суть одно, услышит молитвы и не обидится.

На галерее над большими воротами находилась группа туристов, европейцев обоих полов, которые смотрели на молящуюся толпу внизу, все время смеясь и переговариваясь с таким видом, словно они наблюдали за ужимками животных в зоопарке. Их громкие голоса бесцеремонно прорезались сквозь приглушенный гул молитв, и Аш сердито подумал, что бы они почувствовали, если бы группа индийцев вела себя таким же образом во время богослужения в Вестминстерском аббатстве. В следующий миг, к немалому своему замешательству, он узнал в одной из женщин миссис Харлоу, а в другой – свою суженую. «Это просто невежество… они не хотят никого обидеть, они не понимают», – нашел он оправдание для них.

Красностенный город Моголов был столь же интересен днем, сколь занимателен ночью, но ближе к вечеру совесть запоздало напомнила Ашу о чудовищности его поведения и возможных последствиях оного, и он неохотно переоделся в свой костюм и провел полчаса в ювелирной лавке на Чанди-Чоук, прежде чем появиться в дак-бунгало.

Лишь горстка пассажиров, прибывших на почтовом поезде из Бомбея, направлялась дальше на север, в Пенджаб, и оставшуюся часть пути они проделали в дак-гхари – тряских конных повозках, напоминающих закрытые ящики на колесах. На сей раз Аш делил повозку только с одним попутчиком, но, поскольку им оказался Джордж Гарфорт, Аш предпочел бы путешествовать в полном одиночестве или в многолюдном обществе.

Джордж не собирался оставлять надежд, пробужденных в нем ласковым обхождением Белинды в течение первых трех дней после выезда из Бомбея. Тот факт, что она считала себя невестой Аштона Пелам-Мартина, никак не влиял на его чувства к ней (разве что к прочим переживаниям, связанным с девушкой, добавились ревность и отчаяние), а так как он не видел причины, почему бы не обсудить предмет своих душевных страданий с ее женихом, Аш был вынужден постоянно выслушивать своего снедаемого любовью соперника и часто с трудом сдерживал раздражение.

К сожалению, в свое время поощрив Джорджа к разговорам о себе, Белинда выпустила на волю демона болтливости, и, однажды закусив удила, Джордж уже не мог остановиться. Не находя способа достаточно вежливо пресечь излияния своего попутчика, Аш пошел по пути наименьшего сопротивления и стал проводить значительную часть каждого дня в обществе Зарина, Ала Яра и Махду – не только потому, что отдавал своим друзьям бесконечное предпочтение перед мистером Гарфортом, но также и потому, что теперь не имел возможности проводить время с Белиндой, так как ее мать пригласила свою старую знакомую, некую миссис Виккари, разделить с ними дак-гхари.

Присутствие третьей особы – дамы средних лет – положило конец всем надеждам получить приглашение провести час-другой в повозке Харлоу или побыть наедине с ними во время остановок на различных постоялых дворах, где сдавались комнаты, подавалась еда и менялись лошади. Однако, несмотря на такое разочарование, Аш отнюдь не проникся сильной неприязнью к нежданной попутчице, ибо миссис Виккари оказалась чудесной женщиной, умной, терпимой и понимающей, обладающей талантом заводить друзей и питающей неподдельный интерес к другим людям, что делало ее очень приятным собеседником. Она была также замечательной и сочувственной слушательницей, и Аш неожиданно для себя рассказал ей о своей жизни больше, чем когда-либо рассказывал Белинде, что чрезвычайно удивило его, хотя нисколько не удивило миссис Виккари.

Эдит Виккари привыкла получать доверительные признания (и ни разу в жизни не выдала ни одного секрета, почему, вероятно, и пользовалась таким доверием). Более того, выслушав многословный рассказ о перспективах, родственниках и происхождении молодого мистера Пелам-Мартина из уст его будущей тещи, она сама постаралась разговорить Аша, так как не просто полностью понимала, но и всецело разделяла его страстную любовь к приемной родине, которая в известном смысле была и ее родиной. Миссис Виккари тоже родилась здесь и прожила большую часть своей жизни в Индии. Отосланная домой в Англию в возрасте восьми лет, она вернулась сюда юной шестнадцатилетней девушкой, чтобы воссоединиться со своими родителями, тогда жившими в Дели, и именно в столице Моголов она годом позже познакомилась и сочеталась браком с молодым инженером Чарльзом Виккари.

Это произошло зимой 1849 года, и с тех пор по роду работы своего мужа она объездила почти весь огромный субконтинент, где уже три поколения обоих семейств, Кэрролов и Виккари, служили сначала Ост-Индской компании, а позже – королеве. Чем больше миссис Виккари узнавала Индию, тем сильнее любила эту страну и уважала местных жителей, близким знакомством со многими из которых гордилась, ибо, в отличие от миссис Харлоу, она в свое время твердо решила овладеть по меньшей мере четырьмя основными индийскими языками и научилась говорить на них с завидной беглостью. Когда холера отняла у нее единственного ребенка, а Великое восстание сипаев 1857 года унесло жизни ее отца, матери, сестры Сары и трех Сариных маленьких детей, погибших в ужасном биби-гурхе в Канпуре, она не предалась отчаянию, не утратила чувства меры и справедливости и даже в страшные дни, последовавшие за восстанием, не позволила себе опуститься до ненависти.

В этом отношении, как и во всех остальных, она была отнюдь не единственной в своем роде. Но поскольку она оказалась первым человеком подобного склада, встреченным Ашем, именно благодаря Эдит Виккари он навсегда прогнал возникшее у него с недавних пор подозрение, что миссис Харлоу и ее спутницы, которые громко смеялись и разговаривали во время молитвы в мечети Джама-Масджид, являются типичными английскими «мем-сахибами» и других в Индии просто нет. За одно только это Аш с готовностью простил бы миссис Виккари почти все – даже то, что она невольно лишила его возможности видеться с Белиндой в ходе путешествия на север так часто, как он надеялся.

Если не считать этого досадного обстоятельства, дни проходили приятно. Было здорово снова находиться с Зарином и слышать знакомую речь, пока за окнами проплывали памятные с детства пейзажи. Было здорово есть пищу, которую Гул Баз покупал с прилавков в деревнях – карри, чечевицу, рис, чапати, липкие леденцы в блестящей фольге – и часто подавал на широких зеленых листьях, и запивать все молоком буйволицы или свежей водой из колодцев, имевшихся во всех деревушках. Названия городишек и рек, вид каждого крохотного селения вдруг оказывались знакомыми: именно здесь они с Ситой странствовали в месяцы, последовавшие за побегом из Гулкота.

Карнал, Амбала, Лудхиана, Джаландхар, Амритсар и Лахор, реки Сатледж и Рави. Все эти места Аш знал… Температура воздуха с середины утра и почти до самого вечера оставалась неприятно высокой, и краска на крыше и стенках гхари пузырилась под палящими лучами солнца. Но по мере того как изможденные пони влекли грохочущие повозки дальше и дальше через плодородные пахотные земли, воздух становился все прохладнее, и наконец настал день, когда Аш, выйдя на рассвете из гхари, чтобы размять ноги на обочине дороги, увидел на северном горизонте длинную зубчатую полосу, бледно-розовую на фоне холодной зелени неба, и понял, что смотрит на оснеженные вершины Гималаев.

Сердце перевернулось у него в груди, и слезы подступили к глазам. Неожиданно ему захотелось рассмеяться, расплакаться и закричать во все горло – или помолиться, как молились Зарин, Ала Яр и их единоверцы. Только обратиться лицом не в сторону Мекки, а к горам, его собственным горам, в чьей тени он появился на свет, – к Дур-Хайме, которой он молился в детстве. Где-то там возвышались Далекие Шатры с Таракаласом, «Звездной башней», сверкая в первых лучах восходящего солнца. И где-то там находилась также заветная долина, куда Сита так хотела добраться перед смертью и куда он сам непременно доберется однажды.

Накануне вечером они остановились на окраине маленькой деревушки, поблизости от прилавка торговца пищей. Аш купил пригоршню вареного риса и, вспомнив свои жертвоприношения Дур-Хайме на Королевском балконе в Гулкоте, рассыпал его по мокрой от росы земле. Быть может, это принесет ему удачу. Сероголовая равнинная ворона и голодная бродячая собака жадно набросились на угощение, и вид тощей дворняги внезапно отвлек его от мыслей о далеком прошлом. Гулкот и Дур-Хайма разом вылетели из головы, и не Ашок, а Аштон Пелам-Мартин купил полдюжины чапати и скормил изможденной собаке, и не сын Ситы, а сын Изабеллы снова забрался в гхари, удобно уселся там, засунув руки в карманы, и принялся насвистывать «Джон Пил», когда солнце вышло из-за горизонта и залило равнины ярким светом.

– А! Я снова чую запах своей родины, – сказал Ала Яр, принюхиваясь, точно старый конь, услышавший запах своей конюшни. – Теперь не беда, коли эти гхари развалятся: при необходимости остаток пути мы сможем пройти пешком.

Ала Яр не доверял наемным повозкам и был убежден, что частые остановки объясняются лишь бестолковостью кучеров.

Гхари не развалились, но преградившая путь канава и размытый вследствие разлива реки участок дороги в полмили стали причиной двухдневной задержки, и путешественникам пришлось остановиться в ближайшем дак-бунгало, пока дорогу восстанавливали.

Если бы не Джордж Гарфорт, Аш, вне всяких сомнений, не устоял бы перед искушением поболтаться по окрестностям в обществе Зарина и Ала Яра. Но он не забыл, сколь милостиво обращалась Белинда с Джорджем в те первые три безрадостных дня после отъезда из Бомбея и сколь быстро Джордж занял его место, когда ему пришлось отлучиться по своим делам в Дели, а потому, к великому неудовольствию Зарина, на протяжении двух дней задержки Аш пользовался любым случаем побыть со своей невестой.

Мистер Гарфорт обнаруживал не меньшее усердие, хотя бедняге снова пришлось проводить большую часть времени за разговорами с миссис Харлоу, а не с ее дочерью. Однако он снискал сердечное расположение этой дамы, держа для нее клубки шерсти и подробно рассказывая о своем детстве. Она всегда считала Джорджа Гарфорта весьма привлекательным и представительным юношей, но байроновские черты, каштановые кудри и влажные карие глаза не возмещали недостатка средств, и следовало признать, что на сегодняшний день перспективы мистера Гарфорта были отнюдь не блестящими.

В качестве нового и самого низшего по положению служащего фирмы, торгующей пивом, вином и крепкими напитками, он получал скромное жалованье и имел еще более скромное общественное положение, ибо повсюду – за исключением таких крупных портовых городов, как Калькутта, Бомбей и Мадрас, где всем правила коммерция, – англо-индийское общество ставило боксваллахов (так презрительно называли всех, кто имел отношение к торговле) значительно ниже двух правящих каст – государственных чиновников и военных, а в таких оплотах армии, как Пенджаб, мелкий бокс-валлах вообще ничего не значил. Миссис Харлоу думала, что об этом остается лишь сожалеть, потому что при ином раскладе вещей она предпочла бы видеть в своих зятьях Джорджа Гарфорта, а не Аштона Пелам-Мартина, такого… такого… Она не могла объяснить своего отношения к Аштону. На пароходе он производил впечатление тихого, надежного юноши и, будучи человеком богатым или, во всяком случае, хорошо обеспеченным, который к тому же вполне может унаследовать титул баронета (поскольку у его дяди всего один сын), представлялся чрезвычайно выгодной партией. Но с того ужасного дня в Бомбее миссис Харлоу обуревали сомнения.

Если бы только Джордж был таким же подходящим женихом, как Аштон, насколько спокойнее была бы она за будущее дорогой Белинды! Джордж, несмотря на свою эффектную внешность, обычный и незатейливый молодой человек, и родители у него, похоже, имеют хороший достаток – его описание родного дома ясно свидетельствует, что они живут на гораздо более широкую ногу, чем привыкла жить она. Два собственных выезда, не меньше, – тут поневоле задумаешься, не является ли он лучшей партией, чем кажется на первый взгляд. Его отец, по словам Джорджа, ирландец по происхождению, а бабушка по материнской линии – титулованная особа греческих кровей (вот откуда романтический профиль), и, хотя сам он хотел поступить на военную службу, мама так решительно возражала, что он отказался от этого намерения и согласился пойти в торговлю, чтобы угодить ей. Романтика Востока пленила его отважную душу искателя приключений, и он согласился занять должность в фирме «Браун энд Макдоналд», отказавшись от хорошо оплачиваемой синекуры, полученной для него через семейные связи в Англии, потому что, по собственному признанию Джорджа, невзирая на всю свою любовь к родителям, он предпочитает всего добиться в жизни сам и начать с низшей ступени общественной лестницы (подобное настроение мыслей миссис Харлоу полностью одобрила).

Ах какой милый мальчик! Вот Аштон никогда не упоминал о родителях, а то немногое, что он успел поведать о своем детстве, звучало настолько дико, что ей пришлось остановить молодого человека и сказать (тактично, разумеется), что чем меньше он будет говорить на данную тему, тем лучше, ибо подобную историю, скорее всего… ну… поймут неправильно. Индусская приемная мать, жена простого конюха, которую он называл – подумать только! – «моя мать», словно родную! Миссис Харлоу содрогнулась при мысли о том, что сказали бы об этом люди, и в очередной раз пожалела о своем опрометчивом согласии на помолвку Аштона с Белиндой. Она бы в жизни не пошла на такой шаг, если бы не маленькие Гарри и Тедди и не страстное желание воссоединиться с ними. Люди не понимают, как ужасно жить в многолетней разлуке со своими детьми. Даже Арчи не понимает. Она просто хотела, чтобы Белинда удачно вышла замуж, и очень надеялась, что Арчи не рассердится. В конце концов, она хотела как лучше. Как лучше для Гарри и Тедди…

К вечеру второго дня ремонтные работы на дороге закончились, пассажиры собрались у обочины, снова расселись по своим местам, и вскоре после восхода луны гхари с грохотом покатились вперед, преодолевая последний участок пути до Джелама, где находился довольно крупный британский военный городок.

Река Джелам, вздувшаяся от проливных осенних дождей, стремительно несла свои воды, и ничто в этом бурном коричневом потоке не напомнило Ашу тихую реку, много лет назад унесшую к морю тело Ситы. Сам город, вместе с военными казармами, находился на другом берегу, но, поскольку в тот день проводились военные учения, несколько британских офицеров слонялись без дела у реки в ожидании лодок, и Белинда с живым интересом принялась разглядывать тех, что помоложе, думая о том, как не похожи эти веселые загорелые молодые офицеры на флегматичных, наряженных во все темное горожан Нелбери, которые сейчас, если вспомнить, казались представителями другой расы, не имеющими ничего общего с этими одетыми в яркую форму мужчинами, закаленными летней жарой, лютыми хайберскими зимами, боевыми действиями и тяжелыми учениями до полного сходства с краснокожими индейцами или техасскими ковбоями.

При одном только их виде у Белинды поднялось настроение, заметно испортившееся за последние день-два. Утомительная задержка в пути и тяготы мучительно долгого путешествия повергли ее в уныние, и группа молодых офицеров на берегу стала для нее желанным напоминанием, что цивилизация и веселая жизнь отнюдь не остались в прошлом. Ни одна хорошенькая девушка никогда не будет скучать и изнывать от недостатка внимания в окружении столь многих мужчин, которые могут сопровождать ее на пикники или быть партнерами в танцах, и Белинда почти пожалела о своей помолвке с Аштоном. Но с другой стороны, она любила его и, конечно же, хотела выйти за него замуж – хотя, возможно, не в ближайшее время. Хорошо бы остаться свободной еще на несколько лет и насладиться всеми прелестями жизни, какие сулят ухаживания сразу нескольких поклонников. И по всей видимости, Аш даже не останется здесь с ней. Он будет жить за много миль отсюда, в Мардане, и, вполне вероятно, не сумеет приезжать к ней чаще раза в неделю, однако, будучи помолвленной, она не сможет принимать приглашения других мужчин – такое поведение сочтут слишком легкомысленным.

Белинда вздохнула, восхищаясь алыми мундирами и роскошными усами молодых офицеров, а пожилых, естественно, не стала даже разглядывать, поскольку не ожидала увидеть здесь своего отца. А даже если бы и ожидала, она бы его не узнала. Мужчина, чей смутный образ сохранился у нее в памяти, казался семилетней девочке великаном, а низенький пожилой джентльмен, появившийся у дверцы гхари, имел совершенно невнушительный вид, и Белинда оторопела, когда мать пронзительно вскрикнула: «Арчи!» – и горячо обняла незнакомца. Неужели это и есть тот самый грозный деспот, про которого решительная тетя Лиззи и тучная болтливая мама часто повторяли: «Твой папа никогда не позволил бы такого»?

Но если папа разочаровал Белинду, то сам он явно не остался разочарован своей дочерью. Она как две капли воды похожа на свою милую матушку в юности, сказал майор, и очень жаль, что бригада так скоро уходит на маневры: он боится, что Белинда найдет Пешавар несколько скучным, когда все молодые щеголи-военные покинут город. Но к Рождеству все полки вернутся, и тогда ей будет не на что жаловаться, потому что жизнь в пешаварском гарнизоне чрезвычайно веселая.

Майор Харлоу ущипнул дочь за подбородок и добавил, что словно воочию видит, как все молодые парни выстраиваются в очередь, чтобы пригласить его прелестную девочку на конную прогулку или на танцы. Это замечание вогнало Белинду в краску неприятного смущения, а миссис Харлоу заставило понадеяться, что Эдит Виккари не сболтнет лишнего и Аштон не появится, покуда она не объяснит Арчи положение дел. Право слово, ну очень досадно, что Арчи решил встретить их у Джелама, – она предпочла бы выбрать удобный момент и поднять разговор о помолвке Белинды в спокойной обстановке дома, прежде чем возникнет вероятность встречи мужа с мистером Пелам-Мартином, который собирался расстаться с ними в Ноушере.

Следующие четверть часа оказались весьма трудными, но миссис Виккари не сболтнула ничего лишнего, а когда Аштон появился, по пятам за ним следовал Джордж Гарфорт, что дало миссис Харлоу возможность представить обоих как знакомых по плаванию и избавиться от них под тем предлогом, что ей, ее мужу и милой Белле надо многое сказать друг другу после столь долгой разлуки… она уверена, что они поймут.

Разумеется, Аш понял, что сейчас не время и не место представляться майору Харлоу в качестве будущего зятя, и удалился в столовую комнату дак-бунгало, чтобы съесть обед из четырех блюд, пока Зарин договаривался насчет транспорта на оставшуюся часть пути, а Джордж слонялся по веранде в надежде поймать прощальный взгляд голубых глаз Белинды.

– Я вас не понимаю, – горько сказал Джордж, садясь за стол к Ашу, когда Харлоу наконец уехали. – Если бы мне посчастливилось оказаться на вашем месте, я бы сейчас находился с ними и обрабатывал старика, во всеуслышание заявляя о своих намерениях. Вы недостойны этого ангела, и вам будет поделом, когда какой-нибудь расторопный малый отобьет у вас Белинду. Держу пари, в Пешаваре вокруг нее будут увиваться десятки поклонников.

– На пароходе их тоже насчитывалось не менее дюжины, – дружелюбно заметил Аш. – И если вы полагаете, что здесь самое место представать перед совершенно незнакомым человеком и просить у него руки дочери, то это вы сумасшедший. Черт возьми, он не видел Белинду с тех пор, как она была малым ребенком. Я не могу заводить разговор на подобную тему через пять минут после того, как он встретился с ней, и к тому же в полном народа дак-бунгало. Не болтайте вздора.

– Наверное, я действительно сумасшедший, – простонал Джордж, ударяя себя кулаком по лбу в театральной манере, которая сделала бы честь Генри Ирвингу[21].– Но я не могу не любить ее. Я знаю, мне не на что надеяться, но это не имеет значения. Я люблю Белинду, и если бы вы оставили ее…

– Ох, заткнитесь, Джордж! – с досадой перебил его Аш. – Вы минуту назад заявили, что она наверняка бросит меня ради другого, а значит, у вас в любом случае нет шансов. Велите кхидматгару подать вам что-нибудь и дайте мне спокойно поесть.

Он сочувствовал неудачливому поклоннику и, будучи счастливым избранником, считал своим моральным долгом обращаться с ним благожелательно, но картинные страдания Джорджа начинали приедаться, и Ашу оставалось лишь сожалеть о том, что его спутник будет жить в Пешаваре, где они с ним непременно еще не раз встретятся, коли он намерен постоянно торчать в бунгало Харлоу. А что Белинда может передумать, он не опасался. Она заверила его в своей любви, и любые сомнения на сей счет свидетельствовали бы о недоверии и были бы оскорбительны для них обоих. Отсюда видно, что Аш все еще был достаточно молод, чтобы не драматизировать сверх меры свои чувства.

У него также не хватило самолюбия, чтобы удивиться, когда ни Белинда, ни миссис Харлоу не предприняли ни одной попытки выделить его своим особым расположением или обратить на него внимание будущего тестя при встречах в различных дак-бунгало по пути от Джелама к Ноушере, где дак-гхари меняли лошадей, а пассажиры ужинали и ночевали. Джордж мог говорить все, что угодно (а он говорил без умолку, поскольку, к сожалению, они по-прежнему ехали в одной дак-гхари), но Ашу казалось вполне понятным, что дочь, много лет прожившая в разлуке с отцом, не решается омрачить радость встречи сообщением о своем намерении вновь расстаться с ним в скором времени. Как только Харлоу благополучно устроятся в собственном доме и Белинда восстановит силы после утомительного путешествия, она, безусловно, письмом уведомит его об удобном дне визита, и тогда он приедет в Пешавар, обсудит дело с ее отцом и – как знать? – возможно, они поженятся еще до весны.

Правду сказать, такая мысль прежде не приходила Ашу в голову. Он с самого начала полагал, что папа Белинды потребует отложить свадьбу до его совершеннолетия, и не собирался возражать против этого. Но после встречи с майором Харлоу он начал пересматривать свои планы. Аш тоже рисовал себе человека гораздо более грозного и внушительного, чем низенький и, следует признать, незначительный с виду джентльмен, которому его представили у Джелама, но теперь он уже не удивлялся, что миссис Харлоу сама дала согласие на помолвку, а не заявила (вопреки ожиданиям Аша) о необходимости подождать встречи с папой Белинды: судя по наружности, майор Арчибальд Харлоу относился к разряду мужчин, склонных прислушиваться к мнению своих женщин, а значит, супруга и дочь вполне могли вырвать у него согласие на ранний брак. Это была восхитительная перспектива, и Аш предавался сладостным мечтаниям.

Майор Харлоу, со своей стороны, не обратил особого внимания на прапорщика Пелам-Мартина, разве только мысленно отметил вскользь, что его очаровательная дочурка, похоже, пленила двух привлекательных молодых поклонников. Он обменялся несколькими любезными словами с Ашем и мистером Гарфортом, представленными ему женой, и моментально забыл имена обоих, хотя приветливо кивал им при встречах на различных стоянках и добродушно поддразнивал дочь, уже успевшую обзавестись двумя ухажерами.

Дорога пропетляла через пустынные Соляные хребты, пролегавшие между Джеламом и крупным военным поселением Равалпинди, прошла мимо руин Таксилы и между низких каменистых холмов, похожих на оголодавших костлявых коров посреди голой равнины, и закончилась на берегу Инда, в сумрачной тени Аттокского форта. Здесь путешественники сошли, расплатились со своими возницами и переправились через реку на пароме, после чего продолжили путь в других дак-гхари по дороге, которая тянулась параллельно реке Кабул. Осенние дожди превратили реку в стремительный бурный поток, испещренный ржавыми пятнами, но широкие равнины за вздувшимся Кабулом оставались сухими и пыльными и простирались до гор впереди – рыжевато-желтые, усеянные камнями, с деревьями и полями, выжженными солнцем за знойные летние месяцы до однородного золотого цвета.

Теперь горы стали ближе, и линия горизонта уже тянулась не во весь окоем, а была ограничена угрюмыми скалистыми грядами, ежечасно менявшими свой цвет: порой казалось, что они находятся в пятидесяти милях впереди, голубые и прозрачные, как стекло, а иной раз чудилось, что до них, ржаво-коричневых, исчерченных черными тенями бесчисленных оврагов, не более фарлонга[22]. За ними хребет за хребтом вздымались Пограничные и Малакандские горы, похожие на застывшие волны, разбившиеся о край равнины, – стражи суровой местности, населенной двумя десятками беспокойных племен, которые не признавали иного закона, кроме закона силы, жили в хорошо укрепленных деревнях, соблюдали жестокий обычай кровной мести и постоянно воевали друг с другом или с британцами. Здесь находился северо-западный рубеж – врата в Индию, через которые прошел Александр Македонский со своими победоносными легионами в пору юности мира. За труднопроходимыми перевалами находилось королевство Шер-Али, эмира Афганистана. А за ним простиралась огромная и грозная империя русских царей.

Белинде местность казалась удручающе унылой и пустынной, но, по крайней мере, на Пешаварской дороге наблюдалось хоть какое-то движение, и, глядя в окно дак-гхари, она видела редких англичан, едущих верхом или в рессорных двуколках, а также уже знакомые местные повозки и медленно бредущих пеших путников. Один раз мимо промаршировала колонна британских солдат, чьи алые мундиры приобрели ржаво-серый цвет от пыли, а за ней следовала вереница вьючных слонов.

Она видела и верблюдов, памятных с детства: длинные караваны верблюдов, нагруженных громадными тюками, колеблющимися и раскачивающимися, точно лодки на неспокойном море, высоко над козами и овцами, которых перегоняли из одной деревни в другую. С приближением к окраине Ноушеры движение на дороге стало интенсивнее, и кучера фаэтонов, тикка-гхари, тонг и икк подстегивали кнутами своих пони на последнем участке пути, наперегонки несясь к городу, разгоняя пешеходов, точно всполошенных цыплят, и поднимая облака удушливой пыли, от которой пассажиры повозок заходились кашлем. Город был маленький, всего с одним дак-бунгало, ничем не отличавшимся от десятков других расположенных вдоль дороги, и только когда Аш пришел попрощаться, Белинда поняла, что именно здесь он должен расстаться с ними.

Он стоял в свете предвечернего солнца, держа шляпу в руке, и неотрывно смотрел на нее полными любви глазами, лишенный возможности произнести заранее подготовленные слова, поскольку родители Белинды находились рядом, а по нервному возбуждению миссис Харлоу и вежливому безразличию ее супруга Аш ясно понял, что разговор о помолвке еще не состоялся. В данных обстоятельствах он мог лишь пожать девушке руку и пообещать, что приедет в Пешавар при первом же удобном случае, дабы иметь удовольствие навестить ее. Миссис Харлоу сказала, что они будут рады увидеться с ним, хотя не в ближайшие две недели, ведь предстоит столько возни с распаковкой вещей, – как насчет следующего месяца? А майор неопределенно сказал: «Конечно, конечно» – и добавил, что к Рождеству большинство молодых парней умудряется получить отпуск на несколько дней и он смеет предположить, что мистер… э-э?.. тоже сумеет испросить увольнение и непременно заглянет к ним. Белинда густо покраснела и пробормотала, что мистер Пелам-Мартин, конечно же, изыщет возможность посетить Пешавар задолго до Рождества, а в следующий миг возница гхари Харлоу, надзиравший за сменой лошадей, объявил о готовности тронуться в путь.

Майор Харлоу снова усадил свое семейство в повозку, дверца с грохотом захлопнулась, звонко щелкнул кнут – и они уехали в облаке пыли, а Аш остался стоять на обочине, подавленный и растерянный, сожалея, что не набрался смелости поцеловать Белинду и тем самым ускорить ход событий. Предложение миссис Харлоу наведаться к ним где-нибудь в следующем месяце не обнадеживало, но замечание майора насчет отпуска к Рождеству особенно неприятно поразило Аша, ибо он намеревался приехать в Пешавар через день-два после прибытия в полк и впервые осознал, что вновь поступившему на службу субалтерну могут и не дать увольнительную, во всяком случае до тех пор, пока он не предъявит достаточно уважительную причину для подобной просьбы, а он едва ли мог обсуждать свою помолвку с начальником строевого отдела или командиром части прежде, чем о ней уведомят отца Белинды. Ашу оставалось лишь надеяться, что, как только миссис Харлоу объяснит своему мужу ситуацию, майор Харлоу вызовет будущего зятя в Пешавар или же сам прибудет в Мардан. Но все будет зависеть от того, как он воспримет новость, и внезапно Аш усомнился, что отец девушки одобрит помолвку.

– Из полка прислали тонгу, – сказал Зарин, неожиданно возникший рядом. – Нам всем в нее не поместиться, поэтому я велел Гул Базу нанять еще одну для него самого и Махду, и они уже уехали вперед с багажом. Близится вечер, а до Мардана еще более десяти косов. Поехали.

На Востоке ночь опускается быстро, здесь не бывает затяжных сумерек, смягчающих переход от дневного света к ночной тьме. Река Кабул сверкала золотом в лучах закатного солнца, когда Аш с тремя своими спутниками проезжал по понтонному мосту в Ноушере, но задолго до прибытия в Мардан луна уже стояла высоко в небе, и маленькая звездообразная в плане крепость, построенная Ходсоном в годы, предшествовавшие Великому восстанию, чернела впереди неясной тенью на молочно-белой равнине.

В прежние дни, когда Земля Пяти Рек (Пенджаб) все еще была сикхской провинцией и единственными британскими войсками на данной территории были полки Ост-Индской компании, стоявшие в Лахоре для поддержания власти британского резидента, идея создания элитного и высокоподвижного войска, способного в два счета переместиться в любую горячую точку, пришла в голову сэру Генри Лоуренсу, этому великому и мудрому руководителю, впоследствии павшему смертью храбрых во время Восстания, в осажденной резиденции в Лакхнау.

Эта «пожарная команда» должна была состоять из одного кавалерийского полка и двух пехотных, не скованных традициями и отвечающих совершенно новым требованиям в том смысле, что обычную военную службу там предполагалось сочетать с работой по своевременному сбору точных разведывательных данных, а ее членам – избранным солдатам под командованием избранных офицеров – предстояло носить просторную, удобную форму цвета хаки, сливавшуюся с серовато-коричневым фоном Пограничных гор, а не алые мундиры с тесными портупеями, в которых большинство полков пеклось и парилось на жаре, делавшей подобную одежду чистым наказанием, не говоря уже о том, что эти мундиры были видны с расстояния многих миль. В дальнейшее нарушение традиций сэр Генри назвал свое детище корпусом разведчиков и доверил воспитание оного некоему Гарри Ламсдену, молодому человеку исключительных способностей, силы воли и мужества, полностью оправдавшему такой выбор.

Изначально штаб-квартира нового корпуса размещалась в Пешаваре, и на первых порах обязанности разведчиков состояли в усмирении воинственных пограничных племен, которые грабили мирные деревни и угоняли женщин, детей и домашний скот в суровые Пограничные горы, не считаясь с сикхским дурбаром, номинальным правителем Пенджаба, от чьего имени горстка британских чиновников осуществляла власть. Позже корпус был отправлен на юг сражаться на равнинах в окрестностях Ферзапора, Мултана и Лахора и покрыл себя славой в кровопролитных боях Второй Сикхской войны.

Только когда война закончилась и правительство Компании аннексировало Пенджаб, разведчики снова вернулись на границу – правда, не в Пешавар. В пограничных областях установилось относительное спокойствие, и корпус обосновался у реки Калпани, в месте слияния дорог из Свата и Банера, сменив палатки на земляные стены Марданского форта на Юсуфзайской равнине. Это была унылая голая местность, когда Ходсон начал строительство форта, и его жена София в своем письме домой, датированном январем 1854 года, писала о ней следующим образом: «Представьте бескрайнюю равнину, плоскую, как бильярдный стол, но не такую зеленую, вся растительность на которой состоит из разбросанных там и сям кустов верблюжьей колючки высотой не более восемнадцати дюймов. Такой вид открывается к югу и западу от нас, но на севере, за расположенной неподалеку невысокой горной грядой, вздымаются могучие Гималаи, одетые вечными снегами».

С тех пор пейзаж не переменился, но численность корпуса возросла, и разведчики насадили деревьев, чтобы укрыть в тени свое поселение. Этой осенней ночью сад, разбитый Ходсоном для своей жены и единственного нежно любимого ребенка, умершего во младенчестве, источал аромат жасмина и роз. На кладбище, где покоились погибшие в ходе кампании в Амбале, десять надгробных памятников смутно белели в лунном свете, а рядом, в месте слияния трех дорог, тутовое дерево отбрасывало черную тень на место, где полковник Споттисвуд, командир пехотного полка Бенгальской армии, посланного на подмогу разведчикам в страшном 1857 году, застрелился, когда его любимый полк взбунтовался.

Знакомые запахи и звуки военного городка поплыли навстречу Ашу, словно теплое приветствие. Запахи лошадей и дыма от костров, воды и опаленной солнцем земли, горящего угля и пряной стряпни; цоканье копыт и фырканье кавалеристских лошадей на привязи, сливающиеся в пчелиный гул голоса мужчин, занятых досужей болтовней после трудного дня. В офицерском собрании нестройный хор пел популярную балладу под аккомпанемент дребезжащего пианино, и где-то на базаре монотонно бил гонг, сопровождая тоскливый лай бродячих собак на луну. В каком-то храме резко загудела раковина, и с молочно-белой равнины далеко за рекой донесся заунывный вой шакальей стаи.

– Как здорово вернуться сюда, – сказал Зарин, с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. – Это лучше, чем жара и шум юга да грохот поезда.

Аш не ответил. Оглядываясь вокруг, он вдруг осознал, что этот маленький рукотворный оазис между предгорьями Гималаев и бескрайними равнинами на много лет станет для него домом. Отсюда он будет выходить со своим полком, чтобы поддерживать порядок на границе и сражаться среди вон тех гор, похожих на складки смятой ткани в лунном свете, или выезжать на танцы, охоту и скачки в любой из веселых военных городков от Дели до Пешавара, но по какой бы причине он ни покинул Мардан – по долгу службы или развлечения ради, – он всегда будет возвращаться сюда, покуда будет служить в корпусе разведчиков.

Аш с ухмылкой повернулся к Зарину, собираясь заговорить, но в этот момент из тени индийской мелии у обочины дороги выступила на лунный свет фигура и преградила путь тонге.

– Кто тут? – спросил Аш на местном наречии.

Он еще не успел договорить, когда в памяти у него всплыло воспоминание о другой лунной ночи, и он выпрыгнул из тонги, не дожидаясь ответа, и низко наклонился, чтобы дотронуться до стоп старика, стоявшего перед лошадью.

– Кода Дад! Это ты, отец.

Голос у Аша прервался, и прошлое встало перед мысленным взором, словно высвеченное яркими вспышками молний.

Старик рассмеялся и обнял его.

– Так ты не забыл меня, сынок! Это хорошо, потому что я вряд ли узнал бы тебя. Маленький мальчик превратился в высокого сильного мужчину ростом почти с меня – или просто я усох от старости? Сыновья написали мне о твоем скором приезде, и я проделал путь до Мардана, и мы с Авал-шахом ждали здесь у обочины три последние ночи, не зная, когда именно ты прибудешь.

Авал-шах вышел из тени и отдал честь; отец и Зарин могли забыть, что Аш офицер, но джамадар Авал-шах не забудет.

– Салам, сахиб, – сказал Авал-шах. – Поскольку гхари задержались, мы не знали, когда ты доберешься до Мардана. Но мой отец пожелал увидеть тебя прежде, чем ты засвидетельствуешь свое почтение полковнику-сахибу. Поэтому мы ждали тут.

– Да-да, – кивнул Кода Дад. – Завтра обстановка будет не та. Завтра ты будешь офицером-сахибом, обремененным многочисленными служебными обязанностями и лишенным возможности распоряжаться своим временем. Но сегодня, пока ты не доложил о своем прибытии начальству, ты по-прежнему остаешься Ашоком – и не уделишь ли ты полчаса старику, коли можно?

– С великим удовольствием, отец. Скажи вознице подождать, Зарин. Мы пойдем к тебе, джамадар-сахиб?

– Нет. Это было бы неразумно и неудобно. Но мы принесли с собой еду, и здесь за деревьями есть славное местечко, не видное с дороги, где мы сможем спокойно посидеть и поболтать.

Джамадар повернулся и провел остальных к месту поодаль от обочины, где земля почернела от золы старых костров и между корнями мелии мерцала красным горстка тлеющих угольков. Рядом стояли несколько накрытых крышками котелков и кальян, и Кода Дад-хан присел на корточки в тени и одобрительно хмыкнул, когда Аш последовал его примеру, ибо немногие европейцы находят удобной такую чисто восточную позу: покрой западной одежды не располагает к ней, да и вообще западные люди с детства не приучены сидеть на корточках, принимая пищу, беседуя или просто отдыхая. Но полковник Андерсон, так же как и Авал-шах и командующий корпусом разведчиков, имел свои представления о воспитании юного Аштона Пелам-Мартина и позаботился о том, чтобы мальчик не забыл привычек и обычаев, которые однажды смогут пригодиться мужчине.

– Мой сын Зарин написал своему брату из Дели, что все в порядке и что ты не стал чужаком для нас. Посему я перешел через границу, чтобы поприветствовать тебя, – промолвил Кода Дад, глубоко затягиваясь кальяном.

– А если бы он написал, что я превратился в совершенного сахиба? – спросил Аш, беря из рук Авал-шаха чапати с горкой плова на ней и с аппетитом принимаясь за еду.

– Тогда я не приехал бы, ведь говорить с тобой было бы не о чем. Но теперь я должен сказать тебе одну вещь.

Что-то в тоне старика заставило Аша насторожиться и резко спросить:

– Что именно? Какие-то скверные новости? У тебя неприятности?

– Нет-нет. Просто Зарин и Ала Яр оба говорят, что во многих отношениях ты остался прежним Ашоком, и это хорошая новость. Но…

Старик умолк и взглянул на своих сыновей, которые разом кивнули, словно соглашаясь с произнесенной вслух фразой. Аш перевел взгляд с Кода Дада на Зарина, с Зарина на Авал-шаха и, увидев одинаковое выражение на всех трех лицах, отрывисто спросил:

– В чем дело?

– Да ничего особенного, у тебя нет причин для волнения, – невозмутимо сказал Кода Дад. – Просто здесь, в Мардане, ты и мой сын больше не сможете быть прежними Ашоком и Зарином, ибо дафадару и офицеру-ангрези не пристало вести себя как кровным братьям. Это вызвало бы много неприятных толков. А также, не исключено, посеяло бы страх фаворитизма среди людей. В корпусе служат патханы из самых разных племен и приверженцы разных вероисповеданий – такие, как сикхи и индусы, – и все они равны в глазах своих офицеров, что справедливо и правильно. Посему вы с Зарином вправе быть самими собой, какими были в прошлом, только наедине друг с другом или в отпуске – но не здесь и не сейчас, в окружении товарищей по полку. Тебе все понятно?

Последние три слова, хотя и произнесенные тихим голосом, прозвучали скорее как приказ, нежели вопрос. Тон старика живо напомнил о былых днях, когда управляющий конюшнями покровительствовал одинокому маленькому мальчику, слуге избалованного вздорного князька, задавая ему трепку, когда он того заслуживал, утешая его в горестях и неизменно относясь к нему как к сыну. Аш узнал этот тон и подчинился по старой памяти, пусть и неохотно. Казалось нелепым, что он не сможет обращаться с Зарином как с другом и братом, не вызывая осуждения окружающих. Но он видел множество примеров нелепого поведения людей гораздо старше и лучше его и знал, что с ними бессмысленно спорить. В данных обстоятельствах, возможно, совет Кода Дада был разумным и к нему следовало прислушаться, а потому Аш медленно проговорил:

– Мне все понятно. Но…

– Никаких «но», – резко перебил Авал-шах. – Мы с отцом обсудили ситуацию и сошлись во мнении. Зарин тоже согласен с нами. Прошлое осталось в прошлом, и о нем лучше забыть. Индусского мальчика из Гулкота больше нет, а его место занял сахиб – офицер-сахиб из разведчиков. Ты не в силах изменить этого – или попытаться раздвоиться.

– Я уже раздвоился, – сухо ответил Аш. – Твой брат помог мне в этом, когда сказал, что для меня будет лучше отправиться в Билайт, на попечение родственников моего отца, и стать сахибом. Что ж, я стал сахибом. Однако я по-прежнему остаюсь Ашоком и этого тоже не в силах изменить. Пробыв сыном Индии на протяжении одиннадцати лет жизни, ныне я связан с ней узами такими же крепкими, как родственные, и я всегда буду ощущать раздвоенность своего существа, что весьма неприятно.

В голосе Аша неожиданно прозвучали горькие нотки, и Кода Дад, утешительно положив руку ему на плечо, мягко сказал:

– Я тебя понимаю. Но тебе будет легче, если ты станешь отделять одну свою личность от другой и не попытаешься совмещать обе одновременно. И возможно, однажды – как знать? – ты обнаружишь в себе еще и третью личность, которая будет не Ашоком и не Пелам-сахибом, но кем-то цельным и совершенным – тобой самим. А теперь давайте поговорим о других вещах. Подай мне кальян.

Авал-шах пододвинул к отцу трубку курительного прибора, и знакомые с детства бульканье кальяна и аромат местного табака напомнили Ашу о давних вечерах в комнатах Кода Дада во Дворце ветров. Но пока трубка переходила из рук в руки, старик говорил не о прошлом, а о настоящем и будущем. Он говорил о пограничных областях, где в последнее время царило необычное спокойствие. Пока они беседовали, луна поднялась над верхушками деревьев и загасила багровое мерцание углей потоками холодного чистого света. Со стороны дороги донесся резкий звон колокольчиков, когда запряженный в тонгу пони беспокойно потряс головой, снедаемый желанием вернуться в конюшню, а в скором времени возница осторожно кашлянул, давая знать, что время бежит и что он потратил даром почти целый час.

– Однако уже поздно, – сказал Кода Дад, – и, если я собираюсь хоть немного поспать, мне пора идти, ведь завтра затемно я двинусь обратно в свою деревню. Нет-нет, я все решил. Я только хотел повидаться с тобой, Ашок, а теперь, когда дело сделано, я возвращусь в свой дом… – Он тяжело оперся на плечо Аша, поднимаясь на ноги. – Старики, они что лошади: больше всего на свете любят свое стойло. Прощай, сын мой. Я был очень рад снова повидать тебя. А когда ты получишь отпуск, Зарин проводит тебя через границу, чтобы навестить меня.

Он обнял Аша и ушел прочь скованной походкой, с негодованием отклонив помощь старшего сына, который обменялся несколькими словами с Зарином, отдал честь Ашу и последовал за отцом.

Зарин затоптал тлеющие угли, собрал котелки и кальян и сказал:

– Мне тоже надо идти. Мое увольнение кончилось, и отец прав: нам не стоит появляться вместе. Тонга отвезет тебя к дому адъютанта-сахиба, где ты доложишь о своем прибытии. Мы будем видеться, но лишь по роду службы.

– Но у нас будут другие отпуска.

– Бешак![23] И в увольнении мы сможем вести себя как нам угодно. Но здесь мы на службе у сиркара. Салам, сахиб.

Он исчез среди теней деревьев, а Аш медленно вернулся к дороге, где в лунном свете ждала тонга, и поехал в крепость докладывать о своем прибытии адъютанту.

Первые дни в Мардане были не слишком радостными для Аша, и это обстоятельство, вероятно, предопределило многие последующие события, ибо оно с самого начала изменило его взгляды на армейскую жизнь и усугубило природное отвращение к любого рода жесткой регламентации и незыблемым правилам поведения, а равно критическое отношение к самовластным решениям людей старше и лучше его.

Конечно, Ашу следовало предвидеть такое положение дел, хотя в том, что он оказался неподготовленным, виноват был не один только он. По меньшей мере еще три человека несли частичную ответственность за это: дядя Мэтью, которому, естественно, даже не приходило в голову предостерегать своего племянника против заключения помолвки еще до прибытия в полк; полковник Андерсон, который дал Ашу множество ценных советов, но, сам будучи холостяком, не счел нужным затронуть вопрос о браке, и миссис Харлоу, которой следовало отвергнуть предложение молодого человека, а не принимать с такой готовностью, заверяя в своем собственном согласии и согласии мужа. При данных обстоятельствах Аша едва ли можно винить в том, что он полагал, будто единственной причиной, препятствующей молодым офицерам жениться в самом начале карьеры, является недостаток средств, а не слишком юный возраст, а поскольку к нему самому это не относилось, он не видел никаких серьезных препятствий к помолвке.

Очень скоро он потерпел жестокое разочарование, так как худшие опасения миссис Харлоу оправдались. Ее муж крайне плохо отреагировал на историю с помолвкой, как и командующий корпусом разведчиков, когда узнал о ней. Майор Харлоу опередил Аша, собиравшегося отправиться в Пешавар при первой же возможности: он приехал в Мардан через два дня после прибытия новоиспеченного прапорщика в полк и переговорил с командующим в частном порядке.

Оба мужчины придерживались одного мнения о ранних браках и плачевной участи молодых офицеров, которые заводят жен прежде, чем у них, фигурально выражаясь, прорезаются зубы мудрости. Аш был вызван к командующему и выслушал пренеприятную нотацию, болезненную для самолюбия, унизительную для гордости и, что самое ужасное и оскорбительное, выставлявшую его зеленым юнцом. Ему не запретили видеться с Белиндой – наверное, было бы милосерднее запретить, – но майор Харлоу совершенно недвусмысленно дал понять, что ни о какой помолвке, официальной или неофициальной, не может идти и речи и что этот вопрос не должен обсуждаться в ближайшие несколько лет. За это время оба молодых человека, следует надеяться, поумнеют и приобретут более здравые взгляды на жизнь (а Белинда, подразумевалось, познакомится и сочетается браком с мужчиной старше годами и более подходящим на роль супруга). При условии, что все вышесказанное ясно понято, майор Харлоу не возражает против того, чтобы мистер Пелам-Мартин наведывался к ним в гости во время своих визитов в Пешавар.

– Не считайте меня жестокосердным, мой мальчик, – сказал отец Белинды. – Я понимаю ваши чувства. Но право слово, спешить здесь не годится. Я знаю, что ваше финансовое положение вполне позволяет вам содержать жену, но это не меняет того факта, что вы оба еще слишком молоды, чтобы думать о браке. Во всяком случае, вы, мой мальчик. Подождите, пока у вас прорежутся молочные зубы, и овладейте своим ремеслом. А коли в вас есть хоть капля здравого смысла, вы повремените еще лет десять, прежде чем менять вольную жизнь на возню с пеленками и колясками. Таков мой вам совет.

Командующий советовал то же самое. А когда Аш попытался изложить свои доводы, ему коротко велели не выставлять себя молодым болваном и сказали, что, если он не мыслит жизни без мисс Харлоу, значит, он точно не подходит для службы в корпусе разведчиков и ему лучше поскорее перевестись в какие-нибудь менее подвижные войска. Кстати, поскольку, похоже, имел место какой-то разговор о помолвке, он получает разрешение уйти в увольнение в конце недели, чтобы поехать в Пешавар и без обиняков изложить дело мисс Харлоу.

Аш был готов к известным возражениям против своих матримониальных планов и, несомненно, согласился бы ждать свадьбы сколь угодно долго, но ему ни разу не пришло в голову, что отец Белинды и командующий корпусом вообще откажутся признать помолвку. В конце концов, он же не какой-нибудь охотник за приданым или безденежное ничтожество: по сравнению со средним офицером Индийской армии он мог считаться весьма состоятельным человеком, и потому представлялось чудовищно несправедливым, что его предложение о браке отвергли столь бесцеремонно.

Внезапно уверившись, что он не сможет жить без Белинды, Аш тотчас решил, что им остается только бежать. Если они убегут, отец девушки даст согласие на брак во избежание скандала, а если разведчики исключат его из своих рядов – что ж, есть много других полков.

Оглядываясь впоследствии в прошлое, Аш никогда не мог толком вспомнить свою первую неделю в Мардане: столько всего ему нужно было узнать и сделать тогда. Но хотя дни проходили интересно, по ночам он жестоко мучался бессонницей, ибо лишь в ночные часы получал возможность думать о Белинде.

Он лежал в темноте с открытыми глазами, строя дикие планы, а когда наконец засыпал, то всегда видел сон, как гонит коня во весь опор по каменистой равнине между низких голых холмов, а позади него сидит девушка, которая крепко его обнимает и умоляет скакать быстрее, быстрее… Лица девушки он не видел, но нисколько не сомневался, что это Белинда, несмотря на то что длинные волосы, подобием флага развевавшиеся за ней на ветру и заслонявшие от него преследователей, были не желтыми, а черными. Он слышал топот копыт позади, становившийся все громче и ближе, и просыпался в холодном поту – чтобы понять, что грохотали не конские копыта, а его собственное сердце, бешено колотившееся, точно после стремительного забега.

Еще Аша тяготило сознание, что, хотя он вернулся в страну своего рождения и снова имеет возможность видеться и разговаривать с Зарином и Кода Дадом, он не избавился от мучительного чувства пустоты в душе, которое неотступно преследовало его в годы ссылки. Оно по-прежнему оставалось с ним, но Аш был уверен: если только Белинда согласится ослушаться своего отца и выйдет за него замуж, он навсегда освободится от этого чувства – вместе с тревогой, беспокойством и сомнениями. Именно из-за бессонных ночей первая неделя службы показалась такой долгой. Однако он и оглянуться не успел, как наступила суббота.

Он покинул Мардан задолго до рассвета, сопровождаемый Гул Базом, и в миле за Ноушерой они позавтракали чапати и карри, купленными у торговца на обочине Пешаварской дороги. Попугаи кричали и чистили клювом перья в ветвях тенистых деревьев, растущих вдоль дороги, и Гул Баз, несмотря на свои без малого тридцать лет, настолько забылся, что громко затянул песню, а Аш воспрянул духом и внезапно исполнился оптимизма. Скоро все проблемы так или иначе разрешатся, и завтра, когда он двинется обратно в Мардан, все вопросы уже будут улажены и будущее вновь обретет определенность.

Накануне Аш отослал короткое письмо Белинде с извещением, что выезжает в Пешавар и надеется прибыть туда к полудню, и более длинное и более официальное письмо миссис Харлоу, в котором испрашивал позволения заглянуть к ним в гости. Но хотя он подъехал к их бунгало чуть раньше, чем рассчитывал, он никого не застал там, кроме дородного носильщика-мусульманина, который сообщил, что майор-сахиб вчера отбыл в полевой лагерь со своим полком, а мем-сахибы отправились за покупками и не вернутся до трех часов, так как завтракают с мем-сахибой помощника комиссара. Однако они оставили записку для Аша.

Они очень сожалеют о своем отсутствии, писала Белинда, но они никак не могли отказаться от приглашения на ланч, а из лавки Мохан Лала сообщили о поступлении новой партии плательных тканей и набивного ситца из Калькутты, и потому им пришлось уйти рано. Она уверена, Аш не обидится, и мама надеется, что он выпьет с ними чаю в четыре часа.

Записка содержала три орфографические ошибки и писалась явно в спешке, но это было первое послание, полученное Ашем от девушки, и к тому же она подписалась «ваша любящая Белинда». Он бережно положил записку в нагрудный карман и, велев слуге передать дамам, что он вернется к чаепитию, сел на лошадь и медленно направился к дак-бунгало. Там он снял комнату на ночь, оставил Гул База и лошадей, распорядился подать двуколку и поехал в клуб. По крайней мере, там будет прохладно и тихо, решил он, чего никак нельзя сказать про дак-бунгало. Но выбор оказался неудачным.

Да, действительно, в клубе было прохладно и уютно, и там никого не было, кроме нескольких скучающих кхидматгаров и двух пожилых англичанок, пивших кофе в углу комнаты отдыха. Аш удалился в противоположный угол с кружкой пива и экземпляром «Панча» шестимесячной давности, но безостановочная трескотня женщин не давала сосредоточиться, и вскоре он резко встал, стремительно вышел прочь и нашел убежище в баре, где оказался единственным посетителем, поскольку почти весь гарнизон ушел на маневры, и остался наедине со своими мыслями, не особо приятными.

Он находился в столь тревожном состоянии, что всего через четверть часа испытал чувство сродни облегчению при виде Джорджа Гарфорта, хотя в обычных обстоятельствах постарался бы избежать его общества и уже через несколько минут пожалел, что не сделал этого. Джордж, приняв предложение выпить, немедленно пустился в мучительный для Аша рассказ о впечатлении, произведенном Белиндой на пешаварское общество, и о знаках внимания, оказываемых ей несколькими состоятельными пожилыми холостяками, у которых, сказал он, хватает ума докучать столь юному и невинному созданию своими отвратительными ухаживаниями.

– Просто с души воротит, как подумаешь, что Фоули и Робинсон годятся ей в отцы, ну, или в дядья, – горько сказал Джордж. – А что касается Клода Парберри, так у него на лбу написано, что он распутник, которому ни один разумный человек не доверит сопровождать свою сестру на конной прогулке. Я не понимаю, почему ее мать допускает такое – или почему вы допускаете.

Он с негодованием уставился на Аша, потом отхлебнул большой глоток из стакана и, немного повеселев, заметил, что сам-то он знает наверное, что Белинда смущена вниманием означенных офицеров – они недостойны зваться джентльменами, – но бедное дитя в силу своей неопытности не умеет обращаться с ними так, как они заслуживают. Он может лишь мечтать, чтобы Белинда облекла его правом поставить наглецов на место, сказал Джордж и воинственно добавил, что считает своим долгом предупредить Аша: возможно, она так и сделает в конце концов.

– И кстати сказать, она не носит вашего кольца, – громко заявил Джордж. – Я не считаю, что она окончательно и бесповоротно связана с вами некими обязательствами, и сделаю все возможное, чтобы заставить ее передумать. В любви и на войне все средства хороши, а я первый полюбил Белинду. Выпьете еще?

Аш отказался, холодно пояснив, что заказал обед и не намерен есть его остывшим. Но Джордж, невосприимчивый к грубости, просто сказал, что тоже голоден и с удовольствием присоединится к нему. Обед прошел в обстановке, отнюдь не теплой и дружественной. Аш не проронил ни слова, а Джордж болтал без умолку, и, судя по его речам, он был persona grata[24] в бунгало Харлоу. Он уже сопровождал Белинду на пикник, ходил с ней и ее матерью за покупками, а сегодня вечером ужинает с ними, а потом они вместе идут на танцы в клуб.

– Белинда говорит, я лучший танцор в Пешаваре, – самодовольно заметил Джордж. – Осмелюсь сказать, я… – Он осекся, словно осененный некой новой и явно неприятной мыслью. – О, вы, наверное, тоже будете там сегодня. Что ж, народу там будет мало. Когда военные в городе, в клубе не протолкнуться, но, поскольку большинство из них сейчас марширует по Каджурской равнине, танцевальные вечера проходят скромно. Не понимаю, почему Белинда не упомянула, что вы тоже будете. Но возможно, вы не танцуете? Некоторые парни не умеют танцевать, но я…

Джордж продолжал болтать на протяжении всех четырех блюд, и Аш испытал огромное облегчение, когда он наконец удалился. В клубе воцарилась послеобеденная тишина, и он вернулся в пустую комнату отдыха, к своему непрочитанному экземпляру «Панча», и наблюдал за медленно ползущими по циферблату стрелками часов, покуда не настало время уходить.

Миссис Харлоу ждала Аша в своей гостиной, и, хотя она поприветствовала гостя довольно тепло, ей явно было не по себе и она мгновенно завела бессвязный пустой разговор. Представлялось очевидным, что миссис Харлоу не намерена обсуждать личные дела и настроена отнестись к приходу молодого человека как к обычному светскому визиту, и она уже слегка задыхалась к тому времени, когда в комнату впорхнула Белинда в белом муслиновом платье, пленительно юная и хорошенькая.

В унылом интерьере гостиной заурядного бунгало, с войлочными коврами, диванами, обитыми грязно-коричневым коленкором, и бенаресскими медными подносами, Белинда сияла, точно свежераспустившаяся роза в английском саду, и Аш, забыв обо всех приличиях и о присутствии миссис Харлоу, не обратив внимания на протянутую руку, обнял девушку и поцеловал бы, если бы она не отвернула лицо и не вырвалась из его объятий.

– Аштон! – Белинда отступила назад, вскинула руки и поправила локоны, заливаясь густой краской и не зная, смеяться ей или возмущаться. – Что подумает мама? Если вы собираетесь вести себя так ужасно, я уйду. Сядьте сейчас же и будьте благоразумны. Нет, не туда. Сюда, рядом с мамой. Нам обеим интересно услышать про ваш полк, про Мардан и про то, как вы проводите там время.

Аш открыл рот, собираясь возразить, что он явился для разговора об иных предметах, но не успел, ибо миссис Харлоу проворно позвонила, чтобы подали чай, а в присутствии суетящегося вокруг кхидматгара ему оставалось только коротко рассказать о своих делах, пока Белинда разливала чай, а кхидматгар подносил блюда с пирожными и сэндвичами.

Ашу, слышавшему звук собственного голоса, происходящее стало казаться похожим на сон, где все нереально. На кону стояло их с Белиндой будущее, однако они сидели здесь, потягивая чай, вяло жуя сэндвичи с яйцом и обмениваясь пустыми фразами, как если бы все остальное не имело никакого значения. Весь день обратился сущим кошмаром с момента, когда он прибыл к бунгало Харлоу и узнал, что Белинда отправилась за покупками: непрошеные разглагольствования Джорджа, томительно долгие часы ожидания, нервная болтовня миссис Харлоу, а теперь еще и это. Комната была как будто наполнена незримым клеем, в котором он слабо трепыхался, словно муха, попавшая в горшок с вареньем, пока миссис Харлоу говорила о миссионерской деятельности в зананах, а Белинда оживленно рассказывала о различных увеселительных мероприятиях, которые посетила на прошлой неделе, а потом обратила его внимание на впечатляющую коллекцию пригласительных билетов, выстроенных в ряд на каминной полке.

Аш бросил на них взгляд и отрывисто сказал:

– Я встретил в клубе Джорджа Гарфорта. Он говорит, что часто виделся с вами на прошлой неделе.

Белинда рассмеялась и презрительно наморщила носик.

– Если и виделся, то потому только, что почти все представительные мужчины ушли на военные учения и сейчас он чуть ли не единственный в городе, кто в состоянии танцевать, не наступая девушке на платье. Вы танцуете, Аштон? Надеюсь, да. Я обожаю танцевать!

– Тогда, возможно, вы потанцуете со мной нынче вечером, – сказал Аш. – Насколько я понял, сегодня в клубе устраиваются танцы, и, хотя я не могу поручиться, что танцую не хуже Джорджа, твердо обещаю не наступать вам на платье.

– О, но…

Белинда умоляюще взглянула на мать, и бедная миссис Харлоу, донельзя смущенная сложившейся ситуацией и совершенно неспособная с ней справиться, нервно пригласила Аша присоединиться к ним вечером, чего совершенно не собиралась делать. Она позвала мистера Пелам-Мартина на чай для того лишь, чтобы дать молодым людям возможность обсудить в саду положение дел и решить (как они, разумеется, должны поступить), что продолжать знакомство не имеет смысла и для них лучше расстаться. Тогда Белинда смогла бы вернуть Аштону кольцо, а потом бедный мальчик, естественно, пожелал бы немедленно покинуть Пешавар, и меньше всего на свете ему захотелось бы вернуться через час-другой, чтобы отужинать с ними. Она понятия не имела, почему пригласила его, но, возможно, у него хватит ума отказаться?

Аш разочаровал миссис Харлоу: он с готовностью согласился присоединиться к ним, ошибочно приняв приглашение за свидетельство, что мать Белинды по-прежнему остается на его стороне и намерена поощрять его ухаживания. А когда она предложила дочери показать гостю сад, он принял это за очередное подтверждение ее благосклонности. Аш снова воспрянул духом, как на Пешаварской дороге рано утром, и вышел с Белиндой в сад, где поцеловал ее под прикрытием перечных деревьев, пьяный от любви и счастья. Но далее произошло нечто худшее, чем все переживания и страхи, которыми он мучился на протяжении горестных дней, последовавших за разговором с майором Харлоу и командующим корпусом…

Да, Белинда ответила на поцелуй, но затем вернула Ашу кольцо и не оставила у него никаких сомнений касательно резко отрицательного отношения своих родителей к помолвке. Аш понял, что миссис Харлоу, отнюдь не поощряющая его ухаживания, превратилась во врага и исполнена решимости расстроить все дело. Рассчитывать на милость родителей не приходится, а поскольку сама Белинда достигнет совершеннолетия лишь через четыре года, спорить и возражать здесь бесполезно.

Предложение Аша бежать привело Белинду в оторопь, и она категорически отказалась даже думать об этом.

– Мне в жизни не пришло бы в голову совершить поступок столь… столь глупый и возмутительный. Честное слово, Аштон, мне кажется, вы сошли с ума. Вас уволят из полка, и все будут знать почему. Разразится пошлый скандал, вы будете опозорены, и я тоже. Я никогда больше не смогу смотреть порядочным людям в глаза, и с вашей стороны просто ужасно даже заводить со мной разговор на такую тему!

Белинда расплакалась, и только самые униженные извинения Аша помешали ей убежать домой и навсегда отказаться видеться с ним. Но хотя в конце концов она согласилась простить его, неприятный осадок остался, и она не находила возможным впредь встречаться с ним наедине.

– Не подумайте, что я вас больше не люблю, – плачущим голосом пояснила Белинда. – Я люблю вас и вышла бы за вас замуж хоть завтра, если бы папа разрешил. Но откуда мне знать, какой я буду в двадцать три года – или будете ли вы по-прежнему любить меня к тому времени?

– Я буду любить вас вечно, – страстно поклялся Аш.

– Если так и если моя любовь к вам не пройдет, тогда, конечно же, мы поженимся, потому что убедимся, что созданы друг для друга.

Аш горячо сказал, что уже уверен в этом и готов ждать сколь угодно долго, если она твердо пообещает выйти за него замуж рано или поздно. Но Белинда ничего не пообещала. И не пожелала брать обратно кольцо. Оно должно остаться у Аштона, и, возможно, однажды, когда они оба повзрослеют, если ее родители и его командир не станут возражать и если сами они не передумают…

– Если, если, если… – гневно перебил Аш. – И это все, что вы можете предложить мне? Если ваши родители согласятся. Если мой командир разрешит. Но как насчет нас, дорогая моя, – вас и меня? Речь идет о нашей жизни, нашей любви, нашем будущем. Если вы любите меня…

Он осекся, обескураженный. Белинда выглядела уязвленной и расстроенной, и было очевидно: если он станет продолжать в том же духе, это приведет к очередной ссоре, новому потоку слез и, вполне возможно, немедленному и окончательному разрыву. Мысль о последнем казалась невыносимой, и потому Аш поцеловал девушке руку и покаянно промолвил:

– Простите меня, дорогая. Мне не следовало говорить этого. Я знаю, что вы меня любите и ни в чем передо мной не виноваты. Я сохраню ваше кольцо и однажды, когда докажу, что достоин вас, попрошу вас принять его обратно. Вы ведь знаете это, правда?

– О, Аштон, конечно, знаю. И мне тоже очень жаль. Но папа говорит… Ох, ладно, давайте оставим разговоры на эту тему: в них нет никакого толка.

Белинда промокнула глаза мокрым батистовым платочком, отделанным кружевом, и вздохнула с таким несчастным видом, что Аш вознамерился снова поцеловать ее. Но она не позволила на том основании, что теперь, когда она вернула кольцо и таким образом формально разорвала помолвку, это было бы неприлично. Она надеется, однако, что они останутся друзьями и он не переменит свое решение провести вечер с ними, ведь он наверняка танцует превосходно, и в любом случае лишний мужчина никогда не помешает. На этой уничижительной ноте разговор закончился, и Аш проводил девушку обратно в бунгало с видом приговоренного к смерти и с острым желанием перерезать себе глотку – или напиться до беспамятства.

Замечание, что в качестве лишнего мужчины он «не помешает» сегодня вечером, никоим образом не облегчало страданий отвергнутого поклонника. Но поскольку Аш не мог заставить себя отказаться от возможности провести хотя бы минуту в обществе Белинды, он поступился самолюбием и явился в клуб.

Он не рассчитывал хорошо провести время, но вечер прошел на удивление приятно. Белинда три раза танцевала с ним и любезно похвалила за умение вальсировать, и Аш, ободренный таким успехом, попросил у нее на память желтую розу, приколотую к корсажу. Она ответила отказом (Джордж уже обращался к ней с такой же просьбой и получил отказ, а кроме того, мама наверняка заметит), но милостиво согласилась прогуляться с ним по освещенной фонарями террасе. Подобный знак благосклонности не позволил Ашу впасть в чрезмерное уныние в связи с тем обстоятельством, что она также три раза танцевала с Джорджем Гарфортом и три раза – с высоким молодым человеком со срезанным подбородком, личным адъютантом какого-то высокопоставленного генерала. Белинда в бальном платье являла собой столь пленительное зрелище, что Аш почувствовал себя совершенно ее недостойным и влюбленным еще сильнее прежнего, если такое было возможно. Мысль о необходимости ждать до совершеннолетия девушки – пусть даже служить за нее семь лет, как Иаков служил за Рахиль, – перестала казаться чудовищно несправедливой и представилась совершенно разумной и правильной. Такие восхитительные подарки судьбы негоже захватывать в бездумной спешке.

Миссис Харлоу, опасавшаяся, что присутствие отвергнутого поклонника дочери набросит тень меланхолии на их компанию, с облегчением обнаружила, что он ведет себя безупречно и даже во многом способствует успеху вечера, будучи единодушно признан очаровательным молодым человеком и украшением любого общества. Что же касается самой Белинды, то впечатление, произведенное Ашем на остальных присутствующих молодых женщин, не ускользнуло от ее внимания. Уверенная в его преданной любви, она тешилась сознанием, что владеет чем-то, что другие находят желанным, и при расставании так тепло пожала ему руку и устремила на него столь выразительный взгляд голубых глаз, что на обратном пути в дак-бунгало он ног под собой не чуял от радости.

Мать Белинды тоже попрощалась с Ашем на удивление любезно и даже выразила надежду, что он заглянет к ним в свой следующий приезд в Пешавар, – к сожалению, из-за принятых ранее приглашений они не смогут увидеться завтра. Но это не расстроило Аша, ибо, когда двуколка с дамами покатила прочь по темной дороге военного городка, он посмотрел на предмет, вложенный Белиндой ему в ладонь при прощальном рукопожатии, и со счастливым замиранием сердца увидел в своей руке смятую и поблекшую желтую розу.

Мардан показался приветливым и знакомым в вечернем освещении, и Аш с удивлением осознал, что рад вернуться сюда. Звуки и запахи кавалерийских конюшен, маленький звездообразный в плане форт и длинная гряда Юсуфзайских холмов, красно-розовая в лучах закатного солнца, уже стали для него родными, и, хотя он собирался приехать поздно, Ала Яр ждал на веранде, готовый говорить или молчать в зависимости от настроения хозяина.

В последующие месяцы у Аша было мало времени думать о Белинде и о перипетиях их любви, и выпадали даже такие дни – порой по нескольку подряд, – когда он вообще не вспоминал о ней, а если и видел ее во сне ночью, то к утру все забывал. Он начинал узнавать, как другие узнали до него, что жизнь в Индийской армии (а особенно в корпусе разведчиков) сильно отличается от представлений, сложившихся у него в Военном колледже в Сандхерсте. Разница эта пришлась Ашу весьма по вкусу, и, если бы не Белинда, он не имел бы никаких поводов для расстройства, а, напротив, имел бы все основания радоваться жизни.

Как младший офицер разведчиков, он ежедневно должен был посвящать значительную часть времени изучению пушту и хиндустани, из которых первый являлся наречием пограничных жителей, а второй – общераспространенным в Индии языком, принятым в Индийской армии. Но хотя Аш хорошо владел обоими языками, он до сих пор не научился читать и писать на них так же бегло, как говорил, и теперь усердно занимался с пожилым мунши и, будучи сыном Хилари, делал большие успехи. Это обстоятельство, следует заметить, не сыграло особой роли, когда он держал квалификационный письменный экзамен – и не выдержал, к великому своему удивлению и к ярости мунши, который доложил о случившемся командующему и сердито заявил, что Пелам-сахиб не мог провалиться: у него никогда еще не было столь способного ученика и, по всей видимости, ошибка допущена со стороны экзаменаторов – может, какая-нибудь опечатка? Бумаги не подлежали возврату, но командир полка обратился к одному своему другу в Калькутте, который, взяв с него обещание не предпринимать никаких действий, разыскал в папках экзаменационную работу Аша и обнаружил там написанное красными чернилами поперек страницы краткое замечание: «Безупречно. Этот офицер явно пользовался шпаргалкой».

– Велите мальчику в следующий раз сделать несколько ошибок, – посоветовал друг командиру.

Но Аш никогда больше не держал экзамена.

В ноябре начались учения эскадрона, и Аш сменил жаркую комнату в форте на палатку на равнине за рекой. Лагерная жизнь с долгими днями в седле и морозными ночами в палатке под открытым небом нравилась ему гораздо больше, чем рутина военного городка, и после заката, когда усталый эскадрон заканчивал ужин и товарищи-офицеры, пресыщенные свежим воздухом и утомленные трудными тренировками, засыпали, Аш присоединялся к группе солдат у одного из костров и слушал разговоры.

Для него это была чуть ли не лучшая часть дня, и за часы, проведенные таким образом, он узнал о своих подчиненных гораздо больше, чем смог бы узнать в ходе обычного исполнения служебных обязанностей, – не только об их семьях и личных проблемах, но и об особенностях их характеров. В свободной и непринужденной обстановке люди проявляют такие стороны своей натуры, каких не обнаруживают в служебное время, и, когда свет костра мерк и лица становились неразличимыми в тени, мужчины обсуждали многие предметы, которых в обычных обстоятельствах не стали бы затрагивать в присутствии фаранги. Разговоры велись на самые разные темы – от проблем отдельных племен до теологических вопросов, и как-то раз один совар из патханов, недавно имевший беседу с миссионером (глубоко озадачившую обоих и не приведшую к взаимопониманию), настойчиво попросил Аша растолковать ему насчет Троицы.

– Миссионер-сахиб говорит, что он тоже верит в Единого Бога, – сказал совар, – но что его бог является тремя богами в одном. Как же такое может быть?

После минутного раздумья Аш взял крышку жестянки из-под печенья, которой кто-то пользовался вместо тарелки, капнул по капле воды в три ее угла и сказал:

– Смотри: вот три отдельные капли, верно? Каждая сама по себе.

Когда все взглянули и согласились, он наклонил крышку так, что три капли стеклись в одну большего размера.

– А теперь скажи, где тут каждая из трех? Теперь здесь только одна капля, но при этом в ней содержатся все три.

Мужчины одобрительно загудели, стали передавать крышку из рук в руки, внимательно разглядывая и высказывая свои соображения, и Аш мгновенно приобрел репутацию великого мудреца.

Ему было жаль, когда они свернули лагерь и вернулись в военный городок, но, если не считать крушения надежд на скорый брак, Аш остался очень доволен первыми месяцами своей службы в Мардане. У него сложились хорошие отношения с другими офицерами, и он отлично поладил со своими подчиненными, которые все, в силу таинственных путей распространения слухов в Индии (ибо ни Зарин, ни Авал-шах ничего не рассказывали), знали его историю и с живым, собственническим интересом следили за успехами своего начальника. Вскоре подразделение Аша прослыло самым толковым и дисциплинированным во всем эскадроне, причем такое положение дел объяснялось скорее прошлым молодого офицера, нежели неким особым талантом к руководству или силой характера. Солдаты знали, что Пелам-сахиб не только говорит, но и думает, как они, и потому не купится на ложь и хитрости, какие порой проходят с другими сахибами.

Они знали также, что спокойно могут обращаться к нему с личными проблемами, поскольку он непременно примет в расчет определенные обстоятельства, недоступные пониманию людей, родившихся и выросших на Западе. Именно Аш, к примеру, будучи на задании со своим подразделением, вынес судебное решение, которое еще много лет помнили и высоко ценили на границе…

Его солдаты получили приказ высматривать серого пони, украденного у одного офицера в Рисалпуре, и на следующую ночь часовой окликнул доктора из миссии, ехавшего по залитой лунным светом дороге на мышастой лошади. Лошадь испугалась и понесла, а часовой, приняв происходящее за попытку вора скрыться, выстрелил в седока, но, по счастью, промахнулся. Однако пуля просвистела в неприятной близости от доктора, и сей пожилой, холерического темперамента джентльмен страшно разозлился и подал жалобу на часового. На следующее утро часовой явился на разбирательство дела, и Аш, пользуясь судейскими полномочиями командира подразделения, приговорил его к пятнадцати дням ареста с удержанием жалованья: два дня за то, что стрелял в сахиба, и остальные тринадцать за то, что промахнулся. Приговор вызвал единодушное одобрение, и тот факт, что впоследствии командир эскадрона отменил его на том основании, что совар впал в добросовестное заблуждение, нисколько не повлиял на популярность вердикта, ибо люди прекрасно понимали, что Аш не стал бы приводить приговор в исполнение, а просто хотел таким образом выразить свое недовольство плохой стрельбой. Его начальство, впрочем, осталось не в восторге.

– Надо приглядывать за этим молодым человеком, – сказал командир эскадрона. – Он парень толковый, но неуравновешенный.

– «Все слишком второпях и сгоряча»[25],– процитировал лейтенант Бэтти. – Согласен с вами. Но он поумнеет.

– Пожалуй. Хотя порой я в этом сомневаюсь. Будь у него побольше хладнокровия и выдержки, он идеально подходил бы для службы в таких войсках, как наши. Но он слишком склонен к необдуманным поступкам. Честно сказать, он меня беспокоит, Уиграм.

– Почему? Солдаты в нем души не чают. Он может делать с ними что угодно.

– Знаю. Но они относятся к нему как к какому-то низшему божеству, и мне кажется, они пойдут за ним в огонь и воду.

– Так что же здесь плохого? – спросил лейтенант, озадаченный тоном старшего офицера.

Командир эскадрона нахмурился и подергал себя за усы с видом расстроенным, смятенным и раздраженным.

– На первый взгляд – ничего. И все же, между нами говоря, я далеко не уверен, что в критический момент он не бросится вперед без должного размышления и не вовлечет своих людей в беду, из которой не сумеет их вызволить. Он очень смел, спору нет. Возможно, даже чересчур. Но мне кажется, он слишком часто руководствуется скорее своими эмоциями, нежели… И еще одно: в чрезвычайных обстоятельствах – если предположить, что он окажется перед выбором, – чью сторону он примет? Англии или Индии?

– Боже правый, – выдохнул лейтенант, глубоко потрясенный. – Вы же не предполагаете, что он станет предателем, правда?

– Нет-нет, конечно нет. Ну… не совсем так. Но с таким человеком, как он, – в смысле, у которого такое прошлое, – никогда не знаешь, как он отнесется к той или иной ситуации. Для нас с вами, Уиграм, все гораздо проще: мы всегда будем исходить из предположения, что в любых обстоятельствах наша сторона права, поскольку она – наша. Но чью сторону он считает своей? Понимаете, о чем я?

– Честно говоря, не совсем, – смущенно признался лейтенант. – В конце концов, в нем же нет ни капли индийской крови. Оба его родителя были британцами до… до мозга костей. А тот факт, что он родился здесь… Ну, я имею в виду, многие из нас родились здесь. Вы, например.

– Да, но я никогда в жизни не считал себя индийцем! А он очень даже считал, и в этом вся разница. Ох, ладно, время покажет. Но я совсем не уверен, что мы не совершили ужасную ошибку, вернув парня в эту страну.

– Его ничто не остановило бы, – убежденно сказал лейтенант. – Он бы вернулся, даже если бы ему пришлось добираться пешком или вплавь. Похоже, он считает Индию своей родиной.

– Именно об этом я и говорю. Но Индия не является его родиной в подлинном смысле слова. Однажды он поймет это и вот тогда-то осознает, что ему нигде нет места – разве что в чистилище, которое, насколько я помню, находится где-то на окраине ада. Говорю вам, Уигз, я ни за что на свете не согласился бы оказаться на месте этого мальчика. И мне было бы наплевать, если бы он вернулся сюда по собственному почину, – тогда дело касалось бы только его одного. Но мы, разведчики, несем ответственность за его возвращение, а следовательно, дело касается и нас тоже, и именно это меня беспокоит. Впрочем, прошу заметить: мальчик мне нравится.

– О, с ним все в порядке, – беззаботно сказал лейтенант. – Правда, он держит с сослуживцами дистанцию, если вы понимаете, о чем я. Приветлив и ровен со всеми, но близко к себе не подпускает. Однако нельзя отрицать, что он лучший спортсмен-многоборец из всех, какие служили у нас в последние годы, и мы без труда одержим решительную победу над остальными полками бригады на соревнованиях в следующем месяце.

Ни Авал-шах, ни Зарин не служили в эскадроне Аша, и он довольно редко виделся с ними в Мардане, хотя при каждой возможности кто-нибудь из них выезжал с ним на охоту. Когда оба они не могли сопровождать друга по причине занятости, Аш отправлялся один или брал с собой одного из своих соваров – Малик-шаха или Лал Маета, уроженцев местности, расположенной за Панджкорой, чье общество находил приятным и у которых многому научился.

Малик-шах был превосходным шикари, способным подкрасться к стаду диких коз, оставаясь незамеченным до тех пор, покуда не оказывался на расстоянии выстрела; в этом искусстве его родственник Лал Мает (столь дальний, что установить степень родства не представлялось возможным) почти не уступал ему. Но хотя Аш провел с ними много часов в горах, он так и не научился двигаться столь же ловко и бесшумно, как они, и не овладел искусством сливаться с окружением до такой степени, что любой наблюдатель поклялся бы, будто в радиусе нескольких миль от него нет ни единого человека.

– Этому надо учиться сызмала, – утешительно сказал Малик-шах, когда самец антилопы, к которому они подкрадывались, вскинул голову и унесся прочь по равнине. – В моих краях от умения передвигаться незаметно, укрываясь за каждым камнем, деревцем и кустом травы, зачастую зависит жизнь, ибо все мы меткие стрелки и у каждого из нас много врагов. Но с вами, сахиб, совсем другое дело: вам никогда не приходилось лежать неподвижно, как камень, или скользить от валуна к валуну бесшумно, как змея, потому что на дальнем склоне тебя подстерегает враг или ты сам подкрадываешься к врагу, чтобы убить. Будь у меня в свое время такое ружье, – (Малик-шах охотился с армейским карабином), – я бы стал полновластным хозяином нашей долины и двух десятков горных деревень. Подождите здесь, сахиб, и я подгоню антилопу обратно – она пробежит между тем ущельем и вон теми терновыми кустами. Вы наверняка попадете в цель.

Аш приобрел много друзей в окрестных деревнях и часто гостил у деревенских старост по ту сторону границы, где прежде мало кто видел белых людей. Солдаты его собственного подразделения были набраны в основном из пограничных племен: юсуфзаи, оракзаи, кхаттаки и горстка афридиев. Но разведчики также рекрутировали в свои ряды значительное количество сикхов, индусов из Пенджаба, гуркхов из Непала, догров, гебров (персов) и пенджабских мусульман. И Аш иногда отправлялся на юг, за Инд, пострелять бекасов и газелей вместе с рисалдаром Кирван Сингхом из сикхов или Бика Рамом, одним из индусских унтер-офицеров, – жизнерадостными мужчинами, которые своими речами напоминали ему друзей детства, веселых товарищей беззаботных, беспечных лет, проведенных на гулкотских базарах. Да, то было славное время – или было бы, если бы не Белинда.

Аш охотно проводил бы все свободное время в Пешаваре, увиваясь около Белинды. Но майор Харлоу разрешал ему видеться с ней не чаще раза в месяц, да и то лишь за чаепитием. И даже миссис Виккари, которая часто присутствовала там в качестве гостьи и обычно приглашала Аша к себе отобедать и сочувственно выслушивала его сетования, отказывалась признать поведение майора неразумным и советовала молодому человеку поставить себя на место отца, пекущегося о благополучии своей дочери. Лишь в Рождество (общепризнанную пору мира и доброй воли) из этого правила было сделано исключение, но к тому времени Пешаварская бригада только что вернулась с Каджурской равнины и Белинда кружилась в вихре светских развлечений – приемов, скачек и балов.

Аш отправился в Пешавар, чтобы вручить рождественские подарки семейству Харлоу и подать заявку на участие в скачках с препятствиями на второй день Рождества, которые он, к великому восторгу Белинды, выиграл, опередив соперников на голову. Она почему-то посчитала, что этот подвиг делает честь именно ей, и вознаградила Аша двумя вальсами и заключительным танцем на балу по случаю «дня подарков». Как следствие, он остался весьма доволен праздничным вечером, в ходе которого имел продолжительную беседу с миссис Виккари, потанцевал еще с несколькими молодыми леди и настолько понравился их матерям, что позже получил лестное количество приглашений на различные приемы и балы. Но он так больше и не появился ни на одном увеселительном мероприятии в Пешаваре. Он встретил новый, 1872 год в обществе Зарина и в совершенно другой обстановке – они взяли двухдневный отпуск, чтобы навестить Кода Дада.

Январь и февраль в тот год выдались морозными; снег побелил Пограничные горы, полк облачился в поштины – куртки из овечьей шкуры, спасаясь от холода, и Ала Яр постоянно поддерживал огонь в камине в комнате Аша, куда ежедневно приходил мунши, чтобы учить сахиба чтению и письму. К началу апреля тополя и ивы, росшие вдоль Пешаварской дороги, дали почки, и в садах снова расцвели миндальные деревья. Весна пришла и ушла, а на границе по-прежнему царило спокойствие, и племена – по крайней мере, внешне – оставались в мире друг с другом и с британцами.

В Мардане разведчики играли в новую игру под названием поло, проводили учебные бои на равнине и обучали новобранцев, как делали уже много лет. Распорядок полковой жизни стал для Аша таким же привычным, как стены его комнаты или вид, открывавшийся с веранды столовой. День начинался с чашки горячего чая, подслащенного гуром[26] и слабо отдающего дымом, которую Ала Яр подавал Ашу в постель, а пока он брился и одевался, старый патхан обсуждал вчерашние события и рассказывал новости о происшествиях в Мардане и на границе да базарные сплетни. Затем следовали учебные стрельбы на открытой местности, завтрак в офицерском собрании, посещение конюшен, совещание в штабе, и время от времени проводился дурбар – своего рода заседание полкового парламента, где разнообразные жалобы, просьбы об увольнении и все вопросы, связанные с политикой начальства и правосудием, рассматривались панчаятом (пятью старейшинами). Панчаят представлял собой орган самоуправления, действующий в индийских деревнях с незапамятных времен. В данном случае панчаят состоял из командующего, заместителя командующего, адъютанта и двух старших офицеров-индийцев, которые присутствовали не в качестве зрителей, но для того, чтобы убедиться в справедливости всех принятых решений, ибо, согласно системе «шиладар», каждый человек в полку был, по существу, акционером частной компании, являясь владельцем собственной лошади и личного снаряжения, как подмастерье является владельцем орудий своего ремесла. Солдаты в корпус набирались не из безземельной бедноты, а из мелких землевладельцев. Они поступали на службу из любви к сражениям и ради славы (и трофеев, коли представлялся случай добыть таковые), а когда пресыщались военной службой, возвращались домой возделывать свои поля и посылали в полк своих сыновей.

По завершении рабочего дня Аш большую часть свободного времени проводил, стреляя дичь в предгорьях, а остальное делил между поло и соколиной охотой. Раз в неделю он писал Белинде (которой не разрешалось отвечать на письма) и каждый месяц ездил в Пешавар, чтобы нанести официальный визит с позволения майора Харлоу.

Одно время он наивно полагал, что без труда обойдет установленные ограничения, посещая разнообразные увеселительные мероприятия в Пешаваре: танцевальные вечера в клубе, приемы, выезды на охоту, скачки, – где непременно встретит Белинду. Но его расчеты не оправдались. Провожатые строго присматривали за девушкой, не давая Ашу возможности поговорить с ней, а смотреть, как она ездит верхом и мило беседует с другими мужчинами или танцует с Джорджем Гарфортом (по всей видимости, остававшимся ее любимым партнером), было для него столь мучительно, что он испытал почти облегчение, когда командир эскадрона, прознав об этих визитах, наложил на них запрет и разрешил ему наведываться в Пешавар не чаще раза в месяц, когда позволяет майор Харлоу.

Аш стал безумно ревновать девушку к Джорджу, хотя это было напрасной тратой эмоций. Родители Белинды разрешали мистеру Гарфорту часто наведываться к ним в дом и не возражали против того, чтобы она танцевала с ним или совершала конные прогулки, но у них хватало ума понимать, что дочери грозит опасность влюбиться в него, и в обычных обстоятельствах, вероятно, они вообще не приглашали бы в гости человека, занимавшего столь скромное положение в пешаварском обществе. Но тот факт, что его прибытие в Пешавар совпало с осенними маневрами, ставшими причиной острой нехватки партнеров по танцам, сыграл Джорджу на руку, а его привлекательная наружность мгновенно произвела впечатление на всех юных леди в военном городке. Это обстоятельство вкупе с недавно обретенной самоуверенностью и рассказами о титулованной бабушке (по слухам, дочери прекрасной греческой графини и самого лорда Джорджа Гордона Байрона) возвысило мистера Гарфорта над безликой толпой, и Белинда повела бы себя против человеческой природы, если бы не нашла удовольствия в том, что молодой человек, вызывающий восхищение у всех остальных девушек, смотрит только на нее одну. Помимо всего прочего, как она однажды сказала Ашу, Джордж превосходно танцевал.

Посему она продолжала часто видеться с ним даже после возвращения полков в Пешавар, ибо отец не возражал против того, чтобы Белинду повсюду сопровождал молодой человек, за которого ей никогда не вздумается выйти замуж, и даже надеялся, что общение с ним поможет дочери забыть о дурацкой помолвке. О чувствах Джорджа он не задумался ни на минуту. По мнению майора Харлоу, каждый молодой человек когда-нибудь влюбляется и остается с разбитым сердцем, причем большинство делает это по пяти раз подряд. Он также не собирался принимать в расчет и чувства Аша: женитьба в девятнадцать лет – нет, у мальчика явно с головой не все в порядке! Несомненно, на его образ мыслей пагубно повлияли либо умственная неразвитость, либо воспитание, полученное в первые годы жизни, поскольку, будь он уроженцем Индии, он смог бы жениться в пятнадцать лет, не вызывая никаких толков. Но ведь Аштон – британец и должен вести себя, как подобает британцу.

Аш изо всех старался держаться подобающим образом, но находил это трудным делом. Те самые качества, которые девять лет назад Авал-шах, а потом командующий корпусом разведчиков и позже полковник Андерсон считали ценными и в перспективе очень полезными, сейчас обернулись недостатками, и Аш часто завидовал своим товарищам-офицерам, способным принимать решения с такой веселой уверенностью. В большинстве случаев они всегда знали, что правильно и неправильно, что обязательно и необязательно, что очевидно, благоразумно или справедливо, – для них все было просто. Куда сложнее приходилось Ашу, склонному рассматривать любой вопрос не только с точки зрения выпускника английской частной школы и кадета Британской военной академии, но и с точки зрения младшего капрала Чодри Рама или совара Малик-шаха, что не упрощало, а сильно усложняло дело, ибо знание образа мыслей совара, представшего перед судом, или слишком ясное понимание побуждений, заставивших подсудимого совершить то или иное преступление, не всегда помогало быстро вынести четкий приговор.

Слишком часто Аш принимал сторону человека единственно по той причине, что сам мог считать себя – и зачастую считал – уроженцем Индии. А между западным и восточным складом ума существует принципиальная разница, и этот факт издавна сбивал с толку многих исполненных благих намерений миссионеров и ревностных должностных лиц, которые, как следствие, объявляли все туземные народы безнравственными и продажными, поскольку местные законы, нормы поведения, обычаи и традиции отличались от принятых на христианском Западе.

– Сахиб, например, – объяснил мунши, пытаясь проиллюстрировать означенную разницу своим ученикам, – всегда дает на вопрос правдивый ответ, не подумав сперва, не лучше ли солгать. С нами дело обстоит наоборот, что в конечном счете помогает избежать многих неприятностей. Мы, жители этой страны, полагаем, что правда зачастую опаснее лжи, а потому ее нельзя беспечно разбрасывать по сторонам, точно лузгу для цыплят, но следует использовать с великой осторожностью.

Его ученики, младшие офицеры, сызмала усвоившие от своих родителей и наставников, что ложь – это смертный грех, были шокированы открытым признанием старого учителя, что в Индии ложь допустима и приемлема (причем по соображениям, кажущимся англичанину коварными и циничными). Со временем они лучше поймут смысл сказанного, как это случилось до них с другими британскими офицерами, чиновниками и торговцами, и начнут приносить все большую пользу своей стране и империи, находящейся под властью Англии. Но при всем своем желании они сумеют понять лишь ничтожную долю мотивов и соображений, определяющих азиатский образ мыслей, – увидят лишь вершину айсберга. Только считанные единицы из них научатся проникать взором глубже, а многие станут ошибочно полагать, будто научились, хотя подавляющее большинство не пожелает или окажется не в состоянии даже предпринять такую попытку. Происхождение, окружение, традиции, культура и религия разделяли англичан и индийцев, и до сих пор мостов через эти пропасти было очень мало, причем в лучшем случае они представляли собой хрупкие, ненадежные сооружения, способные рухнуть в самый неожиданный момент, если на них возложить слишком много надежд.

Ашу жилось бы гораздо легче, если бы он, по примеру своих товарищей-офицеров, сосредоточился на строительстве и использовании таких мостов, а не стоял ногами на разных краях пропасти, с трудом удерживая равновесие и не в силах перенести вес ни на одну, ни на другую ногу. Он находился в ужасном положении и не получал от него никакого удовольствия.

Самые счастливые свои часы он проводил, выезжая на охоту с Зарином, хотя даже Зарин стал другим. Прежние отношения, которые они оба поначалу сочли благополучно восстановленными, изменились по не зависящим от них обстоятельствам. Зарину становилось все труднее забывать о том, что Аш – сахиб и офицер, облеченный властью над ним, и это естественным образом возводило преграду между ними, правда настолько тонкую, что Аш едва ее замечал. Но вследствие долгого проживания Аша в Англии, его служебного положения в полку и отдельных его слов и поступков Зарин больше не имел ясного представления, как поведет себя друг в той или иной ситуации, а посему предпочитал соблюдать осторожность. Ибо Ашок являлся также Пелам-сахибом, и кто знает, который из них возобладает в нем в любой момент времени – сын Ситы или британский офицер?

Когда дело касалось Зарина, Аш предпочел бы всегда оставаться сыном Ситы, но он тоже понимал, что их отношения никогда уже не станут прежними. Снисходительный старший брат и обожающий маленький мальчик гулкотских дней, безусловно, остались в прошлом. А в настоящем они сравнялись друг с другом. Дружба между ними сохранилась, но она приобрела другое качество и теперь содержала много скрытых оговорок, каких не было прежде.

Один лишь Кода Дад не изменился, и Аш при каждой возможности пересекал границу, чтобы навестить его и провести с ним долгие часы, совершая конные прогулки, выезжая на соколиную охоту или просто сидя на корточках у очага, пока старик обсуждал дела нынешние и предавался воспоминаниям о прошлом. Только в обществе Кода Дада Аш чувствовал себя совершенно свободно и непринужденно, и, хотя он горячо отверг бы предположение, что отношения между ним и Зарином изменились, он ясно сознавал, что их дружбу что-то омрачает – «облачко величиной с ладонь»[27].

И Ала Яр, и Махду, и Авал-шах называли Аша не иначе как «сахиб», поскольку ни один из них не знал его в те дни, когда он был просто Ашоком. Но Кода Дад никогда прежде не общался с сахиб-логами и за свою долгую жизнь видел очень мало белых людей – раз, два и обчелся. Зная о них только по рассказам, он не испытал на себе их влияния, и то, что родители Ашока были ангрези и, следовательно, он являлся сахибом по крови, никак не меняло отношения к нему Кода Дада. Мальчик оставался все тем же мальчиком, а ни один ребенок не отвечает за свое происхождение. Для Кода Дада Аш всегда будет Ашоком, а не Пелам-сахибом.

С наступлением жаркой погоды распорядок дня в полку изменился: теперь офицеры и солдаты вставали затемно, чтобы с толком использовать самые прохладные утренние часы, а до и после полудня, в самое пекло, оставались в своих комнатах и выходили, лишь когда солнце начинало клониться к закату. Аш больше не ездил в Пешавар, потому что миссис Харлоу с дочерью перебрались в горы, спасаясь от зноя, и он мог поддерживать связь с Белиндой только через письма (свои, а не ее). Один раз Белинде, так уж и быть, разрешили ответить, но из напыщенного короткого послания, написанного явно под наблюдением миссис Харлоу, Аш понял только, что его возлюбленная весело проводит время в Мури, и эта новость нисколько его не обрадовала. Девушка не упомянула никаких имен, но Аш случайно узнал от одного офицера в Размаке, что фирма «Браун энд Макдоналд», где служил Джордж Гарфорт, имеет филиал в Мури и что Джорджа перевели туда на лето, после того как он перенес тепловой удар в Пешаваре.

Мысль о сопернике, выезжающем с Белиндой на пикники в сосновый лес и танцующем с ней на балах, казалась невыносимой. Но здесь Аш ничего не мог поделать: когда он обратился с просьбой об отпуске, чтобы съездить в Мури, начальник строевого отдела бесцеремонно заявил, что если Аш хочет отдохнуть, то может поехать поохотиться в Кашмир, причем через Абботабад, а не через Мури, и это занятие принесет ему гораздо больше пользы, чем жалкое пресмыкательство на чаепитиях.

Зарин тоже не сочувствовал Ашу. Он считал, что бегать подобно комнатной собачонке, выпрашивающей подачку, за женщиной, не имеющей намерения ни выходить за тебя замуж, ни спать с тобой, значит унижать свое достоинство и попусту тратить время, которое можно употребить с большим толком. Он посоветовал Ашу выбросить из головы всякие мысли о женитьбе лет на пять, самое малое, и взамен предложил посетить один из самых известных публичных домов в Пешаваре или в Равалпинди.

Аш испытывал сильное искушение согласиться, и, вероятно, такое дело пошло бы ему на пользу, поскольку холостому субалтерну в Индийской армии приходилось вести монашескую жизнь. Большинство офицеров, находившихся в том же положении, подавляли сексуальное желание изнурительными физическими упражнениями, а остальные, рискуя заразиться дурной болезнью и подвергнуться ограблению, тайно посещали базарные бордели или вступали в нетрадиционные половые связи с местными юношами по примеру представителей пограничных племен, не видевших в таком поведении ничего дурного. Однако Аш не имел склонности к гомосексуализму и, будучи влюбленным в Белинду, не мог заставить себя покупать ласки продажных женщин – даже таких прославленных прелестниц, как Масума, самая умная и красивая касби во всем Пешаваре. Вместо этого он отправился ловить рыбу в Канганскую долину.

К сентябрю ночи стали прохладнее, хотя днем по-прежнему стояла невыносимая жара. Но к середине октября воздух посвежел, на джхилах и удаленных тихих речных заводях снова появились утки и чирки, и длинные вереницы гусей поплыли высоко в небе, направляясь на зимовье в плодородные области Центральной и Южной Индии. Зарину присвоили звание джамадара, а Белинда с матерью вернулись в Пешавар.

Аш поехал на чаепитие к Харлоу. Он не видел Белинду с весны – почти шесть месяцев, которые казались ему шестью годами и вполне могли бы считаться таковыми, ибо он сильно изменился за это время. Белинда была все такой же хорошенькой, но уже не производила впечатления веселой и беспечной школьницы, которая совсем недавно забросила учебники и упивается вновь обретенной свободой и пьянящим вкусом новой вольной жизни. Она обрела значительную уверенность в себе и внезапно превратилась в самую настоящую молодую леди. Хотя она оставалась такой же веселой, Ашу показалось, что ее веселость утратила былую непосредственность, а ее смех и милое кокетство, прежде абсолютно обворожительные и бессознательные, теперь носят оттенок деланности.

Произошедшая в ней перемена встревожила Аша, и он безуспешно попытался убедить себя, что ему все почудилось или что после столь долгой разлуки девушка просто стесняется и чувствует себя немного скованно в его обществе, а как только первая неловкость пройдет, она снова станет самой собой, прежней славной Белиндой.

Единственным слабым утешением стало то обстоятельство, что Джордж Гарфорт, тоже приглашенный на чай, удостоился еще меньшего внимания со стороны Белинды. Впрочем, Джордж явно чувствовал себя вполне непринужденно в гостиной миссис Харлоу и находился с ней в прекрасных отношениях (несколько раз в разговоре с ним она употребила обращение «мой милый мальчик»), в то время как требования вежливости заставили Белинду уделить львиную долю внимания развлечению некого тучного пожилого джентльмена из штатских, который носил гордую фамилию Подмор-Смит и был другом ее отца.

Любопытно, как сложилась бы жизнь Аша, если бы он не повстречался с Белиндой или, повстречавшись с ней, не побудил бы невольно девушку затеять флирт с Джорджем Гарфортом. Только одному из них троих не пришлось впоследствии пострадать в связи с тем, что нити их судеб так тесно переплелись, и теперь Джорджу и Белинде предстояло сыграть роль – хотя и весьма незначительную – в подготовке неких обстоятельств, решительно изменивших будущее Аша, поскольку оба они были повинны в тягостном настроении, в каком он вернулся из Пешавара, и именно мысль о них позже подняла его с постели и заставила пойти прогуляться под луной.

Аш лег рано и, когда наконец заснул, увидел сон, который постоянно снился ему всю первую неделю в Мардане. Он снова скакал во весь опор вместе с Белиндой по каменистой равнине между низкими голыми холмами и слышал шум погони позади, глухой топот копыт, становившийся все громче и ближе… а потом проснулся и осознал, что то не копыта стучали, а колотилось его собственное сердце.

Несмотря на ночную прохладу, Аш обливался потом. Он откинул одеяло в сторону и несколько минут лежал неподвижно в ожидании, когда сердцебиение замедлится до нормального, и бессознательно напрягая слух в попытке расслышать шум погони. За открытым окном ярко светила луна, но даже бродячие псы и шакалы молчали, и весь форт, за исключением часовых, казался погруженным в сон. Аш встал, вышел на веранду, но через несколько мгновений, охваченный внезапным беспокойством, вернулся в комнату, надел халат и чапли – тяжелые кожаные сандалии, какие носят в пограничных областях, – и вышел прогуляться в надежде рассеяться на свежем воздухе. Часовые его узнали и пропустили без принятого по уставу оклика, пробормотав лишь несколько приветственных слов. Он направился в сторону плаца и открытой местности, простиравшейся за ним вплоть до предгорий, и черная тень ползла перед ним по пыльной дороге.

Вокруг Мардана стояли сторожевые пикеты, готовые поднять тревогу в случае нападения, но Аш, знавший точное местоположение каждого из них, без труда обошел стороной заставы и скоро уже шагал в направлении гор, оставив военный городок позади. Равнина была изрезана оврагами, усеяна кустами верблюжьей колючки и валунами, испещрена открытыми пластами скальной породы, и подошвы чаплей звонко постукивали по камню. Этот звук, казавшийся неестественно громким в ночной тишине, отвлекал Аша от мыслей и в конце концов начал страшно раздражать. Но потом он наткнулся на козью тропу, покрытую толстым слоем пыли, и дальше стал двигаться бесшумно.

Тропа беспорядочно петляла по равнине на обычный манер козьих троп, и Аш прошел по ней почти милю, прежде чем свернул в сторону и поднялся на вершину маленького холма, где нашел удобный для сидения плоский камень, укрытый в тени высокой травы и нагромождения валунов. Холм едва ли превосходил размерами курган, но, когда Аш, устроившись на плоском камне и привалившись спиной к валуну, посмотрел на залитые лунным светом открытые пространства, у него возникло впечатление, будто он находится высоко над равниной – высоко и далеко от всех, как на уединенном Королевском балконе Павлиньей башни.

Накануне прошел дождик, и в прозрачном холодном воздухе далекие горные вершины казались совсем рядом – самое большее, на расстоянии дня пути, а то и часа. Глядя на них, Аш оставил мысли о Белинде и Джордже и стал думать о других вещах – о далекой лунной ночи, когда он шел через такую же равнину к чинаровой роще близ Гулкотской дороги. Интересно, как сложилась судьба Хира Лала? Хорошо бы встретиться с ним снова и частично вернуть долг благодарности за лошадь и деньги. В ближайшие дни Аш возьмет отпуск и… Внезапно он отвлекся от мыслей о прошлом и прищурил глаза, напрягая зрение.

По равнине двигались какие-то тени – явно не домашние животные, ибо поблизости не было деревень. Может, какие-нибудь олени, например чинкара? Трудно сказать, ведь лунный свет часто играет шутки со зрением. Но поскольку неясные фигуры направляются в его сторону и сейчас нет ветра, который донес бы до них его запах, он скоро узнает. Надо только сидеть неподвижно, и они пройдут совсем рядом. Одежда у него одного цвета с камнями, и, если затаиться в тени, он останется почти невидимым даже для зоркого глаза дикого животного.

Сначала Аш испытывал лишь праздный интерес, который в мгновение ока сменился настороженностью, когда лунный свет блеснул на чем-то, что было не оленьим рогом, но неким металлическим предметом. Он видел на равнине людей, а не диких животных, – людей, вооруженных мушкетами.

Когда они приблизились, Аш рассмотрел, что мужчин всего трое, и нервное напряжение разом отпустило. Поначалу он решил, что это налетчики из-за границы, собирающиеся напасть на какую-нибудь спящую деревню и угнать с собой скот и женщин. Но три человека не представляют особой угрозы, и, возможно, это всего лишь повиндахи – представители кочевого племени вроде цыган, обитающие в палатках и ведущие бродячий образ жизни. Хотя вряд ли, ведь сейчас, когда дни снова стали приятно прохладными, мало кто предпочел бы путешествовать пешком ночью. Но кем бы они ни были, Аш не испытывал ни малейшего желания встречаться с ними: причины, побудившие незнакомцев разгуливать по равнине в такой час, почти наверняка неблаговидны, а угонщики скота и разбойники обычно сначала стреляют, а потом задают вопросы. Посему он сохранял неподвижность и радовался тому факту, что тени удлинились, а луна теперь находится за его спиной и светит прямо в глаза приближающимся мужчинам.

Уверенный, что он останется незамеченным, если не пошевелится, Аш расслабился и стал наблюдать за ними с любопытством, смешанным с легким нетерпением. Он начинал замерзать и хотел, чтобы незнакомцы ускорили шаг: пока они не пройдут мимо и не удалятся на приличное расстояние, сам он не сможет покинуть свое укрытие. Аш зевнул, но в следующий миг встрепенулся.

Донесшийся до него едва уловимый звук произвели не мужчины, двигавшиеся к нему по равнине. Он раздался гораздо ближе, где-то позади него, предположительно ярдах в двадцати – тридцати, хотя в такой безветренной тишине любые звуки разносятся на значительное расстояние. Это был всего лишь стук камешка, сдвинувшегося с места, однако, если не считать холма, на котором сидел Аш, равнина на несколько сотен ярдов окрест была совершенно плоской, и никакой камешек не мог сдвинуться с места или столкнуться с другим без посторонней помощи. Аш затаил дыхание, напряг слух и услышал следующий звук, столь же легко узнаваемый, – стук подкованной железом чапли о камень. По меньшей мере еще один человек приближался к холму с противоположной стороны.

Несколько разных предположений молнией пронеслись в голове у Аша, все одинаково неприятные. На границе процветал обычай кровной мести, и, возможно, этот человек собирался напасть из засады на приближающихся мужчин. Или же намеченной жертвой являлся сам Аш – может статься, кто-то, у кого имелись причины ненавидеть разведчиков, заметил его и последовал за ним по пятам. Напрасно он не взял с собой оружия. Но было слишком поздно сожалеть об этом, ибо позади снова раздался стук металла о камень, и Аш осторожно повернул голову и замер в ожидании, напрягшись всем телом, готовый к нападению.

Совсем рядом раздался шорох, словно кто-то задел терновый куст у подножия холма, а несколько мгновений спустя одинокий мужчина стремительно прошагал мимо, не обернувшись. Он прошел слишком быстро, чтобы Аш успел толком разглядеть что-нибудь, кроме высокой фигуры, закутанной в грубое шерстяное одеяло и вдобавок защищенной от ночной прохлады отрезом ткани, намотанным на голову и вокруг шеи. В следующий миг человек превратился в черный силуэт на фоне залитой лунным светом равнины. Если он и был вооружен, то всяко не мушкетом, хотя, возможно, под одеялом скрывался патханский нож. Он явно не заметил Аша и не заподозрил его присутствия. Однако в нем смутно чувствовалась некая вороватая настороженность: он втягивал голову в плечи и постоянно поглядывал направо-налево, словно нервничая и опасаясь погони.

Четверо мужчин встретились ярдах в пятидесяти от холма, остановились и несколько минут разговаривали. Потом они присели на корточки, дабы продолжить беседу в более удобном положении, и Аш увидел вспышку трута, когда они зажгли кальян, чубук которого стали передавать по кругу. Мужчины находились слишком далеко, чтобы он мог услышать что-нибудь, кроме невнятного бормотания и изредка смеха, но он понимал, что, если попытается покинуть свое укрытие, они сразу его заметят и едва ли придут в восторг от присутствия постороннего человека, следившего за ними. Сам факт, что они сочли нужным встретиться в такое время и в таком месте, свидетельствовал об их нежелании афишировать свои дела, и при данных обстоятельствах Ашу представлялось разумным терпеливо сидеть и ждать.

Он ждал почти целый час, с каждой минутой все сильнее замерзая и проклиная себя, дурака, за пристрастие к ночным прогулкам. Но наконец долгое ожидание закончилось. Четверо мужчин поднялись на ноги и двинулись в разные стороны: трое направились обратно к горам, а четвертый вернулся тем же путем, каким пришел. Он снова прошагал всего в нескольких ярдах от холма, и на сей раз луна светила ему в лицо, но он прикрывал рот и подбородок свободным концом тюрбана, так что видными оставались только ястребиный нос и глубоко посаженные глаза. Тем не менее лицо показалось Ашу знакомым. Он явно встречал этого мужчину прежде – он был уверен, хотя сам не знал, откуда такая уверенность. Однако, прежде чем он успел собраться с мыслями, мужчина прошел мимо и исчез за холмом.

Выждав с минуту, Аш осторожно выглянул из-за валунов. Он смотрел вслед высокой фигуре, торопливо шагавшей в направлении Мардана, пока она не скрылась из виду, и лишь потом поднялся на затекшие, замерзшие ноги и пустился в долгий обратный путь к крепости, напрочь забыв про Белинду.

На следующее утро, в ослепительном сиянии сине-золотого осеннего дня, ночное происшествие утратило зловещий оттенок, сообщенный ему призрачным лунным светом, и стало казаться совершенно безобидным. Вероятно, эти четверо мужчин встретились, чтобы обсудить какой-нибудь срочный вопрос, касающийся сугубо племенных интересов, а если они предпочли увидеться ночью, то это их дело. Аш выбросил происшествие из головы и, наверное, никогда больше не вспомнил бы о нем, если бы не случайная встреча в сумерках, состоявшаяся примерно шестью днями позже.

В тот вечер в поло не играли, и потому Аш взял ружье и отправился стрелять куропаток в лесочке у реки, а возвращаясь обратно вскоре после заката, встретил на дороге неподалеку от расположения кавалерийских частей одного человека, совара из своего собственного эскадрона. Последний свет дня быстро мерк, и Аш узнал солдата, только поравнявшись с ним. Ответив на воинское приветствие, он прошел мимо, а потом резко остановился и повернулся, вдруг вспомнив этого мужчину. Он опознал его отчасти по походке – по манере слегка вздергивать одно плечо в такт шагам. Но было еще одно: старый шрам, рассекавший пополам правую бровь, который Аш, сам того не сознавая, успел заметить на лице, мельком увиденном в ярком лунном свете.

– Дилазах-хан…

– Сахиб?

Мужчина повернулся и подошел к нему. Он был патханом из афридиев, и его племя являлось одним из многих, формально подчинявшихся власти эмира Афганистана, но на практике не признававших никаких законов, кроме своих собственных. Ашу пришло в голову, что ночью на равнине Дилазах-хан почти наверняка встречался со своими родственниками, которые принесли ему новости из родной деревни, скорее всего касавшиеся родовой вражды с каким-нибудь соседним племенем, один или несколько представителей которого могли служить вместе с ним в корпусе разведчиков.

Британская территория считалась нейтральной, и кровная месть на ней находилась под запретом. Но по ту сторону границы дела обстояли иначе, и соплеменники Дилазаха, по-видимому, не хотели привлекать к себе внимание. В любом случае он не нарушил никаких законов, подумал Аш, а потому едва ли справедливо выпытывать у него вещи, которые он явно желает сохранить в тайне. В свое время Аш сам страдал и бесился от подобного вмешательства в свои дела, поэтому он не сказал того, что собирался сказать, и, наверное, напрасно: если бы Дилазах испугался, возможно, он изменил бы свои намерения и планы, а тем самым, помимо всего прочего, спас бы свою жизнь. Хотя, воспитанный своей верой в твердом убеждении, что от судьбы не уйдешь, он вряд ли поверил бы, что любые его или еще чьи-то поступки в силах изменить предначертанный ход событий.

В общем, Аш не сказал Дилазаху, что видел его на равнине ночью. Вместо этого он заговорил о каком-то пустяковом вопросе, связанном со школой верховой езды, а потом отпустил совара. Но теперь мысль о ночном происшествии никак не выходила у него из головы и изводила Аша с упорством докучливой мухи, раз за разом садящейся на лицо дремлющего человека. Поэтому он стал обращать на этого совара больше внимания, чем обращал бы в иных обстоятельствах, и в конечном счете пришел к выводу, что тот ему не нравится. Дилазах-хан был хорошим солдатом и более чем приличным кавалеристом – здесь к нему было не придраться. Но в нем чувствовалось что-то такое, что Аш определил для себя словом «ненадежность». Что-то в его поведении, слегка отдающем раболепием (качество в высшей степени нехарактерное для представителя пограничного племени), и в манере отводить глаза, избегая встречаться взглядом с собеседником.

– Я не доверяю этому Дилазаху, – признался Аш в разговоре с командиром эскадрона. – Я видел одну-две лошади с похожим выражением глаз и не согласился бы купить такую даже за фунт чая.

– Дилазах? Да ну, чепуха, – сказал командир эскадрона. – А что он натворил?

– Да ничего. Просто… я не знаю. У меня от него холодок по спине, вот и все. Я видел его на равнине однажды ночью…

Аш описал ночное происшествие, но командир эскадрона лишь рассмеялся, небрежно пожал плечами и дал объяснение, аналогичное первоначальному объяснению самого Аша:

– Ставлю десять против одного, что между его соплеменниками и жителями соседней деревни вышла ссора и они просто хотели предупредить парня, чтобы держал ухо востро, когда пойдет в следующее увольнение, потому что его кузен Хабиб на днях застрелил сына деревенского старосты, Али, а родственники Али открыли охоту на всех родственников Хабиба. Будьте уверены, именно так и обстоит дело.

– Я тоже сначала так подумал, но этого не может быть, ведь он пришел на встречу с ними. А значит, они договорились загодя. О встрече, я имею в виду.

– Почему бы и нет? Вероятно, они уведомили Дилазаха запиской, что у них есть новости для него. Если речь шла об убийстве, они не рискнули бы войти в подробности.

– Возможно, вы правы. Но все равно у меня такое ощущение, что за парнем следует приглядывать.

– Ну так приглядывайте, – добродушно согласился командир эскадрона таким тоном, словно предлагал малому ребенку пойти поиграть.

Аш покраснел и прекратил разговор. Но он не забыл о нем и чувствовал достаточный интерес к делу, чтобы попросить Ала Яра навести справки о происхождении и прошлом совара Дилазах-хана.

– В рисале служат еще пять человек из его клана, – доложил Ала Яр. – Все они гордые свирепые мужчины – афридии, поступившие на службу в корпус из соображений иззата, то есть чести, и из любви к сражениям. А также, возможно, потому, что их клан раздирает родовая вражда, а здесь никто не может неожиданно напасть на них из засады и застрелить. Двое из них служат в вашем собственном подразделении: Малик-шах и Лал Мает.

– Знаю. Оба они хорошие люди – лучшие из лучших. Я десять раз ходил на шикар с Маликом, а что касается Лал Маета…

Ала Яр поднял руку.

– Выслушайте меня. Я еще не закончил. Их клан очень маленький, и все они связаны родственными узами, приходясь друг другу троюродными, четвероюродными и, возможно даже, пятнадцатиюродными братьями или племянниками друг другу. Однако дело в том, что никто из них не любит своего родственника Дилазаха. Они говорят, что он обманщик и пройдоха, и не доверяют ему, как и вы.

– Почему? Из-за чего?

– О, из-за множества разных незначительных поступков, совершенных в детстве. Вы знаете, как оно бывает с детьми: один из них постоянно врет, обманывает и ябедничает старшим, а товарищи по играм недолюбливают его. И даже когда они становятся взрослыми, неприязнь не проходит. Все остальные были недовольны, когда Дилазах вступил в ряды разведчиков; они говорят, что не понимают, зачем ему это понадобилось, ибо такой поступок для него нехарактерен. Но он пришел с добрым конем, и он искусный наездник, да и стрелок отличный – он добился своего места в честном соревновании с другими претендентами, а поскольку офицеры отзываются о нем положительно, его сородичам не на что жаловаться, и из чувства клановой гордости они будут защищать и поддерживать парня. Тем не менее они по-прежнему недолюбливают Дилазаха. В свое время он каждому из них учинил какую-нибудь пакость – речь идет всего лишь о детских выходках, но мужчины, как я уже сказал, ничего не забывают.

Спросите Малика или Лал Маета, когда в следующий раз отправитесь с ними на охоту.

Аш так и сделал. Но не узнал ничего сверх того, что рассказал Ала Яр.

– Дилазах? Да он чистая змея, – сказал Малик-шах. – У него холодная кровь, и с языка каплет яд. Когда мы были детьми…

И он поведал длинную историю о детской шалости, закончившейся суровым наказанием и слезами для всех, кроме Дилазаха, который, собственно, затеял все дело, но потом выдал своих товарищей старшим, а сам избежал последствий с помощью наглой лжи. Было ясно, что давняя обида до сих пор не прошла, однако Малик признал, что год службы в полку изменил Дилазаха до неузнаваемости.

– Из него вышел хороший солдат, и когда нас, разведчиков, снова пошлют воевать, возможно даже, он заставит гордиться собой всех нас, и свой клан тоже. И все же странно, что он пожелал служить сиркару и подчиняться требованиям дисциплины. Я считал, что человек вроде него никогда не выберет такой образ жизни. Однако – кто знает? – может, он совершил какое-нибудь убийство, после которого оставаться в наших горах стало для него слишком опасно, и потому решил временно укрыться здесь. Он не единственный, кто так поступает!

Малик рассмеялся, и Аш, хорошо знавший, что последнее утверждение в полной мере соответствует истине, не стал продолжать разговор на эту тему. Но уже через несколько дней стало ясно, почему Дилазах-хан вступил в ряды разведчиков. И оказалось, что недоверие к нему сородичей и подозрения Аша были вполне обоснованными.

Луна не светила той ночью, когда Дилазах исчез из Мардана, прихватив два карабина, находящихся на вооружении кавалерии: свой собственный и еще один. И никто не видел, как он покидал крепость, ведь он, как и Малик, при желании мог двигаться бесшумно, словно тень.

Он нес караул в последнюю смену перед рассветом, патрулируя расположение своей части на пару с одним солдатом, и не зарезал своего напарника, вероятно, потому лишь, что не хотел навлекать на себя кровную месть его родственников, а не потому, что сколько-нибудь ценил человеческую жизнь. Второй часовой получил сильное сотрясение мозга и смог рассказать о случившемся лишь спустя некоторое время. Он, понятное дело, совершенно не ожидал нападения со стороны товарища и не помнил, как все произошло, но было очевидно, что Дилазах оглушил его ударом приклада, а потом засунул кляп в рот, связал снятым с него тюрбаном и оттащил в густую тень за пределами слышимости для спящего лагеря. Негодяй удрал под покровом тьмы, и прошло не менее часа, прежде чем приглушенные стоны связанного человека разбудили одного из солдат, ибо конные патрули, галопом пустившиеся прочесывать местность в поисках беглеца, вернулись ни с чем.

К вечеру найти Дилазаха так и не удалось, а на следующее утро командующий корпусом осведомился, сколько еще членов его клана служат в полку. Все они были вызваны к нему в кабинет и получили приказ снять все обмундирование и снаряжение, являвшееся собственностью корпуса. Они молча подчинились и один за другим сложили вещи в кучу на покрытом циновкой полу, а потом вернулись на свои места и стали по стойке «смирно».

– А теперь ступайте прочь, – сказал командующий. – И не показывайтесь мне на глаза, покуда не вернете в полк обе винтовки.

Мужчины вышли, не проронив ни слова, и никто не поставил под сомнение справедливость действий начальника, кроме Аша, для которого произошедшее стало кульминацией исключительно тяжелой недели. Побелев от гнева, Аш яростно заявил командиру эскадрона:

– Он не имел права поступать так! Они-то здесь при чем? Это не их вина! Да ведь они… ведь они даже не любили этого парня! Никогда не любили.

– Они принадлежат к одному клану, – спокойно объяснил командир эскадрона, – а наш начальник тертый калач и знает, что делает. Он хочет, чтобы похищенные карабины вернулись в полк, поскольку не может допустить, чтобы такого рода оружие использовалось на перевалах, и поскольку мы не вправе позволить, чтобы одному из наших солдат сошла с рук такая выходка. Это навело бы на преступные мысли множество других людей. Нет, он сделал единственное, что мог сделать в данной ситуации. Это вопрос иззата. Дилазах опозорил свой клан, и его сородичи вернут карабины обратно в собственных интересах. Вот увидите. Они наверняка подозревают, куда он направился, и, скорее всего, в течение двух суток вернутся сюда с винтовками.

– Ну и что с того? – осведомился Аш. – Их заставили снять форму и прогнали прочь – наказали и публично разжаловали за дело, к которому они не имеют ни малейшего отношения. Наказать следовало бы меня или вас! Я знал, что этот парень затевает неладное, и вы тоже знали. Я предупреждал вас, но вы отмахнулись от меня, словно я рассказал вам какую-то глупую сказку. Но все же я мог сделать что-нибудь, чтобы предотвратить случившееся, а Малик и остальные не могли. Это нечестно!

– Ох, бога ради, повзрослейте же наконец, Панди! – рявкнул командир эскадрона, теряя терпение. – Вы ведете себя как двухлетний ребенок. Да что за бес в вас вселился? Вы ходите злой как черт последние несколько дней. Как у вас со здоровьем?

– Прекрасно, благодарю вас, – сердито ответил Аш. – Но мне не по душе несправедливость, и я намерен лично переговорить с командующим.

– Ну, лучше уж вы, чем я. В данный момент он находится не в самом приятном расположении духа, и, когда вы выслушаете все, что он вам скажет, вы очень пожалеете о своем безрассудном поступке.

Но Аш не желал внимать доводам разума в том, что касалось дезертирства Дилазаха и увольнения его сородичей. Просто это было последним, хотя далеко не худшим событием недели, которую впоследствии он всегда считал самым черным периодом своей жизни. В дальнейшем ничто уже не производило на него столь тяжелого впечатления, потому что сам он навсегда изменился и стал совсем другим человеком.

Все началось с письма, пришедшего с утренней почтой, и Аш даже не узнал почерка на конверте и небрежно вскрыл его в столовой, предполагая найти в нем очередное приглашение на званый обед или танцевальный вечер. Написанное из лучших побуждений послание миссис Харлоу, уведомлявшее о помолвке ее дочери, стало неожиданностью сродни первому удару землетрясения.

Белинда безумно, безумно счастлива, писала миссис Харлоу, и она очень надеется, что Аштон не предпримет попытки отравить это счастье, но отнесется к делу разумно и не станет разыгрывать никаких трагических сцен. К настоящему времени он сам наверняка понял, что они с Белиндой совершенно не подходят друг другу, и вообще он еще слишком молод, чтобы думать о женитьбе и семейной жизни. Амброуз во всех отношениях гораздо лучшая партия для Белинды, и она уверена, что Аштон достаточно великодушен, чтобы порадоваться счастью ее дочери и пожелать ей всяческого благополучия в будущем. Белинда попросила ее сообщить ему эту новость, поскольку из-за всех глупых разговоров, происходивших между ними, бедное дитя считает, что так будет лучше для него…

Аш долго сидел, уставившись в письмо, и в конце концов один из товарищей спросил, все ли с ним в порядке. Ему пришлось повторить вопрос три раза, прежде чем он получил ответ.

– Да… то есть нет. Ничего особенного, – смущенно пробормотал Аш.

– Плохие новости? – сочувственно поинтересовался Уиграм Бэтти.

– Нет. Просто голова болит… Наверное, легкий солнечный удар. Пожалуй, я пойду лягу, – сказал Аш. И неожиданно добавил: – Я этому не верю.

– Чему не верите? Послушайте, дружище, может, вам показаться врачу? Вы бледный как смерть, – с искренней заботой сказал Уиграм. – Если это солнечный удар…

– Ох, не глупите, – раздраженно бросил Аш и вернулся в свою комнату, где присел на край кровати и перечитал письмо миссис Харлоу.

Он перечитал его раз пять, и с каждым разом оно казалось все менее правдоподобным. Если Белинда действительно полюбила другого, он, безусловно, почувствовал бы это во время последней встречи с ней, состоявшейся всего три недели назад. Но прощальные слова девушки нисколько не свидетельствовали о решительной перемене ее чувств, и он не верил, что после всего, что было между ними, Белинда попросила бы мать написать такое письмо. Будь это правда, она бы сама написала – она всегда была честна с ним. Амброуз… кто такой этот Амброуз, черт возьми? Это все заговор ее родителей. Заговор с целью разлучить их. Либо это, либо они принуждают Белинду к отвратительному браку против ее воли.

Письмо миссис Харлоу пришло в пятницу, и до официально разрешенного визита к Белинде оставалось еще восемь дней. Но на следующий день Аш нарушил приказ и поехал в Пешавар.

Как и в день первого его визита, хозяева бунгало отсутствовали и слуга сообщил Ашу, что сахиб и мем-сахибы пошли на ланч и не вернутся до трех часов. Как и прежде, Аш отправился в клуб, и там тоже история повторилась: хотя на сей раз клуб отнюдь не пустовал и на террасах и лужайках прогуливались веселые и оживленные воскресные толпы, первым человеком, заговорившим с Ашем, оказался Джордж Гарфорт.

– Аш! – воскликнул Джордж, хватая его за рукав. – Мне надо поговорить с вами. Не уходите. Пойдемте выпьем…

Аш не имел ни малейшего желания разговаривать с Джорджем или с любым другим человеком, кроме Белинды. Но он не отделался от него и не ушел по двум причинам. Во-первых, Джордж был сильно навеселе, а во-вторых, он наверняка знал, есть ли хоть капля правды в истории о помолвке. Сам факт, что Джордж напился с утра пораньше, свидетельствовал о многом, и сердце Аша сжалось от дурного предчувствия.

– Им-мно вы-то м-мне и нужны, – хрипло и невнятно пробормотал Джордж. – Х-хочу поговрить с вами, Аш. Вы единственный, с кем я могу п-поговрить. Только не здесь… здесь слишком много н-народа… слишком много ч-чертовых чванливых снобов, с-сидящих и п-пдслушиващ-щих. Поедемте в мое бунгало, пз… пзавтракаем.

При данных обстоятельствах предложение казалось разумным: Аш меньше всего на свете хотел выслушивать речи Джорджа (судя по всему, дело касалось Белинды) в присутствии половины членов пешаварского клуба. Да и вообще, чем скорее мистер Гарфорт уберется из такого людного места, тем лучше, ибо своим поведением он привлекал к себе внимание окружающих. Многие смотрели на него с нескрываемым неодобрением и перешептывались с соседями, и в любую минуту управляющий или какой-нибудь разгневанный член клуба мог попросить его удалиться – такой позор для человека столь чувствительного, как Джордж, станет причиной страданий и унижения, несоразмерных с тяжестью обиды. Аш распорядился подать тонгу и отвез пьяного мистера Гарфорта в его бунгало, которое оказалось большим, прямоугольным в плане зданием, где размещалась также контора его фирмы.

Апартаменты Джорджа занимали малую часть здания и состояли из тесной спальни, смежной с ванной комнатой, и отгороженного чиком уголка веранды, который служил гостиной и столовой. Вся обстановка здесь имела удручающее сходство с обстановкой дак-бунгало, но слуга, вышедший на звон колокольчика тонги, оказался в состоянии подать ланч из трех блюд и двух бутылок легкого пива «Макдоналд энд Браун», так что, невзирая на свои предчувствия, Аш поел вполне сносно. Хозяин же, наоборот, с отвращением отказывался от каждого блюда; он сгорбился в кресле, бормоча что-то и злобно поглядывая на кхидматгара. Только когда слуга убрал со стола и удалился, Джордж переменил свое грубое поведение самым неожиданным образом.

Едва лишь чик опустился за ушедшим кхидматгаром, Джордж подался вперед, положил руки на стол, уронил на них голову и разрыдался.

Аш поспешно ретировался в пыльный дворик, где одинокая мелия отбрасывала тень, дающую возможность укрыться от палящих лучей полдневного солнца. Он с удовольствием вернулся бы обратно в клуб, но не мог бросить Джорджа в такой момент, хотя теперь не оставалось сомнений, что причиной его пьянства и горя является помолвка Белинды, и у Аша не было никакого желания выслушивать то, что Джордж хотел сообщить. Аш присел на корень мелии, злясь на себя и еще сильнее на Джорджа, и стал ждать. Слышать надсадные, судорожные рыдания было неприятно, но наконец они стихли, Джордж шумно высморкался и неверной поступью ушел в спальню, где, судя по плеску воды, вылил себе на голову содержимое чатти.

Аш встал и вернулся в свое кресло на веранде, а вскоре снова появился Джордж с накинутым на плечи полотенцем и мокрыми волосами. Он налил себе чашку кофе из котелка, оставленного кхидматгаром на подносе, тяжело опустился в продавленное тростниковое кресло и принялся с несчастным видом прихлебывать горячий напиток. Болтливый и самоуверенный молодой человек, который в течение года с лишним пользовался таким успехом на чаепитиях и танцевальных вечерах в клубе, куда-то вдруг исчез. Даже от прежней привлекательности не осталось и следа, ибо сейчас его бледное лицо было одутловатым и небритым, глаза покраснели от слез, а мокрые волосы утратили байроновскую кудрявость и свисали разрозненными вялыми прядями на лоб и на шею.

При виде столь плачевного зрелища раздражение Аша ослабло, изрядно разбавленное состраданием, и он, смирившись с ролью доверенного лица и утешителя, встал с кресла, налил себе кофе и с усилием проговорил:

– Вы бы лучше рассказали мне все. Полагаю, дело в помолвке.

– В какой еще помолвке? – бесцветным голосом спросил Джордж.

Сердце у Аша подпрыгнуло и бешено заколотилось, и он расплескал кофе на пол. Так значит, он не ошибался! Миссис Харлоу солгала ему, и все это неправда!

– В помолвке Белинды, разумеется. Я думал, именно поэтому… я имею в виду… – От облегчения он говорил бессвязно. – Я слышал, она обручилась и собирается замуж.

– Ах, это…

Джордж небрежно махнул рукой, словно речь шла о чем-то несущественном.

– Выходит, это неправда? Ее мать сказала…

– Она здесь ни при чем, – задыхаясь, проговорил Джордж. – Она… миссис Харлоу… постаралась проявить предельный такт. Она действительно любит меня, знаете ли. Но Белинда… Я… я в жизни не подумал бы, что кто-то… нет, дело совсем в другом: просто я хотел утаить это, поскольку сам поверил, что все это правда. Мне следовало бы предвидеть, что кто-нибудь однажды все узнает.

– О чем узнает? Что за вздор вы лепечете, Джордж? Она помолвлена или нет?

– Кто? А, Белинда… Ну да. Они обручились сразу после бала холостяков, кажется. Послушайте, Аш, вы не против, если я поговорю с вами об одном деле? Видите ли, я не знаю, как мне быть. То ли признаться во всем, то ли подать заявление об уходе со службы и уволиться, то ли… Я не могу оставаться здесь. И не останусь. Я… я скорее застрелюсь. Она всем расскажет… уже начала рассказывать. Разве вы не заметили, как все пялились на меня и перешептывались в клубе сегодня утром? Наверняка заметили. А дальше будет хуже. Гораздо хуже. Вряд ли я смогу…

Но Аш уже не слушал. Он поставил чашку на стол дрожащей рукой и порывисто сел. Он больше не желал ничего слушать и ни с кем разговаривать. Во всяком случае, с Джорджем. И все же…

– Но этого не может быть, – резко сказал он. – Бал холостяков устраивался в самом начале прошлого месяца, почти шесть недель назад, а я виделся с ней с тех пор. Я пил с ней чай, и она сообщила бы мне про помолвку. Или ее мать. Или еще кто-нибудь.

– Они не спешат объявлять о помолвке. Собираются держать ее в тайне, покуда он не получит назначения на новую должность… полагаю, тогда это произведет большее впечатление. Выйти замуж за резидента, как-никак!

– За резидента? Но…

Аш осекся и сердито уставился на Джорджа, по-видимому даже более пьяного, чем казалось. Должность резидента была одной из самых высоких: «доходное место» на гражданской службе в Индии. Только люди, много лет прослужившие в государственном департаменте, посылались в различные независимые княжества представлять интересы своего правительства в звании резидента.

– Бхолапор – одно из южных княжеств, – равнодушно сказал Джордж. – Об этом писали в газетах на прошлой неделе.

– Бхолапор? – тупо повторил Аш. – Но… нет, вы ошибаетесь. Вы пьяны. Вот в чем дело. Как Белинда могла познакомиться со столь высокопоставленным чиновником, а тем более обручиться с ним?

– Значит, смогла, – безразлично произнес Джордж, словно для него это не имело никакого значения. – Друг ее отца. Вы наверняка обратили на него внимание: такой тучный тип с красной физиономией и седыми бакенбардами. Он пил чай с Харлоу, когда вы наведывались туда в последний раз, и Белинда была всецело поглощена беседой с ним.

– Подмор-Смит! – выдохнул Аш в полном ужасе.

– Он самый. Напыщенный старый зануда, но, говорят, он весьма выгодное приобретение. Скоро наверняка будет произведен в рыцари и закончит лейтенант-губернатором и все такое.

У него жена умерла в прошлом году, а дочери старше Белинды, но ее, похоже, это не смущает. Разумеется, он невероятно богат – его отец был одним из калькуттских набобов, так что он просто купается в деньгах. И я думаю, Белинда совсем не прочь стать леди Подмор-Смит. Или ее превосходительством губернаторшей. А в будущем, возможно даже, баронессой Подмор.

Джордж хрипло хохотнул и налил себе еще кофе.

– Я не верю, – яростно проговорил Аш. – Вы все выдумываете. Она никогда не сделала бы ничего подобного. Только не Белинда. Вы не знаете ее так хорошо, как знаю я. Она милая и честная, и…

– Она честная, спору нет, – согласился Джордж.

Губы у него задрожали, и глаза снова наполнились слезами. Аш не обратил на это внимания.

– Если она и обручилась с ним, то по принуждению. Здесь ее родители постарались – этот старый сухой сморчок, ее отец, и глупая болтливая мамаша. Но если они думают, что я позволю им погубить жизнь Белинде и мне, то они ошибаются!

– Это вы ошибаетесь, – сказал Джордж. – Ее родителям все это не слишком нравилось, но она их уговорила. Она умеет добиваться своего, вам бы следовало это знать. А впрочем, вы ее совершенно не знаете. Да и я тоже. Я думал, что знаю, и даже предположить не мог… О боже, что же мне делать?

Слезы хлынули у него из глаз и покатились по щекам, но он не попытался ни вытереть, ни сдержать их. Он просто ссутулился в кресле и смотрел невидящим взглядом в пустоту, нервно сжимая и разжимая пальцы вокруг чашки с кофе. Джордж представлял собой жалкое зрелище и своей бесстыдной демонстрацией горя возмутил Аша. Да разве у него есть право вести себя подобным образом? Белинда даже не была обручена с ним и никогда не обручилась бы! Аш так и сказал ему, весьма резко, и почувствовал извращенное удовольствие, сделав это. Но хотя он высказался без обиняков, Джордж нисколько не рассердился.

– Да нет, дело не в этом, – безжизненным голосом произнес Джордж. – Вы не понимаете. Конечно, я знал, что она никогда не выйдет за меня замуж, я же не дурак. Я слишком молод, и у меня нет никаких перспектив. У меня нет… ничего! Наверное, именно потому и я придумал эту историю. Чтобы казаться более интересным… Но я и помыслить не мог… мне и в голову не приходило, что она так отреагирует, когда узнает.

– Да что узнает? – спросил Аш с понятным недоумением. – Бога ради, Джордж, возьмите себя в руки и прекратите мямлить! В чем дело? Что именно она узнала?

– Обо мне. Понимаете, я… я наврал про себя с три короба. А у этой женщины, миссис Гидни, с которой мать Белинды крепко дружит, есть знакомая в Рангуне, и она знает одного человека, который… В общем, дело было так…

Это была простая и довольно некрасивая история, неприятная для всех заинтересованных лиц. Миссис Гидни в своем письме к близкой подруге между прочим упомянула имя Джорджа и сообщила о его романтическом происхождении, а по несчастливому стечению обстоятельств означенная подруга оказалась знакомой некоего мистера Фрисби, занимавшегося торговлей тиковым деревом. Вот так все и открылось…

Бабушка Джорджа была отнюдь не греческой графиней, а индианкой низкого происхождения, чей союз с его дедом – цветным сержантом британского полка, квартировавшего в Агре, – носил сугубо временный характер, но имел своим результатом рождение дочери, которую в конечном счете отдали в сиротский приют. В возрасте пятнадцати лет девушка нашла место помощницы няни в семье военного и впоследствии вышла замуж за молодого капрала из полка своего хозяина, некоего Альфреда Гарфорта. Их сын Джордж, родившийся в Барели, единственный из всей семьи уцелел в ходе восстания 1857 года: его родители, новорожденный брат и три младшие сестры были убиты в течение пятнадцати кошмарных минут.

Джордж в тот день гостил в семье одного благорасположенного лавочника, избежавшей жестокой резни, и в течение нескольких лет, прошедших до возвращения полка в Англию, эта добрая чета давала мальчику приют, поскольку его отец тоже был сиротой и у него не имелось родственников, которые могли бы о нем позаботиться. Именно тогда Джордж узнал от своих товарищей по играм, что «полукровка» является объектом презрения. Среди казарменных мальчишек было несколько таких, и они вместе с Джорджем подвергались насмешкам и издевкам со стороны детей белых родителей и в свою очередь относились почти с таким же презрением к индийским детям, чьи родители были темнокожими.

«Твоя бабка была метельщицей!» или «Ха-ха, ты поганый черно-белый!» – такие обидные насмешки постоянно звучали во время потасовок между казарменными детьми, а базарные мальчишки порой выражались еще более оскорбительно. Однако у Джорджа, по иронии судьбы, кожа была светлее, чем у многих его белых мучителей, и, обладай он характером потверже или наружностью поневзрачнее, возможно, он сумел бы заставить всех забыть о своей неизвестной бабке. Однако он был всего лишь прехорошеньким маленьким мальчиком, хотя болезненно застенчивым, – подобное сочетание умиляло взрослых, но возбуждало в ровесниках желание избивать его, что они и делали с энтузиазмом при каждом удобном случае.

У него развилось сильное заикание и лютая ненависть к школьным товарищам, казармам и всему связанному с армией. Когда полк отплыл в Англию, взяв его с собой, только доброта вышеупомянутой супружеской четы, Фреда и Эми, спасла Джорджа от армейского сиротского приюта. На собственные деньги они устроили его в маленькую школу-интернат под Бристолем, куда принимали детей, чьи родители находились за морем. Большинство учеников проводило выходные и каникулы в школе, и почти все они родились за границей – к несчастью для Джорджа, поскольку все они тоже отзывались о «полукровках» с презрением, а одного из них, который, на свою беду, имел черные глаза и смуглую кожу, жестоко дразнили из-за внешности, и Джордж, к своему стыду, присоединился к мучителям. Никто в школе – за исключением, возможно, директора – ничего не знал о нем, и потому он получил возможность придумать себе родословную.

Поначалу она была относительно скромной, но с возрастом он ее расширил, включив в нее мифических бабок, дедов, прабабок и прадедов и множество колоритных предков. А так как Джордж постоянно боялся, что однажды глаза у него потемнеют и кожа станет предательски смуглой (как потемнели кудрявые волосы, в младенчестве белокурые), он придумал себе ирландского отца – ирландцы зачастую черноволосы – и на всякий случай добавил бабку-гречанку. Позже он обнаружил, что большинство официантов и мелких лавочников в Сохо являются греческими эмигрантами, но к тому времени он уже не мог изменить национальность своей мифической бабушки и потому решил сделать ее графиней.

Как только Джордж закончил школу, его благодетель мистер Малленз через одного знакомого, служившего в «Браун энд Макдоналд», устроил своего протеже в фирму на должность клерка, полагая, что таким образом дает молодому человеку блестящую возможность сделать карьеру в виноторговле. К сожалению, новость нисколько не обрадовала Джорджа. Будь его воля, он никогда не вернулся бы в Индию, но за недостатком мужества и средств он не смог отказаться от такого предложения. Когда Джордж прошел обучение и в конечном счете получил направление в Пешавар, его утешала только мысль, что Пешавар отделяют от Барели почти четыреста миль и в любом случае ему не придется навещать мистера и миссис Малленз: за месяц до своего отъезда он узнал, что мистер Малленз умер от брюшного тифа, а его сокрушенная горем вдова продала лавку и отбыла в Рангун, где ее зять успешно занимался торговлей тиковым деревом.

Мистер Малленз, великодушный до последнего часа, оставил Джорджу пятьдесят фунтов и золотые часы. Джордж потратил деньги на покупку одежды и сказал своей домовладелице, что часы достались ему в наследство от деда. От ирландского деда – ОТарфорта, владельца замка Гарфорт…

– Я не думал, что когда-нибудь все откроется, – горестно признался Джордж. – Но у миссис Гидни есть подруга, чей муж занимается торговлей тиковым деревом и знает зятя старого Малленза, и, похоже, эта подруга однажды встретилась с миссис Малленз и они завели разговор о Восстании, и миссис Малленз рассказала обо мне: о том, как ее муж оплатил мое обучение в школе и устроил меня в фирму, и как хорошо у меня идут дела, и… в общем, обо всем. Она даже показала мою фотографию, о которой я совсем забыл. Я послал им снимок незадолго до окончания школы. Я писал старикам, знаете ли. А потом эта подруга написала миссис Гидни…

Миссис Гидни, по-видимому, сочла своим долгом предупредить свою милую подругу миссис Харлоу, а миссис Харлоу, глубоко расстроенная двуличностью Джорджа, естественно, рассказала все дочери. Но если две старшие леди были просто потрясены новостью, то Белинда пришла в ярость – не столько потому, что он солгал ей, сколько потому, что он поставил ее в глупое положение. В конце концов, именно они с матерью по сути поручились за Джорджа и ввели его в пешаварское общество. Хотя он и привлек бы к себе известное внимание одной своей наружностью, но никогда бы не снискал такого общественного признания, какое получил с самого начала благодаря пристрастному отношению к нему миссис Харлоу и дружбе с ее дочерью. Помимо всего прочего, Белинда верила в романтическую историю о любовной связи его мифической прабабушки с лордом Байроном (справедливости ради надо заметить, что к распространению данного слуха Джордж не имел никакого отношения), но если она не находила ничего ужасного в мысли о незаконнорожденной бабушке, появившейся на свет от столь благородных родителей (скорее даже, наоборот, приходила в восторг от нее), то внебрачная дочь цветного сержанта и индианки из низшей касты – это совсем другое дело, в высшей степени отвратительное. Получалось, что мать Джорджа всего лишь полукровка, незаконнорожденная евразийка, вышедшая замуж за капрала пехотного полка, а сам Джордж имеет не просто слабую примесь черной крови – он на четверть индиец, причем из низшей касты. И это человек, которому Белинда помогла войти в пешаварское общество, с которым танцевала и обедала, которого одаряла улыбками! Теперь все остальные девушки будут смеяться над ней, и она никогда не загладит эту ошибку. Никогда.

– Она была в страшной ярости, – прошептал Джордж. – Говорила такие ужасные вещи… что все полукровки лжецы и что она больше не желает меня видеть и если… если я посмею еще хоть раз заговорить с ней, она м-меня з-зарежет. Я и не предполагал, что на свете бывают такие жестокие люди. Она даже не казалась х-хорошенькой… она казалась уродливой. А ее голос… Миссис Харлоу все повторяла: «Ты говоришь не всерьез, дорогая. Ты говоришь не всерьез». Но она говорила очень даже всерьез. А потом н-начала рассказывать всем подряд. Я точно знаю, потому что все смотрят на меня, как на какое-то мерзкое насекомое, и… что мне делать, Аш? Я бы наложил на себя руки, если бы смог, но у меня не хватает смелости. Даже когда я пьян. Но я не могу оставаться здесь. Не могу! К-как по-вашему, если я чистосердечно признаюсь во всем начальнику, он переведет меня в д-другое место? Если я буду умолять на коленях?

Аш не ответил. Он находился в тошнотворном оцепенении и, вопреки всему, отказывался верить услышанному. Он не хотел и не мог поверить, что Белинда способна на такое. Джордж – да. Поведанная история объясняла многое в Джордже: болезненную ранимость и неуверенность в себе, резкое превращение из косноязыкого робкого юноши в развязного и самонадеянного, произошедшее, когда Белинда принялась флиртовать с ним, а миссис Харлоу начала выказывать предупредительное внимание и благосклонность и он наконец поверил в себя, и, самое главное, полный упадок нравственных и физических сил, случившийся сейчас, когда обнаружилась фальшивость его выдуманного мира. Но Белинда не могла повести себя так, как он описывал. Джордж снова все придумал и, повинуясь голосу нечистой совести, вложил ей в уста обличительные речи, с которыми сам обращался к себе. Он боялся услышать от нее нечто подобное и теперь наказывает себя, воображая, будто она действительно говорила такие вещи. Вполне возможно, он выдумал также и помолвку Белинды с мистером Подмор-Смитом, в которую Аш тоже отказывался верить, покуда не услышит о ней от самой девушки. И если родители действительно принуждают ее к браку с мерзким стариком, впавшим в детство, тогда он выскажет им все, что о них думает.

Аш встал, отдернул чик и крикнул слуге нанять ему тонгу.

– Но вы же не уходите? – выдохнул Джордж, охваченный паникой. – Не уходите. Пожалуйста, не уходите! Если вы меня оставите, я… я снова напьюсь, а тогда будет еще хуже. Бренди придает мне смелости. Я могу в-выйти из дома и совершить к-какую-нибудь глупость. Как сегодня с утра, когда я отправился в клуб и выставил себя на посмешище.

– В таком случае не напивайтесь, – раздраженно отрезал Аш. – И бога ради, Джордж, прекратите жалеть себя. Вы не должны падать духом потому только, что вас уличили в глупом вранье насчет вашей бабушки. Кому какое дело, кем она была или не была? Вы же остались самим собой, верно? Смешно думать, будто люди любили вас за то, что ваша бабушка была гречанкой, или итальянкой, или кем там еще. А если вы хоть на минуту вообразили, будто Белинда или еще кто-нибудь собирается распространять россказни о ней, значит, вы сумасшедший. Знаете, в чем дело, Джордж? Вы все преувеличили сверх всякой меры и настолько упивались жалостью к себе, что даже не попытались остановиться хотя бы на минуту и посмотреть на дело разумно.

– Вы не слышали, что г-говорила мне Белинда, – задыхаясь, пролепетал Джордж. – Если бы вы слышали…

– Наверное, она ужасно рассердилась на вас за ваше дурацкое вранье и просто хотела наказать вас. Напрягите мозги хоть на секунду и прекратите вести себя словно истеричный трус. Если Белинда такая, какой я ее считаю, она будет хранить молчание ради вашего блага, а если она такая, какой вы ее считаете, она будет хранить молчание в своих интересах. То же самое касается ее матери и миссис Гидни: едва ли они захотят афишировать тот факт, что они оказались легковерными старыми сплетницами.

– Об этом я не подумал, – согласился Джордж, слегка оживившись. – Да, пожалуй… – Он снова поник. – Но знаете, никто не разговаривал со мной в клубе сегодня утром, кроме миссис Виккари. Все остальные просто таращились на меня, перешептывались и хихикали…

– Ох, прекратите, Джордж! – сердито перебил Аш. – Вы появляетесь в клубе воскресным утром пьяный в стельку и еще удивляетесь, что люди обращают на вас внимание. Во имя всего святого, перестаньте разыгрывать трагедию и попытайтесь посмотреть на вещи трезво.

Заслышав цокот копыт и звон колокольчика, возвещающие о прибытии тонги, он взял шляпу, а Джордж тоскливо сказал:

– Я надеялся, вы задержитесь еще н-немного и… и дадите мне дельный совет. Ужасно сидеть здесь в одиночестве и все думать, думать, а если бы я мог просто поговорить об этом…

– Вы говорили об этом более часа, – резко заметил Аш. – А коли вам действительно нужен мой совет – пожалуйста: забудьте о случившемся, помалкивайте о своей бабке и прочей родне и ведите себя как ни в чем не бывало, а не выставляйте свое горе на всеобщее обозрение, вызывая разные толки. Никто никогда не узнает об этой истории, если вы будете сохранять спокойствие и держать рот на замке.

– Вы действительно так считаете? – пролепетал Джордж. – Возможно, вы правы. Возможно, никто ничего не узнает. Вряд ли я вынесу, если правда откроется. Если такое случится… Аш, скажите честно, как бы вы поступили на моем месте?

– Я бы застрелился, – нелюбезно сказал Аш. – До свидания, Джордж.

Он сбежал по ступенькам веранды, сел в тонгу и поехал обратно в клуб, где взял свою лошадь и направился к бунгало Харлоу. На этот раз удача улыбнулась ему: родители Белинды по-прежнему отсутствовали, а сама она уже вернулась и отдыхала. Слуга, пробужденный от дневного сна, очень не хотел беспокоить молодую госпожу, но Аш пригрозил войти к ней без предварительного доклада, и слуга поспешно удалился, постучал к ней в дверь и сообщил, что некий сахиб желает видеть ее и не уйдет, пока не добьется своего. Однако, когда пятью минутами позже Белинда появилась в гостиной, Ашу сразу стало мучительно ясно, что она ожидала увидеть совсем другого человека. Она весело вбежала в комнату, но в следующий миг резко остановилась, и улыбка погасла на прелестном лице, а глаза расширились от тревоги и гнева.

– Аштон! Что вы здесь делаете?

Что-то в ее тоне и выражении лица привело Аша в полную растерянность, и он неуверенно проговорил, слегка заикаясь, как Джордж:

– Я… хотел увидеть вас, дорогая. Ваша мать написала мне. Она сообщила, что вы… вы собираетесь замуж. Это ведь неправда, да?

Белинда не ответила на вопрос. Вместо этого она сказала:

– Вам не следовало приходить сюда. Вы сами знаете, что не следовало. Прошу вас, уходите, Аштон. Папа рассердится, коли вернется и застанет вас здесь. Абдул не должен был впускать вас. Уходите сейчас же!

– Так это правда? – спросил Аш, проигнорировав просьбу удалиться.

Белинда топнула ногой.

– Я попросила вас уйти, Аштон. Вы не имеете права врываться сюда и устраивать мне допрос, когда знаете, что я одна и…

Аш двинулся к ней, и она испуганно попятилась. Но он прошел мимо нее, запер дверь на ключ, положил ключ в карман, а потом вернулся назад и встал между девушкой и дверью на веранду, отрезая путь к бегству.

Белинда открыла рот, собираясь позвать слугу, но тотчас закрыла, устрашившись перспективы вовлечь одного из слуг в столь неловкую ситуацию. Разговор с Аштоном, пусть и чрезвычайно неприятный, представлялся меньшим из зол, а поскольку он все равно состоялся бы рано или поздно, она вполне может покончить с делом прямо сейчас. Поэтому Белинда улыбнулась и заискивающе сказала:

– Пожалуйста, давайте обойдемся без сцен, Аштон. Я знаю, вам сейчас тяжело. Вот почему я и попросила маму написать вам – я не могла сама причинить вам боль. Но вы наверняка уже осознали, что в момент нашей первой встречи мы оба были слишком молоды, чтобы толком разобраться в своих чувствах и понять, что они недолговечны, как и говорил папа.

– Вы собираетесь замуж за этого Подмора? – холодно спросил Аш.

– Если вы имеете в виду мистера Подмор-Смита, то да. И вам нет необходимости разговаривать со мной таким тоном, потому что…

– Но, дорогая моя, вы не можете безропотно подчиниться родительской воле. Неужели, по-вашему, я не понимаю, что все это дело рук вашего отца? Вы любили меня, вы собирались выйти замуж за меня, а теперь он принуждает вас к такому ужасному браку. Почему вы не отстаиваете свои права? О Белинда, дорогая, неужели вы не видите?

– Я все прекрасно вижу, – раздраженно сказала Белинда. – Я вижу, что вы ничего об этом не знаете. Да будет вам известно, что папа решительно возражал против помолвки. И мама тоже. Но мне уже не семнадцать лет, в этом году мне исполнится девятнадцать, и я достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочу. Поэтому они ничего не могли поделать и в конце концов были вынуждены согласиться, так как Амброуз…

– Вы притворяетесь, будто любите его? – резко перебил Аш.

– Разумеется, люблю. Вы же не думаете, что я вышла бы замуж не по любви.

– Неправда. Я вам не верю. Этот жирный, занудный, напыщенный старик одного возраста с вашим отцом…

Кровь прилила к лицу Белинды, и внезапно Ашу вспомнились слова Джорджа о том, как она дурнеет от злости. Она подурнела сейчас, и в ее дрожащем от гнева голосе послышались визгливые нотки.

– Он моложе моего отца! Моложе! Да как вы смеете говорить со мной в таком тоне? Вы ревнуете, потому что Амброуз вхож в высшее общество, он зрелый, интересный и преуспевающий человек. Надежный и достойный уважения мужчина, а не глупый мальчишка, который… – Она остановилась на полуслове, закусила губу, а потом с усилием овладела собой и сказала более спокойным тоном: – Извините, Аштон. Но я страшно злюсь, когда люди говорят такие вещи. В конце концов, вы точно так же злились, когда папа считал вас слишком молодым. Вы говорили, что возраст не имеет никакого значения, помните? И это действительно так. Амброуз понимает меня, и он добрый, щедрый, умный, и все говорят, что он непременно станет губернатором. Может даже, однажды он станет вице-королем.

– Наверное, он еще и богат вдобавок.

Белинда не услышала саркастических ноток в голосе Аша и, восприняв замечание всерьез, счастливо сказала:

– Да. Он дарит мне такие замечательные подарки. Вот, взгляните.

Она с неподдельным удовольствием вытянула вперед левую руку, и Аш с болью увидел у нее на пальце кольцо с огромными бриллиантами, каждый из которых по меньшей мере вдвое превосходил размерами жемчужины на прелестном, но непритязательном колечке, что он купил для своей возлюбленной в Дели полтора с лишним года назад. Казалось, с тех пор прошло гораздо больше времени – лет пять, самое малое. Слишком много для Белинды, которая собиралась выйти замуж за человека, годившегося ей в отцы. За жирного, богатого, преуспевающего вдовца, который имеет возможность дарить ей бриллианты и сделает ее леди Подмор-Смит – и мачехой двух своих дочерей такого же возраста, как она сама.

Казалось, говорить больше не о чем. Бриллиантовое кольцо на пальце Белинды ясно свидетельствовало, что любые доводы и мольбы не возымеют никакого действия и ему остается только пожелать ей счастья и удалиться. Было странно думать, что он собирался прожить с ней всю жизнь, а сейчас, вероятно, видит ее в последний раз. Внешне она оставалась все такой же бело-розовой и очаровательной, как прежде, однако теперь Аш ясно понимал, что на самом деле никогда не знал, что творится в этой золотоволосой головке, и полюбил девушку, существовавшую главным образом в его воображении.

– Полагаю, я делал то же самое, – медленно проговорил он. – Тешил себя приятными выдумками, как Джордж.

Белинда напряглась, и лицо ее снова некрасиво покраснело от гнева, а голос зазвучал пронзительно и злобно:

– Не упоминайте при мне имени Джорджа. Он безродный лживый лицемер. Все эти россказни про бабку-гречанку…

Увидев выражение лица Аша, она осеклась и испустила резкий смешок, такой же противный, как голос.

– Ах, я забыла: вы же ничего не знаете. Что ж, я расскажу вам. Она была такой же гречанкой, как я. Она была базарной торговкой, и если он думает, что я собираюсь молчать, он глубоко ошибается.

С трудом шевеля непослушными губами, Аш, запинаясь, проговорил:

– Вы не можете… Вы говорите не всерьез… Вы не стали бы…

Белинда снова рассмеялась, ее глаза горели от гнева и злобы.

– Очень даже могу. Уже смогла. Неужто вы думаете, что я собираюсь сидеть и ждать, пока еще кто-нибудь не узнает и не начнет всем рассказывать, чтобы люди смеялись надо мной и мамой за нашей спиной и жалели нас, купившихся на ложь? Да я лучше умру! Я сама все расскажу: скажу, что с самого начала подозревала неладное и хитростью заставила его во всем признаться, и…

Голос у Белинды дрожал от возмущения и чувства оскорбленного самолюбия, и Аш мог лишь оторопело смотреть на нее, пока с прелестных розовых губ безудержным потоком лились полные злобы и желчи слова, словно она была не в силах остановиться. Будь он старше, умнее и сам не так сильно уязвлен, возможно, он понял бы, что на самом деле это просто истерика испорченного ребенка, избалованного, заласканного и захваленного до такой степени, когда здравый смысл и детская веселость сменяются самомнением и тщеславием и любое противодействие, любая воображаемая обида преувеличиваются до размеров непростительного оскорбления.

Белинда была молода и не слишком умна. По глупости она принимала за чистую монету комплименты своих поклонников и после головокружительного года пребывания в статусе первой красавицы привыкла принимать лесть, восхищение и зависть окружающих как должное. Она сверх всякой меры возвысилась в собственных глазах и теперь жестоко мучилась мыслью о том, что скажут несколько завистливых молодых леди, когда узнают, как она попалась на удочку. Да как Джордж посмел солгать ей и выставить ее на посмешище? Такой, по существу, была инстинктивная реакция Белинды на разоблачения, сделанные миссис Гидни. Истинная причина лжи и позерства Джорджа, личная трагедия, сокрытая за ними, унижение, которое он терпел сейчас, – об этих сторонах дела она даже не задумывалась, поскольку, потрясенная открытием, могла думать лишь о том, как случившееся отразится на репутации мисс Белинды Харлоу.

После мамы и самого Джорджа Аш оказался первым человеком, которому Белинда смогла излить все негодование и боль уязвленного тщеславия, накопившиеся в ней с момента, когда она узнала о двуличности Джорджа, – и она испытывала огромное облегчение. Но для Аша, слушавшего гневное словоизвержение, это стало окончательным прозрением, полным развенчанием образа милой, доброй, невинной девушки, существовавшего в его воображении. Обладательница этого визгливого голоса не имела с ним ничего общего. Она была расчетливой, хваткой женщиной, собиравшейся выйти замуж за жирного старика из-за денег и ради высокого положения в обществе. Бессердечной, исполненной снобизма особой, осуждавшей человека за грехи его предков, и злоречивой мегерой, способной погубить чужую репутацию, дабы избежать незначительного ущерба для своей собственной.

Аш хранил молчание и не предпринимал никаких попыток прервать яростную тираду, но, очевидно, на лице у него явственно отразилось отвращение, ибо Белинда вдруг возвысила голос, по-кошачьи стремительно выбросила вперед руку и нанесла ему пощечину с такой силой, что у него голова дернулась назад, а у нее заныла ладонь.

Сей поступок стал неожиданностью для них обоих, и несколько мгновений они в ужасе смотрели друг на друга, лишившись дара речи от потрясения. Потом Аш холодно промолвил: «Благодарю вас», – а Белинда разразилась рыданиями, круто развернулась и бросилась к двери, разумеется запертой.

Именно в этот момент хруст гравия под колесами возвестил о несвоевременном возвращении майора и миссис Харлоу, и следующие десять минут были, мягко выражаясь, довольно сумбурными. К тому времени, когда Аш достал ключ из кармана и отпер дверь, Белинда впала в совершенную истерику, и взору ошарашенных родителей явилась рыдающая, визжащая дочь, которая вылетела из гостиной, пронеслась через холл и скрылась в своей спальне, захлопнув дверь с таким грохотом, что стены бунгало сотряслись.

Майор Харлоу первым овладел собой, и все, что он имел сказать по поводу манер Аша и ситуации в целом, отнюдь не услаждало слуха. Миссис Харлоу не приняла участия в разговоре, она сразу бросилась утешать сокрушенную горем дочь, и заключительная часть гневной речи ее мужа прошла под аккомпанемент приглушенных стонов и возбужденных материнских призывов сказать, что же натворил этот «ужасный мальчишка».

– Я намерен сообщить о случившемся вашему командиру, – напоследок объявил майор Харлоу. – И предупреждаю: если вы еще когда-нибудь попытаетесь хотя бы заговорить с моей дочерью, я с огромным удовольствием задам вам трепку, которой вы в полной мере заслуживаете. А теперь убирайтесь вон.

Он не дал Ашу возможности заговорить, и в любом случае Аш не мог бы сказать ничего такого, что не усугубило бы ситуацию, если не считать униженных извинений, которые, возможно, были бы приняты, но нисколько не изменили бы положения вещей. Однако Аш не имел намерения извиняться. Он не считал себя виноватым и укрепил майора в его мнении о нем, смерив разгневанного джентльмена взглядом, который сделал бы честь самому дяде Мэтью, и покинув бунгало без единого слова оправдания или раскаяния.

– Несносный щенок, – прошипел майор, кипя вполне понятной яростью, после чего удалился в свой кабинет и принялся сочинять убедительное письмо командующему корпусом разведчиков, пока Аш ехал обратно в Мардан со смятенной душой, полной гнева, отвращения и жгучей горечи.

Он так болезненно отреагировал вовсе не на помолвку Белинды. Этому он мог бы найти оправдание: в Викторианскую эпоху браки юных девушек с мужчинами много старше их считались обычным делом, и девушки шестнадцати-семнадцати лет часто выходили замуж за сорокалетних мужчин. Мистер Подмор-Смит, при всех своих физических недостатках, был богат, уважаем и успешен – вероятно, Белинде очень льстило его внимание, и в результате она ошибочно приняла свое восхищение достоинствами этого джентльмена за чувство более теплое и убедила себя, что влюблена в него. В конце концов, она была молода и впечатлительна – и всегда отличалась импульсивностью. Аш мог бы простить ей помолвку с Подмор-Смитом, но не мог ни оправдать, ни простить ее поведение с Джорджем.

Ну да, Джордж наврал с три короба, но месть Белинды представлялась жестокой и несправедливой, ведь он же не собирался жениться на ней обманным путем. Он прекрасно понимал, что ни она, ни ее родители никогда не станут всерьез рассматривать его в качестве возможного мужа, и надеялся лишь стать более интересным в глазах девушки и войти на равных в узкое, закрытое светское общество военного городка. Однако Белинда намеревалась во всеуслышание объявить Джорджа лжецом и полукровкой, отлично понимая, что означенное общество никогда не простит и ни на минуту не забудет этого. Джордж окажется изгоем, ибо круг англичан в Индии весьма тесен и эта история последует за ним в любой уголок страны. Куда бы он ни поехал, там всегда найдется человек, знающий ее или слышавший о ней из вторых уст, и добродетельные матроны станут перешептываться, прикрывшись веерами, тогда как их дочери будут выказывать бедняге презрение, а мужчины – смеяться и изгонять его из своих клубов.

«Это нечестно!» – гневно думал Аш. Какое имеет значение, кем была твоя бабушка, или отец, или мать? Теперь он жалел, что не поступился самолюбием и не попросил за Джорджа перед отцом Белинды. Ему следовало сообщить этому старому солдафону о намерениях дочери и сказать, что ее надо остановить. Хотя, наверное, для этого было уже слишком поздно, ведь она, по ее словам, уже рассказала все нескольким людям. И, насколько он понимал, ее отец вполне мог одобрять такие действия. Ее мать и эта сплетница миссис Гидни явно одобряли, а значит, одобрят их друзья и знакомые, которые все станут сочувствовать этой тщеславной маленькой стерве, Белинде, и набросятся на бедного Джорджа, как ста я волков. При мысли о такой мерзости и несправедливости у Аша ком подкатывал к горлу, и он задыхался, испытывая физические муки от отвращения.

Он прибыл в Мардан в черной ярости и еще более черном разочаровании. А через несколько дней Дилазах скрылся с карабинами, и пятерых соваров из его клана, включая Малик-шаха и Лал Маета, заставили снять форму и изгнали из полка с приказом вернуть похищенное оружие – или никогда впредь не появляться в Мардане…

Аш намеревался просить о встрече с командующим, чтобы опротестовать предпринятые действия, но не успел: тот сам вызвал его к себе для объяснений, получив несколько запоздавшее письмо от майора Харлоу. Головомойка, полученная от отца Белинды, не шла ни в какое сравнение с жестоким разносом, полученным от командующего, хотя Аш почти все пропустил мимо ушей, всецело поглощенный мыслью о совершенной несправедливости. Было несправедливо изгонять из полка, точно преступников, пятерых мужчин из клана Дилазаха, которые имели безупречную репутацию и даже не испытывали приязни к своему сородичу, а уж тем более не пособничали ему! Аш с нетерпением ждал, когда командир закончит говорить и он сможет выразить свой протест, и тот факт, что он явно уделял мало внимания обращенным к нему словам, нисколько не улучшил ни положения дел, ни настроения командира.

– Если кто здесь и виноват, то только я, – горячо заявил Аш. – Это меня следовало выгнать из полка и послать за Дилазахом, потому что я чувствовал что-то неладное и должен был принять меры к тому, чтобы он не получил возможности совершить подобное. Но Малик и остальные не имеют к случившемуся никакого отношения, и несправедливо марать их честное имя таким образом. Они не виноваты, что преступник принадлежит к их племени, и не заслуживают…

Больше он ничего не успел сказать. Командир одной короткой гневной фразой сказал Ашу все, что прежде другие говорили более пространно, но менее ясно, и велел убраться с глаз долой. Аш поделился своими переживаниями с Зарином, но и здесь не нашел понимания, ибо Зарин считал действия командира разумными. Рисалдар Авал-шах тоже придерживался такого мнения.

– Как еще он вернет наши винтовки? – спросил Авал-шах. – Разведчики прочесали всю окрестную местность, но не обнаружили ни следа Дилазаха. Но возможно, его сородичи знают, что у него на уме, разыщут парня и через два-три дня вернутся с оружием. Таким образом их и наша честь будет спасена.

Зарин кивнул головой в знак согласия, а Кода Дад, который как раз тогда наносил один из своих редких визитов сыновьям, не только принял их сторону, но и сурово отчитал Аша.

– Ты рассуждаешь как сахиб, – с досадой сказал Кода Дад. – Болтать о несправедливости в подобной ситуации просто глупо. Командующий-сахиб умнее тебя, поскольку он рассуждает не как ангрези, а как патхан, но вот ты – ты, который в прошлом был Ашоком, – смотришь на дело так, словно всю жизнь был Пелам-сахибом. Право слово! Сколько раз я повторял тебе, что только малые дети кричат «это нечестно!» – малые дети и сахиб-логи? Теперь наконец я вижу, – ядовито добавил старик, – я вижу, что ты самый настоящий сахиб.

Аш вернулся в свои комнаты мрачный и подавленный, как прежде. Однако, даже несмотря на такое свое состояние, он, возможно, воздержался бы от безрассудного поступка, если бы не Джордж – если бы не Джордж и Белинда…

Войдя в офицерское собрание вечером, Аш столкнулся с одним из своих товарищей-субалтернов, недавно вернувшимся из штаба в Пешаваре.

– Слышали новости об этом малом, Гарфорте? – спросил Кук-Коллис.

– Нет. И слышать не желаю, благодарю вас, – грубо ответил Аш.

Он не ожидал, что слухи распространятся так быстро, и при мысли о необходимости выслушивать историю из вторых и третьих уст его замутило.

– Разве он вам не нравился?

Проигнорировав вопрос, Аш отвернулся, окликнул кхидматгара и велел подать двойной бренди. Но от Кук-Коллиса было не так-то просто отделаться.

– Пожалуй, я тоже выпью. Хамаре васте бхи[28], Имам Дин. Ей-богу, мне надо выпить. От таких дел всегда на душе мерзко, но, когда речь идет о твоем знакомом, это здорово выводит из равновесия, даже если ты знал его не близко, как я в данном случае, хотя я встречался с парнем на разных званых обедах, балах и тому подобных мероприятиях, поскольку его повсюду приглашали. Он пользовался успехом у дам, даром что был всего лишь мелким бокс-валлахом. Вообще-то я ничего не имею против боксваллахов, знаете ли. На мой взгляд, они весьма приятные люди. Но одного только Гарфорта можно было встретить практически в любом месте, и, не стану отрицать, я испытал страшное потрясение, когда узнал, что он…

– Полукровка, – раздраженно закончил Аш. – Да, я знаю. И не понимаю, какое дело до этого вам или еще кому-либо, так что можете не продолжать.

– Он полукровка? Я и не знал. Вы уверены? С виду он не походил на полукровку.

– Тогда о чем, собственно, вы говорите? – осведомился Аш, злясь на себя за то, что выдал тайну Джорджа человеку, который явно ничего не знал, а теперь непременно начнет трепать языком.

– О Гарфорте, разумеется. Он застрелился сегодня днем.

– Что?! – У Аша пресекся голос. – Нет, не может быть!

– Чистая правда, увы. Я не знаю, что он там натворил, но, похоже, несколько человек оскорбительно обошлись с ним в клубе вчера вечером. А сегодня утром он получил несколько писем, отменяющих приглашения, уже принятые им, – и вот около полудня он купил в лавке две бутылки бренди, выпил обе, а потом пустил себе пулю в висок, бедняга. Мне сообщил об этом Билли Кардок, который столкнулся с доктором, выходившим из бунгало фирмы. Он сказал, что никто понятия не имеет, почему Гарфорт сделал это.

– Я знаю, – прошептал Аш с посеревшим от потрясения лицом. – Джордж спросил меня, что бы я сделал на его месте, и я ответил… я ответил… – Он содрогнулся всем телом и, прогнав прочь невыносимую мысль, громко сказал: – Это из-за Белинды. Из-за Белинды и всех этих узколобых, нетерпимых снобов, которые всячески привечали Джорджа, пока считали, что его бабушка была графиней, и стали оскорблять и унижать, когда узнали, что она была всего лишь базарной торговкой из Агры. Да чтоб…

Заключительная часть тихо произнесенной фразы прозвучала на местном наречии и, к счастью, осталась непонятной для молодого мистера Кук-Коллиса, но крайняя непристойность исполненных злобы слов ошеломила кхидматгара, от неожиданности уронившего коробку сигар, и вызвала протест со стороны шокированного майора, оказавшегося в пределах слышимости.

– Послушайте, – возмутился майор. – В офицерском собрании недопустимо выражаться подобным образом, Аштон. Если вам угодно сквернословить, будьте любезны делать это в другом месте.

– Не беспокойтесь, – сказал Аш обманчиво спокойным тоном. – Я уже ухожу.

Он поднял стакан, словно чокаясь, единым духом осушил его, потом швырнул через плечо, как делали в прежнее время, когда в некоторых полках существовал обычай разбивать бокалы после тоста за здоровье молодой королевы. Звон разбитого стекла заставил всех присутствующих разом умолкнуть, и в наступившей тишине Аш круто повернулся и вышел прочь.

– Молодой болван, – бесстрастно заметил майор. – Надо будет пробрать парня завтра утром.

Но к утру Аш исчез.

Постель в его комнате имела такой вид, будто в нее не ложились ночью, а часовой, заступивший на пост в полночь, доложил, что Пелам-сахиб покинул крепость вскоре после означенного часа, сославшись на бессонницу и желание немного прогуляться. Он был одет в поштину и патханские штаны и, насколько часовой помнил, шел с пустыми руками. Лошади Аша по-прежнему стояли в конюшне, и Ала Яр, допрошенный начальником строевого отдела, сказал, что кроме поштины, пары чаплей и незначительной суммы денег из комнаты пропали только патханский костюм и афганский нож, который сахиб всегда держал в запертой шкатулке на буфете. Шкатулка находилась не на обычном своем месте, когда Ала Яр утром принес своему сахибу чота хазри[29], а стояла на полу, открытая и пустая. Что касается денег, то речь шла всего о нескольких рупиях, и было очевидно, что они не украдены, так как золотые запонки сахиба и серебряные гребенки лежали на туалетном столике, на самом виду. По мнению Ала Яра, сахиб, чем-то встревоженный, взял увольнительную и последовал за отцом рисалдара Авал-шаха и джамадара Зарин-хана, который навещал сыновей и накануне вечером отбыл обратно в свою деревню.

– Кода Дад – он как отец моему сахибу, который очень его любит, – сказал Ала Яр. – Но вчера между ними вышла небольшая размолвка, и, возможно, мой сахиб хочет поправить дело и помириться со стариком, а потом он сразу вернется. По ту сторону границы с ним не приключится никакой беды.

– Все это замечательно, но он не имел права пересекать границу – ни сейчас, ни в любое другое время, – резко ответил начальник строевого отдела, на мгновение забыв, с кем разговаривает. – Ну попадись мне только в руки этот сопля…

Он осекся, овладел собой и отпустил Ала Яра. Слуга вернулся в комнату сахиба, чтобы унести поднос с чота хазри, оставленный на прикроватном столике на рассвете и забытый там из-за всех треволнений, и лишь тогда увидел письмо под подносом, ибо в тусклом свете раннего утра конверт был незаметен на фоне чистой скатерти, которую он сам ежедневно менял.

За годы жизни в Билайте Ала Яр немного научился читать по-английски, и десятью минутами позже, расшифровав послание, он уже находился в кабинете командующего корпусом.

Аш действительно пересек границу. Но не для того, чтобы повидаться с Кода Дадом. Он решил присоединиться к Малик-шаху, Лал Маету и остальным получившим приказ разыскать Дилазаха и вернуть в полк две похищенные винтовки. Несколько поисковых отрядов пустились вдогонку за ним, но поиски не увенчались успехом. Аш исчез так же бесследно, как Дилазах, и почти два года о нем не было ни слуху ни духу.

В тот же день Зарин явился к командующему и попросил о внесрочном увольнении, чтобы отправиться на поиски Пелам-сахиба. В просьбе ему было отказано, а через несколько часов, после продолжительного разговора с Махду и короткой, не вполне мирной беседы с Зарином, из крепости исчез Ала Яр.

– Я слуга сахиба, и он покамест не уволил меня, – сказал Ала Яр. – Вдобавок я обещал Андерсону-сахибу присматривать за мальчиком, а поскольку ты не можешь последовать за ним, значит, идти должен я. Вот и все.

– Я бы пошел, будь моя воля, – прорычал Зарин. – Но я тоже слуга. Я служу сиркару и не волен поступать, как мне угодно.

– Знаю. Поэтому я пойду вместо тебя.

– Ты старый дурак, – сердито сказал Зарин.

– Возможно, – беззлобно согласился Ала Яр.

Он покинул Мардан за час до заката, и Махду проводил друга по тропе, ведущей в сторону Афганистана, и долго смотрел вслед удалявшейся фигуре, которая становилась все меньше и меньше на фоне широкой пустынной равнины и Пограничных гор – и наконец, когда солнце зашло и на землю спустились лиловые сумерки, скрылась из виду.

– Там люди. За ущельем, слева, – сказал один из часовых, напряженно глядя на залитую лунным светом равнину. – Смотри-ка… они двигаются в нашу сторону.

Его товарищ повернулся и уставился в направлении, куда указывал палец, но мгновение спустя рассмеялся и помотал головой.

– Газель. Из-за засухи чинкара настолько осмелели, что подходят на расстояние броска камня. Но если вон те облака оправдают наши ожидания, скоро здесь будет полно травы.

Лето 1874 года выдалось на редкость тяжелое. Сезон дождей запоздал и быстро кончился, и на выжженных солнцем коричнево-золотых равнинах вокруг Мардана не было ни следа зелени. Пыльные смерчи плясали целыми днями напролет среди миражей и сухих терновых кустов, и обмелевшие реки медленно текли между ослепительно белых песчаных берегов.

На холмах травы тоже не было, и большинство диких животных ушло в далекие горные долины в поисках пищи. На равнине остались только немногочисленные дикие свиньи да чинкара, и по ночам они совершали набеги на поля деревенских жителей, а изредка даже наведывались в военный городок и объедали кусты в саду Ходсона или тутовое дерево, росшее на месте, где семнадцать лет назад застрелился полковник Споттисвуд. Часовые настолько привыкли к ним, что больше не кричали «стой, кто идет?» и не палили из карабина, когда замечали неясную тень, скользящую по краю плаца или среди терновых зарослей, да и вообще на участке границы, охраняемом Марданом, уже так давно царило спокойствие, что люди к нему привыкли.

Вот уже более пяти лет не происходило никаких «инцидентов на границе», и разведчики не принимали участия в боевых действиях. Они выделили эскорт под командованием джамадара Сиффат-хана для нового посланника, отправившегося с миссией в Кашгар, а через год двое из эскорта доставили заключенный договор из Кашгара в Калькутту за шестьдесят дней. Одного сипая из пехоты разведчиков отрядили сопровождать дипломатического курьера за Аму-Дарью, а оттуда, через Бадахшан и Кабул, обратно в Индию; один совар из кавалерии, отправленный в Персию с британским офицером, выполнявшим особое поручение, был убит по дороге в Тегеран, защищая багаж от шайки грабителей. Сам корпус принял участие в длившихся целый год военных учениях под Хасан-Абдалом, откуда прибыл обратно в Мардан в феврале 1874 года, чтобы вернуться к обычному распорядку жизни военного городка и молить все засушливое лето о дожде, который умерил бы убийственную жару.

Сентябрь был таким же знойным, как июль, но сейчас уже близился к концу октябрь, и столбик ртути в термометре на веранде офицерского собрания опускался день ото дня. Мужчины снова выходили из помещений в полдень, и ветер, дувший с гор на закате, дышал спасительной прохладой. Но если не считать нескольких коротких ливней, никаких признаков осенних дождей не наблюдалось – до сегодняшней ночи, когда впервые за много месяцев в небе появились тучи.

– На сей раз – шукр Аллах[30] – они не обманут наших ожиданий, – с надеждой сказал часовой. – Их гонит ветер, и я чую запах дождя.

– Я тоже, – сказал его товарищ.

Двое мужчин принюхались и, когда внезапный порыв ветра взвихрил пыль, скрывшую от взора неясную тень на равнине, продолжили обход своей территории.

С восхода луны ветер дул лишь редкими слабыми порывами, но сейчас он стал ровным, сильным и гнал скученные облака по небу, пока они не заволокли луну. Через четверть часа из темных туч пролились первые тяжелые капли дождя – предвестники неистового ливня, который в считанные минуты превратил пыль долгого знойного лета в море грязи, а каждый овраг и канаву – в полноводную бурную реку.

Под покровом тьмы, в оглушительном шуме низвергающихся с небес потоков воды несколько мужчин, ошибочно принятых часовым за чинкара, миновали сторожевые заставы незамеченными. Но, шагая с низко наклоненными головами, чтобы спрятать лица от хлестких дождевых струй, они сбились с пути и были окликнуты часовым у ворот форта.

Представать перед начальством среди ночи не входило в их планы. Они намеревались добраться до расположения кавалерийской части и спрятаться там до утра. Но так или иначе, хавилдар, стоявший в карауле за старшего, послал за индийским дежурным офицером, который в свою очередь послал за британским дежурным офицером, и вскоре из офицерского собрания вызвали адъютанта, игравшего там в вист, и подняли с постели заместителя командующего корпусом, рано легшего спать.

Сам командующий тоже удалился к себе рано, но не ложился в кровать. Он писал еженедельные письма домой, когда был отвлечен от своего занятия появлением двух своих офицеров, сопровождавших самого жалкого субъекта из всех, каким доводилось бывать в этой комнате, – изможденного бородатого горца с перевязанной головой, закутанного на местный манер в драное одеяло, с которого стекали струи воды на любимый ширазский ковер командующего. Струйка крови стекала с повязки на впалую небритую щеку, и под складками мокрого, прилипшего к телу одеяла угадывались очертания некоего продолговатого громоздкого предмета. Мужчина опустил руки, и карабины выскользнули из-под накидки и с лязгом упали на пол в круг света от керосиновой лампы, стоящей на письменном столе.

– Вот они, сэр, – сказал Аш. – Прошу прощения… у нас ушло много времени… на это дело, но… оно оказалось не таким простым, как… мы думали.

Командующий уставился на него, не в силах произнести ни слова. У него в голове не укладывалось, что это тот самый мальчик, который ворвался к нему в кабинет почти два года назад. Теперь это был мужчина. Высокий, ибо Аш поздно достиг полного своего роста, и худой той жилистой худобой, что свидетельствует о стальных мускулах и трудной жизни. С глубоко запавшими глазами, оборванный, грязный и раненый, он чуть не терял сознание от усталости. Однако он держался прямо и принуждал себя изъясняться на английском, которым не пользовался так долго.

– Я должен… извиниться, сэр, – с запинками проговорил Аш, еле ворочая языком, – за то… что мы предстали перед вами… в таком виде. Мы не хотели… Мы собирались провести ночь у Зарина и… привести себя в приличный вид, а утром… Но ливень…

Голос его пресекся, и он сделал неопределенный и чисто восточный жест рукой.

Командующий повернулся к начальнику строевого отдела и отрывисто спросил:

– Остальные там?

– Да, сэр. Все, кроме Малик-шаха.

– Он погиб, – устало сказал Аш.

– А Дилазах-хан?

– Он тоже. Мы вернули почти все патроны. Они у Лал Маета… – Аш опустил глаза и несколько долгих мгновений смотрел на карабины, а потом сказал с неожиданной горечью: – Надеюсь, они того стоят. Стоят трех жизней. Это слишком дорогая цена.

– Неужели честь того не стоит? – спросил командующий прежним отрывистым тоном.

– Ах… честь! – Аш рассмеялся безрадостным смехом. – Малик и Ала Яр… – Голос его прервался, и глаза вдруг наполнились слезами. Он резко сказал: – Теперь мне можно удалиться, сэр?

И, еще не успев договорить, повалился вперед, точно срубленное дерево, и распростерся без сознания на кавалерийских карабинах, похищенных два года назад и возвращенных ценой трех жизней. В том числе жизни Ала Яра…

Динагунж лежал на подступах к предгорьям, на расстоянии дня пути от границы независимого княжества Каридкот и почти в двадцати милях от ближайшего британского гарнизона.

Размерами не больше деревни, он ничем не отличался от сотен других маленьких городков в северной части территории, орошаемой реками Чинаб, Рави и Бис, и численность населения там редко превышала две тысячи. В настоящий момент, однако, данная цифра значительно увеличилась: секретарь губернатора недооценил ситуацию, когда в своем письме предположил, что свита принцесс будет многочисленной, ибо в действительности она оказалась просто громадной.

Собрание слуг и придворных, посланное махараджей Каридкота сопровождать сестер, численно превосходило население Динагунжа почти в четыре раза, и по прибытии на место Аш обнаружил, что городок превратился в придаток лагеря, все продукты и корм на базаре раскуплены, запасы воды быстро иссякают, отцы города находятся в состоянии, близком к истерике, а окружной инспектор, формально управляющий лагерем, лежит с малярией.

Подобная ситуация обескуражила бы многих людей гораздо старше и опытнее Аша. Но начальство сделало неплохой выбор, когда поручило данную миссию лейтенанту Пелам-Мартину (временно повышенному в звании до капитана в силу важности своих обязанностей). Шум, гам и сумятица, которые на стороннего наблюдателя произвели бы впечатление мятежа, не повергли в смятение человека, выросшего на базарах индийского города и еще в малом возрасте привыкшего к сумасбродству, неразберихе и хитросплетениям жизни во дворце индийского князя.

Размеры лагеря и царивший в нем беспорядок не показались Ашу из ряда вон выходящими. Он не забыл бракосочетание Лалджи и армию сопровождающих лиц, прибывших с невестой в Гулкот и заполонивших город и Хава-Махал, словно туча саранчи. Но невеста Лалджи была всего лишь дочерью мелкого горного раджи, тогда как брат каридкотских принцесс являлся полноценным махараджей и правителем довольно крупного княжества, а потому следовало ожидать, что их свита окажется значительно больше. Здесь требовался всего-навсего человек, способный принимать решения и отдавать необходимые приказы, а Аш недаром служил в корпусе разведчиков и учился уму-разуму у сыновей Кода Дада. Он чувствовал себя в своей стихии.

Он сразу отправил Гул База на поиски человека, способного проводить их к окружному инспектору, и в скором времени они уже ехали по запруженному народом лагерю, ведомые пожилым мужчиной в форме (вероятно, форме каридкотской армии), который размахивал налево-направо ножнами с ржавой кривой саблей, прокладывая путь через беспорядочно толкущуюся, гомонящую толпу людей и животных.

Палатка окружного инспектора стояла под деревом шал, и ее обитатель лежал пластом на походной кровати, беспомощно трясясь в лихорадочном ознобе. У него была температура тридцать девять и четыре десятых градуса (почти такая же, как температура воздуха в палатке), и он искренне обрадовался при виде своего преемника. Мистер Картер был молод и назначен в округ совсем недавно, а поскольку он впервые болел малярией, едва ли приходится удивляться, что вся ситуация представлялась бедняге подобием кошмарного сна. Донельзя измученный бесконечным потоком прошений, жалоб и обвинений, полной неразберихой, жарой и шумом – особенно шумом, – он ощущал свою голову наковальней, по которой беспрестанно бьют молоты, и появление Аша, готового снять с него груз ответственности, стало для него таким же спасением, как вода для томимого жаждой путника в пустыне.

– Прошу прощения, – прохрипел окружной инспектор. – Ужасный кавардак. Боюсь, вы найдете, что дела здесь… в некотором беспорядке. Недисциплинированные попрошайки… лучше, чтобы они продолжили путь по возможности скорее… пока не начнется массовое побоище. И еще надо позаботиться о мальчике… Джхоти. Брат его высочества. Первый наследник. Прибыл вчера вечером. Должен вам сказать…

Мистер Картер попытался обрисовать Ашу ситуацию в целом и дать представление о проблемах и вопросах, требующих решения, но было ясно, что мысли у него путаются и язык не слушается, и в конце концов он послал за своим секретарем-индийцем, который бойко доложил о приданом, содержавшемся в двадцати окованных железом сундуках, и о значительной сумме наличных денег, выделенной на путешествие, достал списки с перечнем слуг и придворных, вьючных животных, палаток, продовольственных припасов и маркитантов, но признал, что цифры в них приблизительные и, вероятно, несколько ниже реальных. Даже на бумаге размеры свиты потрясали воображение: в нее входили артиллерийская батарея и два пехотных полка махараджи, а также двадцать пять слонов, пятьсот верблюдов, несметное количество лошадей и не менее шести тысяч маркитантов и прочих попутчиков.

– Не было никакой надобности посылать такую толпу. Бахвальство, вот и все, – хрипло прошептал окружной инспектор. – Но ведь он еще совсем мальчик. И семнадцати не исполнилось… Я о его высочестве. Отец умер два года назад, и это… это для него возможность похвастаться перед другими князьями. И перед нами, разумеется. Напрасная трата денег, но с ним бесполезно спорить. Трудный юноша… хитрый…

Похоже, молодой махараджа сопроводил сестер до границы своего княжества, а потом повернул назад и отправился на охоту, оставив громадную свиту на попечение окружного инспектора, имевшего приказ довести все сборище до Динагунжа, а там передать под ответственность капитана Пелам-Мартина из кавалерии разведчиков. Но ни его превосходительство губернатор Пенджаба, ни военное начальство в Равалпинди не представляли, насколько огромной будет свита. И не знали, что в последний момент она получит пополнение в лице десятилетнего брата его высочества, Джхоти.

– Не знаю, зачем они его прислали. Хотя догадываюсь, – невнятно проговорил окружной инспектор. – Несносный ребенок… до вчерашнего вечера я даже не знал, что он здесь… Лишняя головная боль. Ох, ладно… теперь за него отвечаете вы, слава богу! Сочувствую вам…

Надлежало выполнить еще много формальностей, и к тому времени, когда все они были улажены, день уже клонился к вечеру. Но больной мужчина настоял на своем немедленном отъезде – не только потому, что жаждал тишины, покоя и свежего воздуха, но еще и потому, что сознавал неизбежные трудности двоевластия. Дела в лагере больше его не касались, и чем скорее он отсюда уберется, тем лучше. Слуги перенесли мистера Картера в паланкин и потрусили с ним прочь по пыльной дороге, залитой светом предзакатного солнца, а Аш вышел из палатки, чтобы принять руководство лагерем.

Первый вечер прошел сумбурно. Едва лишь паланкин окружного инспектора скрылся из виду, его преемника осадила шумная толпа с требованиями выплаты жалованья, обвинениями в воровстве, грубости и прочих видах зулума (притеснения), с громкими жалобами по самым разным поводам – от неудовлетворительных условий проживания до конфликта между погонщиками верблюдов и махаутами. Такое поведение людей объяснялось просто: возраст и звание нового сахиба, сменившего Картера-сахиба, наводили на мысль о неопытности, и на основании одного только этого обитатели лагеря (а также отцы города) пришли к заключению, что сиркар прислал почти оскорбительно некомпетентного представителя на роль «пастушьей собаки, снабженца и няньки». Посему они повели себя вполне предсказуемо, но уже примерно через пять минут поняли ошибочность своего первого впечатления.

«Я обратился к ним с речью, – так описывал Аш эту сцену в письме к Уолли, – и в самом скором времени нам удалось уладить все вопросы». Подобное описание, вероятно, не хуже любого другого, хотя оно не дает понятия о сильном впечатлении, произведенном словами и самой личностью Аша на шумное собрание людей в каридкотском лагере. Они никогда прежде не встречали сахиба, умеющего говорить на их наречии столь свободно и красочно, как этот молодой сахиб, или вкладывать столько убедительности и здравого смысла в десяток четких коротких фраз. Немногие ангрези-логи, с которыми этим людям прежде доводилось сталкиваться, были либо вежливыми чиновниками, усердно, но безуспешно пытавшимися понять чуждую им точку зрения, либо менее вежливыми сахибами, приезжавшими с инспекцией или с целью поохотиться, которые легко теряли самообладание и кричали на них, когда были чем-то недовольны. Пелам-сахиб держался совершенно иначе. Он говорил с ними, как многоопытный сирдар, хорошо знающий жизненный уклад своих людей и обычаи своего округа и привыкший к безоговорочному подчинению. Аш, как станет видно впоследствии, многому научился на полковых дурбарах.

Собравшиеся выслушали Аша и прониклись к нему приязнью: вот человек, который их понимает и которого они понимают. К тому времени, когда они свернули палатки и приготовились двинуться в путь, все предъявленные городскими жителями счета были оплачены, почти все спорные вопросы улажены, а Аш умудрился встретиться и обменяться любезностями с большинством высокопоставленных придворных из свиты, хотя он не успел разобраться, кто есть кто, и запомнил лишь длинную череду из многих десятков лиц, каждое из которых на мгновение пряталось за ладонями, сложенными в традиционном индийском жесте приветствия. Позже он получит возможность узнать всех поближе, но сейчас самым важным было поскорее тронуться в путь. Совет поторопиться, данный окружным инспектором, казался разумным, и Аш решил вести огромную процессию со всей возможной скоростью и нигде не задерживаться более чем на одну-две ночи, чтобы не повторить допущенной в Динагунже ошибки, состоявшей в злоупотреблении гостеприимством местных жителей. Почти восемь тысяч людей и свыше четырех тысяч вьючных животных страшнее нашествия саранчи, и Аш ясно понимал, что без тщательной спланированности и продуманности действий они произведут на своем пути чудовищное опустошение и разорение.

В первый день похода он не смог уделить внимания отдельным людям, потому что постоянно ездил взад-вперед вдоль длинной колонны, оценивая ее численный состав, построение, возможную предельную скорость передвижения и таким образом бессознательно выполняя одну из ролей, упомянутых в разговоре с Уолли, – роль пастушьего пса. Особых трудностей у него не возникало, поскольку двигались они медленно. Растянувшаяся на милю колонна, окутанная облаками пыли, шла таким же неспешным шагом, как слоны, и часто останавливалась, чтобы отдохнуть, поболтать, побраниться, подождать отставших или набрать воды в колодцах у обочины дороги. По меньшей мере треть слонов несла поклажу, а все остальные – кроме четырех парадных слонов – везли значительное количество каридкотских солдат и причудливый набор оружия, включающий тяжелые железные пушки.

Четыре парадных слона несли на спинах роскошные паланкины из чеканного золота и серебра, в которых раджкумари со своими придворными дамами, младшим братом и несколькими высокопоставленными особами из числа сопровождающих лиц поедут в день бракосочетания. Изначально предполагалось, что невесты будут в них путешествовать, но из-за медленной развалистой поступи огромных животных паланкины сильно раскачивались, и младшая невеста (а также главная, так как она приходилась махарадже родной сестрой) вскоре пожаловалась на тошноту и потребовала пересадить ее вместе с сестрой, с которой не желала расставаться, в рутх – запряженную волами повозку с куполообразной крышей и расшитыми занавесями.

– Ее высочество сильно нервничает, – пояснил старший евнух, извиняясь перед Ашем за задержку, вызванную этими перемещениями. – Она никогда прежде не покидала стен занана, и она тоскует по дому и сильно напугана.

В первый день они покрыли менее девяти миль, а по прямой так всего три, ибо дорога вилась и петляла между низких, покрытых кустарником холмов, представляющих собой просто складки почвы. Было ясно, что нередко они будут проходить еще меньшее расстояние, и тем же вечером, изучив топографическую карту местности и подсчитав, что за неделю они будут преодолевать в среднем пятьдесят – шестьдесят миль, Аш понял, что, если так пойдет дальше, он вернется в Равалпинди лишь через несколько месяцев. Эта мысль ничуть его не расстроила: кочевая жизнь с постоянной сменой пейзажей очень нравилась ему, и он испытывал радостное возбуждение от сознания, что он свободен от надзора старших по званию офицеров, несет единоличную ответственность за несколько тысяч людей и ни перед кем не обязан отчитываться.

В середине следующего дня Аш запоздало вспомнил о прибытии младшего брата махараджи, но на вопрос, может ли он засвидетельствовать свое почтение маленькому принцу, получил ответ, что его высочеству нездоровится (говорят, он переел сластей) и лучше подождать один-два дня. Сахиба известят, как только ребенок полностью оправится. А пока, в знак особого расположения, он приглашается на встречу с сестрами принца.

Палатка невест была самой большой в лагере, а поскольку ее всегда разбивали первой, все остальные стояли вокруг нее концентрическими кругами: палатки внутреннего круга занимали придворные дамы, служанки и евнухи, а второго по счету – высокие должностные лица, дворцовые стражники и малолетний принц со своей личной прислугой. Здесь же по праву полагалось размещаться и Ашу, но он предпочитал место потише и подальше от центра и распорядился ставить свою палатку на окраине лагеря, которая в данный вечер находилась на значительном расстоянии от шатра невест. На встречу его сопроводили два офицера из стражи и пожилой господин, накануне вечером представленный Ашу как Рао-сахиб, брат покойного махараджи и дядя двух принцесс.

Традиция пурдаха – ношения чадры и затворничества женщин, – перенятая индусской Индией от мусульманских завоевателей, не уходила корнями в далекое прошлое страны, поэтому не так уж и удивительно, что Ашу позволили увидеться с двумя его подопечными. Будучи сахибом и чужестранцем, а самое главное, представителем британской власти, в чьи обязанности входило заботиться о безопасности и благополучии принцесс в ходе путешествия, он заслуживал особого отношения и удостоился чести побеседовать с ними (подобной чести не удостоился бы любой другой мужчина, не относящийся к числу близких родственников). Разговор, однако, был коротким и происходил отнюдь не с глазу на глаз, но в присутствии дяди девушек и второго пожилого родственника, Малдео Раджа, а также дуэньи – дальней родственницы по имени Анпора-Баи, нескольких придворных дам, евнуха и полудюжины малолетних ребятишек. Ради соблюдения приличий обе невесты и Анпора-Баи частично прикрывали лицо свободным концом расшитого, отделанного бахромой сари таким образом, чтобы видными оставались только глаза и часть лба. Но так как сари были из тончайшего бенаресского шелка, этот жест носил скорее символический характер, и Аш получил возможность составить ясное представление о внешности девушек.

«Ты был совершенно прав насчет них, – написал он Уолли в пространном постскриптуме к письму с рассказом о своем прибытии в лагерь. – Они чудо как хороши. Во всяком случае, младшая. Ей еще не стукнуло четырнадцати, и она очень похожа на супругу Шах-Джахана, владычицу Таджа с той миниатюры. Я сумел хорошо рассмотреть ее: один из детишек дернул ее за сари, пытаясь привлечь к себе внимание, и вырвал у нее из руки уголок ткани, прикрывавший лицо. Она прелестнейшее создание из всех, каких тебе доводилось встречать в жизни, и благодарение Небу, что ты не можешь увидеть сию юную особу, ибо ты, впечатлительный кельт, влюбился бы в нее с первого взгляда и не знал бы удержу в своей страсти. Ты бы рифмовал свои “кровь”, “любовь” и “вновь” на всем пути отсюда до Бхитхора, а я едва ли сумел бы вынести такое. Слава богу, я нечувствительный мрачный мизантроп! Вторая сестра держалась незаметно, и она вполне взрослая, восемнадцати лет, самое малое, – старая дева по здешним понятиям. Я не понимаю, почему ее не выдали замуж несколько лет назад, могу лишь предположить, что она дочь какой-нибудь второстепенной жены или, возможно, наложницы покойного махараджи, и она, насколько я сумел рассмотреть, не отвечает индийским представлениям о красоте. Да и моим тоже, коли на то пошло. Слишком высокая, и лицо у нее скорее квадратное. Я предпочитаю овальные лица. Но глаза восхитительные – глубокие, как “озерки Есевонские, что у ворот Батраббима”[36], и не черные, как у сестры, но цвета торфяной воды, с золотыми крапинками. Ну разве не хотел бы ты оказаться на моем месте?»

Пускай Аш и рекомендовал себя нечувствительным мрачным мизантропом, однако тот факт, что каридкотские принцессы оказались далеко не дурнушками, добавил приятной остроты ситуации, хотя он не рассчитывал видеться с ними часто, так что их наружность не имела особого значения. Но все же сознание, что он сопровождает двух очаровательных молодых особ, а не «толстомордых неряшливых девиц», какими рисовал их в своем воображении, привнесло во все происходящее романтический оттенок и даже придало некую чарующую привлекательность шуму, грязи и неудобствам огромного лагеря. И Аш неспешным шагом вернулся к своей палатке, напевая себе под нос старую детскую песенку, в которой говорилось о даме, ехавшей к Банбери-кросс «с кольцами на пальцах и бубенцами на щиколках», и вспоминая имена легендарных красавиц, чьи истории описаны в «Раджастхане» Тода[37]: четырнадцатилетней Хамеду, супруги Хамаяна; прелестной Падмини, «прекраснейшей на свете», чья роковая красота стала причиной первого и самого страшного разграбления Читора; Мумтаз-Махал, «Жемчужины Дворца», в память о которой скорбящий муж воздвиг беломраморное чудо Тадж-Махал. Наверное, Уолли все-таки прав и все принцессы действительно прекрасны.

Слишком заинтересованный невестами, Аш окинул лишь беглым взглядом всех остальных присутствующих, на иных из которых стоило бы обратить внимание. А поскольку на следующий день они собирались закончить переход на окраине городка, где размещался маленький британский гарнизон, он поехал вперед, чтобы переговорить с командиром, и в тот вечер больше не видел почти никого из своих подопечных, ибо начальник гарнизона пригласил его на обед.

В отличие от Уолли хозяин дома считал, что британскому офицеру, получившему такое задание, какое поручили Ашу, можно только посочувствовать, о чем он и сообщил, когда они пили портвейн и курили сигары после обеда.

– Признаться, я вам не завидую, – сказал начальник гарнизона. – Слава богу, мне вряд ли когда-нибудь поручат подобное дело! Должно быть, почти невозможно жить среди такого множества туземцев, не попадая впросак по двадцать раз на дню, и, честно говоря, я не представляю, как вам это удается.

– Вы о чем? – недоуменно спросил Аш.

– Да об этих кастовых делах. С мусульманами трудностей не возникает: они не придают особого значения тому, в чьем обществе едят и пьют или кто готовит и подает пищу, и у них мало религиозных табу. Но индусы со своими кастами зачастую создают самые ужасные проблемы. Они настолько связаны различными замысловатыми правилами, традициями и ограничениями, налагаемыми на них религией, что чужак среди них должен держаться как Агаг[38], чтобы ненароком не оскорбить их или не поставить в неловкое положение. Признаться, я нахожу это чертовски сложной проблемой.

Дабы проиллюстрировать изъяны кастовой системы, начальник гарнизона поведал длинную историю про одного сипая, который был ранен в битве и оставлен на поле боя, сочтенный за мертвого, но потом очнулся и много дней брел по джунглям, еле живой от голода, в горячечном жару, с помраченным от жажды рассудком. В конце концов он повстречал маленькую девочку, пасшую коз, и она дала несчастному молока, которое, несомненно спасло ему жизнь. В скором времени он случайно наткнулся на нескольких солдат из своего полка, и они доставили его в ближайший госпиталь, где он пролежал в тяжелой болезни много месяцев, прежде чем выписался и вернулся к своим служебным обязанностям. Через несколько лет он получил отпуск для поездки домой и по прибытии туда рассказал свою историю. Отец сипая моментально заявил, что, судя по описанию, девочка могла принадлежать к касте неприкасаемых, а коли так, значит, его сын осквернен и не может оставаться в родном доме, потому что своим присутствием оскверняет его. Никакие доводы не возымели действия, и не только семья, но и все жители деревни отвернулись от него как от парии и нечистого. И лишь после дорогостоящих обрядов (за проведение которых жрецы потребовали у него все накопленные за жизнь сбережения до последней аны) он был объявлен «очищенным» и получил разрешение снова войти в родной дом.

– И все это только потому, – сказал начальник гарнизона в заключение, – что когда-то бедняга, обезумевший от тяжелых ран и жажды, находившийся при последнем издыхании, принял чашку молока из рук ребенка, предположительно принадлежавшего к касте неприкасаемых. Очевидно, ему следовало предпочесть мучительную смерть малой вероятности осквернения. Ну что вы на это скажете? И уверяю вас, история совершенно правдива: один мой родственник услышал ее от самого сипая. Она просто показывает, с чем нам приходится сталкиваться в этой стране. Впрочем, полагаю, вы и сами уже узнали это.

Аш узнал это много лет назад. Но он не стал говорить этого, а сказал лишь, что, по его мнению, фанатичное почитание буквы закона и навязчивый страх осквернения распространены главным образом среди жрецов (которые извлекают из них выгоду) и представителей средних слоев общества. Знать в меньшей степени одержима таким страхом, а принцы крови, уверенные в своем превосходстве над людьми низшего происхождения, обычно считают себя вправе толковать общепринятые правила в соответствии со своими прихотями – несомненно, подбодренные сознанием, что, если они выйдут за границы дозволенного, им достаточно заплатить браминам, и те оправдают их в глазах богов.

– Дело здесь не в широте взглядов и терпимости, – сказал Аш. – Просто они твердо верят в богоданное право монархов, что неудивительно, если вспомнить, что многие княжеские династии убеждены в своем происхождении от того или иного бога – или от солнца, или от луны. А когда веришь в такое, ты обязательно чувствуешь себя не совсем таким, как остальные люди, и можешь позволить себе поступки, каких представители менее благородных и древних родов никогда не посмеют совершить.

– Возможно, вы правы, – согласился начальник гарнизона. – Но, должен признать, я незнаком ни с одним из правящих князей. Еще портвейна?

Разговор перешел на охоту и лошадей, и Аш вернулся в свою палатку далеко за полночь.

Назавтра с утра пораньше зарядил дождь и подул крепкий ветер, и потому Аш смог поспать подольше: при таких погодных условиях лагерь снимался с места позже обычного. Из-за скверной погоды он снова лишился возможности уделить достаточное внимание своим многочисленным спутникам, которые, в отличие от него, спасаясь от дождя, кутались в плащи или одеяла, скрывавшие лица. Впрочем, Аш не беспокоился на сей счет – позже у него будет времени с избытком– и с великим удовольствием рысил себе по дороге в молчании. Даже перспектива провести день в мокром седле, низко наклонив голову, чтобы спрятать лицо от порывистого ветра, яростно треплющего мокрый плащ, и хлестких дождевых струй, казалась бесконечно предпочтительнее унылого прозябания за письменным столом в равалпиндской конторе. Почти полное отсутствие всякой бумажной работы являлось, по мнению Аша, одним из главных преимуществ нынешней его миссии; второе же заключалось в том, что любые вероятные проблемы скорее всего окажутся знакомыми и будут отличаться от проблем, часто возникавших на полковых дурбарах, лишь по степени важности, но не по существу, а потому справиться с ними не составит труда.

Но здесь он ошибался, и вечером того самого дня ему предстояло столкнуться с проблемой не только незнакомой, но и в высшей степени трудноразрешимой. И потенциально чрезвычайно опасной.

В том, что он оказался совершенно не готов к ней, был виноват главным образом он сам, хотя недостаточно подробные переговоры по делу между военным штабом в Равалпинди и командующим корпуса разведчиков вкупе с недостаточно обстоятельными инструкциями со стороны политического департамента и болезнью окружного инспектора тоже могли сыграть свою роль. Но именно изначальное пренебрежительное отношение Аша к возложенной на него миссии, воспринятой им как необходимость выступить «в роли пастушьей собаки и провожатого для двух неряшливых девиц и кучки визгливых женщин», привело к тому, что он допустил ошибку, какую часто совершал в младших классах школы, – не счел нужным сделать домашнее задание.

Вина лежала на нем одном. Он просто-напросто не потрудился ничего узнать об истории и связях княжества, принцесс которого собирался эскортировать на бракосочетание, а начальство в Равалпинди не снабдило Аша никакой информацией, полагая, что окружной инспектор мистер Картер введет его в курс дела, и никак не предвидя, что приступ малярии помешает упомянутому джентльмену сделать это. В результате Аш приступил к выполнению своих обязанностей в состоянии блаженного неведения, ни сном ни духом не догадываясь о грядущих трудностях. Даже известие, что младший брат махараджи в самый последний момент решил присоединиться к свите и будет путешествовать с ними, не произвело на него особого впечатления. В конце концов, почему бы ребенку не сопроводить своих сестер на свадьбу? Он не придал присутствию юного Джхоти никакого значения и, один раз вежливо справившись о здоровье мальчика, напрочь о нем забыл. Но в тот вечер, после наступления темноты, один из слуг явился к Ашу с сообщением, что принц полностью оправился от недомогания и желает увидеться с ним.

Дождь несколько часов назад закончился, и небо снова было ясным, когда Аша, одетого по такому случаю в парадную форму, снова провели через шумный, освещенный фонарями лагерь к расположенной неподалеку от шатра принцесс палатке, возле которой стоял вооруженный древним тулваром стражник и ждал зевающий слуга, готовый ввести посетителя к высокой особе. Снаружи на железном шесте висел один-единственный фонарь «молния», и, войдя в палатку, Аш на мгновение зажмурился, ослепленный ярким светом полудюжины европейских ламп, которые обычно использовались с шелковыми или бархатными абажурами, но сейчас стояли неприкрытые на низких столиках, выстроенных полукругом перед грудой подушек, где сидел пухлый бледный мальчик.

Несмотря на полноту и бледность, он был красивым ребенком, и щурившийся от света Аш внезапно вспомнил Лалджи, каким он увидел его в первый день своего пребывания в Хава-Махале. Мальчик был примерно того же возраста, что и Лалджи в ту пору, и – насколько Аш помнил ювераджа – походил на него, точно родной брат. Хотя Лалджи значительно уступал в привлекательности этому ребенку и уж точно не поднялся бы на ноги, дабы поприветствовать гостя, как сделал Джхоти. Сходство между ними заключалось главным образом в одежде и выражении лица, ибо Лалджи тогда был одет в похожий наряд и тоже казался мрачным, раздраженным – и очень напуганным.

Аш низко поклонился в ответ на приветствие мальчика и подумал при этом, что, если все принцессы (согласно утверждению Уолли) прекрасны, остается лишь сожалеть, что все юные принцы непременно одутловаты, раздражены и напуганы. Во всяком случае, все, каких он встречал прежде.

Абсурдность этой мысли вызвала у него улыбку, и он все еще продолжал улыбаться, когда выпрямился и… посмотрел прямо в лицо, которое даже сейчас, по прошествии многих лет, узнал мгновенно, оцепенев от потрясения, – лицо мужчины, стоявшего сразу за маленьким принцем и всего в трех шагах от него самого, чьи прищуренные глаза имели все то же коварное, все то же жутковатое холодно-оценивающее и злобное выражение, столь хорошо знакомое Ашу в далекую пору, когда их обладатель был любимым придворным Лалджи и шпионом нотч.

Это был Биджу Рам.

Улыбка на лице Аша застыла, превратившись в окаменелую гримасу, и сердце у него подпрыгнуло и забилось неровно. Быть такого не может! Наверное, он ошибается! Однако он знал, что не ошибается. И в следующий миг отчетливо понял, почему мальчик по имени Джхоти напомнил ему Лалджи: просто Джхоти приходился Лалджи либо родным, либо двоюродным братом.

Он не мог быть Нанду в силу своего возраста. Но у нотч было еще двое сыновей, и впоследствии она вполне могла родить еще нескольких. Или это сын Лалджи?.. Да нет, вряд ли. Значит, двоюродный брат или племянник? Сын или внук одного из братьев прежнего раджи Гулкота?..

Аш осознал, что несколько присутствующих начинают смотреть на него с любопытством, но в прищуренных глазах Биджу Рама нет ни тени узнавания. Обычное коварство – да. И злоба. А оценивающее выражение, вероятно, просто означало, что Биджу Рам пытается определить степень важности нового сахиба и прикидывает, придется ли ему угождать, – ибо ни при каких обстоятельствах он не смог бы узнать в этом сахибе конюшонка, много лет назад спасшего жизнь ювераджу Гулкота.

Аш с усилием отвел глаза и принялся отвечать на вежливые вопросы маленького принца. Вскоре сердце у него забилось ровно, и он смог окинуть беглым взглядом палатку, проверяя, нет ли там еще кого из знакомых. Таких оказалось по меньшей мере двое. Но все равно опасность разоблачения не грозила Ашу, поскольку никто в Гулкоте, кроме Кода Дада (а тот никогда никому не сказал бы), не мог знать, что сын Ситы в действительности являлся ангрези. Ничто не связывало мальчика Ашока с капитаном Аштоном Пелам-Мартином из корпуса разведчиков, и между ними было мало сходства. Но вот Биджу Рам не изменился. Правда, он заметно растолстел и начал седеть, и морщины у него на лице, появившиеся от разгульного образа жизни еще в молодые годы, стали глубже – но и только. Он остался таким же холеным, щеголеватым и коварным, и он по-прежнему носил подвеску с огромным бриллиантом в одном ухе. Но почему он здесь и в каком родстве состоит юверадж Гулкота с десятилетним Джхоти? И кого или чего боится маленький мальчик?

Аш слишком часто видел страх, чтобы не узнать его сейчас. Все признаки страха были налицо: расширенные, лихорадочно блестящие глаза и быстрые взгляды, постоянно бросаемые налево-направо и через плечо; напряженные мышцы и резкие, нервные повороты головы; непроизвольная дрожь рук и судорожно сжатые кулаки.

Именно так в свое время выглядел и Лалджи, с полным на то основанием. Но этот мальчик не наследник престола. Он всего лишь младший брат махараджи, а потому едва ли кто-нибудь может желать ему зла. Скорее всего, он просто сбежал из дворца, чтобы присоединиться к свадебной процессии против воли старших, и только теперь начал сознавать последствия своей выходки.

«Возможно, он просто избалованный мальчишка, который зашел слишком далеко и боится крепкой взбучки, – подумал Аш. – И если он действительно сбежал без спроса, бьюсь об заклад, что по наущению Биджу Рама… Я должен разузнать побольше о его семье. Обо всех родственниках. Мне следовало сделать это раньше».

Маленький принц принялся представлять присутствующих, и Аш поприветствовал Биджу Рама и обменялся с ним несколькими формальными фразами, приличествующими случаю, прежде чем перешел к следующему человеку. Через десять минут встреча завершилась, и он зашагал в полумраке через лагерь, слегка дрожа – не только потому, что ночной воздух показался холодным после жаркой, слишком ярко освещенной палатки. Аш глубоко, прерывисто вздохнул, испытывая такое облегчение, будто минуту назад вырвался из ловушки, и со стыдом обнаружил, что ладони у него ноют там, где остались глубокие следы от ногтей: он лишь сейчас заметил, что все это время крепко стискивал кулаки.

Той ночью палатка Аша стояла под баньяном ярдах в пятидесяти от границы лагеря, за скоплением палаток поменьше, где размещались его личные слуги. Проходя мимо них, он передумал посылать за одним из каридкотских секретарей, так как увидел Махду, курящего кальян на свежем воздухе, и сообразил, что старик наверняка уже успел разведать всю информацию о правящей династии Каридкота, какой располагает любой житель этого княжества. Махду любил сплетничать, а поскольку он вступил в общение со многими людьми, незнакомыми Ашу, он явно узнал такие вещи, которые не принято рассказывать сахибам.

Аш остановился возле старика и сказал приглушенным голосом:

– Пойдем поговорим в моей палатке, ча-ча, мне нужен совет. Возможно, ты сумеешь сообщить мне много полезного. Давай руку. Я понесу кальян.

В палатке Аша висел фонарь «молния» с прикрученным фитилем, но он предпочел сесть снаружи, под узким навесом в густой тени баньяна, откуда открывался вид на широкую равнину, тускло освещенную звездами. Махду удобно устроился на корточках, а Ашу, облаченному в стесняющую движения парадную форму, пришлось удовольствоваться складным стулом.

– Что ты хочешь знать, бета?[39] – спросил старик, используя обычное в прошлом обращение, крайне редко употребляемое в последнее время.

Аш ответил не сразу. С минуту он сидел молча, прислушиваясь к бульканью кальяна и приводя в порядок свои мысли. Наконец он медленно проговорил:

– Прежде всего я хочу знать, какая связь существует между махараджей Каридкота, чьих сестер мы сопровождаем на бракосочетание и чей брат путешествует с нами, и неким раджой Гулкота. Такая связь есть, я уверен.

– Ну разумеется, – удивленно ответил Махду. – Это один и тот же человек. Владения махараджи Каридкота граничили с владениями его двоюродного брата, раджи Гулкота, и, когда махараджа умер, не оставив наследника, раджа отправился в Калькутту и заявил самому лат-сахибу о своих притязаниях на земли и титул брата. Поскольку он приходился покойному самым близким родственником, его требование было удовлетворено, и два княжества объединились в одно, которое переименовали в Каридкот. Как так вышло, что ты этого не знаешь?

– Просто я слепец… и дурак! – Аш говорил почти шепотом, но в нем слышалась глубокая горечь, поразившая Махду. – Я страшно разозлился, когда понял, что для генералов в Равалпинди это задание всего лишь предлог, чтобы отослать меня подальше от моих друзей на границе, и даже не потрудился задать какие-то вопросы и хоть что-то выяснить. Хоть что-то!

– Но какая тебе разница, кто они такие, это княжеское семейство? Какое тебе дело до них? – спросил старик, встревоженный странным тоном Аша.

Махду не знал истории про Гулкот. Полковник Андерсон посоветовал держать ее в тайне на том основании, что чем меньше людей будет знать о прошлом Аша, тем лучше, ведь жизнь мальчика зависела от того, насколько основательно затеряются его следы. Ашу запрещалось упоминать о своей жизни в Гулкоте при Махду или Ала Яре, и он не желал ничего рассказывать сейчас. Вместо этого он сказал:

– Человек должен располагать всей возможной информацией о людях, находящихся на его попечении, чтобы… случайно не оскорбить их по неведению. Но сегодня я понял, что не знаю ровным счетом ничего. Даже того… Когда умер старый раджа, Махду? И кто такой этот старик, которого мне представили как его брата?

– Рао-сахиб? Он всего лишь сводный брат, года на два старше. Будучи сыном наложницы, он не мог унаследовать престол, который перешел к младшему сыну, рожденному рани. Но Рао-сахиб всегда пользовался любовью и уважением в семье. Что же касается раджи, то есть махараджи, то он умер года три назад, кажется. И именно его сын, брат наших раджкумари, сейчас восседает на престоле.

– Лалджи, – прошептал Аш.

– Кто?

– Старший сын. Это его «молочное» имя. Но ведь ему сейчас должно быть…

Аш осекся, внезапно вспомнив, что окружной инспектор назвал махараджу Каридкота «еще совсем мальчиком, которому и семнадцати не исполнилось».

– Нет-нет. Это сын не от первой жены, а от другой. Младший сын. Старший погиб за несколько лет до кончины отца. По слухам, он играл с обезьянкой на крепостной стене, сорвался с нее и разбился насмерть. Это был несчастный случай, – сказал Махду, а потом тихо добавил: – По крайней мере, так говорят.

«Несчастный случай!» – подумал Аш. Такой же несчастный случай, какой едва не произошел раньше. Не сам ли Биджу Рам столкнул ювераджа со стены? Или Панва, или… Бедный Лалджи! Аш содрогнулся, представив последний момент леденящего ужаса и долгое, долгое падение с крепостной стены на скалы внизу. Бедный Лалджи… бедный маленький юверадж. Значит, они все-таки расправились с ним и нотч победила. Именно ее сын Нанду – испорченный, невоспитанный ребенок, истошно вопящий, когда его выдворяли из приемного зала во время визита в Гулкот полковника Бинга, – именно он сейчас был махараджей нового княжества Каридкот. А Лалджи умер…

– Похоже, эта семья претерпела много бедствий в последние годы, – задумчиво проговорил Махду, посасывая чубук кальяна. – Старый махараджа тоже расшибся насмерть. Мне сказали, он охотился с соколом, когда его лошадь вдруг понесла и сорвалась в глубокое ущелье. Все решили, что лошадь укусила пчела. Чрезвычайно прискорбно для его новой жены… Я упомянул, что незадолго до смерти он взял еще одну жену? Ну да, четвертую, а первые две умерли. Говорят, она была молода и очень красива, дочь богатого заминдара…

Кальян снова забулькал, и этот звук показался Ашу злобным хихиканьем с явственными коварными нотками.

– По слухам, – тихо продолжал Махду, – третья рани пришла в бешенство и грозилась наложить на себя руки. Но ей не пришлось этого делать, ибо муж вскоре погиб и молодую жену сожгли вместе с ним на погребальном костре.

– Сати? Но ведь этот обычай запрещен, – резко сказал Аш. – Это противозаконно.

– Возможно, мой мальчик. Но князья по-прежнему ни с чем не считаются: во многих княжествах они творят что хотят, и об этом всегда становится известно слишком поздно. Девушка обратилась в пепел задолго до того, как кто-либо смог вмешаться. Похоже, старшая рани тоже рвалась присоединиться к ней на костре, но служанки заперли ее в комнате, откуда она не могла выбраться, и послали за сахибом из политического департамента, который как раз тогда находился в отлучке и потому не успел приехать вовремя, чтобы запретить младшей рани стать сати.

– Весьма удобно для старшей рани, которая, полагаю, взяла в свои руки реальную власть в Каридкоте, – сухо заметил Аш.

– Пожалуй, – согласился Махду. – Что довольно странно, ведь, по слухам, раньше она была танцовщицей в Кашмире. Однако более двух лет она являлась истинной правительницей княжества и умерла в звании махарани.

– Она умерла? – воскликнул Аш, потрясенный.

Почему-то такое казалось невозможным. Он никогда даже не видел Джану-рани, но она имела огромное влияние в Хава-Махале, и у него просто в голове не укладывалось, что этой неистовой, безжалостной женщины, полностью подчинившей себе раджу и замышлявшей убить Лалджи и самого Аша, больше нет в живых. Все равно как если бы сам дворец-крепость рухнул, ибо она казалась неуязвимой.

– А тебе рассказали, как это случилось, ча-ча?

Мудрые старые глаза Махду блеснули в слабом свете от кальяна, когда он искоса взглянул на Аша и тихо проговорил:

– Она поссорилась со своим старшим сыном и в скором времени скончалась – поела отравленного винограда.

У Аша перехватило дыхание.

– Ты имеешь в виду… Нет! В жизни не поверю! Только не родную мать!

– Разве я сказал, что это сделал он? Нет-нет! – Махду испуганно помахал ладонью, словно отгоняя от себя напасть. – Разумеется, был проведен талаш[40], и в ходе его выяснилось, что она сама отравила виноград, намереваясь избавиться от полчищ ворон в саду, и, видимо, по невнимательности оставила несколько ягод на собственном блюде…

Кальян снова коварно захихикал, но Махду еще не закончил.

– Я уже сказал тебе, что нынешний правитель Каридкота претерпел много несчастий? Сначала старший брат, потом отец, а через два года и мать. А до них – один из двух маленьких братьев и сестра, которые все умерли во младенчестве в год, когда холера унесла жизни многих детей, да и взрослых мужчин и женщин тоже. Теперь у махараджи остался только один брат – маленький принц, что находится здесь с нами. И только одна родная сестра, младшая из двух раджкумари, отправленных в такую даль для бракосочетания. А старшая приходится махарадже лишь сводной сестрой – она дочь второй жены его отца, которая, говорят, была чужеземкой.

«Джули!» – подумал Аш, глубоко потрясенный этой мыслью. Так значит, высокая женщина с лицом, прикрытым краешком сари, которую он видел в шатре невест два дня назад, – это та самая малолетняя дочка фаранги-рани, Анджули, заброшенная невзрачная девочка, которую нотч презрительно сравнивала с незрелым плодом манго и все во Дворце ветров называли Каири-Баи. Это была Джули, а он и не знал!

Аш долго сидел в молчании, глядя на звездное небо и оживляя в памяти прошлое, пока лагерь у него за спиной отходил ко сну. Голоса людей и животных постепенно стихли, превратившись в неясный гул, который терялся в шелесте баньяновых листьев, колеблемых дыханием ночного ветра, а кальян Махду ритмично булькал аккомпанементом к монотонному бою далекого барабана и вою шакальей стаи на равнине. Но Аш не слышал этих звуков, он находился далеко отсюда – как в пространстве, так и во времени – и разговаривал с маленькой девочкой на балконе полуразрушенной башни, откуда открывался вид на вечные снега Дур-Хаймы…

Как он мог почти напрочь забыть Джули, когда она составляла столь значительную часть его жизни в Хава-Махале? Нет, он ее не забыл – он ничего не забыл. Просто задвинул ее в дальний уголок памяти и никогда не думал о ней – возможно, потому, что всегда считал ее присутствие в своей жизни чем-то само собой разумеющимся…

Позже той ночью, когда Махду ушел, Аш отпер маленькую жестяную шкатулку, купленную давным-давно на первые карманные деньги. В ней хранились самые дорогие его сердцу предметы: серебряное колечко Ситы, последнее незаконченное письмо отца, часы, подаренные полковником Андерсоном в день их прибытия в Пелам-Аббас, первая пара запонок и дюжина других безделиц. Он перерыл все в поисках чего-то и в конце концов вытряхнул содержимое шкатулки на свою походную кровать. Да, он никуда не делся, маленький плоский квадратик сложенной в несколько раз пожелтевшей от времени бумаги.

Аш поднес крохотный пакетик к лампе, развернул и долго смотрел на предмет, находившийся в нем: кусочек перламутра, являвшийся половинкой китайской фишки в форме рыбки. Кто-то – фаранги-рани? – просверлил дырочку в глазу рыбки и пропустил через нее шелковый шнурок, чтобы носить на шее, как носила Джули. У Джули не было вещи дороже, но все же она подарила единственное свое сокровище Ашу на память и попросила не забывать ее, а он даже не удосужился хоть раз подумать о ней, занятый другими, более важными мыслями. А с отъездом Кода Дада из Гулкота некому стало передавать ему новости о событиях во дворце, потому что никто там – даже Хира Лал – не знал, что сталось с Ашем и куда он подался.

Той ночью Аш почти не спал, и, пока он лежал, глядя в темноту, сотни разных незначительных эпизодов прошлой жизни, забытых с течением лет, оживали в памяти и проносились перед мысленным взором. Ночь фейерверков и пиршеств по случаю рождения сына Джану-рани – Нанду, нынешнего махараджи Каридкота. Имена и лица товарищей по играм на гулкотских улицах – Гопи, Читу, Джаджата, Шоки и других. Смерть маленького мангуста Туку и разговор с Хира Л алом, который советует ему относиться к Лалджи терпимо, ибо он, Ашок, гораздо счастливее своего господина. Вот Джули приносит ему серебряную монетку достоинством в четыре аны и говорит, что им надо начать копить деньги на дом, который они построят в долине Ситы. А вот они вдвоем прячут драгоценную монетку под расшатавшимся камнем в полу Королевского балкона. Они собирались время от времени пополнять свои сбережения, но не получили такой возможности, и сейчас было странно думать, что монетка (если только Джули не забрала ее оттуда позже) по-прежнему лежит под камнем, спрятанная и забытая, – как половинка талисмана, которая долго пролежала на самом дне шкатулки, не попадаясь на глаза и не напоминая о себе…

Звезды уже начали бледнеть, когда Аш наконец заснул, и за мгновение до того, как веки его сомкнулись, в памяти всплыла фраза из какого-то давнего разговора, которую произнес он сам, хотя не помнил, в какой связи.

«Будь я на твоем месте, Джули, я бы никогда не вышел замуж. Это слишком опасно».

«Почему опасно?» – вяло подумал Аш, погружаясь в сон.

– Ахсти! Ахсти! Кхабадар, Премкулли. Шабаш, мера моти… аб ек ор. Бас, бас! Кья курта олоо? Никал-джао! Арре! Арре! Хай! Хай! Хай!..

Многотысячная толпа переходила реку вброд под обычные возбужденные вопли и крики, и, как всегда, одна из повозок застряла на полпути и ее вытягивал слон.

Мулрадж, командовавший контингентом каридкотских войск, поехал вперед с Ашем, чтобы проверить глубину брода, и сейчас они двое спокойно сидели на противоположном берегу, наблюдая с высокого утеса за беспорядочной толпой, перебиравшейся через реку.

– Если они не поторопятся, – заметил Мулрадж, – последние не успеют добраться до берега до наступления темноты. Хай май, как у них все медленно получается!

Аш рассеянно кивнул, по-прежнему не сводя глаз с людей, шлепающих по отмелям или идущих по колено в воде на середине реки. Прошло три дня с тех пор, как он столкнулся нос к носу с Биджу Рамом и узнал, что Каридкот и Гулкот – это одно и то же княжество, и после того вечера он стал внимательнее вглядываться в лица и опознал довольно многих. Среди одних только махаутов он насчитал более пяти знакомых мужчин, прежде служивших в слоновнике Хава-Махала. Были и другие: дворцовые чиновники, саисы, служащие гулкотской армии и несколько слуг и придворных, которые еще четыре дня назад вряд ли привлекли бы его внимание, но теперь, в свете новой информации, внезапно оказались знакомыми.

Даже слон Премкулли, сейчас призываемый своим махаутом к осторожности, был старым другом, которого он много раз кормил сахарным тростником… Последние лучи заходящего солнца засверкали на воде золотым блеском, слепящим глаза, и Аш перестал различать лица людей и повернулся к Мулраджу, чтобы обсудить с ним различные организационные вопросы.

Слуги и попутчики с вьючными животными переправлялись через реку первыми, чтобы успеть поставить палатки, разжечь костры и заняться стряпней. Невесты же с ближайшим своим окружением обычно предпочитали несколько отставать от них, чтобы прибывать на место стоянки ко времени, когда там все будет готово. Сегодня они остановились на привал в роще примерно в полумиле от брода и, зная, что лагерь разобьют на первом же удобном месте за рекой, провели там вторую половину дня в ожидании команды двигаться дальше. Деревья уже кишели птицами, устраивающимися на ночлег в своих гнездах, когда появился посыльный с сообщением, что можно продолжать путь, а пока они собирались, солнце скрылось за горизонтом. В сопровождении тылового отряда примерно из тридцати солдат каридкотской армии они наконец неспешно двинулись дальше и прибыли к броду уже в сумерках.

Сразу за рутхом с невестами обычно следовала крытая повозка с придворными дамами, но сегодня она отстала, и, когда рутх въехал в воду, рядом с ним находились лишь горстка солдат и слуг да дядя невест, который заявил о своем намерении пройти последнюю милю пешком и отослал вперед свой паланкин, а сейчас, к великому своему смятению, обнаружил, что брод не настолько мелкий, как он предполагал.

Аш уже приказал подать лошадь, снова сел в седло и начал спускаться с возвышенности, когда на быстро темнеющей реке вдруг раздались громкие крики и проклятия. Привстав на стременах, он увидел, что один из запряженных в повозку волов упал посреди потока, сбросив возницу в воду и переломив дышло. Крепко удерживаемое упряжными ремнями, животное билось и брыкалось в отчаянной попытке подняться на ноги, а рутх начал заваливаться набок. Из-за плотно зашнурованных занавесок доносился пронзительный визг одной из невест, а дюжина орущих мужчин бестолково суетилась вокруг повозки, которую барахтающийся вол увлекал от брода к глубокому месту.

В сгущающейся темноте большинство людей на реке не видели толком, что происходит, но Аш с высокого берега сразу оценил ситуацию, пришпорил коня и, галопом спустившись по откосу, на полном скаку влетел в воду, разогнав толпу зевак на отмели. Окружавшие рутх мужчины отскочили в сторону, освобождая для него место, когда он свесился с седла и резким движением разорвал шнуровку занавесок.

Мокрая, истошно визжащая девушка, поднятая сильными, ловкими руками, как будто выпрыгнула на него из темноты, и он подхватил ее в тот самый момент, когда правое колесо соскочило с оси и рутх упал набок и начал наполняться водой.

– Быстро, Джули! Скорее выходи!

Аш неосознанно назвал оставшуюся в повозке женщину по имени, пытаясь перекричать нестройный хор вопящих голосов и зловещий рев воды, стремительно текущей сквозь полузатонувший рутх, но его слова потонули в шуме. Обезумевшая от ужаса девочка судорожно цеплялась за него и по-прежнему визжала в полную силу легких. Аш ударил ее по рукам, высвобождаясь из мертвой хватки, и отбросил к ближайшему мужчине, который, по счастью, оказался дядей невесты, хотя запросто мог оказаться соваром или погонщиком волов. В следующий миг Аш соскочил с коня и встал по пояс в бурлящей воде.

– Выходи, девочка!

Из темноты донесся невнятный сдавленный звук, и в проем между разорванными занавесями высунулась рука. Крепко схватив руку, Аш вытащил ее обладательницу из повозки и понес к берегу.

Она была не такой легкой и хрупкой, как ее младшая сестра, которую она передала ему из рутха, и она не визжала и не цеплялась за него. Но хотя Анджули не издавала ни звука, Аш чувствовал, как часто вздымается ее грудь, прижатая к его груди. И вес мокрого теплого тела, каждый его плавный изгиб красноречиво говорили о женщине, а не о ребенке.

У него самого сбилось дыхание ко времени, когда он достиг берега, правда по причинам не эмоционального, а физического свойства: не многие мужчины, вынужденные нести груз весом примерно в сто двадцать фунтов через быструю реку по колено в воде, под вопли и крики возбужденных зрителей, беспорядочно толкущихся вокруг, смогли бы после этого дышать ровно. Путь от отмелей был неблизким, а когда Аш дошел до берега, там не нашлось никого, кому он смог бы передать свою ношу. Велев принести факелы и позвать служанок раджкумари, он стал ждать в сумерках, обнимая промокшую до нитки Анджули. Саис отправился за его лошадью, а многочисленные помощники пытались выпрячь волов и оттащить разбитый рутх с дороги, чтобы повозка с придворными дамами беспрепятственно переехала через реку.

В небе одна за другой загорались звезды, а когда с реки задул крепкий ночной ветер, Анджули начала дрожать в объятиях Аша, и он крикнул, чтобы принесли одеяло, и закутал в него девушку, накинув один конец на голову, чтобы спрятать от любопытных взглядов толпы. В следующий миг в темноте замерцали факелы и наконец показалась скрипучая повозка с придворными дамами.

Судя по звукам, младшая невеста уже находилась внутри – ее истошный визг сменился истерическими рыданиями. Но Аш не стал справляться о самочувствии принцессы. У него начинали ныть мышцы, и он без особых церемоний затолкал Анджули внутрь и отступил в сторону, когда повозка тронулась с места и тряско покатила в сторону лагеря. Только сейчас он осознал, что промок до нитки и что ночной воздух явственно пахнет морозцем.

– Мубарик хо[41], отличная работа, сахиб, – одобрительно сказал Мулрадж, возникая из темноты. – Полагаю, я обязан вам жизнью. И многие другие тоже: не окажись вас здесь, обе раджкумари могли бы утонуть, а тогда кто знает, какую месть совершил бы махараджа над нами, своими слугами.

– Би-вакуфи[42],– нетерпеливо бросил Аш. – Им не грозила опасность утонуть – только промокнуть. Здесь не так уж глубоко.

– Возница рутха утонул, – сухо заметил Мулрадж. – Течение унесло беднягу на глубину, а плавать он, похоже, не умел. Раджкумари не сумели бы выбраться из-за зашнурованных занавесок и тоже утонули бы, но им очень повезло, что вы сидели верхом на лошади и наблюдали за переправой. А еще больше повезло, что вы сахиб, ибо ни один из тех мужчин, кроме их дяди, не осмелился бы прикоснуться к дочерям махараджи, а к тому времени, когда я сам заметил бы, что там происходит, и вскочил бы в седло, все уже было бы кончено. Вас должны осыпать золотом за сегодняшний ваш поступок.

– В данный момент я предпочел бы горячую ванну и сухую одежду, – со смехом сказал Аш. – А если кто-нибудь и заслуживает похвалы, так это Анджули-Баи, которая сохранила присутствие духа и передала мне младшую сестру, а не стала визжать и пытаться спастись сама, хотя наверняка видела, что рутх наполняется водой. Где мой саис, черт возьми? Охе, Кулу Рам!

– Я здесь, сахиб, – раздался голос совсем рядом: конские копыта не произвели шума, ступая по песчаной почве.

Аш взял поводья, вскочил в седло и, отдав честь Мулраджу, пришпорил коня и легким галопом поскакал между высоких кустов травы и колючих деревьев кикар в сторону, где в ночном небе горело оранжевое зарево от лагерных костров.

Он лег спать рано, а следующий день выдался хлопотным. Аш выехал на рассвете вместе с Джхоти, Мулраджем и Тарак Натом, членом лагерного панчаята, а также вооруженным эскортом из шести соваров, чтобы обследовать следующий брод. Мальчик присоединился к отряду неожиданно, очевидно упросив Мулраджа взять его с собой. Но он оказался отличным наездником и, сам всем довольный, явно старался угодить своим спутникам и никому не причинял беспокойства. Ашу пришло в голову, что неплохо бы почаще забирать Джхоти от придворных и сажать на лошадь: день, проведенный на свежем воздухе, пошел маленькому принцу на пользу и он уже мало походил на того бледного ребенка с испуганными глазами, которого Аш видел в первую их встречу.

Брод оказался непроходимым, а поскольку требовалось выяснить опытным путем, какой из двух других бродов наиболее удобен для переправы, солнце уже почти зашло ко времени, когда они вернулись в лагерь. Аш собирался предложить выступить завтра пораньше, но эти планы расстроила Шушила-Баи, младшая принцесса, которая передала ему, что еще не оправилась от пережитого потрясения и недомогает, а потому не намерена вообще трогаться с места по меньшей мере два или три дня.

Будь такое решение принято двумя днями раньше, оно пришлось бы совсем некстати, но сейчас они не испытывали никакого недостатка в продовольствии и могли набрать сколько угодно воды в реке. Аш и сам был не прочь задержаться здесь на несколько дней: на равнине водились черные антилопы и чинкара, а еще он видел бекасов на джхиле неподалеку и несчетное множество куропаток в кустарниковых зарослях. «Куда приятнее, – подумал он, – поохотиться с Мулраджем, чем гнать это стадо по дороге».

Поставленный в известность о недомогании раджкумари Шушилы, Аш очень удивился, когда вскоре явился второй посыльный, в самых учтивых выражениях попросивший его почтить сестер махараджи своим визитом. Посыльным был не кто иной, как дядя невест, которого все любовно называли Кака-джи[43] Рао, и Аш никак не мог отказаться, хотя час был поздний и он предпочел бы постель светской беседе. За неимением выбора он переоделся в парадную форму и в самый последний момент положил в карман половинку перламутровой рыбки, после чего проследовал вместе с Рао-сахибом через лагерь.

Большая и удобная «дурбарная палатка», где невесты принимали гостей, была отделана изнутри ржаво-красной тканью, расшитой яркими узорами, и украшена великим множеством маленьких круглых зеркал, которые мерцали и сверкали, когда стены легко колебались от дуновений ночного ветра или язычки пламени в масляных лампах плясали на сквозняке. На покрытом персидскими коврами полу лежали многочисленные шелковые подушки, служившие стульями, и на нескольких низких резных столах сандалового дерева, инкрустированных слоновой костью, стояли серебряные блюда с фруктами и сластями. Но кроме Кака-джи Рао, пожилой дуэньи Анпоры-Баи и двух служанок, сидевших в тени за пределами круга света от ламп, в палатке находились только сами невесты и их младший брат Джхоти.

Раджкумари были одеты почти так же, как в прошлый раз. Но с одной существенной разницей: сегодня они не прикрывали лица.

– Это потому, что они обязаны вам жизнью, – объяснил маленький принц, выступая вперед, чтобы поприветствовать Аша и засвидетельствовать почтение своим сестрам. – Если бы не вы, они обе утонули бы. Сегодня запылали бы их погребальные костры и река приняла бы их пепел, а завтра все мы вернулись бы домой с почерневшими от горя лицами. Мы очень вам благодарны, и отныне вы нам как брат.

Взмахом руки Джхоти отмел утверждение Аша, что на самом деле принцессам ничего не грозило. Его сестры встали и церемонно поклонились, Анпора-Баи одобрительно похмыкала под чадрой, а Кака-джи заметил, что скромность нужно ценить превыше отваги, а всем ясно, что Пелам-сахиб обладает обоими этими достоинствами. Затем вперед вышла одна из служанок с серебряным подносом, на котором лежали две парадные гирлянды, изготовленные из блестящей ленты и украшенные золотой вышивкой в форме медальонов, и сначала Шушила, а потом Анджули торжественно повесили гостю на шею по гирлянде. Сверкающее убранство выглядело нелепо в сочетании с парадной формой цвета хаки, придавая Ашу сходство с расфуфыренным генералом. Затем ему предложили сесть и угоститься, и в знак особой милости (ибо представители высшей касты оскверняются, принимая пищу вместе с человеком, к ней не принадлежащим) все общество поело вместе с ним, хотя и из других блюд.

Как только Шушила-Баи, ободренная ласковым обхождением молодого офицера, перестала робеть и стесняться, все расслабились и весьма приятно провели целый час, жуя халву, потягивая шербет и беседуя. Даже Анпора-Баи, по-прежнему прикрывавшая лицо, внесла скромную лепту в разговор. Разговорить младшую принцессу было непросто, но Аш при желании умел быть обаятельным. Он приложил все усилия к тому, чтобы нервная девочка почувствовала себя непринужденно, и в конце концов был вознагражден сначала застенчивой улыбкой, потом смехом, а в скором времени она уже смеялась и оживленно болтала, словно знала его всю жизнь и он действительно приходился ей старшим братом. Лишь тогда Аш счел возможным перевести свое внимание на ее сводную сестру, Анджули-Баи, – и был потрясен увиденным.

Когда он вошел, Анджули сидела немного позади сестры, в тени от свисающей с потолка лампы, и даже когда девушка встала, чтобы поприветствовать его и украсить гирляндой, он не смог толком рассмотреть ее: она держала голову опущенной, а покрывавший голову конец сари был так низко надвинут на лоб, что лицо оставалось почти неразличимым, затененное широкой полосой расшитой ткани. Позже, когда все сидели за столом, он был слишком занят попытками втянуть младшую принцессу в общий разговор, чтобы отвлекаться на старшую. Это могло подождать. И хотя Анджули до сих пор не проронила ни слова, в ее молчании не чувствовалось ни нервной робости, свойственной младшей сестре, ни безучастной незаинтересованности. Она сидела спокойно, наблюдая и слушая, время от времени одобрительно кивая или с улыбкой покачивая головой в знак несогласия, и Аш вспомнил, что Каири-Баи всегда умела слушать.

Посмотрев на нее наконец со всем вниманием, Аш в первый момент решил, что ошибся. Нет, это не Каири-Баи. Не может быть, чтобы та тощая, невзрачная, оборванная, вечно полуголодная девочка, которая, как он однажды посетовал, постоянно бегала за ним, точно бездомный котенок, – не может быть, чтобы она превратилась в такую женщину! Махду перепутал: это дочь не второй жены старого раджи, а какой-то другой…

Однако, поскольку теперь она держала голову прямо, свободный конец сари немного сполз назад, и признаки смешанной крови стали отчетливо видны. Они проявлялись в цвете кожи и строении фигуры, в плавных линиях роскошного тела, в ширине плеч и бедер, в чертах маленького лица с квадратным подбородком, высокими скулами и широким лбом, с широко расставленными глазами цвета торфяной воды, чуть вздернутым коротким носом и прелестными полными губами, слишком крупными, чтобы соответствовать принятому образцу красоты, который столь восхитительно воплощала собой младшая сестра.

В противоположность Анджули Шушила-Баи была маленькой и изящной, как танагрская статуэтка или миниатюра с изображением какой-нибудь легендарной индийской красавицы: у нее была золотистая кожа и черные глаза, безупречный овал лица и крохотный рот, похожий на лепесток розы. Благодаря утонченному совершенству своей наружности она казалась вылепленной совсем из другой глины, чем ее сводная сестра, которая сидела рядом с ней и немного позади и которая оказалась не такой высокой, как поначалу представилось Ашу, – на полголовы ниже его. Но вообще-то он был высоким мужчиной, а рост Шушилы в шелковых туфельках без каблуков составлял не более четырех футов десяти дюймов.

Чертам и фигуре старшей девушки недоставало изысканной восточной утонченности и хрупкости, но это еще не доказывало, что она дочь фаранги-рани…

Взгляд Аша упал на обнаженную руку цвета слоновой кости, и там, прямо над золотыми браслетами, он увидел маленький шрам в форме полумесяца – отметину, оставленную зубами обезьяны много-много лет назад… Да, сомнений нет, это Джули. Джули повзрослевшая – и превратившаяся в настоящую красавицу.

Давным-давно, в первый год учебы в школе, Аш однажды наткнулся в одной из пьес Марлоу на строки, пленившие его воображение и навсегда запечатлевшиеся в памяти, – слова Фауста при виде Елены Троянской: «О, ты прекраснее ночного неба, одетого в убранство тысяч звезд!» Тогда Ашу показалось (и казалось поныне), что лучшего описания женской красоты быть не может, и позже он применил это высказывание к Лили Бриггс, которая захихикала и сказала, что он «не дурак», а еще позже – к Белинде, которая отреагировала примерно так же, хотя выразилась несколько иначе. Однако ни одна из них не имела ни малейшего сходства со сводной сестрой махараджи Каридкота, специально для которой, подумал ошеломленный Аш, и могли быть написаны эти строки.

При виде Джули у Аша возникло ощущение, будто он впервые в жизни видит подлинную красоту, а прежде вообще не понимал, что это такое. Лили была привлекательной на простонародный манер, а Белинда, безусловно, очень хорошенькой, гораздо симпатичнее любой из предыдущих его возлюбленных. Но с другой стороны, его представления о женской красоте сложились в пору детства в Индии и позже непроизвольно подверглись влиянию моды: в викторианской Англии, как можно судить по бесчисленным портретам, почтовым открыткам и иллюстрированным книгам того времени, по-прежнему восхищались большими глазами и маленьким, подобным розовому бутону ртом на безупречно овальном лице, не говоря уже о покатых плечах и талии объемом в девятнадцать дюймов. Эпоха статных богинь Дюморье, которые ввели моду на совершенной другой тип красоты, еще не наступила, и Ашу никогда не приходило в голову, что фигура или лицо, столь решительно не отвечающие викторианскому – и индийскому – идеалу, могут не только очаровать неизмеримо сильнее, но еще и поразить воображение до такой степени, что миловидность, прежде вызывавшая восхищение, покажется пресноватой и маловыразительной. И хотя Аш по-прежнему отдавал предпочтение хрупким и изящно сложенным женщинам вроде Шушилы, наружность Анджули, заставлявшая вспомнить о ее русской прабабке, стала для него настоящим откровением, и он не мог оторвать от нее глаз.

Смущенная его вниманием, она немного отвернулась и снова натянула пониже на лоб конец сари, так что на лицо опять легла тень, а Аш осознал, что таращится на нее самым непристойным образом и что Джхоти секунду назад задал ему вопрос, а он даже не услышал. Он быстро повернулся к мальчику и следующие десять минут был занят разговором о соколиной охоте. И только когда Джхоти и Шушила принялись упрашивать своего дядю отпустить их на соколиную охоту на другой берег реки, он получил возможность снова повернуться к Анджули.

Две пожилые служанки уже начинали зевать и клевать носом, поскольку час был поздний. Аш понимал, что ему пора откланяться, но хотел кое-что сделать перед уходом. Он засунул руку в карман, а через несколько мгновений наклонился вперед и сделал вид, будто подбирает что-то с ковра.

– Ваше высочество что-то обронили, – сказал Аш, протягивая Анджули якобы поднятый с пола предмет. – Это ведь ваше?

Он ожидал увидеть у нее на лице удивление или недоумение – скорее последнее, ибо по прошествии стольких лет она вряд ли помнила свой детский талисман или мальчика, которому его подарила. Но Анджули просто повернула голову, когда он обратился к ней, и, увидев у него ладони кусочек перламутра, взяла его с улыбкой и негромко поблагодарила:

– Шуки-гузари, сахиб. Да, это мое. Не знаю, как я могла…

Она задохнулась и осеклась на полуслове, поднеся руку к груди, и Аш тотчас понял, что ошибался. Джули не только помнила, но и по-прежнему носила свою половинку талисмана там, где всегда, – на шелковом шнурке на шее. И вот сейчас обнаружила, что она на месте.

Внезапно на Аша нахлынули смешанные чувства, которые он не хотел анализировать, и он поспешно повернулся к Шушиле-Баи, извинился, что засиделся так долго, и попросил позволения удалиться. Да-да, согласился Кака-джи, живо поднимаясь на ноги, им всем пора ложиться спать, час уже поздний, и, хотя молодые люди могут обходиться без сна, сам он не может.

– Мы замечательно провели вечер. Надо будет еще как-нибудь собраться, и не раз.

Анджули не промолвила ни слова. И не пошевелилась. Она сидела совершенно неподвижно, сжимая в кулаке недостающую половинку своего талисмана и глядя на Аша широко раскрытыми глазами. Но он уже пожалел о своем порыве, поддавшись которому отдал девушке кусочек перламутра, и старался не встречаться с ней взглядом, когда прощался, а шагая в темноте обратно к своей палатке, злился на себя и жалел, что не выбросил безделицу – или, по крайней мере, не оставил мирно лежать в шкатулке. Им владело тревожное ощущение, будто своим необдуманным поступком он положил начало неким событиям, исхода которых не в силах предвидеть, – так человек небрежно бросает камешек на нависающий пласт снега и тем самым вызывает лавину, способную накрыть какую-нибудь деревушку в долине внизу.

А вдруг Джули расскажет кому-нибудь о странном возвращении недостающей половинки талисмана? Он не знал, сколько человек пользуется ее доверием в настоящее время или насколько она изменилась за минувшие годы. И он понятия не имел, чьи интересы она блюдет сейчас, ибо несчастная маленькая Каири-Баи гулкотских дней, похоже, не имела ничего общего с украшенной драгоценностями принцессой Каридкота, которая с такой помпой, в столь роскошном окружении ехала на свое бракосочетание, и было очевидным, что ее обстоятельства чудесным образом изменились и теперь у нее в порядке. Сам же он нисколько не хотел, чтобы его так или иначе отождествляли с мальчиком, некогда служившим у ее брата. Пусть Джану-Баи умерла, но Биджу Рам жив-живехонек и, скорее всего, по-прежнему очень опасен. Уж он-то наверняка не забыл Ашока, и, если до него дойдет история о возвращении талисмана Джули, он может испугаться и решит расправиться с сахибом, как много лет назад они с Джану-Баи замышляли расправиться с Ашоком. Причем все по той же причине – из страха, что он может что-то знать или о чем-то догадываться. И сейчас, когда Лалджи мертв, может вызвать призраки прошлого…

Думая обо всем этом, Аш чувствовал, как у него неприятно сосет под ложечкой, и испытывал острое желание оглянуться через плечо. Он снова свалял дурака, как частенько делал в прошлом: совершил поступок под влиянием минуты, не подумав хорошенько о возможных последствиях, – а ведь он поклялся себе, что никогда впредь не повторит такой ошибки.

Той ночью он спал с плотно зашнурованным палаточным пологом и с револьвером под подушкой, а перед сном мысленно отметил необходимость обращать больше внимания на расположение своей палатки, к которой сейчас легко можно было подойти с трех сторон, не потревожив ни Махду, ни Гул База, ни любого другого из его личных слуг. Отныне они будут ставить свои палатки полукругом за его собственной, почти вплотную друг к другу, а лошадей привязывать справа и слева, а не позади всем скопом. «Я позабочусь об этом утром», – решил Аш.

Но до утра еще оставалось несколько часов, когда он проснулся, услышав шорох: чья-то рука шарила по пологу палатки.

Аш всегда спал чутко, и тихий звук моментально разбудил его. Он лежал неподвижно, напрягая слух, и вскоре звук повторился. Кто-то пытался войти в палатку, причем явно не один из его собственных слуг: они бы покашляли или заговорили, чтобы привлечь его внимание. Это не мог быть бродячий пес или шакал, так как звук раздавался не на уровне земли, а выше. Аш вытащил револьвер из-под подушки и уже взводил курок, когда кто-то снова тихо, но настойчиво поскребся в палатку и позвал шепотом:

– Сахиб, сахиб!

– Каун хай?[44] Чего ты хочешь?

– Ничего такого, сахиб. Ничего такого. Мне просто надо сказать вам пару слов…

Зубы говорившего стучали от холода, а возможно, от страха или нервного возбуждения.

– Так говори, – резко сказал Аш. – Я слушаю.

– Раджкумари… моя госпожа, Анджули-Баи, велела…

– Подожди.

Аш нащупал узел, распустил шнуровку и, откинув палаточный полог, увидел перед собой закутанную в несколько шалей женщину с прикрытым лицом, вероятно одну из служанок принцесс. На нем самом были только широкие хлопчатобумажные штаны, и женщина отшатнулась, испуганно ахнув, приведенная в замешательство видом полуголого сахиба с револьвером в руке.

– Ну, в чем дело? – нетерпеливо спросил Аш. Он злился, что его разбудили в столь ранний час, и стыдился своего страха, испытанного в момент пробуждения. – Что угодно твоей госпоже?

– Она хочет… она просит вас сказать, от кого вы получили некий кусочек перламутра, и спрашивает, можете ли вы сообщить что-нибудь об этом человеке… и о его матери… и сказать, где они сейчас. Это все.

«И этого вполне достаточно», – мрачно подумал Аш. Одна ли только Джули желает узнать эту информацию, или же слухи о возвращении половинки талисмана уже разнеслись по лагерю и Биджу Рам послал женщину допросить его?

– Я ничем не могу помочь раджкумари, – отрывисто сказал он. – Передай ей, что мне очень жаль, но я ничего не знаю.

Он собрался опустить полог, но женщина порывисто схватила его за руку и, задыхаясь, проговорила:

– Это неправда. Вы наверняка знаете человека, отдавшего вам кусочек перламутра, а коли так… Сахиб, я умоляю вас! Проявите милосердие, скажите только, живы ли они и все ли у них в порядке.

Аш посмотрел на ладонь, лежащую у него на руке. Луна была на ущербе, но все же светила достаточно ярко, чтобы он смог разглядеть форму кисти. Он крепко схватил женщину за запястье и резко откинул чуддах, прикрывавший лицо. Она отчаянно дернулась, пытаясь вырваться, но, поняв безнадежность своих усилий, замерла на месте, пристально глядя на него и неровно дыша.

Аш рассмеялся и слегка поклонился.

– Я весьма польщен, ваше высочество. Но разумно ли это? Как видите, я не одет для приема гостей, а если вас увидят здесь в такой час, у нас обоих будут большие неприятности. Кроме того, вам не следует расхаживать по лагерю без сопровождения. Это слишком опасно. Лучше бы вы послали ко мне одну из своих служанок. Советую вам поскорее вернуться в свой шатер, пока они не проснулись и не разбудили стражников, обнаружив ваше отсутствие.

– Если вы боитесь за себя, – снисходительно промолвила Анджули, – то у вас нет причин для страха. Я сплю одна, а потому никто меня не хватится. А если бы я боялась за себя, то не пришла бы.

Она по-прежнему говорила почти шепотом, но в ее словах было столько презрения, что кровь прихлынула к лицу Аша, и на мгновение он яростно стиснул пальцами ее запястье.

– Ах ты, маленькая стерва, – тихо пробормотал он по-английски. А потом рассмеялся, отпустил руку Анджули и отступил назад. – Да, я боюсь. А если ваше высочество не боится, то могу лишь заметить, что напрасно. Не думаю, что ваши братья или ваш дядя посмотрят сквозь пальцы на подобную выходку, да и ваш жених тоже. Они могут посчитать, что такой поступок некоторым образом пятнает вашу честь, а поскольку мне не хотелось бы получить нож под ребра в одну из ближайших ночей, я еще раз настойчиво прошу вас, со всем уважением, немедленно уйти отсюда.

– Я не уйду, пока вы не ответите на мой вопрос, – упрямо заявила Анджули. – Я буду стоять здесь, пока вы не заговорите, хотя, как вы сами знаете, мне придется очень плохо, если меня обнаружат здесь. Даже злейшие мои враги не могли бы пожелать мне большего зла, а вы уже спасли мне жизнь. Только ответьте на мой вопрос, и я никогда впредь не потревожу вас. Клянусь.

– Почему вам так важно знать это?

– Потому что предмет, который вы вручили мне сегодня вечером, – это половинка талисмана, которую когда-то давным-давно я отдала одному другу, и при виде ее я…

Она резко повернулась, услышав позади легкий топот и шелест кустов в ночной тишине.

– Там кто-то есть!

– Это всего лишь гиена, – сказал Аш.

Гротескное существо, рыскавшее по лагерю в поисках отбросов, прошмыгнуло мимо и понеслось прыжками по равнине, а девушка испустила долгий, прерывистый вздох облегчения и с запинками проговорила:

– Я подумала, это… Я решила, что… что за мной следили!

– А, так вы все-таки боитесь, – язвительно сказал Аш. – Ладно, если вам угодно поговорить, лучше зайти в палатку. Это не опаснее, чем стоять здесь, где любой может нас увидеть.

Он посторонился, пропуская Анджули, и, немного поколебавшись, она прошла внутрь. Аш опустил полог и сказал:

– Стойте на месте. Я зажгу фонарь.

Девушка услышала, как он шарит в темноте, потом чиркнула спичка, а когда фитиль фонаря разгорелся, Аш пододвинул к ней складной парусиновый стул и, не дожидаясь, когда она сядет, тотчас отвернулся, чтобы надеть халат и тапки.

– Если кто-нибудь застигнет нас за беседой в такой час ночи, – заметил он, завязывая кушак халата, – будет лучше, если я предстану взорам не в полуголом виде. Не желаете присесть? Нет? А я, с вашего позволения, присяду.

Он опустился на край походной кровати и выжидательно уставился на Анджули. Часы на столике громко тикали в тишине, которую он не пытался нарушить, и мотылек, залетевший в палатку, принялся кружить вокруг фонаря, отбрасывая дрожащую мечущуюся тень на стенки.

– Я… – начала Анджули и умолкла, кусая губу, что внезапно показалось Ашу до боли знакомым.

В детстве у нее была такая привычка, и Сита всегда журила девочку: мол, так она испортит форму рта.

– Продолжайте, – сказал Аш, не пытаясь прийти на помощь.

– Но я уже все сказала вам: много лет назад я отдала этот талисман одному другу, и я хочу знать, как он оказался у вас, поскольку… поскольку я хочу знать, что сталось с моим другом и его матерью и где они сейчас. Неужели это так трудно понять?

– Нет. Но этого недостаточно. У вас есть еще какие-то причины, иначе вы не рискнули бы прийти сюда. Я хочу знать все. И прежде чем ответить на ваши вопросы, я хочу знать, кому вы расскажете.

– Кому расскажу? Я вас не понимаю.

– Вот как? Подумайте хорошенько: разве, кроме вас, нет еще людей, которые желали бы знать о местонахождении этого вашего друга?

Анджули покачала головой.

– Сейчас уже нет. В прошлом, возможно, были. Одна дурная женщина желала ему зла и убила бы его, когда бы смогла. Но она умерла и больше не представляет угрозы. К тому же, я думаю, она давным-давно забыла о нем. А все его друзья, за исключением меня, покинули Гулкот, и мне неизвестно, где они сейчас или знают ли, где он и что с ним сталось. Возможно, они тоже все умерли. Или забыли его, как забыли все остальные.

– Кроме вас, – медленно проговорил Аш.

– Да, кроме меня. Но видите ли… он был мне братом – настоящим братом, в отличие от моих собственных братьев… а свою мать я совсем не помню. Она впала в немилость незадолго до своей смерти, а потом новая жена отца позаботилась о том, чтобы меня держали подальше от него, и он стал мне совсем чужим. Даже слуги знали, что со мной можно обращаться дурно, и только двое из них относились ко мне хорошо: одна из моих служанок и ее сын Ашок – мальчик несколькими годами старше меня, служивший у моего брата, ювераджа. Если бы не Ашок и его мать, я была бы совершенно одинокой, и вы не представляете, что значила их доброта для ребенка вроде меня…

Голос у Анджули дрогнул, и Аш отвел взгляд в сторону, избегая смотреть в полные слез глаза, и снова глубоко устыдился, что позволил себе забыть маленькую девочку, которая любила его мать и считала его своим другом и которую он бросил, несчастную и одинокую, в Гулкоте и ни разу не вспомнил впоследствии…

– Понимаете, – продолжала Анджули, – мне больше некого было любить, и, когда они покинули Гулкот, я чуть не умерла от горя и одиночества. Они никак не могли остаться… Но эту историю я не стану вам рассказывать, она наверняка вам известна – иначе откуда бы вы узнали, у кого находится вторая половинка талисмана? Скажу только одно: при расставании я подарила Ашоку талисман на память, а он разломал его пополам и отдал одну половинку мне, пообещав, что однажды вернется и мы… мы снова склеим два кусочка. Но я так и не узнала, что с ним сталось и вообще сумели ли они с матерью спастись, и иногда я боялась, а вдруг они погибли, потому что не могла поверить, что они не прислали бы мне весточки или что Ашок не вернулся бы, если бы смог. Понимаете, он же обещал мне. А потом… сегодня вечером, когда я увидела, что вы отдали мне не мою, а его половинку амулета, я поняла, что он жив и, вероятно, попросил вас передать ее мне. Поэтому я дождалась, когда весь лагерь уснет, и пришла сюда – узнать какие-нибудь сведения о нем.

Мотылек упал в ламповую колбу, и язычок пламени ярко полыхнул. Еще какое-то неуклюжее ночное насекомое билось внутри о стекло с монотонным звуком, который сейчас, когда Анджули умолкла, казался громким, точно барабанный бой. Аш резко встал и подошел к лампе, чтобы подрезать фитиль. Он стоял спиной к девушке и, казалось, был всецело поглощен своим занятием. Он не проронил ни слова, и после долгого молчания Джули спросила прерывающимся голосом:

– Так значит, они умерли?

– Его мать умерла много лет назад, – ответил Аш, не оборачиваясь. – Вскоре после того, как они покинули Гулкот.

– А Ашок?

Ей пришлось повторить вопрос дважды.

– Он здесь, – наконец промолвил Аш, поворачиваясь к ней.

Свет лампы, горевшей у него за спиной, падал на лицо девушки, тогда как его собственное лицо оставалось в густой тени.

– Вы имеете в виду… здесь, в лагере? – прошептала Анджули, глубоко потрясенная. – Но почему же он… Где он? Чем занимается? Скажите ему…

– Разве ты не узнаешь меня, Джули? – спросил Аш.

– Узнаю вас? – недоуменно повторила Джули. – Ах, не смейтесь надо мной, сахиб. Это жестоко.

Она в отчаянии заломила руки, и Аш сказал:

– Я не смеюсь над тобой. Посмотри на меня, Джули… – Он взял лампу и осветил свое лицо. – Посмотри хорошенько. Разве я так сильно изменился? Неужели ты действительно не узнаешь меня?

Анджули попятилась, пристально глядя на него и еле слышно шепча:

– Нет! Нет, нет, нет…

– Да, ты узнаешь. Я не мог измениться до неузнаваемости, ведь тогда мне было одиннадцать. А вот ты – совсем другое дело. Ты была крохой шести лет от роду – или семи? Я бы в жизни тебя не узнал, если бы не знал наверное, что это ты. Но у тебя на руке остался шрам от укуса обезьянки. Помнишь, как моя мать промыла и перевязала тебе рану, а потом рассказала историю про Раму с Ситой и Ханумана, который со своим обезьянами помог им? А затем я отвел тебя к алтарю Ханумана у слоновых стойл, помнишь? Неужели ты забыла тот день, когда ручная мартышка Лалджи убежала и в погоне за ней мы забрались в Мор-Минар, где нашли Королевский балкон?

– Нет, – выдохнула Анджули, не сводя с него широко раскрытых, огромных глаз. – Этого не может быть. Я не верю. Вы меня обманываете.

– Зачем мне обманывать тебя? Спроси меня о чем угодно – о чем может знать один только Ашок. И если я не отвечу…

– Он мог рассказать вам, – перебила Джули, задыхаясь. – Вы можете повторять вещи, которые узнали от него. Да, так оно и есть!

– Неужели? Но зачем? Какая мне от этого выгода? Зачем я стал бы рассказывать все это, не будь это правдой?

– Но… но вы сахиб. Ангрези-сахиб. Как вы можете быть Ашоком? Я знала его мать. Он был сыном моей служанки Ситы.

Аш поставил лампу обратно на стол, снова сел на походную кровать и медленно проговорил:

– Он всегда так считал. Но это было не так. И перед самой своей смертью Сита рассказала, что женщина, родившая его, была ангрези и женой ангрези, а она, Сита, жена старшего саиса его отца, стала приемной матерью, ибо родная умерла в родах. Этого он… я… совершенно не хотел знать, ведь Сита во всех отношениях, кроме одного, была мне настоящей матерью. Но от этого ничего не меняется, и правда есть правда. Я был – и остался – Ашоком. Если ты мне не веришь, тебе надо лишь послать кого-нибудь к Кода Дад-хану, который живет в своей родной деревне в краю юсуфзаев и которого ты наверняка помнишь. Или к его сыну Зарину, джамадару из корпуса разведчиков в Мардане. Они подтвердят правдивость моих слов.

– О нет! – прошептала Анджули.

Голос ее пресекся, и она, отвернувшись от Аша, прижалась лбом к шесту палаточного каркаса и разрыдалась так горько, словно у нее разрывалось сердце.

Наверное, Аш был готов к любой реакции, кроме такой, и он не только впал в замешательство, но также почувствовал себя совершенно беспомощным, растерянным и в немалой степени возмущенным.

Да с чего ей, собственно, плакать? «Ох уж эти девчонки», – подумал Аш не в первый раз и начал жалеть о своем признании. Он не собирался ничего рассказывать, хотя, надо заметить, принял решение молчать только после того, как сообразил, что судьба Ашока может интересовать еще кого-нибудь, кроме Анджули-Баи, и воскрешать воспоминания о давно забытом маленьком мальчике очень опасно. Но то, что Джули с такой любовью хранила память о нем и о Сите на протяжении многих лет, поколебало решимость Аша, и внезапно ему показалось, что скрывать от нее правду жестоко и надо открыться, таким образом создав у нее впечатление (если это хоть сколько-нибудь ее утешит), будто он выполнил свое обещание, о котором, по правде говоря, напрочь забыл. Он думал, девушка будет приятно удивлена. Или, по крайней мере, взволнована. Но никак не предполагал, что она придет в ужас и зальется слезами.

А чего, спрашивается, она ожидала? Как еще он мог поступить? Сплести какую-нибудь дурацкую небылицу про незнакомца, якобы отдавшего ему кусочек перламутра? Или вообще отказаться с ней разговаривать и прогнать прочь – чего она и заслуживала таким своим идиотским поведением. Он хмуро смотрел на рой мошек, вившихся вокруг лампы, и пытался не обращать внимания на сдавленные рыдания.

Часы на столе бойко пробили три, и Аш сильно вздрогнул – не потому, что они напомнили о позднем часе, а потому, что нервы у него были на пределе. До сих пор он не осознавал всей степени своего внутреннего напряжения, но сейчас, в непроизвольном приступе тревоги, мгновенно вспомнил, насколько опасна нынешняя ситуация и на какой ужасный риск пошла Джули, явившись сюда. Она без особых раздумий пренебрегла опасностью, но от этого риск не становился меньше: если ее хватятся и найдут здесь, даже представить страшно, чем это грозит им обоим.

Уже во второй раз за ночь Ашу пришло на ум, что его запросто могут убить (да и Джули тоже, собственно говоря!) и никто никогда не узнает об этом, и его раздражение возросло. Как это по-женски: скомпрометировать их обоих, поставив в столь опасное и нелепое положение, а потом еще и усугубить ситуацию, разразившись слезами! Он испытывал желание хорошенько встряхнуть Джули. Неужели она не понимает…

Он повернул голову и посмотрел на девушку, по-прежнему сердито хмурясь, но в следующий миг настроение у него резко переменилось. Она тихо плакала, и что-то в ее позе живо напомнило Ашу о последнем разе, когда он видел ее плачущей. Даже тогда она плакала из-за него – потому, что он был в опасности и спасался бегством, а не потому, что сама она лишалась друга и оставалась в одиночестве. И вот он снова заставил ее плакать. Бедная Джули, бедная маленькая Каири-Баи! Аш встал с кровати, подошел к ней и через несколько секунд неловко проговорил:

– Не плачь, Джули. Тебе не о чем плакать.

Она не ответила, но беспомощно потрясла головой, то ли в знак согласия, то ли несогласия, и почему-то этот полный отчаяния жест тронул Аша до глубины души, и он обнял девушку, прижал к груди и зашептал глупые утешительные слова, снова и снова повторяя:

– Ну не плачь, Джули. Пожалуйста, не плачь. Теперь все в порядке. Я здесь. Я вернулся. Тебе не о чем плакать…

Какое-то время стройное вздрагивающее тело не оказывало никакого сопротивления. Голова Анджули безвольно лежала у него на плече, и он чувствовал, как горячие слезы просачиваются сквозь тонкий шелк халата. Потом девушка вдруг напряглась и вырвалась из его объятий. Лицо ее, искаженное от горя, утратило привлекательность, а прекрасные глаза опухли и покраснели от слез. Она ничего не сказала, просто посмотрела на Аша холодным презрительным взглядом, который ранил, как хлесткий удар хлыста, а потом, резко повернувшись, рывком откинула в сторону палаточный полог, выбежала в ночь и растаяла в испещренном тенями лунном свете.

Бежать за ней не имело смысла, да Аш и не пытался. Несколько минут он неподвижно стоял на месте и напряженно прислушивался, но, не услышав никаких голосов и окликов часовых в лагере, вернулся в палатку и снова сел на кровать, ошеломленный и слегка задыхающийся, непонятно почему.

– Нет, – прошептал Аш, споря с самим собой в ночной тишине. – Конечно же, нет. Это нелепо. Такое не может случиться вот так сразу… за одну минуту, в мгновение ока. Не может…

Но он знал, что может. Ибо это только что случилось с ним.

Во исполнение воли младшей невесты палатки на следующее утро сворачивать не стали, и по лагерю распространился слух, что по меньшей мере три дня они не тронутся с места. Эта задержка в пути всех очень обрадовала: она давала возможность не только хорошо отдохнуть, но еще постирать одежду, заняться стряпней без всякой спешки и произвести мелкий ремонт палаток, конских сбруй и воловьих упряжей.

Вскоре на речном берегу собрались дхоби с грудами грязного белья, махауты, моющие своих слонов, и толпы ребятишек, резвящихся на отмелях. косильщики разбрелись в разные стороны в поисках сочной травы, а охотничьи отряды отправились на поиски дичи. Джхоти и Шушила уговорили своего дядю устроить соколиную охоту, на которой девушки могли бы присутствовать, не соблюдая строгого пурдаха.

Кака-джи долго сопротивлялся, но в конце концов уступил при условии, что они не станут далеко удаляться от лагеря. В собранный отряд вошли Аш и Мулрадж, полдюжины сокольничих, три служанки принцесс и эскорт из нескольких дворцовых стражников и слуг. А также Биджу Рам (в качестве сопровождающего Джхоти) и Кака-джи Рао, который заявил, что присоединяется к ним лишь с целью по-отечески присматривать за своими племянницами, но никого не обманул таким заявлением: пожилой господин питал страсть к соколиной охоте и все знали, что он ни за что на свете ее не пропустит, а также что он предпочел бы отправиться на нее без своих племянниц.

– Не то чтобы они плохо сидели в седле, – объяснил он Ашу в приступе откровенности, – но они мало сведущи в соколиной охоте. Это чисто мужское развлечение. У женщин недостаточно сильная кисть, чтобы выдержать тяжесть сокола. Во всяком случае, у Шушилы, хотя с ее сестрой дело обстоит иначе. Но Анджули-Баи не любит охоту, а Шушила слишком быстро устает. Ума не приложу, с чего им захотелось ехать с нами.

– Каири не хотела, – подал голос Джхоти, прислушивавшийся к разговору старших. – Она хотела остаться. Но Шу-шу сказала, что, если Каири не поедет, она тоже не поедет, а потом расплакалась и сказала, что страшно устала от шума и вони в лагере, что больше не может сидеть взаперти в рутхе или палатке и что она умрет, коли не проведет немного времени на свежем воздухе. Ну, ты же ее знаешь. Понятное дело, Каири пришлось согласиться. О, вот и они наконец. Отлично. Можно трогаться.

Они двинулись по равнине, пустив коней умеренной рысью, чтобы не отрываться от повозки со служанками, не умевшими ездить верхом, и от раджкумари Шушилы, которая, вопреки отзыву своего дяди, сидела в седле весьма посредственно и ехала под присмотром пожилого слуги, державшего поводья лошади.

Обе девушки были в легких шарфах, прикрывающих лица до самых глаз, но, оказавшись на открытой местности в отдалении от лагеря, они позволили тонкой ткани свободно развеваться на ветерке. Однако Аш с интересом заметил, что никто, кроме Джхоти и Кака-джи, – даже Мулрадж, состоявший в дальнем родстве с княжеским семейством, – не смотрит принцессам прямо в лицо, даже когда отвечает на вопрос. Такая благовоспитанность произвела на него впечатление, но он не последовал примеру остальных. Поскольку ему сказали, что он может считать себя членом семьи, Аш не видел причины, почему бы не воспользоваться почетным правом брата смотреть на девушек так долго и открыто, как хочется, – что он и делал. Но на Анджули устремлял взгляд чаще, чем на младшую сестру, хотя маленькая Шушила, смеющаяся, возбужденная приключением и опьяненная вкусом свободы, вполне заслуживала внимания: сказочная принцесса с золотистой кожей, розовым румянцем и черными как смоль волосами, вся искрящаяся радостью.

– Сегодня вечером она сляжет, вот увидите, – весело сказал Джхоти. – Она всегда заболевает, когда перевозбуждается. Все равно что качание на доске: сначала взлетаешь высоко в воздух, а потом – бац! – плюхаешься в грязь. По-моему, все девчонки глупы. А вы что думаете? Как представишь, что придется жениться на какой-нибудь!

– Мм? – спросил Аш, не слушавший мальчика.

– Моя мать, – доверительно сообщил Джхоти, – договорилась о моем браке, но, когда она умерла, Нанду расторг помолвку, и я страшно обрадовался, потому что не хотел жениться. Он поступил так назло мне, я точно знаю. Хотел сделать мне хуже, а по ошибке сделал лучше, дурак. Но рано или поздно мне все равно придется жениться. Мужчине нужна жена, чтобы рожать сыновей, верно? А ваша уже родила вам сыновей?

Аш издал очередной невнятный звук, и Мулрадж, ехавший с другой стороны от него, ответил за него:

– У сахиба нет жены, принц. У его соплеменников не принято жениться рано. Они ждут, когда повзрослеют и поумнеют, – так ведь, сахиб?

– А? – спросил Аш. – Прошу прощения, я не слышал, что вы сказали.

Мулрадж рассмеялся и вскинул ладонь.

– Вот видите, мой принц? Он ничего не слышал. Сегодня его мысли витают где-то далеко. В чем дело, сахиб? Вы чем-то обеспокоены?

– Нет, конечно, – поспешно сказал Аш. – Я просто задумался.

– Оно и видно – вы уже пропустили трех птиц. Охе! Вот и еще одна! Великолепный жирный голубь. Нет… вы опоздали. Принц опередил вас.

На самом деле Джхоти первым увидел голубя, и Мулрадж еще не договорил, когда сокол мальчика взмыл в воздух, а сам он, охваченный возбуждением, пришпорил лошадь и устремился за ним следом.

– Его отлично выучили, – одобрительно заметил Мулрадж, глядя вслед ребенку, – и он ездит верхом, как раджпут. Вот только с седлом у него что-то неладное. По-моему… Прошу прощения, сахиб.

Мулрадж дал коню шпоры и галопом унесся прочь от Аша, который лишь обрадовался возможности побыть наедине со своими мыслями. Сегодня утром он не чувствовал тяги к общению, да и особого интереса к охоте не испытывал, хотя тоже знал в ней толк и сокол, сидевший у него запястье, был подарком Кака-джи Рао. При иных обстоятельствах он не нашел бы занятия лучше, чем соколиная охота в такой местности, но сегодня он думал о других вещах.

Младшая принцесса, похоже, почти полностью избавилась от прежней застенчивости и оживленно болтала с ним, как с добрым другом, но Анджули ни разу не заговорила, причем на сей раз ее молчание было отчужденным, и Аш обнаружил, что даже не может встретиться с ней взглядом. Он неоднократно пытался завязать с девушкой разговор, но на все вопросы она отвечала лишь легким движением головы или, в лучшем случае, вежливой улыбкой, но всякий раз смотрела мимо него, словно не замечая. И выглядела она плохо. Лицо у нее было опухшим и бледным, и Аш подозревал, что она не спала ночью, чему не приходилось удивляться, так как она покинула его палатку в четвертом часу. Анджули едва ли могла выглядеть уродливо, красота ее шла от породы, и в любых обстоятельствах гордая посадка головы на стройной шее, лепка маленького квадратного лица, очертания короткой верхней губы и широко расставленные глаза никуда не делись бы. Но сегодня, рядом со своей маленькой сестрой, она казалась почти невзрачной, и Аш задавался вопросом, почему для него это не имеет никакого значения.

Несколько месяцев назад он сказал Уолли, что никогда уже не сможет влюбиться, что навсегда излечился от любви, приобрел иммунитет к любовному недугу, как человек, переболевший оспой. И всего несколько часов назад – от силы восемь – он мог бы повторить это в твердой уверенности, что говорит правду. Он до сих пор не понимал, почему теперь все не так и каким образом это случилось. Его отношение к маленькой Джули, пусть и покровительственное, никогда не было ни нежным, ни сентиментальным (малолетние мальчики редко питают интерес, а уж тем более глубокую привязанность к девочкам гораздо младше их), и, будь у него выбор, он предпочел бы товарища одного с ним возраста и пола. Кроме того, он уже знал, кто она такая, когда нес ее на руках через реку, а потом целую вечность держал в объятиях под покровом сумерек, но тогда не испытывал ничего, кроме тревоги…

Два дня спустя, когда он таращился на Анджули в дурбарной палатке и с изумлением осознавал, что она красива, сердце у него не забилось чаще и никакие чувства не всколыхнулись в душе. А когда она явилась к нему среди ночи, он был сначала подозрителен, потом раздражен, потом сентиментален, а под конец разозлен и смущен. Так почему же несколько минут, в течение которых она рыдала в его объятиях, и вид ее мокрого от слез, искаженного лица изменили для него все на свете? Это не укладывалось в голове – однако это произошло, как ни крути.

Он страшно злился на нее за то, что она пришла, и хотел лишь одного – чтобы она прекратила плакать и убралась сию же минуту. А тридцатью секундами позже, держа ее в объятиях, он внезапно понял, что наконец-то нашел избавление от непреходящего ощущения пустоты, столь долго его терзавшего. Оно ушло навеки, и он снова стал единым целым, поскольку обрел часть своего существа, которой ему не хватало, – и она находилась здесь, у него в объятиях. Джули… его Джули. Не часть его прошлого, но – внезапно и навсегда – часть его сердца.

Аш не имел ни малейшего понятия, что ему делать с этим. Здравый смысл подсказывал, что он должен выбросить всякие мысли об Анджули из головы и постараться не видеться и не разговаривать с ней впредь, ибо это неминуемо кончится плохо для них обоих. Он ясно понял это прошлой ночью и по-прежнему понимал столь же – если не более – ясно сейчас, при ярком свете дня. Раджкумари Анджули – дочь одного правящего князя, сводная сестра другого и будущая жена третьего. Ничто не изменит этого, а потому для него самым благоразумным – и единственно правильным – будет забыть прошлую ночь и благодарить небо, что каким-то своим словом или поступком он умудрился оскорбить девушку так сильно, что она, похоже, больше не желает с ним знаться.

Но Аш никогда не отличался здравомыслием, да и осторожностью тоже, коли на то пошло. Сейчас он мог думать только о том, что должен поговорить с ней и непременно поговорит, хотя даже при ее содействии сделать это будет трудно, а без оного – почти невозможно. Но он добьется своего. Он должен. Впереди еще много недель путешествия, и если до сих пор он всячески подгонял процессию, не давая долго задерживаться на одном месте, то теперь все будет иначе.

Отныне он позволит людям идти медленнее и задерживаться на каждой стоянке дольше – на день-два, самое малое, и таким образом путешествие затянется еще на несколько недель сверх запланированного срока. А чтобы лишить Джули возможности избегать его, он постарается покрепче подружиться с Шушилой, Джхоти и Кака-джи, которые станут приглашать его в дурбарную палатку, где Джули придется присоединяться к ним. Судя по тому, как привязана к ней младшая сестра, ей будет трудно отказаться и еще труднее найти вескую причину для отказа, ведь она едва ли готова объяснить истинное положение вещей своей сестре или еще кому-либо.

– Хай май! – вздохнул Аш и лишь тогда осознал, что произнес эти слова вслух, когда Кака-джи, остановивший свою лошадь рядом с ним, спросил:

– Вы чем-то обеспокоены?

– Да нет, ничего особенного, Рао-сахиб, – сказал Аш, заливаясь краской.

– Нет? – В голосе Кака-джи слышались поддразнивающие нотки. – Я бы сказал, судя по всем признакам, что вы влюблены и оставили свое сердце в Равалпинди. Именно так выглядят, разговаривают и вздыхают молодые люди, когда думают о возлюбленной.

– Вы слишком проницательны, Рао-сахиб, – беззаботно сказал Аш.

– О, но ведь я тоже был молодым когда-то, пусть даже сейчас с трудом в это верится.

Аш рассмеялся и спросил:

– Вы были женаты, Рао-сахиб?

– Разумеется, причем женился, когда был значительно моложе вас нынешнего. Но через пять лет моя супруга умерла от холеры, успев родить мне двух дочерей. И теперь у меня семеро внуков – все девочки, хотя, несомненно, в свое время они подарят мне много правнуков. Очень на это надеюсь.

– Вам следовало снова жениться, – строго заметил Аш.

– То же самое говорили мои друзья и родственники. Но в то время я не спешил приводить еще одну женщину в дом, и без того переполненный женщинами. А позже, много позже, я влюбился…

Последние слова он произнес таким скорбным тоном, что Аш снова рассмеялся.

– Вас послушать, так любой решит, что страшнее несчастья в вашей жизни не было.

– Так оно и есть, – вздохнул Кака-джи. – Она принадлежала к другой касте, и я знал, что мне не следует даже думать о ней и что жрецы и мои родственники воспротивятся такому браку. Но пока я колебался, отец моей возлюбленной выдал ее замуж за другого мужчину, которого меньше волновали подобные вопросы. А потом… потом я понял, что ни одна женщина не может занять ее место в моем сердце или заставить меня забыть о ней. Поэтому я так и не сумел пересилить себя и жениться вторично, да это, наверное, и неплохо: от женщин много головной боли и шума, а старый человек вроде меня нуждается в тишине и покое.

– И досуге, чтобы ездить на соколиную охоту, – ухмыльнулся Аш.

– Верно, верно. Правда, с возрастом человек теряет сноровку. А ну-ка, покажите мне, на что вы способны, сахиб…

Они больше не говорили о любви. Аш сосредоточил свое внимание на охоте и в течение следующего часа заслужил самые лестные похвалы Кака-джи за умение обращаться с кречетом. В полдень они поели в роще на берегу джхила, а потом невесты со своими служанками удалились для полуденного отдыха в сооруженную из подручных материалов палатку, а мужчины удобно расположились в тени и приготовились проспать самую жаркую часть дня.

К этому времени свежий утренний ветерок стих до слабых дуновений, которые шелестели листвой деревьев, но не вздымали пыль с земли, и трескотня сахт-бай и полосатых белок смолкла. Где-то тихо и нежно ворковала пара вяхирей, этот монотонный звук приятно сочетался с дремотным шорохом листьев и редким позвякиваньем колокольчиков, когда какой-нибудь сокол встряхивался в тени. Такое чарующее сплетение тихих звуков могло убаюкать любого взрослого, и один только Джхоти, который, как большинство десятилетних мальчишек, считал полуденный сон напрасной тратой времени, никак не мог угомониться. Хотя не все взрослые спали: капитан Пелам-Мартин, например, бодрствовал.

Он уютно устроился между корнями древней мелии, привалившись спиной к стволу с глубокой выемкой как раз в ширину плеч, и еще раз обдумал проблемы, связанные с Джули, краем уха прислушиваясь к тихому разговору между двумя находившимися вне поля зрения людьми, которые, вероятно, не знали, что за деревом кто-то сидит, или же полагали, что он спит. Разговор был исключительно неинтересным, и только по его содержанию Аш догадался, что одним из собеседников является Джхоти: похоже, мальчик хотел отправиться один на другой берег джхила и испытать там своего сокола, а кто-то из взрослых его отговаривал. Аш не хотел выдавать свое присутствие, чтобы не оказаться вовлеченным в спор, в котором каждая из сторон станет обращаться к нему за поддержкой, а потому тихо сидел на месте, надеясь, что эти двое скоро уйдут и оставят его в покое. Приглушенные голоса отвлекали его от мыслей и не давали сосредоточиться, и он прислушивался к ним с возрастающим недовольством.

– Но я хочу поехать, – сказал Джхоти. – Зачем мне тратить столько времени на сон? Если ты не хочешь ехать со мной, так и не надо. Ты мне в любом случае не нужен. Я предпочитаю поехать один. Мне надоело, что за мной постоянно ходят по пятам, как за несмышленым младенцем, и ничего не разрешают делать самостоятельно. И Джан Чада я тоже не возьму. Я не хуже его умею запускать сокола и не нуждаюсь в советах и указаниях.

– Да-да, мой принц. Конечно. – Шепот звучал умиротворяюще. – Все это знают. Но вы не можете отправиться без сопровождения. Так не годится, и его высочество ваш брат никогда не позволил бы вам. Вот если бы вы были постарше…

– Я уже достаточно взрослый, – горячо перебил его Джхоти. – А что касается моего брата, так ты прекрасно знаешь, что он готов на все, лишь бы только лишить меня удовольствия. Он всегда старался навредить мне. Он знал, как мне хочется поехать с сестрами в Бхитхор, и потому запретил, просто мне назло. Но в конце концов я перехитрил его и все-таки поехал.

– Да, мой принц. Но, как я предупреждал вас тогда, вы совершили безрассудный поступок, и, возможно, нам придется сожалеть о нем всю жизнь, ибо ваш брат еще может послать за вами и отомстить всем, кто сопровождает вас. Этой своей выходкой вы уже подвергли меня серьезной опасности, а если с вами что-нибудь случится во время путешествия, я точно поплачусь головой.

– Да ну, глупости! Ты сам сказал, что он никогда не притащит меня силком назад, боясь вызвать разные пересуды и выставить себя дураком, которого так ловко перехитрил младший брат. Кроме того, ты же раньше служил у него, а значит…

– Нет, принц. Я служил вашей матери, махарани. А вашему брату служил лишь по ее приказу и по ее же приказу перешел от него к вам. Ах, она была великой женщиной, махарани.

– Я и без тебя это знаю, – сказал Джхоти с ревнивыми нотками в голосе. – Она была моей матерью и меня любила больше, я точно знаю. Но поскольку раньше ты служил Нанду, ты всегда можешь сделать вид, будто поехал со мной только для того, чтобы за мной присматривать.

В ответ раздался странный хихикающий смех, по которому Аш, разом встрепенувшийся и обратившийся во внимание, мгновенно опознал собеседника принца. Даже по прошествии многих лет он хорошо помнил этот звук. Так всегда хихикал Биджу Рам при остротах Лалджи и собственных сальных шутках либо при виде истязаний любого существа, человека ли, животного ли.

– Чего ты смеешься? – возмущенно спросил Джхоти, возвысив голос.

– Тише, принц… вы разбудите спящих. Я рассмеялся, представив, какое лицо будет у вашего брата, коли я скажу нечто подобное. Он мне не поверит, хотя, видят боги, это истинная правда. Однако вы доказали ему, что в состоянии думать и действовать самостоятельно и не позволите, чтобы вас привязывали за ногу, как какого-нибудь ручного попугая, или постоянно сопровождали женщины и старики, безостановочно кричащие: «Ах, берегитесь!», «Ох, осторожнее!», «Ах, не утомляйтесь!», «Ох, не трогайте!» Хай-йя! Вы истинный сын своей матери. Она всегда шла своим путем, и никто не смел ей перечить – даже ваш отец.

– Они и мне не будут перечить, – хвастливо заявил Джхоти. – Я больше никому не позволю ходить за мной по пятам. Я поеду на другой берег и сам запущу своего сокола – прямо сейчас, вместо того чтобы дрыхнуть. И ты меня не остановишь.

– Но я могу разбудить вашего саиса и Джан Чанда. Они присмотрят за вами.

– Не смей! – яростно прошипел Джхоти. – Я думал, ты мне друг. Зачем ты помог мне сбежать от брата, если собирался вести себя в точности как он и мешать мне поступать по своему усмотрению? Ты такой же, как все. «Не делайте того, не делайте этого. Ах, берегитесь! Ох, осторожнее!»

– Мой принц, я умоляю вас…

– Нет! Я поеду. И поеду один.

– Хазрат[45],– вздохнул Биджу Рам, сдаваясь. – Ладно, если вы не желаете взять с собой меня или Джан Чанда, то, по крайней мере, не садитесь на Балбала – сегодня он полон сил и слишком резв, с ним будет сложно справиться. Возьмите Мелу – она поспокойнее и не доставит вам хлопот. И прошу вас, не уезжайте далеко и не скачите быстро. Идите рысью и оставайтесь в пределах видимости для нас, ибо если вы упадете…

– Упаду! – презрительно фыркнул Джхоти, возмущенный таким предположением. – Да я в жизни не падал с лошади!

– Все однажды случается впервые, – назидательно заметил Биджу Рам и снова захихикал, словно пытаясь затушевать банальность оскорбительного высказывания.

Джхоти рассмеялся, и через несколько мгновений Аш услышал, как эти двое уходят прочь. Но хотя наконец воцарилась долгожданная тишина, им вдруг овладело безотчетное беспокойство. Что-то в подслушанном разговоре казалось подозрительным. Почему, например, Биджу Рам предпочел принять сторону младшего брата против старшего и дошел в своей преданности до того, что помог Джхоти тайно сбежать из Каридкота вопреки воле махараджи? В том, что он действовал не из альтруистических соображений, сомневаться не приходилось – разве только за последние десять лет его характер изменился до неузнаваемости, во что Ашу слабо верилось. Биджу Рам всегда знал свою выгоду, и можно было с уверенностью предположить, что он по-прежнему себе на уме. С другой стороны, он на протяжении многих лет преданно служил Джану-рани, и, если в намеках Махду насчет причины ее безвременной смерти содержалась хоть капля правды, не исключено, что Биджу Рам ополчился на матереубийцу и принял сторону младшего сына своей госпожи. Хотя вряд ли, решил Аш, если только он не уверен, что младший сын в будущем сумеет щедро вознаградить его за это.

Может ли быть такое, что кое-кто замышляет убить Нанду, нового махараджу, и возвести Джхоти на престол? В таком случае поведение Биджу Рама легко объясняется, как и его беспокойство о безопасности мальчика. Неудивительно, что он старается окружить ребенка заботой. Если заговор против махараджи действительно существует, махараджа мог узнать о нем и теперь попытается убить брата, чтобы расстроить планы недругов. И если Биджу Рам получил задание отвезти наследника в безопасное место, покуда престол не освободится, всякому здравомыслящему человеку понятно, что он будет всеми силами оберегать мальчика от возможной беды.

Аш обхватил руками колени и, положив на них подбородок, стал думать о Биджу Раме и Каридкоте. Может, следует предупредить окружного инспектора, мистера Картера? Или даже британского резидента в Каридкоте (к настоящему времени там наверняка есть такой)? Но где доказательства? Недостаточно же просто сказать: «В прошлом я знал Биджу Рама, а потому знаю: если он водит дружбу с юным Джхоти, то лишь по той причине, что знает, что Нанду собираются убить, а Джхоти скоро станет махараджей». Никто ему не поверит. Тем более, что он может ошибаться. Возможно, он все нафантазировал, хотя Махду говорил… Но опять-таки это всего лишь слухи, досужая болтовня какого-нибудь маркитанта, заслуживающая не больше доверия, чем его собственные беспочвенные подозрения. Он явно ничего не мог поделать, да и вообще, внутренние дела Каридкота его не касались.

Аш зевнул и, привалившись спиной к стволу мелии, приготовился последовать примеру большинства и заснуть. Но видно, отдохнуть ему было не суждено. Приглушенный стук копыт по покрытой толстым слоем пыли земле прозвучал в тишине едва слышно, но все же достаточно явственно, чтобы привлечь его внимание. Аш повернул голову и увидел Джхоти, который проезжал мимо с соколом на запястье, ведя коня шагом, чтобы не разбудить спящих в роще. Он ехал на гнедом мерине, Балбале, и был один – значит, он все-таки настоял на своем в споре с Биджу Рамом.

Аш хорошо понимал желание ребенка сбежать из-под надзора взрослых, но сейчас, наблюдая, как маленький принц сворачивает в сторону от джхила и направляется к равнине, он неожиданно для себя согласился с Биджу Рамом. Вероятно, Джхоти впервые выехал верхом один. До сих пор его неизменно сопровождали несколько мужчин, один из которых ехал впереди с целью удостовериться, что мальчик не сунется в местность, где неосторожных подстерегали такие ловушки, как глубокие ущелья, незаметные колодцы, участки болотистой почвы и пласты обнаженной скальной породы.

«Это небезопасно! – подумал Аш. – Кто-нибудь должен был поехать с ним!» Что там Махду говорил о несчастном случае, приключившемся с отцом Лалджи? Что покойный махараджа охотился с соколом, когда лошадь под ним вдруг понесла и сорвалась в ущелье, где они разбились насмерть? Беспокойство Аша возросло, и он вскочил на ноги и быстро двинулся обратно через рощу к месту, где стоял на привязи его собственный конь, Кардинал.

Биджу Рама нигде не было видно, а сокольничьи, саисы и стражники все спали. Но Мулрадж бодрствовал и, увидев проходящего мимо Аша, приглушенным голосом спросил, куда он так торопится. Аш коротко объяснил, и Мулрадж заметно встревожился.

– Вот как? Я поеду с вами, – сказал он. – Мы сделаем вид, будто хотели обследовать местность на предмет наличия дичи, пока остальные спят, и случайно поехали той же дорогой, что и мальчик. Тогда он не заподозрит, что мы следовали за ним. Давайте поторопимся.

Похоже, тревога Аша передалась Мулраджу, и он пустился бегом. Они в два счета оседлали лошадей, но, чтобы не разбудить спящих, проехали через рощу шагом, как Джхоти, и, только удалившись на значительное расстояние от деревьев, понеслись галопом. Поначалу они нигде не видели мальчика: равнина мерцала в лучах полдневного солнца и зыбкое марево скрывало его от взора. Но наконец они различили впереди маленькую фигурку всадника и перевели своих коней на кентер.

Балбал все еще мотал головой, нетерпеливо плясал и шел боком, но, похоже, Джхоти без труда справлялся с ним. Он довольно медленно ехал через поросший кустарником участок равнины, видимо надеясь вспугнуть зайца или куропатку, и Аш облегченно вздохнул. Ребенок оказался разумнее, чем он думал, и определенно был прав, когда заявил, что он уже достаточно взрослый и не нуждается в посторонней помощи. Им с Мулраджем не было никакой надобности пускаться вдогонку за мальчишкой, точно пара всполошенных нянек. Он явно не из слабаков и сидит в седле уверенно.

Если бы принца удалось убедить побольше тренироваться, поменьше налегать на халву и скинуть детский жирок, он в ближайшее время стал бы превосходным наездником – и, как уже указал Мулрадж, он умел обращаться с соколом.

– Мы зря теряем время, – с досадой заметил Аш. – Ребенок знает, что делает, а мы с вами ведем себя как пара глупых старух. Именно такой излишней опекой он недоволен, и я не могу его винить.

– Смотрите… – сказал Мулрадж, не слушавший Аша. – Он поднял куропатку… нет, кажется голубя. Целых двух!

– Чирков, – поправил Аш, обладавший более острым зрением. – Там, должно быть, трава под кустами.

Они увидели, как Джхоти осадил коня, и услышали пронзительный, возбужденный крик «Хай-яй!», когда он приподнялся над седлом и выбросил вперед руку, помогая соколу взлететь. Несколько мгновений мальчик и сокол оставались неподвижными: Джхоти стоял на стременах с запрокинутой головой, а сокол висел над ним, хлопая крыльями, точно пловец, бьющий руками по воде, покуда не заметил жертву и не устремился следом за ней со скоростью выпущенной из лука стрелы. Мальчик плюхнулся обратно в седло и тут же едва не вылетел из него, ибо конь вдруг взвился на дыбы, а потом рванулся вперед через кусты и бешеным галопом вылетел на каменистую равнину.

– Что за… – недоуменно начал Аш, но не успел закончить вопрос, потому что в следующий миг они с Мулраджем уже неслись следом, стегая хлыстами и пришпоривая лошадей в отчаянной попытке настичь мальчика.

В вопросах не было нужды. Оба они ясно видели, в чем дело: очевидно, Джхоти сам оседлал своего коня, не желая будить саисов, и недостаточно туго затянул подпругу. Теперь седло сползло набок вместе с седоком, и он лишился возможности натянуть поводья, чтобы остановить скачущего во весь опор Балбала. Но в жилах мальчика текла хорошая кровь – кровь раджпута, лучше которой нет, – и его мать, несмотря на свое низкое происхождение, обладала мужеством и сметливым умом и передала эти качества своему младшему сыну. Почувствовав, что седло неотвратимо сползает вправо, Джхоти высвободил правую ногу, привстал на левом стремени и, с силой оттолкнувшись от него, перебросил свое тело вперед, на шею коня, в которую вцепился мертвой хваткой, точно мартышка. Седло с грохотом упало на землю, ударившись на лету о копыто Балбала и тем самым окончательно повергнув животное в панику.

– Шабаш, раджа-сахиб! – ободряюще крикнул Аш. – Молодчина!

Джхоти бросил быстрый взгляд через плечо и вымученно улыбнулся. Лицо ребенка побелело от ужаса, но на нем читалась решимость и гордость: он сделает все возможное, чтобы удержаться на коне. Упасть сейчас значило бы сломать руку или ногу, а то и позвоночник: земля здесь твердая, как железо, а редкие кусты, растущие на ней, усеяны шипами, которые запросто могут выколоть глаза. Ему ничего не оставалось, кроме как держаться, что он и делал с цепкостью намертво присосавшейся пиявки. Но поскольку мальчик плотно прижимался щекой к конской шее и грива Балбала развевалась у него перед глазами, он не видел того, что видели Аш и Мулрадж, – смертельную западню, зиявшую перед ним. Широкое и глубокое ущелье с отвесными стенами, за много лет пробитое среди равнины муссонными ливнями, сейчас сухое и сплошь усыпанное по дну камнями и обкатанными водой валунами.

Балбал тоже не видел препятствия: как все понесшие лошади, он совершенно обезумел от паники и запросто мог на полном скаку врезаться в забор или в скалу. Вдобавок он имел большую фору перед своими преследователями и нес на себе гораздо меньший вес. Но из-за головы ребенка, тесно прижимавшейся к его шее, он отклонялся влево, что дало преимущество Ашу и Мулраджу, которые скакали по прямой – и на гораздо лучших конях. Чалый жеребец Аша, Кардинал, недавно победил в двух скачках без препятствий и в стипль-чезе в Равалпинди, а кобылица Мулраджа, Далхан, слыла лучшей лошадью в лагере.

Ярд за ярдом они сокращали расстояние, но край ущелья уже находился всего в десяти шагах впереди, когда наконец Мулрадж поравнялся с Балбалом и отпустил поводья. Управляя своей кобылицей одними только коленями, он свесился с седла, крепко обхватил мальчика за пояс и сдернул его с коня, а Аш, подскакавший с другой стороны, поймал волочащиеся по земле поводья и попытался развернуть Балбала.

В искусстве верховой езды мало кто мог сравниться с Мулраджем и никто не превосходил его, хотя, если бы сегодня он сидел на любой другой лошади, все могло бы закончиться бедой или даже трагедией. Но наездник и лошадь много лет знали друг друга и достигли такого редкого согласия и взаимопонимания, что порой казались единым целым – полуконем-получеловеком. Мулрадж все точно рассчитал: поравнявшись с Балбалом, он уже поворачивал на полном скаку налево, чтобы взять курс параллельно краю ущелья. Благодаря этому и несмотря на то, что в руках у него находился мальчик и он не мог пользоваться поводьями, Мулраджу удалось отвести Далхан прочь от обрыва.

Но Аш не успел вовремя остановить Кардинала, и оба коня, чалый и гнедой, сорвались с края ущелья и, неистово молотя ногами, рухнули с десятифутовой высоты на камни и валуны.

Аш довольно долго не приходил в сознание, и это было хорошо, поскольку, кроме сотрясения мозга и множества синяков и глубоких ссадин, он получил перелом ключицы и двух ребер, а также вывих кисти, а при данных обстоятельствах трехмильное путешествие в тряской повозке, запряженной волами, было бы таким же неприятным, как последующая вправка костей без обезболивающих средств. По счастью, он перенес оба этих тяжких испытания, оставаясь в беспамятстве.

И по счастью же, личный хаким Кака-джи Рао был отличным костоправом, ибо, окажись Аш на заботливом попечении врача раджкумари, воспользоваться услугами которого предложила Шушила-Баи, ему пришлось бы плохо: сей пожилой и старомодный лекарь свято верил в целебную силу трав, земных токов и заклинаний в сочетании с жертвоприношениями богам и различными микстурами, изготовленными из коровьего навоза и мочи.

К счастью, Кака-джи, хотя и был правоверным индусом, не верил в подобные средства, когда речь шла о сломанных костях, а посему он тактично отклонил предложение племянницы и послал к Ашу своего собственного врача, Гобинд Дасса. Гобинд Дасс отлично справился с делом; он знал толк в своем ремесле, и немногие европейские врачи с высшим медицинским образованием сумели бы действовать лучше. При помощи Махду, Гул База и одной из служанок раджкумари Анджули, Гиты, которая была превосходной дай (сиделкой), он успешно ухаживал за пациентом в течение двух суток сильнейшей горячки, последовавшей за периодом комы, что само по себе требовало немалого мастерства, так как больной метался и бредил и его приходилось удерживать на постели силой, дабы он не причинил себе еще каких-нибудь травм.

В первые двое суток Аш редко приходил в сознание, но один раз, ночью, ему померещилось, будто кто-то спрашивает: «Он умрет?» – и, открыв глаза, он увидел женщину, стоящую между ним и лампой, – темный силуэт на светлом фоне. Он посмотрел ей в лицо, видеть которое не мог, и пробормотал:

– Извини, Джули. Я не хотел тебя обидеть. Понимаешь, я…

Но слова безнадежно спутались у него на языке, и он забыл, что хотел сказать – или кому. Так или иначе, женщина уже исчезла, потому что теперь перед ним была лампа без абажура, и он закрыл глаза, ослепленный ярким светом, и снова провалился в темноту.

Горячка прошла на третий день, и Аш проспал целые сутки, а пробудившись, обнаружил, что снова ночь и лампа по-прежнему горит, хотя пламя загорожено от него чем-то, что отбрасывает густую тень на постель. Ему стало любопытно, почему же он не погасил лампу перед сном, и он все еще ломал голову над этим пустяковым вопросом, когда осознал, что во рту у него пересохло и он очень хочет пить, но при попытке пошевелиться все тело пронзила столь острая боль, что он невольно застонал. Тень, лежащая у него на постели, мгновенно шевельнулась.

– Лежи тихо, дитя мое, – ласково сказал Махду. – Я здесь. Лежи тихо, сынок.

Старик говорил таким тоном, словно обращался к ребенку, пробудившемуся от кошмарного сна, и Аш недоуменно уставился на него, озадаченный странным тоном и в еще большей степени – присутствием Махду в его палатке в такой час.

– Что ты здесь делаешь, ча-ча-джи? – спросил Аш, еле ворочая языком.

Собственный голос удивил его не меньше, чем голос Махду: он звучал слабо и хрипло. Но выражение лица у Махду изменилось самым странным образом, и он вскинул руки и страстно воскликнул:

– Хвала Аллаху! Он узнал меня. Гул Баз! Гул Баз, поди скажи хакиму, что сахиб очнулся и снова в своем уме. Беги живо! Хвала Аллаху, милосердному и сострадательному…

Слезы покатились по щекам старика и заблестели в свете лампы, и Аш с трудом проговорил:

– Не болтай глупостей, ча-ча. Конечно, я тебя узнал. Ради всего святого, прекрати валять дурака и дай мне воды.

Но в конечном счете воды Ашу дал Гобинд Дасс, спешно разбуженный среди ночи. Вероятно, к воде был подмешан наркотик, так как Аш снова заснул, а когда пробудился в третий раз, уже близился вечер.

В проеме между широко раздвинутыми пологами палатки виднелись косые солнечные лучи, длинные тени на пыльной равнине и далекая гряда гор, уже окрашенная в нежно-розовый цвет. У входа в палатку сидел на корточках человек, который лениво играл сам с собой в кости, бросая то левой рукой, то правой. Увидев его, Аш обрадовался, что Мулраджу удалось избежать падения в ущелье. Туман в голове у него рассеялся, и он вспомнил, что случилось. Он попытался оценить тяжесть полученных травм и с облегчением обнаружил, что ноги у него не сломаны, а перевязана только левая рука с плечом, но не правая – значит, ему все-таки удалось приземлиться на левый бок. Аш помнил, как в последний момент, когда Кардинал сорвался с обрыва, он подумал, что не может допустить, чтобы правая рука вышла из строя, и должен упасть на левую, – и сознание, что это у него получилось, принесло некоторое утешение.

Мулрадж довольно хмыкнул, когда кости легли удачно, а потом бросил взгляд через плечо и увидел, что глаза у Аша открыты и имеют осмысленное выражение.

– А! – Мулрадж подобрал кости с земли и подошел к кровати. – Наконец-то вы очнулись. Давно пора. Как вы себя чувствуете?

– Ужасно голоден, – сказал Аш со слабой ухмылкой.

– Это хороший признак. Я сейчас же пошлю за хакимом Рао-сахиба, и, возможно, он позволит вам выпить немного мясного бульона или чашку теплого молока.

Он рассмеялся при виде гримасы, появившейся на лице Аша, и повернулся, чтобы позвать слугу, но Аш удержал его за полу куртки здоровой рукой и проговорил:

– Мальчик. Джхоти. Он в порядке?

Мулрадж на мгновение замялся, а потом сказал, что с мальчиком все в порядке и Ашу нет необходимости беспокоиться о нем.

– Сейчас вам нужно думать только о себе. Вы должны оправиться как можно быстрее: мы не можем сняться с места, пока вы не восстановите силы, а мы уже стоим здесь почти неделю.

– Неделю?!

– Вы находились в беспамятстве целые сутки, а большую часть следующих трех бесновались, как умалишенный. А потом спали крепким сном младенца.

– Боже мой, – тупо пробормотал Аш. – Неудивительно, что я так голоден. Что с конями?

– Конь Джхоти, Балбал, свернул шею.

– Амой?

– Я пристрелил его, – коротко ответил Мулрадж.

Аш ничего не сказал, однако Мулрадж заметил красноречивое подрагивание век и мягко промолвил:

– Мне очень жаль. Но у меня не оставалось выбора. Он сломал обе передние ноги.

– Это я виноват, – медленно проговорил Аш. – Мне следовало понимать, что я не сумею развернуть лошадь Джхоти. Было уже слишком поздно…

Другой человек, наверное, произнес бы утешительные слова, но Мулрадж питал приязнь к Ашу и не стал лгать.

– Любой порой совершает подобные ошибки. Но сделанного не воротишь, и нет никакого смысла сокрушаться о том, чего нельзя исправить. Забудьте об этом, Пелам-сахиб, и благодарите богов, что остались живы: ведь поначалу мы все думали, что вы умрете.

Последние слова смутно напомнили Ашу о чем-то, и он нахмурился, пытаясь вспомнить, о чем именно, а потом резко спросил:

– Здесь была женщина как-то ночью?

– Конечно. Дай. Это одна из служанок раджкумари. Она приходила каждую ночь и будет приходить еще не раз, ибо знает толк в массаже и искусно лечит порванные связки и растянутые мышцы. Вы многим ей обязаны, а хакиму Гобинду – еще большим.

– А… – разочарованно промолвил Аш и закрыл глаза, утомленные светом предзакатного солнца.

С учетом всех обстоятельств он оправился на удивление быстро, столько же благодаря собственному крепкому здоровью, сколько заботливому уходу хакима Гобинда. Два трудных года, проведенных в горах за северо-западной границей, наконец-то принесли дивиденды, потому что они закалили Аша, как не закалило бы ничто на свете. Нетрадиционные методы ухода и антисанитарные условия в лагере – пыль, мухи, беспечное пренебрежение элементарными правилами гигиены и полное отсутствие тишины и покоя, – которые привели бы в ужас любого европейского врача, казались Ашу почти роскошью в сравнении со страшными мучениями и тяготами, какие терпели раненые на территории пограничных племен. Он считал, что ему повезло, – и правильно считал, поскольку, как не преминул заметить Кака-джи, он запросто мог умереть или остаться калекой на всю жизнь.

– Чистой воды безрассудство! – сурово выговаривал Ашу Кака-джи. – Разве не лучше было бы дать одному коню погибнуть, чем погубить обоих и самому лишь чудом избежать смерти? Но вы, молодые люди, все одинаковы: не думаете головой. Тем не менее вы проявили завидную храбрость, сахиб, и я охотно обменял бы всю осторожность и мудрость, приобретенную с годами, на малую долю такой опрометчивости и отваги.

Кака-джи был далеко не единственным, кто навещал Аша. К нему наведывались и другие, например члены лагерного панчаята Марак Нат, Джабар Сингх и старый Малдео Рай, приходившийся четвероюродным братом Кака-джи, – слишком много других, по мнению Махду и Гул База, которые не одобряли столь частых визитов и всячески старались не подпускать посетителей к больному. Гобинд поначалу тоже настойчиво рекомендовал покой, но потом передумал, заметив, что пациент успокаивается, когда слушает всякие сплетни о Каридкоте и любые разговоры о повседневных делах в лагере.

Чаще всех Аша навещал Джхоти. Обычно мальчик сидел по-турецки на полу и без умолку болтал часами, и именно от него Аш получил подтверждение смутной догадки, ранее пришедшей ему в голову: для Биджу Рама, который на протяжении многих лет пользовался покровительством Джану-рани и успел скопить значительное состояние из взяток, подарков и денег за некие неуточненные услуги, настали черные дни.

После смерти нотч придворные, пользовавшиеся наибольшим ее расположением, внезапно были переведены ее сыном Нанду на относительно незначительные должности и лишены прежнего влияния и почти всех привилегий, и это привело в ярость Биджу Рама, чье самомнение и самонадеянность непомерно выросли за годы служения рани. По глупости он выразил свое возмущение, и в результате произошла открытая ссора, в ходе которой Нанду пригрозил ему арестом и конфискацией всего состояния, и Биджу Рам спасся лишь тем, что обратился к полковнику Пайкрофту, британскому резиденту, с просьбой о заступничестве.

Полковник Пайкрофт поговорил с Нанду, который высказался самым оскорбительным образом об осведомителе своей покойной матери, но в конце концов согласился принять от него раболепные извинения вкупе с большим штрафом и забыть о случившемся. Но Биджу Рам явно сомневался в способности Нанду забыть подобную размолвку, и, когда всего через неделю после унизительных публичных извинений Нанду отказал своему прямому наследнику в просьбе сопровождать сестер в Бхитхор, Биджу Рам моментально принялся подстрекать мальчика к бунту и планировать побег Джхоти – и свой собственный.

И здесь Аш тоже оказался прав. Идея принадлежала Биджу Раму, и он вместе с двумя своими друзьями, тоже состоявшими на службе у покойной рани и теперь впавшими в немилость, составил и осуществил план побега.

– Он говорил, что просто сочувствует мне, – сказал Джхоти, – и что он, Мохун и Пран Кришна всегда хранили верность моей матери и знают, что она охотно отпустила бы меня на свадьбу Шу-шу. Но конечно, он помогал мне вовсе не поэтому.

– Да? Тогда почему же? – спросил Аш, проникаясь к своему юному гостю все большим уважением.

Несмотря на юный возраст, Джхоти определенно не был легковерен.

– О, да все из-за той ссоры. Мой брат Нанду не терпит противоречий, и, хотя он сделал вид, будто простил Биджу Рама, на самом деле он и не думал прощать. Поэтому Биджу Рам решил, что для него лучше убраться из Каридкота поскорее и не возвращаться как можно дольше. Наверное, он надеется, что в конце концов гнев Нанду остынет, но я так не думаю. Пран и Мохун поехали со мной, поскольку сейчас Нанду не жалует людей, назначенных на должность моей матерью, и тоже чувствуют себя здесь в большей безопасности. Они забрали с собой все свои деньги на случай, если вообще никогда не смогут вернуться. Я тоже не хочу возвращаться. Думаю, я останусь в Бхитхоре с Каири и Шушу. А может, снова убегу и стану атаманом разбойников, как Кале-хан.

– Кале-хана поймали и повесили, – заметил Аш, остужая пыл мальчика.

Он не собирался поощрять Джхоти к новым формам неповиновения. Так или иначе, ему было ясно, что Биджу Рам и его друзья приложат все усилия к тому, чтобы Джхоти оставался в Бхитхоре так долго, как позволит рана. Конечно, если только известие о безвременной кончине Нанду не придет в Бхитхор еще до их прибытия туда, и тогда они сразу поспешат обратно домой с новым махараджей.

Но Джхоти редко разговаривал о Каридкоте. Он предпочитал слушать рассказы о жизни на северо-западной границе, а еще лучше – в Англии. Обуреваемый жаждой знаний, он здорово утомлял Аша, поскольку вынуждал его много говорить, когда говорить все еще было трудновато. Но хотя Аш с удовольствием обошелся бы без бесконечных вопросов Джхоти, общение с ним являлось одним из способов удержать юного принца от разных проказ, а после одного неприятного разговора с Мулраджем Аш стал тревожиться о безопасности мальчика…

Мулрадж не собирался затрагивать этот предмет, пока Аш не оправится и не окрепнет настолько, чтобы обсуждать подобные вопросы, но, несмотря на все свои попытки переменить тему, он в конце концов был вынужден уступить настойчивому желанию Аша поговорить о происшествии на охоте и поразмыслить над его причинами.

– Я все-таки не понимаю, почему седло свалилось, – сказал Аш, уставившись на шест палаточного каркаса и нахмурив брови. – Наверное, виноват Джхоти, не затянувший подпругу должным образом. Если только коня для него не седлал Биджу Рам или один из конюхов. Кто седлал Балбала? Вы знаете?

Мулрадж ответил не сразу, и было понятно, что он хочет уклониться от разговора на данную тему. Но Ашу надоело, что с ним обращаются, как со слабоумным инвалидом. Он бросил на Мулраджа сердитый взгляд и довольно резко повторил вопрос. Мулрадж пожал плечами и, покорившись неизбежному, сказал:

– Мальчик говорит, он сам седлал коня, поскольку Биджу Рам отказался помочь ему и ушел, надеясь, что без посторонней помощи он не справится, а следовательно, не сможет уехать один и будет вынужден разбудить какого-нибудь конюха, который, в свою очередь, разбудит какого-нибудь слугу, который непременно последует за ним.

– Маленький идиот, – заметил Аш. – Теперь он будет знать.

– Что он будет знать? – сухо осведомился Мулрадж. – Что ремни подпруги надо затягивать как следует? Или что сперва нужно посмотреть – и очень внимательно – под седло?

– О чем вы говорите? – встрепенулся Аш, удивленный скорее странным выражением лица и тоном Мулраджа, нежели самими словами.

– О том, что ремни были крепко затянуты, но сама подпруга лопнула. Перетерлась, причем за считанные часы. По чистой случайности немного раньше в тот день я осмотрел седло. Помните, как мальчик запустил сокола за голубем, которого вы, погруженный в свои мысли, даже не заметили, а мне, когда он пустился в галоп, показалось, будто седло у него немного болтается, и я поскакал за ним следом?

– Да, припоминаю. Вы сказали, что с седлом что-то неладно. Но… продолжайте.

– Ко времени, когда мы настигли сокола и голубя, – продолжал Мулрадж, – мы намного опередили всех вас, и потому я собственноручно поправил подпругу. И говорю вам, сахиб: если не считать того факта, что она была затянута недостаточно туго, с ней было все в порядке. Однако всего через несколько часов она настолько износилась, что лопнула, когда конь помчался во весь опор.

– Но такое невозможно!

– Вы правы, – мрачно согласился Мулрадж, – такое невозможно. Однако это случилось. И здесь могут быть только два объяснения: либо это была уже другая подпруга, старая и прогнившая, которой заменили нормальную, либо – что, на мой взгляд, вероятнее – кто-то, пока мы ели, хорошо поработал над ней острым ножом, перерезав ремень почти полностью, да с таким хитрым расчетом, чтобы он не порвался и не вызвал никаких подозрений, когда его застегивают, но лопнул при сильном натяжении – таком, например, какое возникает, когда лошадь понесет.

Аш уставился на него из-под нахмуренных бровей и довольно язвительно заметил, что, если бы подпруга лопнула, когда мальчик находился в окружении полудюжины спутников, ничего особо страшного не произошло бы, а ведь никто не знал, что он уедет один. Кроме Биджу Рама, на сей раз занявшего правильную позицию и пытавшегося остановить Джхоти.

Мулрадж пожал плечами в знак согласия, но добавил, что есть вещи, о которых сахиб не знает. Например, Джхоти обычно всегда пускается галопом вслед за своим соколом и терпеть не может, если при этом кто-нибудь скачет за ним по пятам. Поэтому совершенно неважно, сколько человек находилось бы рядом с ним. Едва лишь сокол устремился бы за намеченной жертвой, мальчик помчался бы за ним во весь опор, а всем остальным осталось бы только ждать и наблюдать. И если бы лошадь понесла, подпруга скоро лопнула бы из-за дополнительной нагрузки, а поскольку взбесившаяся лошадь с легкой ношей развивает значительно большую скорость, чем покорная узде и несущая на себе взрослого мужчину, то мальчик, по всей вероятности, упал бы прежде, чем кто-либо настиг его.

– А при падении с понесшей лошади в такой местности и взрослый-то может разбиться насмерть, не говоря уже о ребенке. Но те, кто спланировал это дело, не приняли в расчет смелость и сообразительность мальчика, а также не предусмотрели, что именно в силу своих небольших размеров он сумеет удержаться там, где не удержался бы взрослый мужчина.

Аш досадливо хмыкнул и спросил, как, по мнению Мулраджа, «они» – кто бы «они» ни были – могли предвидеть, что лошадь понесет. Именно из-за этого все и случилось, а ведь предсказать такое невозможно.

Мулрадж со вздохом поднялся на ноги и встал над Ашем, засунув ладони под ремень. Его лицо внезапно помрачнело. Он тихо сказал:

– Вы ошибаетесь: это тоже было подстроено. Я все никак не мог понять, почему вдруг лошадь понесла, ведь Джхоти всегда привставал на стременах и громко кричал, когда запускал сокола, и Балбал привык к этому. Однако мы оба видели, что лошадь взвилась на дыбы и рванулась вперед, словно в нее попала пуля. Вы помните?

Аш кивнул и от острой боли, вызванной неосторожным движением, ответил резче, чем намеревался:

– Помню. И помню также, что в пределах видимости никого не было и мы не слышали никакого выстрела. А вы, как назойливая пчела…

Он осекся, внезапно вспомнив, что именно заставило его отправиться на поиски собственного коня, когда он увидел, что Джхоти уезжает один. Это был рассказ Махду о смерти старого раджи на соколиной охоте и брошенный искоса многозначительный взгляд старика после слов: «Все решили, что лошадь ужалила пчела».

Похоже, Мулрадж понял ход его мыслей. Он сухо промолвил:

– Вижу, вы тоже слышали эту историю. Я даже не исключаю, что она правдива – кто знает? Но на этот раз я решил удостовериться, а потому, вытащив вас из-под вашего коня и убедившись, что вы живы, я не поехал за помощью сам, а отправил Джхоти. Это был риск, не стану отрицать, но риск самый малый, ведь он поехал на моей Далхан, а вы сами знаете: такая лошадь, как она, одна на десять тысяч, и даже несмышленому младенцу не грозила бы с ней никакая опасность. Когда мальчик уехал, я отправился на поиски упавшего седла…

– Продолжайте, – коротко сказал Аш, когда Мулрадж умолк и оглянулся через плечо, словно прислушиваясь. – Это всего лишь Махду, а он с такого расстояния ничего не услышит и непременно кашлянет, если кто-нибудь приблизится.

Мулрадж кивнул с удовлетворенным видом, но продолжил свой рассказ приглушенным голосом, не разносящимся за пределы палатки:

– На сей раз это была не пчела, а двойной шип кикара, который мальчик вогнал в спину коню, когда плюхнулся в седло после того, как запустил сокола. Шип был хитро спрятан в подкладке таким образом, что опускался все ниже и ниже с каждым движением всадника и под конец вонзился в плоть животного. Позже, когда вы встанете на ноги, я покажу вам, как это делается. Старый прием, и очень коварный, потому что никто не может поклясться, что шип не попал туда случайно. Разве все мы время от времени не выдергиваем такие шипы из одежды, одеял и чепраков? И все же я готов поспорить, поставив свою кобылицу против осла какого-нибудь дхоби, что шип оказался там не случайно. Либо шип, либо лопнувшая подпруга, но не одно и другое разом.

В палатке наступила продолжительная тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух, а когда Аш заговорил, в голосе его уже не слышалось скептических ноток.

– И что вы предприняли в связи с этим?

– Ничего, – отрывисто сказал Мулрадж. – Разве только постарался бдительно следить за мальчиком, что довольно сложно: он постоянно окружен своими людьми, в число которых я не вхожу. Я оставил седло там, где нашел, и никому не упомянул о шипе, ведь я запросто мог не заметить его. Что же касается подпруги, лопнувшей на глазах у нас с вами, то по возвращении в лагерь я поднял из-за нее страшный шум, честя саисов на все лады и угрожая им увольнением. Не поступи я так, кое-кто задался бы вопросом, почему я храню молчание, – а этого мне совсем не нужно.

– Так вы что, никому не рассказали? – недоверчиво спросил Аш.

– А кому рассказывать-то? Откуда мне знать, сколько всего человек – и кто именно – замешаны в этом деле? Или по какой причине? Сахиб, вы не знаете Каридкота и ничего не ведаете об интригах, заполняющих дворец, точно полчища летающих муравьев в сезон дождей. Даже здесь, в лагере, от них нет спасения. Я не собирался заводить с вами этот разговор, пока вы не оправитесь полностью, ибо больному человеку вредно волноваться. Но теперь я рад, что все рассказал вам: одна голова – хорошо, а две – лучше, и мы с вами сумеем найти способ оградить мальчика от врагов.

В тот день они не смогли продолжить разговор. В палатке появились Кака-джи и Гобинд, который заявил, что у больного, похоже, жар, и запретил пускать к нему посетителей до завтрашнего утра. Остаток дня и вечер, а также добрую половину ночи Аш провел в тревожных раздумьях о проблемах, связанных с Джхоти. Это, по крайней мере, отвлекло его от мыслей о Джули, хотя и не улучшило ни самочувствия, ни расположения духа. Быть прикованным к постели в такое время было просто невыносимо, и Аш решил поощрить Джхоти к возможно более частым и долгим визитам. И выполнил это решение, невзирая на протесты Гобинда, Махду и Кака-джи.

– У всех у нас серьезные неприятности из-за вас, – между прочим заметил Джхоти.

– Мне очень жаль, ваше высочество, – пробормотал Аш и, сложив ладони в шутливом самоуничижительном жесте, кротко добавил, что изо всех сил старается выздороветь и, если повезет, будет на ногах уже через несколько дней.

– О, я имел в виду другое, – сказал Джхоти. – Я говорил о жрецах.

– О жрецах? – недоуменно переспросил Аш.

– Ну да. Они страшно сердятся на моих сестер. И на меня и Мулраджа тоже, но больше всего – на моего дядю. А знаете почему? Они проведали, что, когда мы принимали вас в дурбарной палатке, вы иногда сидели на одном ковре с нами, а когда мы предлагали вам угоститься фруктами, сластями и всем прочим, то ели вместе с вами, а не просто делали вид, будто едим. Жрецам это не понравилось – они ужасно строгие, знаете ли, – и они подняли ужасный шум.

– Вот как? – Аш нахмурился. – Да… наверное, мне следовало подумать об этом. Значит ли это, что меня больше не будут приглашать в дурбарную палатку?

– О нет, – беспечно сказал Джхоти. – Когда жрецы выразили свое недовольство моему дяде, он разозлился еще сильнее, чем они, и велел им не забывать, что вы спасли нас от великого позора и несчастья, ведь всем нам крепко не поздоровилось бы, если бы Шу-шу утонула, а еще он сказал, что в любом случае берет всю ответственность на себя. На это им было нечего сказать, поскольку они знают, что он очень благочестивый и каждый день проводит по нескольку часов за пуджей, и подает милостыню нищим, и приносит богатые дары храмам. Кроме того, он брат нашего отца. Я тоже ужасно разозлился – на Биджу Рама.

– Почему?

– Он засыпал меня вопросами о том, чем мы занимались в дурбарной палатке во время ваших визитов, а когда я рассказал, он отправился прямиком к жрецам и доложил обо всем. Он сказал, что просто хотел защитить меня: мол, он боялся, что Нанду прознает об этом и всем разболтает, чтобы меня опозорить, и тогда все станут сердиться на меня за столь недопустимое поведение. Как будто мне важно мнение Нанду или базарного люда! Биджу Рам вечно лезет не в свои дела. Ведет себя так, словно он моя нянька, а мне этого совсем не надо… О, вот и мой дядя пришел проведать вас. Салам, Кака-джи.

– Я так и знал, что ты опять докучаешь болтовней сахибу, – проворчал Кака-джи. – Живо беги к Мулраджу, дитя мое, он хочет взять тебя на конную прогулку.

Он выпроводил племянника из палатки, а потом повернулся и укоризненно погрозил пальцем больному.

– Вы слишком снисходительны к мальчику, – строго сказал Кака-джи. – Сколько раз я говорил вам это?

– Я уже сбился со счета, – с ухмылкой признался Аш. – Вы пришли для того, чтобы выбранить меня?

– Вы этого заслуживаете.

– Похоже на то. Ваш племянник рассказал, что из-за меня у вас вышли неприятности со жрецами.

– Фу! – раздраженно бросил Кака-джи. – Мальчишка слишком много болтает. Вам нет нужды беспокоиться. Я взял всю ответственность на себя, и вопрос улажен.

– Вы уверены? Мне бы не хотелось становиться причиной размолвки между вами и…

– Я же сказал: вопрос улажен, – решительно перебил Кака-джи. – Коли вы хотите удружить мне, забудьте об этом деле, а также запретите Джхоти докучать вам. С вашей стороны чистое безрассудство позволять мальчишке утомлять вас. Он заставляет вас волноваться и переживать.

Безусловно, это было правдой, хотя не в том смысле, в каком говорил Кака-джи. Но Аш не собирался излагать свои соображения на этот счет. Он действительно волновался и переживал, и с недавних пор его тревога за Джхоти значительно возросла в свете известных обстоятельств, о которых вскользь упоминал сам Кака-джи в ходе частых визитов.

Старый господин руководился самыми благими намерениями и испытал бы потрясение, когда бы узнал, что его попытки развеять скуку больного доставили тому гораздо больше беспокойства, чем все вопросы Джхоти, вместе взятые. Но нельзя отрицать, что дядя Джхоти любил поговорить, а Пелам-сахиб, обездвиженный лубками и повязками, оказался идеальной аудиторией. На своем веку Кака-джи редко встречал столь внимательных слушателей, и Аш почерпнул много ценных сведений благодаря нехитрому умению держать рот закрытым и принимать заинтересованный вид. Например, о Нанду, махарадже Каридкота, Аш узнал очень многое – гораздо больше, чем Кака-джи намеревался поведать, ибо старик часто выбалтывал лишнее, и даже когда он сохранял осторожность, было нетрудно догадаться, о чем он умалчивает.

Джану-рани, несомненно, была умной женщиной, но как мать проявляла исключительное неразумие. Ослепленная любовью к сыновьям, она никому не позволяла ни бранить, ни наказывать их, а своего первенца Нанду баловала до безрассудства, ибо его покладистый отец по лености своей не принимал никакого участия в воспитании мальчика.

– Мне кажется, – сказал Кака-джи, – мой брат не любил детей по-настоящему, даже своих собственных. Он терпел их присутствие, если они хорошо себя вели, но стоило им заплакать или причинить беспокойство еще каким-нибудь образом, он моментально отсылал их прочь и зачастую отказывался видеть по многу дней подряд. Он считал эту меру наказанием, хотя вряд ли так считал еще кто-нибудь, кроме Лалджи, который был первенцем моего брата и погиб много лет назад. Лалджи, думается мне, очень любил отца и многое отдал бы за его благосклонность, но младшие дети слишком редко виделись с ним, чтобы питать к нему привязанность. Возможно, Джхоти со временем занял бы место погибшего брата в сердце своего отца, но вот Нанду вряд ли: он не ездил верхом…

Это тоже была вина Джану-рани, ведь нельзя же винить мальчика, которому едва исполнилось три года, когда он впервые упал с пони. Непривычный к боли, Нанду долго вопил от страха и неприятных ощущений, вызванных несколькими незначительными ссадинами, и Джану-рани больше не позволила ребенку ездить верхом, утверждая, что он получил серьезную травму и легко мог разбиться насмерть. Даже сейчас он старался как можно реже садиться на лошадь.

– Он ездит на слонах, – пояснил Кака-джи. – Или в повозках – как женщина.

Джану, несомненно, точно так же поступила бы и с младшим сыном, не будь он слеплен из другого теста: когда Джхоти в первый раз упал с пони, он тоже заорал во все горло с перепуга, но, перестав вопить, настоял на том, чтобы снова сесть в седло, и не позволил саису вести лошадь в поводу. Это привело в восторг отца, наблюдавшего за ним, – хотя Нанду, добавил Кака-джи, нисколько не обрадовался.

– Думаю, здесь всегда присутствовала зависть. Между братьями подобное чувство не редкость, когда один обладает способностями, каких нет у другого.

Во многих отношениях судьба благоволила к Нанду. Во-первых, он был баловнем матери, первым и любимым ребенком. Во-вторых, после смерти своего сводного брата Лалджи он стал наследником престола, а теперь и махараджей Каридкота. Но похоже, он по-прежнему временами испытывал зависть, и он пошел в нотч характером и телосложением. Как Джану-рани, он обладал вспыльчивым и неуправляемым нравом: никто никогда не пытался совладать с его припадками гнева, которые мать находила царственными и величественно-страстными, которых слуги смертельно боялись и о которых отец, редко с ним видевшийся, ведать не ведал. Нанду никогда не увлекался никакими спортивными играми и не имел для них физических данных, будучи низкорослым и тучным, как мать. Но в отличие от нее он был не особо хорош собой и на удивление смугл для северянина. «Кала-адми», «черномазый» – презрительно говорили жители Каридкота. И они неизменно приветствовали громкими возгласами Джхоти, когда он появлялся на улицах, и хранили молчание, когда по городу проезжал Нанду.

– Зависть – отвратительное чувство, – задумчиво сказал Кака-джи, – но, увы, мало кто из нас может утверждать, что свободен от нее. Я сам часто мучился завистью в юности, и хотя теперь я стар и должен был бы с возрастом избавиться от подобных бесполезных чувств, все же порой я ощущаю ее цепкую хватку. Поэтому я боюсь за Джхоти, чей брат завистлив и могуществен…

Старик прервался, чтобы выбрать очередную сливу из коробки засахаренных фруктов, принесенной в подарок инвалиду, а означенный инвалид спросил обманчиво небрежным тоном:

– И по-вашему, вполне способен расправиться с ним?

– Нет, нет, нет! Вы не должны думать… я не имел в виду…

От волнения Кака-джи проглотил сливу целиком и поспешно хлебнул воды, чтобы не подавиться, а Аш осознал, что допустил серьезную ошибку, попытавшись подстегнуть старого господина при помощи наводящего вопроса. Таким способом он от него ничего не добьется – и добьется многого, позволив ему болтать в свое удовольствие. Но если Кака-джи действительно боится за Джхоти, то чего именно он боится? Как далеко, по мнению старика, может зайти его племянник махараджа в своем стремлении навредить младшему брату, которому завидовал и который осмелился посмеяться над ним?

Аш знал, что Джхоти присоединился к свите невест без разрешения и против воли старшего брата. Но тот факт, что Джхоти изыскал возможность отправиться следом за ними в сопровождении не менее восьми человек и со значительным количеством багажа, свидетельствовал, что мальчик располагал достаточной свободой действий. Во всей этой истории было что-то непонятное – что-то не вполне совместимое со сложившимся в представлении Аша образом завистливого и деспотичного молодого правителя, который, чтобы насолить своему младшему брату, запретил ему сопровождать сестер на бракосочетание, а узнав о нарушении запрета, впал в ярость и замыслил убить его. Например, события не увязывались по времени.

Махараджа ничего не узнал бы о выходке Джхоти (слово «побег» здесь вряд ли уместно) по крайней мере в течение нескольких дней. Но на деле его неведение длилось бы гораздо дольше, так как, по словам Кака-джи, Нанду проводил своих сестер до границы княжества не столько из братских чувств, сколько потому, что ему было по пути: он направлялся в охотничьи угодья в предгорьях, где собирался провести две недели с малочисленным отрядом, постоянно находясь в движении и каждую ночь разбивая лагерь на новом месте, а днем занимаясь охотой. Он редко выезжал в такого рода экспедиции, но уж если выезжал, то предпочитал забыть о государственных делах и отложить решение подобных вопросов до своего возвращения. Посыльные с донесениями не горели желанием беспокоить махараджу, а поскольку охотничий отряд постоянно перемещался, новости о проступке младшего брата наверняка дошли бы до него с изрядным опозданием. Это, по всей видимости, понимал Джхоти и, несомненно, понимали люди, сопровождавшие мальчика при побеге из Каридкота. Несмотря на верность и преданность принцу, они едва ли пошли бы на такой риск, зная, что их могут остановить на границе или настигнуть в нескольких милях от нее и с позором доставить к махарадже, пребывающему в лютой ярости.

По мнению Аша, им вообще не следовало соглашаться на такую затею, но Кака-джи придерживался иной точки зрения: все они, сказал Кака-джи, верные придворные Джхоти, приставленные к нему его матерью, покойной махарани, и они не только обязаны беспрекословно подчиняться ему, но и лично заинтересованы в этом, потому что их благополучие прямо зависит от благополучия принца.

– Кроме того, – признал Кака-джи, – Джхоти тоже порой бывает крайне упрямым. Видимо, когда придворные попытались отговорить его, он пригрозил, что уедет один, а этого они, разумеется, никак не могли допустить. Мальчик находится на их попечении, и они покрыли бы себя несмываемым позором, если бы позволили ему уехать одному, без всякого сопровождения, – хотя, мне думается, они не решились бы сопровождать Джхоти, если бы не знали наверное, что его высочество узнает о побеге слишком поздно и не успеет перехватить брата по дороге к нам. Но здесь они временно чувствуют себя в безопасности, ибо сейчас находятся не на территории махараджи, а на территории, подвластной Британии, и под вашим покровительством, сахиб. По их рассуждениям, его высочество не может знать, как вы отреагируете на попытку силком увезти ребенка от сестер и вернуть в Каридкот для наказания – ведь понятно же, что Джхоти не поедет туда по своей воле. Слуги принца надеются, что махараджа поймет бессмысленность всяких попыток арестовать брата, тем более что ему надо лишь дождаться окончания свадебных церемоний, после чего Джхоти, конечно же, вернется. Но к тому времени, будем надеяться, гнев его высочества поостынет и он не станет излишне сурово наказывать мальчика за поступок, который, давайте признаем, является всего лишь детской шалостью.

Слова Кака-джи звучали оптимистично, но в голосе особого оптимизма не слышалось, и он довольно резко переменил тему и заговорил о других вещах. Тем не менее он уже успел дать Ашу много пищи для размышлений долгими бессонными ночами, когда неудобные лубки и повязки не давали уснуть.

Все трудности, которые он предвидел сам и о которых его предупреждали в обыденной официальной обстановке Равалпинди, сводились к таким проблемам, как снабжение продовольствием, необходимость соблюдать определенные правила поведения и вероятность (ничтожная и практически не принимаемая в расчет) нападения разбойников в особо глухих местностях. Но ни Аш, ни военное начальство не предвидели гораздо более сложных и опасных проблем, с которыми он сейчас столкнулся. И он понятия не имел, как с ними справиться, по крайней мере пока.

По этой причине, если не по какой другой, Аш имел основания радоваться, что прикован к постели из-за травм: таким образом он получал не только время для раздумий, но и возможность подождать с решительными действиями. Сейчас он ничего мог сделать, разве что старался ежедневно задерживать Джхоти в своей палатке подольше и доверил Мулраджу приглядывать за мальчиком остальную часть дня. Но ведь за днем наступает ночь… Впрочем, скорее всего, ночью Джхоти находится в большей безопасности, чем в любое другое время суток, так как он спит в окружении личных слуг, которые все, по словам Кака-джи, ему преданы. А если не ему самому, скептически решил Аш, то хотя бы его интересам, совпадающим с их собственными.

На первый взгляд, эти люди серьезно рисковали, чтобы дать юному принцу насладиться жизнью в течение жестко ограниченного времени – всего одного-двух дней, если бы поисковый отряд пустился в погоню незамедлительно, или в лучшем случае нескольких месяцев, по прошествии которых им с мальчиком придется вернуться в Каридкот. Какой прием они ожидают там встретить? Неужели они, вслед за Кака-джи, надеются, что к тому времени махараджа остынет и станет относиться к происшествию как к детской шалости? Или же существует некий другой план? Например, убийство Нанду, у которого еще нет сына и прямым наследником которого по-прежнему остается младший брат, Джхоти?

Но с другой стороны, именно на Джхоти, а не на Нанду было совершено покушение, причем здесь, в лагере. А насколько Аш знал (на сей счет он потрудился справиться), никто не следовал за ними и не присоединялся к ним с того момента, как он принял командование лагерем от окружного инспектора в Динагунже, да и никаких посыльных из Каридкота не появлялось. Это наводило на мысль, что покушение не имело никакой связи с побегом мальчика, а было делом рук одного из представителей противной стороны, какого-то приверженца Нанду, который тоже пришел к выводу, что неожиданное прибытие Джхоти следует расценивать как нечто большее, чем «детская шалость», и решил не рисковать и предупредить дальнейшие злоумышления самым простым способом – убив наследника.

«Если бы только я мог поговорить с Джули», – думал Аш. Ей лучше любого другого известно, что происходит в мрачных стенах и за обветшалыми деревянными ширмами Хава-Махала. О чем там шепчутся в беспорядочных лабиринтах залов и коридоров, о чем сплетничают в занане… Джули все это знает, но у него нет возможности поговорить с ней, а поскольку Кака-джи напуган, значит, придется положиться на Мулраджа. По крайней мере, Мулрадж знает, за кем надо следить, ведь круг подозреваемых ограничивается теми, кто выезжал с ними на соколиную охоту в день покушения. Их было не так уж много, и всех, у кого имеется алиби, можно сразу исключить.

От Мулраджа, однако, оказалось мало толку.

– Что значит «не так уж много»? – осведомился он. – Возможно, вам наш отряд показался малочисленным, но вы тогда витали в мире грез и не видели даже поднятую нами дичь, не говоря уже о ваших спутниках. Знаете, сколько всего человек там было? Сто восемнадцать, не меньше, и две трети из них – платные слуги государства, то есть махараджи. Какой смысл их допрашивать? Мы услышим одну только ложь и добьемся лишь того, что настоящие убийцы станут осторожнее.

– Почему бы и нет? – резко спросил Аш, задетый раздраженным тоном Мулраджа. – Если они поймут, что нам известно о покушении на жизнь мальчика, они хорошенько подумают, прежде чем совершить следующее. Они не посмеют еще раз выкинуть подобный номер, зная, что мы начеку.

– Вот именно, – сухо сказал Мулрадж. – Когда бы вы имели дело со своими соплеменниками, возможно, ваш план и сработал бы. Я встречал мало сахибов, но мне говорили, что они обычно идут прямо к цели, не глядя ни налево, ни направо. Однако с нами все иначе. Вы не испугаете людей, замысливших убить мальчика, а лишь предупредите их. Получив предупреждение, они не станут повторять подобные, как вы выражаетесь, номера, а прибегнут к средствам, противостоять которым нам будет труднее.

– Например? – спросил Аш.

– Яд. Или нож. Или, возможно, пуля. Все перечисленное действует наверняка.

– Они не посмеют. Мы находимся на британской территории, и в случае смерти принца будет проведено тщательное расследование. Представители власти…

Мулрадж иронически улыбнулся и сказал, что, конечно, предпочтение будет отдано какому-нибудь менее явному способу, поскольку, если выяснится, что произошло убийство, придется предъявить козла отпущения, чтобы свалить на него вину, а также представить мотив, не имеющий никакого отношения к истинному, однако достаточно правдоподобный, чтобы в него поверили. И первое и второе вполне осуществимо, но потребует дополнительных усилий, а так как людям, желающим смерти мальчика, не нужны лишние вопросы, несчастный случай для них гораздо предпочтительнее.

– Я абсолютно уверен, что они попытаются инсценировать еще один, но только если будут считать, что первый не вызвал никаких подозрений. И я уверен также, что мы с вами, зная то, что знаем, сумеем расстроить планы заговорщиков. Возможно даже, нам удастся выяснить, кто и почему подстроил несчастный случай, и таким образом раз и навсегда положить конец покушениям. Это наш лучший шанс. И вероятно, единственный.

Аш был вынужден согласиться. Здравый смысл подсказывал ему, что Мулрадж прав, а так как сам он по состоянию здоровья не мог предпринять никаких действий, то и решил, что постарается собрать побольше информации касательно характера и привычек старшего брата Джхоти. Эта задача с виду представлялась довольно простой, но на деле оказалась сложнее, чем он думал. По мере того как он восстанавливал силы, число посетителей возрастало, и многие задерживались у него, чтобы посплетничать. Разговоры велись главным образом о Каридкоте и, безусловно, увеличивали осведомленность Аша о политике и скандалах княжества, но они почти ничего не прибавляли к тому, что он уже знал о махарадже, и только мешали конфиденциальным беседам с Кака-джи или Мулраджем – правда, эти двое, похоже, не горели желанием рассказывать о Нанду.

Джхоти же, напротив, очень охотно обсуждал бы своего брата, но в столь нелестных выражениях, что позволять мальчику такое было небезопасно. Оставалась дай Гита, костлявая старая карга с рябым лицом, которая по распоряжению Гобинда продолжала лечить вывихнутую кисть и растянутые мышцы Аша и по-прежнему проводила часть ночи у него в палатке, тихо сидя на корточках в тени, на случай если пациент проснется и почувствует боль.

Поскольку Гита состояла в далеком родстве с первой женой покойного раджи, можно было надеяться, что она знает все сплетни занана и является кладезем информации. Но здесь Аша ждало горькое разочарование, ибо старуха была робка и застенчива до такой степени, что даже прямой приказ Шушилы-Баи не мог заставить ее выйти из палатки – разве что после наступления темноты или в достаточно поздний час, когда большинство обитателей лагеря уже ложилось спать, да и тогда она плотно закутывалась в мусульманскую хлопчатобумажную чадру из страха, как бы посторонний мужчина ненароком не увидел ее лицо. (Аш, имевший такую честь, считал эти меры предосторожности излишними, сомневаясь, чтобы какой-либо мужчина, находящийся в здравом уме, пожелал задержать взгляд на морщинистом лице почтенной старухи.) Аша ее поздние визиты вполне устраивали, так как ему трудно было заснуть, а она появлялась как раз вовремя, чтобы сделать ему искусный массаж, всегда помогавший расслабиться и успокоиться. Однако, как он ни старался, вызвать Гиту на разговор у него не получалось. Ее костлявые руки были твердыми и уверенными, но она, болезненно робкая по своей природе, слишком трепетала перед сахибом и только нервно хихикала, когда к ней обращались, или отвечала односложно.

Аш оставил всякие попытки разговорить старуху и за неимением более достоверных источников информации снова обратился к Махду, который уж точно не станет болтать языком без необходимости и в то же время выведает множество разных сплетен у своих знакомых. Посасывая чубук кальяна в паузах между неторопливыми фразами, Махду передавал Ашу добытые сведения по вечерам, когда после ухода последних посетителей в палатке зажигались лампы и над равниной плыл дым от лагерных костров и аппетитный запах стряпни, а Гул Баз снаружи бдительно следил, чтобы никто не подкрался и не подслушал разговор.

Многое из того, что рассказывал Махду, было сомнительным, а остальное представляло собой в основном мешанину из слухов, досужих домыслов и нелепых россказней – обычные базарные толки, не заслуживающие никакого доверия. Но изредка в этой куче небылиц попадались крохи ценной информации. Сложенные воедино, они не только позволили Ашу узнать весьма многое о положении дел в бывшем Гулкоте, но и пролили свет на характер и нрав нынешнего правителя княжества. Десятки анекдотов свидетельствовали о его тщеславии и любви к хвастовству, а многие другие наводили на мысль о жестоком коварстве, проявившемся еще в раннем детстве и необычайно развившемся с возрастом, и если в рассказах о последнем качестве содержалась хоть капля правды, то в целом портрет вырисовывался далеко не привлекательный.

Из всего множества слухов, догадок и сплетен можно было с уверенностью сделать два вывода: Нанду терпеть не мог проигрывать и очень плохо обходился со всеми, кто вызывал его неудовольствие. Последнее подтверждалось историей о том, как он поступил со своим охотничьим гепардом, который на пару с другим был отпущен в погоню за антилопой на равнине под Хава-Махалом и на которого Нанду поставил двадцать золотых мухуров, утверждая, что тот настигнет и убьет намеченную жертву первым. Гепард не оправдал его ожиданий, и Нанду потерял деньги и самообладание. Он велел принести банку керосина, облил несчастного зверя и поджег.

Эта история, в отличие от многих других, основывалась не на слухах, ибо несколько человек в лагере своими глазами видели, как гепард сгорел заживо. И хотя позже было объявлено, что дрессировщик зверя бежал из княжества, мало кто поверил в это.

– Говорят, он тоже умер той же ночью, – сказал Махду. – Но никаких доказательств этому нет, и, хотя дрессировщик действительно бесследно сгинул, это еще не значит, что он умер. Возможно, он испугался за свою жизнь и сбежал – кто знает?

– Надо полагать, махараджа знает, – мрачно заметил Аш.

Махду согласно кивнул.

– Так все и думают. Махараджа молод, но уже повергает в великий страх своих подданных. Однако не следует считать, что его все ненавидят: жители Каридкота никогда не любили слабаков, и многие довольны, что новый правитель оказался коварным и безжалостным, видя в этом залог того, что они не потеряют независимость и не подпадут под власть британцев, как другие княжества. И очень многие восхищаются махараджей именно за те качества, которые делают из него столь дурного и безнравственного юношу.

– А многие другие, полагаю, – сказал Аш, – ненавидят махараджу достаточно сильно, чтобы злоумышлять против него, и надеются свергнуть его, дабы возвести на престол другого.

– Вы намекаете на юного принца? – Махду поджал губы со скептическим видом. – Ну… возможно. Но если оно и так, то я не слышал подобных разговоров в лагере, и, на мой взгляд, в нынешнее время даже самые недовольные не пожелают, чтобы княжеством правил ребенок.

– О, но ведь править будет не он. В этом-то все и дело. Каридкотом стали бы править советники ребенка, и наверняка именно они и замыслили бы заговор с целью возвести его на престол. Ведь именно они, а не мальчик взяли бы в руки бразды правления.

– Биджу Рам, – пробормотал Махду, словно размышляя.

– Почему ты сказал это? – быстро спросил Аш. – Что ты слышал о нем?

– Да ничего хорошего. Он не пользуется любовью, и его называют разными бранными словами: скорпион, змея, шакал, шпион, продажная шкура и так далее. Говорят, он был ставленником покойной махарани, и ходят слухи… Но это произошло много лет назад и не имеет значения.

– Какие слухи? – осведомился Аш.

Вместо ответа Махду пожал плечами и, похожий в своей задумчивости на старого попугая, принялся сосать чубук тихо булькающего в тишине кальяна. Старик не пожелал продолжить разговор на эту тему, но вернулся к ней перед самым своим уходом, когда Гул Баз явился устроить Аша на ночь.

– Что касается вопроса, который мы обсуждали, то я наведу справки, – промолвил Махду и отправился собирать свою ежевечернюю долю сплетен у лагерных костров, мерцающих в темноте.

Но из праздной болтовни обитателей лагеря не удалось почерпнуть ничего нового, и Аш понял, что если он хочет узнать больше, то должен обратиться к какому-то другому источнику информации, предпочтительно к одному из близких родственников Нанду – например, раджкумари Анджули. Джули была ровесницей Нанду, всего на несколько месяцев старше, а потому наверняка знала о нем больше и могла судить о его характере лучше, чем любой другой человек из находящихся здесь. Она также много лет знала Биджу Рама и явно не забыла Лалджи…

«Если бы только я мог поговорить с ней, – подумал Аш, наверное, в двадцатый раз. – Джули известно очень и очень многое. Я должен изыскать какой-нибудь способ… не может быть, чтобы у меня не получилось. Как только я встану с постели…»

Но ему не пришлось ждать так долго.

– Моя сестра Шушила говорит, что желает повидаться с вами, – объявил Джхоти, явившись в палатку капитана Пелам-Мартина два дня спустя.

– Да неужели? – спросил Аш без особого интереса. – И что ей нужно?

– О, наверное, просто поболтать с вами, – беспечно сказал Джхоти. – Она хотела прямо сейчас прийти со мной, но дядя запретил: он считает, что это неприлично. Но он пообещал поговорить с Гобиндом: мол, если Гобинд не станет возражать, он не видит причин, почему бы во второй половине дня вас не перенести в дурбарную палатку, где мы все сможем поесть и побеседовать в свое удовольствие.

Взгляд Аша мгновенно утратил рассеянное выражение.

– И что Гобинд, возражал?

– О, вовсе нет. Он сказал, что вас вполне можно перенести туда в паланкине. Я сказал сестре, что вы вряд ли захотите, поскольку девчонки горазды лишь хихикать да трещать пуще стаи попугаев. Но она говорит, что не собирается трещать, а, наоборот, хочет послушать вас. Дядя говорит, просто ей скучно и страшно, а вы рассказываете о вещах, ей неизвестных, ваши истории забавляют и веселят ее, и она забывает о своих страхах. Шу-шу ужасная трусиха, она боится даже мышей.

– А другая твоя сестра?

– О, Каири совсем не такая. Но ведь она уже совсем взрослая, знаете ли, и, кроме того, у нее мать была фаранги. Вдобавок она сильная и выше моего брата Нанду на целых два дюйма. Нанду говорит, ей следовало родиться мужчиной, и я тоже хотел бы этого – тогда она была бы махараджей вместо него. Каири не пыталась удержать меня от поездки на бракосочетание, в отличие от моего братца, этой жирной злобной вредины.

Аш с великим удовольствием поговорил бы о Каири-Баи, но он не мог позволить, чтобы Джхоти в его присутствии отзывался о махарадже в нелестных выражениях, тем более что в пределах слышимости находились по меньшей мере двое слуг мальчика, не говоря уже о нескольких его собственных. Поэтому он перевел разговор на сравнительно безопасную тему и провел остаток утра, отвечая на бесконечные вопросы о крикете, футболе и прочих спортивных играх ангрези-логов, пока не явился Биджу Рам, чтобы пригласить Джхоти к обеду.

Биджу Рам не задержался в палатке надолго, но даже эти несколько минут показались Ашу невыносимыми. Одно дело чувствовать на себе пристальный, коварный, враждебный взгляд при свете керосиновых ламп в полной народа палатке, когда ты одет в парадную форму и выглядишь настоящим иностранцем и сахибом, и совсем другое дело – чувствовать этот взгляд при ярком свете дня, когда ты, беспомощный, полулежишь на походной кровати. Глядя в знакомое лицо своего старого врага и слыша вкрадчивые интонации памятного голоса, бойко произносящего комплименты и справляющегося о здоровье сахиба, Аш с трудом верил, что этот человек не узнает его.

Сам Биджу Рам изменился так мало, что при виде его, стоящего совсем рядом, у Аша возникло ощущение, будто пропасть, разделяющая прошлое и настоящее, стремительно сократилась, сошла на нет – и только вчера мальчик по имени Ашок был излюбленной мишенью злых насмешек и жертвой многочисленных унизительных розыгрышей, вызывавших смех у Лалджи и сдавленное хихиканье у придворных. Он наверняка все помнит! Но в глазах Биджу Рама, все таких же хитрых и проницательных, по-прежнему не угадывалось ни тени узнавания, и, хотя принимать на веру его преувеличенные восхваления не стоило, он вроде бы был искренне благодарен Ашу за участие в спасении Джхоти. Это и неудивительно, если он и вправду угодил в немилость к махарадже и теперь рассчитывает возглавить соперничающую группировку, ибо живой Джхоти однажды окажется козырной картой, тогда как мертвый Джхоти означает лишь неминуемую беду для горстки придворных, сопровождавших юного принца при побеге из Каридкота.

Ашу пришло в голову, что, возможно, самым странным в сложившейся ситуации является то обстоятельство, что они с Биджу Рамом вдруг оказались в одном лагере. Он предпочел бы обойтись без подобного союзника, однако нельзя было отрицать, что честолюбие Биджу Рама в сочетании со страхом за собственную шкуру служило более надежным залогом безопасности Джхоти, чем все способы защитить мальчика, какие они с Мулраджем могли придумать. Тем не менее одного вида этого человека оказалось достаточно, чтобы у Аша напряглись нервы и по спине пробежал холодок, и он испытал несказанное облегчение, когда наконец получил возможность обратиться мыслями к скорой встрече с Джули.

Аш не сомневался, что она изо всех сил постарается уклониться от встречи. Но одновременно не сомневался, что ей это не удастся. Шушила такого не допустит: девочка во всем полагается на поддержку сводной сестры и вряд ли сделает без нее хоть шаг. И он совсем не удивился, когда через несколько минут после того, как его доставили в дурбарную палатку, туда вошла Джули со своей сестрой. К его изумлению, она не стала прятать глаза, а серьезно посмотрела на него таким же пристальным и глубоко заинтересованным взглядом, каким он смотрел на нее.

Джули ответила на приветствие без тени смущения, и, когда она поклонилась, поднеся сложенные ладони ко лбу в грациозном традиционном жесте намаете, легкий наклон головы к плечу и форма рук – этих крепких квадратных кистей, столь непохожих на тонкие изящные кисти большинства индианок, – внезапно показались Ашу такими знакомыми, что он никак не мог понять, почему не узнал ее с первого взгляда.

Думая о предстоящей встрече, он боялся, что девушка будет держаться с ним холодно и даже откровенно враждебно, и мучился вопросом, как ему быть и какую линию поведения выбрать. Но в глазах, которые он в письме к Уолли сравнил с «озерками Есевонскими», не было ни холодности, ни враждебности, ни страха – один лишь интерес. Очевидно, Джули признала факт, что он является – или являлся – Ашоком, и внимательно вглядывалась в него, пытаясь распознать в лице незнакомого англичанина черты маленького мальчика, которого знала в далеком прошлом. Довольно скоро Аш понял также, что она прислушивается не столько к произносимым им словам, сколько к звуку его голоса – вероятно, сравнивая его с сохранившимся в памяти голосом мальчика, который разговаривал с ней на Королевском балконе много лет назад.

У Аша остались весьма смутные воспоминания о том, какие речи он вел в первой половине этого вечера; он только с беспокойством сознавал, что болтает всякий вздор. В присутствии Джули, сидевшей всего в ярде от него, он никак не мог сосредоточиться. В детстве она всегда была серьезной девочкой, скромной и не по годам взрослой, и явно сохранила значительную долю той своей ранней серьезности. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: эта женщина ведет насыщенную хлопотами, деятельную жизнь и давно оставила привычку (если вообще имела таковую когда-либо) придавать значение собственным чувствам и желаниям, поскольку нужды других всецело занимают и поглощают ее внимание. Скромная молодая особа, совершенно не сознающая своей красоты и в своем отношении к Шушиле уже обремененная ответственностью, какую чувствует скорее мать или любящая няня, нежели старшая сестра.

Аша не удивляло, что необычную внешность Джули не могли оценить по достоинству ни ее соплеменники, ни она сама, ибо красота ее совсем не отвечала индийскому идеалу. Но его тревожила готовность девушки подчиняться воле Шушилы со всеми вытекающими отсюда последствиями, хотя он сам не понимал почему. Неужели он боится Шушилы? Аш отмел эту мысль, прежде чем она успела окончательно сформироваться, и решил, что просто ему обидно за Джули, которая во всем уступает первенство дочери нотч и нежно заботится, волнуется, беспокоится об избалованной, прелестной и очень нервной девочке, способной заставить старшую сестру поступать против ее желаний с помощью самого нехитрого приема – ударившись в слезы или прибегнув к нравственному шантажу вроде: «Если ты не пойдешь со мной, тогда я тоже не пойду». Однако ничто в наружности Джули – в упрямом подбородке и линии прямых бровей – не свидетельствовало о слабости. А то, что она вдобавок сообразительна и отважна, доказывал эпизод на реке.

Он не мог отвести от Джули глаз, да и не особо старался, ибо испытывал неописуемое блаженство, просто глядя на нее. И только когда Джхоти дернул его за рукав и громким шепотом спросил, почему он все время таращится на Каири, Аш осознал неразумность своего поведения и впоследствии старался соблюдать осторожность. Час, отведенный Кака-джи на встречу, прошел самым приятным образом и стал желанным отдохновением от многодневного лежания в постели и созерцания голой равнины с опаленными солнцем кикарами, – этот вид открывался в проеме между раздвинутыми палаточными пологами и уже успел изрядно надоесть Ашу.

– Вы наведаетесь к нам завтра, – сказала Шушила скорее повелительным, нежели вопросительным тоном, когда он приготовился откланяться.

И к удивлению Аша, Кака-джи поддержал приглашение, хотя старик руководствовался самыми простыми соображениями.

Кака-джи устал от бесконечного плача и горестных причитаний своей младшей племянницы. И утомился от стараний рассеять ее нервические страхи, которые временно уступили место новым впечатлениям от знакомства с чужеземцем и радостному возбуждению, вызванному спасением Джхоти и геройством Пелам-сахиба, чудом избежавшего смерти, но сейчас вернулись с новой силой из-за скуки и бездействия последних дней.

Его племянница Каири сызмалу привыкла к работе, и даже здесь для нее находились многочисленные занятия: она управлялась со слугами, выслушивала жалобы и всячески старалась решить возникшие проблемы, присматривала за служанками, улаживала ссоры, распоряжалась насчет еды, стряпни и шитья и так далее, и тому подобное. Но с Шушилой дела обстояли иначе: привыкшая к постоянной заботе и опеке окружающих, никогда не терпевшая никаких неудобств, она находила нынешнее положение вещей невыносимым. Пока они шли походным маршем, девочка, по крайней мере, видела что-нибудь новое и интересное каждый день и, по крайней мере, они двигались вперед – пусть даже к будущему, которого она страшилась. Но из-за травм Пелам-сахиба они слишком долго стояли лагерем на одном месте, и за неимением каких-либо занятий избалованная принцесса была вынуждена сидеть в палатке, днем душной и жаркой, а ночью продуваемой сквозняками.

Анджули, как могла, старалась развлекать младшую сестру, но игры вроде чопура и пачеси скоро приелись Шушиле, она жаловалась, что от музыки у нее болит голова, и горько плакала, потому что не хотела выходить замуж, потому что ее двоюродная сестра Ами, внучка Кака-джи, умерла в родах и потому что сама она не хотела умереть в чужом краю – и вообще не хотела умирать.

Кака-джи, как и его брат, покойный махараджа, был человеком добродушным и покладистым, но беспрестанные слезы, страхи и капризы младшей дочки брата довели старика чуть ли не до белого каления, и он уже был готов ухватиться за любую соломинку, только бы поднять ей настроение. При обычных обстоятельствах он не счел бы допустимым, чтобы мужчина не из числа ближайших родственников продолжал встречаться и беседовать с его племянницами в столь непринужденной и дружеской манере, но ведь нынешняя ситуация не имеет ничего общего с обычной. По существу, они находятся в пустынной, дикой местности, где не обязательно следовать общепринятым правилам, а поскольку означенный мужчина является чужеземцем, которому они многим обязаны, и поскольку его рассказы о Билайте и образе жизни инородцев забавляют Шушилу и отвлекают от мыслей о покинутом доме и ужасном будущем, то что в этом плохого? В любом случае, вряд ли он когда-нибудь останется наедине с ней, так как встречи происходят в присутствии как минимум еще пяти человек, тем более что в настоящее время молодой офицер не может даже встать со стула без посторонней помощи, а следовательно, едва ли представляет опасность для любой женщины. Все эти соображения побудили Кака-джи поддержать Шушилу, велевшую сахибу повторить свой визит на следующий день.

Сахиб выполнил распоряжение, и впоследствии – хотя Кака-джи так и не понял толком, как такое получилось, – у них вошло в обычай каждый вечер доставлять больного в дурбарную палатку, где он, Джхоти и Кака-джи, а иногда Малдео Рай или Мулрадж (имевший туда доступ в силу своего родства и по роду службы) сидели и беседовали с невестами и придворными дамами либо играли в разные дурацкие игры на сласти или раковины каури. Подобное общение помогало убить время и благотворно действовало на Шушилу, которая, как и Джхоти, с великим удовольствием слушала истории Аша о жизни в Билайте, зачастую казавшиеся ей жутко забавными.

Эти двое от души хохотали, развеселенные рассказами о балах охотников и нелепом поведении мужчин и женщин, скачущих парами под музыку, о лондонцах, ощупью бредущих сквозь густой туман, и о семьях, купающихся в море в Брайтоне. Они жадно слушали описания несуразных и неудобных одежд, какие носит женщина-ангрези: тесные туфли на высоком каблуке и еще более тесные корсеты, укрепленные стальными пластинками или китовым усом и зашнурованные так туго, что можно задохнуться; турнюры из конского волоса, надеваемые под многочисленные нижние юбки; подушечки из проволоки и шерсти, поверх которых укладываются и закалываются шпильками волосы; шляпки, которые прикрепляются к сему сооружению шпильками же и украшаются цветами, перьями и мехом, а порою даже целым чучелом птицы.

Одна только Анджули-Баи редко подавала голос. Но она внимательно слушала и иногда смеялась, и хотя с виду Аш обращался ко всему обществу, на самом деле все его речи предназначались Анджули. Именно ей он изо всех сил старался угодить и именно для нее описывал свою жизнь в Англии таким образом, чтобы она составила представление о том, что с ним приключилось и как он жил после своего побега из Гулкота.

Для него оказалось на удивление легко говорить вещи, имеющие один смысл для всех, но совсем другой для Джули, которая в силу своего особого знания могла истолковывать его слова так, как никто другой не додумался бы. И зачастую по ее улыбке или едва заметному кивку Аш догадывался, что она поняла намек, пропущенный остальными мимо ушей. Казалось, время повернуло вспять, и они снова, как когда-то в присутствии Лалджи и придворных, разговаривали друг с другом на своем тайном языке, понятном только им двоим. Хотя бы в этом отношении, если не в каком другом, связь, существовавшая между ними в детстве, сохранилась по прошествии многих лет.

Когда они играли в эту игру в последний раз, Джули была еще совсем ребенком, и сам Аш лишь совсем недавно вспомнил, как в прошлом они, бывало, обращались к Лалджи или делали вид, будто разговаривают с ручной мартышкой или попугаем, когда на самом деле разговаривали друг с другом: обменивались новостями или условливались о времени и месте встречи, указывая точный час и прочие детали жестом руки, покашливанием или небрежным прикосновением к какой-нибудь вазе или подушке. Аш даже помнил кодовое слово, обозначавшее Королевский балкон: Замуррад (изумруд), имя избалованного павлина, жившего со своим гаремом в саду ювераджа. Оно прямо отсылало к Павлиньей башне, и существовала сотня разных способов небрежно вставить это слово в разговор.

У них также было слово, обозначавшее комнаты Ситы, но Аш никак не мог его вспомнить, да и придуманный ими язык жестов сохранился у него в памяти лишь в общих чертах, а смысл отдельных знаков Аш забыл за много лет и сейчас не мог вспомнить, как ни старался. И только когда он уже оставил всякие попытки, однажды среди ночи в голове у него внезапно всплыло забытое слово: Хануман. Ну конечно: Хануман, царь обезьян, чьи бесчисленные воины, выстроившись цепочкой и ухватив друг друга за хвосты, соорудили живой мост через море, чтобы Рама благополучно добрался по нему до Ланки и освободил свою жену Ситу, похищенную демоном и подвергнутую заточению.

Помнила ли это Джули? Или она тогда была слишком маленькой? Однако она помнила очень многое, гораздо больше, чем он, и реакция девушки на косвенные намеки в его речи свидетельствовала, что она не забыла о давнем способе общения, к которому они прибегали в присутствии других людей. Возможно, он снова сумеет успешно воспользоваться им и продвинется на шаг дальше. Попытаться стоит, решил Аш – и попытался на следующий вечер. Но на сей раз Джули никак не отреагировала и никак не показала, что поняла Аша или помнит кодовое слово, и, хотя она не избегала пристального взгляда Аша, нельзя сказать, чтобы она на него отвечала.

Аш вернулся в свою палатку усталый и разочарованный. Он был груб с Махду и резок с Гул Базом, а когда позже вечером в палатку робко поскреблась дай, он велел ей уходить и заявил, что больше не нуждается в лечении и никого не желает видеть. В подтверждение своих слов он погасил лампу, зная, что старуха не станет работать в темноте и безропотно подчинится приказу, – впрочем, ему ни на миг не пришло в голову, что она осмелится возражать. Однако дай оказалась упрямее, чем он думал. Парусиновые пологи раздвинулись, и знакомая закутанная фигура вступила в палатку, впуская с собой яркий луч лунного света.

Аш приподнялся на локте и сердито повторил, что сегодня ночью не нуждается в ней и не будет ли она любезна удалиться и оставить его в покое, а женщина тихо промолвила:

– Но ты сам просил меня прийти.

Сердце у Аша подпрыгнуло к самому горлу – несколько секунд он не мог ни дышать, ни говорить, – а потом скачком вернулось на место и заколотилось так бешено, что она наверняка услышала.

– Джули!

Раздался еле слышный смех, – знакомый смех, но с новыми странными нотками, и Аш стремительно выбросил вперед здоровую руку и крепко вцепился в складку грубого одеяния, словно испугавшись, что девушка исчезнет так же бесшумно, как появилась.

– Разве ты не хотел, чтобы я пришла? – спросила Анджули. – Ты упомянул о Ханумане, а этим словом мы всегда обозначали твой двор.

– Двор моей матери, – машинально поправил Аш.

– И твой тоже. А поскольку она умерла, теперь слово «Хануман» может обозначать только одно место. Твою палатку. Я права?

– Да. Но ведь ты тогда была ребенком, совсем еще крохой. Как ты запомнила?

– Это было совсем не трудно. Когда ты и твоя мать покинули Гулкот, мне оставалось жить лишь воспоминаниями.

Девушка говорила самым обыденным тоном, но эта короткая фраза заставила Аша как никогда ясно понять, сколь бесконечно одинока была она все эти годы, и он снова почувствовал ком в горле и на несколько мгновений утратил способность говорить.

Анджули не могла видеть его лицо в темноте, но, похоже, догадалась, о чем он думает, и мягко промолвила:

– Пусть тебя это не беспокоит. Я давно смирилась с этим.

Может, она и впрямь смирилась. Но Аш обнаружил, что он вовсе не смирился. Было невыносимо больно думать о маленькой девочке Джули, безжалостно брошенной и забытой, которой оставалось жить лишь воспоминаниями и надеждой, что любимый друг сдержит свое обещание и вернется однажды. Аш спросил себя, сколько же времени прошло, прежде чем она перестала надеяться.

– Ты ведь тоже не забыл, – сказала Анджули.

Но это не вполне соответствовало истине. На самом деле, если бы не Биджу Рам, он, наверное, так до сих пор и не узнал бы, кто она такая, не говоря уже о том, чтобы вспомнить старую игру в разговоры с двойным смыслом и кодовые слова, которую сам же и придумал. Аш прочистил горло и с трудом выдавил:

– Да. Но я сомневался, помнишь ли ты… поймешь ли. – А в следующий миг он похолодел от ужаса, внезапно осознав всю глупость и эгоистичность своего поступка. – Тебе не следовало приходить сюда. Это слишком опасно.

– Тогда почему ты позвал меня?

– Да мне и в голову не приходило, что ты придешь. Что ты сможешь прийти.

– Но это было совсем нетрудно, – сказала Анджули. – Мне нужно было только позаимствовать чадру у старой Гиты и выпросить у нее позволения прийти сюда вместо нее. Она меня любит, потому что однажды я оказала ей услугу. И я уже приходила раньше, между прочим.

– Так значит, это была ты… в первую ночь после несчастного случая. Я так и понял, но Мулрадж сказал, что это была всего лишь дай, и я…

– Он не знал, – сказала Анджули. – Я приходила с Гитой, поскольку сердилась на тебя за то, что ты… ну, держишься как сахиб. И за то, что ты не вспоминал обо мне много лет, тогда как я… я…

– Я знаю. Прости меня, Джули. Я боялся, ты никогда больше не захочешь разговаривать со мной.

– Возможно, я и не пришла бы, если бы ты не разбился так сильно. Но я подумала, вдруг ты умираешь, и заставила Гиту взять меня с собой. Я приходила с ней не один раз и сидела снаружи в темноте, пока она занималась тобой.

– Но почему, Джули? Почему?

Аш вцепился в чадру еще крепче и настойчиво подергал за нее.

– Наверное… чтобы услышать твой голос, – медленно проговорила Анджули. – Чтобы убедиться, что ты действительно тот, кем себя называешь.

– Ашок.

– Да, мой брат Ашок. Мой единственный брат.

– Твой…

– Мой «браслетный брат». Или ты забыл? Я не забыла. Я всегда считала Ашока своим настоящим братом, каким для меня никогда не был Лалджи… или Нанду, или Джхоти. Мне всегда казалось, что он мой единственный брат.

– Вот как? – В голосе Аша послышались странные нотки. – А ты уверена, что я остался все тем же Ашоком?

– Ну конечно. Иначе разве я пришла бы сюда?

Аш потянул за чадру, подтаскивая девушку ближе, и нетерпеливо сказал:

– Сними эту штуковину и зажги лампу. Я хочу тебя видеть.

Но Анджули лишь рассмеялась и помотала головой.

– Нет. Вот это действительно было бы опасно и неразумно. Если кто-нибудь случайно заглянет сюда, он примет меня за старую Гиту, а поскольку она крайне редко подает голос, мне не грозит разоблачение. Отпусти меня, и я посижу здесь немного и поговорю с тобой. В темноте разговаривать легче: пока я не вижу твоего лица, а ты не видишь моего, мы можем притвориться, будто мы прежние Ашок и Джули, а не ангрези Пелам-сахиб и раджкумари Анджули-Баи, которая вскоре станет…

Она резко осеклась, не закончив фразы, и села, поджав ноги, на ковер рядом с походной кроватью – смутно белеющая в темноте бесформенная фигура, похожая на призрак или на груду грязного белья.

Когда впоследствии Аш пытался вспомнить, о чем они говорили, ему казалось, будто они говорили обо всем на свете. Однако, едва только Джули ушла, на ум ему сразу пришли сотни разных вещей, о которых он собирался спросить или забыл сказать, и он отдал бы все, лишь бы вернуть ее обратно. Но он знал, что скоро снова увидится с ней так или иначе, и находил великое утешение в этой мысли. Аш понятия не имел, как долго она оставалась у него в палатке, – увлеченные разговором, они потеряли счет времени. Но широкий луч лунного света, проникавший в проем между палаточными пологами, медленно полз вверх и наконец озарил прямоугольную волосяную сетку, прикрывавшую глаза Джули, и Аш видел их блеск, когда она улыбалась или поворачивала голову. Немного позже лунный луч лег бледным ромбом на потолке у нее над головой, а еще позже, когда луна достигла зенита, вообще исчез, и они остались в темноте, едва рассеиваемой тусклым светом звезд, видневшихся в проеме палатки.

Они говорили шепотом, чтобы не разбудить слуг Аша, и, если бы не вмешательство дай Гиты (которая, собрав в кулак все свое мужество, пробежала через лагерь, чтобы выяснить, почему госпожа не возвращается), вполне возможно, они разговаривали бы до самого рассвета и не заметили бы его наступления. Но встревоженный голос Гиты заставил их разом очнуться от воспоминаний и осознать, сколь поздний уже час и как сильно они рискуют, ибо ни один из них не услышал ее шагов и вместо старой дай к палатке запросто мог подкрасться на цыпочках любой другой человек.

Анджули быстро поднялась на ноги и направилась к выходу. Там она ненадолго остановилась, загородив звезды.

– Я иду, Гита. Доброй ночи, брат. Спи крепко.

– Но ты ведь придешь еще, правда?

– Если представится такая возможность. Но в любом случае мы будем часто видеться в дурбарной палатке.

– Какой в этом толк? Там я не могу разговаривать с тобой.

– Очень даже можешь. Как мы с тобой разговаривали в детстве и как ты со мной разговаривал сегодня вечером. Уже поздно, брат. Мне надо идти.

– Джули, постой…

Аш протянул руку в кромешный мрак, но она уже находилась вне пределов досягаемости, а мгновение спустя он снова увидел звезды в проеме палатки и понял, что Джули ушла, хотя не услышал ни звука.

Аш откинулся на подушки и уставился в ночное небо, в смятении размышляя о слове «брат». Неужели она действительно относится к нему как к брату? По всей видимости, да. И если именно поэтому она находит возможным навещать его, то у него нет причин для недовольства. Но он видел в Джули отнюдь не сестру, хотя, положа руку на сердце, не мог не признать, что относился к ней именно так, когда поначалу ни на миг не задумался о ее чувствах, а потом и вовсе забыл о ее существовании. Однако сейчас ему меньше всего была нужна от нее сестринская любовь, несмотря на то что он прекрасно понимал, что, покуда она видит в нем только брата, они могут чувствовать себя относительно спокойно, а если их отношения перерастут в нечто большее, им грозят бесчисленные опасности.

Аш долго лежал без сна, составляя и затем отметая разные планы, но к тому времени, когда он наконец заснул, лишь одно по-прежнему оставалось для него предельно ясным: необходимо соблюдать осторожность. Он должен вести себя крайне осмотрительно – скорее в интересах Джули, нежели в своих собственных, хотя он сознавал, какой опасности подвергнется, если кто-нибудь заподозрит, что он питает к одной из невест, которых сопровождает на бракосочетание, чувства отнюдь не безразличные.

Он и без Мулраджа знал, что, если Джхоти погибнет в походе – якобы в результате несчастного случая, – британские власти не станут проводить никакого расследования. Расправиться с самим Ашем тоже не составит никакого труда. В Индии можно умереть по самым разным причинам, а если он скончается в то время, когда лагерь будет находиться вне пределов досягаемости какого-нибудь английского доктора или любого другого человека, способного сделать профессиональное заключение о причине смерти прежде, чем жара, стервятники и шакалы успешно разделаются с трупом, – в этом случае убийц никогда не найдут. И ему не придется долго мучиться: в своих же собственных интересах они прикончат его быстро. Но с Джули будет иначе.

Аш вспомнил историю о гепарде, которого Нанду сжег заживо, поскольку проиграл из-за него пари, и содрогнулся при мысли о том, как он может поступить с Джули. Что бы ни произошло, она не должна больше приходить к нему в палатку: это слишком рискованно. Им придется изыскать другой способ встречаться, ибо, если она полагает, что он удовольствуется возможностью видеться с ней только в присутствии ее родственников и служанок в дурбарной палатке, то она глубоко заблуждается. Тем не менее они должны соблюдать осторожность…

С этой мыслью Аш заснул. А пробудившись веселым солнечным утром, сразу же отказался от нее. Опасности, которые воображение столь живо рисовало в ночной тьме, при свете дня показались далеко не такими серьезными, а когда вечером Аша доставили в дурбарную палатку и он увидел улыбку Джули, поприветствовавшей его знакомым жестом, он напрочь забыл обо всех своих благих намерениях и решил, что она должна прийти к нему еще раз – хотя бы для того, чтобы он объяснил, почему ей больше нельзя приходить, так как сделать это с помощью тайных знаков и косвенных намеков было весьма затруднительно.

Через три часа Джули сидела в ногах его походной кровати, а старая Гита, скорчившаяся между палаточными растяжками в тени, несла дозор снаружи, трясясь от страха и бормоча молитвы разным богам. Но Ашу не удалось убедить Джули в безрассудности ее поведения.

– Ты боишься, что Гита проболтается? Уверяю тебя, она будет молчать. И она настолько тугоуха, что нам пришлось бы говорить значительно громче, чтобы она расслышала хоть слово.

– Я не об этом, ты же понимаешь! – сказал Аш. – Дело в том, что ты находишься там, где тебе никак нельзя находиться. Что ты скажешь, коли тебя застанут в моей палатке?

Анджули рассмеялась и беззаботно сказала, что никто ее здесь не застанет, а если даже такое и случится, ничего страшного не произойдет.

– Разве не решено, что ты стал нам братом, после того как оказал всем великую услугу, вытащив нас с сестрой из реки и пострадав при попытке спасти от гибели нашего маленького брата? И разве сестре не позволительно навестить больного брата? Особенно если она приходит после наступления темноты, когда не рискует попасться на глаза посторонним, и в сопровождении старой почтенной вдовы.

– Но я тебе не брат, – сердито выпалил Аш. Он хотел добавить, что не желает быть ей братом, но в данный момент подобные слова казались не вполне уместными, и потому он сказал: – Ты рассуждаешь, как ребенок! И будь ты ребенком, я бы особо не волновался, но ведь ты не ребенок. Ты взрослая женщина, и тебе не пристало одной являться ко мне в палатку. Ты должна понимать это.

– Разумеется, – согласилась Анджули, и, хотя Аш не видел ее лица под покровом темноты и чадры, он понял, что девушка улыбается. – Я же не законченная дура. Но если меня застанут здесь, я запросто могу притвориться таковой. Я скажу то же самое, что сказала тебе. Меня, конечно, строго выбранят и запретят мне приходить сюда впредь, но это самое страшное, что может случиться.

– С тобой – возможно, – резко заметил Аш. – Но как насчет меня? Разве кто-нибудь поверит, что мне – или любому другому мужчине, коли на то пошло, – кажется нормальным принимать женщину в своей палатке ночью?

– Но ведь ты не мужчина, – милым голосом промолвила Анджули.

– Я не… Как тебя следует понимать, черт возьми? – осведомился Аш, распаляясь праведным гневом.

– Не мужчина в том смысле, в каком ты имел в виду, – мягко пояснила Анджули. – По крайней мере, в настоящее время. Даже дядя сказал, что ни одна женщина не может опасаться за свою честь в присутствии инвалида, который весь перевязан бинтами, точно цыпленок при жаренье, и не способен свободно двигаться.

– Ну спасибо, – саркастически сказал Аш.

– Но ведь это правда. Вот когда ты выздоровеешь, будет совсем другое дело. А сейчас трудно заподозрить, что ты в состоянии покуситься на мою добродетель, даже при всем желании.

Аш не нашелся что ответить, хотя понимал, что все не так просто и что даже добродушный Кака-джи не отнесется снисходительно к подобному поведению племянницы да и самого сахиба. Однако искушение пообщаться с Джули было слишком велико, и он оставил попытки отослать ее прочь или отговорить от последующих визитов. Той ночью она задержалась у него недолго и не позволила ему отказаться от услуг дай. Она прислала старуху растирать и массировать больного, пока сама ждала снаружи в лунном свете, а потом они двое ушли вместе. И несмотря на старания Гиты, Аш снова провел ночь без сна.

Он не спешил сворачивать лагерь и трогаться в путь, но слишком долгая задержка на одном месте имела свои невыгоды, и не последняя из них заключалась в истощении запасов корма и продовольствия в окрестной местности. Аш не хотел повторения той ситуации, какую застал по своем прибытии в Динагунж. Он понимал также, что продолжительная стоянка такого количества людей и животных неминуемо обернется сильным загрязнением территории, которое вскоре станет весьма ощутимым. Ветер, задувавший к нему в палатку, уже предостерегал о такой неприятности. Однако, покуда они остаются здесь, Джули будет наведываться к нему, а когда они двинутся в путь, встречаться с ней станет труднее. По одной только этой причине Аш отдал бы все на свете, лишь бы задержаться тут подольше, но он не мог пренебречь своими обязанностями по отношению к вверенным его заботе людям и потому на следующее утро обсудил данный вопрос с Мулраджем и сообщил Гобинду, что он вполне готов продолжить путешествие – возможно, не верхом на лошади, а в одной из багажных повозок или на слоне.

Гобинд заколебался, но после короткого спора уступил при том условии, что Пелам-сахиб согласится ехать в паланкине. Аш распорядился насчет этого и приказал оповестить лагерь о намеченном на завтра выступлении.

Такое решение обрадовало всех, кроме младшей невесты, которая всего несколько дней назад жаловалась на бездействие и скуку, но теперь, при виде предотъездной суеты и сборов, вспомнила о том, что ее ожидает в конце пути. С ужасом думая о предстоящем бракосочетании, она рыдала, ломала руки и искала поддержки у сестры, слезно жалуясь, что плохо себя чувствует и не в силах вынести даже мысли о путешествии в душном жарком рутхе.

В тот вечер приема в дурбарной палатке не устраивалось, а позже дай явилась к Ашу одна и, преодолев робость, шепотом сообщила, что Анджули-Баи шлет поклоны и выражает сожаление, что не сможет навестить сахиба нынче ночью и завтра тоже. Однако в течение следующей недели Анджули приходила к нему еженощно, хотя ненадолго и только в сопровождении Гиты, которая делала Ашу массаж, а потом удалялась за пределы слышимости и ждала, пока госпожа и сахиб разговаривали.

Старая дама, возможно, и была туговата на ухо, но на зрение не жаловалась и по причине своих неотступных страхов отлично справлялась с ролью сторожевого пса, поскольку самое незначительное движение привлекало ее внимание. Своим нервным покашливанием она предупреждала, если кто-нибудь подходил слишком близко, и двое в палатке умолкали. Но никто ни разу не помешал им, а слуги Аша, которые никого другого не подпустили бы близко без оклика, привыкли к поздним визитам дай и, зная о чрезвычайной ее робости, не удивлялись, что она приходит с сопровождающей. Они видели, как женщины приходят и уходят вместе, и ни о чем не беспокоились.

Дружеские встречи в дурбарной палатке теперь устраивались не каждый день, ибо после многих часов, проведенных в закрытом рутхе, Шушила зачастую не находила в себе сил для общения. Дороги – там, где таковые имелись, – представляли собой всего лишь ухабистые проселки, и движение по равнине даже казалось предпочтительнее. И на дорогах, и на равнине лежал толстый слой пыли, которая под копытами рысящих волов вздымалась удушливыми облаками и проникала сквозь щели между задвинутыми занавесями рутха, покрывая одежды, подушки, руки, лица и волосы тонкой серой пленкой.

Шушила кашляла и беспрестанно жаловалась на пыль, тряску и неудобства, так что к концу дня Анджули зачастую очень уставала и временами с трудом сдерживала раздражение и подавляла желание задать младшей сестре хорошую трепку. Тот факт, что она ни разу не сделала этого, объяснялся не только любовью и сочувствием к Шушиле, но и многолетней привычкой. Джули с раннего детства научилась держать в узде свои чувства и не давать воли языку. И без всяких жалоб и сетований нести на своих плечах бремя ответственности, какое показалось бы непосильным многим взрослым.

Джули было шесть лет, когда Ашок и Сита бежали из Гулкота, и в течение следующих нескольких месяцев ее положение во дворце оставалось весьма незавидным. Но настал день, когда она волею судьбы сумела успокоить маленькую Шушилу – та истошно вопила уже много часов подряд, поскольку у нее резался зубик, и ее никто не мог угомонить. Вероятно, своим успехом Джули была обязана тому обстоятельству, что взяла малышку на руки как раз тогда, когда та уже вконец обессилела от плача и в любом случае собиралась умолкнуть. Но столь же обессиленные обитательницы занана решили иначе, и Джану-рани, до безумия обожавшая своих сыновей, но нисколько не интересовавшаяся дочерью, небрежно заметила, что в будущем Каири-Баи сможет приносить пользу, приглядывая за своей сводной сестрой.

Не приходится сомневаться, что нотч испытывала злорадное удовольствие, наблюдая, как дочь ненавистной фаранги-рани обихаживает ее собственного отпрыска, но Каири-Баи нашла неожиданную отраду в новом чувстве ответственности. Отныне ее дни наполнились смыслом, ибо последний ребенок Джану был болезненным и капризным крохотным существом, а приставленные к нему служанки были только рады переложить на кого-нибудь свои обязанности, даже если речь шла всего лишь о шестилетней девочке. Каири-Баи посвящала все свое время возне с подопечной, и нет ничего удивительного, что с течением лет Шушила стала видеть в ней не столько старшую сестру, сколько няню, товарища по играм и рабыню одновременно.

Каири действительно была для нее и тем, и другим, и третьим, но наградой ей стала любовь. Да, любовь эгоистичная, навязчивая, требовательная, но все же любовь, которой она не знала доселе. Бедная фаранги-рани умерла слишком рано, чтобы сохраниться у нее в памяти, и, хотя Ашок хорошо относился к ней, а Сита неизменно выказывала нежное сочувствие и понимание, Джули всегда знала, что эти двое любят лишь друг друга, тогда как Шушила не только любила ее, но и нуждалась в ней. Сознание своей нужности стало для Джули настолько приятным переживанием, что она нимало не сожалела о необходимости проводить многие часы за делами, которые на нее сваливали приставленные к девочке служанки.

Имей Каири-Баи полную свободу действий, возможно, она сумела бы вырастить из своей маленькой сестренки относительно здоровую и уравновешенную женщину. Но она была слишком мала и неопытна и не могла оградить свою подопечную от пагубного влияния обитательниц занана, которые в своем стремлении снискать благосклонность Джану-рани носились с маленькой Шушилой, наперебой лаская и балуя ребенка.

Отношение самой нотч к дочери целиком и полностью зависело от ее настроения. А поскольку оно всегда было непредсказуемым, маленькая Шушила никогда не знала, встретят ли ее умильными нежностями или грубым шлепком. В результате у девочки развилось болезненное чувство неуверенности, которое усугублялось тем, что она обожала свою мать даже больше, чем боялась, и остро нуждалась в материнской любви, так что небрежные ласки не возмещали ее страданий в тех случаях, когда она была отвергнута. Именно поэтому она в конце концов прониклась страстной привязанностью ко всему, что казалось безопасным и хорошо знакомым: к дарующим уединение и защиту стенам занана, к лицам и голосам людей, населяющих ее маленький мирок, к рутине обыденной жизни. Шушила не питала никакого интереса ко всему, что находится за пределами занана или в мире, лежащем за стенами Дворца ветров, и не имела ни малейшего желания выходить туда.

Каири, наблюдавшая за взрослением сестры, видела все это и обладала достаточной проницательностью, чтобы понять причины происходящего, хотя сама Шушила не смогла бы внятно объяснить свое поведение, даже если бы вдруг осознала природу движущих ею мотивов. Она не имела склонности анализировать свои чувства, но, как многие женщины, всецело сосредоточивалась на них и из-за этого становилась истеричной и эгоистичной. Одна лишь Каири-Баи, умудренная горьким опытом, со временем поняла, что головные боли и нервные припадки младшей сестры, всегда вызывавшие страшный переполох в занане, по большей части воображаемые и всегда вызваны самовнушением и что эти боли, а также боязнь всего неизвестного и своевольное обращение со служанками и самыми бесправными, самыми безответными обитательницами занана, являются своего рода местью за равнодушие, выказываемое девочке обворожительной и самовластной матерью.

Несмотря ни на что, Каири, напрочь лишенная тщеславия, считала естественным, что любовь Шу-шу к матери неизмеримо больше, чем любовь к ней, хотя Джану-рани не сделала ничего, чтобы заслужить любовь своей дочери (разве что произвела ее на свет), тогда как сама она с неустанной заботой ухаживала за девочкой, играла с ней, утешала ее и нежно любила. Однако всю меру обожания, с каким Шу-шу относилась к матери, Каири осознала, только когда Джану-рани умерла.

Девочка впала в такое безумное отчаяние, что все обитательницы занана нисколько не сомневались, что она умрет от горя. Она истерически рыдала, визжала и попыталась выброситься из окна, а когда Каири помешала ей сделать это, она накинулась на сводную сестру, точно дикая кошка, расцарапав ей лицо до крови. Запертая в комнате с зарешеченными окнами, Шу-шу отказывалась от всякой еды, и тот факт, что она продержалась без пищи пять дней, убедительно доказал, что в ней больше жизненных сил, чем все предполагали на основании хрупкого телосложения и болезненности девочки. Она оставалась глуха ко всем попыткам Каири привести ее в чувство и утешить. В конце концов Нанду положил конец всей этой нервотрепке, ворвавшись в комнату и отругав младшую сестру в самых крепких выражениях, какие только могли прийти в голову разгневанному и взбешенному брату.

Как ни странно, это подействовало – отчасти потому, что, будучи не только старшим братом, но и махараджей Каридкота, Нанду пользовался двойным авторитетом у Шушилы, но главным образом потому, что он был мужчиной, а следовательно, великим и всемогущим существом, чьи желания – закон для любой женщины. Всем индианкам сызмалу внушают, что их первый долг состоит в подчинении и послушании, и во всей стране не нашлось бы ни одной женщины или занана, которые не находились бы под неоспоримой властью какого-нибудь мужчины. Шушила смиренно покорилась приказам брата, чей гнев преуспел там, где оказалось бессильным любящее терпение Каири-Баи, и в занане снова воцарился покой.

Но в результате такого сурового обращения с ней Шушила неожиданно перенесла на брата все слепое обожание, какое питала к матери, и обитательницы занана, ожидавшие, что после смерти Джану-рани влияние сводной сестры на девочку значительно возрастет, с удивлением (а иные – с облегчением) обнаружили, что ничего подобного не произошло. В этом смысле положение Каири-Баи осталось прежним, хотя во многих других изменилось, причем к лучшему, ибо Нанду чрезвычайно дорожил своей репутацией и в любом проявлении неуважения к его близким родственникам видел личное оскорбление, а Каири-Баи была принцессой из правящей династии и его единокровной сестрой.

Джули не заглядывала далеко вперед, она давно поняла, что лучше жить сегодняшним днем и предоставить будущее воле богов. Она считала само собой разумеющимся, что однажды выйдет замуж, ведь замужество – удел каждой девушки. Однако ее отец в силу своей лености все никак не удосуживался заняться этим делом, а мачеха из ревности не желала устраивать ей выгодный брак, но при этом слишком боялась раджи, чтобы попытаться выдать его старшую дочь за низкородного человека. Таким образом, вопрос о замужестве Каири-Баи был отложен в долгий ящик, и со временем стало казаться маловероятным, что для нее удастся найти приличную партию. В конце концов, она была уже слишком стара для невесты.

После смерти ее отца, а потом и мачехи препятствие к браку осталось, но теперь оно заключалось в гордости Нанду, который даже не допускал мысли о том, чтобы выдать свою сводную сестру за низшего по положению. Кроме того, он не желал, чтобы она опередила его родную сестру в таком деле: Шушила должна выйти замуж первой, причем за правящего князя. И только потом он выдаст Каири за какого-нибудь менее значительного человека. Нанду ясно понимал, что это будет непросто, поскольку она старовата для невесты да еще и нехороша собой: высокая нескладная женщина с широкими скулами, большим ртом и руками чернорабочей служанки – или европейки. Но все же она дочь его отца.

Зато маленькая Шушила обещала стать настоящей красавицей, и уже поступило несколько предложений о браке с ней. Правда, пока ни одно из них не нашло одобрения у ее брата. Он находил недостаточно впечатляющим либо общественное положение, либо состояние претендентов, а в двух случаях, когда таких препятствий не было, просители владели землями в непосредственной близости от Каридкота.

Нанду не забыл, как в свое время его отец получил во владение спорное княжество Каридарра, и не собирался создавать ситуацию, которая позволит одному из потомков сестры Шушилы однажды предъявить притязания на его территории. Он был в высшей степени осторожен и предусмотрителен. Когда наконец поступило предложение от раны Бхитхора, Нанду ответил согласием, хотя никто не назвал бы подобную партию блестящей: Бхитхор был маленьким захудалым княжеством с весьма скромным доходом, и рана, средних лет мужчина, уже похоронил двух жен и произвел на свет не менее семерых детей – одних девочек. Обе его жены умерли в родах, последняя всего год назад (по слухам, не без помощи яда), а все пятеро из семи дочерей, не умершие в младенчестве, были значительно старше Шушилы. Но он принадлежал к более древнему и благородному роду, чем Нанду, и прислал на удивление богатые дары. Что самое главное, Бхитхор находился в пятистах с лишним милях к югу от Каридкота – такое расстояние исключало вероятность, что какому-нибудь будущему ране придет в голову притязать на владения Нанду. Поэтому махараджа Каридкота счел такую партию вполне разумной и удовлетворительной. Но его маленькая сестра пришла в ужас.

Шушила всегда знала, что однажды выйдет замуж, но сейчас, когда бракосочетание стало делом недалекого будущего, ею овладела паника. Мысль о том, что она должна покинуть родной дом и всех знакомых, надежных людей, окружавших ее с детства, и отправиться за сотни миль на другой конец Индии, в чужие края, к чужому мужчине – пожилому вдовцу, казалась невыносимой. Она никуда не поедет, не поедет! Она лучше умрет…

По занану снова разнеслись истерические вопли и горестные стенания, и на сей раз даже самый страшный гнев брата не оказал на Шушилу действия, хотя Нанду пригрозил избить ее до полусмерти, коли она не подчинится. Но в отличие от Анджули Нанду не понимал, что в основе дикого ужаса и отчаянного сопротивления сестры лежит страх куда более чудовищной смерти. Смерти на костре. Рядом с ней избиение казалось пустяком…

– Это все дело рук нотч, – объяснила Анджули во время одного из своих визитов в палатку Аша. – Джану-рани приказала, чтобы ее дочь тщательно наставили во всех вещах, какие надлежит знать женщине знатного происхождения. Не только в соблюдении религиозных обрядов и правильном отправлении пуджи, но и во всех вопросах церемониала и этикета, а также в вопросе долга жены перед мужем. Шушилу учили этому чуть ли не с пеленок, и малышке едва стукнуло пять лет, когда ей показали отпечатки ладоней на Воротах сати – помнишь их? – и сказали, что если она сама когда-нибудь овдовеет, то должна будет сгореть заживо на погребальном костре вместе с телом мужа. А потом бедняжку заставляли мешать кипящий рис крохотным пальчиком, чтобы она училась терпеть жар огня, не моргнув глазом.

Комментарий Аша был яростным и непечатным, и, хотя он прозвучал на английском, Анджули не потребовалось перевода – одного тона оказалось достаточно. Она согласно кивнула и задумчиво промолвила:

– Да, это было жестоко и нисколько не помогло, а лишь усугубило страхи Шу-шу. Она стала безумно бояться боли. Она совершенно ее не выносит.

Аш язвительно заметил, что Джану-рани, видимо, тоже не выносила боли, поскольку сама после смерти мужа не осуществила на практике то, чему учила, и добавил, что он ни минуты не верит, будто кто-то мог запереть нотч в комнате против ее воли. Или помешать ей поступить так, как она считала нужным.

– Это верно, – согласилась Анджули. – Я думаю, она не пожелала взойти на погребальный костер, так как злилась на моего отца, взявшего другую жену, и ненавидела эту женщину настолько, что не захотела даже сгореть вместе с ней, ведь тогда их души слились бы воедино.

Аш презрительно фыркнул и сказал, что это, конечно, звучит хорошо, но ему совершенно ясно, что Джану-рани никогда не имела намерения сжигать себя на костре. А если говорить о Шушиле, то ей нечего бояться: самосожжение вдов теперь запрещено законом.

– Английским законом, – с усмешкой заметила Анджули. – Неужели ты действительно настолько превратился в ангрези, что искренне считаешь, будто стоит только твоим соплеменникам сказать: «Это запрещено» – и подобные древние обычаи разом исчезнут? Чушь! Вдовы веками сжигали себя на кострах вместе с мужьями, и эта традиция не отомрет за один день – или за один год, или за двадцать лет – по приказу фаранги. В краях, где достаточно много ангрези, полицейских и индийских пехотных полков, следящих за соблюдением закона, найдутся такие, кто подчинится. Но очень и очень многие не подчинятся, и ваши власти никогда даже не узнают об этом: Индия слишком велика, чтобы горстка фаранги могла уследить за ней. Только когда сами женщины откажутся следовать этому обычаю, он исчезнет.

Но Анджули знала, что Шушила, например, никогда не откажется. Внушенные в детстве понятия слишком глубоко засели у нее в голове, и, хотя самая мысль о смерти на костре приводила ее в неописуемый ужас, она и не помыслила бы о возможности избежать такой участи, зная, что ни один из предшественников отца не сгорел в одиночку (о чем свидетельствовали скорбные отпечатки ладоней на Воротах сати) и сам отец был предан огню вместе со своей последней женой, этой хитрой маленькой посягательницей Лакшми-Баи. Таков неизбежный долг царственной вдовы.

Будь ее жених мальчиком одного с ней возраста или юношей, еще не достигшим двадцати лет, Шушила, наверное, отреагировала бы на известие о своем скором бракосочетании совсем иначе. Но бхитхорскому ране почти сорок, и он может умереть в любой момент, и тогда самый страшный из кошмаров станет явью: она сгорит заживо на погребальном костре. Палец, которым ее заставляли мешать кипящий рис, сморщился и усох, и она научилась ловко прятать его, заматывая в краешек сари, чтобы никто не заметил. Он давно онемел и потерял чувствительность, однако Шушила не забыла дикую боль первых дней. Если один маленький палец так мучительно болел, каково же приходится человеку, все тело которого охвачено пламенем? Именно эта мысль повергла девочку в безумное отчаяние и заставила истерически заявить, что она никогда не выйдет замуж за рану – и вообще ни за кого.

Возможно, если бы она объяснила все это Нанду, он проникся бы к ней сочувствием, хотя, безусловно, не изменил бы своих планов. Но Шушила не находила в себе сил признаться кому-либо, что боится не самого замужества, а вдовства, ведь это означало бы, что она, раджкумари и представительница славного княжеского рода, страшится участи, какую до нее без колебаний приняли миллионы женщин более низкого происхождения, а она никогда не опозорила бы себя подобным признанием в трусости. Если Анджули и знала это, то не потому, что девочка поделилась с ней своими страхами: просто она любила младшую сестру и без всяких слов понимала причину упрямого отказа выходить замуж за жениха, выбранного для нее Нанду.

То было трудное время для всех обитателей дворца, и не в последнюю очередь для Анджули. Терпение и сочувствие к страдалице вскоре иссякли, а поскольку истерические припадки продолжались, все начали терять самообладание. Девочку пытались запугивать, задабривать и умолять поочередно, но все без толку, и в конце концов Нанду выполнил свою угрозу и крепко избил сестру. Физическое насилие подействовало, ибо Шушила не выносила боли, и, хотя битье не шло ни в какое сравнение с горением заживо, последнее бедствие все же оставалось делом будущего (и существовала надежда, что такой участи удастся избежать), тогда как жестокие хлесткие удары бамбуковой тростью, оставлявшие багровые рубцы на нежном теле, происходили в настоящем и причиняли нестерпимые муки. Шушила сдалась почти сразу, однако поставила свои условия. Она подчинится дорогому брату и выйдет замуж за рану, но только если Каири поедет с ней и останется при ней. Коли это требование будет выполнено, она обещает больше не доставлять неприятностей, стать хорошей женой и всячески угождать своему супругу и своему брату. Но коли нет…

Перспектива терпеть новые истерические припадки казалась невыносимой, и у Нанду хватило ума понять, что, несмотря на свой хрупкий вид, Шушила унаследовала от матери не только красоту: глубоко в природе избалованной, нервной и болезненно впечатлительной девочки таилось ядро железной воли самой Джану. Если на нее давить слишком сильно, она вполне может убить себя – не с помощью ножа, яда или любого другого средства, причиняющего боль, но выпрыгнув из окна или бросившись в колодец (такую смерть она считала быстрой и легкой) или даже заморив себя голодом. При желании Шушила умела быть на удивление упрямой, а как только она покинет Каридкот и останется без надзора старшего брата, кто знает, какой номер она может отколоть, коли поедет против своей воли? Значит, нужно сделать так, чтобы она поехала добровольно, а если Нанду сумеет уговорить рану взять двух жен вместо одной, тогда благополучно решится еще одна проблема – вопрос о муже для Каири-Баи.

Эмиссары раны дали добро, и Нанду испытал удовлетворение, какое чувствует человек, одним выстрелом убивший двух зайцев, хотя, надо признать, приданое, истребованное за Каири-Баи, значительно превосходило сумму, которую он мысленно определил для нее, и из-за этого произошли ожесточенные споры, почти выходящие за рамки приличия. В конечном счете вопрос уладился к выгоде раны, так как нынешний фаворит Нанду указал, что будет только справедливо возместить неполноценность Каири-Баи в части происхождения, возраста и красоты солидным приданым. И кроме того, одно двойное бракосочетание обойдется значительно дешевле, чем два отдельных.

Последнее, безусловно, соответствовало истине. Нанду сумел сэкономить на драгоценностях и свадебных одеждах для своей сводной сестры под тем предлогом, что они должны быть не столь роскошными и дорогими, как у главной невесты, Шушилы-Баи. Вдобавок свита, посланная сопровождать двух сестер в Бхитхор, была такой же многочисленной и пышной, какую он приставил бы лишь к одной из них, и в действительности являлась не столько брачной процессией, сколько публичной демонстрацией могущества, величия и значимости его высочества махараджи Каридкота. Нанду, как верно указал окружной инспектор мистер Картер, просто хотел похвастать своим богатством.

На переговоры ушло довольно много времени, так как сам рана оставался в Бхитхоре, а его представители, уполномоченные обсуждать условия брака, не могли согласиться на вторую невесту, не посоветовавшись с ним. Посыльные ездили взад-вперед между двумя далеко отстоящими друг от друга княжествами, а поскольку такое расстояние не мог преодолеть быстро даже всадник, постоянно меняющий лошадей, минуло много месяцев, прежде чем сестры Нанду наконец выехали в Бхитхор.

Анджули не позволили и слова сказать: ее участь решил за нее сводный брат со своими фаворитами, и она ничего не могла поделать. Но даже если бы ее желания учитывались (или имели какое-либо значение), ей никогда не пришло бы в голову бросить Шушилу. Шу-шу всегда нуждалась в ней, а теперь нуждалась больше, чем когда-либо. О том, чтобы отпустить ее одну, не могло идти и речи, и Анджули просто не думала о такой возможности. Не особенно много думала она и о своем будущем муже или о своих чувствах к мужчине, который согласился жениться на ней единственно для того, чтобы заполучить младшую сестру. То, что эта сделка не сулила никакого счастья, представлялось несущественным, потому что Анджули никогда не ожидала многого от супружества. Оно казалось ей азартной игрой, в которой налитые свинцом кости всегда ложатся в пользу сильного пола, ибо женщина не вольна выбирать себе мужа. И даже если он окажется жестоким и несправедливым к ней или физически ей отвратительным, она должна почитать его, как божество, до конца жизни безропотно подчиняться его воле и сжечь себя на погребальном костре вместе с ним, если он умрет первым. Новобрачный, который испытывает разочарование, впервые увидев лицо взятой в жены девушки, может утешиться с другими женщинами, но разочарованной новобрачной не в чем искать опоры, кроме как в чувстве долга и надежде родить детей.

При данных обстоятельствах не стоило особо рассчитывать на счастливый брак, и Анджули не рассчитывала – отчасти потому, что в глубине души всегда надеялась, что однажды Ашок с матерью вернутся за ней и она уйдет с ними и будет жить в долине среди высоких гор.

Эта надежда так никогда и не угасла окончательно, хотя слабела по мере того, как годы шли, а они все не возвращались. Но пока Анджули оставалась не замужем, ей казалось, будто где-то для нее по-прежнему открыта дверь. Она взрослела, а никаких разговоров о муже для нее по-прежнему не велось, и она уже начала думать, что вообще никогда не выйдет замуж.

Шушилу, разумеется, ждал иной жребий. Шу-шу обещала стать красавицей, как ее мать, – это было ясно с самого начала. Кроме того, она была особой весьма высокопоставленной, а потому ей был обеспечен ранний и во всех отношениях превосходный брак. Анджули давно привыкла думать, что замужество Шушилы разлучит их, возможно, навсегда, и известие, что этого не произойдет, что они с сестрой останутся вместе, примирило ее с очень многим: с печальным сознанием, что та дверь закрылась раз и навсегда, с окончательным отказом от заветной мечты и с необходимостью покинуть Каридкот и жить до скончания дней в жарком засушливом краю далеко на юге, где никто никогда не видел деодара, рододендрона или сосны, где нет гор – и нет снега…

Она никогда больше не увидит Дур-Хайму и не почует запаха сосновой хвои при северном ветре. И если Ашок все же выполнит свое обещание и вернется, будет уже слишком поздно: он не найдет ее здесь.

Не многие люди в лагере имели возможность спать допоздна. Слишком много работы предстояло выполнить, и большинство поднималось рано, чтобы накормить и напоить животных, подоить коров и коз, разжечь костры и приготовить завтрак. Или же помолиться, как Махду и Кака-джи.

Молитвы Махду не занимали много времени, но пуджа Кака-джи была долгой историей. Старик остро сознавал существование Бога, хотя признавался, что не уверен, знает ли Бог о его существовании. «Но человек должен надеяться, – говорил Кака-джи. – Человек должен жить надеждой». Незримое было для него в высшей степени реальным, а поскольку он не собирался пренебрегать отправлением религиозных ритуалов по той лишь причине, что находится в путешествии, он завел обычай вставать задолго до рассвета, чтобы посвящать обычные два часа своей пудже.

Его племянница Шушила входила в число немногих, кто валялся в постели допоздна, но ее сестра Анджули вставала рано, почти одновременно с дядей, пусть и по иной причине. Отчасти дело здесь было в привычке, но в первые дни похода она поднималась с петухами, чтобы, раздвинув палаточные пологи, долго смотреть на горы.

Какое-то время снежные пики Гималаев были хорошо видны на рассвете, серебристые и безмятежные в прохладном воздухе раннего утра. К полудню они скрывались за облаками пыли, но к исходу дня снова появлялись, розовые на фоне зеленого вечернего неба. Однако с течением недель оснеженные гряды неуклонно удалялись, уменьшались и утрачивали резкость очертаний, пока наконец не исчезли полностью. И Анджули больше не высматривала их вдали.

Настал день, когда и Пенджаб со своими пятью реками, гостеприимными деревушками и тучными пахотными угодьями тоже остался позади. А с ним и Британская Индия. Теперь они двигались через Раджпутану – легендарный Раджастхан Тода, «Страну раджей». Страну феодальных княжеств, где правили потомки князей-воителей, чьи деяния окрашивают исторические хроники Индостана в цвета крови, насилия и славы, чьи имена звучат как победные фанфары: Биканер, Джодхпур, Гвалиор, Альвар, Джайпур, Бхуртпор, Котах, Тонк, Бунди, Дхолпур, Удипор, Индор…

Этот край сильно отличался от плодородного и густонаселенного Пенджаба. Городки и деревушки здесь располагались не бок о бок, но на значительном расстоянии друг от друга, и сама местность была по большей части ровной и однообразной. Край безграничных горизонтов, где мало тени и свет кажется жестче и резче, чем на севере, где люди, словно в возмещение недостатка красок в окружении, красили свои дома в ослепительно белый или розовый цвет и украшали стены и ворота яркими росписями с изображениями бьющихся друг с другом слонов или легендарных героев. Даже рога у коров и быков зачастую были покрашены, а местные женщины не носили сари, отдавая предпочтение широким юбкам из набивных тканей сапфирового, алого, светло-вишневого, зеленого и шафранного цветов, отделанным черной тесьмой. В своих тесных пестрых корсажах и головных платках резко контрастирующих цветов они походили на разноцветных попугаев и выступали точно королевы, с непринужденным изяществом неся на голове большие медные кастрюли, чатти с водой или тяжелые тюки корма и двигаясь под переливчатый звон серебра, ибо щиколотки и запястья их украшали многочисленные браслеты.

– Ну точно танцовщицы, – неодобрительно хмыкнув, заметил Махду.

– Точно гурии[46],– возразил Аш. – Точно пионы или голландские тюльпаны.

Унылый безводный край действовал на него угнетающе, но он одобрял яркие одеяния местных жительниц, и его радовало, что на этих песчаных, усеянных камнями равнинах, какими бы бесплодными они ни казались на первый взгляд, обитало больше диких животных, чем он видел за все время путешествия по Пенджабу. Стада черных антилоп и чинкара бродили по пустынным просторам, в скудных кустарниковых зарослях кишели куропатки, перепелки и голуби. А один раз на рассвете Аш увидел громадную стаю рябков численностью, наверное, в несколько тысяч – они поднялись с одинокого озерца и устремились в голые пески. Помимо красоты подобное зрелище утешало еще и тем, что ему не придется последовать примеру правоверных индусов вроде Кака-джи и стать вегетарианцем.

Прибыл почтовый курьер с толстой пачкой писем, адресованных капитану Пелам-Мартину. Большинство из них не представляло интереса, и, бегло просмотрев удручающую кипу бесполезных бумаг и выбросив их в мусорную корзину, где им было самое место, Аш с удовольствием обратился к единственным двум посланиям, вызвавшим у него живейший интерес: короткому письму от Зарина и значительно более длинному от Уолли, который искренне завидовал другу, жаловался на скуку равалпиндской жизни и выражал страстное желание оказаться на его месте.

«Я же говорил, что девушки непременно окажутся красавицами, но ты мне не верил, – писал Уолли. – Ты не понимаешь своего счастья!» А потом, вопреки своим предшествующим сетованиям, пустился в пространное лирическое описание некой мисс Лауры Уэндовер, которая, к несчастью (или к счастью?), оказалась помолвленной с гражданским инженером. К письму прилагалось стихотворение, посвященное памяти товарища-офицера, умершего от брюшного тифа. Стихотворение начиналось словами «Он не вступил еще в расцвета пору» и состояло из семи длинных строф, одна хуже другой.

Осилив две первые, Аш скомкал и выбросил лист бумаги и, когда тот, подхваченный ветром, скрылся из виду, лениво спросил себя, что может подумать о поэте не знакомый с Уолли посторонний человек, который найдет это словоизлияние. Любое мнение, составленное об авторе на основании такого напыщенного вздора, будет не в пользу сочинителя. Однако написанное на шести страницах послание создало у Аша впечатление, будто Уолли находится рядом собственной персоной и разговаривает с ним вслух, и Аш несколько раз со смехом перечитал письмо и почти пожалел, что он сейчас не в Равалпинди.

Письмо Зарина, наоборот, умещалось на одной-единственной странице и представляло собой весьма любопытный документ. Прежде всего, оно было написано на английском, что показалось довольно странным, ведь Зарин прекрасно знал, что никакой необходимости в этом больше нет, и последние два письма от него, полученные Ашем в Равалпинди, были написаны на арабском. Это послание, как и все прочие, было продиктовано профессиональному письмописцу и кроме обычных цветистых комплиментов и пожеланий здоровья и благополучия получателю содержало несколько незначительных новостей о жизни полка и заканчивалось сообщением, что мать Зарина пребывает в добром здравии и просит предупредить сахиба о необходимости соблюдать осторожность и особо остерегаться таких тварей, как змеи, многоножки и скорпионы – последние водятся в Раджпутане в великом множестве…

Поскольку мать Зарина умерла много лет назад, Аш пришел к заключению, что Зарин тоже запоздало узнал о связи между Гулкотом и Каридкотом и поспешил предостеречь его. Он знал, что упоминание о матери привлечет внимание Аша и заставит его насторожиться, если он сам еще не успел ничего узнать, а фраза насчет скорпионов явно отсылала к Биджу Раму, носившему в Хава-Махале прозвище Биччху. Обращаясь к английскому языку, Зарин, видимо, пытался предотвратить вероятность, что письмо вскроет и прочитает посторонний человек.

Это, безусловно, было разумной мерой, ибо при внимательном рассмотрении Аш обнаружил, что все до единого конверты, врученные ему почтовым курьером, носят следы вскрытия – обстоятельство неприятное, но не особо его встревожившее, так как он точно знал, что никто из каридкотцев не умеет читать по-английски достаточно хорошо, чтобы понять смысл написанного.

Зато отсюда следовало, что опасность, о которой пытался предупредить его Зарин, вполне реальна.

Аш отложил в сторону письмо Уолли, а письмо Зарина разорвал и тоже бросил в мусорную корзину, после чего вышел из палатки и обменялся любезностями с местным торговцем, который согласился продать запасы сахарного тростника для слонов.

Они находились в пути меньше недели, когда Аш решительно отказался от паланкина и заявил, что в состоянии ехать верхом и горит желанием проверить в деле горячего арабского скакуна по имени Бадж Радж («Королевский конь»), которого от лица панчаята подарил ему Малдео Рай вместо погибшего чалого, Кардинала.

Тем, что он вообще оказался способен сидеть на коне, Аш был обязан искусству Гобинда и заботливому уходу дай Гиты, и, хотя первый день, проведенный в седле, оказался для него более утомительным, чем он хотел бы признать, на второй день он почувствовал себя лучше, на третий – еще лучше, и к следующей неделе Аш полностью восстановил силы и стал здоровым и бодрым, как прежде. Но радость избавления от боли и бинтов, радость возвращения к нормальной жизни была омрачена одним обстоятельством: он больше не нуждался в услугах дай, а когда она перестала приходить, для Джули стало слишком рискованно наведываться к нему одной.

Пока ничего другого не оставалось, кроме как видеться с ней только в дурбарной палатке. Такое положение вещей Аша совершенно не устраивало: все равно что стоять в глубоком снегу и смотреть сквозь оконное стекло в теплую комнату с ярко горящим камином. Кроме того, вечерние встречи по-прежнему зависели от настроения Шушилы, и теперь, когда сахиб утратил статус инвалида, Кака-джи предпочел бы покончить с этими встречами, хотя он их не запрещал и, судя по всему, не меньше всех остальных получал от них удовольствие всякий раз, когда они устраивались по воле Шушилы. Но Аш слишком привык видеться с Джули наедине и свободно беседовать с ней, и он не собирался отказываться от таких свиданий. Наверняка есть какой-нибудь другой способ тайно встречаться.

Он снова лежал ночами без сна, составляя и отметая планы, оценивая степень риска. Но он мог бы и не тратить ночные часы на напряженные раздумья. Джхоти невольно решил проблему за него, пожаловавшись Кака-джи, что сестры становятся скучными и занудными и что даже Каири, которая никогда не хворала, уже дважды отказалась играть с ним в шахматы, сославшись на головную боль. Оно и понятно, презрительно заявил Джхоти, чего еще ожидать? Она же целыми днями напролет торчит в душном жарком рутхе или сидит взаперти в своей палатке и не дышит свежим воздухом, не гуляет и в день проходит не более десяти шагов. Коли так пойдет дальше, то ко времени прибытия в Бхитхор она будет так же плоха, как вечно больная и никчемная Шу-шу.

А кстати, если Шу-шу не возьмется за ум, то вообще не доедет до Бхитхора. Вдобавок ко всем прочим своим недомоганиям она теперь еще и ест плохо и если будет продолжать в том же духе, то скоро усохнет и умрет, и тогда для раны останется одна Каири, а он от нее наверняка откажется. И тогда, добавил Джхоти, чье воображение разыгралось не на шутку, им всем придется вернуться в Каридкот ни с чем и Нанду, увидев, что все хлопоты и траты оказались напрасными, впадет в страшную ярость и казнит их всех – или посадит в тюрьму. А возможно, с ним приключится удар и он умрет на месте.

Этот заключительный полет фантазии привел Джхоти в самое приятное расположение духа. Но в предыдущих его высказываниях содержалось достаточно правды, чтобы Кака-джи забеспокоился. При следующей встрече с племянницами он присмотрелся к ним повнимательнее и решил, что Джхоти прав. Каири-Баи казалась усталой и сонной, и в ней чувствовалось апатичное безразличие, чего он прежде не замечал. Старик сильно встревожился: если она занедужит, то что будет с Шу-шу? Ни одна из женщин не в состоянии заменить Каири, и даже ей трудно терпеть капризы маленькой сестры. Младшая племянница тоже выглядела не самым лучшим образом, и Кака-джи, пристально глядя на нее, пришел к выводу, что в последнее время она заметно похудела и это ей не к лицу. Она начинала походить на костлявую мартышку: одни глазищи.

Кака-джи был глубоко потрясен, ибо до сего момента всегда считал Шушилу восхитительной красавицей. Он не опасался, что она умрет еще до прибытия в Бхитхор (как мрачно предсказал ее маленький брат), но, если она утратит привлекательность, это будет почти такой же катастрофой. В конце концов, бхитхорскому ране не только пообещали красивую невесту, но и навязали в придачу ее перезрелую сводную сестру. Кто знает, как он отреагирует, сочтя себя обманутым? Срочно требовалось что-то предпринять, и Кака-джи поспешил к Пелам-сахибу и провел полчаса за обсуждением возникшей проблемы с заинтересованным и сочувственным собеседником.

Аш решил воспользоваться ситуацией в своих интересах и, обеими руками ухватившись за такую возможность, высказал идею, что обеим девушкам нужно больше двигаться. Например, совершать ежедневные верховые прогулки, предпочтительно вечером, когда воздух свежий и бодрящий. Что-нибудь в таком роде непременно пойдет им на пользу, принесет блаженное облегчение затекшим членам после дня, проведенного в пыльном душном рутхе, и не только возбудит у девушек аппетит к ужину, но и послужит залогом здорового крепкого сна ночью. Для раджкумари Шушилы, он уверен, можно подобрать смирную лошадь, и нет необходимости приставлять к принцессам охрану, поскольку Кака-джи, Мулрадж и сам Аш вполне в состоянии присмотреть за ними. Вдобавок можно намекнуть Джхоти, что он мог бы поучить свою младшую сестру верховой езде, и, возможно даже, Шушила-Баи научится сидеть в седле достаточно хорошо, чтобы часть пути проехать верхом, а не трястись всю дорогу в рутхе.

Пустив в ход всю свою дипломатическую хитрость, Аш умудрился представить дело так, будто весь план с начала и до конца придуман Кака-джи, а он, Аш, только одобрил его, и все. В результате этим же вечером, после совещания с Гобиндом (который согласился, что умеренные физические нагрузки могут оказаться не менее полезными, чем стимулирующие и слабительные средства), старый господин представил сей план Мулраджу как свой собственный и поручил ему подобрать подходящих лошадей для невест и произвести все прочие необходимые приготовления.

Джхоти пришел в восторг от перспективы порисоваться перед Шушилой и загорелся желанием преподать ей уроки верховой езды. План начали осуществлять на следующий же день, и он сразу оправдал возложенные на него надежды, особенно с точки зрения Аша, ибо вечерние конные прогулки являлись огромным шагом вперед по сравнению со встречами в дурбарной палатке, предоставляя гораздо больше свободы для бесед наедине, в отсутствие бдительных служанок.

Обычно рутх останавливался в миле от места стоянки и Аш, Джхоти, Мулрадж и Кака-джи возвращались к нему с двумя лошадьми для девушек: медлительным, спокойным и благовоспитанным животным для Шушилы и более резвым для Анджули.

Иногда они брали с собой соколов, а иногда – дробовик, если существовала вероятность подстрелить крупную дичь. Но в основном эти прогулки были ради упражнения и для удовольствия. Шушила предпочитала ездить шагом или, в лучшем случае, легкой рысью, Джхоти в роли наставника держался рядом с ней, Мулрадж присматривал за ними обоими, а Кака-джи после проведенного в седле дня обычно так уставал, что еле тащился позади. Таким образом, Аш и Анджули-Баи совершенно спокойно уезжали вперед и вместе обследовали местность, не вызывая ничьего неодобрения. Они снова получили возможность свободно разговаривать друг с другом, причем без всякого страха, что кто-то подслушает, так как посреди открытой местности они находились в полной безопасности, и Аш мог смотреть в лицо Джули, а не только слушать в темноте приглушенный до шепота голос, доносящийся из-за волосяной сетки чадры.

Джхоти настоял на том, чтобы Шушила надевала мужскую одежду: никто, заявил он, никогда не научится сидеть в седле сносно, а тем более хорошо, будучи запеленатым в сари. Поначалу Кака-джи пытался возражать, но потом уступил, видя, что Шушила пришла в восторг от идеи переодевания, а Мулрадж, тоже считавший сари совершенно непригодным для верховой езды нарядом, указал, что таким образом они вызовут меньше любопытства у случайных встречных, ибо сойдут за компанию мужчин, выехавших на вечернюю прогулку.

В позаимствованном мужском платье Шушила превратилась в очаровательного мальчика, а Анджули – в привлекательного юношу. И даже Кака-джи согласился, что их костюмы нельзя назвать нескромными и что они гораздо больше подходят для верховой езды, хотя он не мог не заметить, что подобная перемена одежды неминуемо приводит к установлению более непринужденной и неформальной атмосферы – явление, наблюдаемое на всех костюмированных балах, когда люди, нацепив фальшивые усы или старомодную юбку с фижмами, полагают, что теперь они неузнаваемы, и позволяют себе вольности и шалости, каких никогда не допустили бы при других обстоятельствах.

Поскольку племянницы наряжались в костюмы, воспринимавшиеся ими как маскарадные, Анджули-Баи запросто могла ускакать вперед с Пелам-сахибом, чтобы догнать шакала или обследовать местность за грядой холмов, не вызывая ни у кого, включая самого Кака-джи, сомнений в пристойности подобного поведения. Без плавных линий сари, напоминающих дядюшке о том, какого она пола, старшая племянница как будто утрачивала свою женственность и превращалась в безымянное юное существо, которому не помешает немножко свободы. Безвредной свободы, разумеется, ведь он пристально следит за ними за всеми.

Кака-джи радовался успеху своего плана, так как было очевидно, что здоровье и настроение обеих девушек улучшаются с каждым днем. Шушила уже утратила истощенный вид, столь сильно его встревоживший, и скоро станет прелестной, как прежде, а ее служанки докладывали, что в последнее время аппетит к ней вернулся и нервы у нее заметно успокоились. Старый господин видел, что девочка получает от уроков верховой езды почти такое же удовольствие, как Джхоти от своей роли наставника, и, слушая радостный смех Шушилы и пронзительный тонкий голос своего племянника, выкрикивающего советы и издающего одобрительные возгласы, Кака-джи испытывал глубокое удовлетворение от того, как остроумно он решил трудную проблему.

Почти то же самое можно было сказать об Аше, который находил всего один изъян в нынешней ситуации: вечерние прогулки были слишком короткими и слишком быстро заканчивались. Ночи и долгие пыльные дни стали для него теперь подготовкой к единственному часу, в течение которого он мог находиться с Джули, пусть даже он проводил с ней лишь часть этого времени: осторожность и правила приличия заставляли их хотя бы минут десять ехать рядом с остальными и участвовать в общей беседе. И прогулки не всегда продолжались час, ибо Аш, Джхоти, Мулрадж и Кака-джи весь день проводили в седле и порой слишком уставали к вечеру (правда, сам Аш никогда не признал бы этого). В таких случаях время прогулки сокращалось до сорока пяти минут или даже получаса. Но Аш все равно радовался каждому мгновению рядом с Анджули.

По мере того как свадебная процессия, похожая на огромную пеструю толпу циркачей (или, как часто думалось Ашу, на полчище прожорливой саранчи), ползла через Раджпутану на юг, погода становилась теплее, и Аш понимал, что вскоре станет слишком жарко, чтобы продолжать походное движение днем, когда солнце стоит высоко в небе. Но пока температура воздуха оставалась терпимой даже в полдень, а ночи были умеренно теплыми, не возникало необходимости пересматривать обычный распорядок дня.

Дни текли, складываясь в недели, почти незаметно для Аша, и он наслаждался каждым из них, хотя проводил время отнюдь не праздно. Каждый день приносил свою порцию трудностей, начиная с обычных проблем продовольственного снабжения (к примеру, приходилось рассматривать требования о возмещении нанесенного полям и пастбищам ущерба, предъявляемые сердитыми деревенскими старостами) и кончая необходимостью выступать судьей в различных спорах между людьми и участвовать в отражении нападений, не раз предпринимавшихся отрядами вооруженных налетчиков. Эти и сотни других дел отнимали у Аша все время. Но он не поменялся бы местами ни с кем на свете, поскольку бесконечные и разнообразные обязанности оказывали на него возбуждающее действие, а тот факт, что на юного Джхоти было совершено покушение – вполне возможно, не последнее, – придавал путешествию терпкий привкус опасности, возмещающий всякую скуку. В конце каждого дня его ждала встреча с Джули, и, неспешно рыся рядом с ней в тихий предзакатный час, он мог расслабиться, временно забыть о своих обязанностях перед участниками похода и перед Джхоти и снова стать Ашоком, а не Пелам-сахибом.

В один из таких вечеров – жаркий тихий вечер в конце еще более жаркого дня – Аш впервые услышал историю о том, как Хира Лал сопровождал Лалджи и старого раджу в Калькутту и однажды ночью бесследно исчез из своей палатки. Поговаривали, что его утащил печально известный тигр-людоед, который обитал в тех краях и уже убил свыше дюжины деревенских жителей. Подтверждением этой версии служил окровавленный лоскут одежды Хира Лала, найденный в кустах. Однако ни отпечатков лап, ни следов волочения тела по земле обнаружено не было, а местный шикари бестактно заявил, что не верит в причастность людоеда к этому делу. Его мнение впоследствии подтвердилось известием, что означенный тигр был убит близ деревни, находившейся милях в двадцати пяти оттуда, в ту самую ночь, когда исчез Хира Лал…

– Никто в Хава-Махале не поверил в историю про тигра, – сказала Анджули, – и многие говорили, что Хира Лал убит по приказу рани, хотя говорили не вслух, а только шепотом, очень тихим шепотом. Мне кажется, они были правы. Все знали, что рани впала в страшную ярость, узнав о решении моего отца взять с собой Лалджи в Калькутту, куда он направлялся, чтобы заявить вице-королю о своих притязаниях на престол Каридарра, и ни для кого не являлось тайной, что именно Хира Лал убедил его сделать это – вероятно, он подозревал, что она попытается убить Лалджи, едва лишь мой отец покинет дворец. Она всегда ревновала к Лалджи.

– И в конечном счете она таки расправилась с ним, – мрачно заметил Аш. – И с Лалджи, и с Хира Л алом. Как бы хотелось надеяться, что ад все же есть, с особым отделением для людей вроде Джану-рани, которые убивают чужими руками!

– Не говори так! – тихо сказала Анджули, зябко передернув плечами. – Не надо желать такого. Боги справедливы, и, я думаю, она при жизни заплатила за все зло, которое сотворила. Заплатила с лихвой, ибо умерла в великих муках и перед смертью кричала, что ее отравил Нанду, хотя в это я никогда не поверю: ни один сын не пойдет на столь чудовищное преступление. Однако, если она так думала, представь, как ужасно было для нее умирать с этой мыслью. Джану-рани не нужен был ад после смерти: она претерпела адовы муки при жизни, а поскольку мы знаем, что дурные люди рождаются в «дурном» состоянии, она и в следующей жизни – и, возможного многих последующих – заплатит за каждое злое дело, которое совершила в этой.

– «Бог говорит: бери, что хочешь, и плати за это», – процитировал Аш. – Ты действительно веришь во все это, Джули?

– Что мы должны платить за совершенные нами поступки? Конечно.

– Нет, что мы рождаемся снова и снова. Что ты и я, например, уже прожили много жизней и проживем еще столько же.

– Если мы родились один раз, почему бы нам не родиться снова? – спросила Джули. – Кроме того, так говорят нам Упанишады[47], а согласно этому учению, только люди, познавшие Душу Брахмы, достигают «пути богов» и не возвращаются на землю. Мы с тобой еще не разорвали цепь рождений, ведь оба мы далеки от святости, во всяком случае пока, а значит, нам суждено родиться снова.

– Червем, или крысой, или бродячим псом?

– Только если мы совершим какой-нибудь ужасный грех в этой жизни. А если мы будем добры и справедливы, если будем подавать нищим…

– И жрецам, – насмешливо вставил Аш. – Не забывай про жрецов.

– И жрецам тоже, – серьезно согласилась Анджули. – Тогда – кто знает? – возможно даже, мы родимся великими мира сего. Ты – королем, знаменитым воином или даже махатмой[48]. А я – королевой… или монашенкой.

– Да не допустят такого боги! – со смехом сказал Аш.

Однако Анджули не улыбнулась; лицо ее внезапно затуманилось, и она медленно произнесла, словно разговаривая сама с собой:

– Но я совсем забыла… Я стану королевой еще в этой жизни. Младшей рани Бхитхора…

На последних словах голос ее упал до шепота, и они ехали в молчании, покуда Аш не остановил лошадь, чтобы полюбоваться закатом. Он знал, что Джули остановилась рядом, и, даже не глядя на нее, остро ощущал ее присутствие: вокруг нее витал слабый аромат сухих розовых лепестков, и, стоило Ашу немного отвести руку в сторону, он мог дотронуться до ее руки. Солнце плавно опустилось за горизонт и исчезло, и в тишине из высокой травы донесся печальный крик павлина. Аш услышал, как девушка протяжно вздохнула, и резко спросил, по-прежнему не глядя на нее:

– О чем ты думаешь, Джули?

– О Дур-Хайме, – неожиданно ответила Джули. – Странно думать, что я никогда больше не увижу Дур-Хайму. А когда наше путешествие закончится – и тебя тоже.

Павлин снова закричал – пронзительный глас одиночества в сгущающихся сумерках. И словно эхо, сразу вслед за ним раздался звонкий голос Джхоти, прокричавший, что пора возвращаться, и им пришлось развернуть лошадей и присоединиться к остальным.

На обратном пути в лагерь Аш не проронил ни слова. Той ночью он впервые критически оценил ситуацию в целом и предпринял серьезную попытку разобраться в своих чувствах и решить, что он собирается делать с Джули (если вообще собирается). Или что он может сделать.

К великому ужасу Гул База, он объявил, что пойдет прогуляться и вернется лишь через несколько часов, и, резко отказавшись взять с собой сопровождающего, широким шагом ушел в темноту, вооруженный только крепким, окованным железом латхи – посохом, какими пользуются местные жители.

– Да оставь ты его в покое, Гул Баз, – посоветовал Махду. – Он молод, и сейчас слишком жарко, чтобы спать. Мне кажется, мальчика что-то гложет, а ночной воздух поможет ему привести мысли в порядок и успокоиться. Ложись спать и скажи Кунвару, что сегодня я буду чоукидаром. Нам незачем обоим ждать сахиба.

Ждать пришлось дольше, чем предполагал Махду, ибо сахиб вернулся только перед самым рассветом. Задолго до этого старик заснул на своем посту, твердо уверенный, что Аш разбудит его по возвращении, и не терзаемый никакими опасениями за жизнь человека, который научился осторожности на границе и вполне в состоянии о себе позаботиться. Старика тревожило лишь настроение сахиба, угаданное им с проницательностью, какой Аш никогда не заподозрил бы в нем.

– Если я не ошибаюсь, а я едва ли ошибаюсь, – вслух размышлял Махду незадолго до того, как сон одолел его, – мой мальчик влюбился, причем в женщину, которую видит ежедневно, но не может завоевать. Не иначе как это одна из двух раджкумари. Или одна из придворных дам – такое тоже вероятно. Но кто бы она ни была, это не сулит мальчику ничего, помимо опасности и разочарования. Будем надеяться, что он осознал это и что сегодняшняя ночная прогулка остудит его страсть и позволит здравому смыслу восторжествовать над чувствами, пока дело не зашло слишком далеко.

Аш не просто осознал это. Он с самого начала понимал и верно оценивал опасность своего чувства, но по той или иной причине гнал прочь всякие мысли о ней. Упрямо отказывался посмотреть в будущее и увидеть, к чему все это ведет и где закончится, – наверное, потому, что в глубине души все прекрасно понимал, но не мог заставить себя посмотреть правде в глаза.

В сущности, он предавался своего рода умственному лунатизму, и слова Джули о том, что скоро она станет королевой, младшей рани Бхитхора, подействовали на него, как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо, заставив наконец осознать, что он ступает не по широкой ровной дороге, а по ненадежной узкой тропе над бездонной пропастью.

Эти ее слова напомнили и о другом обстоятельстве, которое до сих пор он предпочитал не замечать, – о том, что дни летят стремительно и свыше двух третей пути уже преодолено. Более половины Раджпутаны осталось позади: они давно обогнули пустыни Биканера, пересекли южные области Ратангарха и Сикара, а оттуда двинулись на северо-восток, через суровые каменистые гряды, защищающие подступы к огромному озеру Самбхар и к Джайпуру. Сейчас, перейдя вброд реку Луни и два притока Банаса, они снова направлялись на юг и вскоре достигнут места назначения, а потом… Потом он примет участие в брачных церемониях и увидит, как Анджули вместе с раной Бхитхора семь раз обходит священный костер, а когда все закончится, он поедет обратно в Пенджаб один, зная, что потерял ее навеки.

Думать об этом было невыносимо. Но он должен был подумать об этом сейчас.

Той ночью луна не светила, но Аш всегда хорошо видел в темноте, а за проведенное на племенной территории время зрение у него, в силу жестокой необходимости, обострилось до такой степени, что он мог уверенно двигаться в таком мраке, где многим другим пришлось бы осторожно пробираться ощупью. Он взял с собой латхи в качестве посоха, а не оружия, так как не опасался нападения, а заблудиться в незнакомой местности не боялся, поскольку вечером во время конной прогулки заметил, что в полумиле по прямой от его палатки плоская равнина сужается до подобия естественной дороги между густыми зарослями терновника и широкой грядой из нагроможденных друг на друга валунов. Даже в темноте он не мог бы потерять этот кратчайший и легчайший путь к открытой равнине, тем более что лагерные костры служили своего рода маяком, приметным за многие мили.

Земля под ногами была твердой и сухой, и, когда глаза Аша привыкли к тусклому свету звезд, он пошел скорым шагом, исполненный решимости удалиться от лагеря на возможно большее расстояние. Ему хотелось выйти за пределы слышимости голосов и запахов людей и животных, за пределы видимости костров и керосиновых фонарей, прежде чем хотя бы начать думать об Анджули и о себе самом.

До сих пор постоянная занятость делами лагеря мешала Ашу всерьез задуматься о личных проблемах. Он не мог позволить себе отвлекаться от выполнения служебных обязанностей и должен был безотлагательно разбираться с любым, самым незначительным вопросом, ибо стоило только промедлить с принятием решений или улаживанием ссор в лагере, как начинался настоящий хаос. Проблема, связанная с Джули, была сугубо личным делом, и он мог разобраться с этим позже: никакой необходимости в спешке нет, он увидится с ней сегодня вечером, и завтра вечером, и послезавтра вечером… У них еще полно времени…

Но теперь вдруг оказалось, что больше медлить нельзя. Время истекало, и если он собирается принять какое-то решение, то должен решить все сейчас, так или иначе.

Шум лагеря стихал, превратившись сначала в приглушенный рокот, а потом в слабый гул, который постепенно замер вдали, и в ночи наконец воцарилась тишина, такая глубокая, что впервые за много недель Аш услышал протяжные вздохи ветра и десятки чуть слышных звуков, внезапно ставших явственно различимыми в ночном безмолвии. Шелест травы и листьев казуарины. Уханье совы и легкий частый топот какого-то ночного животного, рыщущего в зарослях пампасной травы в поисках корма. Стрекот сверчка и хлопанье крыльев летучей мыши. И доносящуюся откуда-то издалека ночную песню всей Индии – вой шакальей стаи.

На протяжении примерно мили равнина оставалась плоской, а потом круто пошла вверх, и Аш перевалил через длинную низкую гряду, представлявшую собой всего лишь каменистый хребет, выступивший из голой земли. По другую сторону возвышенности он обнаружил, что больше не видит лагерных костров или иных признаков человеческого присутствия. Только пустынная равнина вокруг да звездное небо над головой – а значит, идти дальше не имело смысла. Однако Аш машинально продолжал идти вперед и мог бы шагать еще целый час, если бы не наткнулся на высохшее речное русло, заваленное валунами и сплошь усыпанное гладкими, окатанными водой голышами, которые предательски выскальзывали из-под ног.

Пересекать русло при тусклом свете звезд почти наверняка значило бы растянуть лодыжку, и потому он нашел на берегу усыпанный песком участок и сел там, скрестив ноги, в традиционной индийской позе для медитаций, чтобы подумать о Джули… во всяком случае, он собирался сделать именно это. Однако, непонятно почему, вдруг начал думать о Лили Бриггс. И не только о Лили, но и о трех ее преемницах: субретке из курортной театральной труппы, рыжеволосой буфетчице из трактира «Плуг и перья» и соблазнительной плутовке из шляпной мастерской в Кемберли, чье имя он забыл.

Их лица без приглашения всплыли из глубин памяти и жеманно заулыбались ему. Четыре молодые женщины, которые были старше и гораздо искушеннее Аша и привлекали мужчин своей откровенной, беззастенчивой чувственностью. Однако ни одна из них не преследовала корыстных интересов, и сейчас казалось нелепым, что он хотел жениться на Белинде Харлоу, обладательнице мелочной торгашеской души, поскольку по сравнению с ними она казалась воплощением очарования, добродетели и целомудрия и вдобавок была «леди». Он говорил себе, что любит Белинду, потому что она другая, совсем не похожая на четырех любвеобильных распутниц, чьи тела он знал досконально, но чьих душ не знал вовсе и никогда не стремился узнать. Ему потребовалось больше года, чтобы понять, что души Белинды он тоже не знает и что все восхитительные качества, которые он видел в ней, он сам выдумал и приписал некоему воображаемому образу.

«Бедная Белинда!» – подумал Аш, с легким отвращением вспоминая придуманный им эфемерный идеал и занудного молодого хлыща, которым он сам был тогда. Белинда была не виновата в том, что не сумела соответствовать своему идеализированному образу, да и какая женщина сумела бы? Настоящая Белинда была вовсе не ангелом, а весьма заурядной и довольно глупой девушкой, которая волей случая оказалась миловидной и тщеславилась своей миловидностью, избалованная лестью и низкопоклонством окружающих. Теперь Аш ясно понимал это. Сознавал он и то, что практичность, заставившая ее принять предложение мистера Подмор-Смита, и мстительность, погубившая бедного Джорджа, вряд ли могут считаться непростительными пороками, ведь очевидно же, что очень и очень многие люди обладают такими свойствами. Вероятно, когда бы дело касалось любой другой женщины, он сам назвал бы первый поступок разумным, пусть и неромантичным, а во втором увидел бы естественную реакцию женщины, обиженной на то, что ей солгали. Но поскольку эти поступки совершила Белинда, он воспринял их как подлое предательство по отношению к себе и испытал столь острое отвращение, что одно время был близок к помешательству.

Даже теперь при мысли о том, как она поступила с Джорджем, Аша слегка замутило. Он до боли ясно помнил лицо Джорджа, каким оно было тем жарким сентябрьским днем в Пешаваре. Но вот черты Белинды ускользали от него, и, пытаясь вызвать в памяти ее образ, он обнаружил, что помнит только, что глаза у нее голубые, а волосы золотистые, но как она выглядела в точности, как говорила, смеялась или двигалась, он забыл. Образ бывшей возлюбленной поблек, точно старый дагерротип, слишком долго пролежавший на солнце, и, если учесть все душевные муки, которые он претерпел из-за нее, казалось странным, что Лили Бриггс он помнит гораздо лучше. Хотя, возможно, в этом не было ничего удивительного: Лили поощряла Аша исследовать каждый дюйм своей теплой наготы, тогда как с Белиндой глубокое уважение удерживало любые проявления чувств в строгих рамках, и в тех редких случаях, когда Ашу дозволялось заключить в объятия туго затянутый в корсет стан девушки, его поцелуи дышали такой почтительностью, словно он был русским крестьянином, целующим икону.

В любовной истории с Белиндой элемент чувственности отсутствовал начисто, тогда как во всех предыдущих чувственное наслаждение было единственной целью. В результате, испытав на собственном опыте обе эти крайности, Аш решил, что теперь узнал о женщинах все, и, глубоко разочарованный своими познаниями, навсегда излечился от любви (при данных обстоятельствах вполне понятная реакция, хотя и не оригинальная). Однако, как и многие пережившие крушение иллюзий влюбленные, он снова влюбился, причем как будто в первый раз. И он точно знал, что в последний.

Это открытие не доставило Ашу никакой радости: он многое отдал бы за то, чтобы избежать любви, и, будь у него выбор, он бы даже сейчас предпочел отказаться от нее, поскольку сложившаяся ситуация грозила обернуться неминуемым разочарованием для него или для Джули, а то и для них обоих. Но он уже ничего не мог поделать. Прошло слишком времени с той ночи, когда он вернул девушке половинку перламутровой рыбки и заключил ее в объятия – и в тот же миг понял, что они созданы друг для друга, точно две половинки разломанного талисмана, и что не только талисман Джули, но и он, Аш, снова обрел целостность, а вместе с ней несказанное счастье. Он не смог бы ничего изменить даже при большом желании и был не способен проанализировать или объяснить свое чувство. Оно просто было – как солнечный свет или воздух, которым он дышал. Неотъемлемая часть его существа…

Джули так же отличалась от всех женщин, которых он знал прежде, как ясный день в Гималаях отличается от пасмурного на Солсберийской равнине. Аш мог свободно говорить с ней обо всем на свете, и она все понимала. Потерять ее сейчас – все равно что лишиться сердца или души. А разве можно жить без первого или уповать на райское блаженство без второй?

«Я не могу отказаться от нее, – подумал Аш. – Не могу… не могу!»

Козодой спорхнул в сухое русло и уселся на валун, не распознав человека в неподвижной фигуре всего в ярде от себя. Рыщущий в поисках корма мангуст на мгновение замер, настороженно принюхиваясь, а потом решил, что человек не представляет опасности, и подкрался ближе, движимый исследовательским интересом. Но Аш не замечал их. Он пребывал в своем замкнутом, уединенном мире и настолько глубоко погрузился в размышления, что, появись там той ночью вооруженные бандиты, может статься, он так и не вернулся бы в лагерь. Осознав, что он не в силах расстаться с Джули, Аш сделал лишь первый шаг по долгому и опасному пути – и только тогда начал ясно понимать, сколь велики и труднопреодолимы преграды, стоящие между ними.

То, что при встрече с ним Джули обрела такое же ощущение целостности своего существа, он знал без всяких слов и знал, что она привязана к нему больше, чем к любому другому человеку на свете, – так было всегда. Но привязанность и любовь – разные вещи, и если она питает к нему всего лишь то же самое чувство беззаветной преданности, какое в прошлом выказывала обожающая его маленькая девочка, бегавшая за ним по пятам и считавшая его самым лучшим и самым умным братом в мире, то этого недостаточно. Если он не сумеет внушить Джули более глубокое чувство, он точно потеряет ее…

Только перестав быть для нее братом, он может попросить Джули разделить с ним судьбу и принять все возможные последствия такого шага: бесчестье, великие трудности и бесчисленные опасности. Сам он питает к ней отнюдь не братскую любовь: он хочет жениться на ней. Но даже если она полюбит его не сестринской любовью, это будет всего лишь первым шагом, ибо она по-прежнему останется Анджули-Баи, принцессой и индуской. И пусть даже она пренебрежет своим общественным положением, но вопрос кастовой принадлежности может оказаться для нее непреодолимым.

Приемная мать Аша была ревностной индуской, и он получил должное религиозное воспитание. Он изучал Ригведу[49] и знал историю о принесении в жертву Пуруши, первочеловека, в результате расчленения которого возникли все элементы мироздания и четыре индусские касты. Из дыхания Пуруши произошли брахманы, каста жрецов; из рук – кшатрии, или воины; из бедер – вайшьи, каста земледельцев и торговцев, а из ног – шудры, то есть мелкие крестьяне и ремесленники. Все остальные люди были неприкасаемыми, одно лишь их присутствие оскверняло. Для индусов кастовая система являлась самой важной вещью в жизни, она определяла общественное положение и род деятельности каждого человека и так или иначе влияла на все аспекты существования. Ничто не могло изменить этого. Человек, рожденный шудрой, живет и умирает таковым. Никакие богатства или власть не могут поднять его до более высокой касты, и его дети, внуки, правнуки и все потомки до конца времен останутся шудрами. Только в высшей степени добродетельная жизнь и благие деяния дают шудре возможность в следующей жизни родиться представителем более высокой касты. Никаких иных способов избежать своей участи у него нет.

Родичи Ситы были земледельцами, горцами, причисляющими себя к потомкам раджпутов. Ее муж тоже был вайшьей, и она воспитала Аша как своего родного сына. Мать Джули была полукровкой, а следовательно, с точки зрения ортодоксального индуса, имела примесь нечистой чужеземной крови. Но ее отец принадлежал к касте воинов и, как многие кшатрии, полагал, что именно они, а не брахманы должны по праву занимать почетное первое место. Он также волей случая оказался самодержцем, раджпутом и раджой. Поэтому он считал себя выше всех кастовых законов, и если бы вдруг пожелал выдать свою дочь за самого презренного из неприкасаемых, то, вероятно, сделал бы это с самым невозмутимым и высокомерным видом. Тем не менее, руководствуйся он только соображениями кастовой принадлежности, он никогда не счел бы приемного сына служанки Ситы (а тем более единственного сына профессора Пелам-Мартина) приемлемой партией для своей дочери от фаранги-рани. Его наследник, несомненно, разделял его мнение, несмотря на низкое происхождение собственной матери Нанду и тот факт, что сомнительный статус его сводной сестры Анджули-Баи стал причиной ожесточенных споров и мелочных дрязг с эмиссарами из Бхитхора, которых только щедрая мзда и обещание богатого приданого заставили в конце концов признать ее приемлемой женой для раны.

В настоящее время, однако, одобрение или неодобрение Нанду не имело никакого значения: условия брачных договоров согласованы и обмен дарами по случаю помолвки состоялся, и его сестры теперь являются собственностью раны, а брачная церемония послужит лишь окончательным скреплением сделки, уже заключенной и не подлежащей отмене. Выйти из сложившейся ситуации без страшного скандала и не подвергаясь серьезной опасности они с Джули могли только чудом, а Аш в чудеса не верил.

Если он не сумеет убедить Джули бежать с ним, бракосочетание состоится. А если она выйдет замуж за рану, он никогда уже не сможет видеться и разговаривать с ней. Она бесследно скроется в замкнутом и недоступном мире занана и все равно что умрет для него. Он даже не сможет писать ей или получать какие-нибудь сведения о ней – разве только через Кака-джи, да и это вряд ли, поскольку Кака-джи сочтет неприличным обсуждать жену раны с другим мужчиной. Единственной новостью, которая дойдет до него, будет новость невыразимо мучительная: что Анджули-Баи стала матерью. Или умерла…

Мысль о любой из этих возможностей причинила такую боль, что Аш невольно дернулся, словно уклоняясь от удара, и мангуст, подкравшийся совсем близко с целью обследовать странное существо, метнулся прочь с яростным свиристеньем и исчез в тени.

Аш не заметил зверька, но сердитое свиристенье ненадолго вызвало у него в памяти другого мангуста – Туку. Он слегка удивился, что спустя столько лет все еще помнит это имя и помнит злорадное выражение на лице Биджу Рама и ощущение маленького безжизненного тельца в своих руках. Но воспоминание о том дне лишь заставило Аша снова обратиться мыслями к Джули, потому что именно она, Каири-Баи, заполнила пустоту, образовавшуюся у него в душе после смерти Туку.

Аш вдруг осознал, что почти все его воспоминания о Хава-Махале связаны с Джули. Хотя он относился к ней со смешанным чувством раздражения и высокомерной снисходительности, она стала неотъемлемой частью его жизни, и, если бы не она, он не выбрался бы из дворца живым. Да, он в огромном долгу перед Джули, но даже не попытался отблагодарить ее – разве только забыл о своем обещании вернуться за ней, рассудив, что для нее будет лучше, если она никогда больше не увидит его и будет считать умершим. Аш вспомнил, что даже в детстве Джули никогда не роптала на свою судьбу, но принимала ее как неизбежность – как волю богов. Если бы он не вернулся, она бы примирилась со своей участью и нашла известное утешение и покой в роли супруги правящего князя. Но во что превратится ее жизнь, когда она убежит с фаранги – с младшим офицером корпуса разведчиков? И как далеко им позволят убежать? В конечном счете это самый главный вопрос.

«Наверное, не очень далеко», – мрачно подумал Аш.

Нет сомнений, что все до единого в лагере – да и во всей Индии – сочтут такой побег непростительным поступком, бесстыдной и бесчестной изменой, оскорбляющей Бхитхор и навлекающей несмываемый позор как на Каридкот, так и на британские власти.

Британцы займут столь же непримиримую позицию, хотя посмотрят на дело с несколько иной стороны. Они небрежно пожмут плечами, выражая свое безразличное отношение к поведению Джули: «Чего еще можно ожидать от невежественной девки в парандже?» Но к тому, кто обманул доверие начальства и опозорил своих соотечественников, сбежав с женщиной (причем туземкой), которую был обязан эскортировать через Индию и передать в целости и невредимости на попечение будущего мужа, – к капитану Аштону Пелам-Мартину они будут безжалостны и беспощадны.

«Меня уволят», – подумал Аш.

Год назад он должен был предстать перед трибуналом за участие в истории с Дилазах-ханом и похищенными карабинами, и он прекрасно понимал, что лишь чудом избежал этого. Но если он совершит побег с Джули, его точно предадут военному суду и с позором уволят из армии: «Ее величество больше не нуждаются в ваших услугах».

Он никогда больше не увидит Мардана, и Зарина с Авал-шахом, и Кода Дада, и солдат своего подразделения, и своих товарищей-офицеров из корпуса разведчиков, и старого Махду… Он потеряет всех, в том числе и Уолли. Даже этот неисправимый почитатель героев не сумеет простить такой поступок.

Уолли мог сколько угодно болтать всякую чушь о любви и романтике, но в вопросах долга и чести он держался абсолютно бескомпромиссных взглядов и истолковал бы случившееся совершенно однозначно – как нарушение священного долга, ибо Уолли считал воинский долг священным. Если бы он сам оказался в ситуации Аша, то наверняка нашел бы в себе силы сказать подобно Ловеласу[50]: «Я любил бы тебя больше всего на свете, дорогая, когда бы не ставил честь выше любви». Уолли никогда не пришло бы в голову, что Джули или любая другая женщина в мире может быть дороже чести…

«И его я тоже потеряю», – подумал Аш и при этой мысли во второй раз за ночь вздрогнул всем телом, словно от острой физической боли. Дружба с Уолли и восхищение, с которым Уолли к нему относился, стали значить для него столь многое, что с их утратой в его жизни образуется пустота, которую он никогда уже не заполнит и о которой никогда не забудет. И еще одно: почему он думает, что Джули понравится жить в Англии, если ему самому не понравилось?

Британцы в Индии неизменно называли свой остров «родиной». Но Аш никогда не считал Англию своей родиной и, оглядываясь в прошлое, ясно сознавал, что не хочет возвращаться туда, даже вместе с Джули. Однако остаться в Индии они тоже не смогут, и не только потому, что будут отвергнуты обществом, но и потому, что им неминуемо грозит месть оскорбленных правителей Каридкота и Бхитхора.

Первое соображение казалось не особо важным: Аша всегда мало волновало общественное мнение или мнение окружающих. Но он не вправе подвергать Джули опасности, а следовательно, им придется покинуть Индию и жить в другой стране – если не в Англии, значит, в Америке. Нет, только не в Америке: американцы, как и «мем-сахибы», резко осуждают смешанные браки, и даже в северных штатах Джули будут считать «цветной» и относиться к ней соответственно.

Тогда Южная Америка? А может, Италия или Испания?

Но в глубине души Аш понимал: не имеет значения, какую страну они выберут, ведь куда бы они ни направились, для них обоих это будет означать лишь одно – ссылку. Ибо Индия – их родина, причем для него в той же мере, что и для Джули. Покинув Индию, они окажутся в изгнании, как однажды в прошлом оказался он сам, когда несчастным и одиноким двенадцатилетним мальчиком отплыл из Бомбея под опекой полковника Андерсона.

Только на сей раз он будет точно знать, что никогда уже не вернется на родину.

Ночь клонилась к рассвету, когда Аш наконец с трудом поднялся на затекшие ноги, отряхнул песок с одежды, взял латхи и двинулся обратно в лагерь.

Он не собирался отсутствовать так долго, и только когда порыв прохладного ветра пронесся над сухим речным руслом, вздымая песок и бросая в глаза Ашу, до него дошло, что уже очень поздно: именно такой ветер всегда дул над равнинами Раджпутаны в темный предрассветный час и стихал перед самым восходом солнца.

Снова взойдя на гребень каменистой гряды, Аш увидел, что многие сотни костров и фонарей, ранее отбрасывавших красный отсвет на небо, догорели или потушены, и лишь несколько разбросанных крохотных огоньков указывали местонахождение лагеря. Без них ему пришлось бы трудно, потому что сейчас было гораздо темнее, чем поздним вечером, когда он уходил. Звезды уже начали меркнуть, а тонкий болезненно-желтый месяц на исходе ночи давал ничтожно мало света.

В такой темноте идти приходилось медленно и осторожно, чтобы не споткнуться о камень или не попасть ногой в какую-нибудь нору, но даже это не могло отвлечь Аша от напряженных, мучительных раздумий над проблемой, которая погнала его в ночь несколько часов назад и до сих пор оставалась нерешенной. Покидая лагерь, он думал, что дело это не такое уж сложное, надо лишь привести мысли в порядок и определиться с линией действий. И только когда он понял, что не в силах отказаться от Джули, и начал придумывать планы и способы побега с ней, ему стало ясно, какие чудовищные трудности придется преодолеть. Сейчас, когда он возвращался обратно в лагерь, проблемы, казалось, умножались с каждым шагом…

Если они с Джули попытаются бежать, за ними непременно пошлют погоню. Здесь не Британская Индия, а Раджпутана, страна суверенных государств, управляемых независимыми князьями, где законы британской власти ничего не значат. Наследные правители этих государств лицемерно заверяют королеву-императрицу в своей преданности, но в остальном поступают, как заблагорассудится, и в силу своего положения не боятся никакого судебного преследования. Верховное правительство снабжает правящих князей «советниками» в виде резидентов, комиссаров, политических чиновников и генерального представителя и решает такие спорные вопросы, как, например, количество пушек, которое каждый из них вправе использовать при салюте по случаю торжественных событий. Но во всех прочих отношениях оно старается не вмешиваться во внутренние дела княжеств без крайней необходимости, и в такой стране сбежавшая принцесса и ее возлюбленный не могут рассчитывать на безопасность.

Как только известие о побеге распространится, все до единого местные жители ополчатся против них, и ни одно княжество во всей Раджпутане не даст им убежища. Так что пока оставалось лишь предоставить событиям идти своим чередом и уповать на счастливый случай, надеясь, подобно мистеру Микоберу[51], что что-нибудь да произойдет – предпочтительно чудо, ибо Аш постепенно приходил к мысли, что только оно может помочь им. «Но что я сделал в своей жизни, чтобы заслужить чудо?» – подумал он.

Ответа на этот вопрос не нашлось, и, когда получасом позже действительно кое-что случилось, это оказалось не желанным чудом, но подтверждением всех его страхов и доказательством (если в таковом имелась нужда), что опасности, которые он мысленно представлял, были отнюдь не воображаемыми.

Поскольку было еще слишком темно, чтобы шагать без опаски, Аш постоянно смотрел себе под ноги и думать не думал, что сейчас он может интересовать кого-нибудь, кроме Махду, или что на него могут напасть.

Выстрел застал его врасплох, и поначалу он не понял, что целились именно в него. Пуля ударила в латхи и выбила посох у него из руки в тот самый миг, когда он услышал звенящее эхо выстрела, и Аш, действуя чисто инстинктивно, распластался среди камней. Но даже тогда он решил, что ненароком оказался на линии огня какого-то местного охотника, добывающего дичь для пропитания, а потому поднял голову и сердито крикнул в темноту.

Ответом послужил второй выстрел. Пуля просвистела над самой макушкой Аша, и воздушная струя пошевелила его волосы. Но на этот раз он не издал ни звука: если первый выстрел мог быть случайным, второй таковым явно не был. Аш увидел вспышку дульного пламени и понял, что стрелок находится ярдах в семнадцати от него, а значит, не мог не услышать крика или принять его за крик раненого животного. В следующий момент, словно подтверждая эту мысль, в тишине раздался резкий лязг затвора: мужчина перезаряжал ружье.

От этого звука кровь застыла в жилах. В нем слышалась такая холодная решимость, что сердце у Аша подпрыгнуло и замерло. Но ум вдруг прояснился и заработал быстрее и четче, чем когда-либо в последние дни и недели. От нерешительности и сомнений, одолевавших его всю ночь, не осталось и следа, и Аш стал оценивать ситуацию так хладнокровно, как если бы находился на военных учениях на равнине под Марданом.

Неизвестный человек определенно не бродячий бадмаш, стреляющий в незнакомца по злобе или ради забавы. Ружейные пули стоят дорого, и никто не станет тратить их без твердой уверенности, что они окупятся, а у Аша не было с собой ничего ценного. Вдобавок нападающий явно знал, что его жертва не вооружена, ведь даже после двух выстрелов он не потрудился сменить позицию и продолжал стоять на прежнем месте, выпрямившись во весь рост, отчасти прикрытый, но вовсе не защищенный высокими зарослями пампасной травы, за которыми поджидал свою жертву…

Внезапно Ашу стало совершенно ясно, что он прав в последнем своем предположении. Здесь было единственное место, где рельеф местности диктовал выбор пути, и любой человек, желающий устроить на него засаду, точно знал бы, что он пройдет именно здесь и надо просто его дождаться. Кто-то знал – и дождался. Несмотря на темноту, попасть в цель было нетрудно: с такого расстояния промахнуться практически невозможно. Вдобавок ко всему Аш шел медленно и не старался двигаться бесшумно, и, если бы не латхи, он бы умер или получил смертельное ранение.

Но человек с ружьем не знал про латхи и, увидев, что Аш упал, наверняка решил, что пуля попала в цель и жертва умерла или умирает. Скорее, последнее. Напрасно он крикнул. Впрочем, многие люди вскрикивают при попадании пули, а поскольку Аш больше не издал ни звука, можно было надеяться, что нападающий, сочтя его убитым, не станет тратить третью пулю на труп. Надежда довольно слабая, однако это был единственный шанс на спасение, и, если Аш не воспользуется им с толком, все пропало.

Минут пять мужчина неподвижно стоял в своем укрытии в пампасной траве. Наконец он крадучись двинулся вперед, ступая по-кошачьи тихо и осторожно и останавливаясь после каждого шага, чтобы прислушаться.

Он вырисовался смутным силуэтом на темном фоне пампасной травы и тернового кустарника, но небо уже начинало светлеть, и предметы, несколько минут назад еще неразличимые, постепенно обретали четкость очертаний, превращаясь в камни и кусты, и Аш разглядел ствол ружья, по-прежнему направленный на него. По положению ствола он понял, что палец стрелка все еще лежит на спусковом крючке и он не должен двигаться и дышать, коли хочет остаться в живых.

Ветер стих в преддверии рассвета, и мир объяла такая тишина, что Аш слышал тихий хруст сухой земли и мелких камешков под кожаными подошвами и частое, неровное дыхание своего потенциального убийцы. Сейчас мужчина находился всего в ярде от него. Но это было еще слишком далеко, так как он держал ружье наготове и при любом преждевременном движении Аша снова выстрелил бы, на сей раз почти в упор. Он неподвижно стоял, напряженно прислушиваясь, и было странно, что он не слышит, как бьется сердце его жертвы, – Ашу казалось, что оно грохочет, как молот по наковальне. Тем не менее человек ничего не услышал, ибо через минуту приблизился вплотную и потрогал предполагаемый труп ногой. Тело не шевельнулось, и он пнул его, причем довольно сильно.

Одна нога мужчины все еще оставалась в воздухе, когда крепкая цепкая рука внезапно сжала щиколотку другой, точно клещами, и яростно рванула. Потеряв равновесие, злодей упал на какой-то предмет, по ощущениям сделанный из стали и оплетенный бечевой.

Ружье разрядилось с оглушительным грохотом, пуля ударила в камень, и в воздух брызнули острые осколки, один из которых полоснул Аша по лбу. Порез был неглубокий, однако хлынувшая из него кровь мгновенно залила глаза.

Если бы не это, Аш наверняка убил бы своего противника. Пинок привел его в лютое бешенство, какого он не знал никогда прежде, и заставил разом забыть обо всех усвоенных в прошлом правилах честного боя. Им овладело безудержное желание убить – или быть убитым, хотя в рукопашной схватке последнее Ашу не грозило. Его противник представлял опасность с ружьем в руках, но, безоружный, он не мог тягаться с Ашем, так как был не только ниже ростом, но и склонен к полноте и, судя по прерывистому дыханию и дряблости мускулов, совершенно не в форме.

Тем не менее он яростно сражался за свою жизнь, царапаясь и кусаясь с отчаянием загнанной в угол крысы, пока они двое катались по камням, и в конце концов неожиданным резким рывком умудрился высвободиться из хватки противника. Аш, ослепленный собственной кровью, попытался вцепиться в мужчину, но немного промахнулся, и в его стиснутом кулаке остался лишь оторванный от одежды лоскут, владелец которого, судорожно всхлипывая и задыхаясь, проворно вскочил на ноги и метнулся в заросли пампасной травы, точно охваченное паникой животное.

Пускаться в погоню не имело смысла: к тому времени, когда Аш протер залитые кровью глаза, мужчина уже исчез. И хотя тьма теперь рассеялась до серого сумрака, при таком слабом освещении поиски следов беглеца в зарослях травы и кустов представлялись делом невыполнимым, а попытки искать на слух тоже не сулили успеха, потому что шорох, который сам Аш будет производить при движении, заглушит все прочие звуки. Значит, нужно как можно скорее вернуться в лагерь и провести там расследование.

Аш перевязал голову доставшимся от противника куском ткани, чтобы кровь не затекала в глаза, и подобрал с земли латхи и ружье. Латхи расщепился от удара пули и пришел в полную негодность, но вот ружье было серьезной уликой. Установить его владельца не составило бы большого труда: на ощупь Аш определил, что это современная охотничья винтовка, аналогичная его собственной. Немногие люди в лагере имели подобное оружие, и только человеку, хорошо знакомому с винтовкой этого образца, пришло бы на ум использовать ее в таком чрезвычайно важном деле, как убийство, которое явно не поручили бы слуге или другой мелкой сошке.

Аш не сомневался: владельцем оружия является один из обитателей лагеря и винтовка выведет на него. Но молодого человека ошеломило открытие, что у него есть враг, который не только хотел убить его, но еще и следил за ним столь пристально, что узнал о внезапно предпринятой ночной прогулке и воспользовался этой возможностью, чтобы осуществить свое, по-видимому, давнее намерение – убить капитана Аштона Пелам-Мартина.

Как ни странно, до этой минуты Аш не думал о том, кто же конкретно пытался его убить. Впрочем, весь этот неприятный эпизод, начиная от первого выстрела и кончая моментом, когда противнику удалось вырваться и скрыться в зарослях, продолжался не более десяти – пятнадцати минут, в течение которых Ашу приходилось думать о более важных вещах, чем личность убийцы. Но теперь стало жизненно важно узнать, кто это был. Вспоминая свое поведение в последние два месяца, Аш недоумевал, почему ему ни разу не пришло в голову, что у него может быть враг в лагере, если человек или люди, совершившие покушение на Джхоти, наверняка по-прежнему находятся там и вполне могут ненавидеть его за участие в спасении мальчика – и за последующие старания присматривать за ним. Кроме того, еще есть Джули…

Вполне возможно, что кто-то еще, помимо старой дай Гиты, прознал о визитах Джули к нему в палатку и посчитал делом чести убить сахиба, по всей видимости соблазнившего девушку. Или же кто-то (например, Биджу Рам) умудрился проследить – через корпус разведчиков, Зарина и Кода Дада – связь Аша с Хава-Махалом и узнал в нем мальчика Ашока, бывшего слугу покойного ювераджа Гулкота.

Аш обдумал последнее предположение и отверг как маловероятное. Этот след давно остыл, а поскольку Лалджи и Джанурани умерли, никто в переименованном княжестве Каридкот не извлек бы никакой выгоды из его смерти и даже едва ли потрудился бы его вспомнить. Тем не менее очевидно, что по ряду причин у него в лагере действительно может быть враг, и, скорее всего, не один. Ясно понимая это, Аш постарался на последнем участке пути обходить стороной камни, кусты и складки почвы, способные служить укрытием для стрелка, и зарекся впредь ходить без револьвера.

Свет зари уже разливался над равниной, когда Аш добрался до своей палатки. Мирно похрапывающий Махду даже не пошевелился, когда Аш перешагнул через него. Керосин в подвешенной к шесту палаточного каркаса лампе полностью выгорел, но и без того было уже достаточно светло. Аш засунул расщепленный латхи и винтовку под кровать, снял башмаки и куртку, лег прямо в рубашке и моментально заснул.

Он не счел нужным будить Махду и даже не подумал, что способен напугать старика до смерти, ибо еще не посмотрелся в зеркало и понятия не имел, какое зрелище представляет собой. Но Махду, проснувшийся через полчаса, при ярком свете раннего утра, и вошедший в палатку проверить, вернулся ли сахиб, в первый кошмарный момент решил, что видит перед собой труп, и с ним едва не приключился сердечный приступ.

Убедившись, что Аш дышит, старик неверной поступью вышел из палатки и кликнул Гул База, который мгновенно прибежал и после короткого осмотра объявил, что для тревоги нет причин, поскольку сахиб серьезно не пострадал.

– Думаю, он просто подрался с кем-то, – успокаивающе сказал Гул Баз. – Царапины у него щеках оставлены ногтями и мелкими камешками. И повязка на голове не сильно пропиталась кровью. Лучше не будить его сейчас, пока он мирно спит, а позже мы добудем кусок сырого козьего мяса и приложим к глазу, чтобы кровоподтек и опухоль немного спали.

Сырое мясо, приложенное к глазу, который к тому времени переливался всеми цветами радуги, принесло известную пользу. Остальные повреждения, полученные Ашем, были такими же незначительными и быстро зажили, и через неделю уже ничто не свидетельствовало о произошедшей драке, кроме бледного синяка под глазом да тонкого шрама на лбу, смахивающего на морщинку. Но как бы быстро ни сошли отметины, они все же были, и у человека, с которым он дрался, наверняка тоже остались следы на теле – по меньшей мере, ссадины от камней, а в лучшем случае внушительное количество синяков, – и по ним нетрудно будет отыскать мерзавца.

Однако на поверку дело оказалось не таким простым. Аш упустил из виду одно существенное обстоятельство: в этом громадном отряде многие мужчины каждый день получали разные мелкие телесные повреждения. Большинство царапин и шишек было следствием неосторожности или разных происшествий, сопряженных с обычными опасностями повседневной жизни, но были и такие, что появлялись в результате споров, переходящих в потасовки.

– А что касается Гунг Дасса, – докладывал Махду, – похоже, жена и теща обнаружили, что он потратил кучу денег на шлюху, набросились на него со сковородками и разбили чатти о его голову. Потом еще Рам Лалла, который…

Подобных историй оказалось много, слишком много.

– Насчитывай наш отряд сто человек, было бы совсем другое дело, – сказал Мулрадж. – Но у нас здесь тысячи, и даже если мы найдем парня, которого ищем, у него уже наверняка приготовлена история и дюжина свидетелей подтвердит ее правдивость и расскажет, как он получил травмы, – а кто сможет опровергнуть их показания?

Единственной веской уликой оставалась винтовка, поскольку, как Аш и предположил с самого начала, это был не старомодный мушкет, но современное, превосходного качества оружие – охотничья винтовка фирмы «Уэстли Ричардс», способная стрелять с большой точностью в пределах четырехсот ярдов. Аш не сомневался, что в отряде найдется немного винтовок данного образца, и здесь он тоже оказался прав: такая была всего одна. Его собственная.

Мысль, что его едва не убили из собственной его винтовки, взбесила Аша еще сильнее, чем само покушение. Подобная уму непостижимая наглость стала для него новым оскорблением, и он поклялся себе, что изобьет несостоявшегося убийцу до полусмерти, когда найдет. Но тот факт, что винтовку утянули из палатки под самым носом у Махду и никто из слуг ничего не услышал, был, наверное, самым тревожным во всей истории. Он ясно свидетельствовал, сколь плохо Аш защищен (если вообще защищен хоть сколько-нибудь) от возможного покушения, и подтверждал сделанное ранее предположение о том, что некий человек, вероятно имеющий сообщников, пристально следит за ним.

Несомненно, соглядатай заметил, что Аш уходит из лагеря ночью, вооруженный одним лишь латхи. Узнав из подслушанного разговора, что сахиб собирается отсутствовать несколько часов, этот человек оказался достаточно сообразителен, чтобы воспользоваться представившейся возможностью. Он наверняка видел, как слуги отправляются на боковую, а Махду усаживается у входа в палатку с целью нести дозор, и, когда старик заснул, спокойно прокрался в палатку, не разбудив стража. Фонарь тогда еще горел, но с прикрученным фитилем, и давал ровно столько света, чтобы вор мог двигаться бесшумно, ни на что не натыкаясь.

А когда он завладел винтовкой, ему оставалось лишь крадучись покинуть палатку, двинуться вслед за Ашем и затаиться в кустах в полной уверенности, что жертва вернется именно этим путем.

В очередной раз Аш задался вопросом, сколько же всего людей видели, как Джули приходит к нему в палатку, и при одной этой мысли он похолодел от страха, гнева и разом нахлынувшей тошнотворной тревоги. Если его пытались убить из-за Джули, тогда он совершил серьезную ошибку, даже просто рассказав о покушении, а тем более подробно обсудив произошедшее с Махду, Гул Базом и Мулраджем и попытавшись вместе с ними установить возможные причины нападения. Ему следовало держать рот на замке и придумать какую-нибудь правдоподобную историю о падении в темноте, объясняющую синяк под глазом и прочие памятные подарки той ночи.

Но с другой стороны, он находился совершенно не в том состоянии, чтобы измышлять небылицы, когда ближе к вечеру пробудился от многочасового глубокого сна и увидел, что Мулрадж стоит над ним с хмурым и озабоченным видом, а у него из-за спины выглядывают встревоженные Махду и Гул Баз. Тогда Аш просто изложил обстоятельства, а при виде своего отражения в зеркале сказал, что им надо всего лишь найти человека с такими же отметинами на лице – мужчину среднего роста, склонного к полноте, который слывет метким стрелком и…

Тут Аш повернулся к кровати, чтобы достать из-под нее винтовку, но его отвлекло высказанное Гул Базом предположение, что, наверное, имеет смысл порасспрашивать дхоби, один из которых может помнить сильно порванную и испачканную одежду, которую брал в стирку. Аш согласился, но при слове «стирка» вспомнил, что сам остро нуждается в омовении и что дело уже к вечеру, а он ничего не ел со вчерашнего дня и неплохо бы поесть.

Двое слуг поспешили прочь из палатки, дабы отдать нужные распоряжения, и, как нарочно, водонос начал наполнять водой лохань именно в тот момент, когда Аш полез под кровать за винтовкой, вследствие чего он вручил оружие Мулраджу, даже не взглянув на него, и продолжил разговор из-за парусиновой перегородки, плескаясь в лохани и бреясь.

Мулрадж согласился, что в лагере таких винтовок наверняка раз, два и обчелся, а значит, установить владельца не составит труда.

– Она такого же образца, как ваша, с которой вы охотитесь на антилоп, – сказал Мулрадж и засунул винтовку обратно под кровать.

Гораздо больше его заинтересовал латхи, обследовав который он заявил, что сахиб явно родился под счастливой звездой, ибо пуля ударила в одно из узких металлических колец, укрепляющих бамбуковую трость, причем с такой силой, что оно расплющилось и древесина внутри его превратилась в волокнистую массу.

– Боги точно были на вашей стороне нынче ночью, – заметил Мулрадж, после чего покинул палатку, пообещав немедленно начать тайное расследование.

Таким образом, только часом позже, переодевшись и отдав должное сытному обеду, Аш при внимательном рассмотрении винтовки опознал в ней свою собственность, а к тому времени было уже слишком поздно менять что-либо.

Он не мог сказать Мулраджу или даже Махду, что передумал и ему больше не нужна их помощь в поисках человека, покушавшегося на него, так как они пожелали бы знать почему. А правда не помогла бы делу, поскольку он боялся, как бы они не выяснили, что мотив убийства не имеет никакого отношения к Джхоти или к зависти (или даже к тому факту, что он, Пелам-сахиб, некогда был мальчиком по имени Ашок) и связан единственно с раджкумари Анджули-Баи и честью княжеских домов Каридкота и Бхитхора…

Аш вздохнул с облегчением, когда Махду и Мулрадж, каждый в отдельности, обнаружили, что пытаться найти человека с царапинами и синяками на лице в многотысячном лагере все равно что искать один конкретный паданец во фруктовом саду после бури. Расследование Гул База не увенчалось успехом по той же причине (по словам дхоби, во время похода рвалось и пачкалось столько одежды, что всю не упомнишь).

Любые расспросы, даже самые хитрые и тонкие, неизбежно возбудили бы любопытство, и теперь Аш радовался, что не додумался отдать Гул Базу улику, которую один из дхоби мог бы опознать. Он и сам далеко не сразу сообразил, что полоса серой ткани, использованная им в качестве бинта, является частью одежды напавшего на него мужчины – левой передней частью тонкого хлопчатобумажного кафтана, которая оторвалась в драке, позволив противнику скрыться бегством.

По-видимому, он машинально перевязал этим лоскутом голову, а по возвращении в палатку небрежно отбросил снятую повязку в сторону и не обращал на нее внимания, пока не установил принадлежность винтовки. Теперь он мог только порадоваться, что никто не выказал к ней интереса, так как цвет и качество ткани (она была изготовлена на ручном станке из бумажных и шелковых нитей двух оттенков серого, создающих эффект отлива) служили бесценной уликой, а значит, чем меньше людей знает о ней и чем скорее она будет уничтожена, тем лучше.

Отныне он будет помалкивать обо всех новых уликах, и, если повезет, расследование, столь необдуманно им затеянное, не даст никаких результатов и все скоро забудут эту историю – все, кроме него, ибо он твердо решил установить личность человека, покушавшегося на него. Но он сделает это без посторонней помощи: подобным делом он должен заниматься один или вообще не заниматься, и, если нападение не достигло никакой другой цели, оно, по крайней мере, заставило его принять решение насчет Джули. Наверное, он должен благодарить за это своего врага.

Нелепые, неопределенные надежды, которые долго таились в глубине его души и только вчера с ошеломительной внезапностью выкристаллизовались в проблему, требующую неотложного решения, все сомнения и безумные планы, с которыми он хотел разобраться в течение одной долгой ночи на равнине, но так и не преуспел в этом, – все отступило перед пулей, выпущенной из его собственной винтовки. Этот выстрел заставил Аша окончательно поверить, что у него действительно есть основания бояться за Джули.

Аш прекрасно понимал опасность своего собственного положения в лагере. В отличие от многих своих соотечественников (и подавляющего большинства соотечественниц), уже забывших уроки Восстания, он знал, что Индия в целом не испытывает особой любви к британскому правлению. Индия, всегда уважавшая силу, признает необходимость подчиняться ему и готова мириться, пусть без особого удовольствия, с ситуацией, положить конец которой в настоящее время не представляется возможным и которая в целом вполне ее устраивает. Но эта страна подобна бамбуковой чаще, что раскачивается при каждом легком дуновении ветра и грациозно клонится под натиском бури, однако никогда не ломается, а в глубине своей скрывает спящего тигра, который в любой момент может проснуться и убить.

Будучи единственным представителем британских властей и единственным европейцем в лагере, Аш ясно сознавал, насколько рискованно его положение, и принимал некоторые меры предосторожности, чтобы обезопасить себя. Это касалось выбора места для палатки и ее расположения относительно слуг и лошадей; заведенного обычая спать с револьвером под подушкой и афганским ножом на прикроватном столике; обязательного дежурства одного из слуг возле палатки, когда он сам в ней не находился. Однако, несмотря на все это, кто-то проник в его палатку и похитил винтовку, а за ним самим кто-то вел пристальное наблюдение, кто-то пошел за ним по пятам и напал на него из засады с такой легкостью, словно он малое дитя или глупая овца. В будущем Аш собирался быть осторожнее, но он понимал, что преимущество всегда будет на стороне врага, который может спокойно выжидать удобного момента для нанесения удара, тогда как намеченная им жертва, пусть и получившая предостережение, не может постоянно оставаться начеку и подозревать всех и каждого. Рано или поздно настанет время, когда Аш, не знающий, с какой стороны грозит опасность, потеряет бдительность, и тогда…

Не свое собственное тело он представлял распростертым и истекающим кровью в пыли, а тело Джули. И он знал, что не допустит, чтобы она погибла. Он не должен чинить никаких препятствий к ее браку с раной, и, возможно, впоследствии она обретет счастье – в материнстве, если не в чем-то другом, хотя эта мысль по-прежнему причиняла столь же острую боль, как вонзенный в сердце кинжал. Но представлять истекающую кровью Джули было еще больнее. По крайней мере, в Бхитхоре она будет с Шушилой и как рани, пусть даже младшая, будет пользоваться значительным влиянием и престижем и жить в окружении придворных дам и служанок. Возможно, ее жизнь окажется вполне терпимой, и, хотя поначалу она будет тосковать по горам, воспоминания о них постепенно померкнут и со временем она забудет Павлинью башню и Королевский балкон. И Ашока.

Джули смирится со своей долей и вынесет все без жалоб. И даже в самом худшем случае это лучше смерти, ибо, пока человек жив, у него всегда остается надежда (пусть даже требующая колоссальных усилий для своего осуществления) изменить судьбу в своих интересах, найти выход из безвыходной ситуации, – надежда, что жизнь вдруг примет неожиданный поворот и поражение обернется победой. Умереть и лечь в землю или сгореть на погребальном костре – это для стариков, но не для молодой, сильной и красивой женщины, как Джули. Однако, если она убежит с ним сейчас, смерть настигнет их очень скоро.

Им следовало убежать раньше, когда они находились на территории Британской Индии… Но сейчас уже слишком поздно думать об этом. И даже если бы побег удался, он лишь ненадолго отсрочил бы неизбежное. Аш не забыл, как приспешники нотч когда-то гонялись за ним по всему мирному Пенджабу, где в десятке военных городков стояли британские войска и в каждой деревне имелся полицейский участок, и он понимал, что рано или поздно его непременно поймали бы, если бы разведчики и полковник Андерсон не превратили его в сахиба и не вывезли из страны.

Найти Джули будет гораздо легче, чем маленького базарного мальчишку, – и разве удастся ей благополучно покинуть страну, коли сам он будет находиться под арестом? Начнутся бесконечные проволочки, а пока чиновники спорят и тянут время, Нанду будет действовать – в этом сомневаться не приходилось, поскольку все истории, услышанные Ашем о новом правителе Каридкота, заставляли с уверенностью предположить, что он не потерпит бесчестья, навлеченного на него сводной сестрой, и немедленно примет меры к тому, чтобы смыть позор.

Британская Индия или не Британская Индия, они станут преследовать Джули со свирепой беспощадностью волчьей стаи, несущейся по следу оленя, и задолго до того, как Ашу удастся уладить вопросы с выездом из страны, они настигнут беглянку и убьют.

Смерть или бхитхорский рана? Он так никогда и не узнает, какой выбор сделала бы Джули. И любит ли она его достаточно сильно, чтобы предпочесть первое, или же по-прежнему видит в нем только милого сердцу брата. Но какой бы выбор Джули ни сделала, он все равно потеряет ее.

Аш уронил голову на руки и долго сидел неподвижно, с тоской глядя в будущее – унылое, пустое и лишенное всякого смысла. Тем вечером он не поехал на конную прогулку, отговорившись занятостью.

Он не поехал и в следующий раз, и с конными прогулками было покончено, хотя он не знал об этом. Шушила несколько раз через посыльных приглашала Аша в дурбарную палатку, но он ссылался на головную боль и не приходил. Он понимал, что не может полностью порвать с этим кругом людей, но предпочитал притворяться больным и загруженным работой или даже рисковать нанести оскорбление видимой грубостью, нежели видеться с Джули слишком часто.

Чем меньше они будут видеться, тем лучше для них обоих, особенно для Джули, если на него покушались из-за нее. Но теперь, когда он больше не ждал с нетерпением вечерних прогулок, дни стали казаться мучительно долгими, а служебные обязанности – невыносимо тяжелыми, и Ашу становилось все труднее сохранять самообладание и спокойно выслушивать бесконечные жалобы, с которыми люди обращались к нему каждый день в расчете, что он разберется со всеми проблемами. Хотя правосудие в лагере отправляли Мулрадж со своими офицерами и такие почтенные государственные мужи, как Кака-джи Рао, Аш считался судом высшей инстанции и ему на рассмотрение представлялось очень много дел.

Люди ссорились и дрались, воровали, лгали и мошенничали, брали в долг и не отдавали, обвиняли друг друга в разных преступлениях, начиная от убийства и кончая недовесом при продаже продуктов. И Аш сидел по нескольку часов кряду, принимая внимательный вид, в то время как обвинитель и обвиняемый предъявляли каждый своих свидетелей и говорили, говорили без умолку. Очень часто он вдруг осознавал, что не слышал ни единого слова и понятия не имеет о предмете спора. Тогда приходилось начинать слушание по новому разу, а чаще он просто откладывал дело «для дальнейшего рассмотрения» и переходил к следующему – и нередко опять не слышал ни слова.

Отчаянные старания не думать о собственных проблемах, похоже, вообще отнимали у него способность думать, хотя, возможно, такое состояние отчасти объяснялось физическим утомлением. Аш плохо спал и постоянно чувствовал усталость, да и погода не помогала делу. С каждым днем становилось все жарче, и уже начал дуть лаух – знойный ветер, который с воем носится над Раджпутаной по окончании холодного сезона, вытягивая влагу из прудов, растений и человеческих тел. А позже, когда реки обмелеют и земля растрескается от зноя, начнутся пыльные бури – над равнинами поднимутся плотные, бурые, удушливые облака, способные застить солнце и обратить день в ночь. Правда, до наступления сезона таких бурь было еще далеко, но мысль о нем дала Ашу дополнительный повод для требования прибавить шагу. Впрочем, при существующих обстоятельствах любые призывы поторопиться были пустой тратой слов, поскольку теперь они двигались только в ранние утренние часы.

Каждый вечер разведывательный отряд выезжал вперед, чтобы обследовать местность и выбрать наилучшее место для завтрашней стоянки, а утром палатки сворачивались еще затемно, и длинная процессия ползла вперед в относительной прохладе предрассветных часов и останавливалась, когда солнце поднималось над горизонтом достаточно высоко и палящие лучи становились невыносимыми. Очень часто расстояние между предыдущим и последующим привалами не превышало пяти миль, а иногда оказывалось даже меньше, так как скорость движения колонны определялась потребностью в воде и тени – хотя без последней еще можно было обойтись, и они нередко обходились. Но парусина, крытые повозки и солома плохо защищали от яростного солнца, и только животные, стоящие на привязи посреди голой равнины, имели основания радоваться знойному ветру, который, по крайней мере, отгонял от них насекомых. Чем медленнее шла процессия, тем раздраженнее и нетерпимее становились люди и тем чаще происходили вспышки слепого гнева. Однако, как бы медленно они ни двигались, с каждым следующим переходом они неотвратимо приближались к границе Бхитхора и скоро должны были достичь места назначения.

Тем не менее время, оставшееся до прибытия в Бхитхор, казалось слишком долгим Ашу, который еще совсем недавно хотел, чтобы путешествие продолжалось вечно, а теперь стремился закончить его побыстрее. Одних физических неудобств походной жизни вполне хватило бы, чтобы вывести из себя любого, а в сочетании с тяжелой депрессией и неуклонно возрастающим грузом лагерных проблем они начали казаться ему почти невыносимыми. В довершение ко всему Аша неотступно преследовало чувство близкой опасности, ибо всего через три дня после покушения на него кто-то посторонний снова проник в его палатку – тогда они в первый раз выступили в путь затемно, чтобы не идти по жаре, и остановились, когда солнце поднялось высоко.

Выбранное в тот день место стоянки находилось близ мелкого, заросшего тиной пруда – очевидно, искусственного водоема, вырытого много веков назад для нужд какого-то давно забытого города, следы которого сохранились в виде низких курганов, крошащихся кирпичей из песчаника и остатков разрушенных стен, что едва ли превосходили высотой шуршащую рыжевато-желтую траву и все растрескались, пронизанные корнями деревьев.

Как обычно, палатку Аша разбили под деревом на окраине лагеря, а палатки его слуг поставили полукругом за ней. Высокую, по пояс, траву в радиусе двадцати ярдов выкосили или притоптали, чтобы никто не смог приблизиться незаметно. Однако в какой-то момент в середине дня кто-то все же сделал это.

На сей раз двое из людей Аша несли дозор, сидя на корточках в тени мелии на краю расчищенного участка, откуда могли держать под наблюдением палатку Аша. Но ни один из них не заметил ничего подозрительного, что и неудивительно: они были на ногах с четырех часов утра и, сытно поев в полдень, клевали носом, разморенные жарой и убаюканные пением знойного ветра. Оба время от времени погружались в дрему, уверенные, что одного их присутствия достаточно, чтобы отпугнуть любого злоумышленника, и не слышали ни звука, помимо сухого шороха листьев и травы на ветру.

Аш отсутствовал, занятый делами, а по возвращении обнаружил свои вещи в крайнем беспорядке: замки сундуков взломаны, содержимое разбросано по полу и даже постельные принадлежности скинуты с кровати. Вся палатка носила следы обыска, производившегося в великой спешке, однако с пугающей тщательностью. Неизвестный сдвинул с места все предметы обстановки и скатал циновку, чтобы посмотреть, не закопано ли что в земле под ней; распорол ножом матрас и снял наволочки с обеих подушек. Но его поиски не увенчались успехом, так как в палатке не было ни денег (кроме горстки мелких монет, в основном медяков), ни огнестрельного оружия, поскольку Аш с недавних пор всегда носил револьвер с собой, а две шкатулки с деньгами, винтовку, дробовик и запасные патроны отдал Махду, и старик спрятал все в потрепанный парусиновый спальный мешок, который добавил к своему собственному багажу.

Судя по тщательности поисков, вор искал деньги, а значит, это был не тот человек, который прежде похитил винтовку. Аш попытался утешиться этой мыслью: конечно, очень неприятно обнаружить, что кто-то сумел незаметно проникнуть в палатку, перевернуть все в ней вверх дном и незаметно скрыться среди бела дня и под носом у двух слуг, но это всяко лучше, чем гадать, не собирался ли похититель оружия использовать его против самого Аша, и если да, то зачем. Чтобы представить убийство самоубийством? Или же потому, что, если он будет застрелен из своей собственной винтовки, подозрение естественным образом падет на одного из его слуг?

Последнее объяснение казалось наиболее вероятным: все в лагере знали, что палатка сахиба стоит на отшибе и незаметно приблизиться к ней нелегко, а следовательно, кто еще, кроме одного из его слуг, имеет возможность спокойно войти туда и взять оружие? Звучит разумно, и большинство с этим согласятся, поскольку другое предположение (что в лагере, где полно огнестрельного оружия – мушкетов, заряжающихся с дула ружей и джезайлов, большинство которых нетрудно украсть, – замысливший убийство человек стал бы так сильно рисковать, чтобы похитить винтовку сахиба) покажется нелепым и притянутым за уши. А значит, останется только выяснить, кто из слуг сахиба является убийцей.

Ашу хотелось обсудить последнее неприятное происшествие с Мулраджем, и, будь он уверен, что вор искал деньги, он бы так и поступил, к изрядному своему облегчению. Но он не был уверен, а потому ничего не сказал. Он велел Махду и Гул Базу помалкивать о случившемся, и Гул Баз убрался в палатке без посторонней помощи, а позже доверительно сообщил Махду, что чем скорее они закончат историю с бракосочетанием и двинутся обратно в Равалпинди, тем сильнее он возрадуется.

– Я уже сыт по горло Раджпутаной, – сказал Гул Баз. – И этим чертовым табором. Здесь творится что-то непонятное: какая-то опасность угрожает сахибу, и, возможно, другим тоже. Будем же молиться о том, чтобы поскорее отделаться от каридкотцев и обратить наши лица к северу, покуда с нами не приключилась беда.

Примерно те же мысли посещали Аша, но с одной лишь разницей: он не питал никаких иллюзий на свой счет и знал, что ему надо молиться прежде всего о выдержке и самообладании.

Он обнаружил, что в состоянии более-менее сносно проводить дни при условии ежеминутной занятости какими-нибудь делами, отвлекающими от мыслей о Джули. Но вот по ночам приходилось трудно: едва он укладывался спать, ее лицо возникало перед его мысленным взором и он не мог прогнать это видение никакими усилиями. Он беспокойно ворочался в постели и таращился в темноту либо снова вставал, зажигал лампу и строчил ненужные отчеты или сверял столбцы цифр, готовый заниматься чем угодно, только бы не думать о Джули, – и Гул Баз, затемно приходивший будить своего сахиба с кружкой чая, часто находил его спящим за столом, головой на кипе бумаг.

Когда перед самым рассветом мир окрашивался в жемчужно-серые тона и люди и животные неохотно просыпались в преддверии нового дня, Аш устало садился в седло и ехал отдавать необходимые распоряжения, пока слуги сворачивали его палатку и грузили вместе с прочими его вещами на запряженную волами телегу, где среди кастрюль и горшков обычно уже восседал Махду, удобно устроившись на груде багажа, включающей и потрепанный парусиновый спальный мешок. Воздух еще дышал ночной прохладой, и царило безветрие, ибо лаух не дул в предрассветный час. Но никто не замечал безмятежного покоя природы: шум, гвалт и суета, предварявшие выступление в дорогу, искусственный свет факелов, керосиновых ламп и костров превращали раннее утро в подобие преисподней.

По прямой до Бхитхора было уже совсем близко. Но теперь свадебная процессия двигалась не по плоской равнине, а по пересеченной местности, где было много низких голых холмов с каменистыми вершинами и скользкими склонами, покрытыми сланцеватой глиной и сухой травой. Пеший путник перевалил бы через них без особого труда, сократив путь на многие мили, но повозка этого не могла. Громадному табору приходилось огибать холмы, петляя по вьющимся между ними широким неглубоким долинам и часто возвращаясь к собственным своим следам, словно в затейливом лабиринте. Путешествовать таким образом было особенно утомительно, и, когда они наконец вышли на относительно ровную местность, никто не удивился, когда младшая невеста решительно потребовала остановиться по меньшей мере на три дня и заявила, что не сделает больше ни шагу, коли ее требование не будет удовлетворено. Она прекрасно знает, сказала Шушила, что до границы Бхитхора осталось всего несколько переходов, но она не собирается прибывать в незнакомую страну в состоянии крайнего изнеможения и, если ей не дадут хорошо выспаться в течение нескольких ночей, она непременно свалится от болезни.

Шушила удачно выбрала время для своего ультиматума. В тот день они закончили переход на густо поросшем деревьями берегу реки, и никто, кроме Аша, не возражал против длительной стоянки. Там было превосходное место для привала, и, хотя из-за жары река обмелела, превратившись в узкий ручей, вьющийся между сверкающими на солнце песчаными берегами, она все же предоставляла неисчерпаемый запас воды, и вдобавок перейти поток вброд не составляло труда. Что еще лучше, на другом берегу располагалось несколько окруженных возделанными полями деревушек, обитатели которых горели желанием продать продукты – зерно, овощи, молоко, яйца и сахарный тростник; к тому же здесь с избытком хватало подножного корма для животных, и на равнине водились черные антилопы и чинкара, а в реке – рыба. Лучшего места стоянки нельзя было и желать, и настойчивое предложение Аша продолжить путь не нашло поддержки.

– Несколько дней ничего не меняют, – промолвил Кака-джи, обмахиваясь веером. – В спешке нет особой необходимости, и короткий отдых пойдет на пользу всем нам. Да и вам тоже, сахиб! Боюсь, вам нездоровится в последнее время. Вы сильно похудели, утратили бодрость духа и больше не смеетесь, не беседуете и не ездите на конные прогулки с нами, как прежде. Нет-нет… – Он вскинул ладонь, пресекая извинения Аша. – Это все жара. Жара и знойный ветер. Все мы страдаем от нее: молодые и полные сил, как вы и Мулрадж, старые и немощные, как я, и совсем юный Джхоти, который притворяется, будто его рвет от жары, а не от непомерного количества съеденных сластей. И Шушила тоже, она всегда была болезненной девочкой. Впрочем, мне кажется, отчасти ее нынешнее состояние вызвано страхом. Шу-шу боится будущего, и теперь, когда Бхитхор совсем близко, она старается отсрочить свое прибытие туда хотя бы на день-другой.

– Здесь вы сами виноваты, сахиб, – пожав плечами, сказал Мулрадж. В его голосе слышались непривычные суровые, даже неприязненные нотки. – Вы знаете, как обстоят дела с Шушилой-Баи: если бы для нее находились занятия и развлечения, возможно, она бы меньше думала о будущем и легче переносила бы жару. Но когда сначала вы, а потом Джхоти прекратили выезжать с нами на вечерние прогулки или присоединяться к нашим посиделкам в дурбарной палатке, она потеряла удовольствие от этих мероприятий и стала раздражительной и капризной.

– Я был слишком занят, – неловко начал Аш. – Столько всяких дел… – Он резко осекся и нахмурился. – А что с Джхоти? Почему он перестал присоединяться к вам?

– Поначалу, наверное, потому, что вы перестали. А когда заболел, то просто не смог.

– Заболел? Когда? Почему мне не сообщили?

Мулрадж вскинул брови и изумленно уставился на Аша, а потом прищурил глаза и медленно проговорил:

– Теперь ясно: вы меня вообще не слышали. Я должен был понять это, когда вы даже не справились о нем и не попытались его навестить.

От прежних недружелюбных ноток в его голосе не осталось и следа.

– Я самолично доложил вам о болезни Джхоти четыре дня назад и повторил на следующее утро. Вы ничего не сказали, лишь кивнули головой, и я решил, что вы больше не желаете, чтобы вас беспокоили такими проблемами. Мне следовало догадаться. В чем дело, сахиб? Вы ходите сам не свой в последнее время – с того дня, как на вас было совершено покушение. Конечно, неприятно сознавать, что кто-то следит за тобой и только и ждет случая пустить пулю тебе в голову или вонзить нож в спину, – я сам отлично это знаю. Дело в этом, сахиб? Или вас еще что-то беспокоит? Если я могу помочь, вам стоит лишь попросить.

Аш покраснел и торопливо проговорил:

– Я знаю. Но нет, меня ничто не беспокоит, кроме жары, а здесь вы не в силах что-либо изменить. Расскажите-ка мне про Джхоти. Кака-джи Рао упомянул, что жара плохо на него подействовала.

– Не жара, – сухо сказал Мулрадж. – А датура. Вот что я думаю. Хотя с уверенностью утверждать не берусь.

Датура – дикое растение, произрастающее во многих районах Индии, но главным образом на юге. Белые, похожие на лилии цветы датуры очень красивы и душисты, но круглые зеленые семена, известные под названием «яблоки смерти», крайне ядовиты. Будучи легкодоступными, они на протяжении многих веков использовались как подручное средство избавления от нелюбимых мужей, жен и престарелых родственников. Это один из самых распространенных ядов: растертые в порошок семена добавляются практически к любой пище (чаще всего к хлебу) и вызывают смерть – скорую или медленную, в зависимости от количества съеденной отравы. По словам Мулраджа, Джхоти съел довольно много, но почти все изверг из желудка с рвотой и таким образом спасся. Мальчика перенесли в палатку к сестрам, где он быстро идет на поправку под заботливой опекой дай Гиты.

– Но где он мог наесться отравы? – спросил Аш. – В чем содержался яд? Вы расспрашивали кхансамаха и остальных слуг? Ведь все его люди едят ту же пищу. Не может же быть, чтобы он единственный отравился!

Но похоже, дело обстояло именно так. Яд, сказал Мулрадж, скорее всего содержался в джелаби – сластях, которые Джхоти особенно любил и которые нашел в своей палатке. По счастью, он съел слишком много – более чем достаточно, чтобы любого ребенка вырвало и без всякого яда. И по счастью же, один из слуг, встревоженный сильным приступом рвоты, сразу побежал за Гобиндом, в отличие от остальных не потеряв голову от волнения.

– А Гобинд подтвердил, что это датура? – спросил Аш.

Мулрадж отрицательно покачал головой.

– Нет. Но он не исключает такой возможности. Мальчик, как я сказал, умял все джелаби подчистую, даже слизал мед с листьев, на которых они лежали. Его собственные слуги посчитали, что причиной рвоты стало чрезмерное количество и жирность съеденных сластей.

Очевидно, Гобинд был не так уверен в этом, хотя тогда ни словом не обмолвился о своих подозрениях. Он подверг мальчика процедурам, обычным при отравлении ядом, и подробно расспросил слуг о происхождении сластей. Но впоследствии он сказал Мулраджу, что, даже если в джелаби не содержалось никакой отравы и лакомство принес в палатку некий доброжелатель, всего лишь хотевший сделать Джхоти маленький сюрприз, он, безусловно, не признается в этом после того, как мальчику стало от них плохо. Поэтому Гобинд нисколько не удивился, когда все до единого слуги заявили, что ведать не ведают, откуда в палатке взялись сласти.

– Но кто-то же наверняка видел, как мальчик их ел. Насчет этого Гобинд спрашивал?

– Разумеется. Но все видевшие подумали, – по крайней мере, так они сказали, – что раджкумар сам принес джелаби в палатку. По мнению Гобинда, ребенок был отравлен, скорее всего датурой, и, если бы не его обжорство, он бы умер. Но жир обволок стенки желудка и не дал яду быстро всосаться, а от избытка жира и сахара мальчику стало плохо, и он изверг из себя все, прежде чем стало слишком поздно. Таково мнение Гобинда, хотя он говорит, что доказать это трудно. После разговора с ним я передал Джхоти на попечение сестер. Старшая – женщина здравомыслящая, а у Шушилы-Баи благодаря этому появилось занятие, способное отвлечь ее от мыслей о жаре и собственных невзгодах.

– Но ведь у палатки мальчика дежурит охрана. Как же кто-то смог… – начал Аш и осекся, вспомнив, что у его палатки тоже дежурила охрана, однако в нее дважды незаметно проникали. Он взъерошил пятерней волосы и сердито сказал: – Я ведь говорил вам: нужно было во всеуслышание сообщить о первом покушении на мальчика, тогда бы злоумышленник побоялся предпринять очередную попытку. Но вы не согласились со мной – и вот вам пожалуйста. Покушение повторилось. На сей раз вы должны были всем рассказать об этом.

– Я рассказал вам, сахиб, – сухо заметил Мулрадж. – Но вы, похоже, меня не услышали, поглощенный своими мыслями.

Аш ничего не ответил, зная, что виноват. Слишком часто в последнее время, ошалевший от усталости, он только делал вид, что слушает, а в действительности не понимал ни единого слова из сказанного. Он не особо беспокоился на этот счет, поскольку не сомневался, что любое по-настоящему важное сообщение непременно привлечет его внимание, а коли нет, значит, предмет разговора не представляет интереса. Однако Мулрадж доложил ему о болезни Джхоти, а он не услышал ни слова. Что еще он пропустил мимо ушей? Сколько еще человек обращались к нему с различными вопросами и докладами, которых он не слышал, потому что выполнял свои обязанности словно во сне, пытаясь не думать о собственных проблемах и потому не способный думать вообще? И при этом он воображал, будто выполняет полезную работу!

Присмотревшись к Ашу, Мулрадж впервые заметил, как сильно он похудел, и не только похудел, но и постарел – это обстоятельство еще раньше заметил и прокомментировал Кака-джи. Но тогда Мулрадж, как и Аш, был занят другими мыслями.

– Прошу прощения, – покаянно промолвил Мулрадж, искренне сожалея о последнем своем высказывании. – Мне не следовало говорить такое.

– Я заслужил ваш упрек! – горестно признал Аш. – Извиняться надо мне. Я вел себя, как… как Джордж!

– Джордж? – недоуменно переспросил Мулрадж. – Кто такой Джордж?

– О… просто один человек, которого я знал когда-то. Он имел обыкновение упиваться своими несчастьями. Скверная привычка. Итак, что нам делать с Джхоти?

Приступив к обсуждению этого вопроса, они поняли, что не могут предпринять почти никаких мер к защите Джхоти сверх уже принятых, которых явно было недостаточно.

Они не могли держать мальчика под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, разве только приставить к нему охрану из отборных солдат каридкотской армии, а Мулрадж неохотно признал, что даже среди лучших его людей вполне могут найтись один-два ненадежных. В конце концов, Нанду – их наследный повелитель, правитель их княжества и вершитель их судеб, и долг обязывает солдат подчиняться его приказам. Вдобавок наверняка обещано щедрое вознаграждение, ибо махараджа не станет скупиться, когда дело дойдет до жизненно важных для него вопросов – например, смерти предполагаемого наследника.

Мулрадж не был циником, но питал мало иллюзий насчет человеческой природы. Он знал, что большинство людей можно купить, если цена достаточно высока, и потому решил никому не говорить о первом покушении на жизнь раджкумара, но молиться богам и надеяться, что бдительность и предусмотрительность помогут предотвратить второе.

Однако боги, похоже, не услышали молитв Мулраджа, а поскольку второе покушение сорвалось единственно волей случая, а не их с Ашем стараниями, на сей раз придется заговорить. Было очевидно, что в дальнейшем молчании нет никакой пользы, и, хотя они не располагают никакими доказательствами, по крайней мере, мальчик будет предупрежден и никогда впредь не станет проявлять беспечность в том, что касается еды и питья.

Изначально Аш предпочитал именно такой ход действий, но сейчас, когда дошло до дела, решительно воспротивился. Он вдруг снова вспомнил человека из прошлого – на сей раз не Джорджа, а испуганного маленького мальчика, сводного брата Джхоти и ювераджа Гулкота.

Лалджи тоже постоянно стращали возможным покушением, и он жил в непреходящем ужасе, настороженно вглядываясь в тени, вздрагивая при каждом звуке, не зная, кому можно доверять. Но хотя он был предупрежден (старая няня Данмайя неустанно предостерегала своего любимца об опасности), это не спасло его от смерти, а лишь превратило короткую жизнь Лалджи в сущий ад. Его жестокость и мстительность были вполне понятной реакцией на бремя страха, непосильное для ребенка.

Джхоти тоже знал, что такое страх. Он был явно испуган в тот вечер, когда Аш впервые его увидел и поразился сходству юного принца с другим пухлым и бледным маленьким мальчиком. Тогда у Джхоти имелись все основания трястись от страха, ведь он нарушил запрет Нанду и сбежал из княжества, а он достаточно хорошо знал своего брата, чтобы бояться – но не смерти, подумал Аш, а сурового наказания. Однако если он узнает…

– Нет, так не годится. Мы не можем пойти на такое, – резко сказал Аш. – Это слишком жестоко. Джхоти всего лишь ребенок, и он испугается до смерти, узнав, что кто-то здесь хочет его убить и не только дважды пытался сделать это, но и непременно предпримет следующую попытку. Мальчик станет бояться всех и вся: бояться доверять окружающим, бояться есть, пить, спать или ездить верхом. Ребенку такого не вынести. Но почему бы нам не рассказать обо всем его сестрам и Кака-джи? Они позаботятся о том, чтобы всю пищу пробовали слуги, прежде чем он к ней прикоснется. А Гобинда мы попросим запретить мальчику есть сласти или любые другие лакомства, какие он вдруг найдет, так как джелаби, вызвавшие у него рвоту, были несвежими, или поджаренными на прогорклом гхи, или что-нибудь в таком духе. Гобинд придумает, что сказать. Он, девушки и Кака-джи помогут нам присматривать за Джхоти. Это лучшее, что мы можем сделать.

Мулрадж нахмурился, покусал губу и согласился, что лучше не пугать ребенка, но, если они хотят оставить его в неведении, не стоит ничего рассказывать ни Кака-джи, ни Шушиле-Баи, особенно Шушиле, которая непременно проболтается. Она доведет себя до истерического состояния, изнемогая от желания поделиться с кем-нибудь тайной, а через несколько часов история распространится по всему лагерю. Кака-джи слишком стар и немощен, чтобы тревожить его такими серьезными проблемами, и вдобавок слишком болтлив – и слишком честен. Значит, остается одна Анджули-Баи…

– Джхоти любит ее, а она любит его, – сказал Мулрадж. – И я знаю, что она женщина здравомыслящая и не теряет голову перед лицом опасности. Я не забыл, как она держалась тем вечером, когда рутх опрокинулся в реке и возница волов утонул. Она не кричала и не выказывала страха, но всеми силами постаралась спасти сестру. И я совершенно уверен, что для брата она сделает не меньше. Конечно, возлагать столь тяжелую ответственность на женские плечи негоже, но нам нужна помощь, а Анджули-Баи справится с делом лучше любого другого. По крайней мере, мы знаем, что можем доверять ей. Чего нельзя сказать, – мрачно добавил Мулрадж, – о многих других людях в лагере.

Да, Джули можно доверять, подумал Аш. Она сделает все возможное, чтобы оградить своего маленького сводного брата от беды. Она не станет ни паниковать, ни болтать лишнего – и не потеряет голову в критической ситуации. Джули именно тот человек, к которому следует обратиться за помощью, и они совершили ошибку, не рассказав ей правду про Джхоти сразу после первого несчастного случая, едва не закончившегося смертью мальчика. Аш собирался рассказать, но так и не сделал этого. Он не помнил почему.

Тут в голову Ашу пришла другая мысль, и он отрывисто сказал:

– Но Анджули-Баи никогда не бывает одна. Как же вы расскажете ей?

– Я? – удивленно спросил Мулрадж. – Нет, сахиб. Сделать это придется вам. Меня точно подслушают, коли я заведу такой разговор. Но во время наших вечерних конных прогулок, которые мы с недавних пор прекратили, вы имели обыкновение уезжать с раджкумари Анджули вперед, и, если мы возобновим прогулки, вы получите возможность оказаться с ней наедине, не вызывая никаких подозрений. Это единственный способ.

Вот почему Аш, невзирая на все свои благие намерения, на следующий вечер снова отправился на конную прогулку и снова ехал рядом с Джули…

На самом деле он видел Джули накануне, так как после разговора с Мулраджем спросил, можно ли ему проведать Джхоти, который еще не выздоровел полностью и по-прежнему оставался под опекой своих сестер. В палатке было полно народа: на Востоке не верят в теорию, что больному необходимы уединение, тишина и покой. Кроме принцесс и придворных дам там находились также Кака-джи и Малдео Рай.

Джхоти выглядел лучше, чем ожидал Аш, и явно быстро шел на поправку. Но слова приветствия мальчик произнес тоном, исполненным укоризны. Очевидно, он обиделся на Аша, не удосужившегося заглянуть к нему раньше, и простил его, только когда Аш малодушно свалил всю вину на Гобинда, сказав, что тот запретил ему приходить, покуда самочувствие пациента не улучшится. Он оставался там недолго и не имел возможности поговорить с Джули, после того как обменялся с ней обычными вежливыми приветствиями. Джули казалась бледной и усталой, а встретившись с ней глазами, он прочитал в ее взгляде недоумение и легкий упрек, и сердце у него мучительно сжалось.

Больше Аш не смотрел на нее. Он боялся, что если посмотрит, то не удержится и при всех погладит Джули по лицу, чтобы стереть с него тень недоуменной печали, и скажет, что любит ее и избегал встреч с ней лишь потому, что не хотел подвергать ее опасности. Быстро отвернувшись, он заговорил с Шушилой и впоследствии не мог вспомнить, кто именно завел речь о конной прогулке и приготовлениях к ней. Он помнил только, что согласился поехать. А возвращаясь в свою палатку, осознал, что соглашаться не следовало.

«Но это же ради Джхоти», – думал Аш, споря сам с собой. Джули в силах помочь им во многих отношениях, и она должна узнать о покушениях на Джхоти, а поскольку один лишь он, Аш, имеет возможность рассказать, у него нет выбора.

Но он ясно видел слабое место в своей аргументации. Не то чтобы Джули не могла помочь: она могла бы сделать – и непременно сделала бы – больше любого другого, чтобы защитить своего маленького брата, и оказала бы неоценимую помощь. Но она ограничена временем, причем очень коротким. Через несколько дней они достигнут Бхитхора, и тогда состоится бракосочетание, а как только завершится церемония, Джули уже будет не в силах чем-то помочь Джхоти, так что не имеет особого смысла рассказывать ей что-либо, ибо за оставшиеся несколько дней она мало что успеет сделать…

«Мне следовало давно рассказать ей», – подумал Аш. Но тогда он не рассказал, а сейчас делать этого не стоило. Слишком поздно… Он должен сказать, что не может поехать завтра на конную прогулку. Он не должен встречаться с Джули… от этого все станет еще хуже. Он не поедет.

Но Аш знал, что поедет, не в силах противостоять искушению еще раз увидеться и поговорить с ней. В конце концов, это последний раз. Самый последний…

Той ночью он заснул, едва голова его коснулась подушки, а на следующее утро пробудился бодрый и полный сил. И хотя будущее по-прежнему представлялось унылым и безрадостным, туман усталости и отчаяния, заволакивавший сознание, рассеялся, и жизнь показалась не такой уж невыносимой.

Даже погода улучшилась. Когда солнце поднялось высоко и стало припекать, палатки не хлопали, и деревья не стонали на ветру, и тучи песка сегодня не носились со свистом над речным руслом. В кои-то веки лаух не дул, и люди, донельзя утомленные и раздраженные его знойным дыханием, испытывали такое глубокое облегчение, словно вдруг умолк долго и безостановочно бивший барабан. Нервное напряжение спало, и атмосфера в лагере переменилась к лучшему, так как безветрие было таким же великим благом, как перспектива длительного отдыха в местности, где есть и тень, и вода. Правда, после полудня стало очень душно и несметные полчища мух, которых прежде прогонял ветер, вернулись и пошли в наступление всеми силами, но это казалось незначительной платой за тишину и покой.

Безветрие царило почти до самого вечера, но, когда тени начали удлиняться и мерцающее знойное марево, весь день дрожавшее над песчаными берегами, померкло, над рекой и между палатками повеял слабый ветерок.

– На равнине будет прохладнее, – сказал Кака-джи.

Однако он ошибся: там оказалось даже жарче. Если не считать полосы деревьев и возделанных земель, тянущейся вдоль реки, равнина была сухой и каменистой, а низкие холмы, ее окружавшие, весь день поглощали тепло и теперь отдавали его, подобно раскаленному утюгу, снятому с плиты.

Всадникам казалось, будто они приближаются к печи с открытой топкой и удаляются от спасительного островка тенистой прохлады, и даже лошади и рысящие волы, запряженные в рутх, двигались вперед с явной неохотой. Внезапный порыв ветра, первый за весь день, взвихрил маленький смерч из пыли и сухих листьев и погнал по равнине, точно некий призрачный волчок, а вскоре поднялись и другие, недолго покружили среди камней и снова улеглись. Но во всех прочих отношениях вечер был тихим, и, кроме крохотных пыльных смерчей, на равнине не наблюдалось никакого движения.

Место, где они собирались начать конную прогулку, находилось в миле от лагеря и было выбрано Мулраджем, который выехал на рассвете в сопровождении нескольких своих офицеров и местного шикари с намерением добыть черную антилопу к ужину и решил, что место вполне подходящее. Оно находилось достаточно далеко от лагеря и деревень и в стороне от звериных троп, а шикари сказал, что, хотя раньше в холмах обитали люди, это было очень давно, еще до того, как река поменяла русло и они остались без воды. Теперь никто тут не появляется, кроме охотников, а по вечерам дичи здесь не бывает, поскольку к концу дня стада черных антилоп уходят с равнины к реке и пахотным угодьям.

Анджули и Шушила вместе с одной из служанок Шу-шу покинули лагерь, сидя в рутхе; их лошади рысили позади повозки под присмотром пожилого саиса и двух седобородых солдат личной охраны, а Аш, Кака-джи и Мулрадж ехали впереди. Джхоти с ними не поехал, хотя собирался, уверяя всех, что уже совершенно здоров. Но Гобинд принес мальчику новую увлекательную игру, в которую играют разноцветными фишками, и в последний момент Джхоти решил, что лучше останется и что для конной прогулки в любом случае слишком жарко. Шу-шу и Каири придется ехать без него.

Рутх остановился близ скалы у входа в естественный амфитеатр шириной с милю, образованный изогнутой полукругом цепью холмов, и саисы со стражниками благоразумно отвернулись, когда невесты вышли из повозки и группа всадников двинулась вперед по равнине. Аш опасался, что в отсутствие Джхоти, всегда ее развлекавшего, Шушила потребует, чтобы все держались вместе, но, по счастью, Кака-джи оказался превосходной заменой. Он ехал рядом с принцессой, хваля ее за успехи, давая дельные советы и болтая о разных происшествиях в лагере, а Мулрадж по обыкновению держался рядом. Ашу, как обычно, не составило труда ускакать с Джули вперед, хотя рассказать ей про Джхоти оказалось несколько труднее, ибо, едва они удалились за пределы слышимости от остальных, она первая начала разговор.

– Почему ты так долго избегал нас? – требовательно спросила Анджули. – Дело не в твоей работе, и ты не болел: Гита по моей просьбе навела справки. У тебя что-то случилось. Что именно, Ашок?

Аш замялся, захваченный врасплох. Джули всегда отличалась прямотой, и ему следовало помнить это и заготовить ответ, способный удовлетворить ее, но в данный момент у него не было времени придумывать правдоподобную ложь, а он уже твердо решил, что правды не скажет. Внезапно он почувствовал столь сильное побуждение выложить все начистоту, что крепко стиснул зубы, только бы не проговориться. Похоже, Анджули заметила это, и между бровей у нее вновь пролегла тонкая морщинка, та самая, которую он так хотел разгладить накануне вечером, не в силах видеть девушку огорченной и встревоженной.

Сегодня Аш испытал такую же невыносимую муку при виде омрачившегося лица Джули и подумал, что если бы до сих пор он не знал, что любит ее, то понял бы это сейчас по боли, которую вызвала у него тень печали на челе девушки. И он снова понял, что отдал бы все на свете за возможность разгладить эту морщинку и сказать Джули, что он любит ее и готов на все, лишь бы оградить ее от несчастий. Но такого никак нельзя было допустить, и Аш нашел спасение в гневе, яростно заявив, что у него есть более важные дела, чем вести светские беседы в дурбарной палатке, и да будет ей известно, что на жизнь ее младшего сводного брата уже дважды покушались: во второй раз – с помощью яда, всего несколько дней назад.

Он собирался сообщить новость совсем не так и глубоко устыдился при виде побелевшего от ужаса лица Джули. Но сказанного не воротишь, и, поскольку было уже поздно пытаться смягчить удар, он отрывистым голосом рассказал все в подробностях, ничего не упуская. Когда он закончил, девушка сказала лишь одно:

– Ты должен был рассказать мне все после первого покушения, а не сейчас, когда у меня осталось всего несколько дней.

Аш и сам так считал, хотя он пришел к этой мысли далеко не сразу, а Мулрадж вообще об этом не думал или же просто полагал необходимым воспользоваться любой помощью, пусть даже в течение всего нескольких дней. Но Анджули сразу поняла, насколько запоздало это страшное известие, и морщинка у нее между бровей стала глубже – правда, теперь при мысли о Джхоти, а не об Аше. Девушка сильно побледнела и казалась потрясенной, и Аш только сейчас заметил темные круги у нее под глазами, словно она тоже мучалась бессонницей.

– Мне очень жаль, Джули, – сказал он.

И тут же подумал, что в данных обстоятельствах слова эти звучат совершенно бессмысленно – машинальное вежливое выражение сожаления, извинение человека, случайно опрокинувшего чашку с чаем или ненароком толкнувшего кого-то в дверях. Но никакие другие слова не шли на ум, и он действительно сожалел, глубоко и искренне… не только о том, что не счел нужным своевременно рассказать Джули про Джхоти, но и о многом другом. Наверное, больше всего о том, что вернул ей половинку перламутровой рыбки. Если бы он не сделал этого…

Смех Шушилы, донесенный до них очередным коротким порывом ветра, напомнил Ашу, что, если они не увеличат скорость, их скоро нагонят – они непроизвольно перевели лошадей на шаг, пока разговаривали. Он резко сказал:

– Давай быстрее!

И они пустились галопом, направляясь к проходу в гряде холмов, и вскоре оказались в тихой долине, затопленной вечерними тенями.

Земля здесь была не такой твердой и каменистой, как на открытой равнине, но склоны холмов были по большей части скалистыми, и среди беспорядочно нагроможденных валунов зияли черные провалы пещер, где явно некогда обитали люди или домашние животные: на скалах остались черные круги от костров, а вокруг них там и сям виднелись следы коровьих лепешек, давно уничтоженных солнцем, ветром и навозными жуками. Как бы пристально Аш ни вглядывался, он нигде не находил свежих признаков человеческого присутствия, и, убедившись, что за ними никто не последовал и что долина необитаема, он натянул поводья, и обе лошади снова пошли шагом. Но хотя теперь они могли не опасаться посторонних ушей, Аш не произносил ни слова, и Анджули тоже молчала.

Тень от холмов справа накрывала две трети долины, и, хотя ближайшие к ним холмы, все еще ярко освещенные закатным солнцем, продолжали источать накопленное за жаркий день тепло, здесь было прохладнее, чем на открытой местности. Ветер, взметавший пыльные смерчи на равнине, усилился, и залетавшие в долину порывы высушили пот у них между лопаток и положили конец дремотному знойному безветрию, царившему весь день. Небо впереди уже позеленело в преддверии сумерек, а холмы поменяли цвет с рыжевато-желтого на розовый, светло-вишневый и абрикосовый на вершинах, все еще озаренных солнечными лучами, и на синий и фиолетовый в быстро сгущающихся тенях у подножий. Но Аш не замечал ничего этого…

Он смотрел на Джули и сознавал, что будет видеть ее в течение ближайших нескольких дней и в последний раз – на бракосочетании, а потом никогда больше не останется с ней наедине и не сможет смотреть на нее вволю.

Как всегда на конных прогулках, она была в мужском костюме: шароварах, ачкане и маленьком муслиновом тюрбане, прикрывавшем волосы. Строгость головного убора лишь подчеркивала красоту ее черт, привлекая внимание к прелестным очертаниям скул и подбородка и огромным, широко расставленным глазам, окаймленным густыми ресницами, а его рубиново-красный цвет выгодно оттенял матовую кожу лица и повторялся в изгибе ярких губ и кастовом знаке между бровей. Джули сидела в седле, развернув прямые тонкие плечи, нисколько не похожие на покатые изящные плечи Шушилы.

Любой случайный прохожий принял бы Джули за красивого юношу, ибо она держала голову по-мужски высоко, а не склоняла покорно, как подобает благовоспитанной девице. Но ехавшему рядом Ашу казалось, что нынешняя ее одежда подчеркивает ее женственность гораздо сильнее, нежели изящные складки сари. Под прямого покроя ачканом явственно вырисовывались полушария грудей, которые сари обычно скрывало, да и тонкая талия и округлые бедра определенно принадлежали не мальчику, хотя руки вполне походили на мальчишеские. «Сколь многое они говорят о характере Джули, – подумал Аш, пристально разглядывая эти руки, спокойно лежащие на конской гриве, с пропущенными между сильными пальцами поводьями. – Надежные руки…»

Он совсем забыл про Джхоти. Но Анджули не забыла, и, когда наконец заговорила, голос ее звучал приглушенно, словно она размышляла вслух.

– Это все Нанду, – негромко произнесла она. – Наверняка он. Кто еще может извлечь выгоду из смерти Джхоти или иметь причины убить его? В лагере полно приспешников Нанду… но мне не верится, что найдется много людей, способных убить ребенка. Впрочем, многих для такого дела и не требуется, одного-двух вполне достаточно, и, если мы не узнаем, кто они, нам будет трудно уберечь Джхоти от беды. Мы должны решить, кому можно доверять, и позаботиться о том, чтобы один из надежных людей постоянно находился при нем.

Она повернулась к Ашу и спросила:

– Кто еще знает об этом, кроме Мулраджа, тебя и хакима моего дяди, Гобинда Дасса?

– Никто, – сказал Аш и объяснил, почему представлялось разумным сохранить в тайне первое покушение, а сейчас рассказать о случившемся лишь ей и Гобинду.

Анджули кивнула и задумчиво промолвила:

– Да, вы приняли правильное решение. Это только напугало бы Шу-шу, а поскольку она никогда не поверила бы, что Нанду мог отдать такой приказ, она истолковала бы покушение на Джхоти как часть заговора с целью убийства всех нас – всей нашей семьи. Мой дядя поверил бы, но что он может сделать? Однако есть другие, кому мы можем доверять без всякой опаски. Старая Гита, например. И личный слуга Джхоти, Рамджи, который находится при нем с самого его рождения и жена которого является одной из моих служанок. Рамджи наверняка знает, кто из слуг заслуживает доверия, если таковые вообще есть. Давай подумаем…

Лошади неторопливо шли вперед, изредка останавливаясь пощипать траву и снова двигаясь дальше, пока всадники обсуждали способы и средства предотвратить убийство ребенка, а небо за ними постепенно темнело. Вскоре очередной, и довольно сильный, порыв ветра пронесся над долиной, гоня облака пыли, и сорвал с Анджули тюрбан, который покатился по земле, разматываясь на ходу. Ее волосы разметались вокруг лица, развеваясь на ветру, точно водоросли в приливной волне, и обе лошади вскинули головы, разом всхрапнули и перешли на рысь.

– Пора возвращаться, – сказал Аш. – Ты бы повязала что-нибудь на голову, иначе ничего не увидишь из-за своих волос. Вот…

Он вытащил из кармана бриджей платок и протянул девушке, а потом развернул своего коня и, задохнувшись от неожиданности, воскликнул по-английски:

– Боже мой!

Поглощенные разговором, они не обращали внимания на окружение, и ни один из них не додумался оглянуться назад или спросить себя, почему свет дня так быстро меркнет. Небо впереди оставалось чистым и ясным, и даже сейчас последние солнечные лучи золотили гребень ближайшего холма. Но, повернувшись кругом, они увидели позади сплошную тьму – бурую плотную завесу, которая тянулась по всему горизонту и приближалась с такой скоростью, что уже застила вход в долину. Гнавший ее ветер дул не порывами, но постоянно, с ураганной силой, и теперь они слышали запах пыли и видели, как небо над ними темнеет, окрашиваясь в бурый цвет. «Но еще слишком рано, – ошеломленно подумал Аш. – На месяц раньше обычного… даже больше чем на месяц!» Он смотрел на приближающуюся пыльную бурю так, словно не верил своим глазам.

– Шушила… – задыхаясь, проговорила Джули. – Шушила…

Она схватила поводья, выпустив из рук платок, который пыталась повязать на голову, пришпорила лошадь и галопом понеслась навстречу стене тьмы, поглотившей равнину, где они оставили Шушилу. Но Аш уже овладел собой, и Джули не могла тягаться с ним в скорости. Прежде он позволял себе лишь легонько дотронуться одной шпорой до бока Бадж Раджа, но сейчас вонзил ему в бока обе шпоры, и конь рванулся с места, в два счет настиг кобылицу Анджули и стал теснить ее, вынуждая повернуть обратно в долину.

– Нет! – выкрикнула Анджули. – Нет…мне надо к Шушиле!

Она рванула поводья, пытаясь усмирить обезумевшее животное, и Аш хлестнул ее по рукам кнутом и яростно прокричал:

– Не будь дурой! Мулрадж позаботится о ней…

А потом снова ударил кнутом, на сей раз Бадж Раджа, хотя подгонять коня не было нужды: он никогда прежде не видел ничего подобного этой ужасной, грозно клубящейся тьме, наступавшей на них, и не меньше Аша хотел спастись от нее.

Кобылица тоже неслась во весь опор, и едва ли кто-нибудь сумел бы повернуть ее назад, но Анджули больше и не пыталась. Еще не успев договорить, она поняла, что Аш прав и возвращаться обратно на равнину – чистое безумие. Оказавшись в средоточии такой бури, она все равно ничего не увидит в кромешном мраке и не сможет никому помочь. Рядом с Шу-шу находится Мулрадж, он и остальные позаботятся о ней. По всей вероятности, они уже давно заметили приближающую бурю, сразу вернулись в лагерь и теперь находятся в безопасности. Но вот они с Ашоком…

Анджули тоже ни разу в жизни не видела пыльной бури, но без всяких слов поняла, что на открытой местности в нее попадать не стоит, и сейчас скакала так, как не скакала никогда прежде, низко пригнувшись над седельной лукой, перенеся свой вес вперед, чтобы облегчить задачу отчаянно напрягающему силы животному, и понятия не имея, куда они направляются, так как почти ничего не видела из-за собственных волос, бешено метавшихся у лица.

Аш направлялся к пещере, которую заметил немногим раньше, буквально за минуту до того, как на нее наползла тень от противоположных холмов. Он бы не увидел пещеры, не будь та освещена солнцем. Тогда они находились в доброй полумиле от нее и, хотя медленно двигались к ней, едва ли успели преодолеть больше половины этого расстояния. Но Аш, прошедший хорошую школу в Пограничных горах, при солнечном свете безошибочно распознавал разницу между творением природы и созданием рук человеческих.

Даже с такого расстояния было видно, что под нависающим выступом скалы кто-то когда-то заложил вход в большую пещеру глиняными кирпичами, оставив проем, достаточно широкий для человека или коровы. Именно очертания черного проема – продолговатого, с прямыми краями – и цвет выбеленной временем глины, казавшиеся не вполне уместными на склоне холма, привлекли внимание Аша, который прищурил глаза и присмотрелся пристальнее с целью удостовериться, что пещера необитаема. Но в долине и на склонах холмов не наблюдалось никакого движения, к тому же если бы здесь жили люди, он бы увидел дым костров, ибо было время ужина. Солнечный свет отступил, и темный проем скрылся в наползающей тени, а Аш повернулся к Джули и сразу забыл о пещере – но снова вспомнил о ней в тот момент, когда понял, что означает зловещая пелены тьмы.

Поблизости были и другие пещеры, однако определить на взгляд, какой они глубины, не представлялось возможным, а мелкая пещера не защитит от пыльной бури. Но пещера, которую сочли нужным огородить кирпичной стенкой, скорее всего, имеет значительную глубину, и узкий вход не позволит проникнуть внутрь большому количеству пыли. Надо только успеть добраться туда раньше, чем буря настигнет их, иначе они никогда не найдут дороги: воздух был уже настолько насыщен пылью, что они двигались словно в густом тумане.

Будь земля здесь не такая ровная, они, наверное, так и не добрались бы до убежища: одна или обе лошади непременно упали бы, налетев на какой-нибудь валун, а кусты не позволили бы скакать во весь опор, но, по счастью, в долине не было ни валунов, ни кустов, и единственная сложность состояла в том, чтобы вовремя остановиться, не дав обезумевшим от страха лошадям пронестись мимо пещеры. Аш, скакавший впереди, яростно рванул поводья, заставив Бадж Раджа взвиться на дыбы, а в следующий миг выпрыгнул из седла и поймал под уздцы пролетающую мимо кобылицу, которую Анджули пыталась остановить, изо всех сил натягивая поводья.

Кобылица шарахнулась в сторону, замедлила бег и наконец остановилась, а Анджули скатилась с седла на землю, проворно вскочила на ноги и бросилась к Бадж Раджу, который бесцельно рысил кругами, путаясь в поводьях. Взяв коня под уздцы, она провела его в темную пещеру, куда несколькими секундами позже зашел Аш с кобылицей в поводу.

Во мраке было не видно, насколько велика пещера, но, судя по гулкому стуку лошадиных копыт, размеры ее были значительными. Хорошо, что они успели добраться до нее вовремя, еле-еле успели. Буря уже почти настигла их: вход в пещеру как будто задернули темной занавесью, и свет дня померк окончательно, когда удушливый пыльный смерч ворвался в долину, гонимый ветром, который пронзительно выл, словно оседланный валькириями или брокенскими ведьмами.

Рев урагана отразился от стен тихой пещеры резким тонким гулом, доносившимся, казалось, со всех сторон сразу. В проем повалила пыль, в считанные секунды насытившая и без того спертый воздух до такой степени, что дышать стало невозможно, и Анджули начала кашлять и задыхаться.

Она услышала голос Аша, но слов не разобрала в неистовом шуме ветра, отражавшемся гулким эхом в недрах пещеры. Тогда он схватил ее за руку и прокричал в ухо:

– Сними кафтан и накинь на голову. И иди в глубину пещеры, как можно дальше. – Он смахнул с лица ее шелковистые волосы, лезшие ему в рот, и добавил: – Только осторожнее, ларла. Смотри под ноги, чтобы не упасть.

Старое ласковое обращение вырвалось у него бессознательно, и сам Аш не обратил на него внимания, занятый другими мыслями, в первую очередь мыслью о лошадях, которые пятились и фыркали, пытаясь спастись от удушливой пыли, и в любой момент могли впасть в панику и броситься в темноту, причинив повреждение друг другу, а то и Джули или ему самому. А коли лошади охромеют, обратный путь к лагерю займет много времени – если лагерь еще на месте. Аш не хотел думать о том, что творится там сейчас, да и не имело смысла тревожиться по поводу ситуации, никак от него не зависящей. Но зато он был в состоянии позаботиться о Бадж Радже и кобылице.

Поскольку платок он отдал Джули, ему пришлось снять рубашку и разорвать на полосы, предварительно надорвав ткань зубами. Первую полосу он повязал вокруг головы, прикрыв рот и нос от пыли. Дышать стало легче, а глаза Аш зажмурил, чтобы пыль не попадала, и все остальное сделал на ощупь: успокоил испуганных животных, подвязал повыше поводья, чтобы не мешались, и наконец стянул полосой ткани передние ноги каждой лошади прямо над копытами, как испокон веков поступает индийский крестьянин, который стреножит своего пони скрученной из травы веревкой, ограничивающей свободу движений, и выпускает на пастбище в твердой уверенности, что животное не уйдет далеко и ничего страшного с ним не приключится.

Затем Аш принялся обследовать пещеру с целью проверить, достаточно ли она велика, чтобы все они могли спастись от удушливой пыли в глубине, где воздух чище.

Ветер дул через долину наискось, отклоняясь чуть в сторону от пещеры, и нависающий над входом скалистый выступ немного защищал от него. Но вход оставался открытым, и облака пыли валили внутрь, точно клубы пара от кипящего чайника. Чем дальше они отойдут от проема, тем лучше для всех них, – и Аш осторожно двинулся в темноту, держась рукой за стену.

Он прошел, наверное, ярдов двадцать, когда наткнулся рукой на некий металлический предмет; в ходе дальнейшего обследования выяснилось, что кто-то – вероятно, давний обитатель пещеры – вбил в скалистую стену несколько коротких железных скоб, хотя было непонятно, для какой надобности. Скобы в количестве пяти штук располагались по косо направленной вверх линии, и вполне возможно, что выше и вне пределов досягаемости имелись другие. Но четыре из них находились на приемлемом уровне, и Аш мысленно возблагодарил неизвестного человека, вбившего здесь скобы: хотя они были разъедены ржавчиной и одна обломилась при первом же нажатии на нее, все прочие отвечали нужным требованиям, ибо воздух здесь был значительно чище, чем у открытого входного проема.

Аш ощупью вернулся к лошадям и повел в глубину пещеры Бадж Раджа, который бешено мотал головой, отфыркиваясь от пыли, и неохотно поддавался на ласковые уговоры. Но когда дышать стало легче и Аш привязал поводья к скобе, конь сразу прекратил дрожать и успокоился. Аш сходил за кобылицей, поставил ее на привязь таким же образом, а потом стер с век налипшую корку пыли и чуть приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, не идет ли буря на убыль. Но входной проем по-прежнему казался лишь немногим светлее кромешного мрака пещеры, и ветер все так же проносился над долиной с ревом и грохотом курьерского поезда, мчащегося по тоннелю с протяжным гудком.

«Похоже, это затянется надолго», – подумал Аш и пожалел, что не прислушивался внимательнее к деревенским старостам, с которыми общался по дороге, когда они заводили разговор о знойных ветрах, пыльных бурях и прочих капризах раджпутанской погоды. Узнав, что сезон пыльных бурь наступит еще не скоро, он не стал задавать никаких вопросов, решив отложить дело на потом и выяснить все позже, когда свадебные церемонии завершатся и отряд каридкотцев двинется обратно на север. Но теперь Аш сожалел, что не расспросил обо всем раньше. Он понятия не имел, сколько времени обычно продолжается пыльная буря. Часы? Или минуты?

Сначала Аш решил, что эта буря бушует уже почти час, но по зрелом размышлении изменил свое суждение. Он явно потратил не более десяти минут на то, чтобы разорвать рубашку, найти спасительные скобы и привязать лошадей. Значит, минут пятнадцать от силы, и, разумеется, во всей Раджпутане, несмотря на засушливость здешних краев, не найдется такого количества пыли, чтобы подобная буря могла затянуться надолго. Разве что она совершает круговое движение – а так это или нет, Аш тоже не знал. Но в любом случае она не может продолжаться вечно, и, как только ветер растратит первоначальную силу и начнет стихать, облака пыли улягутся и все благополучно закончится. Хотя, судя по всему, уже после захода солнца.

В кармане бриджей у Аша лежал хронометр, но он ни разу не посмотрел на него с момента выезда из лагеря, а сейчас разглядеть циферблат было невозможно, и он понятия не имел, который теперь час. Но он вдруг сообразил, что едва различает выход из пещеры не из-за одной только пыльной бури, неистовствующей в долине. Период сумерек после захода солнца длится считанные минуты, ведь здесь ночь наступает не медленно, как на Западе, а следует по пятам за днем. И если солнце уже село, им придется искать обратный путь в темноте, через незнакомую местность и лабиринты холмов.

«Мулрадж пошлет людей на наши поиски», – подумал Аш, но скорее с надеждой, нежели с уверенностью. Он хорошо понимал, что буря наверняка ввергла лагерь в ужасный хаос и Мулрадж и все остальные сейчас заняты по горло, а потому сумеют выслать поисковые отряды лишь на рассвете. К тому времени, если повезет, они с Джули вернутся самостоятельно. А пока бушует буря, им придется оставаться здесь и стойко переносить неудобства.

Аш стянул повязку с лица и, вдохнув через нос, обнаружил, что дышится здесь гораздо легче, чем он предполагал. Наверное, в глубине пещеры воздух еще чище, особенно если от нее отходят боковые пещеры, куда пыль не попадает. Кроме того, здесь царила приятная прохлада. Жар солнечных лучей не проникал так глубоко в недра горы, и после палящего зноя снаружи понижение температуры воздуха казалось весьма существенным. Аш надеялся, что Джули не простудится: она была в тонком ачкане, надетом, возможно, на голое тело.

Он позвал Джули, и снова по пещере прокатилось многократное эхо: казалось, будто дюжина голосов, близких и далеких, кричит с разных сторон в темноте, пытаясь перекрыть жуткий вой ветра, но слова теряются в оглушительном шуме. Эхо стихло, но рев ветра продолжался, и Аш не знал, откликнулась девушка или нет: голос ее потонул бы в хаосе диких звуков. Внезапно, без всякой причины, множество страшных предположений разом пришли ему на ум, и сердце у него болезненно сжалось. Он велел Джули соблюдать осторожность, но что, если в полу пещеры есть яма? Или даже колодец? Или глубокая расселина, куда она могла упасть? А вдруг от пещеры отходят тоннели, которые уходят далеко в недра горы, разветвляясь и петляя так, что любой человек, ощупью идущий по ним, вскоре безнадежно заблудится? А если здесь водятся змеи…

Охваченный паникой, он бросился в темноту с вытянутыми вперед руками, крича:

– Джули! Джули! Ты где? Отзовись, Джули!

И эхо запрыгало вокруг, передразнивая его, то замирая, то перекрывая пронзительный вой ветра: «Джули… Джули… Джули…»

Один раз Ашу показалось, будто он услышал ее голос, но было непонятно, с какой стороны донесся звук, и в тот момент он не колеблясь продал бы душу дьяволу за луч света или несколько секунд тишины. Напрягая слух, он не слышал ничего, кроме воя ветра, похожего на заунывное пение тысячи волынок, да сводящего с ума эха собственных криков, и продолжал бежать вперед, шаря руками в кромешной тьме, но нащупывая только каменные стены, шероховатую землю или пустоту.

Должно быть, он ненароком свернул в боковую пещеру. Внезапно шум заметно стих, словно за ним захлопнулась дверь, и дышать стало гораздо легче благодаря почти полному отсутствию пыли. Не было слышно никаких новых звуков, и здесь царил все тот же непроглядный мрак, но Аш вдруг понял, что именно отсюда доносился голос Джули и что она по-прежнему здесь: в спертом прохладном воздухе слышался слабый аромат розовых лепестков. Он пошел на запах и заключил девушку в объятия.

Голый по пояс, он ощутил теплую наготу ее гладких рук, плеч, грудей, тонкой талии: она потеряла где-то в темноте ачкан, который накинула на голову для защиты от удушливой пыли и сняла, когда звала Аша. Щека, прижатая к его щеке, была мокрой от слез, и Джули тяжело дышала, словно после быстрого бега, ибо она в страхе бросилась назад, услышав крики и приняв их за призывы о помощи – столько отчаяния звучало в его голосе. Но, сбитая с толку эхом, она заблудилась и вслепую бродила в грохочущей тьме в поисках Аша, больно ушибаясь о скалистые выступы, рыдая и безостановочно крича.

Они стояли так бесконечно долгую минуту, не шевелясь и не произнося ни слова, а потом Аш наклонил голову и поцеловал Джули в губы.

Если бы пыльная буря не налетела столь стремительно… Если бы они заметили ее приближение раньше… Если бы пещера оказалась меньше и в ней было не так темно и не так шумно…

Много позже Аш задавался такими мыслями и гадал: изменилось бы что-нибудь от этого? Вероятно, да. Но если старый дядя Акбар, в честь которого его назвали, был прав, тогда – нет.

И дядя Акбар, и Кода Дад уверяли Аша, что каждый человек приходит в этот мир со своей раз и навсегда предопределенной судьбой и убежать от нее не в силах.

«Написанного в Книге Судеб не изменить». Сколько раз Кода Дад повторял это? А до него то же самое говорил Акбар-хан: в первый раз – когда Аш стоял и смотрел на мертвого тигра, застреленного пятью минутами раньше из засады, где они сидели несколько часов подряд, а в другой – когда произошло не менее памятное событие во дворе огромной мечети Шах-Джахан в Дели, где в кошмарной давке двое мужчин сорвались с ворот и разбились насмерть и Аш потребовал объяснений. Но в данном случае вопрос предопределения и свободной воли представлял чисто теоретический интерес. Факт оставался фактом: они не заметили приближения бури, а поскольку пещера, послужившая им убежищем, оказалась очень большой, Аш впал в панику при мысли, что Джули заблудилась в ней, или сломала шею, упав в какую-нибудь ужасную расселину, или наступила на кобру в темноте.

Если бы он сохранял хладнокровие, то наверняка преуспел бы в своих благих намерениях. Они двое просидели бы всю бурю, не прикасаясь друг к другу, и отправились бы в лагерь сразу, как только ветер стих. Однако тогда они разминулись бы с Кака-джи и рутхом, а по возвращении в лагерь оказались бы в центре страшного скандала и навлекли бы на себя серьезные обвинения.

Теперь же они понятия не имели, как долго продолжалась буря и когда стих ветер. Возможно, прошел час, а возможно, два или десять. Они потеряли счет времени, и даже тот факт, что уже наступила тишина и они могут разговаривать еле слышным шепотом, не вернул их к действительности.

– Я не хотел этого, – пробормотал Аш, и он говорил почти правду.

Но если у него и оставалась хоть самая слабая надежда избежать этого последним невероятным усилием воли, она бесследно растаяла, когда Джули, наконец найденная, обвила руками его шею и тесно прижалась к нему. И тогда он поцеловал ее…

В том поцелуе не было ничего, похожего на братскую нежность; он был страстным и яростным, и, хотя у Джули мучительно заныли губы и перехватило дыхание, она не отшатнулась, но прижалась к Ашу еще крепче. В тот момент безумного отчаяния они походили на врагов, которые сошлись в смертельном поединке, одержимые единственно желанием причинить боль противнику и не замечающие собственной боли.

Короткий приступ неистовства миновал, и напряженное тело Джули расслабилось, избавившись от панического страха, и стало мягким и податливым в объятиях Аша. Отчаяние схлынуло и сменилось медленно нарастающим восторгом, растекающимся по жилам жаркими токами, воспламеняющим каждую клеточку, каждый нерв, каждую фибру существа. Аш чувствовал на языке ее соленые слезы и тонул в ее волнистых волосах. Длинные шелковистые пряди, благоухающие розами, легко скользили по коже, точно одеяние из перьев, или обвивались вокруг него, улавливали в свои сети, будто живые существа, обладающие собственной волей. Губы Джули, поначалу холодные и напряженные от ужаса, стали теплыми и податливыми, и он целовал их снова и снова, покуда они наконец не раскрылись под его губами, – и он почувствовал дрожь желания, пробежавшую по ее телу.

Он уже собрался подхватить девушку на руки и положить на пол пещеры, но в последний момент сдержался и оторвался от ее губ, чтобы задать вопрос, который при данных обстоятельствах казался излишним. Однако Аш сам недавно сходил с ума от страха в темноте и, зная, что Джули находилась в таком же безумном состоянии, хотел убедиться, что ее страстный ответ на его поцелуи вызван не просто чувством облегчения после пережитого ужаса. Поэтому он спросил резким голосом, с трудом выталкивая из себя слова, ибо вдруг испугался возможного ответа:

– Джули, ты меня любишь?

Их пещера и другие пещеры за ней повторили многократно: «Ты меня любишь… меня любишь… любишь…» И Анджули тихо рассмеялась – таким нежным, таким любящим смехом, что сердце у него перевернулось в груди, – и прошептала ему на ухо:

– Зачем ты спрашиваешь, если знаешь, что я любила тебя всю жизнь? Да, всю жизнь. С самого детства.

Аш схватил ее за плечи и грубо тряхнул.

– Как брата. Но такая любовь мне не нужна. Мне нужна возлюбленная… жена. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком и полностью – только мне и навсегда. Ты любишь меня так? А, Джули?

Она нежно прижалась щекой к левой руке Аша, лежащей у нее на плече, и медленно проговорила, словно читая наизусть стихотворение или повторяя молитву:

– Я люблю тебя. Я всегда тебя любила и всегда буду любить. И если сначала я любила тебя как брата, то уже не брата ждала, когда повзрослела и стала женщиной, а возлюбленного. И… и…

Джули подалась вперед и прижалась щекой к его щеке, и он почувствовал прикосновение твердых, точно кончики пальцев, сосков к своей груди.

– Ты не знаешь этого, но, когда ты вернулся, я полюбила тебя еще прежде, чем узнала, кто ты такой. Когда ты вытащил меня из рутха той ночью на реке и обнимал меня на берегу, пока мы ждали моих служанок, я едва могла дышать – так сильно билось мое сердце. И я стыдилась своих чувств, считая тебя незнакомцем. Однако я испытывала неизъяснимое наслаждение в твоих объятиях и хотела, чтобы ты обнимал меня крепче и крепче. Вот так… – Она тесно обвила руками шею Аша, прижалась губами к его щеке и прерывисто прошептала: – О, любимый мой! Люби меня… люби меня сейчас, пока для меня не стало слишком поздно.

Она задохнулась, когда руки Аша соскользнули у нее с плеч, чтобы снова заключить ее в крепкие объятия и потянуть вниз, на пол пещеры.

Сухой серебристый песок был прохладным, гладким и очень мягким, и черные волосы Джули расстелились на нем подобием шелкового покрывала, когда она легла навзничь в темноте и почувствовала, как руки Аша стягивают с нее последний остававшийся на ней предмет одежды, а потом медленно поднимаются обратно, нежно лаская тело, теплые, твердые и уверенные. Несколько мгновений она находилась во власти всепоглощающего страха, но он отступил так же быстро, как нахлынул, и, когда Аш сказал: «Сейчас тебе будет больно», – она лишь теснее сомкнула объятия и не вскрикнула, когда сладостная жестокость положила конец ее девству.

– Я не хотел этого, – пробормотал Аш.

Но это было уже много часов спустя (они не знали, сколько именно) и после того, как все повторилось еще раз. И еще раз, и еще…

– Я хотела, – прошептала Джули, лежавшая головой у него на плече, спокойная и расслабленная в его объятиях.

– Когда ты это поняла, ларла?

Джули ответила не сразу, но Аш уже думал о другом, и вопрос, еще недавно казавшийся праздным, выливался у него в уме в конкретные планы. Он пытался восстановить в памяти карту военно-геодезического управления, которую уже несколько месяцев изучал почти ежедневно, и решить, какой путь наиболее безопасен. Чем скорее они покинут Раджпутану и южные области Индии, тем лучше. У них есть лошади, но нет денег… Им понадобятся деньги, однако они не могут вернуться в лагерь. Джули немного повернула голову, и, ощутив холодное прикосновение серьги к плечу, Аш вспомнил, что сегодня в ушах у нее кроваво-красные рубины в золотой оправе и такие же рубины служат пуговицами ее ачкана. Если соблюдать осторожность, они сумеют продать камни по хорошей цене и будут продавать их один за другим по мере необходимости.

– Уже давно, – тихо проговорила Джули, отвечая наконец на вопрос Аша. – Месяц назад или больше, хотя я планировала все иначе. Разве могла я предполагать, что боги в милости своей пошлют песчаную бурю, в поисках спасения от которой мы вдвоем укроемся здесь, в пещере? Ты сочтешь меня бесстыдной, но я собиралась при первой же возможности прийти к тебе в палатку и умолять на коленях, коли ты не пожелаешь взять меня по своей воле… ибо я была в отчаянии и думала, что если только..

– О чем ты говоришь? – спросил Аш, отвлекаясь от своих мыслей.

– О ране Бхитхора, – прошептала Джули и задрожала. – Я… я терзалась мыслью, что меня лишит девственности другой мужчина, которого я не знаю и не люблю и который не любит меня, но будет обладать мной по праву – из похоти или из желания породить от меня наследника. Старый мужчина и совершенно чужой…

Она содрогнулась всем телом, и Аш крепко прижал ее к себе и сказал:

– Не надо, ларла. Тебе больше нет нужды думать об этом. Никогда.

– Но я должна, – настойчиво проговорила Джули дрожащим голосом. – Нет, дай мне сказать. Я хочу, чтобы ты понял. С самого начала я знала, что должна буду беспрекословно подчиняться ране и что, даже если он не найдет меня желанной, он будет обладать мной, поскольку я женщина и его жена, а он хочет сыновей. Этого я не могла избежать. Но что он будет у меня первым и последним… что он возьмет меня без любви, а я покорюсь с отвращением и никогда, никогда не узнаю, что значит отдаться любимому мужчине и познать великое счастье быть женщиной, – этого я не могла вынести, а потому, сердце моего сердца, собиралась просить тебя, умолять на коленях, коли понадобится, избавить меня от такой участи. Ты сделал это, и я безумно рада. Никто никогда не отнимет у меня этих часов, не испортит и не осквернит их. И может быть – кто знает? – боги подарят меня еще одной милостью и я понесу после этой ночи. Я буду молить богов, чтобы мой первенец родился от тебя. Но даже если мне не будет ниспослано такое счастье, я познала любовь… и, познав ее, смогу вынести чужую похоть и свое унижение без особых переживаний.

– Тебе вообще не придется переживать! – горячо сказал Аш.

Запустив пальцы в волосы Джули, он запрокинул ей голову и принялся целовать ее лицо – глаза, лоб, виски, щеки, подбородок, губы, – шепча между поцелуями:

– Любимая моя… глупенькая моя… Неужто ты и вправду думаешь, что я отпущу тебя? Я бы мог сделать это раньше, но не теперь. Теперь это невозможно…

Он рассказал, как собирался просить ее убежать с ним, но потом скрепя сердце отказался от своего намерения, так как опасность слишком велика – для них обоих, но в первую очередь для нее. Но эта пыльная буря все изменила. Она и есть то самое чудо, в котором он так остро, так отчаянно нуждался. Она дает им возможность убежать, не вызывая подозрений и не опасаясь погони. Лошади с ними, и, если они тронутся в путь, как только ветер стихнет, они покроют много миль за ночь и к рассвету будут уже далеко за пределами досягаемости, ибо смятение и хаос, наверняка вызванные бурей в лагере, не позволят выслать поисковые отряды раньше утра. Когда же их нигде не найдут, все решат, что они погибли во время бури и лежат где-то под песчаным наносом среди холмов, а поиски тел скоро прекратят, поскольку местность на многие мили окрест изменилась после бури и слишком много оврагов и лощин занесено пылью и песком.

– Они оставят поиски через день-другой и двинутся в Бхитхор, – сказал Аш. – Им придется это сделать хотя бы из-за жары, если не по какой-то другой причине. И нам даже не нужно беспокоиться по поводу денег: мы продадим мои часы и твои рубины – серьги и пуговицы ачкана. На вырученные деньги мы сможем жить много месяцев. Возможно даже, несколько лет. Где-нибудь, где нас никто не знает: в Ауде, или в предгорьях на севере, или в долине Кулу. Я найду работу, а когда все забудут про нас…

Анджули покачала головой.

– Они не забудут. Про меня, возможно, и забудут – я особа незначительная. Но с тобой совсем другое дело. Ты можешь скрываться год или десять лет, но, когда ты снова объявишься – здесь, в Индии, или в Билайте – и попытаешься заявить о своих правах на наследство, ты по-прежнему будешь оставаться офицером британской армии, который самовольно оставил службу, и тебя схватят и накажут. И тогда все станет известно.

– Да, – медленно проговорил Аш. – Да, это верно. – В его голосе слышались удивленные нотки, словно он сделал неожиданное и неприятное открытие. В дурмане последних часов он начисто забыл о корпусе разведчиков. – Я могу вообще никогда не возвращаться. Но… но мы будем вместе и…

Он умолк, потому что Анджули прижала ладонь к его губам.

– Нет, Ашок, – произнесла она умоляющим шепотом. – Не говори ничего больше. Пожалуйста, пожалуйста, не надо. Я не могу бежать с тобой. Не могу бросить Шушилу… я обещала остаться с ней. Я дала слово и не могу от него отступиться…

В первый момент Аш не поверил девушке. Но когда он попытался заговорить, она еще крепче прижала пальцы к его губам и лихорадочно зашептала в темноте, объясняя, убеждая, умоляя. Каждое слово оглушало подобно удару молота. Шу-шу любит ее, всецело от нее зависит и согласилась выйти замуж за рану только при условии, что Анджули останется с ней. Она не может бросить свою маленькую сестру, оставить ее один на один с ужасами новой жизни. Ашок не понимает, как испугана и несчастна Шу-шу, как отчаянно тоскует по дому. Как она страшится предстоящего брака с пожилым незнакомым мужчиной и грядущей жизни среди людей, чьи повадки и обычаи ей чужды, в окружении, столь не похожем на любимое и знакомое с детства. Шушу еще совсем ребенок. Испуганный и смятенный ребенок…

– Разве смогу я быть счастлива, зная, что бросила ее? – прошептала Анджули. – Она моя младшая сестра, которую я люблю и которая любит меня, полагается на меня – и действительно нуждается во мне… она всегда во мне нуждалась, еще с пеленок. Шу-шу дарила мне любовь в те годы, когда у меня в жизни ничего больше не было, и если я отступлюсь от нее сейчас, когда она сильнее всего во мне нуждается, я буду мучаться чувством вины до конца своих дней и никогда не прощу себя, никогда не забуду, что бросила ее… нарушила слово и… и предала ее…

Аш схватил Джули за запястье и оторвал ее руку от своего лица.

– Но я тоже люблю тебя. И тоже нуждаюсь в тебе. Неужели для тебя это ничего не значит? Неужели она тебе настолько дороже, чем я? А, Джули?

– Ты знаешь, что это не так, – рыдающим голосом проговорила Анджули. – Я люблю тебя больше жизни. Больше всех и вся на свете. Невыразимо, безоглядно. Разве я не доказала тебе это сегодня ночью? Но… но ты сильный, Ашок. Ты будешь жить дальше, ты сумеешь оставить все это в прошлом и обрести счастье без меня, и однажды…

– Никогда, никогда, никогда! – яростно перебил Аш.

– Ты сумеешь. И я тоже – мы с тобой достаточно сильны для этого. Но Шу-шу не такая, и если я не останусь рядом с ней, чтобы подбадривать ее, когда она испугана, и утешать, когда она больна, печальна или тоскует по дому, она просто умрет!

– Би-вакуфи! – грубо сказал Аш. – Шушила наверняка гораздо сильнее, чем ты думаешь, и пусть в некоторых отношениях она еще ребенок, во многих других она дочь своей матери. О Джули, дорогая моя, любимая… я знаю, что она твоя сестра и что ты к ней глубоко привязана, но за всей этой застенчивостью и очарованием скрывается избалованная, эгоистичная и бесцеремонная девчонка, которая привыкла во всем добиваться своего. Ты слишком долго потакала ей, позволяла тиранить себя. Шушиле пора начать жить своим умом и понять наконец, что она уже не малое дитя, а взрослая девушка, которая через месяц станет женой, а в течение года матерью. Она не умрет. Ты сама не веришь в это.

Несколько мгновений Анджули молчала, а потом заговорила бесцветным, невыразительным голосом:

– Если Шу-шу скажут, что я погибла во время бури и ей придется ехать в Бхитхор одной, она обезумеет от горя и страха и никто не сможет совладать с ней. Нанду здесь нет, а он единственный имел на нее влияние. Говорю тебе: я знаю ее, а ты нет. Несмотря на свою любовь к ней, я вижу все ее недостатки – как и свои собственные. Я знаю, что она избалована, эгоистична и своевольна и что она дочь Джану-рани. Но я знаю также, что она добра, преданна и очень доверчива, и я не допущу, чтобы она умерла из-за меня. Допусти я такое, разве смог бы ты любить меня? Зная, что я тоже эгоистична и своевольна, а вдобавок вероломна? И еще жестока! Ибо я стала бы такой, когда бы подвергла опасности жизнь и рассудок младшей сестры ради собственного счастья.

– А мое счастье? – спросил Аш резким от боли голосом. – Мое счастье ничего не значит?

Но все было без толку. Никакие его слова не могли ничего изменить. Он использовал все доводы и возражения, какие только мог придумать, и под конец снова овладел Джули, с животной яростью, причинявшей боль и оставлявшей синяки на теле, но все же достаточно умело, чтобы вызвать у нее ответные судороги, мучительные и сладостные одновременно. Но когда все закончилось и они, обессиленные и задыхающиеся, замерли в объятиях друг у друга, она по-прежнему смогла сказать лишь одно: «Я не предам ее». И Аш понял, что Шушила победила, а он потерпел поражение. Он разжал руки, отстранился от Джули и лег навзничь, уставившись в темноту. Долгое время никто из них не произносил ни слова.

Было так тихо, что он слышал собственное дыхание и тихий металлический звон, доносившийся из внешней пещеры, – это одна из привязанных лошадей беспокойно мотала головой. Прошло порядочно времени, прежде чем Аш сообразил, что означает эта тишина: ветер стих, причем, по-видимому, уже довольно давно, так как он не помнил, когда в последний раз слышал вибрирующий гул, раскатывающийся по пещерам. Не меньше часа назад, а вполне возможно, и больше. Следовательно, чем скорее они тронутся в путь, тем лучше. Если они собираются вернуться в лагерь, разумнее сделать это под покровом темноты и надеяться, что в царящей там суматохе их прибытие не привлечет всеобщего внимания.

Джули, остававшейся несколько часов в обществе одного-единственного мужчины, придется несладко. Но пыльная буря послужит оправданием; а если они поторопятся, возможно, скандала удастся избежать по той простой причине, что ситуация, в которой они оказались, явно не располагала к флирту и сам лагерь, скорее всего еще находится в таком беспорядке, что едва ли у многих найдется свободное время для досужих сплетен и домыслов. Если повезет, Джули отделается суровым выговором за то, что ускакала слишком далеко от сестры и дяди, и никто никогда не заподозрит… Внезапно в голову Ашу пришла новая мысль, и он резко сказал:

– Тебе нельзя возвращаться, Джули. Это слишком опасно. Он все равно узнает.

– Кто узнает? – Голос Анджули звучал сдавленно, словно она плакала. – Что узнает?

– Рана. Он обнаружит, что ты не девственна, как только ляжет с тобой, и тогда быть беде. Вряд ли он простит такое или согласится взять женщину, принадлежавшую другому мужчине. Он захочет знать, кто и когда, а если ты не скажешь, выбьет из тебя признание и отправит тебя обратно к сводному брату, с отрезанным носом и без приданого. А когда ты окажешься в руках своего драгоценного братца, он либо предаст тебя мучительной смерти, либо отрежет тебе ноги и оставит жить калекой в назидание другим женщинам. И какая тогда Шушиле будет польза от тебя? Нет, Джули, нет. Ты сожгла свои корабли и не можешь вернуться.

– Нет, могу, ведь я должна, – хрипло проговорила Анджули. – Он не узнает, потому что… – Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Потому что есть… разные способы.

– Какие способы? Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты просто не можешь знать…

– О разных уловках из арсенала шлюх? Но я знаю… – Она тяжело сглотнула. – Ты забыл, что меня воспитали служанки дворцового занана и что у любого раджи много женщин помимо жен. Наложницы знают все приемы и хитрости для ублажения или обмана мужчин и свободно разговаривают о подобных вещах, поскольку больше им разговаривать не о чем и поскольку они считают, что все женщины должны владеть таким искусством… – Молодой голос стих на мгновение, а потом продолжил, очень спокойно: – Я не хотела говорить тебе этого, но, если бы я не знала наверное, что сумею в нужный момент обмануть рану, я бы не отдалась тебе.

Слова падали в темноту, точно капли ледяной воды, отражаясь тихим эхом от стен пещеры, и Ашу показалось, будто сквозь сердце у него проползла тонкая холодная струйка. И он сказал резко, с умышленной жестокостью:

– Полагаю, ты также подумала о том, что станет с ребенком – моим ребенком, – если ты забеременела? Его законным отцом будет рана. Вдруг он захочет вырастить из него второго Нанду или Лалджи? Об этом ты подумала?

– Биджу Рама приставила к Лалджи нотч, а не мой отец, – спокойно сказала Анджули. – И я думаю, именно мать при желании может сформировать характер ребенка в первые годы жизни и направить его по правильному пути. Именно на нее он смотрит в детстве, а не на своего отца. Если боги пошлют мне ребенка от тебя, я не испорчу его, клянусь тебе. Я позабочусь о том, чтобы из него вырос принц, которым мы сможем гордиться.

– Какая мне будет польза от этого, если я никогда его не увижу? И возможно даже, не узнаю о его существовании?

На мгновение Ашу показалось, что Анджули не собирается отвечать на вопрос, но потом она прошептала:

– Прости меня. Я… я не подумала – я хотела этого для себя одной, для своего собственного успокоения… Я поступила эгоистично… – Горло у нее сдавило от рыданий, но после короткой паузы она продолжила ровным голосом: – Но сделанного не поправишь, а будущее не в наших руках.

– Нет! Оно все еще в наших руках! Ты можешь уехать со мной – ради ребенка, если не ради меня. Обещай мне, что уедешь со мной, коли ты забеременела. Ведь это ты можешь сделать? Я не поверю, что Шу-шу значит для тебя больше, чем мой ребенок, или что ты пожертвуешь его будущим ради нее. Обещай мне, ларла!

Ответом ему служило только эхо. Анджули молчала, но молчание ее было красноречивым и без слов повторяло то, что она говорила раньше: она уже дала слово Шу-шу, и слово это нерушимо…

У Аша перехватило горло, однако в гневе своем он заговорил через силу, яростно бросая слова в непреклонную тишину:

– Неужели ты не понимаешь, каково мне будет жить, зная, что мой ребенок принадлежит другому мужчине, который вправе поступать с ним, как сочтет нужным? Продать любому, кого выберет, – как продали тебя с сестрой!

– У тебя… у тебя будут другие дети… – прошептала Анджули.

– Никогда!

– …а я не узнаю об этом, – продолжала Анджули, словно не услышав Аша. – Возможно даже, у тебя уже есть дети, ведь мужчины беспечно разбрасывают свое семя. Они считают в порядке вещей ложиться со шлюхами и женщинами легкого поведения и не задаются вопросами о возможных последствиях. Можешь ли ты сказать, что до этой ночи никогда не спал ни с одной женщиной?.. – Она ненадолго умолкла и, не дождавшись ответа, печально промолвила: – Нет. Едва ли я была первой. Надо полагать, у тебя была не одна женщина; вероятно – много. А коли так, разве можешь ты быть уверен в том, что где-то на свете не живет ребенок, который мог бы назвать тебя отцом? У мужчин так заведено: они покупают себе удовольствие, а получив его и расплатившись, уходят и больше не вспоминают об этом. И хотя сейчас ты говоришь, что никогда не женишься – возможно, так оно и будет, – я не думаю, что по природе своей ты предрасположен к аскетической жизни. Рано или поздно ты станешь спать с другими женщинами и, вполне вероятно, станешь отцом других детей, не зная и не думая об этом. Но я, если зачну, буду знать… и думать. Я буду носить ребенка под сердцем много месяцев и терпеть все недомогания, сопряженные с беременностью, а потом подвергнусь смертельной опасности и вынесу муки, чтобы дать ему жизнь. Если я заплачу такую цену, разве можешь ты позавидовать мне?.. Не можешь.

«Не можешь», – прорыдало эхо. И Аш действительно не мог. Джули была права. Мужчины беспечно разбрасывают свое семя, однако оставляют за собой право выбирать из плодов своих соитий, признавая свое отцовство или отрекаясь от него по своему усмотрению. Ашу никогда прежде не приходило в голову, что он может быть отцом, и сейчас он с ужасом осознал, что такое очень даже вероятно, ибо он никогда не принимал никаких мер предосторожности – надо полагать, потому, что думал (если вообще думал о подобных вещах), что о мерах предосторожности должны заботиться женщины.

Да, вполне возможно, где-то на свете сейчас живет его ребенок – на равалпиндской базарной площади, или в какой-нибудь задымленной лачуге в Пограничных горах, или в беднейшем квартале Лондона. А если так и если Джули суждено родить от него, претерпев опасности и муки родов, разве вправе он заявлять о своих притязаниях на ребенка? Или даже утверждать, что станет для него лучшим отцом, чем неизвестный рана?

Аш попытался заговорить, но не смог, – рот у него судорожно кривился, словно после глотка едкой кислоты, да и сказать больше было нечего. Эхо стихло, снова воцарилась тишина, и вскоре он услышал шорох в темноте и понял, что Джули надевает узкие шаровары, которые он снял с нее – как давно? Внезапно Ашу показалось, что с тех пор прошла целая жизнь, и на него накатило чувство безразличия, безысходности и полной опустошенности. Воздух в пещере вдруг показался таким холодным, что он задрожал всем телом, и громкий нелепый стук собственных зубов напомнил ему, что, если они не найдут ачкан Джули и остатки его рубашки, ужасного скандала не миновать, ведь тогда им придется вернуться в лагерь полуголыми. Он нашарил в темноте свои бриджи и башмаки, устало поднялся на ноги, чтобы их надеть, а когда застегнул ремень и убедился, что из карманов ничего не выпало, отрывисто спросил:

– Где твой кафтан?

– Не знаю… – В голосе Анджули слышалась такая же бесконечная усталость, какая владела им самим. – Он был у меня на голове, и, должно быть, я уронила его, когда услышала твои крики.

– Ну, ты всяко не можешь вернуться без него, – грубо сказал Аш. – Будем ходить кругами, покуда не найдем кафтан. Дай руку. Глупо будет снова потерять друг друга в темноте.

Рука Анджули, холодная и словно чужая, не сжала его ладонь, а осталась вялой и безжизненной, и он держал ее, как держал бы руку постороннего человека, – слабо, безучастно и лишь для того, чтобы находиться в соприкосновении со спутницей, когда они медленно пробирались в непроглядном мраке вдоль скалистой стены.

На поиски ачкана у них ушел почти час. С рубашкой дело обстояло проще: Аш бросил ее возле лошадей в главной пещере, а теперь, когда буря закончилась, входной проем вырисовывался в разлитой вокруг черноте серым вытянутым прямоугольником, послужившим для них ориентиром.

В глубине пещеры было холодно, но снаружи воздух был горячий, недвижный и насыщенный запахом пыли, и в небе тускло мерцали немногочисленные звезды, словно подернутые дымкой. Луна скрывалась либо за холмами, либо за пыльными облаками, и долину накрывала густая тень, но после кромешной тьмы пещер земля и небо показались на удивление светлыми, и Аш не сразу сообразил, что это объясняется не только тем, что буря на много миль окрест устлала землю белесым покровом из речного песка и пыли, но еще и близостью рассвета.

Он испытал неприятное потрясение, ибо никак не предполагал, что столько времени могло пролететь незаметно для него. Он думал, они находились в пещере два или три часа, от силы четыре. А оказывается, прошла целая ночь, и его план незаметно доставить обратно Джули в лагерь под покровом тьмы, пользуясь всеобщим смятением, рухнул. Ко времени, когда они доберут – с я туда, взойдет солнце. Неудивительно, что луны нигде не видать: она зашла несколько часов назад. Звезды уже угасали, и, несмотря на пыль, в воздухе слышался запах утра, – слабый, не поддающийся определению запах, который предвещает наступление нового дня так же определенно, как первые проблески зари и петушиный крик.

– Прибавь ходу, – велел Аш, пуская Бадж Раджа в галоп.

Но через минуту кобылица Джули споткнулась и перешла на неровную рысь, и ему пришлось повернуть обратно.

– Думаю, это просто камушек, – сказала Джули, спешиваясь.

Но это оказался осколок кремня, острый как стекло. Он вонзился в ногу лошади так глубоко, что Аш – за отсутствием ножа и хорошего освещения – провозился почти десять минут, пока не извлек его. Но кобылица все равно продолжала хромать, поскольку порез был глубоким.

– Ты сядешь на Бадж Раджа и как можно скорее вернешься в лагерь, – решил Аш. – А я подъеду позже. В данных обстоятельствах тебе лучше появиться там одной. Ты скажешь, что мы потеряли друг друга во время бури, ты провела ночь в пещере и пустилась в обратный путь, едва начало светать. Такое объяснение вызовет меньше подозрений. Ты скажешь, что не знаешь, где я.

– Когда я приеду на твоей лошади? А ты на моей? Да никто в жизни не поверит! – презрительно сказала Анджули. – И никто не поверит, что ты позволил мне потеряться.

Аш хмыкнул:

– Да, пожалуй. Объяснять придется многое, а сейчас я не в состоянии придумать достаточно правдоподобную историю. В любом случае, чем меньше лжи мы нагородим, тем лучше.

– Нам вообще не нужно лгать, – отрезала Анджули. – Мы скажем правду.

– Всю правду? – сухо осведомился Аш.

Анджули не ответила, но молча вскочила в седло, и они двинулись дальше шагом. По-прежнему было темно и в тишине не слышалось ни звука, кроме поскрипывания седел да приглушенного стука лошадиных копыт по земле, покрытой толстым слоем пыли, однако Аш знал, что девушка плачет. Плачет беззвучно, с широко открытыми глазами, как в далеком прошлом, когда она была девочкой по имени Каири-Баи и страдала.

Бедная маленькая Каири-Баи. Бедная Джули… Он не оправдал надежд обеих, сначала забыв одну, а теперь обвиняя другую потому только, что она захотела урвать краткий миг счастья в своей однообразной подневольной жизни и собиралась сохранить это в тайне – не ради себя самой, но ради Шушилы, ибо если рана отвергнет ее и с позором отправит обратно к Нанду, что станется с ее болезненной, истеричной, эгоистичной сестрой? Нет, винить Джули несправедливо. Но падать с высот любви, восторга и безумной надежды было слишком болезненно, а безобразное видение служанок и наложниц, обучающих младших девушек тонкостям секса, вызвало у Аша такое отвращение, что в какой-то ужасный миг он задал себе вопрос, не прибегла ли Джули к неким «уловкам из арсенала шлюх», чтобы искусно усилить пережитый им физический экстаз, и испытывала ли она сама наслаждение или просто симулировала, чтобы прибавить остроты его ощущениям.

Это подозрение исчезло так же быстро, как появилось. Существовавшая между ними незримая связь, благодаря которой сейчас он знал, что она плачет, не могла обмануть его, когда они лежали, сплетенные в объятиях, но неприятный осадок в душе остался – достаточно неприятный, чтобы отбить у него всякое желание разговаривать. Хотя надо отдать Ашу должное: он стыдился, что причиняет Джули боль и хранит молчание, вместо того чтобы протянуть руку и утешить ее.

Не следовало заканчивать на столь печальной ноте эпизод, ради которого она так рисковала и счастливое воспоминание о котором надеялась бережно хранить в душе, дабы искать в нем утешения в течение грядущих безрадостных лет. Аш знал, что, если отпустит ее вот так, не сказав ни слова и даже не дотронувшись до руки, он будет жалеть об этом до конца своих дней. Но в данный момент он не находил в себе сил ни для первого, ни для второго, потому что сам испытывал невыносимо горькое разочарование и, сокрушенный безмерной усталостью и сознанием поражения, находился в странном оцепенении и апатии – словно оглушенный ударом боксер, упавший на колени и смутно понимающий, что должен подняться на ноги до истечения десяти секунд, но неспособный совершить над собой усилие. Он заговорит с Джули немного погодя. Попросит прощения и скажет, что любит ее и всегда будет любить, пусть даже сама она любит его не настолько сильно, чтобы оставить Шушилу ради него… Странно было думать, что Джану-рани даже после своей смерти нанесла удар им обоим через свою дочь, которая отнимает у них надежду на счастье и губит их жизни…

Последняя звезда погасла в бледном свете, что растекался над горизонтом и рассеивал тьму, перекрашивая долину из черного в жемчужно-серый цвет, на фоне которого выступали беспорядочно раскиданные валуны и редкие кусты, не отбрасывавшие тени. Они уже выехали из долины на открытую местность. Далеко впереди над широким амфитеатром равнины вздымалась скала, вырисовавшаяся темным силуэтом на сером небе. Именно там они оставили рутх и охрану накануне вечером, и при виде нее Аш вздохнул с облегчением, ибо вчера он не удосужился хорошенько запомнить местность и сейчас слабо представлял, где они находятся. Зубчатая скала служила отличным ориентиром посреди бесцветной голой равнины, и оттуда они без особого труда найдут дорогу в лагерь. Но небо на востоке уже начинало желтеть, и Аш мрачно подумал, что скоро взойдет солнце и озарит их своим беспощадным светом, грязных, растрепанных и все еще находящихся на значительном расстоянии от лагеря.

Он посмотрел на Анджули и увидел, что она изнемогает от усталости и совершенно не обращает внимания, куда едет. Бессильно сгорбившись в седле, она позволяла хромой лошади самой выбирать путь между камней и низких кустов. Даже в полумраке было видно, что кафтан у нее измят самым прискорбным образом и что она не особо преуспела в попытках заплести в косу густые спутанные волосы, используя пальцы вместо гребня. Она отворачивала от него голову, чтобы скрыть слезы, но даже если бы Аш давно не понял шестым чувством, что она плачет, ее выдал бы свет занимающейся зари, в котором влажно поблескивал контур отвернутого лица.

Вероятно, таким же шестым чувством Джули почувствовала взгляд Аша. Она расправила плечи и, подняв руку якобы с целью поправить волосы, стерла со щеки предательскую влагу непринужденным движением, способным обмануть любого.

Но Аша оно не обмануло, и сердце у него мучительно сжалось от любви. Столько благородства было в этом незначительном, с виду случайном жесте и в решимости, с какой девушка выпрямила спину! Она не просила о сострадании, а собиралась скрыть свое горе и встретить будущее мужественно, без жалоб и сетований.

В жилах Джули текла славная кровь раджпутов, горячность и безрассудная отвага которых охлаждались и уравновешивались казацкой кровью, доставшейся ей в наследство от деда, старого Сергея Водвиченко – трезвого и расчетливого наемника благородных кровей, который продавал свой меч покупателям, предлагавшим наивысшую цену, выигрывал сражения для Ранджита Сингха, Холкара и Синдии Гвалиорского и завещал свои карие глаза с золотыми крапинками и широкие скулы внучке Анджули, принцессе Каридкота.

Раджпуты и казаки… странное сочетание и маловероятное. Но в результате этого сочетания появилась Джули, любящая, преданная и страстная, которая помимо отваги обладала еще особого рода тихой стойкостью духа – качеством более редким и гораздо более ценным, чем отвага, – и достаточной силой воли, чтобы выполнять данные однажды обещания даже ценой собственного счастья.

Аш однажды дал ей обещание – и забыл о нем. Частично его оправдывало то, что тогда ему едва стукнуло одиннадцать. Однако он со стыдом сознавал, что, если бы дело обстояло наоборот и не он, а Джули дала аналогичное обещание, она бы никогда не забыла и не нарушила свое слово. Джули, как и Уолли, понимала подобные вещи удручающе буквально, и Ашу пришло в голову, что в некоторых отношениях эти двое удивительно похожи.

Он скривил губы, исполненный презрения к самому себе, и протянул руку к Джули. Но – слишком поздно. В следующий миг она встала на стременах и указала на некий объект, который неуклюже двигался в полумраке по равнине прочь от темной громады скалы, похожий на некое доисторическое двугорбое животное. Это был рутх.

– Посмотри! – воскликнула Анджули. – Это Шу-шу! Значит, они тоже не вернулись в лагерь.

Но это была не Шу-шу, а Кака-джи и возница рутха.

Аш привстал на стременах и закричал во все горло, а потом пришпорил коня и пустился галопом вперед, оставив позади Джули, кашляющую в белых облаках пыли, взметенной копытами Бадж Раджа. К тому времени, когда она подъехала к ним, Кака-джи уже рассказал свою историю и выслушал часть их истории, и Ашу не пришлось давать никаких советов, потому что старику оказалось достаточно одного взгляда на Анджули.

– Арре-бап! – испуганно воскликнул Кака-джи. – Сейчас же забирайся в рутх, дитя мое.

Он бросился к ней, чтобы помочь спешиться, а потом повернулся к Ашу и только сейчас заметил его изодранную рубашку.

– Будет лучше, если все решат, что мы провели ночь вместе, – решил Кака-джи, переводя взгляд с одной прискорбно потрепанной фигуры на другую. – Нет… – Он вскинул ладонь, пресекая возможные возражения, а затем подсадил племянницу в рутх и повернулся к вознице. – Баду, если кто-нибудь спросит, скажешь, что сахиб вернулся с раджкумари всего через пару минут после начала пыльной бури и что она пряталась в рутхе, а мы втроем лежали под ним. Это приказ. И если я услышу какие-нибудь толки иного рода, я буду знать, кто проговорился и кого наказывать. Ты понял?

– Хукум хай[52], Рао-сахиб, – невозмутимо промолвил возница, отдавая честь прикосновением полусогнутой ладони ко лбу.

Это был пожилой мужчина, переведенный на нынешнюю должность после гибели предыдущего возницы, утонувшего в реке. Он уже много лет служил княжеской семье и зарекомендовал себя надежным человеком, который выполнит любой приказ и не станет болтать лишнего.

– А вы, сахиб, – повелительно сказал Кака-джи, снова поворачиваясь к Ашу, – вы снимете эти лохмотья и наденете мою рубашку. Я же закутаюсь в шали, что лежат в рутхе. Вам решительно не пристало появляться в лагере полуголым. Чем меньше разговоров мы вызовем, тем лучше, а посему не спорьте со мной.

Аш и не собирался спорить. Когда он переоделся, Кака-джи присоединился к племяннице в рутхе и велел вознице трогать. Волы прекратили жевать жвачку и покорно потрусили вперед, а Аш двинулся за повозкой, ведя кобылицу в поводу и держась в стороне, подальше от клубов пыли. Слыша возбужденный голос Кака-джи, рассказывающего Джули о событиях минувшей ночи, он понял, что им повезло вдвойне, поскольку старика гораздо больше интересовали собственные приключения, нежели времяпрепровождение племянницы и сахиба.

Кака-джи принял без вопросов короткий бесцветный отчет Аша, но зато не пожалел красок, с энтузиазмом описывая свои собственные злоключения. Похоже, ни он, ни Мулрадж, ни Шушила долгое время не замечали приближения пыльной бури, но в конце концов Мулрадж, как и Аш, случайно оглянулся через плечо и увидел, что небо позади стало грязно-коричневого цвета. Стражники и возница рутха тоже ведать ничего не ведали: они сидели, куря и болтая, в неглубокой расселине среди камней, глядя в сторону ясного неба, защищенные от ветра скалой, полностью загораживавшей от взора восточный горизонт. К тому времени буря находилась еще довольно далеко, но неслась на них с такой бешеной скоростью, что все сразу поняли: если они надеются вернуться обратно в лагерь до первого удара стихии, нельзя терять ни минуты, тем более тратить время на поиски двух других участников верховой прогулки.

Кака-джи не сказал этого со всей определенностью, но Аш прекрасно понял, что в решающий момент жизненно важными как для Каридкота, так и для Бхитхора представлялись безопасность и здоровье только одной невесты – юной прелестной Шу-шу, чья красота (вкупе со значительным приданым) примирит рану с необходимостью жениться в придачу на ее невзрачной сводной сестре-полукровке. Ни Нанду, ни рана не станут особо убиваться из-за гибели Каири-Баи, но утрата Шушилы сулит беду обоим, ведь даже если Каири-Баи останется в живых, рана никогда не возьмет ее в жены вместо сестры.

Бракосочетание отменят, и огромные деньги, потраченные Нанду на подарки, взятки, бакшиши, на наряды и драгоценности для приданого сестер и на нелепо пышную свиту, отправленную с ними на юг, окажутся выброшенными на ветер, и он обезумеет от ярости. Многие головы слетят с плеч – Кака-джи и Мулрадж знали это. и знали также, что их собственные головы будут в числе первых. Сейчас, когда зловещее бурое пятно разрасталось, заволакивая небо и расползаясь по всему горизонту, они не могли терять время на поиски Каири-Баи и Пелам-сахиба, которым придется самим позаботиться о себе. В первую очередь необходимо было доставить Шушилу обратно в лагерь, пока не разразилась буря: пусть в собственной палатке она подвергнется такой же опасности, как и среди скал, но по крайней мере, случись с ней беда, от них не потребуют объяснений, каким образом она там оказалась.

Мулрадж всмотрелся в пыльное облако, быстро произвел расчеты и, поступившись условностями и приличиями, посадил Шушилу на круп позади себя и помчался во весь опор, а Кака-джи поскакал за ними с лошадью девочки в поводу. Стражники, все еще не знавшие о приближении бури, увидели летящего галопом Мулраджа, за спиной которого сидела раджкумари, цепляясь за него, точно мартышка, и вскочили на ноги, ожидая, что он остановится, но Мулрадж пронесся мимо по направлению к лагерю. Едва успев выслушать объяснения подоспевшего Кака-джи, мужчины вскочили в седла и пустились следом, прихватив с собой служанку.

Кака-джи не присоединился к ним. Он велел стражникам взять лошадь Шушилы и свою собственную, а сам предпочел остаться возле рутха, возница которого, сообразив, что не успеет добраться к лагерю до начала бури, торопливо укрывал волов в расселине скалы.

– Мы подождем здесь мою племянницу и сахиба. Они скоро вернутся и испугаются, не найдя нас здесь, – сказал Кака-джи, с тревогой глядя в сторону холмов. – Раджкумари не пристало возвращаться в лагерь верхом, в сопровождении одного лишь сахиба, а они не заставят долго себя ждать.

Но минуты шли, а отсутствующие всадники все не появлялись. Старый Баду, возница, задним ходом завел рутх как можно дальше в расселину, а потом выпряг волов, протащил в тесное пространство за повозкой и там стреножил, после чего достал ковры, шали и подушки, предохранявшие раджкумари и служанок от тряски, и наспех соорудил из них занавес для защиты от бури, с ревом надвигавшейся на них. В воздухе уже слышался запах пыли и песка, но Кака-джи все ждал, надеясь с минуты на минуту увидеть лошадей, галопом несущихся к нему. Только когда первая волна пыли ударила с противоположной стороны в скалу, служившую для них укрытием, он позволил Баду затащить себя в рутх. Там два старика, оглушенные и полузадохшиеся, и просидели все время, пока бушевала буря.

Кака-джи описывал свои страдания в высшей степени красочно и с большим удовольствием. Но он тоже не знал точно, сколько времени продолжалась буря, а когда все закончилось и снова воцарилась тишина, они с Баду уснули и пробудились, когда небо уже начинало бледнеть. Пожилой господин сказал, что очень боялся за свою племянницу и сахиба, полагая, что буря настигла их на открытой местности, где нет никаких укрытий. Они с Баду собирались отправиться на поиски, но едва успели тронуться, как услышали крик сахиба.

Кака-джи не усомнился в правдивости истории Аша и не подумал расспрашивать племянницу, поскольку, испытав на собственной шкуре все сопряженные с бурей неудобства, был твердо убежден, что между ними не могло произойти ничего предосудительного. Даже самый похотливый мужчина и самая страстная молодая женщина не стали бы помышлять о подобных вещах, а тем более осуществлять их на практике, задыхаясь под намотанными на голову тряпками, с забитыми пылью глазами, ноздрями и ртами. По мнению Кака-джи, пыльная буря служила более верным залогом пристойного поведения, чем дюжина дуэний, хотя он все равно счел необходимым строго-настрого наказать Анджули никому не говорить, что она провела ночь не в рутхе. Никому, даже Шу-шу.

– Ты скоро выйдешь замуж, – сказал Кака-джи, – а невесте не пристало находиться наедине с посторонним мужчиной, даже если он сахиб. Вокруг слишком много болтунов, которые находят удовольствие в злословии, а коли о тебе станут распускать гнусные сплетни, рана и твой брат будут очень недовольны. Поэтому ты скажешь, что добралась до рутха буквально за секунду до начала бури и оставалась в нем всю ночь.

Анджули молча кивнула ответ. Она слишком устала, чтобы говорить, слишком устала, чтобы благодарить судьбу, которая сначала позволила ей с Ашоком попасть в пыльную бурю, а потом послала дядю, чтобы спасти их обоих от скандала. Слишком устала, чтобы хотя бы думать…

Уже стало совсем светло, и вскоре взошло солнце и золотой луч, проникший в щель между расшитыми занавесами, озарил внутренность рутха. Джули заснула и продолжала спать до самого прибытия в лагерь.

Разбуженная Кака-джи, сообщившим утешительную весть, что с Шушилой все в порядке, она выпала из рутха в объятия Гиты, и та торопливо увела ее в шатер и уложила в постель.

Прибытие рутха вызвало легкое волнение, но и только. Аш не ошибся в своем предположении: лагерь пострадал от бури слишком сильно, чтобы задаваться вопросами насчет одного-единственного необычного обстоятельства, когда сотни других, потрясающих воображение, настойчиво требовали внимания.

Даже внезапное драматическое возвращение Мулраджа с младшей невестой накануне вечером осталось практически незамеченным, поскольку к тому времени весь лагерь, охваченный лихорадочным волнением, спешно принимал меры к защите от пыльной бури. Палаточные колышки вбивались глубже в землю, растяжки туго натягивались, и все предметы, которые могло унести ветром, надежно закреплялись на месте или куда-нибудь прятались. Саисы, погонщики волов и пастухи искали укрытия для своих животных, а махауты торопливо перегоняли через реку слонов и приковывали цепями к толстым стволам в пальмовой роще, дабы они не сорвались с привязей, обезумев от страха, и не принялись носиться по лагерю, круша все на своем пути.

Мало у кого нашлось время бросить хотя бы мимолетный взгляд на Мулраджа и Шушилу, которые галопом промчались между приведенными в боевую готовность палатками за считанные минуты до того, как буря налетела на лагерь. А пока стихия бушевала, все скорчившись сидели в своих убежищах, с надетыми на рот и нос повязками от пыли, либо прилагали ожесточенные усилия к тому, чтобы их палатки, повозки и самодельные укрытия не унесло ветром или не перевернуло.

Когда же буря закончилась, произведенные ею разрушения оказались столь значительными, что все были заняты единственно мыслями об устранении бесчисленных повреждений и поломок, и прибытие рутха с раджкумари Анджули и ее дядей (которых буря застигла на равнине) вызвало в лагере облегчение, но не возбудило особого интереса. Как Аш и предполагал, все были поглощены другими заботами, и его собственное маловпечатляющее возвращение – он ехал медленной рысью, ведя в поводу хромую кобылицу, – не привлекло ничьего внимания, если не считать его личных слуг.

Палатка Аша устояла под натиском бури, но в отличие от Анджули он не сомкнул глаз в тот день. Лагерь пострадал даже сильнее, чем он ожидал, и было очевидно, что ему, Мулраджу и всем дееспособным мужчинам и женщинам придется изрядно потрудиться, чтобы привести все в порядок.

Если учесть колоссальную численность свиты, сопровождающей невест, было даже удивительно, что во время бури погибли всего три человека, а из примерно сотни пострадавших большинство отделались синяками и царапинами. С животными дело обстояло гораздо хуже: почти все они обезумели от паники в удушливых пыльных тучах, и очень многие погибли, переломали ноги или убежали в неизвестном направлении.

Осматривая громадные груды разнообразного мусора, сломанных палаточных каркасов, рваной парусины, спутанных растяжек и бесчисленные наносы песка и пыли, образовавшиеся вокруг каждого предмета и объекта, оказавшегося на пути ураганного ветра, Аш мог только радоваться близости реки, которая, хотя и явилась источником колоссального количества песка, засыпавшего лагерь, служила также неисчерпаемым источником воды. Отсутствие воды в таких обстоятельствах да по такой жаре стало бы последней каплей. Аш возблагодарил небо за эту малую милость и отправился на поиски Мулраджа, чтобы обсудить с ним ход восстановительных работ.

Многие палатки сорвало и унесло ветром или повалило на людей, в них прятавшихся, но у дворцовых стражников хватило ума снять большую дурбарную палатку и использовать парусину для укрепления палаток Шушилы и придворных дам. Как следствие, они и Джхоти испытывали меньше неудобств, чем все остальные, и не подвергались серьезной опасности. Но, не зная этого, они натерпелись жуткого страха, и в результате Анджули, ожидавшая града вопросов, с облегчением обнаружила, что всем гораздо интереснее рассказывать о собственных переживаниях и ей не придется лгать. И не придется вообще говорить что-либо. От нее требовалось только слушать.

– Тебе повезло, что ты спокойно просидела всю бурю в рутхе, – сказала Шу-шу, выражая мнение всех присутствующих, за исключением Джхоти, который сочувствовал Анджули, пропустившей увлекательное приключение.

– Ты не представляешь, как было здорово, Каири! – воскликнул Джхоти. – Палатка ходила ходуном на ветру, и под нее наметало все больше и больше пыли. Я заставил Шу-шу залезть под мою чарпаи[53] и накрыл ее шалями, потому что она выла, рыдала и орала, что сейчас палатка рухнет на нас и мы все задохнемся. Тут такой шум стоял!

– Я не выла, – сердито возразила Шу-шу.

– Очень даже выла – как шакал. Как шесть шакалов!

– А вот и нет!

– А вот и да!..

Разговор перешел в перепалку, и ни тогда, ни впоследствии никто не потрудился спросить Анджули, где ее застигла буря и как она умудрилась добраться до Кака-джи и рутха.

С вечерними конными прогулками и посиделками в дурбарной палатке было покончено. И Аш, и Мулрадж были слишком заняты, чтобы тратить время на светские мероприятия, а поскольку Джхоти целыми днями ходил за ними по пятам, тараторя без умолку и не сомневаясь, что оказывает ценную помощь, к вечеру Аш валился с ног от усталости и с радостью пользовался возможностью лечь спать пораньше. Лишь Кака-джи по-прежнему заглядывал к племянницам поболтать перед сном, но долго не задерживался, находя общение с ними скучным в отсутствие других собеседников.

Словно извиняясь за налетевшую не по сезону бурю, погода установилась на диво хорошая. Днем температура воздуха не поднималась выше тридцати двух градусов, а ночи снова стали прохладными. Но никому не хотелось попасть в очередную пыльную бурю, и люди трудились, как каторжные рабы, чтобы устранить все повреждения и поломки и поскорее продолжить путь. Их усердие объяснялось не только страхом второй бури: все уже безумно устали от кочевой жизни и горели желанием остановиться на длительный отдых и насладиться роскошью Бхитхора и празднествами, сопутствующими бракосочетанию.

Почти всех убежавших животных нашли и пригнали обратно в лагерь, свежий корм для них раздобыли, и провизии по-прежнему хватало, хотя и не с избытком: Аш объездил все окрестности, закупая скудные партии продовольственных припасов у деревенских жителей, тоже сильно пострадавших от бури. Работа по ремонту палаточных каркасов и повозок шла полным ходом, и по лагерю разносился непрестанный стук молотков и визг пил, но было ясно, что, несмотря на все рвение людей, пройдет еще неделя, самое малое, прежде чем можно будет отдать приказ к выступлению.

На самом деле времени потребовалось чуть больше – восемь дней, и все это время Аш ни разу даже мельком не видел ни Анджули, ни Шушилу, по горло занятый делами. Однако Кака-джи и Джхоти сообщали ему разные незначительные новости о них, и он твердо решил повидаться с принцессами, как только лагерь снимется с места, – хотя бы для того, чтобы помириться с Джули. Это он может сделать в присутствии любого количества людей: есть слова и знаки, которые она поймет, а для него совершенно невыносимо думать, что он расстанется с ней, не сказав напоследок, что сожалеет о своем обидном поведении и будет любить ее до конца своих дней. Он никак не может отпустить Джули, не попросив прощения и не стерев у нее из памяти горькое воспоминание о своей грубости. Если бы не это, он постарался бы избежать встречи с ней: увидеть ее снова значило загнать нож еще глубже себе в сердце. И в сердце Джули.

Аш полагал, что возможность нанести визит в дурбарную палатку вскоре представится, но приглашения все не поступало, а когда он упомянул об этом в разговоре с Кака-джи, старик небрежно пожал плечами и сказал, что сахибу не стоит беспокоиться на сей счет.

– Вы бы ужасно скучали. Мои племянницы готовятся к прибытию в Бхитхор и не в состоянии говорить ни о чем другом, кроме того, какие сари и какие драгоценности они наденут.

Это было непохоже на Джули, и Аш не удержался, чтобы не высказать свое мнение. Кака-джи согласился с ним и с довольным смешком сказал, что вообще-то проблема нарядов волнует главным образом Шу-шу, а Каири, как он подозревает, просто усиленно поддерживает разговоры на эту тему, дабы отвлечь сестру от тяжелых мыслей.

– И правильно делает, – одобрительно заметил Кака-джи. – Все, что может занять внимание Шу-шу и удержать ее от слез и сетований, идет во благо всем нам.

Джхоти подтвердил мнение дяди (но в более резких выражениях, поскольку не одобрял «весь этот шум, поднятый вокруг тряпок»), а Мулрадж дал понять, что сейчас, когда они почти достигли Бхитхора, им с сахибом лучше держаться подальше от дурбарной палатки, ибо рана слывет ярым сторонником этикета.

Ничего не добившись окольным путем, Аш послал слугу спросить, когда он может нанести раджкумари визит, и получил цветистый, но уклончивый ответ, сводящийся к тому, что в данный момент Шушила-Баи неважно себя чувствует и потому вынуждена отложить великую честь принять сахиба на неопределенное время. Отказ был подслащен многочисленными комплиментами, но оставался отказом. Неужели Джули, как и Мулрадж, считает, что им с сестрой разумнее соблюдать строгое затворничество теперь, когда они находятся в непосредственной близости от владений своего будущего мужа? Или она действительно решила никогда больше не видеться с Ашем? В любом случае это означало, что у него не осталось возможности примириться с Джули и что воспоминание о том, как плохо они расстались, будет мучить его до конца жизни: наказание, и справедливое.

Но он судил об Анджули неверно. Она не имела привычки лелеять свои обиды и не винила Аша за внезапный приступ отвращения. Причина этого чувства была для нее так же ясна, словно он высказал свои мысли вслух. Она слишком хорошо его знала и понимала, что в самом скором времени он перестанет злиться, раскается в своем поведении и начнет мучиться вопросом, а не обиделась ли она него. У нее еще оставалась возможность доказать Ашу, что она на него не в обиде. Очень простая.

Однажды вечером, после долгого утомительного дня, проведенного в седле, Аш получил корзину апельсинов из рук одного дворцового слуги, пояснившего, что это подарок от раджкумари Анджули. Раджкумари сожалеет, что недомогание младшей сестры мешает им принять сахиба, но надеется, что сам сахиб пребывает в добром здравии и с удовольствием съест фрукты. Аш посмотрел на апельсины, сердце у него бешено заколотилось, голова пошла кругом, и несколько мгновений он отчаянно боролся с непреодолимым желанием вырвать корзину из рук мужчины и тут же обшарить ее в поисках письма, которое наверняка там находилось. Овладев собой, он наградил посыльного, унес корзину в палатку и высыпал апельсины на кровать, однако ничего не нашел.

Но что-то же там должно быть, иначе зачем Джули стала бы присылать традиционный подарок в виде фруктов? Подобные жесты внимания не в ее духе, а устное послание, сопроводившее подарок, безусловно, не содержало никакого скрытого смысла. Аш принялся внимательно осматривать апельсины один за другим и на кожуре пятого обнаружил крохотный надрез, словно сделанный острием ножа. Он разорвал кожуру, и отчаяние мгновенно схлынуло. Тошнотворная тревога последних дней, мучительное чувство вины и ненависти к себе, боль утраты разом отступили, когда он увидел послание Джули и вновь исполнился надежды, ощутив прилив сил и напрочь забыв о недавней усталости и нервном напряжении.

Она не написала ему. В этом не было необходимости, ибо она прислала нечто, сказавшее Ашу больше, чем могло сказать самое длинное письмо, – половинку перламутровой рыбки, которую он однажды уже получил от нее той далекой ночью, когда покидал Гулкот.

Аш долго стоял неподвижно, пристально глядя на кусочек перламутра, но не видя его. Он вновь переживал события той ночи. Вспоминал тишину, свой страх и настойчиво шепчущие голоса; снова видел лунный свет, мерцающий на снежных пиках Дур-Хаймы и заливающий Королевский балкон холодным сиянием, которое сверкнуло на жемчужной серьге Хира Лала, а потом заблестело на перламутровой рыбке – самом дорогом сокровище Джули.

Она отдала ему свой талисман, поскольку хотела, чтобы браслетному брату сопутствовала удача, и поскольку любила его. А он разломал рыбку пополам и сказал, что они должны хранить половинки и что однажды, когда он вернется, они сложат обе половинки и склеят в единое целое. И теперь Джули вернула ему его половинку, зная, что он поймет смысл послания: они с ним по-прежнему две половинки целого и, покуда они живы, всегда остается надежда, что однажды, в далеком будущем, когда их поступки перестанут иметь значение для окружающих, им удастся воссоединиться. Надежда призрачная, но обрести сейчас хоть какую-то надежду – все равно что наткнуться на спасительный родник после многодневных скитаний по раскаленной пустыне. И даже если ей не суждено сбыться, сам по себе кусочек перламутра служит ясным доказательством того, что Джули по-прежнему любит его и все ему простила.

Аш нежно дотронулся до перламутра, точно до живого существа, и пелена слез застила ему глаза. И только сморгнув слезы, он понял, что Джули прислала не его половинку талисмана, а свою собственную, которую она много лет носила у сердца, в теплой ложбинке между грудей, – перламутровая пластинка до сих пор хранила запах ее кожи, слабый аромат сухих лепестков розы. Это было дополнительное послание от нее, нежное и интимное, как любовный поцелуй, и Аш прижал кусочек ракушки к щеке, испытывая неописуемое блаженство.

Деликатное покашливание возвестило о появлении Гул База и кхидматгара с ужином, и Аш сунул половинку талисмана в карман, торопливо уложил апельсины обратно в корзину и вышел из палатки, чтобы поесть с аппетитом, какого уже давно не чувствовал.

Когда ветер или погода не препятствовали, он предпочитал есть на открытом воздухе, а не в палатке, и сегодня вечером стол накрыли под кикаром, чьи желтые, похожие на мимозу соцветия насыщали теплый воздух сладковатым благоуханием и сыпали пыльцу на скатерть, блюда и темноволосую голову Аша. Небо еще розовело в последних лучах заката, но ко времени, когда ужин был съеден и кофе выпит, на нем высыпали частые звезды, и Аш сидел под ними, куря сигарету, думая о Джули и давая обещание ей и себе. Обещание, что он никогда не женится ни на ком другом и, даже если им никогда больше не суждено свидеться, всегда будет считать ее своей женой и, выражаясь словами брачной клятвы, «хранить ей верность, покуда смерть не разлучит их».

В палатке горела лампа, и Аш слышал, как Гул Баз ходит там, доставая и выкладывая на кровать ночную рубашку. Осененный внезапной мыслью, Аш окликнул слугу и велел сходить к Махду за лакированной жестяной шкатулкой, которая со времени похищения винтовки хранилась у старика. Махду сам принес истребованную вещь и ненадолго задержался, чтобы покурить и поболтать, а когда он удалился, Аш отнес шкатулку в палатку, поставил на столик и вынул из кармана талисман.

Шелковую нить, пропущенную сквозь отверстие в нем, Джули вытащила, а значит, придется найти другую, ибо даже на самой тонкой цепочке хрупкий кусочек ракушки в конечном счете треснет. В палатке ничего подходящего не было, и Аш решил, что попросит у Гул База какой-нибудь шнурок завтра утром, а пока запрет принадлежавшую Джули половинку перламутровой рыбки там, где столько лет в целости и сохранности пролежала его собственная, не попадаясь на глаза и никак о себе не напоминая.

Аш снял дешевый медный ключик с часовой цепочки, отпер шкатулку и удивился, когда крышка откинулась сама, словно приведенная в движение пружиной. На самом деле в шкатулке просто не хватало места для куска окровавленной ткани, запиханного туда много дней назад. Ашу пришлось тогда приложить некоторое усилие, чтобы закрыть крышку, а потом он напрочь забыл о лоскуте материи, который спрятал от любопытных глаз и собирался уничтожить.

В тот момент шкатулка оказалась единственным находящимся под рукой хранилищем, к которому не имел доступа Гул Баз, в распоряжении которого были все остальные ключи, и потому Аш затолкал туда зловещую повязку, снятую с головы, и запер замок, намереваясь при первой же возможности сжечь улику, закопать или просто выбросить на равнине. Но потом он отдал шкатулку Махду вместе с деньгами, винтовкой и запасными патронами и напрочь забыл о ней.

Аш вынул лоскут ткани и посмотрел на него с гримасой отвращения, вновь задаваясь вопросом, кому он принадлежал и что с ним делать. Сжечь его сейчас невозможно: кто-нибудь из слуг наверняка прибежит, вообразив, что в палатке начался пожар. Нельзя и просто кинуть на пол, чтобы выбросить позже, ибо при виде него Гул Баз непременно вспомнит об эпизоде, который лучше забыть. Пожалуй, разумнее всего совершить небольшую прогулку и избавиться от улики где-нибудь в темноте, подальше от лагерных костров.

Аш скомкал лоскут и хотел запихнуть в карман, когда вдруг понял нечто такое, что машинально отметил много дней назад. К ткани крепился некий маленький твердый предмет – вероятно, пуговица или свинцовое грузило, какие порой используют индийские портные, чтобы добиться прямой линии продольного шва.

Прежде Аш лишь бегло осмотрел, но не обследовал оторванный кусок кафтана. Решив скрыть от всех опасную улику, он слишком спешил ее спрятать, пока один из слуг или Мулрадж не поняли, что это такое, и не начали задавать вопросы, отвечать на которые он не желал. Сейчас он впервые расстелил перед собой лоскут и пригляделся внимательнее.

Лоскут побурел и заскоруз от запекшейся крови, так как порез на лбу Аша сильно кровоточил. Но между кровавыми пятнами ясно виднелась серая с отливом ткань, изготовленная вручную из шелковых и бумажных нитей, явно не из дешевых. Кусок материи, тонкий и без подкладки (тогда стояла жара), оторвался по швам: вся передняя левая половина кафтана, без воротника и рукава. По краю тянулся ряд пуговичных петель, а с изнанки находился маленький нагрудный карман, размещенный довольно странно: низко и под мышкой. Карман закрывался двойным клапаном, чтобы из него ничего не выпало, и вдобавок, как выяснилось в ходе дальнейшего исследования, был зашит, по-видимому для лучшей сохранности маленького твердого предмета, в нем содержащегося.

Вероятно, драгоценный камень, подумал Аш, и весьма ценный, раз владелец потрудился оснастить кафтан специальным карманчиком для него.

Стежки на кармане покрывала засохшая кровь, и, подцепив ногтем нитку, Аш довольно ухмыльнулся, представив ужас, испытанный несостоявшимся убийцей при обнаружении пропажи. В общем и целом господин в сером ачкане дорого заплатил за свою ночную прогулку, из которой, хотелось верить, извлек полезный урок. Теперь наконец-то получил объяснение странный визит грабителя в палатку Аша и тщательный обыск, в ней произведенный. Аш был сильно озадачен тогда, поскольку было очевидно, что вор искал предмет гораздо меньших размеров, нежели дробовик, коробка с патронами или даже мешочек с рупиями. И непременно нашел бы, если бы за несколько часов до этого Аш не отдал Махду лакированную жестяную шкатулку в числе прочих вещей.

«Нужно было вернуться на рассвете к месту засады и спрятаться в траве, – подумал Аш, оставляя попытки разорвать стежки и ища взглядом маникюрные ножницы. – Тот негодяй наверняка примчался обратно, едва обнаружив пропажу, и исползал там каждый дюйм земли. И поделом мерзавцу: славный пример идеальной справедливости, коли таковая существует». Но тогда ему не пришло в голову вернуться, ведь он не знал, что противник потерял что-то ценное, а даже если бы и знал, то все равно опоздал бы, потому что проснулся лишь во второй половине дня. Ладно, задним умом все крепки.

Аш нашел ножницы и, не трудясь распарывать стежки, разрезал карман посередине. Находившийся к нем крохотный предмет вывалился на стол, прокатился до края и упал на пол, в круг света от фонаря, висящего на крюке под потолком палатки. Драгоценный камень грушевидной формы, переливчатого дымчатого цвета голубиного пера…

Серьга Хира Лала.

У Аша перехватило дыхание, и он застыл, глядя на свою находку. Прошло целых три минуты, прежде чем он с трудом нагнулся и поднял серьгу.

Казалось невероятным, что всего час назад он впервые вспомнил об этой вещице после стольких лет и словно воочию увидел ее мысленным взором. Знаменитую черную жемчужину, приводившую в страшную ярость Биджу Рама, который подозревал (и справедливо), что она носится владельцем как пародия на его собственную серьгу и что рядом со столь редким камнем бриллиант у него в ухе кажется дешевой фальшивкой.

Жемчужина сверкала в свете фонаря, точно живая, и, глядя на нее, Аш понял со всей ясностью, кто убил Хира Лала. И по чьему приказу.

Биджу Рам, конечно же, сопровождал Лалджи в ходе рокового путешествия в Калькутту, и Биджу Рам ненавидел Хира Лала и завидовал его черной жемчужине. Идея убийства принадлежала Джану-рани, которая все тщательно спланировала еще до начала похода, и Биджу Раму оставалось только дождаться, когда они окажутся в местах обитания тигров (предпочтительно в краю, где водится людоед), и осуществить задуманное. Но Джану-рани следовало знать, что он не устоит перед искушением присвоить бесценную безделушку, даже если серьга изобличает в нем убийцу и он никогда не осмелится ее носить. Красота, редкость и дороговизна жемчужины явно перевесили все соображения безопасности. Биджу Рам решил, что ради нее можно пойти на любой риск, и с тех пор держал ее при себе.

Наверняка даже сейчас многие люди узнали бы жемчужину с первого взгляда, ибо едва ли хоть один из видевших ее встречал когда-нибудь похожую. Сомнительно, чтобы во всей Индии нашлась вторая такая же, и только жадность – или ненависть? – могла заставить Биджу Рама сохранить столь неоспоримое доказательство своей вины. Неудивительно, что он перевернул палатку Аша вверх дном, пытаясь найти серьгу. Сия вещица опасна, как крайт, маленькая коричневая змея, чей укус влечет за собой быструю смерть.

Аш задумчиво взвесил жемчужину в руке, удивляясь, почему он сразу не опознал человека, с которым сцепился в темноте. Если вспомнить, много признаков указывали на личность противника, разных незначительных, но совершенно недвусмысленных признаков – таких, как рост и телосложение. И еще запах. Биджу Рам всегда душился, а от мужчины, напавшего из засады, пахло фиалковым корнем. Но в тот момент Аш, ослепленный бешенством, не сознавал ничего, кроме безудержного желания убивать, и лишь сейчас он вспомнил также, что Биджу Рам больше не носил одежду ярких цветов, к каким имел пристрастие в прошлом. Сознательно (или бессознательно?) подражая мертвому сопернику, он всегда ходил в сером. И только в сером.

Окровавленный лоскут на столе пах неприятно – уж точно не фиалковым корнем, – и Аш выбросил его из палатки, не заботясь о том, кому он завтра попадется на глаза и какие вопросы вызовет, ибо теперь представлялось очевидным: данная улика никак не связана с Джули. Джули вообще не имела никакого отношения к случившемуся, и если бы он не чувствовал за собой вины из-за нее, то уже давно понял бы причину покушения и не стал бы тратить время, скрывая вещественные доказательства от друзей и пряча голову в песок из страха, что любое расследование приведет к ней.

Мотив лежал на поверхности. Аш просто смотрел на дело не с той стороны, и лишь при виде серьги Хира Лала в его мозгу все встало на свои места. Как если бы перед ним вдруг поставили зеркало и, посмотрев в него, он наконец разобрал загадочный шифр, который прежде не поддавался прочтению, потому что все слова были написаны зеркально…

Биджу Рам нисколько не интересовался Анджули-Баи и не узнал в Пелам-сахибе маленького мальчика, некогда служившего предметом его жестоких насмешек. Он хотел убить Аша по той же самой причине, по какой Джану-рани в свое время хотела убить Ашока: Аш помешал и продолжал мешать осуществлению плана убийства наследника. Вот и все дела, а Аш не понял очевидного, так как исходил из неверного предположения.

Зная, что Биджу Рам много лет состоял на службе у покойной рани и был введен в личную свиту Джхоти ею самой, Аш продолжал считать его ставленником нотч, а Джхоти был сыном нотч. Как, впрочем, и Нанду. Но если верить слухам, Нанду убил свою мать, а позже сильно поссорился с Биджу Рамом (в этом не приходилось сомневаться: ряд свидетелей подтвердил факт ссоры). Вражда между ними разгорелась такая, что, когда Нанду запретил младшему брату сопровождать сестер в Бхитхор, Биджу Рам счел нужным подстрекнуть Джхоти к нарушению запрета и побегу, а потом, образно выражаясь, сжег свои корабли, присоединившись к беглецу.

Принимая в соображение все эти обстоятельства (и не забывая, что Биджу Рам заслуживает доверия не больше, чем скорпион), Аш решил, что его старый враг замешан в заговоре с целью убить или свергнуть Нанду и возвести на престол Джхоти, который по причине своего юного возраста в течение нескольких лет будет марионеточным правителем, а следовательно, заговорщики, используя свое влияние на него, получат возможность осуществить свои планы и набить карманы. Такое предположение казалось разумным, оно объясняло все известные факты – кроме одного, которого Аш, хорошо знающий Биджу Рама, не должен был упускать из виду: Биджу Рам всегда знал свою выгоду, и ему ничего не стоило моментально поменять хозяина, едва лишь стало ясно, что реальной властью в княжестве будет обладать Нанду, а не нотч.

Если посмотреть на дело в таком свете, картина менялась, точно узор в калейдоскопе при повороте трубки. Фрагменты оставались прежними, но складывались в другую комбинацию, и теперь Аш понял, зачем потребовалась шумная публичная ссора и почему Джхоти запретили покинуть Каридкот, а потом позволили сбежать. И почему никого не послали вдогонку за ним, чтобы вернуть обратно.

«Я обязан был понять все гораздо раньше», – горько подумал Аш, и он был прав. Мотив представлялся совершенно очевидным и стал бы ясен ему с самого начала, если бы он потрудился посмотреть на факты критически, а не оценивал положение дел по внешнему виду. Мысль, что остальные тоже купились на обман, не приносила утешения: уж у него-то, во всяком случае, должно было хватить ума все понять. И если человек настолько глупеет от любви, тогда следует признать справедливым официальное мнение, столь резко выраженное командиром полка и майором Харлоу, когда Аш возжелал жениться на Белинде: младшему офицеру, позволившему себе потерять голову из-за юбки, не место в армии, ему лучше уйти в отставку и выращивать репу.

Аш сел на кровать и посмотрел на факты с другой стороны, что следовало сделать уже давно.

Нанду видел в своем брате соперника и возможный очаг недовольства, а потому решил избавиться от него. Но смерть Джану-рани уже вызвала слишком много неприятных слухов, и, если Джхоти тоже скончается внезапно, британский резидент, после смерти Джану обнаруживший склонность задавать неудобные вопросы, наверняка начнет задавать их и на этот раз, а тогда кто знает, какая беда может случиться? Будет гораздо лучше, если Джхоти покинет Каридкот и погибнет где-нибудь за пределами княжества в результате несчастного случая. А чтобы подчеркнуть невиновность Нанду и привнести в дело дополнительный художественный штрих, способный обезоружить даже самых подозрительных людей, надо создать видимость, будто мальчик покинул княжество вопреки воле брата и в таких обстоятельствах, когда Нанду не имел возможности узнать о «побеге» вовремя, чтобы успеть предотвратить его или послать погоню. Отсюда поездка на охоту.

Это был отличный план, основанный на хорошем знании характера Джхоти и на предположении, что никому не придет в голову, будто человек, который помог мальчику бежать из княжества вдогонку за сестрами и сопровождал его в этом рискованном предприятии, на самом деле вовсе не доброжелатель и преданный сторонник. Таким образом Биджу Раму, мнимому союзнику Джхоти (а следовательно, противнику махараджи), обеспечивалось алиби, снимающее с него все подозрения в случае гибели наследника.

Несомненно, план тщательно продуман по всех деталях, и Биджу Рам имеет сообщников – по меньшей мере двух, возможно, трех, но не больше. Вовлекать в дело слишком много людей – значит повысить риск разоблачения. Мохан, Пран Кришна… и, возможно, Сен Гупта, решил Аш, мысленно перебрав придворных из свиты Джхоти. Двое первых – точно; третий – предположительно. Личные слуги всех троих, скорее всего подкупленные, тоже входят в число подозреваемых.

Пран Кришна пользовался особым расположением Биджу Рама и постоянно всячески демонстрировал юному принцу свои восхищение и преданность. Он был также превосходным наездником и входил в отряд, выезжавший на соколиную охоту в тот день, когда у Джхоти лопнула подпруга. Он лучше любого другого знал, как устроить такое дело, а если бы попытка увенчалась успехом, он имел бы возможность уничтожить улики прежде, чем кто-нибудь додумался бы обследовать седло, поскольку гибель Джхоти вызвала бы невероятное смятение и все внимание было бы сосредоточено на мальчике, а не на лошади.

Аш вспомнил разговор, случайно подслушанный в тот день, и понял теперь, что Биджу Рам вовсе не отговаривал Джхоти от поездки без сопровождения, а, наоборот, подстрекал к ней, прекрасно зная характер ребенка. И если бы Джхоти не вернулся, именно Биджу Рам забил бы тревогу и поднял страшный шум. Он и Пран Кришна вместе со всеми прочими помчались бы галопом на поиски мальчика, а когда Джхоти нашли бы мертвым, Биджу Рам изобразил бы безумное горе и набросился с обвинениями на саиса, а Пран Кришна тем временем незаметно избавился бы от улики, сделав вид, будто осматривает седло.

Однако редкие планы не имеют изъянов, и этот не был исключением: хотя Джхоти едва ли избежал бы падения, он мог всего лишь получить травму, а не погибнуть. Но заговорщики, безусловно, предусмотрели и такую вероятность. Если бы сами по себе травмы оказались несмертельными, мальчику помогли бы умереть с помощью большой дозы опиума или другого наркотика, который вызвал бы потерю сознания и смерть – такой исход при данных обстоятельствах показался бы естественным, а следовательно, не возбудил бы подозрений. Так или иначе, шансы на успех были велики, а потом Аш все испортил, когда увидел уезжающего в одиночестве мальчика и не только решил последовать за ним, но и сообщил о своем намерении Мулраджу, который тоже поехал. Неудивительно, что Биджу Рам разозлился и замыслил избавиться от человека, лезущего не в свои дела.

Надо полагать, Нанду и Биджу Рам с самого начала знали, что каридкотцев будет сопровождать в Бхитхор британский офицер, и, вероятно, находили данное обстоятельство в высшей степени благоприятным, поскольку присутствие сахиба служило залогом того, что любой несчастный случай, произошедший с прямым наследником, британские власти примут именно за таковой, и не более. А по причине скудного опыта общения с сахибами они предполагали, что сопровождающим окажется молодой и простодушный младший офицер, плохо знающий местные языки и обычаи, и обмануть его не составит труда.

Но Пелам-сахиб совершенно не оправдал их приятных ожиданий и расстроил тщательно разработанный план, а потом еще и завел дружбу с намеченной жертвой и начал слишком усердно опекать мальчишку. Таким образом, он вполне мог стать серьезным препятствием, и Биджу Рам быстро решил, что разумнее от него избавиться, хотя сделать это без особого риска можно лишь за пределами Британской Индии, в той части страны, где нет достаточно крупных городов, чтобы опасаться присутствия там британских чиновников или любых других лиц, которые стали бы проводить слишком тщательное – или слишком скорое – расследование несчастного случая, повлекшего за собой смерть сахиба. Ибо, разумеется, это будет несчастный случай.

Вероятно, Биджу Рам обдумывал несколько возможных вариантов покушения и всякий раз, когда они оказывались в подходящей местности, пристально следил за назойливым ангрези, надеясь получить благоприятную возможность осуществить один из них. Когда такая возможность представилась, он мгновенно сориентировался и действовал с пугающей быстротой. Если бы Аша нашли застреленным из собственной винтовки, все решили бы, что он споткнулся или обращался с оружием небрежно и случайно выстрелил в себя. Слуги Биджу Рама были незнакомы с винтовкой этого образца, так что Биччху-Скорпиону пришлось самому выступить в роли убийцы.

Аш встал с кровати, подошел к открытому проему палатки и с минуту стоял, пристально вглядываясь в ночную тьму. Густые тени испещряли землю, и трудно было сказать, скрывается ли в одной из них наблюдатель, хотя сам Аш наверняка представлял собой отличную мишень, освещенный сзади желтым светом лампы. Правда, последнее соображение не особо его беспокоило: он нисколько не сомневался, что меньше всего на свете Биджу Рам и его сообщники хотят привлечь внимание британских властей, а убийство британского офицера привлекло бы самое пристальное внимание. Нет, это должен быть несчастный случай – или ничего. План очередного покушения уже наверняка составлен, и Ашу придется действовать очень быстро, коли он хочет добраться до Бхитхора живым. Но на сей раз необходимо полностью убедиться, что он прав, а не просто снова гадает на кофейной гуще. Одной внутренней уверенности в своей правоте недостаточно. Он уже чувствовал такую уверенность прежде – и ошибался.

Взгляд Аша упал на скомканную тряпку, которую он выбросил из палатки, не видя нужды в дальнейшем сокрытии улики. Мгновение спустя он вышел и подобрал окровавленный лоскут, внезапно сообразив, как им воспользоваться.

На следующий день они выступили в путь позже обычного. Задержка произошла из-за ссоры, вышедшей между возницей телеги и махаутом вьючного слона по поводу распределения багажа. Вопрос пустяковый, но оба спорщика мигом вошли в раж, каждого поддержали горластые сторонники, и в конце концов половина возниц и все махауты начали обмениваться оскорблениями, что неминуемо привело к драке.

Пока дерущихся разняли и спорный вопрос уладили, прошло целых два часа, и стало ясно, что следующего места стоянки они достигнут только после полудня – перспектива безрадостная в такую жару.

В тот день они двигались вдоль сухого русла, петляющего между высокими кустами травы, редкими колючими деревьями и бесчисленными муравейниками. Хотя солнце еще стояло низко над горизонтом, когда они наконец тронулись в путь, утренний воздух уже утратил свежесть, и день обещал быть даже жарче предыдущего. Мелкий песок поднимался удушливыми облаками из-под конских и воловьих копыт, тележных колес и тяжело ступающих ног людей и слонов, и Шушила плакала и ныла, пока Джхоти, сидевший с сестрами в рутхе, не потерял терпение и не отвесил ей пощечину.

– Можно подумать, тебе одной жарко и душно, – яростно набросился он на сестру. – Так вот, это не так! И если ты думаешь, что я соглашусь проехать еще хоть ярд в этой дурацкой коробке с хнычущей дурой, от которой шума больше, чем от больной козы, то ты ошибаешься!

С этими словами он выскочил из рутха в облака пыли и, проигнорировав все призывы вернуться, велел подать коня и настоял на том, чтобы проехать остаток пути верхом.

Пощечина и внезапный уход Джхоти благотворно повлияли на Шушилу, склонную реагировать положительно на любую демонстрацию мужского гнева. А кроме того, этот инцидент неожиданно сыграл на руку Ашу, который прежде всячески избегал общества Биджу Рама, а теперь ломал голову, как бы изменить ситуацию, не прилагая к тому видимых усилий.

Внезапное появление Джхоти верхом на лошади решило проблему. Его свите, последнее время путешествовавшей в повозках, пришлось их покинуть и сесть в седла, чтобы сопровождать юного господина. И когда мальчик собрался отпустить придворных, заявив, что не нуждается в них, так как поедет с сахибом и Мулраджем, Аш возразил, что людям лучше остаться с ним – позже они смогут съездить вперед за пищей и водой. Процессия никак не успеет достичь места стоянки к обеденному часу, а следовательно, им всем придется есть у обочины или вообще не есть.

На сей раз Джхоти не стал спорить, и они все поехали группой. Таким образом, впервые с начала путешествия Аш провел несколько часов в обществе Биджу Рама и даже умудрился побеседовать с ним, как с добрым знакомым. Разговор получился бессвязным, так как жара не располагала к разговорам, но, по мнению Аша, ситуация была лучше некуда, поскольку сложилась естественным образом и не производила впечатления искусственно созданной. Позже ему не составило труда изрядно отстать от процессии под тем предлогом, что к месту стоянки лучше прибыть последними, когда все палатки уже будут разбиты и пыль уляжется. Для этого пришлось перейти на шаг, но все – даже лошади – чувствовали упадок сил и нисколько не возражали против того, чтобы двигаться неспешным шагом, держась поодаль от облаков пыли, взметенных бредущими впереди людьми и животными.

Солнце стояло почти в зените, когда они нашли удобное место для привала на обед, и Мохан с Биджу Рамом уехали вперед, чтобы распорядиться насчет еды. Вернувшись, они доложили, что до места стоянки осталось меньше мили и, поскольку передовой отряд добрался туда некоторое время назад, большинство палаток уже разбито, а остальные будут установлены в течение часа.

Аш надеялся, что поднимется ветер, но, как нарочно, лаух в тот день не дул и воздух оставался недвижным, – в конечном счете это было неплохо, хотя и означало, что ему придется приложить дополнительные усилия к тому, чтобы последующие его действия не показались нарочитыми. Успех задуманного хода зависел от того, насколько непосредственно он будет держаться. Было важно, чтобы все выглядело естественно, и почти так же важно, чтобы выбранное место было приметным и находилось не очень далеко от лагеря – но и не очень близко.

Он с трудом дождался, когда они закончат есть и двинутся дальше, ибо заметил впереди одинокую пальму, возвышавшуюся над пыльной пустошью и редкими кустами травы и служившую хорошим ориентиром. Меньше чем в миле за ней над землей висели облака пыли – там разбивали палатки. Скоро они достигнут лагеря. Сейчас или никогда…

Аш глубоко вздохнул, повернулся к Кака-джи и задал какой-то вопрос о Каридкоте, призванный положить начало общему разговору и тем самым привлечь внимание Биджу Рама. Потом, когда они поравнялись с пальмой, он снял пробковый шлем и, обронив замечание насчет нестерпимой жары, вынул из кармана платок и принялся вытирать пот со лба и шеи. Только это был не платок, а скомканный кусок ткани, прежде являвшийся частью элегантного серого ачкана, а теперь испещренный бурыми пятнами. Аш привлек всеобщее внимание к данному факту, осекшись на полуслове и изумленно уставившись на лоскут.

Всем своим видом он дал понять, что впервые видит эту тряпку и понятия не имеет, каким образом она оказалась у него в кармане: он нахмурился, понюхал ее, поморщился от отвращения и, не потрудившись рассмотреть находку повнимательнее, скомкал и бросил в кусты пампасной травы.

Он даже мельком не взглянул на Биджу Рама, пока договаривал фразу и шарил в карманах в поисках обычного льняного платка, который якобы и рассчитывал вытащить сразу. Платок нашелся во внутреннем кармане куртки, и Аш промокнул им лоб, прикрепил его сзади к шлему для защиты шеи от солнца, а затем продолжил разговор, намеренно вовлекая в него Биджу Рама, дабы лишить того возможности отстать от группы и подобрать измятый лоскут ткани до прибытия к месту стоянки. Оказавшись же там, Биджу Рам не сумеет сразу отправиться на поиски, так как Гул Базу было велено поставить палатку Аша на ближайшей по ходу движения границе лагеря, развернув входом в сторону, откуда они прибыли, и если Биджу Рам вознамерится вернуться за своей недавно утраченной собственностью при свете дня, ему придется сделать это на глазах у Аша, который собирался сидеть под навесом с полевым биноклем, якобы высматривая на равнине черных антилоп. При существующих обстоятельствах Биджу Рам вряд ли решится на такое. Но одно уж точно не вызывало сомнений: если он узнал лоскут серой ткани (а такая возможность ему была предоставлена), он вернется за ним.

Они достигли границы лагеря минут через пятнадцать, и остаток дня прошел без событий. Жара отбивала охоту к любым видам деятельности, помимо самых необходимых; люди и животные укрылись в тени, какую сумели найти, и погрузились в сон на несколько долгих часов, остававшихся до времени, когда солнце спустится к горизонту и воздух станет прохладнее. Аш то и дело поглядывал в бинокль на равнину, где на фоне белесого неба вырисовывалась одинокая пальма, казавшаяся отсюда размером с зубочистку, но, если не считать постоянного дрожания знойного марева, там не наблюдалось никакого движения. Когда лагерь пробудился и занялся ежевечерними делами, косильщики направились не в сторону проторенного утром пути, а налево и направо от места стоянки, где трава не столь густо присыпана песком и пылью.

Как обычно, Аш поужинал на открытом воздухе, но сегодня вечером не стал засиживаться допоздна, а удалился в палатку, едва лишь в небе появились первые звезды, отпустил Гул База и, дождавшись темноты, погасил фонарь, чтобы у любого человека, ведущего за ним наблюдение, создалось впечатление, будто он лег спать. В его распоряжении оставалось еще много времени, ибо луна была на ущербе и должна была взойти только через час с лишним, но он не хотел рисковать. Лучше прибыть на место слишком рано, чем опоздать. Стекло фонаря еще не успело остыть, когда он выскользнул из-под боковой стенки палатки и по-пластунски пополз через участок открытой местности к укрытию в зарослях пампасной травы, двигаясь столь бесшумно и проворно, что даже у Малик-шаха (научившего Аша так ползать) не получилось бы лучше. У него за спиной свет фонарей, факелов и костров озарял небо и обращал ночь в день, но равнина впереди являла собой бескрайнее море черноты, испещренное шуршащими островками травы, и даже ближайшие кикары еле виднелись на фоне усыпанного звездами неба.

Аш ненадолго остановился, чтобы убедиться, что никто за ним не крадется, а потом двинулся дальше в темноту, держась пересохшего ручья, чье песчаное дно смутно белело в свете звезд. Дорога, которой он проезжал раньше днем, тянулась вдоль ручья, и, хотя из-за извивов русла путь до места, где он выбросил оторванную половину серого ачкана, составлявший всего милю по прямой от лагеря, удлинялся в полтора раза, двигаться было легко. Настолько легко, что не успел Аш оглянуться, как темная колонна пальмы неясно вырисовалась перед ним на фоне звездного неба.

Он подошел к дереву и сел под ним на корточки на местный манер, приготовившись ждать. Луна взойдет через полчаса с лишним, а поскольку Биджу Рам вряд ли покинет лагерь, пока не станет достаточно светло (и на дорогу у него уйдет минут сорок пять, самое малое), ждать придется долго.

Аш научился быть терпеливым, но это всегда давалось ему тяжело, и сегодняшняя ночь не стала исключением. Он постарался хорошо запомнить место, куда выбросил лоскут ткани, и еще совсем недавно с уверенностью сказал бы, что знает с точностью до одного-двух ярдов, где тот лежит, но в свете звезд островки травы выглядели иначе, и он засомневался. Вдобавок как знать, не утащил ли окровавленную тряпку какой-нибудь стервятник или рыщущий в поисках добычи шакал, а искать ее в темноте не имеет смысла. Если она осталась на месте, Биджу Рам найдет ее в скором времени, и даже если она пропала, ничего страшного: сам факт, что он явился за ней, послужит достаточным доказательством. Но когда наконец луна поднялась над равниной, Аш сам увидел лоскут ткани рядом с кустом пампасной травы, шагах в десяти слева от него.

Лунный свет равным образом выдавал и его собственное местонахождение, ибо пальма больше не защищала от постороннего взгляда, и Аш немного углубился в заросли травы, вытоптал там укромное местечко для засады, снова сел на корточки и стал ждать.

Укрытие оказалось неудобным: при каждом случайном движении трава шелестела, а в глубоком ночном безмолвии любой звук слышался отчетливо. Однако тишина играла Ашу на руку, она позволяла ему услышать шаги задолго до появления Биджу Рама в поле зрения.

Минуты медленно текли одна за другой, складываясь в часы, а ничего по-прежнему не происходило, и в конце концов Аш начал спрашивать себя, не допустил ли он ошибку – не в смысле принадлежности серого кафтана (он точно знал, что лоскут принадлежит Биджу Раму), а в том, каким способом он избавился от окровавленной тряпки. Может, он выбросил ее слишком быстро, не дав достаточно времени на опознание? Или настолько небрежно, что сей жест не привлек незаинтересованного взгляда? Или же он перестарался и сцена показалась наигранной?..

Биджу Рам далеко не глуп и не станет рисковать, если заподозрил ловушку, сколь бы соблазнительна ни была приманка. Но если он поддался на обман и принял утреннее представление за чистую монету, ничто его не остановит и он никому не поручит этого дела и никого не возьмет с собой. Он придет один – или вообще не придет. Однако луна уже два часа как взошла, а Биджу Рам все еще не появился, и в ночной тишине по-прежнему не слышалось никаких звуков, свидетельствующих о чьем-либо приближении. Если он так и не придет, можно будет с полным основанием предположить, что он заподозрил ловушку, а тогда не исключена вероятность нарваться на засаду по дороге обратно в лагерь.

Аш беспокойно пошевелился и почувствовал искушение закончить дежурство, вернуться кружным путем к своей палатке и лечь спать. Дело, надо полагать, уже близится к часу ночи, и всего через три с небольшим часа лагерь проснется и начнет готовиться к выступлению. Помимо всего прочего, Аш совершенно не нуждается в дополнительных доказательствах того, что именно Биджу Рам стрелял в него и оставил у него в руках кусок своего кафтана, когда они дрались в темноте. Или что именно Биджу Рам по приказу нотч убил Хира Лала и Лалджи, а теперь, по воле нового хозяина, пытается избавиться от Джхоти. Все и так яснее ясного, и донкихотская убежденность в том, что, по совести говоря, он обязан получить хотя бы одно конкретное доказательство, подтверждающее его подозрения, просто нелепа: ведь оно всего лишь подтвердит то, что он уже знает. И какое отношение имеет совесть к Биджу Раму?

«Никакого, – сердито решил Аш. – Никакого».

Однако он знал, что не может уйти, пока Биджу Рам не придет. Если вообще придет. Пусть эта убежденность и донкихотская, но она существует, и он не в силах от нее избавиться. Прошлое сильнее его. Хилари и Акбар-хан посеяли семена глубже, чем думали, когда внушали маленькому мальчику, что единственным непростительным грехом является несправедливость и что он должен оставаться честным в любых обстоятельствах. Да и законы Англии гласили, что любой обвиняемый человек считается невиновным, покуда его вина не доказана.

«Ad vitam aut culpam», – иронически подумал Аш, вспомнив одно из любимых изречений полковника Андерсона, которое тот предпочитал переводить так: «Пока преступление не доказано». А командующий корпусом разведчиков в разговорах на тему о надлежащем отправлении правосудия любил повторять слова диккенсовского судьи: «Слова солдата не являются доказательством»[54]. Однако дело против Биджу Рама основывалось на слухах и догадках, трактованных очень предвзято в силу давней острой неприязни, восходящей к годам детства Аша, и он не мог приговорить человека к смерти на основании одних подозрений.

К смерти… Аш испытал странное потрясение. Удивительное дело, но только сейчас он осознал, что намерен убить Биджу Рама. Здесь вступило в свои права влияние Хава-Махала и пограничных племен, и Аш перестал думать как англичанин.

Оказавшись в аналогичной ситуации, девяносто девять британских офицеров из ста арестовали бы Биджу Рама и передали в руки судебным властям, а сотый, вероятно, предоставил бы разобраться с делом Мулраджу и старейшинам каридкотского лагеря. Но ни одному не пришло бы в голову свершить правосудие самому, а вот Аш не видел в этом ничего плохого.

Если Биджу Рам виновен в убийстве и покушении, тогда ничего не оставалось, кроме как разобраться с ним здесь и сейчас – если он придет. А если не придет? «Придет, – подумал Аш. – Наверняка придет. Ему ведь так хочется найти жемчужину!»

Тени сокращались по мере того, как луна поднималась все выше, и стало так светло, что хоть газету читай. Летняя луна в Индии не имеет ничего общего с бледным серебряным шаром, висящим в небесах над более холодными странами, и даже самый крохотный жучок, бегущий по пыльной земле между пучками травы, был виден ясно, как при свете дня. Лоскут ткани, оставленный Ашем в качестве приманки в ловушке, отчетливо вырисовывался темным пятном на фоне белой пыли, и теперь ночную тишину нарушали разные звуки.

Тихое постукивание возвестило о прибытии молодого дикобраза, привлеченного запахом несвежей крови. Обнюхав тряпку и убедившись в ее несъедобности, зверек проворно убежал, негодующе треща иглами. Где-то вдали шакалья стая разразилась воем и тявканьем, эхо прокатилось по равнине и стихло на скорбной протяжной ноте, а вскоре послышался шелест травы и легкий топот – то гиена вприпрыжку пробежала мимо, направляясь к лагерю, чтобы поживиться объедками. Но по-прежнему ни один звук не свидетельствовал о приближении человека, и Аш потянулся, разминая затекшую спину и мечтая о сигарете. При ярком лунном счете короткая вспышка спички будет почти незаметна, а огонек сигареты он легко сможет прикрывать ладонью. Но нет, зажигать сигарету нельзя: безветренной ночью запах табачного дыма распространяется слишком далеко, Биджу Рам учует его и получит предупреждение об опасности.

Аш устало зевнул, сомкнул веки и, должно быть, задремал на несколько минут. А когда он снова открыл глаза, легкий изменчивый ветерок колебал высокую траву с шелестом, похожим на шепот отдаленного прибоя на галечном берегу. И Биджу Рам стоял в широком пятне лунного света меньше чем в десяти ярдах от него…

В первый момент Аш решил, что его укрытие обнаружено: казалось, Биджу Рам смотрит на него в упор. Но потом его взгляд скользнул мимо. Он стоял у пальмы и озирался вокруг, поглядывая в сторону лагеря и, очевидно, вычисляя точный путь, которым он и остальные проследовали вчера днем. Он явно не подозревал, что попал в западню и кто-то наблюдает за ним, ибо не пытался спрятаться, а стоял на открытом месте, в полурасстегнутом кафтане, подставляя прохладному ветерку голую мясистую грудь.

Вскоре Биджу Рам, глядя себе под ноги, двинулся вперед между разбросанными там и сям пучками травы, достигающей колен, и островками высокой пампасной травы. Пару раз он наклонился, пристально всматриваясь в тени и шаря в них тяжелой, окованной серебром тростью, а один раз стремительно нагнулся и подобрал что-то, но сразу же отбросил с явным отвращением и на миг остановился, чтобы вытереть пальцы о рукав кафтана.

Он находился в нескольких футах от Аша, когда увидел вещь, которую искал, и испустил громкий удовлетворенный вздох, перекрывший даже шелест травы. Довольно долго он стоял совершенно неподвижно, пристально глядя на лоскут ткани широко раскрытыми глазами, а потом бросился к нему, выронив трость, подхватил с земли и принялся мять дрожащими руками.

Невольно вырвавшийся у него смешок свидетельствовал, что Биджу Рам нащупал в складках ткани маленький твердый предмет. Он разорвал потайной карман в такой лихорадочной спешке, что серьга выкатилась оттуда и упала к его ногам.

Бриллианты на тонкой золотой оправе засверкали холодным блеском. Черная жемчужина лежала на белом песке каплей сияющей тьмы, прекрасная и чудесная, словно вбирающая и источающая лунный свет. Глядя на нее, Биджу Рам снова рассмеялся – знакомым хихикающим смехом, который всегда выражал скорее злорадство, нежели искреннее веселье и в котором теперь явственно слышались торжествующие нотки.

Слишком поглощенный поисками пропавшей драгоценности, он не почувствовал близкого присутствия человека, а наклонившись за жемчужиной, не осознал, что, хотя ветер стих так же неожиданно, как поднялся, трава продолжает шелестеть. И когда он заметил мелькнувшую тень, было уже слишком поздно.

Сильные пальцы сомкнулись на его запястье подобием стального капкана и вывернули руку с такой яростью, что он вскрикнул от боли и уронил жемчужину обратно в пыль.

Аш поднял серьгу, положил в карман и, разжав хватку, отступил на шаг.

Биджу Рам, чрезвычайно хитрый и находчивый, обладал способностью молниеносно соображать и моментально претворять мысли в действия. Но на сей раз он был застигнут врасплох (ибо полагал себя в полной безопасности) и от потрясения, вызванного внезапным появлением Аша, выпалил неосторожно:

– Сахиб! Что… что вы здесь делаете?.. Я не знал… Я пришел, чтобы… э-э… найти безделушку, которую… обронил нынче утром. Отдайте ее мне, сахиб. Она моя.

– Вот как? – мрачно спросил Аш. – Следовательно, кафтан, в котором она хранилась, тоже принадлежит вам. И это означает, что вы дважды, по моим сведениям, пытались убить меня.

– Убить вас? – Биджу Рам овладел собой, и теперь его лицо и голос выражали глубокое недоумение. – Я не понимаю, сахиб. Какой кафтан?

– Вот этот. – Аш дотронулся носком башмака до лоскута ткани. – Вы оставили слишком большой кусок от него в моих руках, когда скрылись после неудачной попытки убить меня. А позже вы обшарили мою палатку в его поисках, поскольку, в отличие от меня, знали, что содержится в потайном кармане. Но прошлой ночью я тоже узнал, а потому выбросил лоскут здесь, не сомневаясь, что вы за ним вернетесь. Я наблюдал за вами, когда вы искали, и видел, как вы вынули оттуда жемчужину, так что вам не нужно попусту тратить слова, делая вид, будто вы не понимаете, о чем я говорю, или будто кафтан принадлежит не вам.

На лице Биджу Рама на миг отразилось смешанное чувство ярости, страха, неуверенности и опаски, которое сменилось выражением шутливой укоризны, когда он улыбнулся, развел руками со смиренным видом и промолвил:

– Вижу, придется рассказать вам все.

– Отлично, – сказал Аш, удивленный столь быстрой капитуляцией.

– Я бы давно рассказал, сахиб, если бы предполагал, что вы заподозрите меня. Но такая мысль не приходила мне в голову, а потому, когда мой слуга Карам во всем признался и я узнал, что никто серьезно не пострадал и никаких жалоб не последовало, я по глупости согласился не выдавать его – хотя не думайте, что я не наказал парня. Уверяю вас, я наказал, и самым суровым образом. Но Карам сказал мне – а я поверил, – что он вовсе не собирался похищать винтовку, а хотел только взять на время, чтобы подстрелить кала хиррену, черную антилопу, которая выходит пастись по ночам, ведь в нашем лагере есть люди, употребляющие в пищу мясо и готовые хорошо заплатить за него. Он хотел вернуть винтовку на место, прежде чем ее хватятся, но в темноте принял сахиба за антилопу и выстрелил, а обнаружив ошибку, пришел в совершенный ужас: по его словам, пока вы не набросились на него, он думал, что убил вас. А когда Карам наконец убежал от вас, выронив винтовку и оставив кусок кафтана в ваших руках, он ничего не рассказал о случившемся и выдал свои синяки и ссадины за последствия падения. Я сам никогда не узнал бы об этом, если бы за день до прискорбного происшествия не отдал слуге свой старый кафтан, забыв про серьгу, оставленную в одном из карманов, а когда я сообразил, что к чему, и потребовал кафтан обратно, вот тогда-то он и признался во всем. Сахиб, вообразите себе мой ужас!

Он выжидательно умолк, но Аш не проронил ни слова, и тогда Биджу Рам глубоко вздохнул и потряс головой, словно вспоминая тот момент.

– Мне следовало тотчас же притащить Карама к вам, я знаю, – великодушно признал он. – Но он слезно молил меня о милосердии, а поскольку вы, сахиб, не сообщили о случившемся и, по счастью, не пострадали, я внял мольбам бедняги и не нашел в себе сил разоблачить его. Он обещал мне также найти и вернуть мою серьгу, но если бы я знал, что он станет обшаривать вашу палатку или что вы признаете в кафтане мою собственность и заподозрите во мне злоумышленника, я бы сразу пришел к вам и выложил всю правду – тогда вы вернули бы мне серьгу, и все было бы хорошо. Я виноват, признаю: я был слишком снисходителен к своему слуге-шельмецу и за это прошу у вас прощения. Но будь вы на моем месте и соверши проступок один из ваших слуг, разве вы поступили бы иначе? Нет, я уверен! А теперь, сахиб, когда я все рассказал вам, разрешите мне вернуться в лагерь. Завтра мой слуга – бадмаш предстанет перед вами, чтобы полностью признать свою вину и принять от вас такое наказание, какое вы сочтете нужным ему определить. Это я могу вам обещать.

– Нисколько не сомневаюсь, – сухо сказал Аш. – Не сомневаюсь и в том, что завтра он слово в слово повторит вашу историю – просто не осмелится поступить иначе. Полагаю также, вы щедро наградите парня за согласие выступить в роли козла отпущения.

– Сахиб несправедлив ко мне, – возразил Биджу Рам, глубоко оскорбленный. – Я рассказал чистую правду. Более того, многие могут подтвердить, что я не покидал свою палатку той ночью и…

– И что на следующее утро на вашем лице не было никаких синяков и ссадин, – закончил за него Аш. – Разумеется. Хотя, помнится мне, я слышал обратное. Впрочем, неважно: даже если это обратное будет доказано, я уверен, вы со своими друзьями придумаете какую-нибудь правдоподобную историю, объясняющую происхождение травм. Ладно. Похоже, вы можете представить множество свидетелей, которые клятвенно заверят правдивость ваших слов. Что ж, давайте допустим, что не вы, а один из ваших слуг похитил мою винтовку и пытался застрелить меня из нее, по случайному стечению обстоятельств одетый той ночью в старый кафтан, который вы щедро подарили ему всего за день до происшествия. Но что насчет серьги? У вас есть свидетели, способные подтвердить, что она действительно принадлежит вам?

В ярком лунном свете Аш увидел, как глаза Биджу Рама вдруг испуганно расширились, и убедился в правильности своего предположения: никто не знал про жемчужину и она никогда не носилась в ухе. Признаться в обладании ею значило бы подвергнуться опасности шантажа, если не убийства. Даже по прошествии многих лет все еще остались люди, которые сразу опознают серьгу и вспомнят, что исчезновение ее владельца так и не получило удовлетворительного объяснения. Биджу Рам может подкупом или угрозами заставить любое количество людей дать ложные показания, но он не рискнет представить черную жемчужину на всеобщее обозрение или попытаться подкупить кого-нибудь – даже самого продажного из своих сообщников, – чтобы тот подтвердил его право собственности на драгоценность.

Биджу Рам долго медлил с ответом, но наконец осознал, насколько затянулась пауза, и сказал с непринужденной улыбкой:

– Сахиб изволит шутить. Зачем здесь свидетели? Безделушка принадлежит мне, и сам факт, что я вернулся за ней, служит достаточным тому доказательством, ведь если бы я самолично не спрятал ее во внутренний карман, откуда бы я знал, что она там находится? Кроме того, даже мои слуги вряд ли опознают серьгу: я никогда ее не носил. Прежде она принадлежала моему отцу, который отдал ее мне перед самой своей смертью, и потому ее вид повергает меня в печаль, но с тех пор я всегда ношу ее собой в память о нем. Я вижу в ней талисман, напоминающий мне о великом и благородном человеке и оберегающий меня от беды.

– Похвально с вашей стороны, – заметил Аш. – И очень интересно. Я бы сказал, что по возрасту он не годился вам в отцы, так как был старше вас лет на пять, не более. Но вероятно, он был не по годам развитым ребенком.

Улыбка Биджу Рама стала немного напряженной, но голос звучал по-прежнему непринужденно, когда он развел руками с укоризненным видом.

– Вы говорите загадками, сахиб, и я вас не понимаю. Что вы можете знать о моем отце?

– Ничего, – ответил Аш. – Но я знал человека, который был владельцем этой серьги и всегда носил ее в ухе. Его звали Хира Лал.

Биджу Рам резко, с присвистом, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и неподвижно замер на месте. Глаза его снова расширились, изобличая и выдавая. Но на сей раз в них отражались безмерное изумление и недоверие, а также угадывалось нечто среднее между яростью и ужасом. Он облизал пересохшие губы и, вновь обретя дар речи, заговорил хриплым шепотом, который, казалось, вырывался из него против воли.

– Нет, – прошептал Биджу Рам. – Нет, это неправда. Вы не могли знать… это невозможно…

Он вздрогнул всем телом, точно пытаясь пробудиться от кошмарного сна, и заговорил срывающимся голосом:

– Какие-то враги оболгали меня, сахиб. Не верьте им. Это все неправда… чистая ложь. Этот человек, о котором вы говорите, этот Мира… нет, Хира Лал, верно? В Каридкоте наверняка многие люди носят такое имя, оно довольно распространенное, и, возможно, у одного из них была серьга, похожая на мою. Но разве это дает основание обвинять меня в воровстве и обмане? Сахиб, вас ввел в заблуждение кто-то, кто желает погубить меня, и, если вы человек справедливый – а мы знаем, что все сахибы справедливы, – вы назовете мне имя этого лжесвидетеля, дабы я мог встретиться с ним лицом к лицу и уличить во лжи. Кто обвиняет меня? – спросил Биджу Рам дрожащим голосом. – И в чем меня обвиняют? Если вам известно его имя, скажите, сахиб! Я требую справедливости!

– Вы ее получите, – мрачно пообещал Аш. – Его зовут Ашок. В прошлом он служил покойному ювераджу Гулкота, и уж кто-кто, а вы должны хорошо его помнить.

– Но… но он умер, – выдохнул Биджу Рам. – Он не мог… Это гнусная уловка, грубо состряпанный заговор. Вас обманул самозванец! Мальчик умер много лет назад!

– Выходит, люди, посланные вами в погоню за ним, сказали, что он умер? Коли так, значит, они солгали. Несомненно, побоялись признаться в своей неудаче. Нет, Биччху-джи…

Услышав свое старое прозвище, Биджу Рам вздрогнул, как испуганная лошадь.

– …твои люди так и нашли мальчика, и, хотя его мать умерла, сам он остался в живых; а теперь вернулся, чтобы обвинить тебя в убийстве своего друга Хира Лала, чью жемчужину ты украл, и в покушении на Джхоти, а также на меня, в которого ты стрелял. Есть еще дело о смерти Лалджи. Хотя я не знаю наверное, твоя ли рука столкнула беднягу с крепостной стены, я абсолютно уверен, что замыслил убийство ты. Ты и его мачеха, которые вдвоем ускорили и кончину моей матери, гоняясь за нами по всему Пенджабу, пока она не умерла от истощения…

– За вами?.. Вашей матери?..

– Моей, Биччху, моей. Или ты не узнаешь меня? Присмотрись внимательнее. Неужели я так сильно изменился? А вот ты не изменился. Я узнал тебя с первого взгляда – в первый же вечер в палатке Джхоти, и с первого взгляда узнал жемчужину, когда она выпала из потайного кармана, сделанного тобой в кафтане, кусок которого остался в моих руках.

– Но… но вы сахиб, – прошептал Биджу Рам, с трудом шевеля сухими губами. – Сахиб…

– Который в прошлом был Ашоком, – мягко закончил Аш.

Биджу Рам уставился на него и долго смотрел неподвижным взглядом. Глаза у него вылезли из орбит, и на лбу выступили крупные капли пота, не имевшего никакого отношения к ночной жаре.

– Нет, это неправда… – Слова прозвучали чуть слышно. – Такого быть не может… это невозможно… я не верю…

Но невнятным протестам противоречило выражение узнавания, медленно проступавшее на лице. Внезапно Биджу Рам громко сказал:

– Если это правда, у вас должен остаться шрам, след от клеймения…

– Он у меня остался.

Аш распахнул ворот рубашки и показал еле заметный серебристо-белый полукруг, все еще различимый на смуглой, загорелой коже. Отметину, в далеком прошлом оставленную раскаленным дулом старинного оружия.

Он услышал, как Биджу Рам непроизвольно ахнул, и бросил взгляд на шрам, что было весьма неразумно. Уж ему-то следовало понимать, что нельзя спускать глаз с человека, которого недаром прозвали Скорпионом и который не рискнул бы выйти ночью без оружия. Окованная серебром тяжелая трость валялась на земле за пределами досягаемости для Биджу Рама, но в прорезном кармане ачкана у него лежал смертоносный нож, и, когда Аш опустил глаза, он выхватил его и нанес удар с быстротой своего тезки.

Удар не достиг цели лишь потому, что Аш тоже умел двигаться стремительно. Периферийным зрением он заметил молниеносное движение и инстинктивно увернулся, отклонившись в сторону, так что лезвие прошло рядом с левым плечом, не причинив никакого вреда. Инерция резкого движения швырнула Биджу Рама вперед, и Ашу оставалось только поставить противнику подножку и повалить его на землю, где тот растянулся во весь рост.

Биджу Рам лежал ничком в пыли, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Аш подобрал с земли нож и почувствовал сильное искушение всадить лезвие между этих ходящих ходуном лопаток – и на том покончить с делом. Будь он одной крови с Зарином, он бы так и поступил, ибо сыновья Кода Дада не знали мелочных сомнений в вопросах разборок с врагом. Но сейчас, совершенно неожиданно, происхождение Аша и все скучные школьные годы дали о себе знать. Он не мог заставить себя нанести удар – не потому, что это было бы убийством, а потому, что его и всех его предков учили, что нечестно нападать на человека со спины, или бить лежачего, или поднимать оружие против безоружного. Именно незримое присутствие дяди Мэтью и двух десятков пасторов и учителей заставило Аша опустить занесенный нож. Он отступил на шаг и приказал Биджу Раму встать на ноги и драться.

Но похоже, Биджу Рам не имел ни малейшего желания драться: когда негодяй, отдышавшись и с трудом поднявшись на четвереньки, увидел Аша с ножом в руке, он отшатнулся с пронзительным воплем, снова повалился ничком в пыль и принялся бессвязно молить о пощаде.

Зрелище было отвратительное. Аш всегда знал о низости и порочности Биджу Рама, но прежде ему не приходило в голову, что мучитель и садист из его детства может быть трусом в душе. Было так странно обнаружить, что наслаждение, какое Биччху испытывал, причиняя боль другим, по своей силе не уступало страху перед собственной болью и что он может совершенно потерять присутствие духа перед угрозой справедливого возмездия.

Аш насмехался, издевался, презрительно пихал носком башмака распростертого ниц мужчину и произносил разные оскорбительные слова, какие приходили на ум. Но все без толку. Биджу Рам отказывался вставать, интуитивно понимая: как только он поднимется на ноги, сахиб набросится на него. А сахиб не просто сжимает в руке нож – силою неких ужасных чар он к тому же является Ашоком, восставшим из мертвых. Что значат рядом с этим несколько оскорбительных высказываний? Сочетание суеверного ужаса и страха смерти заставляло Биджу Рама лежать ничком и оставаться глухим ко всем оскорблениям. В конце концов Аш с отвращением отвернулся и грубо приказал ему встать и проваливать обратно в лагерь.

– А завтра, – сказал Аш, – ты и твои друзья под каким-нибудь предлогом покинете нас. Мне плевать, какой предлог вы придумаете или куда направитесь – при условии, что не в Бхитхор и не обратно в Каридкот. Если я когда-нибудь узнаю, что тебя видели в одном из этих княжеств, я сразу же отправлюсь к властям и расскажу все, что мне известно, и тебя повесят или сошлют на каторгу. Если власти не сделают этого, я сам расправлюсь с тобой, убью своими руками. Клянусь! А теперь проваливай, да побыстрее, пока я не передумал и не свернул тебе жирную шею прямо здесь и сейчас, ты, лживый, трусливый вор и убийца. Вставай и беги, свиное отродье! Живо, живо!

Аш возвысил до крика голос, дрожащий от ярости. Эта ярость была обращена не только на распростертое на земле трясущееся существо, которое он собирался убить, но и на себя самого, ибо он понимал, что в данном случае нет места милосердию, но еще не порвал полностью с традициями ненавистных школьных лет и по-прежнему блуждал на грани между Востоком и Западом, неспособный принимать решения в критической ситуации с полной уверенностью в своей правоте.

Биджу Рам с трудом поднялся на ноги и, не спуская глаз с ножа, зажатого в руке Аша, начал осторожно пятиться, шаг за шагом. Очевидно, он не мог поверить, что его отпускают, и не осмеливался повернуться к Ашу спиной из страха, что тот всадит ему нож между лопаток.

Через три шага он споткнулся о брошенную трость и едва не упал, а Аш презрительно сказал:

– Возьми ее, Биччху. С палкой в руке ты станешь смелее.

Биджу Рам повиновался и нашарил трость левой рукой, по-прежнему не сводя глаз с ножа. Аш оказался прав: когда Биджу Рам выпрямился, к нему отчасти вернулась уверенность. Он снова заговорил непринужденным подобострастным тоном, называя Аша хузуром[55], униженно благодаря за милосердие и обещая в точности выполнить приказ. Завтра на рассвете он покинет лагерь, хотя хузур несправедлив к нему: он никогда никому не желал зла. Это ужасная ошибка… недоразумение… и если бы он знал…

Продолжая говорить, Биджу Рам отступал все дальше, а когда бочком обошел куст травы и оказался на расстоянии десяти шагов от Аша, остановился и сказал, пожимая плечами:

– Но какой толк в словах? Я покорный слуга хузура, и я подчинюсь его приказу и уеду. Прощайте, сахиб…

Он низко поклонился, складывая ладони на традиционный манер.

Жест был таким привычным, что Аш не придал значения тому обстоятельству, что Биджу Рам по-прежнему держал в руке трость, – и во второй раз за ночь оказался застигнутым врасплох. Трость эта была с секретом: сработанная оружейником, специализировавшимся в изготовлении смертоносных игрушек для богачей, прежде она принадлежала покойному правителю Каридкота, чья вдова незадолго до смерти подарила ее Биджу Раму в качестве награды за различные услуги. Но Аш не знал этого и оказался не готов к последовавшим событиям.

Биджу Рам держал трость в левой руке. Сведя ладони вместе, правой он быстро повернул серебряную рукоять, и, когда он выпрямился, в руке у него был зажат тонкоствольный пистолет.

Треск выстрела расколол безмолвие лунной ночи, ослепительно полыхнула оранжевая вспышка дульного пламени. Расстояние до цели не превышало шести-семи ярдов, однако события последних пятнадцати минут настолько потрясли Биджу Рама, что руки у него ходили ходуном, и вдобавок в крайнем своем возбуждении он забыл, что пистолет стреляет с уклоном влево, и не сделал поправки на данное обстоятельство. В результате пуля, выпущенная с расчетом поразить Аша в сердце, всего лишь опалила рукав рубахи и сорвала лоскут кожи с плеча, просвистев мимо без особого вреда.

– Ах ты сволочь! – яростно проговорил Аш по-английски и метнул нож.

Ярость не способствует меткости, и Аш прицелился не лучше Биджу Рама. Острие ножа попало не в горло, а в ключицу, которую защищал столь толстый слой жира, что лезвие застряло в нем, так и не достигнув кости. Но когда нож упал на землю и из раны потекла тонкая струйка крови, Биджу Рам выронил пистолет и принялся пронзительно визжать, охваченный всепоглощающим ужасом.

В визге этом слышалось что-то нечеловеческое, а зрелище взрослого мужчины, обезумевшего от страха при виде собственной крови, сочащейся из пореза, который едва ли испугал бы малого ребенка, вызывало такое омерзение, что гнев Аша сменился презрением. Вместо того, чтобы наброситься на Биджу Рама, повалить на землю и избить до полусмерти его же собственной тростью, Аш остался стоять на месте и начал смеяться – не над абсурдностью зрелища, а потому, что у него не укладывалось в голове, как этот жалкий трус когда-либо мог устрашать кого-либо. Глядя на него, никак не верилось, что столь ничтожное, малодушное существо могло убить Хира Лала, и смех Аша сейчас звучал в известном смысле не менее гадко, чем этот истерический бабий визг.

Кровь прочертила тонкую темную линию на бледной груди Биджу Рама, и он прекратил вопить и наклонил голову в смехотворной попытке вылизать рану. Но порез находился слишком высоко, и дотянуться до него губами было невозможно. Поняв это, Биджу Рам снова завизжал и в слепом ужасе принялся бегать взад-вперед, точно цыпленок с отрубленной головой, натыкаясь на пучки травы и разбросанные камни. В конце концов он споткнулся, снова рухнул на землю и забился в корчах.

– Я умираю! – прорыдал Биджу Рам. – Я умираю…

– Ты заслуживаешь смерти, – сказал Аш, нисколько не тронутый. – Но боюсь, эта царапина никак не скажется на твоем здоровье, разве что помешает свободно шевелить рукой пару дней, а поскольку мне по-прежнему противна мысль о хладнокровном убийстве презренного труса вроде тебя, можешь прекратить ломать комедию, встать и проваливать в лагерь. Час уже поздний. Вставай, Биччху-джи. Никто тебя не тронет.

Он снова рассмеялся, но Биджу Рам либо не верил ему, либо окончательно сломался после второй неудачной попытки, а потому продолжал корчиться и рыдать.

– Помогите мне! – стонал Биджу Рам. – Марфкаро… марфкаро…[56]

Голос мужчины пресекся на странном судорожном всхлипе, и Аш подошел к нему, все еще смеясь, но соблюдая осторожность – на случай, если это просто коварная уловка, призванная заманить его в пределы досягаемости для какого-нибудь очередного оружия, о котором он не подозревает. Но, взглянув на посеревшее, мучительно искаженное, покрытое испариной лицо Биджу Рама, он перестал смеяться. Здесь было что-то непонятное. Он слышал о людях, которые не переносят вида собственной крови, впадая от него буквально в безумие, но распростертый на земле человек, хотя и явно охваченный диким ужасом, страдал также от настоящих физических мук. Тело его выгибалось дугой, сотрясалось, конвульсивно содрогалось. Аш наклонился и грубо спросил:

– В чем дело, Биджу Рам?

– Захр…[57] – прошептал Биджу Рам. – Нож…

Аш резко выпрямился и быстро отступил назад, внезапно все поняв. Так вот почему его противник визжал и корчился! Вовсе не страх боли поверг Биджу Рама на землю, но страх смерти – быстрой и мучительной смерти. И боялся он не Аша, а зажатого у него в руке ножа – своего собственного ножа с лезвием, обмакнутым в яд, чтобы любая нанесенная им рана оказалась смертельной. Неудивительно, что он с таким ужасом неотрывно смотрел на клинок, словно загипнотизированный, и завизжал в паническом страхе при виде тоненькой струйки крови. Рана действительно незначительная, всего лишь царапина. Но, как и в истории с Меркуцио, она сделает свое дело.

Биджу Рам попал в собственную ловушку, и здесь Аш ничем не мог помочь. Пытаться высосать яд из ранки было уже слишком поздно, а никакого противоядия у него не имелось, и вдобавок он не знал, какой яд использовался. Лагерь находился в миле с лишним отсюда, и будь даже расстояние до него вдвое меньше, Аш все равно не успел бы добраться туда и вернуться вовремя, чтобы оказать помощь – если помощь вообще можно оказать, в чем он сомневался, справедливо полагая, что яд смертелен.

Биджу Рам заслуживал того, чтобы поплатиться собственной жизнью за все жизни, которые отнял или помог отнять, и за все непоправимое зло, им сотворенное. Но даже люди, имевшие самые веские причины для ненависти к нему, пожалели бы его сейчас. Наблюдая за агонией своего врага, Аш вспомнил юное испуганное лицо и затравленный взгляд Лалджи – и каменную плиту, соскользнувшую с карниза и рухнувшую вниз, когда мальчик в синем атласном кафтане проезжал под Чарбагскими воротами в Гулкоте. Вспомнилось и многое другое. Несколько карпов, плавающих вверх брюхом среди кувшинок в дворцовом пруду; королевская кобра, непонятным образом проникшая в спальню ювераджа; Сита, умирающая от истощения среди скал у реки Джелам; Хира Лал, бесследно пропавший в джунглях. И Джхоти – Джхоти, который, если бы не милость Божья, умер бы несколько недель назад, невинная жертва очередного «несчастного случая», подстроенного Биджу Рамом.

Вспоминая все зло, сотворенное этим человеком, нельзя было не признать, что он в полной мере заслужил столь страшную смерть и сам навлек на себя такую участь. Аш не бросал слов на ветер, когда обещал отпустить Биджу Рама при условии, что тот немедленно покинет лагерь и никогда впредь не сунется ни в Бхитхор, ни в Каридкот. Если бы Биджу Рам ушел сразу, он жил бы еще много лет, продолжая творить зло и замышлять убийства, но он предпочел выстрелить, и именно последний вероломный поступок погубил его. Он прожил жизнь, как бешеный пес, и только справедливо, что он умирает, как бешеный пес, подумал Аш. Но ему хотелось, чтобы все закончилось поскорее: наблюдать за агонией было очень неприятно. Будь в хитроумном пистолете вторая пуля, он без колебаний избавил бы Биджу Рама от жестоких мучений. Но за отсутствием возможности поступить так Аш продолжал стоять на месте, подавляя желание повернуться и двинуться обратно в лагерь, поскольку его приводила в ужас мысль, что кто-то может умереть столь страшной смертью в полном одиночестве. Все-таки Биджу Рам какое-никакое человеческое существо, и то, что он является – являлся – его врагом, больше не имело значения.

Аш оставался рядом, пока все не закончилось. Смерть наступила довольно скоро. Он наклонился и закрыл незрячие мертвые глаза, а потом взял нож и тщательно вытер о землю, чтобы уничтожить все следы яда. Пистолет упал в куст травы, и Аш довольно долго искал его, а найдя, вставил обратно в трость, которую положил рядом с рукой мертвеца.

Биджу Рама не хватятся еще несколько часов, а задолго до возможного обнаружения тела предрассветный ветер заметет все отпечатки ног на пыльной земле. Поэтому нет смысла оставлять улики, свидетельствующие о ссоре, – это может вызвать разные вопросы, а поскольку всем станет очевидно, что причиной смерти стал яд, со всех точек зрения будет лучше, если дело спишут на змеиный укус.

Аш поднял нож и, измазав лезвие в быстро сворачивающейся крови, снова бросил на землю, а потом отправился на поиски длинных раздвоенных шипов кикара. Вернувшись с шипом, он вонзил его в плоть мертвеца прямо под порезом. Две крохотные точечные ранки легко сойдут за отметины, оставленные змеиными зубами, а порез истолкуют как безуспешную попытку жертвы предотвратить распространение яда вверх. Единственной загадкой останется, почему Биджу Рам покинул лагерь один, среди ночи, и забрел так далеко. Но возможно, это отнесут за счет жары. Все решат, что он не мог заснуть и пошел прогуляться при лунном свете, а когда утомился, присел отдохнуть и был укушен змеей. Такая инсценировка – если вспомнить, что убийство Хира Лала было представлено как нападение тигра, – казалась в высшей степени уместной. «Все-таки боги справедливы, – подумал Аш. – Если бы решать пришлось мне, я бы оказался достаточно глуп, чтобы отпустить негодяя».

Оставалась еще серьга Хира Лала.

Аш вынул ее из кармана, поднес к глазам и увидел, что черная жемчужина вбирает и отражает лунный свет, как далекой ночью на Королевском балконе. Глядя на нее, он вспомнил слова Хира Лала, которые прозвучали у него уме столь явственно, словно сам Хира Лал снова обращался к нему откуда-то издалека, очень тихим голосом: «Поторопись, малый. Уже поздно, и тебе нельзя терять ни минуты. Ступай же, и да пребудут с тобой боги. Намаете!»

Что ж, он – или, возможно, черная жемчужина – отомстил за Хира Лала. Но с жемчужиной было связано слишком много печальных воспоминаний, и Ашу, вспомнившему, каким образом Биджу Рам завладел ею, она показалась зловещим предметом. Обладание драгоценностью не принесло вору особого удовлетворения, так как она являлась уликой, изобличающей его в убийстве, и он вынужден был скрывать ее, постоянно рискуя быть разоблаченным, – до тех пор, покуда в живых остается хоть один человек, помнящий Хира Лала. А в конечном счете она стала причиной смерти. Жемчужина сделала свое дело, и Ашу не терпелось поскорее избавиться от нее.

Рядом с кустом пампасной травы, где он сидел в засаде, была крысиная нора, ныне пустовавшая, судя по отсутствию следов вокруг. Аш вернулся к ней, опустил туда жемчужину, засыпал нору землей, мелкими камешками и хорошенько утоптал, а когда он развеял над тем местом пригоршню пыли, от норы не осталось ни следа, и ничто больше не указывало на то, что она там находилась.

Он с минуту постоял, глядя себе под ноги и думая, что, возможно, однажды некто ныне еще не рожденный извлечет жемчужину из земли и станет ломать голову, как же она там оказалась. Но никто никогда не узнает этого, да и вообще к тому времени камень утратит ценность, ведь жемчужины тоже умирают.

Предрассветный ветер уже начинал шевелить траву, когда Аш круто развернулся и зашагал обратно в лагерь. Но только к тому времени, когда солнце уже поднялось довольно высоко над горизонтом, один из слуг Биджу Рама (тот самый Карам, назначенный на роль козла отпущения) доложил об исчезновении хозяина.

Он бы хватился раньше, пояснил Карам, если бы не подумал, что хозяин просто ушел спозаранку и скоро вернется. Передвижения хозяина его не касаются, но он забеспокоился, когда в лагере начали сворачивать палатку за палаткой, а хозяин все не возвращался, чтобы позавтракать или отдать распоряжения на день. Осторожные расспросы слуг и прочих членов свиты юного принца не дали результатов, и в конце концов Карам доложил о деле начальнику стражи, который поднял тревогу.

Поиски пропавшего осложнились огромными размерами процессии и тем фактом, что к тому времени она уже выступила в путь. Скорее всего, тело Биджу Рама так и не нашли бы, если бы не коршуны и грифы. Но еще до восхода солнца первый стервятник камнем упал с высоты, а за ним последовал второй, третий… и вскоре один из людей, отправленных на поиски, заметил птиц и поехал посмотреть, что там за добыча их привлекла.

Тело нашли как раз вовремя: получасом позже от свидетельств, позволяющих установить причину смерти Биджу Рама, не осталось бы и следа, а тогда неминуемо началось бы тщательное расследование дела. Однако, несмотря на значительные повреждения, нанесенные клювами и когтями, к моменту обнаружения трупа все еще было возможно сделать вывод, что смерть наступила от яда, и увидеть следы змеиных зубов – две точечные ранки прямо над ключицей. Почему Биджу Рам оказался там, объяснить было труднее, но, как Аш и предполагал, в конечном счете дело списали на жару и бессонницу, и такое решение, похоже, всех устроило.

Мулрадж отдал отряду приказ остановиться до дальнейших распоряжений, и позже днем останки Биджу Рама с соблюдением всех формальностей были сожжены на погребальном костре, сложенном из хвороста и сухой травы, спешно собранных в окрестностях и обильно политых гхи. На следующее утро, когда ночной ветер развеял пепел и обугленная земля остыла, остатки костей осторожно собрали, дабы довезти до Ганга и бросить в священную реку.

– А поскольку здесь нет никаких родственников покойного, только справедливо будет поручить эту скорбную миссию его друзьям, – сказал Мулрадж с самым серьезным видом. – Посему я распорядился, чтобы Пран, Мохан и Сен Гупта со своими слугами и слугами Биджу Рама немедленно отправились в Бенарес. За исключением Аллахабада, нет более священного места, где можно предать водам Матери Ганга прах человека.

Аш воспринял это поистине макиавеллиевское заявление с уважением, граничившим с благоговейным трепетом. Биджу Рам умер, но по-прежнему оставалась нерешенной проблема, как избавиться от ближайших его товарищей, и сам Аш не видел такого выхода из ситуации, который не вызвал бы споров, шумного недовольства и разного рода опасных догадок и предположений. Найденное Мулраджем решение восхищало своей простотой, хотя могло оказаться небезупречным.

– Но что скажет на это Джхоти? – спросил Аш. – Все эти люди его сторонники – во всяком случае, он так считает, – и, возможно, он не согласится отпустить их.

– Он уже согласился, – мягко промолвил Мулрадж. – Принц прекрасно понимает, что останки одного из его придворных – высокопоставленного лица, преданно служившего его покойной матери на протяжении многих лет, – негоже бросать в любую реку и в любом месте. Поэтому он дал им разрешение уехать.

– Но уедут ли они?

– Безусловно. Разве они могут отказаться?

– Ох, шабаш, бахадур-сахиб, – негромко пробормотал Аш. – Это поистине отличный ход. Салютую вам.

Он подтвердил свои слова действием, а Мулрадж позволил себе слабо улыбнуться и, ответив аналогичным жестом, сказал таким же приглушенным голосом:

– А я – вам, сахиб.

Аш вопросительно вскинул брови, и Мулрадж вытянул вперед раскрытую руку. На ладони у него лежала маленькая перламутровая пуговица от рубашки – вполне обычная, разве что европейского производства, с металлической ножкой.

– Я нашел ее совершенно случайно, в десяти шагах от тела, – спокойно сказал Мулрадж. – Она была занесена пылью, а я ненароком поддел ее носком башмака. Позже я показал пуговицу вашему носильщику, сказав, что нашел в своей палатке, а он заявил, что она ваша и он только вчера обнаружил, что на рубашке, которую вы носили накануне, не хватает одной пуговицы. Я пообещал непременно вернуть ее вам, обратив дело в шутку.

Несколько мгновений Аш молчал, сообразив, что он оторвал пуговицу, когда раздвинул ворот рубахи, дабы показать шрам на груди. Счастье, что ее нашел Мулрадж, а не один из приспешников Биджу Рама, – хотя вряд ли кого-нибудь заинтересовала бы такая находка. Аш взял пуговицу с ладони Мулраджа и беззаботно промолвил:

– Видимо, я потерял ее, когда мы ехали к месту стоянки.

– Возможно. – Мулрадж пожал плечами. – Правда, если бы меня спросили, я бы сказал, что вчера утром вы были в рубашке защитного цвета с костяными пуговицами. Впрочем, неважно. Мне лучше ничего не знать. Мы никогда больше не возвратимся к этой теме.

Они никогда к ней не возвращались. Ни тогда, ни позже Мулрадж не задал никаких вопросов, а Аш не сообщил никаких сведений по собственной инициативе. Пран, Мохан и Сен Гупта отбыли на рассвете следующего дня, предположительно в Бенарес, а громадный отряд двинулся дальше. И хотя трудно было надеяться, что теперь в нем не осталось никаких шпионов и заговорщиков, оставшиеся едва ли представляли серьезную угрозу – главным образом потому, что они лишились руководства, но отчасти и потому, что не знали наверняка, являются ли смерть предводителя и внезапный отъезд его ближайших соратников просто стечением обстоятельств, а если нет, то многое ли стало известно об их делах. Ни в чем не уверенные, они затаятся и не станут предпринимать никаких действий, а следовательно, какое-то время Джхоти будет в безопасности. Во всяком случае, в наибольшей безопасности, чем когда-либо, решил Аш.

Анджули по-прежнему не показывалась, и он знал, что вряд ли увидит ее снова, разве что в образе закутанной в сари невесты на церемонии бракосочетания. Сейчас, когда до владений раны оставалось всего несколько переходов, непринужденная атмосфера, столь долго сохранявшаяся во время путешествия, сменилась официальной и строгие правила, которыми прежде удавалось отчасти пренебрегать, снова вступили в силу. Аш даже не мог передать девушке несколько слов, ибо теперь невест держали в уединении. Дополнительные стражники окружали их рутх на марше и охраняли их палатки во время стоянок, и он ничего не мог поделать – разве что открыто носить на груди талисман в дни брачных церемоний в надежде, что Анджули увидит и будет знать: он нашел его и понял смысл послания.

Половинка перламутровой рыбки была не только знаком прощения и примирения, но и напоминанием, что другая половинка по-прежнему находится у Джули и что, может статься, однажды – когда-нибудь – они снова будут вместе.

Аш попытался найти возможное утешение в этой мысли. Утешение было слабым, но за неимением другого приходилось довольствоваться хотя бы таким. Однако большую часть времени он старался не думать о Джули – и о будущем. Будущее без нее представлялось чередой безрадостных бессмысленных лет, простиравшейся перед ним подобием бесконечной дороги, ведущей в никуда, и мысль о нем пугала Аша.

Когда впереди показалась низкая горная гряда, служившая северной границей Бхитхора, в лагерь прибыли послы от раны.

Они привезли подарки, гирлянды и приветственное обращение от своего повелителя. Ко всеобщему легкому замешательству, их сопровождала группа людей, на первый взгляд производивших впечатление бандитов в масках, но на деле оказавшихся всего лишь княжескими слугами, которые по местному обычаю заматывали свободным концом тюрбана нижнюю половину лица на манер обитающих в Сахаре туарегов. У неподготовленного человека это обстоятельство вызывало тревогу, наводя на мысль о разбойниках и насилии, но в действительности являлось (так им объяснили) знаком уважения в Бхитхоре: «символическим прикрытием жалких черт от лучезарного сияния ликов высокородных особ». Тем не менее вид сей безликой толпы отнюдь не придавал уверенности, и не один Аш задался вопросом, что же за страна такая – Бхитхор. Однако беспокоиться на сей счет было уже слишком поздно.

Оставалось только продолжать путь, и тремя днями позже громадная процессия, много недель назад вышедшая из Каридкота, пересекла границу владений раны, где была встречена кавалерийским эскортом и группой сановников во главе с визирем – премьер-министром, который преподнес очередные гирлянды и произнес очередную длинную и витиеватую речь. Но если Аш хоть на миг вообразил, что для него хлопоты и заботы почти закончились, его ждало разочарование. На самом деле они лишь начинались.

Когда визирь отбыл, Аш, Мулрадж и несколько высокопоставленных придворных из свиты невест выехали с людьми раны к месту, где гостям надлежало разбить лагерь на срок своего пребывания здесь и где всем им, за исключением считанных единиц, предстояло жить, пока не наступит время возвращаться обратно в Каридкот. Место стоянки, выбранное самим раной, находилось в длинной ровной долине, милях в трех от древнего города-крепости Бхитхор, давшего название княжеству. На первый взгляд выбор казался отличным: значительные размеры долины позволяли расположиться свободно, не теснясь, и вдобавок здесь протекала река, которая могла с избытком обеспечить лагерь водой. Но Аш хранил мрачное молчание.

Как офицер разведчиков, приобретший немалый опыт в боевых действиях на границе, он видел, что данное место стоянки имеет гораздо больше недостатков, чем преимуществ. К примеру, в долине находилось по меньшей мере три форта. Два из них отчетливо виднелись в дальнем ее конце: они стояли на вершинах холмов по обе стороны от города и не только защищали подступы к столице, но и обеспечивали хороший обзор всей долины. Третий форт возвышался над узким, с отвесными стенами ущельем, которым они проехали, чтобы попасть в долину, и даже незаинтересованный наблюдатель (каковым Аш отнюдь не являлся) мог заметить что древние стены форта находятся в отличном состоянии, а бастионы оснащены устрашающим количеством тяжелых пушек.

Эти пушки, как и сам Бхитхор, были остатками более ранней и варварской эпохи – громадные бронзовые чудища, отлитые в царствование Акбара, величайшего из Моголов и внука Бабура Тигра, но все еще способные метнуть смертоносное железное ядро в любого, кто попытается пройти через ущелье.

С учетом всех этих обстоятельств долина походила на западню, и Ашу, обследовавшему местность критическим взглядом, не понравилось предложение войти в нее: он не имел причин не доверять ране, но ему было прекрасно известно, что в последнюю минуту зачастую вспыхивают ссоры по поводу выплаты или невыплаты выкупа за невесту и прочим финансовым вопросам, связанным с бракосочетанием. Стоило лишь вспомнить драму, предшествовавшую бракосочетанию Лалджи, когда родственники невесты внезапно потребовали удвоить прежде оговоренную сумму.

Поскольку приказы командования со всей определенностью предписывали Ашу защищать интересы сестер махараджи и проследить за тем, чтобы все выплаты произвелись в должном объеме, ему представлялось по меньшей мере неразумным позволить невестам и многочисленной свите разбить лагерь в столь уязвимом месте. Под прицелом пушек раны вести переговоры будет трудно, если не невозможно, и не исключено, что он, Аш, опасаясь кровопролития, будет вынужден принять любые условия, поставленные женихом. Такая перспектива нисколько его не прельщала. К нескрываемому недовольству бхитхорских сановников, он отказался расположиться лагерем в долине и выбрал для стоянки место примерно в двух милях от ущелья, обеспечивавшего доступ в нее, а кроме того, послал к политическому офицеру, ответственному за данную часть Раджпутаны, нарочного с письмом, в котором сообщал о том, что он сделал и почему.

Решением Аша остались недовольны все, кроме Мулраджа и нескольких осторожных и рассудительных старейшин, ибо остальные с нетерпением ждали возможности побродить по базарам Бхитхора и осмотреть достопримечательности города. Они и сейчас могли доставить себе такое удовольствие, но только покрыв примерно шестнадцать миль до города и обратно, а погода стояла очень жаркая. Поэтому люди ворчали и роптали, а рана прислал двух своих пожилых родственников с делегацией высокопоставленных чиновников, чтобы выяснить, почему сахиб не позволил невестам и свите разбить палатки поблизости от города и в превосходном месте, специально для них подобранном.

Посланники не скрывали обиды, и ответ Аша, что данное место стоянки полностью устраивает каридкотцев, нисколько их не успокоил. Они отбыли в таком негодовании, что Кака-джи испугался и предложил принять в расчет желания раны – ведь если они оскорбят его, он может вообще отказаться от брака. Аш считал такой поворот событий в высшей степени маловероятным, если учесть, что половина выкупа за невест уже выплачена и приготовления к свадьбе обошлись княжеству в кругленькую сумму.

Даже Мулрадж немного засомневался, а пришедший наконец ответ от политического офицера оказался сухой запиской, в которой капитану Пелам-Мартину в холодных выражениях делался выговор за чрезмерное усердие и давался совет безотлагательно перебраться на предложенное место стоянки.

По словам политического офицера, подобное ничем не оправданное проявление осторожности может оскорбить рану, который, конечно же, не станет отказываться от своих обязательств или пытаться диктовать неприемлемые условия, а следовательно, чем скорее они переместят лагерь, тем лучше. Аш не мог позволить себе проигнорировать содержание и тон записки и, покорившись неизбежному, отдал приказ к выступлению.

Двумя днями позже замыкающий отряд длинной колонны проехал через ущелье, под пушками возвышавшегося над ним форта, и буквально через несколько часов опасения Аша полностью подтвердились, а уверенность политического офицера оказалась беспочвенной.

Рана прислал младшего министра с извещением, что условия брачного договора, заключенного в прошлом году с его высочеством махараджей Каридкота, по зрелом размышлении были признаны неудовлетворительными, а посему государственный совет решил, что их следует пересмотреть в свете более реалистического подхода к делу. Если сахиб и высокопоставленные особы, которые пожелают его сопровождать, изволят явиться во дворец, рана будет рад принять их и обсудить вопрос более подробно, после чего они, несомненно, убедятся в справедливости его требований и дело будет скоро улажено к полному удовлетворению обеих заинтересованных сторон.

Министр подсластил пилюлю несколькими льстивыми комплиментами и, тактично проигнорировав решительное заявление сахиба, что обсуждать здесь нечего, назначил время встречи на следующее утро и поспешно отбыл.

– Ну, что я вам говорил? – спросил Аш с мрачным удовлетворением.

Его сильно уязвило плохо завуалированное обвинение в робости, которое подразумевалось под суровым замечанием политического офицера насчет чрезмерной и ненужной осторожности, а также возмущенный ропот лагеря и страхи тех, кто разделял мнение Кака-джи о том, что рану не стоит гневить.

– Но он не может так поступить с нами! – выпалил один из высокопоставленных каридкотских чиновников, обретя наконец дар речи. – Условия уже согласованы. Все вопросы улажены. По чести, он не может отказаться от принятой договоренности.

– Да неужели? – скептически откликнулся Аш. – Что ж, давайте подождем и выслушаем рану, прежде чем решать, что делать дальше. Если повезет, все может оказаться не так плохо, как мы думаем.

На следующее утро Аш, Кака-джи и Мулрадж в сопровождении небольшого кавалерийского эскорта отправились в город на встречу с раной.

Поездка была не из приятных. Дорога, не защищенная от нещадно палящих солнечных лучей, представляла собой проселок, покрытый толстым слоем пыли и изобилующий рытвинами и ухабами. В месте расположения лагеря долина имела в ширину добрых две мили, но ближе к городу сужалась до мили, если не меньше, превращаясь в своего рода естественный коридор, ведущий на окруженную холмами широкую равнину, где находился «источник жизненной силы Бхитхора» – огромное Рани-Талаб, Королевское озеро. Именно здесь, в центре равнины, на полпути между двумя возвышенностями, первый рана построил столицу своего княжества в царствование Кришна Дева Райи.

С тех пор город мало изменился. Настолько мало, что, получи его строители возможность вернуться, они бы оказались в знакомой обстановке и по-прежнему чувствовали себя как дома, ибо здесь сохранились древние традиции и древние обычаи и образ жизни горожан претерпел не больше изменений, чем прочный песчаник, из которого были возведены стены города, или зубчатые очертания горных гряд, окружавших равнину. В массивной наружной стене по-прежнему оставалось лишь четверо ворот: Хатхи-Пол, Слоновые ворота, выходящие на долину; Водные ворота, обращенные на восток, в сторону озера, равнины и далеких холмов; ворота Мори и Тхакур, от которых открывался почти одинаковый вид – полоса возделанной земли шириной в три четверти мили и поднимающийся за ней крутой склон холма, увенчанного древним фортом.

Из-за возделанной земли город казался скалой, стоящей посреди реки и делящей поток на две части, – зеленой реки, образованной полями, где крестьяне выращивали хлеб, овощи, сахарный тростник, и манговыми, папайевыми и пальмовыми рощами. Но полоса обработанной почвы имела незначительную ширину, а за ней лежали долина, пастбища и холмы, выбеленные жгучими солнечными лучами, и Аш обрадовался, когда достиг тени громадных ворот, и еще больше обрадовался близкой перспективе спешиться и спокойно посидеть в прохладе дворца, пусть даже сопутствующий отдыху разговор мог оказаться трудным.

Насколько трудным он будет, стало сразу ясно по поведению стоявших у ворот стражников, которые не потрудились поприветствовать прибывших, и по тому факту, что единственный человек, встретивший гостей, чтобы проводить их во дворец, оказался очень мелким чиновником рангом немногим выше ливрейного лакея. Это само по себе было проявлением неучтивости, граничащей с оскорблением, и Мулрадж процедил сквозь зубы:

– Давайте вернемся обратно в лагерь, сахиб. Мы подождем там до времени, когда эти людишки научатся хорошим манерам.

– Нет, – тихо сказал Аш. – Мы подождем здесь.

Он вскинул ладонь и, когда конный эскорт остановился за ним, возвысил голос, обращаясь к одинокому посланнику:

– Боюсь, в своем стремлении поскорее приветствовать рану мы прибыли раньше назначенного срока и застали его неподготовленным. Возможно, он проспал или слуги нерасторопно выполняли свои утренние обязанности. Такое случается, и нет двора, совершенно безупречного. Но мы не торопимся. Вы можете сказать своему господину, что мы подождем здесь в тени, пока нам не сообщат, что он готов принять нас.

– Но… – неуверенно начал мужчина.

– Нет-нет, – перебил Аш. – Не извиняйтесь, мы с удовольствием передохнем здесь. Ijazat hai[58].

Он отвернулся и заговорил с Кака-джи, а мужчина неловко переступил с ноги на ногу и прочистил горло, словно собираясь снова подать голос, но Мулрадж резко сказал:

– Вы слышали, что сказал сахиб? Можете идти.

Чиновник удалился, и следующие двадцать минут представители Каридкота спокойно сидели в своих седлах в тени ворот, пока конный эскорт удерживал на почтительном расстоянии от них неуклонно растущую толпу любопытных горожан, а Мулрадж развлекал Кака-джи длинным монологом (произносимым вполголоса, но хорошо слышным большинству наблюдателей), сокрушаясь по поводу беспорядка, неорганизованности, поразительной недисциплинированности и полной неосведомленности о правилах приличия, свойственных многим маленьким захудалым княжествам.

Солдаты эскорта ухмылялись и согласно кивали, а Кака-джи нанес новое оскорбление, выговорив Мулраджу за столь суровое отношение к людям, от рождения не имевшим преимуществ, какие получил он, а потому не умеющим себя вести. Не их вина, сказал Кака-джи, что из-за незнания обычаев высшего света они лишены изысканных манер, и с его стороны крайне невеликодушно осуждать их за поведение, которое грубые особы считают благовоспитанным.

Мулрадж признал справедливость упрека, превознес Кака-джи за снисходительность и добросердечие, а потом еще громче принялся восхищаться размерами ворот, выправкой стражников и мерами, принятыми для предельно удобного размещения лагеря. Казалось, он проводил время самым приятным образом, и явное смущение стражников и наблюдателей, стоявших достаточно близко, чтобы услышать предшествовавший разговор, доказывало, что, пренебрежительно обращаясь с гостями – вероятно, чтобы унизить их и заставить осознать невыгоды своего положения, – рана выставил себя самого и своих придворных и подданных неотесанными мужланами, не сведущими в этикете и неучтивыми.

Один Аш помалкивал, не питая никаких иллюзий относительно своего положения. Они могут выиграть в данном пункте, вынудив рану принять их с подобающими почестями, но эта победа ничего не будет значить. Настоящая схватка начнется, когда дело дойдет до обсуждения условий брачного договора, и здесь все козырные карты на руках у раны. Оставалось только посмотреть, решится ли он разыграть их и поддастся ли на блеф.

Цокот копыт возвестил о прибытии личной стражи раны, двух старших министров и пожилого представителя царственного семейства, который рассыпался в извинениях за то, что спутал час прибытия гостей, а потому не успел своевременно их встретить. Похоже, секретарь ввел его в заблуждение, и он непременно сурово накажет виновного, ибо никто в Бхитхоре ни в коем случае не стал бы причинять неудобство столь почетным гостям.

Почетные гости милостиво приняли извинения и позволили с помпой проводить себя по лабиринту узких улочек к дворцу, где их ожидал рана.

Аш не забыл Гулкот своего детства и в разное время видел множество индийских городов. Но Бхитхор не походил ни на один из них. Улицы и базарные площади Гулкота были шумными, пестрыми и такими же многолюдными и оживленными, как похожий на суетливый муравейник Пешавар или древние города-крепости вроде Дели и Лахора с их лавками, уличными торговцами и тесными многоголосыми толпами горожан. Но Бхитхор казался городом из другой эпохи. Древней и опасной эпохи, полной зловещих тайн и загадок. Его сложенные из песчаника стены казались странно выбеленными, словно палящие солнечные лучи за многие века выжгли из них весь цвет, а остроугольные тени были скорее серыми, нежели синими или черными. Беспорядочные лабиринты улочек и практически безоконные фасады домов, теснившихся вдоль них, вызывали у Аша неприятное чувство клаустрофобии. Не верилось, что солнечный свет когда-либо проникает в эти узкие рукотворные каньоны, или что в них задувает ветер, или что обычные люди могут жить за этими запертыми дверями и плотно закрытыми ставнями окнами. Однако он чувствовал взгляды любопытных глаз, устремленные на них сверху из-за ставен, – вероятно, женских глаз, ведь повсюду в Индии на верхних этажах домов обитают женщины.

Но на погруженных в тень улицах встречалось на удивление мало женщин, и все они закрывали лица головными платками, оставляя видными только глаза, настороженные и подозрительные. Они носили традиционное раджпутанское платье с широкими юбками, украшенными броскими черными узорами, однако предпочтение здесь, похоже, отдавалось таким цветам, как рыжевато-красный, желто-коричневый и темно-оранжевый, и Аш не видел ярких голубых и зеленых тонов, которыми весело пестрели базарные площади и проселочные дороги соседних княжеств. Что же касается мужчин, то даже здесь, на городских улицах многие из них тоже закрывали лицо, обматывая нижнюю его половину концом тюрбана. Судя по пристальным взглядам прищуренных глаз, европеец в Бхитхоре был чем-то новым – и неприятным.

Горожане рассматривали Аша так, словно он был каким-то монстром, и редко встречавшиеся открытые лица имели выражение скорее враждебное, нежели заинтересованное. У Аша возникло ощущение, будто он – пес, идущий по улице, полной кошек, и волоски у него на загривке встали дыбом в непроизвольной, чисто животной реакции на эту молчаливую неприязнь – враждебность ограниченных умов по отношению ко всему странному или новому.

– Посмотреть на них, так можно подумать, что мы прибыли сюда со злыми намерениями, а не на бракосочетание, – тихо пробормотал Мулрадж. – Это дурное место, и без всяких слов ясно, что здесь поклоняются Кровопийце. Фу! Гляньте туда…

Кивком головы он указал в сторону стоящего на перекрестке храма Кали, являющейся также Ситалой, богиней оспы. Проезжая мимо него, Аш мельком увидел статую ужасной богини, во славу которой разбойники-душители предали смерти многие тысячи жертв, а посвященные ей храмы получали десятую долю от награбленного ими добра. Кошмарное многорукое божество со сверкающими глазами и высунутым языком, в длинном ожерелье из человеческих черепов почитается в Индии как супруга Шивы-Разрушителя. Исключительно подходящая покровительница для столь зловещего города, подумал Аш.

Тошнотворный запах разложения и жужжащая туча мух свидетельствовали о том, что почитатели Кали охотно утоляют ее жажду крови. Ашем овладело сильнейшее беспокойство, и он невольно спросил себя: а только ли коз приносят в жертву для утоления этой жажды? Он сердито отогнал эту чудовищную мысль, но тем не менее испытал непомерное облегчение, когда наконец они оставили позади мрачные улицы, спешились в наружном дворе городского дворца, Рунг-Махала, и зашагали вслед за сопровождающими по лабиринту пыльных залов и темных каменных коридоров на встречу с раной. Правда, здесь царила точно такая же гнетущая атмосфера, что столь заметно ощущалась в городе: тишина, духота и жара, зловещие тени незабытого прошлого, былых времен и былых злодеяний, и не обретшие покоя призраки мертвых королей и убитых королев.

По сравнению с Дворцом ветров Рунг-Махал – Разноцветный дворец – имел скромные размеры и состоял из полудюжины внутренних дворов, двух садов и шестидесяти – семидесяти комнат от силы (никто никогда не пересчитывал комнаты во Дворце ветров, но, по общему мнению, их было около шестисот). Вероятно, именно по этой причине – среди всех прочих – владелец Рунг-Махала с самого начала выказал гостям неуважение, желая сбить с них возможную спесь, а теперь рассчитывал поразить прибывших и одновременно нагнать на них страху такой грубой демонстрацией военной силы, какой Аш никогда прежде не видел – и даже не представлял.

Великое множество вооруженных мужчин в наружных дворах не удивило Аша, но вот при виде стражников раны, охранявших внутренние дворы и выстроившихся вдоль темных коридоров дворца, он не на шутку встревожился, потрясенный не столько количеством солдат (хотя их насчитывалось несколько сотен), сколько их причудливым одеянием и тем обстоятельством, что и здесь тоже все лица скрывались от взгляда.

На офицерах были шлемы, какие, должно быть, носили сарацины в эпоху Крестовых походов, – старинные железные каски с длинными носовыми пластинами, насеченные золотом и серебром и окаймленные кольчужной сеткой, которая защищала подбородок и шею и частично прикрывала щеки, так что видны оставались лишь глаза. Шлемы рядовых, того же образца, были изготовлены из кожи и в полумраке производили жутковатое впечатление: выстроившиеся вдоль коридоров зловещие фигуры походили на палачей в капюшонах-масках или на мумифицированные тела мертвых воинов. Все они были в кольчугах и вооружены не мечами, а короткими копьями. «Как ликторы», – подумал Аш, зябко поежившись.

Он пожалел, что не взял с собой револьвер, ибо при виде зловещих фигур в доспехах впервые осознал со всей ясностью, что в этом княжестве не имеют силы никакие правила и никакие законы в европейском понимании этого слова. Бхитхор принадлежал к другой эпохе и другому миру; он существовал вне настоящего времени и жил по собственным законам.

В последней передней комнате по меньшей мере пятьдесят слуг, одетых в цвета раны – алый, зеленовато-желтый и оранжевый, – расступились, пропуская посетителей, и они, предшествуемые царственным родственником и сопровождаемые высокопоставленными должностными лицами, прошествовали в Диван-и-Ам, зал для публичных аудиенций, где их ждал рана в обществе премьер-министра, советников и придворных.

Здание Диван-и-Ама поражало своей красотой, хотя и мало годилось для утренних приемов в это время года, так как представляло собой открытый прямоугольный павильон, с двух длинных сторон ограниченный тройным рядом колонн и имевший глухие стены только в торцах. При палящем солнце и полном безветрии под опертыми на колонны сводами было очень жарко и душно, но красота сооружения окупала любые недостатки в части удобства, и, по-видимому, зной нисколько не беспокоил придворных и сановников, которые тесными шеренгами сидели с поджатыми ногами на не застеленном коврами полу, одетые в лучшие свои праздничные наряды.

В дальнем конце зала низкие ступени вели на помост, приподнятая срединная часть которого служила троном для правителя, дававшего здесь аудиенции, принимавшего почетных гостей или отправлявшего правосудие, а за ним возвышалась глухая стена из черного мрамора с полированной поверхностью, отражавшей все собрание, точно зеркало. Боковые части помоста ограждались мраморными стенками со сквозными отверстиями, через которые обитательницы занана могли наблюдать за происходящим, но в других местах камень был покрыт полированной штукатуркой и украшен рельефами с примитивными изображениями зверей, птиц и цветов, некогда ярко раскрашенными, но с течением медлительных веков превратившимися в бледные тени былого великолепия. Однако броских красок в Диван-и-Аме хватало, поскольку придворные раны, в отличие от его низкородных подданных, носили столь кричащие одежды, что вступивший в зал иноземец в первый момент запросто мог решить, что оказался в цветнике – или на ярмарочной площади.

Алые, вишневые, зеленовато-желтые, розовые и фиолетовые тюрбаны соперничали в яркости цвета с ачканами всех тонов синего, фиолетового, бирюзового, пунцового, зеленого и оранжевого; а в дополнение к этому обилию красок вдоль оставленного посередине прохода стояли в два ряда слуги в форменных малиновых тюрбанах и муслиновых желтых костюмах, подпоясанных оранжевыми кушаками, с огромными, украшенными перьями мухобойками из конского волоса, окрашенного в пурпурный цвет.

На помосте тоже находились слуги: двое стояли за троном, помахивая опахалами из павлиньих перьев, а остальные выстроились по сторонам, вооруженные обнаженными тулварами – раджпутанскими кривыми саблями. На самом троне, застеленном расшитым жемчугами ковром, одетый с ног до головы в золотую парчу и ослепительно сверкающий драгоценностями, восседал человек, являвшийся средоточием всего этого великолепия, – рана Бхитхора.

Представители военного сословия в Раджпутане славятся своей красотой, и едва ли любое подобное собрание европейцев могло сравниться с этим по части физической привлекательности, своеобразия и щегольства. Даже лица стариков хранили следы былой юношеской красоты, и эти воины держали спины прямо, как если бы сидели в седле, а не на полу, скрестив ноги. Белые узкие джодпуры и изящно скроенные, приталенные парчовые кафтаны подчеркивали ладность широкоплечих узкобедрых фигур, а четкие складки ярких тюрбанов прибавляли всем по нескольку дюймов роста и превращали каждого мужчину в великана. Конечно, из правила были исключения. Там и сям под сводчатой крышей Диван-и-Ама сидели мужчины жирные, или усохшие, или уродливые – и самым заметным из них был сам правитель.

Наряд раны, драгоценности и меч с усыпанной алмазами рукоятью поражали своим великолепием. Но вот внешность не делала ему чести, и Аш, остановившийся на нижней ступени и уставившийся на него, испытал сильнейшее потрясение.

Неужто этот безобразный бабуин и есть жених, выбранный Нанду для Джули? Для Джули и Шушилы… Нет, такого быть не может, по-видимому, произошла какая-то ошибка: восседающему на помосте мужчине определенно не сорок без малого. Да он же старик! Шестидесяти, если не семидесяти лет. А коли нет, то выглядит он именно на такой возраст, и остается только предположить, что он вел исключительно непотребный образ жизни, раз внешне превратился в старика, еще не достигнув и сорока.

Даже на самый беспристрастный взгляд рана представлял собой весьма непривлекательное зрелище, и Аш явно был не первым, кого поразило его сходство с бабуином. Оно бросилось бы в глаза любому человеку, когда-либо посещавшему зоосад или путешествовавшему по Африке, но, вполне возможно, жители Бхитхора никогда не делали ни первого, ни второго, а потому не сознавали, насколько черты правителя: близко посаженные глаза, неестественно длинный нос с широкими раздутыми ноздрями – напоминают черты мандрила, старого, коварного, развратного мандрила со злобным нравом. В довершение всего худое продолговатое лицо с выступающими скулами и скошенным подбородком было изборождено морщинами, красноречиво свидетельствующими о невоздержанности и потворстве низменным желаниям, а близко посаженные глаза смотрели пристальным немигающим взглядом, как у кобры, и их неподвижность резко контрастировала с непрестанным движением широкого рта с дряблыми губами: рана жевал пан. Красный сок бетеля окрасил губы и зубы мужчины и пузырился в уголках губ, словно правитель Бхитхора, как и богиня Кали, пил кровь.

Цвет лица у него был светлее, чем у большинства южных европейцев, ибо он происходил из благороднейшего рода (княжеский дом Бхитхора притязал на происхождение от бога), но бледно-золотистая кожа имела странный сероватый оттенок, и под холодными немигающими глазами темнели фиолетовые мешки, похожие на синяки. В общем и целом рана являл собой исключительно непривлекательное зрелище, и великолепие наряда скорее подчеркивало его физические изъяны, нежели скрывало.

Аш был готов ко многому, но только не к этому. От потрясения он лишился дара речи, а поскольку рана хранил молчание, Кака-джи пришлось взять слово и заполнить неловкую паузу учтивой приветственной речью, на которую рана ответил далеко не столь учтиво.

Начало не предвещало ничего хорошего, и в ходе встречи положение вещей не поправилось. Стороны обменялись приличествующими случаю комплиментами, непомерно многословными и растянутыми, а когда наконец обмен любезностями завершился, рана поднялся на ноги и, отпустив собравшихся придворных, прошествовал в зал для частных аудиенций в сопровождении своего визиря, старших советников и представителей Каридкота.

В Диван-и-Кхасе, в отличие от Диван-и-Ама, царила приятная прохлада. Здание представляло собой небольшой мраморный павильон, расположенный посередине регулярного сада и окруженный каналами, где били фонтаны, – это окружение не только пленяло взор и спасало от зноя, но и являлось залогом конфиденциальности, ибо ни один куст вокруг не имел достаточно больших размеров, чтобы послужить укрытием для соглядатая, а даже если бы каким-нибудь чудом незваному гостю и удалось незаметно проникнуть в сад, плеск фонтанов все равно не позволил бы ему услышать ни слова из разговора, происходящего в павильоне.

Ашу подали кресло, но рана разместился на покрытом ковром и усыпанном подушками помосте, аналогичном помосту в Диван-и-Аме, а остальные удобно расположились на прохладном мраморном полу. Слуги в форменной одежде раздали присутствующим бокалы холодного шербета, и в течение нескольких минут атмосфера казалась мирной и дружественной. Но это продолжалось недолго. Едва лишь слуги удалились, визирь, выступавший в роли выразителя интересов раны, принялся подтверждать худшие опасения Аша.

Он подошел к предмету разговора исподволь и окутал его словесным облаком цветистых комплиментов и любезных фраз. Но если убрать все не относящие к делу слова, ситуация представлялась ясной: рана не имеет намерения выплачивать в полном объеме выкуп за раджкумари Шушилу или жениться на ее сводной сестре Анджули-Баи, если плату за его согласие на брак с ней не увеличат в три с лишним раза против ранее оговоренной (и полученной). В конце концов, девушка имеет недостаточно высокое происхождение, чтобы стать женой столь благородной особы, как правитель Бхитхора, который принадлежит к одному из древнейших и знатнейших родов во всей Раджпутане. Рана уже пошел на огромную уступку, когда согласился хотя бы рассматривать возможность женитьбы на ней.

Справедливости ради следует заметить, что в качестве выкупа за Шушилу Нанду запросил весьма крупную сумму. Но, учитывая ее высокое положение, замечательную красоту и внушительное приданое, Шушила была ценным товаром на брачном рынке, и многие другие выражали готовность заплатить даже больше за такую жену, причем некоторые из претендентов были гораздо более влиятельными князьями, чем правитель Бхитхора. Нанду по своим собственным хитрым соображениям остановил выбор именно на нем, и послы раны не стали спорить из-за цены или возражать против выплаты половины авансом, а равно не отказались составить от имени своего господина расписку с обещанием выплатить остальное сразу по прибытии невесты в Бхитхор. Как ни велика была сумма выкупа, она в значительной степени возмещалась платой, потребованной за согласие раны взять в жены не только очаровательную Шушилу, но еще и Анджули-Баи в придачу; а поскольку относительно размеров второго выкупа у Нанду не возникло возражений, рана в конечном счете заключил выгодную сделку.

Но похоже, он не удовольствовался полученной выгодой и хотел большего. Гораздо большего. Дополнительная сумма, которую он потребовал за свою женитьбу на дочери фаранги-рани, значительно превосходила уже выплаченную половину выкупа за Шушилу, и если бы рана сейчас получил ее (а оставшуюся за ним самим половину не стал выплачивать), то вышло бы, что он приобрел даром двух невест с приданым да еще и извлек значительную прибыль из сделки.

Требование было настолько наглым, что даже Аш, готовый к чему-то подобному, поначалу не поверил, что понял все правильно или что визирь не переусердствовал в исполнении распоряжений раны. Быть не могло, чтобы он говорил серьезно! Но через полчаса споров, протестов и увещеваний стало ясно, что визирь просто выразил мнение своего господина и что все советники с ним согласны. Очевидно, теперь, когда невесты со своим приданым оказались фактически в западне, когда каридкотское войско находилось во власти гарнизонов и пушек двух фортов, а лагерь стоял в замкнутой долине, единственный выход откуда преграждал третий форт, Бхитхор не видел необходимости выполнять условия договора. Совет не только одобрял требование дополнительной непомерной платы, но и явно считал, что правитель показал себя чабук сави – сообразительным малым, ловко одурачившим грозного противника.

Аш не видел смысла в продолжении разговора, который мог привести лишь к потере самообладания, а следовательно, и к потере престижа одним из представителей Каридкота – скорее всего, им самим, ибо он редко испытывал такой гнев. С него хватало одного сознания, что он потерял Джули, но обнаружить вдобавок, что ее будущий муж – мерзкий урод, преждевременно состаренный развратом и невоздержностью, и подлец, способный отказаться от своего слова, прибегнуть к шантажу и даже оскорблять Джули в присутствии своих советников, – это было уже слишком.

Самый факт, что такое гнусное существо смеет требовать плату за великую честь сделать Джули своей женой, казался нестерпимым, и Аш понимал, что рано или поздно он даст волю своим с трудом сдерживаемым чувствам и выскажется откровенно, в выражениях недипломатичных и совершенно непростительных.

Поэтому он резко завершил переговоры, решительно заявив, что, к сожалению, выдвинутые визирем условия абсолютно неприемлемы и выполнены не будут, а затем, предупреждая дальнейшие доводы, поднялся на ноги, коротко поклонился ране и удалился с соблюдением всех правил приличия, сопровождаемый кипящими гневом представителями Каридкота.

Эскорт ждал их в наружном дворе, и они сели на лошадей в угрюмом молчании и не обменялись ни словом, пока ехали обратно по узким городским улицам и проезжали под громадной аркой Слоновых ворот, где изнывающие от безделья часовые открыто заухмылялись при виде их.

Долина мерцала, подернутая знойным маревом, и в выходящих на нее фортах, расположенных на холмах справа и слева от города, не наблюдалось признаков жизни, поскольку гарнизоны отдыхали в тени. Но пушечные дула зловеще чернели на фоне высушенного солнцем камня, и Аш пристально посмотрел на них, мысленно отметив количество орудий, и резко сказал хриплым от ярости голосом:

– Это моя вина. Я должен был положиться на собственное суждение и не позволять напыщенному политическому офицеру отдавать мне приказы и выговаривать мне за неуместную подозрительность, оскорбляющую правящего князя. Много он знает! Этот вероломный старый паук все заранее спланировал, и мы сделали именно то, чего он ждал от нас: безропотно вошли в расставленную западню.

– Это ужасно, ужасно, – простонал Кака-джи. – У меня в голове не укладывается… Мыслимо ли, чтобы рана отказался платить? Чтобы платить пришлось нам?

– Не волнуйтесь, Рао-сахиб. Мы не будем платить, – отрывисто сказал Аш. – Он просто блефует.

– Вы так считаете? – спросил Мулрадж. – Хм. Хотелось бы разделять вашу уверенность. В этих фортах у него достаточно пушек, чтобы обратить долину в пыль, и все они направлены на наш лагерь. Если дело дойдет до сражения, у нас не будет ни шанса на успех, ибо что значат мечи и мушкеты против каменных стен и тяжелых орудий?

– До сражения дело не дойдет, – отрезал Аш. – Он не посмеет.

– Будем надеяться, вы правы. Но я бы не стал биться об заклад, что так оно и будет. Раджпутанские князья могут по своим соображениям лицемерно заверять Британию в преданности, но в пределах своих владений они по-прежнему обладают огромной властью, и даже сахибы из политического департамента, как вы видели, предпочитают оставаться глухими и слепыми ко всему, что творят эти правители.

Аш язвительно заметил, что на сей раз остаться глухим или слепым будет трудно, так как он намерен поднять шум вокруг случившегося. Он собирается написать подробный доклад политическому офицеру и сегодня же отправить письмо с нарочным.

– Это было бы хорошо, – согласился Мулрадж и задумчиво добавил: – Впрочем, не думаю, что ваш нарочный доберется до адресата: у них дороги хорошо охраняются. Вдобавок вчера вечером мои лазутчики сообщили одну вещь, которая мне не понравилась: они доложили, что город и форты могут переговариваться без слов.

– То есть посредством сигнализации? – встревожился Аш.

– Значит, вам об этом известно? И что, такое действительно возможно?

– Разумеется. Это очень просто. Это делается флажками: вы подаете ими определенные сигналы и… ладно, слишком долго объяснять. Я покажу вам когда-нибудь.

– Ага, но здесь это делается не флажками, а полированными серебряными щитами, которые ловят солнечный свет и вспышками посылают предупредительные сигналы, видные на расстоянии многих миль.

– Да нет, это все сказки, – сказал Аш разочарованно.

Его скептицизм был понятен: хотя он читал о североамериканских индейцах, которые издавна передавали зримые послания с помощью дыма, похожий способ сообщения, описанный Мулраджем и впоследствии получивший название гелиографии, тогда еще не стал известен индийской армии (и не получит применения в ближайшие годы). Посему Аш отмахнулся от этой информации как от вымысла и заметил, что не стоит верить всему, что болтают люди.

– Я и не поверил, – резко ответил Мулрадж. – Но мои лазутчики говорят, что в Бхитхоре такой способ сообщения не новость и что им пользовались с незапамятных времен. По слухам, этот секрет принес сюда один городской торговец, который много путешествовал и научился такому приему у чинни-логов, – он имел в виду китайцев, – за много лет до установления власти британской Компании. Так или иначе, не приходится сомневаться, что за всеми нашими передвижениями будут следить и незамедлительно о них докладывать и что ни один наш посыльный не покинет лагерь незамеченным. Они будут наготове и перехватят его. А даже если кому-нибудь и удастся проскользнуть сквозь расставленные бхитхорцами сети, я готов поставить пятьдесят золотых мухуров против пяти рупий, что он привезет от сахиба из политического департамента ответ, предписывающий вам проявлять крайнюю сдержанность и не делать ничего такого, что может рассердить рану.

– По рукам, – коротко ответил Аш. – Вы проиграете, поскольку представителю политического департамента придется принять меры.

– Я выиграю, друг мой, поскольку ваше правительство не хочет ссориться с князьями. Любая ссора может привести к кровопролитию и вооруженному восстанию, а это означало бы расформирование полков и огромные денежные траты.

К несчастью, Мулрадж оказался прав в обоих пунктах.

Аш отправил подробный отчет о последних событиях, но по прошествии четырех-пяти дней нарочный с ответом так и не вернулся. И только после настойчивых расспросов и резких протестов, выраженных визирю, выяснилось, что посланцу не удалось уехать дальше конца ущелья, где его задержали и посадили в тюрьму форта по ложному обвинению. (Как было сказано, его ошибочно приняли за гнусного бандита, о каковой ошибке глубоко сожалеют.) Второй посыльный отправился в сопровождении двух вооруженных солдат. Они вернулись через три дня, пешком, и рассказали, что уже за пределами княжества, милях в двадцати от границы, они подверглись нападению шайки разбойников, которые обобрали их дочиста, отняли лошадей и предоставили им, голым, раненым и лишенным пищи, самим искать обратную дорогу.

Аш заявил, что следующим посыльным станет он сам и поедет с вооруженным эскортом из пятнадцати отборных солдат каридкотской армии, метких стрелков все до одного. И хотя в действительности он этого не сделал, не желая оставлять лагерь в такое время, когда рана и советники находятся далеко не в лучшем расположении духа, а их возмущенные гости кипят гневом, он выехал с настоящим посыльным и эскортом и проделал с ними часть пути, повернув обратно, когда отряд удалился на значительное расстояние от Бхитхора.

Аш не видел предупредительных солнечных сигналов, часто мигавших позади их отряда на высокой городской крыше и наружных стенах двух охраняющих долину фортов. Но Мулрадж видел и ухмылялся, наблюдая за ними. Его лазутчики не бездействовали, и код оказался очень простым – гораздо проще, чем сложный код из точек и тире, который сахиб называл «морзе» и пытался ему объяснить. Бхитхорцы по недомыслию не считали нужным тратить усилия на такие вещи и, подобно краснокожим индейцам, ограничивались лишь самым необходимым. Их код был образцом простоты: один длинный световой сигнал означал «враг»; три длинных подряд говорили «друг, не нападать»; серии коротких вспышек, следовавших за каждым из этих сигналов, указывали на количество врагов или друзей, вплоть до двадцати, а любое большее количество обозначалось лихорадочным миганием вспышек. Дополнительное перемещение сверкающего щита вправо-влево означало, что человек или люди, о которых идет речь, передвигаются верхом, а не пешком, тогда как несколько широких круговых движений щитом являлись приказом к задержанию. Ответом обычно служила одна короткая вспышка, переводившаяся как «сообщение принято и понято». Никаких других сигналов не было – этих Бхитхору вполне хватало.

Мулрадж с довольной ухмылкой пронаблюдал за частыми вспышками, сообщавшими «друзья, не нападать», и под конец рассмеялся: он знал, что Аш собирается повернуть обратно, когда они благополучно пересекут границу, и был уверен, что на сей раз попыток устроить засаду не последует. Рана не рискнет напасть на хорошо вооруженный отряд, возглавляемый самим сахибом, а к тому времени, когда выяснится, что сахиба с ними больше нет, будет уже поздно инсценировать очередное несчастливое происшествие.

Все это заняло довольно много дней. Но они не тратили времени даром. Люди, не имевшие палаток, занимались строительством шалашей для защиты от палящего солнца и ночной росы, и, хотя Бхитхор отнюдь не изобиловал лесами, Мулрадж – предвидя длительное пребывание здесь и беспокоясь о лошадях, поскольку установилась жаркая погода, – поставил людей валить метельчатые пальмы и алые деревья дак, и вскоре на территории лагеря выросли два десятка крепко сколоченных навесов, крытых пальмовыми листьями и озерным тростником.

Аш и его панчаят, со своей стороны, чуть ли не ежедневно наносили визиты во дворец, где вели бесконечные споры с визирем и одним из двух старших министров, а иногда с самим раной, пытаясь разрешить тупиковую ситуацию и убедить последнего выполнить свои обязательства или хотя бы умерить свои требования. Они также устроили несколько торжественных обедов для него и его придворных, советников и вельмож, а один раз, когда рана передал, что не может присутствовать из-за мучительного приступа фурункулеза, они предложили ему воспользоваться услугами Гобинда в надежде, что неоценимый хаким Кака-джи сумеет облегчить боль и таким образом снискать расположение правителя.

Гобинд не только успешно снял боль, но и добился полного исцеления пациента от недуга, перед которым были бессильны собственные хакимы раны. Благодарный пациент наградил своего спасителя горстью золотых мухуров и подарил Кака-джи золотое кольцо с огромным рубином, однако его позиция относительно условий брачного договора осталась неизменной. Несмотря на все положительные результаты, достигнутые Ашем и его товарищами, они с таким же успехом могли обращаться со своими доводами к колоннам Диван-и-Ама и устраивать торжественные обеды для местных голубей; а когда наконец вернулся посыльный с долгожданным ответом от политического офицера, письмо оказалось почти в точности таким, как предсказывал Мулрадж.

Политический офицер майор Спиллер признавался, что сильно встревожен сообщением капитана Пелам-Мартина. Он мог лишь предположить, что капитан Пелам-Мартин либо неверно понял предложения раны, либо не обнаружил должного терпения в общении с правителем и его министрами. Майор отказывался верить, что рана намерен нарушить свое слово, но он допускал возможность обоюдных заблуждений: вероятно, стороны неправильно поняли друг друга. Он советовал капитану Пелам-Мартину действовать без излишней поспешности, но с величайшей осторожностью и, указав на необходимость проявлять Такт, Любезность и Выдержку, напоследок выразил надежду, что капитан Пелам-Мартин сделает все возможное, чтобы избежать ссоры с правящим князем, который всегда был преданным приверженцем британских властей, а следовательно…

Аш молча вручил Мулраджу пять рупий.

Мяч опять отпасовали на его половину поля, и он понял, что ему придется вести переговоры без всякой помощи со стороны политического департамента – во всяком случае, в ближайшее время. Если он успешно справится с делом – что ж, прекрасно. А если нет, тогда он, и только он один, будет повинен в неудаче. Короче говоря, капитану Пелам-Мартину вменят в вину неспособность проявить такт, любезность и выдержку, а британские власти, располагая столь удобным козлом отпущения, по-прежнему останутся в превосходных отношениях и с Каридкотом, и с Бхитхором. Перспектива не из приятных.

«Я проигрываю так или иначе», – горько заключил Аш.

Он провел еще одну бессонную ночь (в последнее время их было слишком много), измышляя способ передать весточку Джули и гадая, почему она не пытается связаться с ним, зная, как он тревожится о ней. Ее молчание – хороший знак или дурной? Если бы он знал, ему было бы легче держаться нынешней линии поведения. Но пока он ничего не знает, остается опасение, что, если он продолжит вести переговоры с терпением и осторожностью, рекомендованными политическим офицером, промедление окажется губительным для Джули.

Аша пугал фактор времени. По идее, бракосочетание должно было состояться через несколько дней после прибытия невест в Бхитхор, и, очевидно, Джули (как и ему самому) не приходило в голову, что может быть иначе. Но вот уже три недели прошли за бесплодными переговорами, и минуло почти два месяца после ночи песчаной бури. Если ее надежды исполнились и она забеременела, вскоре почти не останется возможности выдать ребенка за родившегося прежде срока отпрыска раны. А если на сей счет возникнут хоть какие-то сомнения, Джули и ребенок умрут, как пить дать. Это будет проще простого. Ни один из представителей британской власти не задаст никаких вопросов, ибо смерть от родов – самое обычное дело и известие, что младшая рани Бхитхора скончалась, рожая недоношенного ребенка, ни у кого не вызовет удивления. Если бы только Джули прислала весточку! Она уже должна знать…

Той ночью Аш не сомкнул глаз. Он смотрел, как звезды медленно движутся в своих сферах и бледнеют в желтом зареве очередного рассвета, а когда солнце взошло, он снова отправился с Мулраджем и остальными в город (уже в четвертый раз на неделе), на встречу с визирем, которая оказалась не успешнее всех предыдущих.

В четвертый раз подряд их заставили ждать в передней более часа, а когда наконец впустили, они опять ничего не добились. Ситуация оставалась тупиковой. Рана не сомневался в своей победе и не собирался сдавать позиции, которые считал неуязвимыми. Напротив, он дал понять, что может даже потребовать более крупную сумму за женитьбу на дочери иноземки на том основании, что ему придется много заплатить жрецам за свое очищение после вступления в брак с такой женщиной. Данное мероприятие обойдется весьма дорого, намекнул визирь, и при существующих обстоятельствах требования жениха нельзя считать необоснованными.

Аш, отвечая от имени Каридкота, указал, что все это подробнейшим образом обсуждалось более года назад. Ничто не было сокрыто от представителей Бхитхора, и достигнутая договоренность была признана удовлетворительной обеими сторонами. Следует ли заключить, что бхитхорские эмиссары не имели полномочий выступать от лица своего правителя? А если они злоупотребили своими полномочиями, безусловно, ране не составило бы труда по возвращении послов отправить в Каридкот депешу о прекращении переговоров до того времени, когда он сможет поручить более компетентным людям возобновить обсуждение условий брачного договора. По крайней мере, рана мог остановить свадебную процессию, пока она не удалилась на значительное расстояние от своего княжества, а не позволять ей закончить путешествие. Подобное поведение, заявил Аш, не совместимо с достоинством и честью князя, а поскольку расходы на дорогу были огромными, об отказе от выплаты второй половины выкупа за принцессу Шушилу или о какой-либо прибавке к сумме, уже выплаченной за ее сводную сестру Анджули-Баи, не может идти и речи.

В ответ визирь пообещал поставить своего господина в известность о позиции Каридкота и выразил уверенность, что дело в конце концов будет улажено к удовлетворению обеих сторон. И на этой до боли знакомой ноте встреча завершилась.

– Интересно, сколько еще времени они будут упорствовать? – спросил Аш на обратном пути в лагерь.

Мулрадж пожал плечами и угрюмо ответил:

– Пока мы не сдадимся.

– В таком случае, похоже, мы здесь задержимся надолго, ибо я не намерен поддаваться на шантаж, и чем скорее они поймут это, тем лучше.

– Но что еще мы можем сделать? – простонал Кака-джи. – Возможно, если мы предложим ему…

– Ни одной аны, – резко перебил Аш старика. – Ни одного пи. Рана заплатит все, что должен. И даже больше, гораздо больше.

Мулрадж ухмыльнулся.

– Шабаш, сахиб. Смело сказано! Но позвольте полюбопытствовать, как вы собираетесь добиться этого? Ведь в западне-то находимся мы, а не он. И мы не можем захватить форты, даже если нападем ночью.

– Я не намерен ничего захватывать, тем более форты. И не намерен пороть горячку, – горько добавил Аш. – Никто не скажет, что я действовал опрометчиво или не проявил должного терпения. Я собираюсь дать ране столько времени, сколько он захочет, и посмотреть, чье терпение иссякнет первым: мое или его. Или Бхитхора.

– Бхитхора?

– Разумеется. Разве мы не гости княжества? А в качестве таковых разве мы должны тратиться на свое пропитание и прочие нужды? Безусловно, содержать гостей – привилегия хозяина. В ближайшем времени лавочники, земледельцы, скотоводы и все, кто снабжает нас продуктами, топливом и фуражом, потребуют платы. И от нас они ничего не получат, обещаю вам. Рана и его советники вскоре поймут, что расходы на наше содержание значительно превосходят сумму, которую они с нас требуют, и, возможно, по зрелом размышлении они решат, что для них будет дешевле пойти на уступки.

Впервые за несколько недель Мулрадж рассмеялся, и лица остальных прояснились.

– Арре, а ведь верно, – сказал Мулрадж. – Об этом я не подумал. Пожалуй, если мы пробудем здесь достаточно долго, эти вероломные сыновья бесчестных матерей еще и заплатят нам, лишь бы мы убрались поскорее.

– Или возьмут, что хотят, силой? – предположил Кака-джи, уныло мотнув головой в сторону ближайшего форта. – Ну да, сахиб, вы так не думаете, я знаю, и мне хотелось бы разделять ваше мнение. Но я не уверен, что рана воздержится от применения силы, коли поймет, что не может добиться желаемого мирными средствами.

– То есть шантажом и блефом? – язвительно спросил Аш. – Но таким приемом, как блеф, могут пользоваться оба игрока, отец, какового обстоятельства эти бесчестные макаки не принимают в расчет. Ладно, мы сыграем с ними по их правилам.

Он отказался пояснить свои слова, и, по правде говоря, в тот момент в голове у него не было единой мысли, помимо твердой решимости отказать ране во всех требованиях и заставить его выплатить все до последнего гроша. Сейчас Ашу надлежало действовать с оглядкой, хотя бы для того, чтобы показать политическому офицеру, что он сделал все возможное для мирного урегулирования вопроса и проявил терпение, которому позавидовал бы сам Иов. Если эта цель будет достигнута, а рана по-прежнему останется непреклонным, то Аша едва ли станут винить, когда он пойдет на более действенные меры, дабы образумить сторону жениха. Но что бы ни случилось, он не должен терять самообладания.

Последнему своему решению он едва не изменил через два дня, когда при очередной встрече в Рунг-Махале, созванной для обсуждения «новых предложений», визирь (снова заставивший их ждать) сообщил в доверительной манере и с глубоко сокрушенным видом, что, еще раз обсудив со жрецами религиозный аспект предполагаемой женитьбы раны на сводной сестре его невесты, они, к несчастью, вынуждены запросить еще более высокую плату за столь великую милость. Он назвал сумму, по сравнению с которой предыдущее непомерное требование показалось почти пустяковым.

– Эти жрецы, они просто ненасытные, – признался визирь покорным тоном мирянина. – Мы пытались их урезонить, но, увы, безуспешно. Теперь они требуют, чтобы мой господин построил новый храм в качестве платы за их согласие на этот брак. Это возмутительно, но разве он может отказать? Он глубоко религиозный человек и не способен пойти против своих жрецов. Однако строительство храма обойдется очень дорого, так что вы сами видите: у него нет иного выхода, кроме как попросить его высочество махараджу Каридкота покрыть расходы, которые придется понести из-за сводной сестры его высочества. Все это в высшей степени прискорбно… – Визирь сокрушенно покачал головой и развел руками с видом горестного осуждения. – Но что я могу поделать?

На ум Ашу пришло сразу несколько ответов, но вопрос был сугубо риторическим, и в любом случае он не смог бы ответить на него по той простой причине, что боялся дать волю своему языку, ибо эти презренные, самодовольно ухмыляющиеся шантажисты оскорбляли не кого иного, как Джули. Сквозь красную пелену ярости, застлавшую его рассудок, он смутно осознал, что Кака-джи отвечает мягким, исполненным достоинства голосом, и вскоре все они снова вышли на солнечный свет, сели на лошадей и поехали прочь. Но Аш до сих пор понятия не имел, какой ответ получил визирь.

– Ну и что теперь, сахиб? – спросил Мулрадж.

Аш не ответил, и Кака-джи повторил тот же самый вопрос и изъявил желание знать, как им следует реагировать на последнюю наглость.

Аш вышел из оцепенения и резко промолвил:

– Я должен поговорить с ней.

Старик изумленно уставился на него.

– С Шу-шу? Но я не думаю…

– С Анджули-Баи. Вы должны устроить это для меня, Рао-сахиб. Я должен увидеться с ней. Причем наедине.

– Но это невозможно, – возразил Кака-джи, глубоко потрясенный. – В дороге – да. Там это не имело особого значения. Но не здесь, в Бхитхоре. Это было бы в высшей степени неблагоразумно, и я не могу такого позволить.

– Вам придется, – отрезал Аш. – Иначе я откажусь от дальнейшего участия в переговорах и извещу Спиллера-сахиба, что больше ничего не могу сделать и пусть он сам улаживает дело с раной.

– Но вы не можете так поступить! – задыхаясь, проговорил Кака-джи. – А вдруг он уступит требованиям раны, чтобы избежать ссоры? Он вполне может это сделать, как справедливо заметил Мулрадж. И тогда мы пропали, потому что мы не в состоянии выплатить столь огромную сумму. Даже если бы мы располагали такими деньгами – а мы не располагаем, – это разорило бы нас дочиста, а без денег мы не сможем совершить обратное путешествие. Нанду не вышлет нам ни единой аны, он обезумеет от гнева и…

От волнения Кака-джи говорил с прямотой, какой в обычных обстоятельствах никогда не позволил бы себе при посторонних. Осознав это, он осекся на полуслове, бросил через плечо страдальческий взгляд на четырех остальных членов группы, державшихся позади, и с облегчением увидел, что они находятся вне пределов слышимости и к тому же заняты оживленным разговором.

– Кроме того, – продолжил Кака-джи, понизив голос и возвращаясь к своему исходному доводу, – какой толк в вашем разговоре с Анджули-Баи? Помочь нам она не в силах, а передавать ей слова раны просто немилосердно, ведь ни у нее, ни у Шу-шу нет выбора.

– И все равно я должен увидеться с ней, – неумолимо сказал Аш. – Она имеет право знать положение вещей. Имеет право быть предупрежденной, на случай…

Он замялся, и Мулрадж закончил фразу за него:

– На случай, если рана откажется жениться на ней. Да, думаю, вы правы, сахиб.

– Нет, – несчастным голосом сказал Кака-джи. – Встречаться вам с ней было бы неблагоразумно и неприлично, и я не нахожу это необходимым. Но поскольку вы оба, я вижу, не согласны со мной в данном пункте, я сам все скажу племяннице. Это вас устроит?

Аш помотал головой.

– Нет, Рао-сахиб. Я должен лично поговорить с ней. Не то чтобы я не доверял вам, но вы не можете сказать Анджули-Баи того, что хочу сказать я. Однако только вы можете устроить нашу встречу.

– Нет, сахиб. Это исключено. Я не могу… Об этом станет известно. Это будет слишком трудно…

– Тем не менее вы сделаете это для меня. Я прошу сделать это в виде великого одолжения. Вы дружили с дедом Анджули-Баи, Сергеем, – во всяком случае, я так слышал – и знали ее мать, которая…

Кака-джи вскинул ладонь, останавливая Аша.

– Довольно, сахиб. Вы правильно слышали. Я с юных лет глубоко восхищался ее русским дедом. Странный человек и поистине замечательный… Он внушал нам столько же страха своими вспышками гнева, сколько любви – своим смехом; а смеялся он часто. Говорят, даже находясь при смерти, он смеялся и нисколько не боялся…

Кака-джи вздохнул и несколько мгновений молчал. Потом он промолвил:

– Хорошо, сахиб, я сделаю все от меня зависящее. Но при одном условии: я сам должен присутствовать при вашей встрече.

Никакие доводы Аша не возымели на него действия. Старик был убежден: если до раны и его советников дойдет, что Анджули-Баи разговаривала наедине с молодым мужчиной, не состоящим с ней в родстве, с них станется воспользоваться этим обстоятельством как предлогом для того, чтобы отправить ее обратно в Каридкот с позором и, скорее всего, без приданого. Они вполне способны изъять приданое в качестве «компенсации» за потерю невесты, и тот факт, что означенный молодой мужчина является сахибом, которого правительство назначило осуществлять общее руководство лагерем и уполномочило вести переговоры об условиях брачного договора, ничего не изменит. Значение будет иметь только его пол, а скандал лишь укрепит позиции раны, в частности по вопросу выкупа за Шушилу.

– Вам нечего опасаться, – заверил Кака-джи. – Ни единого слова из произнесенных вами я никогда не повторю впоследствии, обещаю вам. Но если по какой-нибудь несчастливой случайности сведения о вашей встрече просочатся, моя племянница должна быть защищена. Я должен иметь возможность сказать, что я, дядя Анджули-Баи – брат ее отца, покойного махараджи Каридкота, – присутствовал там все время. Если вы не согласитесь на это, я ничем не смогу помочь вам.

Аш посмотрел на старика долгим, задумчивым взглядом, вспоминая доходившие до него слухи о Кака-джи, истории о «делах давно минувших дней» – возможно, правдивые, а возможно, и вымышленные. Если они правдивы… Но было очевидно, что спорить с ним бесполезно. Кака-джи занял твердую позицию и не собирался отступать, а без его содействия поговорить с Джули никак не удастся. По крайней мере, можно не сомневаться, что он выполнит свое обещание и будет держать язык за зубами.

– Я согласен, – сказал Аш.

– Хорошо. Тогда я попробую все устроить. Но я ничего не могу обещать от имени моей племянницы. Возможно, она не пожелает встречаться с вами, и тут я буду бессилен.

– Вы попытаетесь убедить ее. Скажете, что он… Нет. Просто скажете, что это крайне необходимо и что иначе я не стал бы просить ее – или вас– о встрече.

Кака-джи все устроил. Встреча должна была состояться в его палатке в час пополуночи, когда весь лагерь спит. Аш должен был пробраться туда незаметно, и Кака-джи предложил ему переодеться ночным сторожем: чоукидару, патрулирующему ту часть лагеря, вечером подмешают в пищу какой-нибудь наркотик, чтобы усыпить его на час-другой.

– Гобинд позаботится об этом, – сказал Кака-джи, – а также о том, чтобы ни один мой слуга ничего не увидел и не услышал. Но поскольку осторожность не помешает, даже он не будет знать, кто именно явится ко мне в палатку ночью. Теперь слушайте внимательно, сахиб…

Аш предпочел бы устроить все проще и не видел причин для столь затейливых мер предосторожности. Но Кака-джи был непреклонен, и в части секретности встреча не оставляла желать лучшего. Никто никогда ни полусловом не обмолвился о ней. Его племянница и сахиб пришли к нему в палатку и ушли, не привлекая ничьего внимания и не вызвав ни малейших подозрений. Но во всех прочих отношениях данное мероприятие не оправдало надежд, и впоследствии старик частенько сожалел, что не упорствовал в своем первоначальном отказе от участия в этом деле, а еще сильнее сожалел, что настоял на своем присутствии: лучше бы он остался в счастливом неведении относительно некоторых вещей.

Его племянница Анджули, закутанная в темную хлопчатобумажную чадру, прибыла первой и проскользнула в палатку бесшумно, как тень, а через несколько мгновений за ней проследовала высокая фигура в тюрбане, прикрывавшая нижнюю половину лица грязной шалью на старинный манер чоукидаров, не доверяющих ночному воздуху. Кака-джи с одобрением отметил, что сахиб явился с обычными для ночных сторожей латхи и куском цепи, которым принято время от времени греметь, отгоняя прочь злодеев, и возгордился своим вниманием к деталям. Теперь сахибу остается лишь сказать все, что он считает нужным, в самых сжатых выражениях, а Анджули – воздержаться от излишних комментариев, и через четверть часа встреча завершится и эти двое благополучно вернутся в свои палатки незамеченными.

Согретый приятным чувством удовлетворения, Кака-джи удобно расположился на подушках и приготовился слушать, не перебивая, пока сахиб сообщает Анджули о требованиях раны и последствиях, какие они могут иметь для нее.

Прежде старик был слишком поглощен мыслями о предосудительности и опасности подобной встречи, чтобы задаваться вопросом, о чем именно пойдет речь или почему сахиб столь твердо настаивает на необходимости лично поговорить с Анджули. И здесь Кака-джи дал маху: задайся он таким вопросом, возможно, он оказался бы подготовленным к последующим событиям – или принял бы решительные меры к предотвращению встречи. Так или иначе, владевшее им теплое чувство удовлетворения продолжалось ровно столько времени, сколько потребовалось Ашу, чтобы освоиться в темноте и различить закутанную в чадру фигуру Анджули, неподвижно стоявшей в тени за пределами круга света от лампы.

Она не сняла чадру, и, поскольку коричневые складки покрывала сливались с парусиновыми стенками, в первый момент Аш не понял, что она уже здесь, хотя заметил Кака-джи, скромно сидевшего в глубине палатки. Из-за легкого сквозняка, сопроводившего его появление, фонарь в бронзовом дырчатом кожухе закачался, и на полу и стенах заметались ослепительные золотые звезды. От пляшущих пятен света у Аша зарябило у глазах, а тени вокруг заходили ходуном, заколебались, принимая множество разных очертаний, и только когда они снова стали недвижными, он распознал в одной из теней Джули.

Стук упавших на пол латхи и цепи показался оглушительно громким в напряженной тишине. Кака-джи не отличался богатым воображением, но в тот момент ему показалось, будто между двумя безмолвными фигурами проходят некие мощные стихийные токи – эмоция такого накала, почти зримая, что она повлекла их друг к другу столь же непреодолимо, как магнит притягивает железо. Оцепенев от потрясения, старик увидел, как они одновременно шагнули вперед и как Аш протянул руку и откинул покрывало с лица Анджули…

Они ничего не говорили и не прикасались друг к другу. Они просто смотрели долгим и жадным взглядом – так, словно им достаточно одного этого и никого больше нет в палатке, да и во всем мире. И на лицах у обоих явственно читалось выражение, которое делало излишними любые речи, ибо никакие слова, никакие действия – даже самые страстные объятия – не могли бы выразить любовь столь ясно.

Кака-джи перевел дух и попытался подняться на ноги, движимый смутным побуждением броситься вперед, встать между ними и разрушить чары. Но ноги отказывались повиноваться, и он против своей воли остался сидеть на прежнем месте, холодея от смятения, способный лишь ошеломленно таращиться, не веря своим глазам, и – когда сахиб наконец заговорил – с ужасом слушать, не веря своим ушам.

– Так не пойдет, любимая моя, – тихо сказал Аш. – Ты не можешь выйти замуж за него. Даже если бы это было безопасно для тебя после столь долгого промедления… а на сей счет ты меня еще не известила. Это было бы безопасно?

Анджули не сделала вида, будто не поняла его. Она молча кивнула, но в незначительном этом жесте было столько безысходного отчаяния, что Аш устыдился чувства облегчения, захлестнувшего его душу.

– Мне очень жаль, – проговорил он сдавленным голосом.

Слова прозвучали сухо и невыразительно.

– Мне тоже, – прошептала Анджули. – Так жаль, что не сказать словами. – Губы у нее затряслись, и она с видимым усилием справилась с дрожью, а потом опустила голову, так что на рот и подбородок легла тень. – Ты… ты поэтому хотел меня видеть?

– Отчасти. Но есть еще одно. Он не хочет жениться на тебе, сердце мое. Он согласился взять тебя единственно потому, что не получил бы Шушилу на любых других условиях, и потому, что твой брат заплатил ему большие деньги за согласие вступить с тобой в брак и не потребовал выкупа за тебя.

– Я знаю… – Джули говорила так же тихо, как он. – Я знала это с самого начала. От занана почти ничего нельзя утаить.

– И тебя это нисколько не задело?

Она подняла голову и посмотрела на него сухими глазами, но ее прелестный рот страдальчески кривился.

– Немножко. Но какое это имеет значение? Ты же знаешь, что мне не дали права выбора. А даже если бы и дали, я все равно поехала бы.

– Ради Шу-шу. Да, знаю. Но теперь рана говорит, что компенсация, полученная от твоего брата за брак с тобой, недостаточно велика и что, если ему не заплатят почти втрое больше, он на тебе не женится.

Глаза Анджули расширились, она схватилась рукой за горло, но не произнесла ни слова, и Аш резко сказал:

– У нас нет таких денег, а даже если бы и были, я не смог бы распорядиться столь крупной суммой без приказа твоего брата, который, насколько я понимаю, категорически откажется ее выплатить – и правильно сделает. Однако он вряд ли потребует возвращения обеих своих сестер. Путешествие обошлось так дорого, что, боюсь, по зрелом размышлении он решит, что будет благоразумнее проглотить оскорбление и позволить ране жениться на Шушиле.

– А… а что будет со мной? – шепотом спросила Джули.

– Тебя отправят обратно в Каридкот. Но без приданого, которое рана, безусловно, изымет в качестве компенсации за потерю невесты, совершенно ему не нужной.

– Но… но он не может поступить так, – выдохнула Анджули. – Это противно нашим законам.

– Каким законам? Здесь, в Бхитхоре, законы устанавливает рана.

– Я говорю о законах Ману, которым даже он должен подчиняться, будучи индусом. В законах говорится, что драгоценности невесты являются ее истри-дханом[59] и не могут быть отняты у нее. Ману написал: «Украшения, носимые женщинами при жизни супруга, наследник последнего не вправе присвоить. Тот же, кто присвоит оные, станет парией».

– Но ты ране не жена, а потому ему нет нужды считаться с этим законом. И он не посчитается, – угрюмо промолвил Аш.

– Но… я не могу вернуться обратно. Ты знаешь… Я не могу оставить Шу-шу.

– У тебя не будет выбора.

– Неправда! – Анджули возвысила голос, отступила на шаг и, задыхаясь, проговорила: – Рана может отказаться жениться на мне, но он позволит мне остаться и заботиться о Шу-шу – в качестве служанки или айи. Если он заберет мое приданое, оно, безусловно, с лихвой окупит мое скромное пропитание, даже если я доживу до глубокой старости. Когда он поймет, что без меня его жена зачахнет и умрет, он охотно оставит меня здесь. Нанду же, я точно знаю, не желает моего возвращения, ибо кто пожелает взять в жены женщину, отвергнутую раной Бхитхора?

– Такой человек есть, – тихо сказал Аш.

Лицо Анджули сморщилось, точно у маленького ребенка, готового заплакать от боли, и она резко отвернулась и сдавленно прошептала:

– Я знаю… Но это невозможно, а потому… любому, кто спросит, ты скажешь, что я не вернусь в Каридкот и что никто не заставит меня вернуться. И что если я не могу остаться в Бхитхоре в качестве второй жены раны, то останусь в качестве служанки моей сестры. Больше мне нечего сказать. Разве что… поблагодарить тебя за предупреждение и за все…

Голос у нее пресекся, она беспомощно потрясла головой – этот жест вызывал больше жалости, чем любые слова, – и дрожащими руками накинула покрывало обратно на лицо.

На несколько мгновений, которых как раз хватило, чтобы слезы подступили к ее глазам и пролились, Аш заколебался. Потом он схватил Джули за плечи, развернул к себе лицом и резко откинул покрывало. При виде ее мокрых щек сердце у него мучительно сжалось, и он заговорил более яростно, чем собирался:

– Не валяй дурака, Джули! Неужели ты думаешь, что он не будет спать с тобой, если ты останешься здесь в качестве служанки Шу-шу, а не жены? Конечно будет. Как только ты окажешься под кровом раны, ты станешь его собственностью, как если бы ты вышла за него замуж, но у тебя не будет статуса рани, да и вообще никакого статуса. Он получит возможность делать с тобой все, что захочет, и, насколько я успел его узнать, он наверняка станет тешить свое тщеславие, используя в качестве наложницы дочь махараджи, которую отказался взять в жены. Разве ты не понимаешь, что твое положение будет невыносимым?

– Оно часто таким было, – ответила Анджули, овладев собой. – Однако я с ним мирилась. И сумею смириться снова. Но Шу-шу…

– Да к черту Шу-шу! – в бешенстве перебил Аш. Он стиснул пальцы крепче и тряхнул девушку за плечи так, что у нее лязгнули зубы. – Это бесполезно, Джули. Я не отпущу тебя. Я думал, что смогу, но тогда я еще не видел раны. Ты не знаешь, что он собой представляет. Он старый. Старый! О, возможно, не годами, но во всех прочих отношениях: телом, лицом и черной душой. Он весь прогнил в пороке. Ты не можешь сойтись с таким существом – с отвратительной, бессердечной, лысой обезьяной, напрочь лишенной чести и совести. Или ты хочешь производить на свет монстров? Ибо именно их ты будешь рожать – уродливых монстров, и к тому же ублюдков. Ты не можешь пойти на такой риск.

Гримаса боли исказила мокрое от слез лицо Анджули, но голос ее звучал тихо, ровно и непреклонно:

– Я должна. Ты знаешь почему. Даже если ты прав насчет тщеславия раны, он наверняка удовольствуется возможностью обращаться со мной как со служанкой, не трудясь использовать меня в качестве наложницы, и моя жизнь будет не так уж несчастна. По крайней мере, здесь я буду полезна сестре, а в Каридкоте меня не ждет ничего, кроме позора и горя. Нанду изольет на меня даже больший гнев, чем на всех остальных, кто туда вернется.

– Ты говоришь так, словно у тебя нет выбора, – сказал Аш. – Но ведь выбор есть, и ты это знаешь. О любимая моя… радость моего сердца… – Голос у него пресекся. – Уедем вместе. Мы можем быть счастливы, а здесь тебя не ждет ничего. Ничего, кроме рабского служения и унижения, и… Нет, молчи: я знаю, что Шушила останется здесь, но я уже говорил тебе, что ты заблуждаешься насчет нее. Она всего лишь испорченная девчонка, которая давно усвоила, что слезами и истериками можно добиться почти всего, а потому использует их в качестве оружия, эгоистично и безжалостно, для достижения собственных целей. Спустя какое-то время она перестанет в тебе нуждаться или даже скучать по тебе – когда станет рани Бхитхора, окруженной толпой служанок, готовых выполнить любое ее пожелание, или когда нарожает детей, чтобы любить, баловать и развлекать их. Но как насчет меня? Ведь я не могу жить без тебя… Ты нужна не одной только Шу-шу, сердце мое. Ты нужна и мне тоже… гораздо больше, чем ей. О Джули…

Слезы градом катились по щекам Анджули, застилая глаза, подступая тугим комом к горлу, и несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова. Но она потрясла головой и через несколько мгновений прошептала прерывающимся голосом:

– Ты говорил мне это прежде, и тогда я сказала… я сказала, что ты сильный, а Шушила слабая, и потому я не вправе предать ее. А если рана действительно такой, как ты говоришь, значит, ей придется совсем плохо. Ты знаешь, что я люблю тебя… больше всех на свете… больше жизни… Но я люблю и ее тоже, и ты ошибаешься, когда говоришь, что она не нуждается во мне. Она всегда во мне нуждалась. А сейчас я нужна ей больше, чем когда-либо… И потому я не могу… не могу…

Голос снова изменил Анджули, и внезапно Аш с безумным, леденящим душу отчаянием осознал, что он получил бы больше шансов, если бы солгал, если бы заставил ее поверить, что рана красив и обаятелен и что Шу-шу непременно влюбится в него до безумия и будет чувствовать себя гораздо лучше без докучливой сводной сестры, присутствующей в качестве третьего лишнего в их счастливой совместной жизни. Когда бы Джули поверила, может статься, она сдалась бы на уговоры. Но правда сыграла роковую роль, показав ей со всей ясностью, какая судьба уготована Шушиле, лишенной возможности бежать. И для Джули этого оказалось достаточно, чтобы укрепиться в своей решимости, окончательно и бесповоротно увериться в необходимости остаться и всеми силами поддерживать, утешать и ободрять испуганную маленькую сестру, которой суждено выйти замуж за монстра. Он должен был предвидеть такую реакцию, но не предвидел…

Сознание поражения нахлынуло холодной волной, отнимая у него силы. Руки его разжались и соскользнули с плеч Анджули, и он мог только смотреть и смотреть на нее. Она стояла перед ним, высокая, стройная и невыразимо прекрасная в свете лампы. И царственная – принцесса, которая станет служанкой…

Постепенно в тишине стали различаться слабые звуки: шуршание мотыльков, вьющихся вокруг лампы, скрип палаточных растяжек, тихое прерывистое дыхание Анджули. Сквозь них Аш услышал частый глухой стук собственного сердца – и удивился, что оно все еще бьется. Если только то билось не сердце Джули.

Бесконечно долгое время он с безумной любовью и мукой вглядывался в это искаженное горем лицо, в широко раскрытые, затуманенные слезами глаза, а потом вдруг, не в силах долее сдерживаться, порывисто обнял девушку, покрыл исступленными поцелуями заплаканное лицо, яростно стискивая ее в объятиях в нелепой надежде, что телесный контакт сделает то, чего не смогли сделать слова, и сломит сопротивление.

Поначалу почти показалось, что он взял верх. Руки Джули обвились вокруг его шеи, ладони тесно сомкнулись у него на затылке, и она прижалась к нему всем телом с такой же безудержной страстью и раскрыла губы, отвечая на неистовые поцелуи. Время остановилось для них. Они забыли о Кака-джи и вообще обо всем на свете. Мир сузился до зачарованного, выпавшего из потока времени круга света, в котором они стояли вдвоем, прильнув друг к другу столь тесно, что старику, смотревшему на них, почудилось, будто две фигуры слились в одну и стали единым целым – языком пламени или тенью, колеблемой незримым ветром…

Чары разрушила Анджули. Она опустила руки, подалась назад и уперлась ладонями в грудь Аша, отталкивая его. И хотя ему не составило бы никакого труда удержать ее в объятиях, он не стал и пытаться. Он знал, что потерпел поражение. Слабость Шушилы оказалась сильнее его любви. Больше он ничего не мог поделать, ибо давно отказался от мысли похитить Джули, прекрасно понимая, что даже при ее согласии шансы на успех ничтожны, а риск огромен, тогда как без оного у них нет ни единого шанса – только неизбежность смерти для них обоих.

Аш разомкнул объятия, отступил на шаг и смотрел, как она наклонилась и шарит по полу в поисках чадры. Руки у нее тряслись так сильно, что она не сразу сумела накинуть покрывало на себя, а когда ей это удалось, она замерла на несколько мгновений, удерживая собранную в складки ткань по сторонам от лица, и устремила на него пристальный, предельно сосредоточенный взгляд, каким смотрят в последний раз на любимое лицо, перед тем как над ним закроется крышка гроба. Она как будто старалась навсегда запомнить Аша, чтобы до конца жизни не забыть ни единой черточки: цвет глаз, разлет бровей, рисунок губ, порой серьезно сомкнутых или угрюмо сжатых, а порой на удивление нежных; глубокие, не свойственные молодости складки, оставленные в углах рта историей с Белиндой и Джорджем, а потом опытом жизни и смерти, приобретенным в Пограничных горах по обе стороны северо-западной границы; оттенок кожи и единственную темную прядь волос, обычно падавшую на лоб и наполовину скрывавшую неровный серебристый шрам от удара афганского ножа…

Аш сказал бесцветным ровным голосом:

– Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, тебе стоит лишь прислать мне талисман – и я приду. Если я буду жив, я приду.

– Я знаю, – прошептала Анджули.

– Прощай… – Голос у него неожиданно дрогнул и прервался. – Любимая моя… дорогая… единственная. Я буду думать о тебе каждый час каждого дня и благодарить небо, даровавшее мне счастье знать тебя.

– А я – о тебе. Прощай, мой повелитель, жизнь моя…

Коричневые складки упали вниз, и теперь только темная, закутанная в чадру фигура стояла перед ним в пятне света от лампы.

Она прошла мимо Аша бесшумно, как тень, и он сжал волю в кулак, чтобы дать ей уйти, и не повернул головы, когда услышал шорох поднимаемого палаточного полога и когда лампа снова закачалась на легком сквозняке, разбрызгивая блестки звезд по стенам и потолку. Полог упал с глухим тихим хлопком, выразившим безнадежную окончательность и бесповоротность. Лампа перестала качаться, и звезды застыли на месте: Джули ушла.

Аш не знал, сколько времени он стоял там, уставившись в пустоту и ни о чем не думая. Голова у него была пуста, как пусты были руки – и сердце.

Движение в тени и прикосновение ладони к плечу вернули его к действительности. Он медленно повернулся и увидел стоящего рядом Кака-джи. На лице старика не отражалось ни гнева, ни возмущения – лишь сочувствие и понимание. И глубокая печаль.

– Я был слеп, – тихо сказал Кака-джи. – Слеп и глуп. Я обязан был понимать, что такое может случиться, и не подпускать вас друг к другу. Мне искренне жаль, сын мой. Но Анджули сделала правильный выбор – правильный для вас обоих, поскольку, согласись она бежать с вами, вы бы оба погибли. Ее брат Нанду не из тех, кто прощает оскорбления, он преследовал бы вас до самой вашей смерти, при содействии раны, а потому так оно и лучше. Со временем вы оба забудете. Забудете, ведь вы еще молоды.

– Так значит, вы забыли ее мать? – резко спросил Аш.

У Кака-джи перехватило дыхание, и пальцы его на мгновение впились Ашу в плечо.

– Откуда вы зна…

Он осекся на полуслове.

Потом старик бессильно уронил руку, тяжело вздохнул и устремил немигающий взгляд поверх плеча Аша, в густую тень, словно он видел там чье-то лицо, и собственное его лицо смягчилось.

– Нет, я не забыл, – медленно проговорил Кака-джи. – Но тогда я… я был уже не молод. Я был зрелым мужчиной, когда… Неважно! Я оставил всякие мысли об этом. У меня не было выбора. Возможно, если бы я заговорил раньше, все сложилось бы иначе, ибо нас с ее отцом связывала дружба. Но она была моложе моих собственных дочерей, и я, знавший ее с пеленок, продолжал считать ее ребенком, слишком юным для брака, подобным бутону луноцвета, который увянет, не раскрывшись, коли сорвать его до срока. Поэтому я ничего не говорил и ждал, когда она станет женщиной, не понимая, что она уже стала ею. А потом мой брат, прослышав об ее красоте, изыскал способ увидеть ее – и полюбил, а она полюбила его…

Кака-джи немного помолчал, а затем снова глубоко вздохнул и продолжил:

– После их свадьбы я покинул княжество – мои собственные дочери все уже вышли замуж – и отправился в паломничество к святым местам в поисках просветления и забвения, так и не найденного. А когда я наконец вернулся, то узнал, что она давно умерла, причем от горя, оставив маленькую дочь, для которой я ничего не мог сделать. Во дворце всем заправляла новая рани, дурная женщина, которая незаконно захватила место прежней рани и, пленив сердце моего брата и родив ему сыновей, приобрела огромное влияние на него, тогда как я, некогда состоявший с ним в близких отношениях, по собственной своей глупости стал чужаком, не имеющим веса. Убедившись в своей неспособности чем-то помочь ее дочери Анджули, я удалился в свое поместье и редко появлялся при дворе. И хотя меня настойчиво уговаривали, я так и не женился вторично, потому что… потому что не мог забыть ее. Теперь я стар, но по-прежнему не могу забыть.

– И вы говорите мне, что я забуду, – горько сказал Аш.

– О, но ведь вы, сын мой, молоды, и впереди у вас целая жизнь. Вам будет легче забыть.

– А как насчет нее? Как насчет Анджули? Ей тоже будет легче?

Кака-джи отмахнулся от вопроса беспомощным жестом маленьких рук, и Аш яростно проговорил:

– Вы знаете, что нет! Рао-сахиб, послушайте меня: минуту назад вы сказали, что из-за Джану-рани ничем не могли помочь Анджули, когда она была малым ребенком. Но сейчас никто не в силах помешать вам помочь ей, а вы достаточно хорошо узнали гнусное существо, называющее себя раной Бхитхора, чтобы понять, что он собой представляет и сколь мало значат для него честь и слово чести. После всего случившегося никто не сможет обвинить вас, если вы решите расторгнуть брачный договор и увезти обеих ваших племянниц обратно в Каридкот.

– Но… но это невозможно, – задыхаясь, пролепетал Кака-джи, охваченный ужасом. – Это было бы чистым безумием. Нет-нет, на такое я не могу пойти!

– Но почему? – горячо спросил Аш. – Кто может помешать вам? Рао-сахиб, я умоляю вас – не только ради Анджули, но и ради Шушилы. Никто не станет винить вас. Вам нужно лишь…

– Нет! – громко воскликнул Кака-джи. – Уже слишком поздно. Вы не понимаете. Вы не знаете Нанду.

– Он не может быть хуже раны.

– Вы так думаете? Но повторю: вы его не знаете. Вернись мы сейчас, доставив обратно его сестер, не выданных замуж и без приданого, потеряв все уже выплаченные деньги и выставив себя на посмешище перед всей Индией, страшная месть Нанду падет на всех нас. Моя жизнь мало значит, но нужно подумать о других: о Мулрадже, Малдео Райе, Сурадже Раме и Багване Сингхе, а также о многих других. Даже об Анпоре-Баи…

– Он не посмеет убить их, – раздраженно перебил его Аш. – Британский резидент…

– Ба! – Пренебрежительное восклицание Кака-джи заставило его умолкнуть. – Вы, сахиб-логи, имеете преувеличенное представление о возможностях вашего раджи. Разве я сказал, что состоится публичная казнь? В ней не будет необходимости. Есть другие способы расправы – много способов. И даже если мы не умрем, мы и наши семьи лишимся всего, что имели, вплоть до крыши над головой, а что касается моих племянниц… разве кто-нибудь пожелает жениться на них, когда они станут предметом сплетен и насмешек после всего случившегося? Говорю вам, для них обеих брат Нанду станет более жестоким тюремщиком, чем даже рана Бхитхора, и в конце концов они пожалеют, что не остались здесь. Если вы мне не верите, спросите Мулраджа, спросите Малдео Райя. Каждый из них подтвердит мои слова. Нет, сахиб, вы предлагаете невозможное. Нам надо постараться прийти к более или менее приемлемому для нас соглашению с раной. И больше мы ничего не в силах сделать.

– Даже если это значит позволить Анджули пожертвовать собой ради дочери дурной женщины – вы сами так выразились, Рао-сахиб, – которая заняла место ее матери и отравила ей детство? – ожесточенно спросил Аш.

– Она сама сделала такой выбор, сын мой, – напомнил Кака-джи, не обидевшись. – И если вы думаете, что я, который приходится ей всего лишь дядей, сумею отговорить ее от принятого решения в той ситуации, где вы, который ее любит и пользуется взаимностью, оказались бессильны, значит, вы знаете Анджули не так хорошо, как я.

Губы у Аша искривились, и спустя мгновение он тихо проговорил:

– Я знаю ее, знаю лучше, чем… любого другого человека на свете. Лучше, чем даже себя самого…

– Тогда вы понимаете, что я прав.

Аш не ответил, но выражение его лица было красноречивее любых слов. Прочитав его мысли, Кака-джи мягко промолвил:

– Мне очень жаль, сын мой, жаль вас обоих. Но у меня нет выбора, а она свой выбор сделала и не отступится от него, что бы ни говорили вы или я. Единственное, что мы можем для нее сделать сейчас, – это позаботиться о том, чтобы она осталась здесь в качестве жены, а не одной из служанок своей сестры; хотя, видят боги, этого мало, когда оба мы принесли Анджули столько горя: вы – похитив ее сердце и тем самым сделав будущее еще печальнее и безотраднее для нее, а я – по своей глупости и недальновидности позволив вам общаться с ней наедине во время конных прогулок и ни на миг не задумавшись о возможных последствиях. Мне нет прощения.

Старик говорил с такой болью в голосе, что в любое другое время Аш проникся бы к нему состраданием. Но сейчас он был вымотан до предела. Гнев иссяк, и внезапно на него накатила такая усталость, что он едва держался на ногах. Аш не мог даже мыслить ясно. Понимая, что Кака-джи прав и оба они действительно оказали Анджули плохую услугу, он сознавал лишь одно: он предпринял последнюю отчаянную попытку – и проиграл. На сегодня с него довольно, он не в силах больше терпеть такую муку. Возможно, завтра… Завтра будет новый день. Но день без Джули… Джули потеряна для него на веки вечные. На веки вечные… Аминь.

Не промолвив ни слова, Аш повернулся, неверной поступью вышел из палатки и зашагал через спящий лагерь, двигаясь, словно лунатик.

Проводя выжидательную политику, Аш целую неделю не предпринимал никаких попыток возобновить переговоры с раной или дать ответ на последнее его требование.

Устные послания и дары в виде фруктов и сластей по-прежнему приходили ежедневно и принимались с любезными изъявлениями благодарности. Но ни одна из сторон не предлагала устроить очередную встречу, и стало казаться, будто рана тоже решил прибегнуть к выжидательной тактике.

– Судя по всему, рана дает нам время осознать, что он не шутит, и принять решение выплатить требуемую сумму, – мрачно сказал Мулрадж.

На это замечание Аш едко ответил, что если рана полагает, будто они занимаются именно этим, то вскоре он обнаружит, что глубоко заблуждался.

– Возможно, – пожал плечами Мулрадж. – Но что, если мы тем временем умрем от голода? Крестьяне и городские торговцы, как вы и предсказывали, требуют платы, и мы отправили их к визирю и совету, которые отправили их обратно к нам. Теперь они отказываются снабжать нас продуктами, пока мы не заплатим вперед, а если мы не согласимся платить, то скоро все начнем голодать, так как они прекратят поставки продовольствия. Хотя, благодарение богам, они не могут запретить нам косить траву для наших животных, и у нас еще осталось достаточно коров и коз, чтобы молока и масла хватало на всех – при условии разумной экономии.

– И достаточно зерна, чтобы мы еще какое-то время не испытывали недостатка в хлебе, – добавил Аш с мимолетной усмешкой. – Я делал запасы на случай, если возникнет именно такая ситуация. Однако мы не притронемся к зерну, пока нас не вынудят обстоятельства, ведь может настать день, когда оно понадобится нам больше, чем сейчас. Попробуйте подействовать на бхитхорцев посулами и обещаниями, Мулрадж, и попытайтесь уговорить их отпускать продукты в кредит еще некоторое время. А если они откажутся, скажите, чтобы они предъявили нам свои счета и требования в письменном виде. Мы должны располагать письменными свидетельствами для представления сахибу из политического департамента, который опасается, что мы не проявляем должного терпения.

– Будет сделано, – ухмыльнулся Мулрадж. – Когда вы собираетесь просить об очередной встрече с раной или визирем?

– Я вообще не собираюсь этого делать. На сей раз мы будем ждать, когда они попросят нас о встрече. А тем временем давайте-ка отправимся на соколиную охоту и под видом поисков дичи посмотрим, нет ли в окрестных горах козьих троп, по которым несколько человек при необходимости могли бы незаметно покинуть долину. Возможно, это нам понадобится.

Они не нашли ни одной тропы, но через несколько дней рана пригласил их на очередную встречу в городском дворце, в ходе которой были изложены прежние требования и приведены прежние доводы в их обоснование. Представители Каридкота снова объявили означенные требования неприемлемыми и удалились с соблюдением всех правил приличия, не сдав своих позиций.

– Теперь наша очередь, – философски сказал Аш.

По прошествии нескольких дней он попросил рану об очередной аудиенции и в начале следующей недели прибыл в Рунг-Махал с целью подробно обсудить дело снова, хотя все с тем же результатом. Далее последовал небольшой перерыв в переговорах, а потом – поскольку Бхитхор, похоже, решил предоставить инициативу Каридкоту, а гостям становилось все труднее приобретать продовольствие в кредит, – Аш изменил тактику и стал наведываться во дворец ежедневно, чтобы вести переговоры с раной (или с визирем, если рана отказывался от встречи), настаивая на более разумных условиях. Памятуя о политическом офицере, он даже согласился на несколько незначительных уступок, дабы избежать любых обвинений со стороны упомянутого джентльмена и его департамента в непреклонности и нежелании договориться миром или пойти на компромисс. Но как и следовало ожидать, предпринятые Ашем усилия укрепили рану в уверенности, что противная сторона слабеет и ему надо лишь твердо стоять на своем, чтобы добиться выполнения всех своих требований.

Такого же мнения держался и визирь, который имел наглость намекнуть, что, если условия его царственного господина не будут приняты в ближайшее время, тот вполне может пересмотреть их. Визирь хотел дать понять, что запрошенная сумма может возрасти, но Аш сделал вид, будто понял его неправильно, и серьезно заметил, что он искренне на это надеется, так как ему уже пора возвращаться в Равалпинди и к своим служебным обязанностям. Что, в общем-то, было правдой.

Двойное бракосочетание изначально намечалось на начало весны, и, хотя дорога из Каридкота в Бхитхор заняла больше времени, чем предполагалось, оно еще могло бы состояться до наступления самой жаркой погоды, пока температура воздуха оставалась терпимой. Но минуло уже шесть недель с того дня, когда огромная свита невест встала лагерем в долине, жара была в самом разгаре, и место стоянки превратилось в полное пыли и мух пекло, где изнемогали люди и животные. Знойный ветер дул с рассвета до заката, взвихряя пыль, сотрясая палатки, трепля свободные концы веревок, беспрестанно хлопая палаточными пологами, так что в лагере целыми днями стоял неумолчный гул, а когда он стихал, ночь оглашалась сводящим с ума монотонным звоном москитов, шакальим воем и лаем бродячих псов, рыскавших между палатками в поисках объедков.

Если бы не близость озера и не тот факт, что дующий оттуда ветер был на несколько градусов прохладнее, чем во многих областях Раджпутаны, ситуация в лагере была бы просто невыносимой. А так она была терпимой (хотя никто не сказал бы о ней большего). Ветер отгонял мух и позволял самым важным персонам в лагере находить частичное спасение от зноя в кускусах – сплетенных из травы циновках, которые подвешивались при входе в палатку и постоянно увлажнялись водой, так что ветер, проникая сквозь них, охлаждался и веял приятной свежестью. Но людям, не имевшим палаток или травяных циновок, приходилось худо, тем более что все в лагере были горцами, непривычными к жаре, которую обитатели Раджпутаны считали естественной.

– Сколько еще времени мы продержимся? – простонал Кака-джи, переживавший приступ тяжелой депрессии.

Старик выглядел сморщенным и несчастным, как новорожденная мартышка. Из-за дующего сквозь кускус ветра он застудил печень и вдобавок мучался тяжкими мыслями – и угрызениями совести.

– Не волнуйтесь, Рао-сахиб, – сказал Аш. – Если все пойдет хорошо, скоро вас и всех ваших подопечных поселят в одном из гостевых домов на озере, где вы будете жить в сравнительной прохладе и в хороших условиях.

– Если, – пессимистично повторил Кака-джи. – Однако я не вижу никаких признаков, что рана смягчается, и, возможно, в самом скором времени мы начнем испытывать нехватку в воде. Если речка пересохнет – а мои слуги говорят, что она мелеет изо дня в день, – что тогда? Неужто нам придется страдать не только от голода, но еще и от жажды?

– Речка не пересохнет. Она питается водой из горных источников, как и озеро, а оно, хотя уровень воды в нем понизился, по-прежнему остается глубоким и широким. Однако нам пора начать действовать: теперь, полагаю, даже сахиб из политического департамента едва ли сможет обвинить меня в том, что я не проявил должного терпения. Завтра мы снова поговорим с раной и посмотрим, не переменилось ли у него настроение.

– Не переменилось, вот увидите, – проворчал Мулрадж. – Зачем нам тратить попусту слова и время?

Аш пожал плечами.

– В Билайте говорят: «Не получилось с первого раза – пробуй снова и снова».

– Ерунда! Мы пробовали двадцать раз, дважды двадцать, – с отвращением ответил Мулрадж. – Хай май, но мне страшно надоело все это.

Тем не менее на следующее утро они снова отправились в город знакомой до боли дорогой и, прождав в передней даже дольше обычного, опять пустились в утомительное обсуждение доводов каждой из сторон, и все так же безуспешно. Однако на сей раз Аш попросил изложить требования раны в письменном виде, дабы в случае их удовлетворения иметь возможность оправдаться, если махараджа Каридкота или британские власти не поверят, что такие требования действительно были предъявлены, и заподозрят, что он лжет, пытаясь скрыть тот факт, что он и прочие представители Каридкота незаконно присвоили деньги и поделили между собой.

– Пока на руках у нас нет письменного свидетельства, что с нас потребовали такую сумму, мы не смеем даже обдумывать возможность выплаты, – пояснил Аш. – Вот в чем наша трудность, и вы, несомненно, понимаете, что для моих спутников вернуться в Каридкот без вещественных доказательств, подтверждающих устное заявление, что деньги были потрачены в интересах его высочества, равносильно смерти. У меня у самого могут выйти серьезные неприятности с начальством, поэтому я попросил бы…

Ране и визирю (да и всему совету, коли на то пошло) его просьба показалась совершенно разумной. Окажись они сами в подобной ситуации, они, безусловно, рассуждали бы точно так же и предприняли бы такие же шаги к обеспечению своей безопасности. Для них было очевидно, что махараджа и политический департамент в гневе своем заподозрят сахиба и его товарищей в воровстве и лжи, когда те признаются в выплате суммы, значительно превосходящей ранее оговоренную. Рана, предвкушая победу, мигом согласился представить сахибу свои требования в письменном виде и даже, по просьбе Аша, милостиво приложил к ним отпечаток своего большого пальца в доказательство подлинности документа.

Аш внимательно прочитал бумагу и, убрав ее во внутренний карман мундира, поблагодарил рану за любезность с неподдельной на сей раз сердечностью, заставившей рану ошибочно предположить, что столь теплое изъявление признательности можно считать обнадеживающим признаком и свидетельством того, что делегация из лагеря, за неимением выбора, наконец решила уступить всем выдвинутым требованиям.

– Ну и чего мы этим добились? – спросил Мулрадж, когда они проезжали бок о бок через Слоновые ворота (Кака-джи в тот день с ними не было, он лежал в постели с простудой).

– Теперь у нас есть документальное доказательство, – ответил Аш, хлопая себя по нагрудному карману. – Сегодня вечером оно отправится с объяснительным письмом к политическому офицеру, Спиллер-сахибу. А как только я буду уверен, что он его получил, мы натянем ране нос. Даже Спиллер-сахиб не сочтет столь возмутительный шантаж допустимым и простительным.

Объяснительное письмо было написано в течение часа и, по причине спешки и взвинченного состояния Аша, составлено не в самых деликатных выражениях. В коротких и резких, хотя и не откровенно грубых фразах сквозило плохо скрываемое раздражение на некомпетентного офицера, которое глубоко оскорбило майора Спиллера и привело к непредвиденным последствиям. Но Аш не мог знать этого.

Он запечатал письмо в конверт вместе с бумагой, содержащей требования раны, и снова сопроводил нарочного до границы. Возможно, на этот раз подобные предосторожности были излишними: рана наверняка счел бы совершенно закономерным решение сахиба написать политическому офицеру перед капитуляцией и вряд ли попытался бы задержать посыльного. Тем не менее Аш предпочел не рисковать; он смотрел вслед удаляющемуся всаднику, пока тот не скрылся из виду, и только потом повернул назад.

Он прекрасно понимал, что следующий задуманный им ход является всего лишь блефом и что, если дело сорвется, последствия могут оказаться катастрофическими. Но он должен был рискнуть. Единственная альтернатива состояла в том, чтобы бросить Джули на произвол судьбы, которая будет ужасной, коли она останется в Бхитхоре незамужней, не имея никаких прав и привилегий сверх тех, какими наделена любая другая служанка в занане Рунг-Махала. Аш даже не допускал такой мысли: перспектива оставить Джули здесь сама по себе ужасна, но перспектива оставить ее в столь тяжелых обстоятельствах поистине чудовищна, и он сделает все возможное, чтобы она осталась здесь в качестве рани Бхитхора. Это самое большее, что он в силах сделать для нее сейчас.

Он прождал два дня, давая нарочному время добраться до политического офицера, а на третий попросил об очередной аудиенции, чтобы посоветовать ране не тешиться призрачными надеждами и дать ему последний шанс отказаться от своих требований. Получив согласие на встречу, Аш отправился в Рунг-Махал в сопровождении Мулраджа и небольшого эскорта и был принят в уединенных покоях дворца раной, полудюжиной советников и несколькими придворными из числа любимцев.

Разговор получился коротким: если не считать обычного обмена любезностями, Аш высказался лишь дважды, а рана всего один раз, и оба ограничились несколькими словами. Аш осведомился, не пересмотрел рана ли свои требования и не готов ли принять изначальные условия, о которых его представители договорились в Каридкоте с его высочеством махараджей, а рана ответил, что он не собирается ничего пересматривать и считает свои требования справедливыми и в высшей степени разумными. Правитель Бхитхора говорил высокомерным и презрительным тоном, и когда по подсказке своего злого гения он улыбнулся, внимательно наблюдавшие за ним советники, последовав примеру своего господина, заухмылялись, а несколько самых льстивых придворных громко захихикали. Но больше в тот день никому из них не пришлось улыбаться.

– В таком случае, – резко заявил Аш, – у нас нет иного выбора, кроме как свернуть лагерь и передать дело на рассмотрение правительства Индии. Всего вам доброго, рана-сахиб.

Он коротко поклонился, повернулся кругом и вышел прочь.

Мулрадж со смиренным видом последовал за ним, но они не успели уйти далеко, когда их догнал запыхавшийся советник, посланный визирем. Визирь, сказал советник, очень хочет побеседовать с ними наедине и просит их уделить ему несколько минут. Отказываться не имело смысла. Они вернулись и застали премьер-министра раны в маленькой передней по соседству с покоем, который они столь бесцеремонно покинули пару минут назад.

Визирь рассыпался в извинениях за «прискорбное недоразумение» и принялся настойчиво угощать их фруктами и сластями, продолжая говорить без умолку. Но вскоре стало ясно, что он не может предложить ничего нового в смысле уступок и не может ничего добавить к бесконечным – и неубедительным – объяснениям, которые излагал прежде от лица раны. Он просто пел старую песню, уже давно набившую оскомину, повторяя прежние доводы в оправдание требований своего господина. Наконец у Аша иссякли скудные остатки терпения, и он пресек сей поток красноречия, резко заявив, что, если у визиря есть какие-нибудь новые предложения, они готовы его выслушать, в противном же случае они просто напрасно тратят свое и его время и желали бы откланяться.

Похоже, визирю крайне не хотелось отпускать их, но они не собирались задерживаться дольше, и после пространных изъявлений глубокого сожаления он самолично проводил гостей до ворот, ведущих в наружный двор, где оставался и продолжал разговор с ними, пока слуга ходил за их лошадьми и их охранниками, которых пригласили в гости солдаты дворцовой стражи. Таким образом, они покинули Рунг-Махал спустя почти час после расставания с раной, и, когда они проехали мимо часовых, Мулрадж задумчиво проговорил:

– Ну и зачем все это понадобилось? Старому негодяю было нечего нам сказать, и сегодня впервые дворцовые стражники оказали гостеприимство моим людям. Как по-вашему, что они надеются выиграть от этого?

– Время, – коротко ответил Аш.

– Да это-то понятно. Старый лис задержал нас своей болтовней почти на час, а потом слуга так долго ходил за нашими людьми и лошадьми, что я не удивился бы, узнав, что он заснул по дороге. Они хотели оттянуть наш отъезд – и преуспели в своем намерении. Но зачем? С какой целью?

Это они узнали через десять минут после того, как выехали за пределы города.

Рана действовал весьма быстро: в двух фортах, утром занятых лишь несколькими часовыми, появилось множество артиллеристов, которые сновали по стенам и стояли навытяжку возле орудий. Это зрелище не могло ускользнуть от внимания представителей Каридкота, возвращавшихся в лагерь, и должно было указать им на уязвимость и беззащитность их собственной позиции перед лицом столь грозной силы.

В лагере уже заметили происходящее, и кучки обеспокоенных мужчин, обычно спавших в тени после полудня, стояли на ослепительном солнце, пристально вглядываясь в форты и строя догадки о причинах сей зловещей демонстрации силы. Десятки предположений, одно тревожнее другого, передавались из палатки в палатку, и вскоре прошел слух, что рана собирается открыть огонь по лагерю с намерением перебить всех и завладеть деньгами и ценностями, привезенными из Каридкота.

Ко времени возвращения Аша и Мулраджа паника распространилась по лагерю со скоростью ураганного ветра, и только решительные действия Мулраджа, приказавшего лучшим своим людям навести порядок с помощью копий, мушкетов и латхи, предотвратили мятеж. Но ситуация, бесспорно, была исключительно неприятной, и через час после своего возвращения Аш отправил во дворец очередное послание с просьбой принять его завтра – на сей раз на публичном дурбаре.

– Зачем посылать во дворец так скоро? – негодовал Мулрадж, который, если бы у него спросили совета, предпочел бы сохранить лицо, возможно дольше игнорируя угрозу. – Разве мы не могли подождать хотя бы до завтра, прежде чем просить этого… этого обманщика об аудиенции? Теперь все подумают, будто он своими пушками поверг нас в такой ужас, что мы не посмели ждать ни минуты из страха, как бы он не открыл огонь.

– В таком случае их ждет разочарование, – сердито сказал Аш, которому с каждым часом становилось все труднее сохранять самообладание. – Пусть думают что угодно. Но мы уже прождали слишком много времени, и больше я не намерен ждать.

– Я бы премного порадовался такой новости, – вздохнул Кака-джи, – если бы мы могли хоть что-нибудь сказать ране. Но что еще можно сказать?

– Очень многое, что следовало бы сказать давным-давно, – коротко ответил Аш. – И я надеюсь, состояние здоровья позволит вам присоединиться к нам завтра, чтобы вы тоже могли все услышать.

Они все присоединились к нему – не только Кака-джи, но и все, кто присутствовал на первом дурбаре. На сей раз они попросили позволения прибыть в городской дворец ближе к вечеру. Они отправились туда во всем блеске лучших своих нарядов и в сопровождении тридцати копьеносцев в роскошном обмундировании. И хотя термометр в палатке по-прежнему показывал сорок три градуса, сам Аш облачился в самую полную парадную форму, чтобы проехать со спутниками по нестерпимой жаре в Рунг-Махал, где делегацию встретил мелкий дворцовый чиновник и провел в зал для публичных аудиенций. Здесь, как и в первый раз, гостей ждал весь двор, рассевшись тесными рядами между расписных арок.

Сегодня наружные арки с наветренной стороны были завешены куску сами, а с противоположной – тростниковыми чиками, которые, способствуя понижению температуры воздуха почти до прохлады, погружали Диван-и-Ам в тенистый сумрак, казавшийся еще гуще после яркого солнца снаружи. Но даже в этом сплетении теней и света Аш различил на лицах всех присутствующих самодовольно-выжидательное выражение, порой с оттенком презрения, и сразу понял, что все они с уверенностью рассчитывают стать свидетелями публичного унижения каридкотских эмиссаров и глупого молодого сахиба, выступающего от их лица, и восхититься ловкостью, с какой хитрый правитель Бхитхора разыграл свои карты и одурачил злополучных гостей. Какая жалость, сардонически подумал Аш, что им придется разочароваться и в том и в другом отношении. Он пренебрег любезными приветствиями, комплиментами и неискренними изъявлениями взаимного уважения и расположения, которые занимали уйму времени, и сразу приступил к делу.

– Я заметил, – сказал Аш, обращаясь к ране тоном, какого никто из присутствующих еще ни разу от него не слышал, – что ваше высочество сочли нужным ввести войска в три форта, господствующие над долиной. По этой причине я попросил о встрече с целью уведомить вас на публичном дурбаре, что, если хотя бы одна пушка выстрелит, ваше княжество будет захвачено правительством Индии, а сами вы будете низвергнуты и отправлены в пожизненную ссылку. Я хочу также уведомить вас, что намерен свернуть лагерь и возвратиться на наше первое место стоянки, за пределами долины, где мы останемся до тех пор, покуда вы не выразите готовность заключить соглашение. На наших условиях. Это все, что я хотел сказать.

Аш сам удивился мрачной уверенности своего голоса, ибо во рту у него пересохло от волнения и на самом деле он сильно сомневался, что правительство пожелает предпринять подобные действия – или вообще оказать хоть какую-то поддержку. Скорее всего, подумал он, ему объявят выговор за несанкционированные угрозы от имени правительства и «превышение полномочий». Но с другой стороны, присутствующие этого не узнают. У визиря отвалилась челюсть, а на ошеломленное лицо раны стоило посмотреть. Внезапно показалось, будто у всех до единого мужчин, сидящих сомкнутыми рядами, перехватило дыхание и они не могут ни вдохнуть, ни выдохнуть: хотя ветер по-прежнему жалобно подвывал, пролетая сквозь кускусы, и раскачивал чики с раздражающе монотонным стуком, ни единого звука больше не слышалось под расписными сводами. Аш осознал, что в данный момент любые дальнейшие разговоры лишь ослабят произведенное его угрозой впечатление, а потому, не дав ране времени ответить, он резким кивком сделал знак своим спутникам и широким шагом вышел из Диван-и-Ама, звеня шпорами и мечом, каковой звук казался неестественно громким в гробовой тишине.

На сей раз вдогонку за ними никого не послали, и никаких попыток задержать их не последовало. Эскорт и лошади ждали в полной готовности, и они вскочили в седло без всяких прощальных слов, с дробным топотом выехали из наружного двора и двинулись обратно по улицам Бхитхора, наводненным горожанами, вышедшими прогуляться вечерком.

Кака-джи заговорил первым, но только когда они благополучно миновали городские ворота и направились по долине лицом к закатному солнцу, и даже при этом он понизил голос, словно опасаясь посторонних ушей.

– Это правда, сахиб? Сиркар действительно низложит рану, если он использует против нас свои пушки?

– Не знаю, – признался Аш с кривой усмешкой. – По идее, они должны поступить именно так. Но вообще-то трудно сказать, каким образом им представят дело, – многие ли из нас останутся в живых, чтобы поведать правду? Однако сейчас значение имеет лишь одно: поверил ли сам рана, что они так поступят. А это мы узнаем, как только снимемся с места.

– Значит, вы намерены сняться с места? – спросил Мулрадж. – Когда?

– Сейчас же. Безотлагательно. Пока во дворце еще боятся, что я говорил чистую правду. Нам необходимо до восхода солнца покинуть долину и оказаться вне досягаемости для фортов.

– Но не слишком ли это рискованно? – с тревогой возразил Кака-джи. – А вдруг они откроют огонь, когда увидят, что мы собираемся уходить?

– Они не сделают этого, пока у них остаются хоть какие-то сомнения относительно возможной реакции правительства, – вот почему нам нельзя терять ни минуты и следует свернуть лагерь немедленно, пока они еще обсуждают ситуацию. Если риск и есть, мы должны пойти на него, – больше нам ничего не остается, кроме как сдаться и удовлетворить все требования раны. А такой вариант я не рассматриваю. Мы выступим через час.

– Двигаться ночью будет непросто, – заметил Мулрадж, щурясь на заходящее солнце. – Луны сейчас нет.

– Тем лучше. Стрелять в темноте по движущейся мишени тоже будет непросто, вдобавок существует риск уничтожить много ценностей, а также случайно убить невест.

К тому времени как они достигли лагеря, половину долины уже накрыла тень и ветер стих в преддверии заката. Костры уже горели, и дым висел в недвижном воздухе подобием длинного серого газового шарфа, стелясь над долиной и касаясь горных склонов по обе стороны от нее. Солнечные лучи все еще лежали на скалистых гребнях и падали на стены ближайшего форта, превращая песчаник в полированное золото и заставляя ослепительно сверкать бронзовые пушки и мушкетные стволы.

Противоположный форт виделся всего лишь темно-фиолетовым силуэтом на фоне вечернего неба, но эта приземистая громада выглядела не менее устрашающе, и при виде нее по спине у Аша пробежали мурашки. Допустим… просто допустим, что он ошибся и что рана не поддался на блеф… Ладно, теперь уже поздно волноваться на сей счет, и, как он сказал Кака-джи, скоро они все узнают. Аш отдал приказ сворачивать лагерь и пошел переменить парадную форму на костюм, более пригодный для предстоящей работы.

До захода солнца оставалось менее полутора часов, так что мало кто нашел время поужинать, да и эти немногие лишь торопливо перекусили на ходу, ибо угроза, явленная приведенными в боевую готовность фортами, представлялась очевидной всем без исключения. Люди не меньше самого Аша рвались поскорее покинуть долину, и никто не поставил под сомнение приказ к выступлению, не выразил недовольства по поводу вынужденной спешки и сопряженных с нею трудностей. Все мужчины, женщины и дети лихорадочно взялись за дело и трудились столь усердно, что уже к наступлению сумерек первая груженая повозка двинулась в сторону ущелья, предводительствуемая отборным кавалерийским отрядом.

К полуночи замыкающий отряд длинной колонны вышел из долины, оставив костры горящими. Аш отдал приказ не тушить костры, чтобы наблюдатели в фортах не сумели понять, сколько человек покинуло долину, а сколько осталось. Участникам марша запретили зажигать фонари, и при тусклом свете звезд их было почти не видно сверху: клубы пыли, вздымаемые устало бредущими людьми и превращающие поход в сущую муку, служили наилучшей маскировочной завесой из всех возможных и не позволяли наблюдателям определить численность колонны.

Ашу, ехавшему в самой гуще толпы, производимый ими шум казался ужасно громким. Хотя все хранили молчание (разве только изредка понукали животных, да и то приглушенным голосом), движение колонны сопровождалось многими другими звуками, избежать которых не представлялось возможным: скрип колес, щелканье кнутов, тяжелая поступь бесчисленных ног, стук копыт, позвякивание уздечек, детский плач, мычание коров, блеянье овец, храп лошадей, трубное гудение слонов, не говоря уже о непрестанном лае своры бродячих собак, прибившихся к лагерю и решительно не желавших отставать.

Аш утешался мыслью, что, сколь бы оглушительными ни казались звуки, с расстояния полумили даже такой шум наверняка неразличим, и вообще он с самого начала не собирался скрывать от людей раны тот факт, что лагерь будет перемещен на другое место стоянки. Он сам во всеуслышание объявил о своем намерении. Но он хотел оставить бхитхорцев в неведении насчет количества времени, которое потребуется на данную операцию. Если они недооценивают возможную скорость действий противной стороны и рассчитывают поутру застать по меньшей мере две трети каридкотцев по-прежнему в долине, они воздержатся от решительных действий сегодня ночью. Самая опасная часть предприятия – проход через узкое ущелье, там движение неизбежно замедлится, а форт, охраняющий выход из долины, нависает прямо над ним. Аш спросил себя, скоро ли они достигнут ущелья и прошел ли уже через него небольшой отряд, поставленный Мулраджем в голове колонны. И где Джули…

Он видел, как отъезжает рутх, окруженный тройным кольцом вооруженных стражников и сопровождаемый двумя группами кавалеристов, одна из которых держалась впереди, другая позади. Вслед за ним тронулись с места крытые повозки с придворными дамами, служанками и личными вещами невест. Мулрадж и Кака-джи ехали рядом с рутхом, а Джхоти путешествовал с сестрами. Аш разглядел в дымном свете фонаря возбужденное лицо мальчика, когда тот залезал в рутх, но невест увидел мельком – две закутанные в чадру фигуры, неотличимые от всех прочих женщин; если бы одна из них не была выше другой, он бы даже не понял, кто из них Джули. В следующий миг кольцо стражников сомкнулось вокруг них, и рутх тряско покатил в темноту, а Аш даже не имел возможности держаться поблизости от него. Самое большее, что он мог сделать, это принять меры к тому, чтобы в случае, если форты откроют огонь или дело дойдет до схватки (а она начнется, если солдаты раны попытаются перекрыть дорогу через ущелье), Мулрадж с небольшим отрядом конников вывел из гущи боя Джули, Шушилу и Джхоти, а потом, повернув назад, попытался найти путь из долины через горы. Сам же он останется, чтобы прикрыть их отход, а утром разобраться с раной.

Это был схематичный план и далеко не надежный. Но если случится самое худшее, к нему придется прибегнуть, и Ашу оставалось лишь надеяться, что до этого дело не дойдет, ибо, хотя в течение последних недель они с Мулраджем усердно обшаривали окрестные горы, они так и не нашли там никаких троп, помимо козьих, которые бесцельно петляли между пластами обнаженной скальной породы на крутых травянистых склонах и, казалось, никуда не вели. Но волноваться на сей счет тоже не имело смысла. Жребий брошен, и теперь он уже не властен над ситуацией. Больше он ничего не может сделать – разве только молиться, чтобы рана поверил, что любая попытка применить силу окажется для него роковой.

«Если дело дойдет до сражения, – подумал Аш, – свадьбы не будет. Они не смогут устроить бракосочетание после вооруженного столкновения… Даже Нанду не пойдет на такое. И правительство не сможет проигнорировать подобное происшествие – им придется принять хоть какие-то меры, даже если они не захватят княжество… возможно, назначить нового правителя и позаботиться о том, чтобы Нанду вернули хотя бы часть денег, потраченных на это прискорбное предприятие… Мне не следовало вмешиваться. Надо было держаться в стороне, и тогда бы Джули…»

Но он знал, что не мог поступить иначе. Не мог ослушаться приказа и отойти в сторону, предоставив вести переговоры и принимать решения Рао-сахибу и его соотечественникам, которым в конце концов пришлось бы выплатить шантажисту всю требуемую сумму, а также отдать приданое Джули и оставить ее здесь, так и не выдав замуж. Тем не менее Аш невольно прислушивался, не раздаются ли впереди звуки сражения, и в глубине души надеялся, что солдаты раны все-таки воспрепятствуют им пройти через ущелье, так как только сражение могло положить конец всем дальнейшим разговорам о бракосочетании. Но если дело дойдет до боя, погибнут люди. Возможно, очень много людей…

Внезапно Аш почувствовал отвращение к самому себе. Неужели он действительно пал так низко, что хотя бы на минуту допустил мысль о гибели людей, которых знал и любил, в обществе которых проделал длинный путь на юг в Бхитхор, – потому только, что их смерть могла бы помочь ему достичь сугубо личной цели? Он знал, что Джули никогда не стала бы даже помышлять о возможности обрести счастье такой ценой. И он тоже не должен. При последней мысли у Аша возникло впечатление, будто Джули бесшумно уходит прочь от него, как ушла после последней встречи в палатке Кака-джи. Ночная тьма перестала нашептывать ее имя, и пыль перестала источать тонкий аромат роз, и, когда образ возлюбленной растаял перед мысленным взором, Аш снова обрел способность слышать все многообразие звуков вокруг и начал чутко прислушиваться, не раздастся ли далеко впереди треск мушкетного выстрела.

Пушки в двух фортах, оставшихся позади, больше не представляли для них опасности. Если бы тамошние гарнизоны собирались открыть стрельбу, они сделали бы это раньше, не дожидаясь, когда каридкотцы выйдут за пределы дальности огня. Настоящая опасность подстерегала их впереди, на коротком, в полмили длиной, извилистом участке дороги, проходившем по узкому ущелью под третьим фортом, где будет нетрудно поймать в западню значительную часть колонны, не оставив людям, не успевшим войти в теснину, иного выбора, кроме как вернуться в более просторную западню долины.

«Если они атакуют там, – подумал Аш, – нам конец».

Но угроза захвата княжества и ссылки напрочь лишила рану уверенности. Ему не пришло в голову, что сахиб мог выступить в такой манере по собственному почину, не заручившись поддержкой властей. Он решил, что сахиб выражает позицию политического офицера, который, в свою очередь, выражает позицию британских властей. Ему было известно, что подобные меры часто, слишком часто принимались в прошлом. И пусть даже все эти прецеденты имели место в годы, предшествовавшие Великому восстанию, когда страной правила Ост-Индская компания, – откуда ему было знать, что подобное не повторится снова при правительстве, возглавляемом вице-королем, правящим от имени падишахини Виктории? Если в прошлом были аннексированы такие великие княжества, как Ауд, разве мог он питать уверенность, что аналогичная судьба не постигнет его собственное княжество, маленькое и отнюдь не могущественное? Рана и его советники пришли в ужас при этой мысли и отправили комендантам фортов срочные депеши с приказом воздержаться от любых действий, которые могут быть истолкованы как враждебные.

Многотысячная колонна благополучно прошла через ущелье, и к восходу солнца люди уже разбивали палатки и разжигали костры на старом месте стоянки, расположенном на безопасном расстоянии от форта и на выгодной позиции, позволяющей держать оборону в случае нападения или отступить за границу княжества.

– Теперь пусть эти сыны шакалов только попробуют угрожать нам, – ожесточенно сказал Мулрадж. – Арре, но я устал. Я человек не робкий, и, видят боги, в открытом бою я бы сражался не хуже других против сколь угодно превосходящих сил противника. Но говорю вам, сахиб, сегодня ночью, когда мы пробирались в темноте через ущелье, я тысячу раз помер от страха, понимая, какое кровавое побоище может устроить горстка людей на скалах, и с минуты на минуту ожидая услышать грохот пушек и увидеть толпу вооруженных солдат, бегущих в атаку на нас. Ладно, все осталось позади: мы вырвались из западни. Но что дальше?

– Это решать ране, – сказал Аш. – Мы подождем и посмотрим, что он предпримет. Но я склонен думать, что он больше не доставит нам неприятностей и сделает вид, будто все случившееся было – как там выразился визирь? – «прискорбным недоразумением». Завтра или даже сегодня он пришлет к нам делегацию с подарками и умиротворяющими посланиями, а посему нам лучше как следует выспаться перед прибытием гостей. Как там юный Джхоти?

– Спит. И глубоко разочарован в ране. Он надеялся, что состоится великое сражение.

– Кровожадный щенок, – мрачно заметил Аш и выразил надежду, что дядя мальчика тоже спит, ибо в последнее время старику пришлось вынести многое, а события сегодняшней ночи наверняка стали для него мучительным испытанием.

– Оно, конечно, так, – согласился Мулрадж. – Но чтобы Рао-сахиб пренебрег своими молитвами, потребовалось бы нечто большее, чем трудности и неудобства ночного перехода. Сейчас он совершает свою пуджу и отправится на боковую, лишь когда закончит. Сам же я, будучи не столь благочестивым, последую примеру юного принца и посплю, сколько успею, пока к нам не нагрянули бхитхорцы с лживыми речами, оправданиями и изъявлениями глубокого уважения.

– А также, хочется верить, с извинениями, хотя это вряд ли. Но нам нет необходимости прерывать свой сон из-за них. Они достаточно часто заставляли нас ждать, и им с их презренным обезьяноподобным раной не повредит испытать подобное обращение на собственной шкуре.

– Ого! Сахиб ка мизай ай бахут гарум хай, – с ухмылкой процитировал Мулрадж слова, которые однажды при нем тихо пробормотал Гул Баз, обращаясь к саису Аша.

– У вас тоже было бы скверное настроение, – отпарировал Аш, – будь вы… – Он осекся и рассмеялся, несколько пристыженный. – Вы правы. Я действительно в дурном расположении духа и в данный момент с радостью убил бы многих из них, начиная с раны. Мысль о необходимости притворяться, будто все оскорбления и издевательства, которым мы подверглись, прощены и забыты, мне что кость поперек горла, и как представлю… Прошу прощения. Мне самому нужно немного поспать, иначе я буду не в состоянии спокойно вести дальнейшие переговоры с кем бы то ни было. Давайте отправляйтесь на боковую. Со-джана, бай, и приятных вам снов.

Он проводил взглядом устало бредущего прочь Мулраджа и внезапно почувствовал, что и сам безмерно устал, не только физически, но и нравственно – устал настолько, что больше не чувствует гнева. Гнев, а вместе с ним все страхи и надежды, так долго его мучившие, иссякли в душе, оставив после себя пустоту. Он сделал все, что мог, для Джули. И, по иронии судьбы, для Нанду: он спас его гордость и его кошелек, а также честь Джули и (чего бы они ни стоили) репутации раны, политического офицера и капитана Пелам-Мартина из корпуса разведчиков. И все это больше не имело никакого значения…

Аш повернулся и вошел в свою палатку, а через несколько минут Махду, прибежавший с чашкой горячего чая, обнаружил, что его хозяин лежит на кровати прямо в одежде и крепко спит. Он лишь сонно замычал, когда Махду и Гул Баз стащили с него куртку и башмаки, а потом опустили палаточный полог, преграждая ослепительным лучам восходящего солнца доступ внутрь.

Он скакал во весь опор по каменистой равнине, ограниченной низкими скалистыми горами, а Анджули сидела позади, прижимаясь к нему и умоляя скакать быстрее… еще быстрее. Оборачиваясь, он не видел всадников, мчавшихся вдогонку за ними, ибо ее распущенные волосы развевались на ветру, точно шелковый шарф, и скрывали преследователей от взгляда. Но он слышал неуклонно приближающийся громовый топот копыт – и смеялся, ведь Джули крепко обнимала его обеими руками и они не боялись никого и ничего, покуда были вместе. А потом он внезапно осознал, что шелковый шарф волос не черного цвета, а желтого, и, оглянувшись через плечо, с ужасом увидел не Джули, а глупую жеманную девушку с голубыми глазами и золотистыми кудряшками, которая надула губки и капризно прохныкала: «Ну быстрее же, Аштон. Я не хочу, чтобы папа настиг нас». Белинда! Он сбежал с Белиндой, и теперь ему придется жениться на ней и маяться с ней всю жизнь. До самой смерти…

– Нет… О нет! – выкрикнул Аш.

Он проснулся в холодном поту, дрожа всем телом, и увидел склонившегося над ним Махду и свою палатку, снова освещенную керосиновой лампой. Он проспал двенадцать часов кряду, и послы раны все еще ждали встречи с ним.

– Сирдар Мулрадж приказал не беспокоить ни вас, ни его самого, – сказал Махду. – Но сирдар все еще спит, и Рао-сахиб прислал справиться, что с ними делать и следует ли устроить их на ночь здесь.

– Почему здесь? – недоуменно спросил Аш.

Он еще плохо соображал спросонья и не вполне оправился от потрясения, вызванного кошмаром.

– Потому что час уже поздний, а в темноте путь до города нелегок, – пояснил Махду.

Аш встряхнулся, словно выходящий из воды пес, и взгляд его сфокусировался и обрел осмысленное выражение. Он резко сказал:

– Нам представился случай убедиться в этом. Но если мы смогли проделать такой путь, значит, и они смогут. Если слуга Рао-сахиба ждет здесь, я поговорю с ним. Позови его.

Махду подчинился, и пожилой дворецкий Кака-джи вошел в палатку и поприветствовал Аша.

– Передай Рао-сахибу, – сказал Аш, – что у него нет причин хлопотать, оказывая гостеприимство этим людям. Я сам уведомлю их через посыльного, что, к сожалению, мы не можем предоставить им ночлег, поскольку после бессонной ночи еще не успели привести лагерь в порядок. Я предложу им вернуться в город и навестить нас завтра, а лучше послезавтра, когда мы будем более готовы принять их.

Аш именно так и поступил, и представители раны в крайне тревожном настроении отправились обратно в Бхитхор при свете звезд, без толку проторчав почти целый день в лагере, но так и не получив возможности увидеться ни с одним влиятельным лицом или произнести хоть одну из льстивых умиротворяющих речей, с которыми им было поручено выступить. Рано утром они доложили о провале своей миссии визирю, который, естественно, расценил случившееся как доказательство, что сахиб действует с полного одобрения правительства Индии, иначе разве осмелился бы он вести себя подобным образом? Рана полностью разделил такое мнение и после очередного спешного совещания с советниками приказал отправить в лагерь крупную партию зерна, фруктов и свежих овощей в качестве подарка от себя лично и жеста доброй воли со стороны жителей Бхитхора.

Прибытие груза продовольствия избавило Аша от главного источника тревоги: запасов ранее закупленной провизии хватило бы ненадолго, а если бы не нашлось способа их пополнить, пришлось бы покинуть Бхитхор с риском не получить приглашения вернуться обратно, что стало бы катастрофой для Каридкота. Длинная вереница тяжело нагруженных телег, с грохотом вкативших в лагерь, рассеяла эти опасения и показала, что рана потерял самообладание и, образно выражаясь, размахивает белым флагом.

В тот день делегация из дворца не появилась, но на следующий день сам визирь в сопровождении группы старших советников и знатных особ въехал в лагерь и был принят со всеми церемониями. Сразу же стало ясно, что никаких объяснений и извинений не последует и всем надлежит сделать вид, будто ничего неприятного в предшествующие недели не происходило. Визирь даже умудрился намекнуть, что ход переговоров замедлялся единственно потому, что семейный жрец раны никак не мог прийти к соглашению со жрецами городского храма по вопросу благоприятной даты бракосочетания. Но эта проблема наконец разрешилась. Родственникам невесты остается только выбрать один из двух предложенных дней, одинаково благоприятных, и приготовления к торжественной церемонии безотлагательно начнутся.

Ни та ни другая сторона ни словом не упомянула о прошлых разногласиях, и разговоры велись в сердечной атмосфере взаимопонимания, какую редко встретишь даже в компании закадычных друзей. Под конец визирь сказал, что гостевые дома княжества вместе с Моти-Махалом, Жемчужным дворцом, предоставлены в полное распоряжение невест и их свиты, и выразил надежду, что они переберутся туда при первой же возможности.

К настоящему времени никто из каридкотцев не доверял ране, и невольно напрашивался вопрос, как он может повести себя, окажись в его власти столько ценных заложников. Тем не менее предложение было принято, главным образом потому, что, по мнению Аша, опасность миновала и дальнейших попыток шантажа или запугивания не последует, но отчасти и потому, что все три гостевых дома стояли в Рам-Багхе, большом парке на берегу озера, в миле с лишним от города.

– Рам-Багх окружен стеной, – сказал Аш. – Высокой и прочной стеной, которую мы сможем защищать, если вероломные бхитхорцы попытаются отколоть еще какой-нибудь номер. Вдобавок он загорожен от фортов городом, а значит, опасаться пушек нам не придется. Кроме того, мы оставим треть людей здесь, уведомив наших хозяев, что они имеют приказ в случае возникновения любых очередных «недоразумений» с боем пробиться за границу и доставить правительству исчерпывающий доклад о случившемся. Да, я думаю, мы можем спокойно принять предложение.

Кака-джи и старейшины согласились, и после совещания со своим жрецом Кака-джи высказался в пользу второй из двух выбранных дат. Когда этот вопрос был улажен, две трети каридкотцев снова двинулись обратно через ущелье и, миновав долину и обогнув город, обосновались в княжеском парке. Невесты с братом и придворными дамами поселились в маленьком беломраморном дворце на берегу озера; Аш, Мулрадж и прочие высокопоставленные лица – в гостевых домах, а все прочие – в палатках, разбитых в тени мангифер, индийских мелий и золотых деревьев мухур.

Перемена обстановки принесла всем облегчение. Теперь, когда лаух постепенно стихал, в парке было гораздо прохладнее и во всех отношениях удобнее, чем в долине или в местности за ущельем. Дворец и гостевые дома были с избытком обеспечены панкхами и кускусами, и легкий ветерок дул только со стороны озера, принося по ночам приятную свежесть, а днем умеряя жару до вполне терпимой. Никаких нареканий не вызывало и поведение раны и его подданных, которые все сообща усердно заботились о том, чтобы гости ни в чем не испытывали недостатка. Рана, проявив неожиданное великодушие, постановил в ближайшие шесть недель считать парк территорией Каридкота, дабы друзья и родственники невест чувствовали себя как дома и могли пригласить барат – гостей со стороны жениха – провести бракосочетание там.

– Поистине предупредительный и любезный жест, – одобрительно заметил Кака-джи и с надеждой добавил, что, судя по этому поступку, рана обладает и хорошими качествами наравне с плохими и, вероятно, прежде он находился под влиянием злонамеренных советников, которых теперь разоблачил и уволил. – Может статься, в будущем он станет вести дела более справедливо, – сказал Кака-джи. – Мы должны в это верить.

Аш не верил ни во что подобное, но не видел смысла говорить это. Старик совсем изнемог от усталости и тревоги, и если он находит утешение в надежде, что рана стал другим человеком, зачем лишать его иллюзий? Видит Бог, Ашу очень хотелось бы разделить такую надежду, но он прекрасно понимал, что советники раны просто озвучивали желания своего господина и что в Бхитхоре все решения принимает правитель. Если в настоящее время правитель ведет себя безупречно, то единственно потому, что страшно напуган. Но барс не может переменить своих пятен, и, как только бракосочетание состоится – и назойливый Пелам-сахиб покинет княжество, – рана снова станет самим собой. В этом Аш не сомневался ни минуты.

Но здесь он ничего не мог поделать, поэтому не стал высказывать свои соображения на сей счет, хотя язвительно заметил, что «предупредительный и любезный жест», состоящий в передаче Каридкоту временных территориальных прав на парк, скорее всего, дорого обойдется Нанду, ведь по обычаю сторона невесты принимает у себя барат – сторону жениха – в течение трех дней свадебных церемоний. По правилам численность барата не должна превышать двести человек, однако в данном случае, поскольку бракосочетание проводится в княжестве жениха, она, по всей видимости, будет значительно больше. Прежде это обстоятельство совершенно не тревожило родственников невест, не предполагавших, что им придется принимать своих хозяев в качестве гостей. Но сейчас, в результате изданного раной указа, они будут вынуждены поступить именно так – и дорого заплатить за привилегию.

Кака-джи, до сих пор не смотревший на дело с такой стороны, испуганно встрепенулся и, когда до него дошел скрытый смысл великодушного жеста жениха, заметил с невольным уважением, что рана, безусловно, хитрый малый, с которым нужно считаться.

– Слишком хитрый для старика вроде меня, – горестно признал Кака-джи. – Ладно, мы все равно не могли отказаться от его предложения, а потому нам остается только изобразить удовольствие по данному поводу. Да я и не вижу необходимости завидовать этой его маленькой победе, ведь мы одержали верх над ним во всех прочих отношениях. Но я надеюсь, вы не думаете, что он замышляет еще какие-нибудь хитрости?

Аш считал, что наверняка замышляет, причем целую дюжину. Но он уклонился от ответа, поинтересовавшись, известно ли уже Рао-сахибу, сколько гостей будет со стороны жениха. Дурбарный зал Жемчужного дворца, где состоится брачная церемония, нельзя назвать огромным, и…

Рао-сахиб, мгновенно отвлекшись от предыдущей темы, ответил, что в дурбарном зале будут находиться лишь родственники и близкие друзья брачующихся, но в садах Моти-Махала уже возводятся несколько просторных шамьянахов для остальных гостей. Он повел Аша осмотреть строения, и за возбужденной суетой приготовлений к свадьбе «маленькая победа» раны была тактично забыта.

Больше никаких разногласий по поводу выплаты выкупа за невесту не возникало, и теперь хозяева просто из кожи вон лезли, чтобы угодить гостям. Брата и дядю невест, а также всех желающих настойчиво уговаривали задержаться после свадьбы на сколь угодно долгое время – до начала сезона дождей, коли они захотят. Жемчужный дворец будет отдан в полное их распоряжение, и они смогут оставить при себе любое количество слуг и прочих членов свиты, которые все разместятся в парке.

Предложение подкупало своим великодушием, и Аш с досадой осознал, что оно, вероятно, будет принято и что, как бы сильно ему самому ни претила перспектива задержаться в Бхитхоре хотя бы на день дольше необходимого, на самом деле задержаться здесь имеет смысл. Нельзя игнорировать тот факт, что чем дольше Джхоти остается вне досягаемости для Нанду, тем лучше. Биджу Рам умер, а его слуги и сообщники отосланы прочь, но в Каридкоте по-прежнему остаются люди, готовые совершить убийство по первому слову своего правителя, и Аш надеялся (во всяком случае, до знакомства с раной), что новоиспеченный зять мальчика согласится оставить его в Бхитхоре до того времени, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы оградить себя от возможных покушений, – или пока Нанду не падет жертвой собственных козней и не будет низложен. Подобный поворот событий представлялся вполне вероятным в свете того факта, что в устный доклад, который начальство потребует от Аша по его возвращении в Равалпинди, войдет рассказ о двух покушениях на жизнь Джхоти, вследствие чего британские власти обязательно сосредоточат самое пристальное внимание на деятельности Нанду, как прошлой, так и нынешней.

Надлежало также принять в расчет и благополучие всего лагеря в целом, а Аш прекрасно знал, что подавляющему большинству людей, лошадей, слонов, вьючных животных и прочего домашнего скота пойдет на пользу остаться в Бхитхоре до наступления муссонов. Если бы все шло по плану, сейчас они уже были бы на полпути домой, но из-за задержек, возникших по дороге сюда, и затянувшихся переговоров они потеряли в общей сложности несколько недель. Жаркий сезон был в самом разгаре, и пускаться в обратный путь по такому зною означало бы для всех подвергнуться великим тяготам. Особенно трудно придется старикам; а Кака-джи, к примеру, не отличается крепким здоровьем и не привык к такой жаре.

«Им придется остаться», – подумал Аш. Им всем придется остаться, включая его самого. Он не вправе покинуть вверенных его попечению людей, пока они не вернутся в Динагунж. И он принял предложение раны, хотя перспектива торчать в Бхитхоре неподалеку от Рунг-Махала, где будет жить Анджули, отданная в жены и любовницы этому сморщенному бессовестному сатиру, казалась невыносимой. Аш пожертвовал бы десять лет своей жизни за возможность убраться из Бхитхора сейчас же, немедленно, и убраться подальше; плюс еще десять – за возможность забыть, что он вообще был здесь когда-либо.

Зато известие, что они задержатся в Бхитхоре еще на месяц, привело в восторг Джхоти, который теперь, когда день бракосочетания приближался, начал думать о будущем и задаваться вопросом, как с ним поступит Нанду, когда он вернется в Каридкот. Мальчика бросало в дрожь от одной мысли об этом, и потому он воспринял предложение раны как отсрочку приведения в исполнение смертного приговора, по детскому своему неразумию забыв, что отсрочка будет недолгой и дополнительное время, ему дарованное, пролетит очень быстро. Он пришел в прекрасное расположение духа и стал видеть в ране милостивого благодетеля, а не отвратительного людоеда.

Кака-джи обрадовался не меньше. Он содрогался при мысли о тяготах путешествия по такой жаре и не рвался сменить прохладные мраморные комнаты Жемчужного дворца на душную палатку посреди пыльных голых равнин, выжженных палящим солнцем. Однако Мулрадж отнесся к предложению раны без особого энтузиазма, хотя и согласился, что для Джхоти и Кака-джи оно в высшей степени выгодно.

– Но все мы не можем остаться. Нас слишком много, и будет большой ошибкой так сильно злоупотреблять гостеприимством – или терпением – раны. Кроме того, в этом нет необходимости. Я предлагаю разделить лагерь пополам и по завершении празднеств отправить одну половину домой под командованием Хира Сингха – он человек надежный и сумеет позаботиться о безопасности и благополучии людей. Они возьмут с собой тяжелый багаж и будут двигаться только по ночам, ибо никакой нужды в спешке нет. А если погода будет благоприятствовать, возможно даже, те, кто задержится здесь, нагонят их прежде, чем они достигнут границы Каридкота.

Аш одобрил этот план, но не предпринял никаких шагов к его осуществлению. Дела лагеря внезапно потеряли для него всякий смысл, и ему стало трудно изображать хотя бы поверхностный интерес к ним. Он предоставил Мулраджу и его офицерам прорабатывать детали плана и заниматься всеми необходимыми приготовлениями, а сам проводил дни, стреляя рябков или совершая конные прогулки в узких долинах между холмами. Он был готов заниматься чем угодно, лишь бы убежать от прошлого, оказаться подальше от Жемчужного дворца, не видеть и не слышать людей, занятых приготовлениями к церемонии бракосочетания, – а такое было возможно только далеко на равнине или в горах, поскольку и город, и все селения и деревушки княжества пестрели яркими флагами и гирляндами, а на подступах к парку выросли арки, украшенные мишурой, разноцветной бумагой и цветами.

В день свадьбы на узких улочках Бхитхора стоял аромат ноготков и жасмина, а не привычный смешанный запах пыли, помоев и кипящего гхи, и гул оживленных толп заглушался громом оркестров и треском патаркаров. В Жемчужном дворце над центральной частью дурбарного зала, обычно открытой небу, натянули тент, а под ним на четырех серебряных столбах установили балдахин из многих тысяч головок ноготков, нанизанных на золотую проволоку, под которым будет разожжен священный костер и священнослужители совершат шаади – обряд бракосочетания.

Землю между серебряными столбами покрыли свежим коровьим навозом, который тщательно разровняли и высушили, получив в результате гладкую площадку в восемь квадратных футов. На ней белой пастой, изготовленной из рисовой муки, нарисовали большой круг и различные символы счастья, ибо долгожданный день наступил.

В одной из комнат в глубине Жемчужного дворца невест омыли и умастили душистыми маслами, ступни и ладони им покрасили хной, а Анпора-Баи расчесала девушкам волосы и заплела в косы.

Для них день начался с пуджи, совершенной на рассвете, в ходе которой невесты молились о рождении сотни сыновей и сотни дочерей; девушки ничего не ели, поскольку должны были воздерживаться от любой пищи до окончания брачного обряда. Придворные дамы толпились вокруг них, смеясь, отпуская добродушные шуточки и тараторя без умолку, точно стая разноцветных попугаев, пока облачали девушек в свадебные наряды из блестящего шелка и газа, подводили им глаза сурьмой и украшали их драгоценностями из приданого – алмазами, изумрудами, кроваво-красными рубинами и нитями жемчуга из сокровищницы Хава-Махала.

В маленькой полутемной комнате было душно и сильно пахло сандалом, жасмином и розовым маслом. Судорожные рыдания Шушилы терялись в громком гомоне женщин и игнорировались, как давно текущий кран. Джхоти заходил повидаться с сестрами и дать несколько полезных советов относительно выбора драгоценностей для церемонии, но собравшаяся вокруг них толпа возбужденно кудахчущих женщин на сей раз не обратила на него внимания, и он задержался ровно настолько, чтобы сказать Шушиле, что она будет самой уродливой невестой во всей Индии, коли не прекратит реветь. Этим по-братски чистосердечным замечанием мальчик вызвал у Шушилы еще более сильный поток слез и заработал неожиданно увесистый шлепок от Анпоры-Баи. Джхоти в возмущении удалился и отправился на поиски Аша, чтобы похвастаться своим собственным праздничным нарядом и пожаловаться на женскую глупость.

– Я правду говорю, сахиб. Она вся изревелась, и теперь глаза у нее опухли и заплыли, а нос стал красным, как сари. Она выглядит ужасно, и я думаю, рана решит, что мы нарочно обманули его, и разозлится на всех нас. Как по-вашему, он поколотит ее? Я бы поколотил, будь она моей женой, которая только и делает, что плачет! Я так ей и скажу. Однако Каири говорит…

Но сахиб уже не слушал его.

Последнее время Аш жил в странном, оторванном от действительности мире, гоня прочь всякие мысли и сознательно доводя себя до изнеможения тяжелыми физическими нагрузками, а когда это не помогало, он работал над отчетами, часами играл в шахматы с Кака-джи или Мулраджем и раскладывал пасьянсы. В конце концов ему удалось убедить себя, что худшее осталось позади и он может встретить день бракосочетания без каких-либо эмоций. Но сейчас Джхоти заговорил о ней, и при упоминании старого детского прозвища все возведенные в душе укрепления рухнули, словно сложенные из папиросной бумаги, и сердце пронзила внезапная дикая боль, как от удара пули, пробивающей плоть и дробящей кости. В глазах у него на мгновение потемнело, голова закружилась, а когда приступ дурноты прошел, он осознал, что Джхоти продолжает говорить, хотя поначалу слова показались всего лишь набором бессмысленных звуков.

– Вам нравится мой ачкан? – спросил Джхоти, медленно поворачиваясь кругом, чтобы показать свой наряд со всех сторон. – Я хотел надеть ачкан из серебряной парчи, но дядя сказал, что из золотой лучше. Как по-вашему, он прав, сахиб?

Аш не произнес ни слова, а когда Джхоти пришлось повторить вопрос, ответил настолько невпопад, что стало ясно: он понятия не имеет о предмете разговора.

– Вам нездоровится? – заботливо спросил Джхоти. – Это из-за жары?

– Что? – Казалось, Аш вернулся к действительности откуда-то из далекого далека. – Прошу прощения, принц. Я задумался… Что вы сказали?

– Да ничего особенного.

Джхоти вежливо махнул маленькой ладошкой, закрывая тему. Он не раз видел мужчин, которые выглядели и разговаривали подобным образом после приема наркотиков, и предположил, что сахиб, наверное, наглотался опиума от боли в желудке. Мальчик любил Пелам-сахиба и жалел, что ему неможется, но, поскольку сегодня предстояло увидеть и сделать уйму интересных вещей, он не стал тратить время на переживания по этому поводу и побежал похвастаться своим кафтаном из золотой парчи перед Мулраджем.

Аш едва ли сознавал, что мальчик удалился или что в комнату вошел Гул Баз и говорит, что пора идти. Куда идти?

– Рао-сахиб просил передать, что процессия жениха вроде бы уже выехала из Рунг-Махала, – доложил Гул Баз.

Аш кивнул, поднял неверную руку, чтобы вытереть пот со лба, и с изумлением обнаружил, что пальцы у него сильно трясутся. Он отдернул руку от лица и уставился на нее, усилием воли пытаясь справиться с дрожью, а когда преуспел в своих стараниях, взял у Гул База затейливо отделанный галуном мундир с аксельбантами, который сегодня будет единственным темным пятном в радужном многоцветье красок и блеске золотого и серебряного шитья.

Немногим ранее Аш с помощью Гул База уже надел форменные брюки, сапоги и плетеную портупею с ременными петлями на поясе. Он неохотно натянул мундир и приладил на место плечевой ремень, чувствуя себя таким вымотанным и изнуренным, словно только что вернулся из трудного похода, а не встал с постели и позавтракал. Высокий тесный воротник мундира сдавливал шею, вызывая ощущение удушья, но, хотя этот невыносимо жаркий день обещал стать одним из самых долгих и ужасных в его жизни, он как сахиб и офицер должен был париться до вечера в полной парадной форме, в перчатках, сапогах со шпорами и с положенным по этикету мечом, позванивающим у бедра при ходьбе, – почему-то это казалось последней каплей, переполнявшей чашу терпения.

Руки у него почти не дрожали, когда он пристегивал к поясу ножны с мечом, но когда Гул Баз вручил своему хозяину белый пробковый шлем, который носится с полной парадной формой, Аш уставился на него таким же невидящим взглядом, каким недавно смотрел на Джхоти.

Тонкий шарф вокруг шлема, свисающий сзади, испещряли синие и золотые полоски, и солнце блестело на длинном позолоченном шише и заклепках ремешка, который традиция предписывала носить не под, а над подбородком. Гул Баз просительно кашлянул, деликатно напоминая, что время идет, а когда это не возымело действия, твердо сказал:

– Наденьте шлем, сахиб. Солнце печет.

Аш машинально подчинился и, поправив подбородочный ремешок, натянул перчатки, выдвинул вперед эфес меча, расправил плечи, словно готовясь предстать перед расстрельной командой, и вышел, чтобы присоединиться к Кака-джи и остальным, которые уже собрались в крытом дворе у главных ворот Жемчужного дворца, дабы приветствовать жениха.

Двор имел значительные размеры, но там было душно и жарко, а также чрезвычайно шумно: в дополнение к гулу толпы встречающих трио музыкантов играло на маленьком балкончике над аркой, ведущей в центральную часть дворца.

Гирлянды из роз и жасмина свисали с края балкона и змеились, переплетаясь, по мраморным стенам; воздух был насыщен приторным ароматом итра и курений, острым запахом семян пана и кардамона и не столь приятным запахом распаренных человеческих тел. Почувствовав, как струйка пота стекает у него по спине между лопаток, Аш украдкой расстегнул высокий тугой воротник мундира и пожалел, что звание сахиба обязывает его сидеть в кресле, а не на полу на индийский манер, как сидели все прочие: мрамор был прохладным, тогда как плюшевая обивка предоставленного ему кресла казалась очень горячей, словно только что из духовки. Аш беспокойно поерзал на месте и задался вопросом, сколько времени ему придется терпеть эту муку и отчего у него так дико болит голова: от жары, от духоты или от периодически набирающих силу пронзительных звуков музыки.

В конечном счете ждать пришлось даже дольше, чем предполагалось, так как сообщение, что жених со своим баратом уже покинул городской дворец и направляется к парку, оказалось чрезмерно оптимистичным. Они намеревались выехать за два часа до полудня, но Азия относится ко времени без особого уважения, а пунктуальность так и вовсе ни во что не ставит, и дело было далеко за полдень, когда процессия двинулась наконец к Рам-Багху, а когда она достигла парка, солнце уже стояло низко в небе и жара спала.

О приближении процессии они узнали задолго до того, как она подошла к парку. Поначалу барабанный бой, радостный визг флейт, рев труб и приветственные крики многолюдных толп зрителей сливались в приглушенный расстоянием гул, немногим громче карканья ворон и воркотни голубей среди деревьев Рам-Багха. Но эти звуки неуклонно набирали силу, и наконец Джхоти, взобравшийся на крышу, откуда можно было рассмотреть дорогу за верхушками деревьев, сломя голову сбежал вниз и объявил, что процессия вступает в ворота парка – и где гирлянды? Собравшиеся поднялись на ноги, одергивая ачканы и поправляя тюрбаны, а Аш снова застегнул воротник, глубоко вздохнул и стиснул зубы, стараясь вообще ни о чем не думать, и неожиданно для себя стал думать об Уолли и Зарине и о снежных пиках Дур-Хаймы…

Жених прибыл из города не верхом. Он ехал на платформе, которую несли двенадцать слуг в роскошных форменных костюмах. Платформа была задрапирована золотой парчой и накрыта парчовым же балдахином, по краю расшитым жемчугом. Рана, облаченный в золотую парчу, как и на первом дурбаре много недель назад, сегодня блистал еще ярче, потому что его парчовый ачкан был сплошь расшит драгоценными камнями. Драгоценные камни украшали и тюрбан: пышный султан крепился к золотой ткани огромной брошью в форме полумесяца, усыпанной алмазами и изумрудами, и вокруг него обвивались нитки бриллиантов, точно гирлянды на рождественской елке. Драгоценные камни сверкали на пальцах раны и ослепительно сияли на перевязи из чистого золота, а рукоять меча – меча, который жених носит в знак своей готовности защитить невесту от любых врагов, – была инкрустирована алмазами и увенчана изумрудом размером с рупию.

Иноземец при виде сей блистательной фигуры, восседающей на золотой платформе в окружении нарядных слуг и великолепно одетых членов барата, вполне мог бы принять ее за некоего восточного идола, торжественно несомого процессией почитателей. Это впечатление усиливалось тем, что лицо почти полностью закрывали свисающие с тюрбана нити с нанизанными на них головками ноготков и жасмина, и только блеск глаз за цветочной завесой изобличал в пышно разряженной фигуре живое существо.

Музыка умолкла на протяжной пронзительной ноте, и семейный жрец Кака-джи выступил вперед, дабы прочитать ведические гимны и снискать благословение богов, прежде чем вызвать дядю невест для милни – традиционной церемонии знакомства отцов невесты и жениха, но в данном случае (поскольку обоих отцов не было в живых) знакомства Кака-джи с одним из дядьев раны по материнской линии. Два пожилых господина обнялись, и Джхоти, как брат невест, помог жениху сойти с платформы и проводил его и его друзей в крытый двор, где ждали представители стороны невест, чтобы надеть на гостей гирлянды и преподнести дары членам барата.

Несмотря на свой великолепный наряд, на ногах рана выглядел гораздо менее внушительно. Даже непомерно большой тюрбан с высоким султаном не скрывал малого роста жениха, и Кака-джи Рао (далеко не великан) был выше его на полголовы. Тем не менее безликая фигура умудрялась вызывать тревожное ощущение могущества. «И опасности», – подумал Аш.

Казалось, будто тигр – сытый, а потому временно безвредный – равнодушно проходит через поле, полное овец и коров. Впечатление было настолько сильным, что Аш почти готов был поклясться, что от этого человека исходит особый запах: звериный запах, смрадный и зловещий. Он почувствовал легкое покалывание на затылке, словно волоски там вставали дыбом, и внезапно в памяти у него всплыла давно забытая сцена: лунная ночь, черные тени деревьев и предостерегающая дрожь, пробегающая в безмолвном воздухе, будто легчайший ветерок, который пролетает над недвижной гладью воды, ощутимый кожей, но совершенно не слышный, и кто-то – дядя Акбар? – говорит почти беззвучным шепотом: «Шер ахраха хай!»[60]

Пропитывающий рубашку пот вдруг стал холодным, и Аш невольно задрожал и услышал стук собственных зубов. Потом жених прошел мимо него, направляясь в окружении сопровождающих лиц к арке под балконом для совершения церемонии джаймала – преподнесения жениху гирлянды невестой.

Арка вела в узкий тоннелеобразный передний зал, где Шушила и Анджули ждали с гирляндами, которые невесты надевают на шею жениху в знак своего согласия вступить с ним с брак. Даже сейчас, в последнюю минуту, свадьбу отменили бы, откажись невеста сделать это. И когда возникла необъяснимая пауза, в ходе которой рана ждал, а толпившиеся за ним люди вытягивали шею, выглядывая у него из-за спины, Аш на мгновение почувствовал отчаянную, глупую и совершенно нелепую надежду, что Шушила передумала и собирается отвергнуть жениха. Но хотя тем, кто не видел, что происходит в переднем зале, и не знал, чем вызвана задержка, пауза показалась очень долгой, на самом деле она длилась не более минуты. Потом рана низко наклонился, а когда выпрямился, на шее у него висела гирлянда невесты.

Мгновение спустя он снова наклонился – на сей раз еле заметно, так что движение напоминало скорее легкий кивок головой, нежели поклон, – и стоявшие за ним люди увидели, как женские руки поднимают гирлянду повыше, чтобы не задеть эгрет на золотом тюрбане. Руки, украшенные драгоценностями, с окрашенными хной и натертыми золотой фольгой ладонями и ногтями. Но все равно в них, по-мальчишески крепких и ловких, безошибочно угадывались руки маленькой нелюбимой девочки по прозвищу Каири-Баи, и при виде них Аш понял: в конечном счете у него достанет силы наблюдать за ходом брачных церемоний и увидеть, как она уезжает в дом мужа, ибо ничто уже не могло причинить большей муки, чем это мимолетное видение рук Джули…

По завершении джай-малы снова грянула музыка, и жених с гостями вступили в Жемчужный дворец, чтобы угоститься яствами (сначала насыщался барат, и лишь потом сторона невесты), а все, для кого не нашлось места во дворце, потянулись вереницей в парк и заняли места в ярко убранных шамьянахах, где тоже играли музыканты и сновали взад-вперед слуги, нагруженные блюдами.

Солнце уже стояло низко над горизонтом, и вскоре с озера повеял слабый вечерний ветерок, принося в парк приятную прохладу, хотя в Жемчужном дворце воздух по-прежнему оставался спертым, а когда пряный запах пищи смешался с ароматом цветов и духов, дышать стало совсем нечем. Однако Ашу не пришлось изнывать от духоты, поскольку он попросил позволения не присутствовать на пиршестве, дабы избавить Кака-джи от неприятной необходимости сообщать ему то, что он знал и без него: кастовая принадлежность запрещает ране принимать пищу в обществе чужестранца.

Покинув дворец через боковую дверь, он вернулся в свои комнаты в одном из гостевых домов, где поужинал в одиночестве и пронаблюдал за тем, как солнце скрывается за холмами и звезды одна за другой зажигаются в небе, быстро меняющем цвет с тускло-зеленого на темно-синий, – и не только звезды, ибо сегодня с наступлением сумерек несметное множество крохотных огоньков расцвело на стенах, крышах и подоконниках Бхитхора, когда подданные раны зажгли тысячи и тысячи чирагов – глиняных плошек, наполненных маслом, с фитилем из скрученных волокон хлопчатобумажной пряжи, которые по всей Индии используются для праздничной иллюминации в дни торжеств.

Парк тоже был полон огней, зыбко трепетавших или ярко горевших в зависимости от прихоти легкого ветерка, и сам Жемчужный дворец, очерченный по контуру мерцающим золотом, сверкал на фоне ночного неба, похожий на сказочный волшебный замок. Даже форты украсились чирагами, и вскоре небо над городом расцвело обилием красных, зеленых и лиловых звезд – то фейерверки начали взмывать ввысь, чтобы распуститься пышным, ослепительно блистающим букетом и медленно погаснуть.

Аш наблюдал за ними с веранды и думал, что хорошо бы кастовая принадлежность раны исключала также возможность присутствия иностранца при самом обряде бракосочетания. Но похоже, это было не так. Уклониться от сей тягостной обязанности никак не получится, так как, помимо того факта, что Кака-джи и Мулрадж решительно настаивали на присутствии сахиба при обряде, приказ равалпиндского начальства со всей определенностью предписывал капитану Пелам-Мартину самолично проследить за тем, чтобы две сестры его высочества махараджи Каридкота благополучно вышли замуж.

Конечно, формулировка приказа допускала различные толкования. Но в данных обстоятельствах представлялось разумным понимать его буквально – на случай, если в дальнейшем будут предприняты попытки оспорить законность по крайней мере одного брака, а такую возможность, надо полагать, не исключали и Кака-джи с Мулраджем.

Прошло уже более часа, как Гул Баз унес поднос с кофейником и ушел веселиться, но праздник все еще продолжался. Вспомнив бракосочетание Лалджи, Аш понял, что он вполне может прождать еще час или два, прежде чем получит приглашение явиться на церемонию шаади. В парке и во дворце все так же жизнерадостно играла музыка, соперничая с треском фейерверков и боем барабанов в городе, превращая ночь в сущий бедлам. Аш ушел в комнату, плотно затворил двери, отгораживаясь от шума, и сел писать письма Уолли и Зарину, в которых сообщал, что задержится в Бхитхоре еще не меньше чем на месяц – и даже на больший срок, если сезон муссонов запоздает, – и вряд ли увидится с ними ранее конца лета.

Он закончил оба письма и взялся за третье, к политическому офицеру, но тут появился Мулрадж с приглашением проследовать в Жемчужный дворец, где состоится церемония шаади. Шагая через парк, Аш увидел, что луна зашла, и понял, что сейчас около полуночи.

Дурбарный зал был набит битком, и, когда он вошел туда со свежего воздуха, жара и всепобеждающий аромат сандалового дерева, курений и увядающих цветов накатили на него физически ощутимой волной. Но музыканты больше не играли, и, если не считать приглушенного гула голосов, в зале было довольно тихо. А также на удивление темно, поскольку все лампы были из цветного стекла и к настоящему времени масло в них на три четверти выгорело, так что Ашу потребовалась почти минута, чтобы привыкнуть к полумраку и разглядеть знакомые лица в людском море.

Кресло для него поставили возле двери, в тени колонны – с таким расчетом, чтобы он не привлекал к себе особого внимания, но одновременно мог видеть все происходящее поверх голов мужчин, которые тесными рядами сидели на земле перед ним. Со своего места Аш видел не только четыре серебряных столба с золотистым балдахином из ноготков, но и землю под ним, где нарисованный рисовой мукой круг казался ослепительно белым на фоне гладкой квадратной площадки из сухого коровьего навоза. Медный котел, где зажгут жертвенный огонь, уже стоял наготове, и около него жрецы поставили алтарь, на котором сейчас расставляли сосуды для пуджи, кувшины с водой из Ганга, светильники и курильницы. А на низких скамеечках с одной стороны квадратной площадки сидели жених и невесты с закрытыми цветочными завесами лицами, вместе с Кака-джи и Малдео Райем (они вдвоем замещали покойного отца невест) и закутанной в покрывало Анпорой-Баи, которая представляла здесь усопших матерей девушек – чего, безусловно, достаточно, сардонически подумал капитан Пелам-Мартин, чтобы бренные останки обеих дам восстали в гневе из праха.

Приглушенный гул голосов снизился до шепота, а вскоре и шепот стих, когда один из жрецов на площадке под цветочным навесом приступил к обряду хавана – возжиганию священного огня. Языки пламени озарили его бесстрастное гладко выбритое лицо, которое засияло, точно полированный металл, когда он подался вперед, чтобы подбросить в огонь сандаловые стружки и крупицы благовоний. Как только костер хорошо разгорелся, по рукам сидевших в первых рядах людей пошли серебряные блюда с душистыми солями, и каждый брал щепотку и бросал в котел. Кристаллики соли шипели и потрескивали, источая терпкий аромат, вызвавший сдавленный кашель незримых женщин, которые толпились в выходящей в зал закрытой галерее. Повинуясь знаку священнослужителя, рана и Шушила поднялись на ноги и вступили в круг, нарисованный рисовой мукой.

Жрец принялся нараспев читать мантры, но Аш сидел слишком далеко, чтобы разобрать что-либо, кроме отдельных слов, а позже, когда невеста и жених стали повторять за жрецом слова брачной клятвы, слышен был только голос раны. Но все присутствующие знали содержание клятвы. Жених и невеста обещали жить в согласии со своим вероисповеданием, хранить верность друг другу и разделять трудности друг друга, произвести на свет сыновей и во всех невзгодах оставаться твердыми как скала…

Даже рядом со своим усохшим женихом Шушила казалась невероятно маленькой и хрупкой – ни дать ни взять малый ребенок, нарядившийся в праздничное одеяние своей матери. Как положено невесте, она была во всем алом (ибо красный – цвет радости) и в знак уважения к жениху надела на бракосочетание традиционное для Бхитхора и всего Раджастхана платье с широкой юбкой. Кроваво-красные рубины у нее на шее, запястьях и пальцах отражали свет пламени и сами горели огнем, и, хотя девушка держала голову низко опущенной и произносила слова брачного обета шепотом, она ни разу не сбилась и не запнулась – к великому удивлению (и немалому облегчению) родственников и придворных дам, которые ожидали от нее бурного потока слез, если не истерики.

Аш невольно спросил себя, так ли хорошо держалась бы Шушила, если бы хоть мельком увидела лицо своего жениха, и имеет ли она представление, что скрывается за цветочной завесой. Но традиция возбраняла жениху и невесте видеть лица друг друга до завершения свадебной церемонии, и Шушила была в точно такой же цветочной вуали, поэтому она почти ничего видела. На руку ей надели «обручальное кольцо» – железный браслет, на шею повесили «нить счастья», а затем уголок ее шали привязали к концу кушака жениха, и, связанные вместе таким образом, они прошли семь шагов вокруг священного огня, совершив сатапади – обязательную часть обряда, без которой по закону брак еще считается недействительным, тогда как с последним, седьмым шагом супружеские отношения вступают в силу и уже не подлежат отмене.

Теперь Шушила стала женой раны и рани Бхитхора, и ее муж обращался к ней словами древнего ведического гимна: «Стала ты моей супругой, ибо прошла со мной все семь шагов. Без тебя мне нет жизни. Без меня тебе нет жизни. Мы вступаем в общее владение нашим совместным имуществом и разделяем нашу совместную силу. Над домом моим ты обретаешь всю полноту власти…»

Рана умолк, и чета новобрачных вернулась в пределы священного круга, чтобы принять благословения своих пожилых родственников, а потом они двое сели на свои прежние места. В огонь снова подбросили сандаловых стружек и благовоний, снова зазвучали напевные мантры, серебряные подносы снова пошли по рукам, и вся церемония повторилась. Но на сей раз побыстрее и с другой невестой.

Анджули сидела за своей сводной сестрой, загороженная от взора Аша дородной фигурой Анпоры-Баи. Но вот она в свою очередь вступила в священный круг. Момент, которого он ждал с таким ужасом, настал, и теперь ему предстояло увидеть, как Джули выходит замуж.

Почти бессознательно он напрягся всем телом, словно готовясь отразить удар. Но в конечном счете необходимости в этом не было. Возможно, именно полное отсутствие всякой надежды позволило Ашу расслабить напряженные мышцы и сидеть неподвижно, сохраняя безразличие к происходящему, ничего не чувствуя – или почти ничего. Хотя церемония украшения жениха гирляндами загасила последний бесконечно малый огонек надежды, еле теплившийся у него в душе, крохотная искорка все же уцелела – вероятность, что избалованная, крайне нервная Шушу, изнуренная последними несколькими неделями мучительного ожидания и своим ужасом перед бракосочетанием с чужим мужчиной в чужой стране, может в последнюю минуту заартачиться и отказаться довести церемонию до конца.

Немыслимо было представить, чтобы благочестивая индусская невеста отказалась пройти вокруг священного огня семь шагов, окончательно скрепляющих брак, и подобные события, разумеется, случались крайне редко – если вообще случались когда-либо. Но по европейским меркам Шу-шу была всего лишь ребенком, чрезмерно впечатлительным ребенком, который зачастую вел себя непредсказуемо и вполне мог создать скандальный прецедент, отказавшись совершить сатапади. Но она этого не сделала, и, когда она прошла семь шагов, последняя упрямая искорка погасла в душе, окончательно избавив Аша от надежды и позволив ему пронаблюдать за второй церемонией с чувством, близким к безразличию.

Здесь Ашу помогло то обстоятельство, что в безликой фигуре в блестящем сари и цветочной вуали он со своего места не видел никаких знакомых черт. Это могла быть любая индийская женщина, разве что ростом она превосходила большинство индианок и рядом с ней жених казался совсем уже хилым и малорослым.

Она была одета не столь роскошно, как сводная сестра, чему не приходилось удивляться. Но кроме того, выбор цвета, ткани и драгоценностей (за него несла ответственность Анпора-Баи) был на редкость неудачным: топазовые и жемчужные украшения проигрывали при тусклом освещении, а золотисто-желтый переливчатый шелк, столь выгодно подчеркивавший яркость алого наряда Шушилы, выглядел блеклым и неказистым по сравнению со сверкающим золотым ачканом жениха. Ткань же была такой плотной и жесткой, что скрывала изящество и стройность фигуры, придавая ей странно неуклюжий вид. Ничего похожего на Джули: просто бесформенный тюк шелка, увенчанный бахромой из подувядших ноготков и производящий действия, которые казались совершенно несущественными и не вызывали никаких эмоций.

Жрецы торопливо совершили все предписанные правилами процедуры, жених протараторил заключительный гимн – и все кончилось. Затем последовала заключительная церемония: рана вывел из дворца своих жен, дабы представить их не присутствовавшим при обряде бракосочетания членам барата, тем самым показывая, что теперь у обеих новобрачных нет иной семьи, кроме семьи мужа. А потом две голодные, изнуренные молодые женщины наконец получили возможность удалиться в свои комнаты, снять свадебные наряды и впервые за сутки с лишним поесть.

Кака-джи и остальные проводили новобрачного в самый большой из шамьянахов, где устраивалась праздничная трапеза, а Аш отправился на боковую и, как ни странно, несмотря на громкую музыку и треск фейерверков, заснул крепким сном, словно был оглушен наркотиками.

Первый день трехдневных свадебных торжеств закончился, и уже близился рассвет второго, когда шум музыки, фейерверков и голосов стих и в парке наконец воцарилась тишина.

По традиции два последующих дня посвящались чествованию барата. Но наутро после свадьбы Аш попросил позволения не присутствовать на торжественных мероприятиях и уехал на охоту в сопровождении своего саиса Кулу Рама и местного шикари.

Вернувшись в сумерках, когда чираги снова начали загораться на городских стенах и крышах и стада домашних животных потянулись домой с окрестных пастбищ, он застал у своей двери сидящего на корточках курьера, который прибыл к нему днем.

Посланец проскакал много миль и почти не спал последние несколько дней, однако он отказывался лечь спать, пока не отдаст привезенное письмо лично в руки сахибу, поскольку дело чрезвычайно срочное. Он передал бы послание раньше, объяснил мужчина, если бы кто-нибудь смог сказать ему, в какую сторону направился сахиб.

Аш взял у курьера конверт, запечатанный несколькими печатями, и при виде знакомого почерка у него упало сердце. Он испытывал чувство вины в связи с тоном своего последнего письма к политическому офицеру, и ожидал резкого выговора. Даже без этого любое послание от майора Спиллера не сулило ничего хорошего, и Ашу стало любопытно, какие рекомендации и указания он получит на сей раз. Ладно, они в любом случае запоздали, ибо бракосочетание уже состоялось и выкуп за невесту выплачен.

Он отпустил курьера и, отдав свой дробовик Гул Базу, а двух черных куропаток – Махду, прошел в освещенную лампой гостиную и взломал печати ногтем большого пальца. В конверте находился один-единственный лист бумаги, и Аш вынул его и пробежал глазами с чувством раздражения и скуки. Письмо явно писалось в спешке, так как отличалось от всех предыдущих краткостью и определенностью высказываний по существу дела. Однако Ашу пришлось прочитать его дважды, прежде чем до него дошел смысл послания, а тогда в первую очередь он подумал о том, что оно пришло слишком поздно. Приди письмо неделю назад, даже два дня назад, оно все изменило бы, но теперь пути назад нет: дело сделано. Холодная волна горечи захлестнула душу, и Аш яростно ударил кулаком по стене и даже обрадовался острой боли в разбитых костяшках, которая отчасти нейтрализовала невыносимую боль, пронзившую сердце.

Аш долго стоял неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом, и только когда Гул Баз вошел в комнату и испуганно охнул при виде разбитой в кровь руки, он очнулся и вышел, чтобы промыть ссадины. От холодной воды в голове у него прояснилось, и он осознал, что вряд ли ситуация изменилась бы, даже если бы новости пришли раньше. После траты такого количества времени, денег и усилий не могло идти и речи о том, чтобы пойти на попятный.

Он позволил Гул Базу перебинтовать свои костяшки, отложил принятие ванны на полчаса и, проглотив залпом полстакана бренди, отправился с письмом к Мулраджу.

Мулрадж одевался к пиршеству, когда Аш вошел и попросил позволения переговорить с ним наедине. Едва взглянув в лицо Аша, он сразу отпустил слуг. В первую минуту он тоже не мог поверить известию, которое сначала, более двух недель назад, было послано губернатору Пенджаба, потом передано представителям военной власти в Равалпинди, а оттуда телеграфировано политическому офицеру, ответственному за дела Бхитхора, который в свою очередь отправил сообщение капитану Пелам-Мартину с особым курьером, в конверте с пометкой: «Срочно. Для немедленного ознакомления».

Нанду, махараджа Каридкота, на долю чьего семейства в последние годы выпало немало несчастных случаев со смертельным исходом, сам стал жертвой несчастного случая – на сей раз настоящего. Он испытывал заряжающиеся с дула старинные ружья в старом арсенале Хава-Махала, и одно из них взорвалось у него в руках, убив его на месте. Поскольку он умер бездетным, его младший брат, прямой наследник престола, теперь становился махараджей, и представлялось целесообразным, чтобы он немедленно вернулся домой и вступил в права наследования. Посему капитану Пелам-Мартину предписывалось безотлагательно сопроводить его высочество обратно в Каридкот. Время не терпит, так что они должны путешествовать налегке, взяв с собой лишь такое количество людей, какое капитан Пелам-Мартин сочтет достаточным для охраны и обслуживания своего юного подопечного, и он вправе сам решить, какие меры необходимо принять для обеспечения благополучия остальных участников свадебного шествия, которые вернутся в свой срок и без всякой спешки…

– Значит, все было зря, – с горечью сказал Аш.

– Что именно? – недоуменно спросил Мулрадж.

– Бракосочетания. Их устроил Нанду, опасаясь, что, если он выдаст сестер замуж ближе к дому, у него появится зять, который однажды может замыслить завладеть каридкотским престолом, и потому он выбрал такого, который живет слишком далеко, чтобы строить подобные планы. А теперь Нанду умер, и получается, бедных девушек выдали замуж за эту… эту мразь совершенно напрасно!

– Это не так, – сказал Мулрадж. – По крайней мере, мальчик жив и здоров, а если бы не наше путешествие в Бхитхор, дело обстояло бы иначе. Останься он в Каридкоте, Нанду нашел бы способ избавиться от него. Боги явно благоволят к мальчику, ибо при жизни брата опасность грозила бы ему даже здесь. Всегда найдутся люди, готовые пойти на убийство за деньги, особенно за достаточно большие деньги.

– А вы полагаете, Нанду не поскупился бы на плату наемному убийце, – сказал Аш. – Я тоже так считаю. Ладно, больше нам нет необходимости тревожиться по подобным поводам. Последняя новость решила все проблемы Джхоти.

Она решила и одну из проблем самого Аша. Теперь он мог покинуть Бхитхор без промедления, а не торчать против своей воли неизвестно сколько времени возле дворца раны, не имея чем заняться, кроме как ждать погоды и терзаться душой из-за девушки, которая будет жить всего в миле от него, навсегда для него недосягаемая, но с мужем которой ему придется часто встречаться и держаться любезно. Вдобавок он был избавлен от долгой, томительной муки обратного путешествия без Джули, от тягостной необходимости останавливаться на стоянки в знакомых местах, где все напоминает о ней, и снова пересекать местность, где они вдвоем совершали конные прогулки по вечерам… Аш содрогался при мысли о подобной перспективе. Но небольшой отряд, не обремененный женщинами и детьми, без тяжело груженных подвод и повозок маркитантов, без домашнего скота и слонов, сможет срезать углы и двигаться с гораздо большей скоростью, причем по маршруту, отличному от прежнего, обусловленного потребностями многотысячного отряда.

Ашу так не терпелось покинуть Бхитхор, что, будь такое возможно, он тронулся бы в путь тем же вечером. Но поскольку о столь спешном отъезде не могло идти и речи, он предложил выступить завтра после полудня, однако Мулрадж решительно воспротивился.

– Это исключено, – сказал он.

– Почему? Я знаю, придется выполнить большую работу, но если мы очень захотим, то управимся.

– Возможно. Но вы забываете, что завтра последний день свадебных торжеств и с наступлением вечера новобрачные отправятся в дом мужа.

Аш не забыл. Но он не мог объяснить, что рвется выступить в путь завтра после полудня именно потому, что надеется избавить себя от данного зрелища. Однако Мулрадж твердо заявил, что покинуть Бхитхор до окончания свадебных торжеств – значит нанести глубокое оскорбление ране и его подданным. Было бы неприлично сорвать празднества последнего дня приготовлениями к путешествию, да и нет никакой нужды в спешке: Нанду погиб уже более двух недель назад, а потому не имеет значения, выедет ли Джхоти через два дня, через три или четыре.

– Мы подготовимся основательнее, коли не станем пороть горячку, – добавил Мулрадж. – Ибо, как вы сами заметили, сделать предстоит многое.

Возразить Ашу было нечего, и в конечном счете они приняли решение пока ничего не говорить о письме, дабы не омрачать праздник известием, которое, поступив в такое время, непременно будет истолковано как дурной знак и, хотя иных сильно обрадует, безусловно повергнет Шушилу в горе и печаль. Они вполне могут, сказал Мулрадж, сообщить новость утром после отъезда новобрачных, когда сами получат возможность заняться приготовлениями к путешествию.

Пиршество в тот вечер устраивал Кака-джи, который вежливо пригласил сахиба и получил равно вежливое согласие. Удовлетворив свое самолюбие, позже Аш послал старику записку, в которой выражал сожаление по поводу внезапного и сильного приступа головной боли, не позволяющего ему присутствовать на праздничной трапезе. Когда Мулрадж удалился, Аш вернулся в свои комнаты и просидел почти всю ночь над списками людей, животных и транспортных средств, решая, кого взять с собой, а кого оставить здесь и какие меры надлежит принять для скорейшего улаживания двух десятков других вопросов. Конечно, все это следовало бы обсудить с Мулраджем и панчаятом, но он значительно сэкономит время, если сразу по завершении свадебных торжеств представит им на рассмотрение тщательно разработанный план. Лампа в комнате Аша все еще горела, когда гости Кака-джи вернулись с пиршества, и петухи уже запели ко времени, когда он наконец погасил свет и лег спать.

Третий и последний день свадебных торжеств тоже посвящался чествованию барата, но на сей раз Аш покинул парк на своих двоих и без охотничьего снаряжения. Он совершил долгую пешую прогулку в окрестных холмах, а когда с наступлением сумерек от Кака-джи поступило приглашение явиться в Жемчужный дворец, снова надел полную парадную форму и отправился пронаблюдать за последним актом трагикомедии, задуманной и устроенной Нанду с целью оградить себя от воображаемой опасности, мысль о которой могла зародиться лишь в уме, отравленном подозрениями и черной завистью.

Безусловно, Джхоти никогда не пришло бы в голову ничего подобного, и Аш невольно подумал, что, если боги благоволят к мальчику (как считает Мулрадж), очень жаль, что они остались равнодушными к судьбе его сестер, ибо, устрани они Нанду годом раньше, ничего этого не случилось бы. Правда, тогда и сам он не встретился бы с Анджули снова – впрочем, при данных обстоятельствах так было бы гораздо лучше для них обоих. Но по крайней мере, Шушила была бы счастливее, и Биджу Рам по-прежнему здравствовал бы. А поскольку характером Джхоти пошел в отца, он не стал бы тревожиться по поводу воображаемых соперников или расточать доходы княжества с единственной целью похвалиться своим богатством перед другими князьями – как это сделал Нанду, отправив несуразно огромный свадебный кортеж в путешествие через половину Индии.

Но все же даже сейчас, готовясь увидеть, как Анджули отбывает в дом мужа, Аш не сожалел, что снова встретился с ней, узнал и полюбил ее. Боль утраты и перспектива долгих, безрадостных лет в разлуке с возлюбленной не перевешивали для него познанного счастья и не умаляли пережитого восторга, и Аш знал, что, если бы он мог предвидеть будущее тогда, когда впервые обнаружил, что раджкумари Каридкота Анджули, которую он сопровождает на бракосочетание в Бхитхор, является не кем иным, как маленькой Каири-Баи с Королевского балкона, это не изменило бы ровным счетом ничего. Он все равно отдал бы ей половинку талисмана – и принял бы все последствия с радостью и благодарностью.

Уолли, который постоянно влюблялся и остывал к очередному предмету своей страсти, часто цитировал следующие строки какого-то поэта: «Лучше любить и потерять, чем никогда не знать любви». Что ж, Уолли – и Теннисон, или кто там это был – совершенно прав. Полюбить и потерять Джули было лучше, бесконечно лучше, чем вовсе не полюбить ее. И даже если он не сделает ничего стоящего в течение грядущих лет, жизнь все равно пройдет не бессмысленно, ибо однажды он любил и был любим…

Ашу потребовалось довольно много времени, чтобы осознать это, и ему показалось странным, что он пришел к такой мысли не раньше, а именно сейчас, когда должен мельком увидеть Джули в последний раз. Но для него достаточно и того, что он все-таки это сделал. Вновь обретенное понимание принесло ему облегчение, какое испытывает изнуренный пловец, когда достигает мелководья и понимает, что теперь он не утонет.

Отъезд новобрачных был обставлен с большой помпой и, безусловно, потешил бы тщеславие покойного махараджи Каридкота, имей он возможность лицезреть такое великолепие. Парадные слоны в роскошных попонах, озаренные яркими огнями факелов, стояли перед главным входом Жемчужного дворца, мягко переступая с ноги на ногу в ожидании, когда процессия тронется. Их лбы, хоботы, уши и массивные ноги были расписаны разноцветными узорами, а бивни украшены золотыми кольцами. Мерцающая бахрома бархатных попон свисала почти до земли, рельефное золото и серебро паланкинов сверкало в свете факелов и бесчисленных чирагов.

Выступление процессии задерживалось уже на час с лишним к тому времени, когда Ашу передали приглашение от Кака-джи, и в течение еще целого часа все собравшиеся томились ожиданием. Слуги раздавали терпеливо ожидающей толпе пан и итр, а позже маленькие печенья с серебряных подносов, и гости вяло жевали, зевали и проводили время за досужей болтовней о разных пустяках, пока наконец на ступенях дворца не появились ближайшие друзья жениха. Затем события начали развиваться быстро: оркестр заиграл, возвещая о выступлении в путь, слоны грузно опустились на колени, и передовой отряд ярко одетых всадников тронулся с места и с топотом скрылся в темноте. Рана, блистающий драгоценными украшениями, в сопровождении вереницы придворных и слуг в парадной форме, вышел из ворот, а чуть позади него следовала небольшая группа женщин – новоиспеченные рани Бхитхора со своими придворными дамами.

Сегодня Шушила была в сари из красно-желтого газа, украшенном блестками и расшитом золотом; драгоценности под ним, казалось, горели огнем, грозя прожечь тонкую ткань. Поддерживаемая под руки двумя дамами, она шла неловкой поступью, почти шатаясь под тяжестью драгоценных камней, украшавших каждый доступный дюйм ее хрупкого тела, и при каждом шаге ракхри[61] у нее на лбу вздрагивала и центральный камень в ней – огромный шпинельный рубин – вспыхивал под газом кроваво-красным пламенем.

В двух шагах позади нее шла Анджули, высокая и стройная, в зеленом сари, расшитом по краю серебром и мелким жемчугом, но она снова оставалась в тени своей пышно наряженной сестры. На лбу у нее поблескивал изумруд, еле видный сквозь шелк, достаточно тонкий, чтобы различить под ним медный оттенок темных волос и тонкую красную линию, проведенную по пробору, – полоску кункум, отличающую замужних женщин. Волосы у Анджули были заплетены в толстую, перевитую нитями жемчуга косу, спускавшуюся почти до колен, и, когда она проходила мимо Аша, он уловил тонкий аромат сухих розовых лепестков, который у него всегда будет ассоциироваться с ней.

Анджули наверняка знала, что он находится среди зрителей, но она держала голову низко опущенной и не смотрела ни влево, ни вправо. Рана взобрался по серебряной лестнице, приставленной к боку головного слона и придерживаемой двумя слугами в алых тюрбанах, и разместился в паланкине. Следом поднялась Шу-шу с помощью придворных дам, подсаживавших и подталкивавших свою госпожу, и села рядом с ним. И потом по ступенькам взошла Анджули, тонкая, стройная и величественная: серебристо-зеленое мерцание сари, болтающийся кончик темной косы, узкие ступни цвета слоновой кости и мимолетное видение тонких щиколоток, обхваченных браслетами.

Махаут выкрикнул команду, и слон, качнувшись вбок, медленно поднялся на ноги, и, когда он двинулся вперед, Анджули посмотрела вниз со своего места в позолоченном паланкине. Ее обведенные сурьмой глаза над краем прикрывавшего лицо паллу казались огромными, и она ни секунды не искала взглядом в толпе, но посмотрела сразу на Аша, словно магнетическая сила его собственного пристального взгляда подсказала ей, где именно он стоит.

Несколько бесконечно долгих мгновений они смотрели друг на друга, напряженно и неотрывно. Смотрели с любовью и тоской, но без скорби, пытаясь глазами сказать друг другу все то, что говорить не было необходимости, ведь они и так это знали: «Я люблю тебя… Я буду любить тебя всегда… Не забывай меня». А в широко раскрытых глазах Джули читались слова, которые она произнесла однажды лунной ночью в далеком прошлом, вот так же глядя на него сверху вниз: «Кхуда хафиз» – «Да пребудет с тобой Бог». Потом сопровождающие и факельщики выстроились тесными рядами с обеих сторон, заиграл еще один оркестр, и паланкин плавно заколебался, когда слон медленно, враскачку зашагал вперед, увозя Джули, Шу-шу и рану по тенистой аллее к воротам парка и дороге длиной в милю, ведущей к городу и Рунг-Махалу.

Дальнейшие события Аш запомнил плохо. В памяти сохранилось неясное видение вереницы слонов, которые величественно проходят мимо тяжкой поступью, увозя высокопоставленных участников барата, и смутное воспоминание, как он помогает Кака-джи, Джхоти и Малдео Райю забраться в позолоченный паланкин и видит, как Мулрадж и еще несколько представителей Каридкота садятся в другой паланкин и тоже уезжают. Происходившее впоследствии запечатлелось в сознании в виде хаоса образов и звуков: барабанный бой, пронзительные голоса флейт, гарцующие всадники и несметное множество ярко одетых людей, которые уходят в темноту в сопровождении факельщиков, шагающих цепочкой по обеим сторонам колонны. Первые в длинной процессии, вероятно, достигли Рунг-Махала еще прежде, чем последние прошли под убранной цветами аркой, ведущей из парка, и Аш, по всей видимости, оставался среди толпившихся у Жемчужного дворца зрителей и поддерживал вежливые разговоры с соседями до самого конца, ибо он вернулся в свои комнаты в душном гостевом доме уже далеко за полночь.

Сидевший на веранде у спальни слуга, в чью обязанность входило дергать за веревку, приводя в движение тяжелую панкху и тем самым создавая искусственный сквозняк, крепко спал на своем посту. Как и чоукидар, который лежал, закутанный в простыню, точно в саван, на кровати, поставленной под навесом веранды. Аш не стал их будить. Повернувшись, он неслышными шагами направился к ведущей наверх каменной лестнице, поднялся по ней на плоскую крышу и, опершись на парапет, устремил взгляд на озеро и город.

В последние недели он изо всех сил старался не думать о Джули, и, хотя у него не всегда получалось, он отчаянно боролся с собой и сознательным усилием воли гнал прочь любую мысль о ней, проникавшую сквозь возведенные преграды и заслоны. Но эта борьба не прекращалась ни на миг, и Аш знал, что она будет продолжаться до тех пор, покуда время и старость не придут к нему на помощь, потому что он не может все дни напролет только и делать, что прислушиваться к эху былого и жить воспоминаниями. Он должен жить дальше, и жить в разлуке с Джули. Ему придется смириться с этим – им обоим придется. Но сегодня он вправе позволить себе посвятить ей несколько часов, и – как знать? – возможно, его мысли достигнут Джули, преодолев разделяющее их расстояние в какую-то милю, и тогда она поймет, что он думает о ней, и найдет утешение в этом сознании.

Парк постепенно погружался в тишину. Рассвет на этих широтах занимается рано, и люди, не присоединившиеся к процессии, укладывались в постели, чтобы успеть хоть немного поспать до пробуждения ранних птиц и наступления нового пышущего жаром дня. Но по ведущей в город дороге все еще ползла цепочка факельных огней, а в самом Бхитхоре ярко сияла иллюминация, играли оркестры и с треском взрывались патаркары. Высоко над тесным скоплением домов вырисовывались на фоне ночного неба сложенные из песчаника крыши и купола Рунг-Махала, блестящие подобием полированной меди в свете многих тысяч чирагов, и Аш словно воочию видел, как слоны один за другим проходят под аркой огромных ворот и вступают в наружный двор дворца. Джули, должно быть, уже находится в занане и впервые видит комнаты, в которых она проведет остаток своих дней. Служанки снимают с нее драгоценности и убирают праздничный наряд, и очень скоро…

Он резко осадил свое воображение, внутренне содрогаясь от следующей мысли, но сразу же осознал, что сегодня ночью разделить ложе с раной придется Шушиле, а не Джули. Рана никогда не желал Джули и, возможно, никогда не возжелает, а в таком случае ее оставят в покое и позволят ей жить своей жизнью, занимаясь хозяйственными делами, не пользуясь особым вниманием и уважением, заботясь о Шу-шу и детях Шу-шу – плачевная перспектива для девушки вроде Джули, молодой, красивой и созданной для любви…

Лишить Джули материнства и запереть в стенах занана, отняв у нее счастье и все радости жизни, – такое же тяжкое преступление против неба, как посадить в клетку жаворонка. Но возможно, Шу-шу когда-нибудь поймет всю меру принесенной жертвы и отплатит за нее единственным возможным способом – любовью. Аш надеялся на это, но без особой уверенности, ведь Шу-шу с малых лет привыкла во всем полагаться на сводную сестру и воспринимала ее преданность как должное, а только изнуренные голодом или жаждой признательны за хлеб и воду.

Джули – вода и хлеб. Но когда в изобилии имеются роскошные яства, вино и сочные фрукты, Шу-шу вполне может потерять вкус к простой пище и в конце концов отвернуться от нее, посчитав пресной и ненужной. Доверять Шу-шу нельзя, вот в чем загвоздка. Она может питать самые добрые намерения, но она всегда будет идти на поводу у своих эмоций, и невозможно предвидеть, в какую сторону они ее повлекут. Вдобавок в конечном счете она всего лишь ребенок и, как большинство детей, падка на лесть. Среди этих незнакомых людей найдется немало таких, которые не пожалеют усилий, чтобы снискать расположение первой леди Рунг-Махала, и кое-кто из них наверняка постарается отлучить Шушилу от сводной сестры и занять место Джули в ее сердце.

«О дорогая моя, – подумал Аш, – милая моя, чудная, безрассудно храбрая возлюбленная… что станется с тобой? Что станется со мной?»

И вновь будущее явилось его мысленному взору пустынным, темным, холодным, как космос, и бесконечным, как вечность, и вновь показалось, что жизнь без Джули не имеет смысла. Горечь и жалость к себе захлестнули душу, лишая воли, отнимая мужество, – и, глянув вниз с высоты парапета, Аш вдруг впервые подумал о том, сколь легко покончить со всем этим раз и навсегда.

В следующий миг, потрясенный последней малодушной мыслью, он с отвращением поморщился, увидев себя со стороны: бесхребетный трус, упивающийся жалостью к себе. Каким глубоким презрением прониклась бы к нему Джули, когда бы узнала! И правильно сделала бы, ибо одно представлялось несомненным: ему всяко будет жить гораздо легче, чем ей. Он не обречен навсегда оставаться в Бхитхоре, и у него есть множество способов заполнить свою жизнь. На северо-западной границе редко надолго воцарялось спокойствие, и разведчики больше привыкли к войне, чем к миру. Будут военные операции в Пограничных горах и сражения, которые нужно спланировать, провести и выиграть; у него будут лошади, чтобы скакать на них, и незнакомые дикие местности, чтобы их исследовать, и горы, чтобы на них восходить… и друзья, с которыми можно поговорить, выпить и посмеяться: Зарин, Уолли, Кода Дад, Махду, Мулрадж и многие другие. А у Джули нет никого, кроме Шушилы, и, если Шушила охладеет к ней или восстанет против нее, у нее в жизни не останется вообще ничего…

Небо, которое было темным, когда Аш поднялся на крышу, начинало бледнеть, и огни в городе уже не светили: чираги выгорели или погасли, задутые предрассветным ветром. Ночь закончилась, и близилось утро; скоро запоют петухи, и начнется новый день. Пора спуститься в комнату и попытаться урвать часок для сна, пока воздух еще дышит свежестью, поскольку с восходом солнца станет слишком жарко, чтобы спать, а сегодня предстоит сделать столько дел и решить столько вопросов, что браться за них, ничего не соображая от усталости, даже и пробовать не стоит.

Аш устало выпрямился, засунул руки в карманы и в одном из них наткнулся пальцами на какой-то круглый шероховатый предмет. Это было одно из печений, которые раздавали гостям на ступенях Жемчужного дворца; из вежливости он взял его и положил в карман, намереваясь выбросить позже. Он вынул печенье и при виде его вспомнил об иных днях. Улыбка тронула губы, смягчив усталую мрачность лица, и Аш раскрошил печенье и рассыпал крошки по краю парапета, а потом в последний раз устремил взгляд на далекий силуэт Рунг-Махала и чуть слышно заговорил в тишину.

Он произносил не молитву, какой сопровождал свои жертвоприношения Дур-Хайме, но все же в своем роде молитву. Молитву и клятву.

– Не беспокойся, дорогая моя, – сказал Аш. – Обещаю, я никогда не забуду тебя. Я буду любить тебя всегда, до самой смерти. Прощай, Джули. Прощай, моя единственная любовь. Кхуда хафиз!..

Он повернулся и направился обратно к лестнице; а когда за темной грядой холмов забрезжила лимонно-желтая заря, он уже спал.