– Если боги будут милостивы к нам, через два дня мы снова сможем спать в своих постелях, – сказал Мулрадж.

– Еще два дня, еще два дня, всего два дня, – пропел Джхоти. – Через два дня я въеду в город – в свой собственный город – и вступлю в свой собственный дворец, и все люди будут кричать и приветствовать меня. А потом я стану настоящим махараджей.

– Ваше высочество является таковым со дня гибели вашего брата, – уточнил Мулрадж.

– Знаю. Только я пока не чувствую себя махараджей. Но когда вернусь в свое княжество, сразу почувствую. Я собираюсь стать великим правителем. Гораздо лучше Нанду.

– Это не составит труда, – сухо заметил Мулрадж.

«Еще два дня…» – подумал Аш и пожалел, что не может разделить облегчение Мулраджа и энтузиазм Джхоти.

Долгое путешествие с юга на север прошло на редкость благополучно. Если учесть нещадную жару, вынуждавшую отряд двигаться лишь ночью, с заката до рассвета, урывая все возможное время для сна в течение знойного дня, они преодолели столь значительное расстояние гораздо быстрее, чем ожидал любой из них, хотя поход стал тяжким испытанием для всех – не в последнюю очередь для лошадей, но главным образом для Махду, который решительно отказался остаться в Бхитхоре, несмотря на преклонный возраст и весьма посредственное владение навыками верховой езды.

Единственным человеком, наслаждавшимся каждой минутой путешествия, был Джхоти. Все тревожились за него и волновались, что он не выдержит взятого темпа, но казалось, жара и тяготы похода пошли мальчику только на пользу – до такой степени, что порой рядом с ним, веселым и жизнерадостным, Аш чувствовал себя столетним стариком, хотя в целом он находил удовольствие в обществе и непринужденной болтовне Джхоти и с похвальным терпением отвечал на сыпавшиеся градом вопросы. Мальчик избавился от своих страхов, а равно от лишнего веса и нездоровой бледности и стал совсем не похож на испуганного беглеца, которого Биджу Рам столь хитро подстрекнул к «побегу» из Каридкота. Внимательно наблюдая за ним, Аш пришел к мысли, что жителям Каридкота, вероятно, очень повезло с новым правителем.

Джхоти постоянно говорил о скором прибытии в княжество, о торжественном въезде в столицу (очевидно, по-прежнему носившую название Гулкот) и строил планы церемоний, которыми будет сопровождаться его официальное провозглашение махараджей. Но чем ближе была цель путешествия, тем яснее Аш сознавал, что сам он нисколько не хочет снова увидеть Гулкот, а тем более – войти в Хава-Махал.

Он никогда не испытывал особого желания вернуться туда, понимая, что этого делать не стоит, пока жива нотч, к тому же он сохранил не самые приятные воспоминания о Гулкоте. Да, первые прожитые в городе годы были счастливыми, но они меркли в памяти рядом с невзгодами, страхами и унижениями последующих лет, проведенных в Хава-Махале. И хотя даже там у него были свои радости, в целом Дворец Ветров помнился Ашу тюрьмой, из которой он ускользнул в последнюю минуту, спасая свою жизнь, а Гулкот – городом, откуда они с Ситой бежали под покровом ночи, страшась погони и смерти.

Там не осталось ничего дорогого его сердцу, кроме снежных пиков, к которым он обращал молитвы в прошлом, да воспоминаний о маленькой девочке, в чьей преданной любви он нашел слабое утешение после гибели своего ручного мангуста. Перспектива вернуться туда, причем не когда-нибудь, а именно сейчас, начала вселять в него чувство, похожее на панику. Но у него не было возможности избежать возвращения в Гулкот, так что придется стиснуть зубы и пройти через это испытание. И если Кака-джи прав, утверждая, что прошлое – последнее прибежище неудачников, тогда чем скорее он встретится с ним и возьмет над ним верх, тем лучше.

Плодородные равнины остались позади, и они находились в бесплодной местности – суровом и унылом краю валунов, скалистых гряд и оврагов, где не растет ничего, помимо верблюжьей колючки да сорной травы. Но впереди начинались предгорья, а за предгорьями – горы, теперь явленные взору не в виде смутно различимой темной стены на горизонте, но близкие, голубые, громадные, вздымающиеся над путниками. Иногда знойный, насыщенный пылью ветер приносил запах сосновой хвои, а на рассвете или ближе к вечеру Аш мог разглядеть снежные пики Дур-Хаймы.

В этот край привела его Сита после бегства из Дели в страшный год Восстания. Но в ту пору здесь не было дороги, и Динагунж (тогда Дина) состоял из полудюжины мазанок, сгрудившихся на единственном пятачке ровной земли между каменистыми равнинами и рекой, служившей южной границей Гулкота. Однако, несмотря на суровость окрестной местности, Динагунж ныне превратился в процветающий город. Когда территории Гулкота и Каридарры объединились под правлением отца Лалджи, правительство прислало британского резидента в качестве советника его высочества по финансовым и политическим вопросам, а затем проложило через бесплодные земли дорогу и навело понтонный мост через реку. Строительство дороги принесло благоденствие немногочисленным жителям Дины, которые увидели, как их крохотная деревушка разрастается до города немалых размеров. Оглядываясь вокруг, Аш уже не удивлялся тому, что прошлой осенью не узнал окраин Гулкота, когда проезжал по этой широкой торной дороге, направляясь в Динагунж, чтобы принять командование над свадебным кортежем из княжества с незнакомым названием, – тогда горы скрывались за пеленой тумана и облаками.

Сегодня в первый раз со времени отъезда из Бхитхора они снялись с лагеря не на закате, а на рассвете и совершали переход при свете дня. В полдень термометр по-прежнему показывал тридцать девять градусов, но прошлая ночь была приятно прохладной, и теперь до Динагунжа оставалось всего ничего. Они могли бы достичь города до полуночи, но единодушно решили не торопиться, как только стемнело, встали лагерем и впервые за много дней спали при свете звезд.

Они поднялись на рассвете, хорошо выспавшиеся и отдохнувшие, умылись, помолились и съели легкий завтрак. Затем отправили вперед посыльного с сообщением о своем прибытии, оделись в лучшее платье, как подобает эскорту махараджи, и неспешно въехали в Динагунж, где были встречены окружным инспектором, делегацией высокопоставленных горожан и, похоже, всем населением города, жадным до любых зрелищ.

Лица нескольких членов встречающей делегации показались знакомыми: эти люди предъявляли счета или подавали жалобы во время последнего пребывания Аша в Динагунже. Но лицо окружного инспектора знакомым не было. Видимо, с приходом жаркой погоды мистер Картер свалился с очередным приступом малярии и сейчас находился в отпуске по болезни в Мури. Замещавший его мистер Моркомб сообщил Ашу, что британский резидент вместе со штатом своих сотрудников и по меньшей мере пятьюдесятью представителями каридкотской знати ждет нового махараджу в лагере, разбитом на противоположном берегу реки, где его высочество устроят на ночлег со всеми возможными удобствами. Торжественный въезд в столицу состоится завтра, но, к сожалению, капитан Пелам-Мартин не сможет при нем присутствовать, поскольку ему приказано немедленно вернуться в Равалпинди.

Окружной инспектор вручил Ашу письмо, подтверждающее приказ, и выразил сочувствие, ошибочно полагая, что молодой капитан будет разочарован.

– Вам чертовски не повезло, – сказал инспектор за кружкой местного пива. – Неприятно, конечно: привезти мальчика из такой дали, а потом лишиться возможности поучаствовать в представлении. И можно ли утверждать с уверенностью, что, добравшись до Пинди, вы не обнаружите, что никакой нужды возвращаться туда в столь дикой спешке не было? Но в этом весь генеральный штаб.

Аш считал такое более чем вероятным и испытывал глубокую признательность к человеку, отдавшему приказ о его возвращении. Тем не менее из вежливости он постарался изобразить разочарование, правда не настолько сильное, чтобы побудить Джхоти заставить его остаться.

– Нет, ваше высочество не должны посылать джунги-лат-сахибу тар, требуя разрешить мне задержаться, – твердо сказал Аш. – Или вице-королю, или губернатору Пенджаба. Это лишь навредит мне. Я знаю, вы теперь махараджа, но я по-прежнему остаюсь солдатом, а солдат, как подтвердит вам Мулрадж, обязан подчиняться приказам начальства. Генералы-сахибы в Равалпинди приказали мне вернуться, и я не вправе их ослушаться, даже ради вашего высочества. Но я надеюсь, вы напишете мне и подробно расскажете о церемониях и празднествах, и я обещаю писать вам по возможности чаще.

– И навещать меня, – требовательно сказал Джхоти.

– И навещать вас, – согласился Аш, надеясь, что это простительная ложь.

Если это вообще ложь. Возможно, и не ложь вовсе. Возможно, однажды мысль о возвращении в Гул кот и Хава-Махал перестанет его страшить, и тогда…

Он попрощался со всеми, осознавая, как сильно ему будет недоставать их: Мулраджа, Джхоти, Кака-джи, Гобинда и многих других… В грядущие годы он будет тосковать и думать не только о Джули.

– Надеюсь, мы еще не раз увидимся, – сказал Мулрадж. – Вы приедете к нам в отпуск, и мы возьмем вас на соколиную охоту на равнине и славно поохотимся в наших горах. А когда я стану стариком, а вы – генералом-сахибом, мы с вами по-прежнему будем встречаться и вспоминать былые времена. Посему я говорю вам не «прощайте», а «до скорой встречи».

Они проводили Аша милю с лишним по дороге, и, оглянувшись назад, чтобы в последний раз прощально помахать рукой, он на мгновение пожалел, что уезжает. Имей он возможность передумать, он вполне мог бы повернуть обратно. Но было уже слишком поздно.

Его друзья скрылись за поворотом дороги, и в сердце своем Аш понял, что, несмотря на уверенное предсказание Мулраджа, он вряд ли еще когда-нибудь увидится с ними, ведь обрести надежду на будущее он может, лишь последовав совету Кака-джи и повернувшись к прошлому спиной. Старик прав: он должен постараться все забыть, должен научиться совсем не думать о Джули, а поскольку возвращение в Гулкот неминуемо вызовет к жизни прошлое, ему нельзя соваться туда – во всяком случае, в ближайшие годы, а возможно, и вообще никогда. Ибо вернись он, непринужденные дружеские отношения, существовавшие между ним и людьми, в чьем обществе он провел последние месяцы, могут расстроиться.

Среди участников похода в Бхитхор Аш был единственным европейцем, и поскольку там никто больше не говорил по-английски, временами он забывал, что он фаранги. Но в Каридкоте ему бы не позволили забыть об этом, особенно сейчас, когда там находится британский резидент с большим штатом сотрудников и охраной из британских солдат. Вдобавок старые правоверные индусы резко осудили бы по-свойски приятельское обхождение с ним, вошедшее в привычку за время похода, и это непременно пагубно сказалось бы на его отношениях с Джхоти и Мулраджем. На смену непринужденности и дружеской доверительности пришла бы вежливость, и, по всей вероятности, он испытал бы облегчение, покинув город, – а о таком Аш даже думать не хотел.

Нет, гораздо лучше держаться от Гулкота подальше, дав друзьям возможность вспоминать о нем с теплым чувством и надеяться на встречу с ним. Может статься, впоследствии, когда он состарится – когда все они состарятся и ничто уже не будет иметь особого значения для них, ведь жизнь почти прожита и все плохое забыто, – он ненадолго посетит Гулкот, чтобы поговорить о былых днях с теми, кто еще будет его помнить. И чтобы в последний раз совершить жертвоприношение Дур-Хайме.

Позже, когда свет дня померк и начали сгущаться зеленоватые сумерки, Аш остановил лошадь, повернулся в седле и посмотрел на горы, погрузившиеся в тень и прорезавшиеся фиолетовыми силуэтами на фоне вечереющего сине-лилового неба. Одно скопление оснеженных пиков все еще сияло в последних лучах заката: вершины Дур-Хаймы, нежно-розовые в сумерках… Далекие Шатры. Пока он смотрел, теплый розовый цвет поблек, пики один за другим окрасились в лавандовый и под конец закатные отблески остались только на Таракаласе, «Звездной башне». А потом и они вдруг погасли, и вся длинная горная гряда утратила резкость очертаний и растворилась в сверкающей звездами ночи.

На Аша нахлынули воспоминания. Почти бессознательно он спешился, сложил ладони и, склонив голову, как в былые времена на Королевском балконе, произнес старую молитву с просьбой о прощении за «ограниченность природы человеческой».

– …Повсюду ты, – чуть слышно говорил Аш, – но я тебе свершаю поклоненье здесь. Бесформен ты, но поклоняюсь я тебе в сих формах. Ты не нуждаешься в хвалах, но возношу тебе молитвы и хвалы.

Первое дуновение ночного ветра пронеслось над опаленными зноем терновыми кустами и принесло аромат хвои и дыма. Аш снова сел в седло, тронул поводья и медленно двинулся дальше, чтобы присоединиться к Махду, Гул Базу и саису Кулу Раму, которые поехали вперед и к настоящему времени уже выбрали место стоянки и занялись приготовлением ужина.

Если бы они двигались с такой же скоростью, как на пути из Бхитхора, то достигли бы Равалпинди меньше чем за неделю. Но Аш не видел необходимости торопиться. Поскольку температура воздуха на равнине никогда не опускалась ниже сорока трех градусов днем и тридцати девяти в самый прохладный час ночи, а Махду изнемогал от усталости и страдал от натертых седлом ссадин, они двигались неспешным шагом, пускаясь в путь в два часа пополуночи и останавливаясь на привал перед самым восходом солнца, чтобы отдыхать до двух часов следующего утра.

Таким образом, покрывая в среднем по двадцать пять миль в день, они проделали заключительную часть путешествия. И на рассвете последнего дня месяца мая увидели впереди Равалпинди и нашли Уолли, встречающего их (как он встречал каждое утро последние восемь дней) у третьего мильного камня на Пиндско-Джеламской дороге.

Аш отсутствовал восемь месяцев, в течение которых говорил по-английски, наверное, не более полудюжины раз, а все остальное время разговаривал, думал и видел сны на языке своей приемной матери Ситы.

В июне в Пинди лучше не соваться. Нещадная жара, ослепительный блеск солнца и пыль превращают город в ад, и люди, по роду службы привязанные к конторе, казарме или плац-параду, зачастую становятся жертвами неприятного разнообразия болезней, вызванных жарой, начиная от теплового удара и кончая москитной лихорадкой.

Гигантская мелия во дворе бунгало Уолли была серой от пыли выжженной равнины, и, когда дул знойный ветер, листья дерева не шелестели, а сухо щелкали, точно игральная кость в кожаном сосуде для встряхивания, или стучали, как иссохшие кости скелета. Горы больше не были видны, скрытые облаками пыли и знойным маревом.

– Каково это – снова стать простым лейтенантом после восьми месяцев важничанья в должности капитана, облеченного властью над бессчетными тысячами? – с любопытством поинтересовался Уолли.

– Скучно, – сказал Аш. – Скучно, но спокойно. Как по-твоему, сколько пар носков мне взять?

Со дня возвращения Аша прошла почти неделя, и он снова готовился отбыть из Равалпинди, на сей раз в отпуск. Он должным образом явился в штаб армии, где коротко доложил о выполнении задания и подробно рассказал о недостойном поведении раны некоему полковнику Дортону, который заслужил прозвище «Соня» благодаря привычке засыпать в рабочие часы в конторе. Полковник подтвердил свое полное соответствие прозвищу и просидел все время доклада с закрытыми глазами, которые открыл через две минуты после того, как доклад был закончен, уставился затуманенным взглядом в точку пространства между собой и Ашем и промямлил, что мистеру Пелам… э-э… Мартину следует явиться в департамент генерал-адъютанта, где майор Бойл поручит ему новое задание.

Но предсказание окружного инспектора в Динагунже оказалось верным. Никакой особой причины для спешного возвращения Аша в Равалпинди не было. Майор Бойл лежал с тяжелым приступом дизентерии, а больше никто в департаменте генерал-адъютанта, похоже, слыхом не слыхивал о лейтенанте (а впоследствии капитане) Пелам-Мартине и тем более не имел для него никаких приказов. Судя по всему, он вполне мог не приезжать: после того как Аша лишили почетного звания, которое он носил последние восемь месяцев (и после отправки немедленного уведомления об этом в бухгалтерию), никто не знал толком, что с ним делать дальше. Аш попросил позволить ему вернуться в свой полк, но ему довольно резко ответили, что такие вопросы решает командующий корпусом разведчиков, который пришлет за ним, когда сочтет нужным.

В общем и целом возвращение домой получилось безрадостным, и если бы не Уолли, Аш, вполне возможно, сразу же подал бы в отставку и отправился исследовать Тибет или поступил бы на грузовое судно палубным матросом – все, что угодно, лишь бы убежать от томительной скуки гарнизонной жизни и избавиться от гложущего чувства беспокойства, поселившегося в душе с того момента, как он в последний раз увидел Джули у Жемчужного дворца в Бхитхоре. Во время быстрого путешествия через Раджпутану и Пенджаб обратно в Динагунж оно временно утихло, но здесь, в Равалпинди, где заняться было почти или совсем нечем, вернулось мучить Аша, и только присутствие жизнерадостного Уолли, выказывавшего живейший интерес к подробностям каридкотско-бхитхорского предприятия, не позволяло этому чувству развиться до болезненной степени.

Аш поведал Уолли историю, вызвавшую столь мало интереса у сонного полковника Дортона, но на сей раз более обстоятельно и подробно, хотя он не открыл правды о Джули и, как ни странно, умолчал о том, что Каридкот оказался Гулкотом его детства. Даже со своим близким другом он не хотел – не мог – говорить о Джули, и имей он возможность вообще исключить ее из рассказа, он бы так и сделал. Но за отсутствием такой возможности он упоминал о Джули лишь по необходимости и так, словно она была не столько конкретной личностью, сколько абстрактной проблемой, которую приходилось улаживать с правителем Бхитхора. Почему он умолчал о другом обстоятельстве, оставалось загадкой даже для него самого. В конце концов, это было самым удивительным во всей истории, и Уолли, знавший сагу о гулкотском детстве, пришел бы в восторг, узнав, что Каридкот – то самое княжество, которое Аш описывал ему однажды лунной ночью среди руин Таксилы.

Однако Аш скрыл сей важный факт, и без него рассказ о смерти Биджу Рама потерял значительную долю смысла. Со всем остальным никаких проблем не возникло, и Уолли слушал и задавал вопросы с таким же живым любопытством, как Джхоти, и с таким же энтузиазмом.

По сравнению со столь увлекательными приключениями, признался Уолли, его собственная жизнь в этот период была прискорбно неинтересной. Он, как и следовало ожидать, воспылал любовью и охладел к нескольким очаровательным молодым женщинам, сочинил уйму скверных стихов, сломал ключицу во время игры в поло и за один вечер просадил в покер месячное жалованье.

Сдав наконец экзамен на звание лейтенанта, он получил и принял предложение поступить в корпус разведчиков, куда отправится в августе.

Выслушав поздравления друга, Уолли добавил, что отложил подачу заявления об отпуске перед переходом на новое место службы, надеясь дождаться Аша и провести время с ним.

– Тебе, разумеется, тоже положен отпуск. Ты не отдыхал с прошлого лета, и, ясное дело, если ты попросишь отпуск на пару месяцев, твою просьбу удовлетворят без всяких возражений.

Такая мысль не приходила Ашу в голову – главным образом потому, что добрые две трети времени, проведенного с каридкотским табором, представлялись ему некой восхитительной формой отпуска и требовать сейчас еще один казалось уже наглостью. Но, принимая в расчет то, что у департамента генерал-адъютанта нет для него никаких приказов, а майор Бойл по-прежнему остается на больничной койке, он решил, что ничего плохого не будет, коли он обратится с такой просьбой. В худшем случае начальство ответит отказом, а в лучшем – даже обрадуется возможности избавиться от него на некоторое время.

Посему он безотлагательно подал заявление об отпуске на шесть недель и получил вовсе не отказ, а предложение взять восемь недель: две дополнительные недели в порядке вознаграждения, поскольку он непрерывно находился при исполнении служебных обязанностей длительный период времени, включающий Новый год, христианские праздники Рождества, Троицы и Пасхи, индусский праздник Дивали и мусульманский Ид-аль-Фитр.

Аш не особо обрадовался дополнительным двум неделям, когда узнал, что запрет на его въезд в Северо-Западную пограничную провинцию по прежнему остается в силе, а следовательно, он не сможет посетить Мардан и не увидит Зарина (разве что тот сумеет взять увольнительную на несколько дней и приехать в Равалпинди) еще целый год, а возможно, и дольше, если командующий корпусом разведчиков сочтет целесообразным продлить срок действия запрета.

Вернувшись в бунгало, Аш сообщил новости Уолли и написал три письма: одно – командующему, полковнику Дженкинсу, с просьбой разрешить ему вернуться в свою часть; второе – Уиграму Бэтти, с просьбой замолвить за него словечко, и третье – Зарину. Полковник Дженкинс находился в отпуске и не мог ответить, но его заместитель написал, что просьба Аша принята и будет, он уверен, сочувственно рассмотрена командующим сразу по возращении последнего в Мардан. Уиграм же в теплом письме, полном новостей из полковой жизни, пообещал сделать все возможное, чтобы ускорить восстановление Аша на прежнем месте службы. Зарин не написал, но через странствующего барышника, хорошо знакомого им обоим, передал устное послание, в котором уславливался о встрече с Ашем в одном доме на окраине Аттока.

– Рисалдар сейчас не может взять отпуск, – пояснил барышник, называя так получившего повышение Зарина. – Но ему разрешено отлучиться на день, так что он выедет вечером следующей пятницы и, если все сложится удачно, доберется до Аттока к полуночи. Если это неудобно, сахибу нужно лишь послать тар.

Посыльный поклонился и уже хотел удалиться, но вдруг что-то вспомнил и вернулся.

– Фу, чуть не забыл: в самый последний миг Зарин-хан сказал, что, если сахиб пожелает взять с собой Ашока, все устроится наилучшим образом. Это один из саисов сахиба? Говорят, из жителей равнин получаются хорошие конюхи. Мой собственный саис…

Он пустился в рассуждения о достоинствах и недостатках конюхов, тем самым избавив Аша от необходимости отвечать на столь затруднительный вопрос. Смысл малозначащего с виду, напоследок добавленного замечания Зарина представлялся ясным. Маленький городок Атток расположен на восточном берегу Инда, и, чтобы оттуда добраться до Северо-Западной пограничной провинции, нужно всего лишь переправиться через реку. Будет лучше, если Аша никто там не увидит: его появление в этом месте может быть истолковано как попытка нарушить запрет и, скорее всего, снизит его шансы получить разрешение вернуться в корпус в ближайшем будущем. Однако поскольку Зарин располагает всего одним свободным днем, они проведут больше времени вместе, если встретятся не в Равалпинди, а в Аттоке.

Уолли подал заявление об отпуске, едва узнал, что просьбу Аша удовлетворили, но если Ашу позволили уйти в отпуск немедленно, то Уолли разрешили оставить служебные обязанности только через десять дней, и ни днем раньше.

– Я все испробовал, но старый негодяй был непреклонен, – печально объяснил Уолли. – Похоже, они не могут сейчас отпустить своего любимчика, так как Джонни Ривз выбрал именно этот момент, чтобы выбыть из наших рядов.

– Он что, умер? – испуганно спросил Аш.

– Нет. Дизентерия. Уже шестой случай. Ну ладно, здесь ничего нельзя поделать, а потому я думаю, что тебе лучше выехать вперед. Мы договоримся встретиться где-нибудь, как только я освобожусь.

Такой план устраивал Аша больше любого другого, поскольку давал ему свободу действий на ближайшие несколько дней и избавлял от необходимости объяснять свое намерение посетить Атток, каковой вопрос он предпочитал не обсуждать с Уолли. Они двое условились встретиться в Мури и оттуда отправиться пешком в Кашмир, взяв с собой носильщика Уолли, Пир Бакша, и при надобности наняв других слуг, чтобы все сопровождавшие Аша в Бхитхор могли взять отпуск.

И Махду, и Гул Баз заявили, что не желают брать отпуск, но в конце концов поддались на уговоры, и Аш заказал место в почтовой тонге и посадил в нее Махду.

– А когда ты вернешься, мы наймем тебе помощника, ча-чаджи. Он будет выполнять все твои приказы и научится так хорошо готовить, что тебе останется лишь присматривать за ним. Пора освободить тебя от забот и переложить основное бремя твоих обязанностей на кого-нибудь другого.

– В этом нет необходимости, – проворчал Махду. – Я не настолько стар и все еще в состоянии зарабатывать на жизнь своим трудом. Или я тебя больше не устраиваю?

Аш рассмеялся и велел старику не болтать вздора, так как он прекрасно знает, что незаменим.

Гул Баз, Кулу Рам и остальные отбыли на побывку в родные места в тот же день, а с наступлением темноты Аш отправился на Центральный бульвар и, остановив проезжавшую мимо икку, велел вознице отвезти себя в один дом на базарной площади, где у него дела. Он вернулся в бунгало далеко за полночь и примерно через пять часов, после завтрака с Уолли, уехал в тонге, взяв с собой небольшое количество багажа и направившись якобы в Мури.

На ведущей в Мури дороге было несколько гостиниц, и Аш остановился в самой малолюдной из них, где отпустил икку. Выбрав наименее душную комнату, он растянулся на незастеленной кровати и наверстал упущенное в части сна. Проснувшись ближе к вечеру от шума, произведенного двумя въехавшими во двор всадниками, он вышел поприветствовать своего друга, некоего Казима Али, чей отец являлся владельцем половины суконных лавок на равалпиндской базарной площади и чьего прибытия он, похоже, ждал.

Они с Казимом Али обменялись несколькими словами, и второй всадник спешился. Аш взял у него лошадь и сказал кхансамаху гостиницы, что будет отсутствовать пару ночей, но слуга его друга остается присматривать за багажом и должен быть обеспечен постелью и пищей. К задней луке седла был приторочен небольшой узел. Удалившись на изрядное расстояние от гостиницы, Аш остановился у первой же купы деревьев, переоделся в извлеченный из узла костюм и продолжил путь в обличье кашмирского пандита.

Достигнув Хасан-Абдала в сумерках, он купил еды с лотка у обочины и отпустил лошадь пастись, пока ужинал на травянистом склоне холма, обращенном к гробнице Лаллы Рук. Предстояло покрыть еще тридцать миль, но, поскольку Зарин выедет из Мардана лишь после заката, торопиться не было нужды. Аш сидел у тихой гробницы, прислушиваясь к хрумканью лошади, щиплющей сухую траву, и наблюдая, как на далеких холмах гаснут отблески заката и небо над ними украшается звездами. Наконец в жаркой, пахнущей пылью темноте взошла луна. По залитой желтовато-белым лунным светом дороге можно было ехать с приличной скоростью, а отдых и свежий воздух настолько взбодрили лошадь, что она доставила Аша к высокому старому дому на окраине Аттока гораздо быстрее, чем он рассчитывал.

Дом стоял в большом саду, обнесенном стеной. Его владелица Фатима-бегума, пожилая сестра Кода Дада, ныне вдовая, часто принимала там своих племянников и их друзей, и Аш не раз останавливался под сим гостеприимным кровом. Сегодня старая дама уже отошла ко сну, ибо час был поздний, и, так как привратник сказал, что рисалдар-сахиб Зарин-хан еще не прибыл, Аш оставил лошадь на его попечение, а сам неспешно двинулся через спящий город, мимо стен большой каменной крепости императора Акбара, которая вот уже почти два века охраняла переправу. Потомки первых паромщиков все еще занимались ремеслом своих предков, но вскоре им предстояло исчезнуть, поскольку англичане построили понтонный мост через Инд и ныне подавляющее большинство людей пользовалось им.

Аш остановился на повороте дороги, откуда был виден мост, и в ожидании Зарина присел на корточки в тени. В этот час почти все спали, и казалось, кроме часового на посту у моста, бодрствовал один только Аш. Звучный голос «отца рек», несущего свои вспененные воды через Аттокское ущелье, гремел в ночи, но топот конских копыт разносился далеко в недвижном воздухе, и Аш расслышал его сквозь шум воды.

Потом топот приблизился, сменился гулким дробным стуком по деревянному настилу моста, и Аш увидел не одного всадника, а двух. Зарин (посадку этой головы и разворот этих плеч нельзя было не узнать) взял с собой еще кого-то. Однако, несмотря на яркий лунный свет, Аш узнал второго всадника, лишь когда они поднялись по откосу. Он стремительно вскочил на ноги, бегом бросился вперед, обеими руками ухватился за стремя Кода Дада и прижался лбом к стопе старика.

– Я приехал убедиться, что с тобой все в порядке, сынок, – промолвил Кода Дад, наклоняясь и обнимая Аша.

– А также узнать новости о бывшем Гулкоте, – ухмыльнулся Зарин, спешиваясь.

– И для этого тоже, – укоризненным тоном сказал Кода Дад. – Но я тревожился за тебя с тех самых пор, как мы узнали – слишком поздно, – что за людей ты сопровождаешь через Индию. Если бы кто опознал тебя там, вполне возможно, тебе по-прежнему грозила бы опасность, и я рад видеть, что ты цел и невредим.

«Все равно что вернуться домой», – подумал Аш, шагая по выбеленной лунным светом дороге между Зарином, шедшим с одной стороны от него, и Кода Дадом, ехавшим медленным шагом с другой стороны. После выжженных пустынных равнин Раджпутаны самый шум реки придавал сил и вселял в душу Аша спокойствие, а более всего радовало сознание, что он находится в обществе двух людей, с которыми может свободно говорить о Гулкоте, ведь оба они настолько тесно связаны с его детством, что знают о нем практически все.

За исключением нескольких деталей, касающихся Джули, он мог рассказать Зарину и Кода Даду все о событиях последних восьми месяцев, и одно это, если не считать радости от встречи с ними, приносило Ашу огромное облегчение. Потребность выговориться перед кем-нибудь, кто в полной мере поймет все сложности ситуации, в которой он оказался, нарастала в нем много недель, хотя он лишь несколько дней назад понял, насколько острой она стала и насколько ему необходимо излить душу и избавиться от сомнений, чувства вины и тревоги – и от призраков прошлого.

Той ночью они мало разговаривали, поскольку все трое валились с ног от усталости. Едва улегшись в постель, Аш заснул крепким сном, каким не спал уже много недель.

Его кровать выставили на частично огороженную стенками крышу, где было прохладнее, и, проснувшись на жемчужной заре знойного дня, он глянул вниз за парапет и увидел Зарина, совершающего молитву в саду. Дождавшись окончания намаза, Аш спустился с крыши, чтобы побеседовать с другом, прогуливаясь среди фруктовых деревьев под пение, щебет и карканье птиц, приветствующих новый день. Речь у них шла главным образом о полке (с разговором о Гулкоте можно было подождать, пока не проснется Кода Дад), и Зарин заполнил образовавшийся за минувший год пробел, сообщив Ашу ряд сведений, которые он по той или иной причине не хотел доверять базарному письмописцу. Подробности своей личной жизни и новости о разных людях из прежнего подразделения Аша; известие о возможном столкновении с афридийскими джоваками из-за строительства дороги через Хайберский перевал и о похвальном выступлении солдат, эскортировавших старшего сына падишахини Виктории, принца Уэльского, во время его визита в Лахор прошлой зимой.

Принц, сказал Зарин, остался настолько доволен выправкой и поведением разведчиков, что написал о них своей августейшей матери, которая в ответ назначила его почетным полковником корпуса и отдала приказ, чтобы впредь разведчики именовались Королевским корпусом разведчиков и украшали знамена и предметы снаряжения королевской монограммой на фоне ордена Подвязки. (Сделанный Зарином перевод последнего слова премного удивил бы чиновников геральдической палаты.) Ко времени, когда они закончили завтрак, солнце уже взошло. Аш и Зарин засвидетельствовали свое почтение хозяйке дома – пожилая дама приняла гостей, сидя за древним и сильно потрепанным чиком, сквозь который ее было хорошо видно, но который служил для формального соблюдения правил пурдаха, – и отправились на поиски Кода Дада.

Было слишком жарко, чтобы выходить наружу, и они трое провели день в старой комнате с высоким потолком – самой прохладной в доме и потому отведенной Кода Даду. Здесь, защищенные от зноя кускусами, они уселись скрестив ноги на приятно прохладном полу из полированного чунама, и Аш в третий раз рассказал историю о путешествии в Бхитхор, на сей раз с начала и до конца, ничего не обойдя молчанием, кроме того обстоятельства, что он всем сердцем полюбил девушку, в прошлом известную всем троим под прозвищем Каири-Баи.

Зарин прерывал повествование вопросами и восклицаниями, но Кода Дад, никогда не отличавшийся словоохотливостью, слушал молча, хотя Аш обращался скорее к нему, нежели к Зарину. Старик изумленно хмыкнул, когда дело дошло до случайно найденной жемчужной серьги Хира Лала, с мрачным удовлетворением кивнул, выслушав рассказ о смерти Биджу Рама, и улыбкой одобрил поведение Аша в деле с попыткой шантажа, предпринятой раной. Но в остальном он не высказал никаких замечаний и, после того как история закончилась, промолвил лишь:

– Да, для Гулкота настали черные дни, когда раджа пленился красотой злонравной и алчной женщины, и многие поплатились жизнью за его глупость. Однако, несмотря на все свои недостатки, он был хорошим человеком, как мне прекрасно известно. Мне прискорбно слышать, что он умер. Он был мне добрым другом на протяжении многих лет, прожитых мной под его покровительством, – тридцати трех лет, ведь мы оба были совсем молодыми в первую нашу встречу. Молодыми и сильными. И беспечными… беспечными…

Он глубоко вздохнул и снова умолк, и спустя несколько мгновений Аш, охваченный странным чувством паники, понял, что Кода Дад погрузился в старческую дремоту. Только тогда он впервые заметил перемены, произошедшие в облике старика с их последней встречи: худобу тела, частично скрываемую просторным патханским костюмом; многочисленные новые морщины, избороздившие знакомое лицо; странную прозрачность желтоватой кожи, некогда смуглой и плотной, и тот факт, что под красной краской волосы и борода у него теперь белоснежные… и очень редкие.

Аш заметил бы все это сразу, не будь он так поглощен собственными делами, и сейчас, когда у него вдруг открылись глаза, испытал потрясение и ужас, впервые по-настоящему осознав скоротечность человеческой жизни и стремительность бега времени. Ему показалось, будто он внезапно наткнулся на одну из таких вех, которые, оставшись далеко позади, сохраняются в памяти как знаменующие конец некой фазы – или некий поворотный пункт? По-видимому, поднявшиеся в душе чувства отразились у него на лице. Отведя глаза в сторону, он встретил пристальный взгляд Зарина и прочитал в нем понимание и сочувствие.

– Нам всем не избежать этого, Ашок, – тихо промолвил Зарин. – Ему уже далеко за семьдесят. Немногие доживают до такого возраста, и лишь единицы из них довольны своей судьбой. Моему отцу повезло: он прожил содержательную и достойную жизнь, а это самое большее, о чем человек может просить Бога. Да будет нам двоим дарована такая же судьба.

– Аминь, – прошептал Аш. – Но я… я не сознавал… Он болел?

– Болел? Нет, болезнь здесь ни при чем, если не считать болезнью старость. Это всего лишь бремя прожитых лет. И кто знает, не проживем ли мы гораздо дольше? Но для моих соплеменников семьдесят лет – глубокая старость.

Аш знал, что это правда. Племена в Пограничных горах вели трудную, полную лишений жизнь, и мужчина там считался стариком в сорок, тогда как его жена зачастую становилась бабушкой, еще не достигнув тридцатилетия, а Кода Дад прожил свыше семидесяти лет, обещанных потомкам Адама. В последнее время жизнь начала казаться Ашу слишком длинной, она представлялась ему бесконечной, ведущей в никуда дорогой, по которой он должен идти один; однако сейчас он вдруг понял, что она ужасающе коротка, и был потрясен этим банальным открытием. Зарин, по-прежнему наблюдавший за ним и достаточно хорошо знавший друга, догадался о ходе его мыслей и сказал в утешение:

– Но я по-прежнему с тобой, Ашок. И полк тоже.

Аш молча кивнул. Да, у него есть Зарин и есть полк, а когда ему разрешат вернуться в Мардан, там будет еще Уолли, и деревня Кода Дада находится всего в миле от границы, на расстоянии короткого перехода. Кода Дад, столь резко состарившийся… Вглядываясь в лицо спящего патхана, Аш увидел на нем линии характера, вырезанные так же отчетливо, как линии морщин, проведенные временем: доброту и мудрость, твердость духа, честность и чувство юмора. Мужественное и спокойное лицо. Лицо человека, который много повидал на своем веку и примирился с судьбой, приняв все плохое и хорошее в ней как неотъемлемую часть существования – и неисповедимого замысла Божия.

Окинув мысленным взором собственные достижения в свете долгой, насыщенной событиями жизни Кода Дада, Аш с убийственной ясностью осознал, что в общем и целом они представляют собой короткий список плачевных неудач. Он начал с того, что выставил себя полным дураком, влюбившись в Белинду, и закончил тем, что потерял Джули. А в промежутке подвел Джорджа, показал себя недисциплинированным и не оправдавшим надежд офицером и – косвенно – стал причиной смерти Ала Яра. Ведь если бы не его донкихотское поведение в истории с карабинами, Ала Яр до сих пор был бы жив и, возможно, в данный момент благодушно болтал бы с Махду на задней веранде бунгало в Мардане.

Конечно, в противовес этому можно было сказать, что он спас жизнь Джхоти, отомстил за смерть Хира Лала и преуспел, спасая репутацию и казну Каридкота. Но это не возмещало горестного перечня прошлых неудач и того факта, что его короткий и страстный роман с Джули только сделает еще несчастнее участь, на которую она обрекла себя своей преданностью, – участь, о которой он не позволял себе думать.

У него осталось мало приятных воспоминаний о прошлом и еще меньше надежд на будущее. Но к первым всегда относился Кода Дад, источник мудрости и утешения, надежная опора. Кода Дад и Зарин, Махду и Уолли. Всего четыре человека из бессчетных миллионов, населяющих мир, но бесконечно важные для него. И он потеряет их всех. Когда Кода Дад с Зарином переправятся обратно через Инд, а Уолли через месяц уедет в Мардан, он не сможет последовать за ними, ибо они будут находиться на территории, закрытой для него до тех пор, пока разведчики не согласятся взять его обратно, что, насколько понимал Аш, может произойти еще не скоро, через годы. А коли так, значит, возможно, он видит Кода Дада в последний раз.

Что же касается Махду, он тоже стареет и слабеет, и если Кода Дад, непоколебимый, может протянуть еще долго в таком состоянии, то сколько же остается Махду, который не обладает и половиной жизненной силы старого патхана, хотя равен ему по возрасту? Думать об этом было невыносимо. Однако Аш думал об этом сейчас, мрачно и безнадежно, видя свою жизнь подобием непрочного дома – пустого без Джули, – который некогда он собирался наполнить сокровищами. Дом, стоящий на четырех опорах, из коих две источены временем и едва ли прослужат долго… Когда две эти опоры упадут, как непременно случится однажды, возможно, стены еще устоят. Но если подломится и третья, положение станет отчаянным, а лишившись всех четырех опор, дом рухнет и развалится, явив взорам свою пустоту.

Голова Кода Дада качнулась и упала на грудь, и это движение разбудило его.

– Значит, в Гулкоте новый правитель, – сказал старик, продолжая разговор с того места, на котором задремал. – Это хорошо. При условии, что он пошел не в мать. Но если Богу будет угодно, отцовская кровь в нем окажется сильнее, а коли так, Гулкот… нет, ведь теперь княжество называется иначе. Я запамятовал новое название, но неважно. Для меня оно навсегда останется Гулкотом, и я всегда буду вспоминать о нем с теплым чувством. Покуда мать моих детей не умерла, мне славно жилось там. Хорошая жизнь… Да, хорошая жизнь. О! вот и Хабиба. Я и не знал, что уже так поздно.

Когда солнце скрылось за холмами и воздух стал свежеть, Аш и Зарин вышли выгулять лошадей в пыльных сумерках, а возвратившись, обнаружили, что бегума пригласила к обеду нескольких старых друзей и приятелей своего брата, так что тем вечером возможности поговорить наедине им не представилось. Завтра было воскресенье, и, поскольку Зарину нужно было вернуться в Мардан вовремя, чтобы успеть подготовиться к построению в понедельник (в жаркий сезон оно проводилось в 5.30 утра), отец и сын собирались выехать вскоре после того, как стемнеет. Все трое провели этот день так же, как предыдущий, беседуя в комнате Кода Дада и отдыхая в знойные послеполуденные часы. Ближе к вечеру бегума прислала служанку сказать Зарину, что тетушка хочет поговорить с ним о возможной покупке земельного участка близ Хоти-Мардана, а Аш и Кода Дад поднялись на крышу подышать свежим воздухом, пока солнце спускается за горы в окрестностях Аттока.

Они впервые оказались наедине, а примерно через час Кода Дад уедет, и неизвестно, когда еще они свидятся. Но хотя Аш многое отдал бы за возможность обратиться к старшему другу за советом и утешением, как он часто делал в прошлом, в бытность свою ребенком в Гулкоте и младшим офицером в Мардане, он не находил в себе сил для этого. Проблема была слишком личной, рана еще кровоточила, и он боялся касаться ее, а потому болтал о разных пустяках – о предстоящем отпуске в Кашмире и о перспективе славной охоты – беззаботным веселым тоном, который обманул бы девяносто девять человек из ста, но нисколько не обманул Кода Дада.

Старый патхан слушал и кивал, но хранил молчание. В небе запылало зарево заката, первое легкое дуновение вечернего ветра принесло из отдаленного города чуть слышный протяжный крик: «Ла илла-ха! Ил илла-хо!» – «Нет Бога, кроме Бога!» То был голос муэдзина, призывающего к молитве с минарета аттокской мечети, и Кода Дад поднялся на ноги, развернул маленький коврик, принесенный на крышу, обратился лицом в сторону Мекки и приступил к вечернему намазу.

Аш глянул вниз через парапет и увидел, что несколько домочадцев делают то же самое в саду, а старый носильщик совершает намаз на дороге за воротами. Минуту-другую он наблюдал, как они наклоняются вперед, касаются лбом земли, выпрямляются и снова низко наклоняются, бормоча традиционные для этого часа молитвы, а потом обратился лицом на северо-восток, где, сокрытая знойным маревом, пыльной пеленой и расстоянием, находилась Дур-Хайма. Но он не произнес обычные в таких случаях слова – древнюю индусскую молитву, выбранную им в далеком прошлом. Он собирался, но, прежде чем слова сформировались в уме, мысленный образ богини его детства поблек и растаял, и неожиданно для себя он стал думать о Джули.

Он сказал девушке, что будет думать о ней каждый день, однако старался не делать этого – отчасти потому, что мысли о Джули причиняли нестерпимую боль, но также и потому, что он твердо решил последовать совету ее дяди и оставить прошлое позади. Это было все равно что заложить засовами дверь и навалиться на нее всем телом, пытаясь сдержать напор прибывающей снаружи воды, и хотя отдельные струйки неизбежно просачивались сквозь щели у косяков и трещины в дверном полотне, до сих пор Ашу удавалось ограждать себя от самого страшного. Но сейчас вдруг засовы сорвались с креплений, дверь распахнулась, и он снова захлебнулся в той же яростной волне любви, муки и горечи утраты, какая нахлынула на него в палатке Кака-джи, когда он осознал, что воззвал к любимой в последний раз и потерпел поражение – и никогда больше не увидит Джули…

Кода Дад закончил молиться и повернулся к Ашу, который стоял спиной к нему, глядя на ведущую в Пинди дорогу и восточный горизонт, где полная луна медленно всплывала в небо, в то время как солнце садилось на пылающем, пыльном, золотом западе. Напряженность этой спины и нервные движения худых рук, судорожно сжимающихся в кулаки и снова разжимающихся, сказали Кода Даду больше, чем нарочитая беззаботность болтовни Аша, и старик тихо спросил:

– В чем дело, Ашок?

Аш быстро повернулся – слишком быстро, не успев придать лицу спокойное выражение, – и Кода Дад невольно ахнул, как ахает любой при виде физических страданий своего ближнего.

– Ай, дитя мое, неужто все так плохо? – воскликнул Кода Дад, глубоко встревоженный. – Нет-нет, не лги мне! – Он вскинул ладонь, пресекая машинальные возражения Аша. – Недаром я знаю тебя с семи лет. И я не настолько ослеп, чтобы не видеть, что написано на твоем лице, и не настолько оглох, чтобы не слышать, что звучит в твоем голосе, и вдобавок не настолько стар, чтобы забыть собственную молодость. Кто она, сынок?

Аш изумленно уставился на него:

– Она?

– Ты забываешь, что прежде я уже видел тебя в похожем смятенном состоянии, – сухо промолвил Кода Дад. – Тогда это была ребяческая любовь – детская глупость, не более того. Но сейчас… сейчас, мне кажется, твое чувство гораздо серьезнее, ибо ты уже не мальчик. Это Каири-Баи, верно?

Аш задохнулся и побледнел.

– Откуда вы… Но вы не можете… Ведь я не…

Он замолчал, и Кода Дад сказал, покачав головой:

– Нет, ты не выдал себя ни единым словом. Но то, что осталось непроизнесенным, заставило меня заподозрить, что дело неладно. Ты вел речь о двух невестах и младшую называл по имени, подробно описывал ее, рассказывал, что она говорила и делала. О старшей же упоминал только при необходимости, и тогда твой голос менялся, становился невыразительным и принужденным. А ведь речь шла о той самой Каири-Баи, которую все мы знали и которой ты обязан своим побегом из Хава-Махала. Однако ты почти ничего не рассказал о ней, словно она – незнакомый тебе человек. Это говорит само за себя. Это – и перемена, произошедшая с тобой. Ничего другого быть не может. Я прав?

Аш криво улыбнулся:

– Вы всегда правы, отец. Но мне стыдно, что порой меня видно насквозь и что мое лицо и голос выдают меня с потрохами.

– Ты не должен стыдиться, – невозмутимо сказал Кода Дад. – Никто, кроме меня, ни о чем не догадался бы, да и я догадался потому лишь, что давно знаю и люблю тебя, и еще потому, что прекрасно помню былые дни. Не стану ничего выпытывать у тебя, но я за тебя тревожусь, сынок, и если я в силах чем-нибудь помочь тебе…

– Вы всегда мне помогали, – быстро сказал Аш. – Я полагался на вашу помощь в детстве и в бытность свою зеленым новобранцем. И я отлично знаю, что избежал бы многих неприятностей, если бы чаще следовал вашим советам.

– Тогда рассказывай, – промолвил Кода Дад.

Он сел, скрестив ноги, на теплый камень и приготовился слушать, а Аш облокотился о парапет и, устремив взгляд на Инд, красно-золотой в последних лучах заката, рассказал все, что выпустил из своей истории накануне, умолчав единственно о событиях одной ночи…

Когда он закончил, Кода Дад вздохнул и сказал без видимой связи с услышанным:

– Ее отец отличался великой отвагой и обладал многими достоинствами, и он мудро правил своим народом – но не своими домочадцами. Здесь он проявлял слабость и леность, потому что не выносил женских слез, споров и ссор. Хай май!

Он помолчал, погрузившись в воспоминания о прошлом, а потом сказал:

– Однако он тоже никогда не нарушал обещаний. Дав слово, он держал его, как подобает раджпуту[1]. Не приходится удивляться, что Каири-Баи поступила так же, – из твоего рассказа я понял, что она унаследовала от отца только хорошие черты. Сейчас случившееся представляется тебе великим горем, но со временем ты поймешь: для вас обоих было лучше, что она нашла в себе мужество сдержать свое слово, ведь если бы она поступила, как ты хотел, – и осталась бы в живых, в чем я сильно сомневаюсь, – вы не обрели бы счастья вместе.

Аш оторвался от созерцания темнеющей реки и резко спросил:

– Почему вы так говорите? Я бы сделал все – все возможное и невозможное.

И снова Кода Дад повелительно поднял жилистую руку, останавливая его.

– Не уподобляйся неразумному ребенку, Ашок. Я не сомневаюсь, что ты приложил бы все усилия к тому, чтобы она была счастлива. Но ты не в силах создать новый мир или повернуть время вспять. Это мог бы сделать лишь Единый Бог – при необходимости. А для вас это было бы совершенно необходимо! Сам я мало общался с твоими соплеменниками, но у меня есть сыновья и родственники, которые знают обычаи и нравы сахиб-логов. Имея уши, я слушал и многое узнал за годы, прошедшие после моего отъезда из Гулкота. И поскольку я не думаю, что все слышанное мной – ложь, ты, Ашок, сейчас выслушаешь меня.

Аш слабо улыбнулся и шутливо козырнул, но Кода Дад нахмурился, призывая к серьезности, и резко сказал:

– Это не предмет для шуток, сынок. Давным-давно, когда компания-бахадур, – (он имел в виду Ост-Индскую компанию), – только начала править и в Индии еще не появились мем-сахибы, сахибы брали в жены местных женщин и никто ничего не имел против. Но потом Компания разрослась и окрепла, британские корабли привезли сюда много мем-сахиб, и мем-сахибы стали осуждать принятые порядки, открыто презирая всех, кто знался с индийскими женщинами, – а больше всего тех, кто состоял с ними браке, – и выказывая оскорбительное пренебрежение детям смешанной крови. Увидев это, жители Индии вознегодовали и тоже стали выступать против таких союзов, так что ныне и те и другие относятся к ним одинаково плохо. Посему ни соплеменники Каири, ни твои соотечественники не позволили бы вам сочетаться браком.

– Они не смогли бы помешать нам, – раздраженно выпалил Аш.

– Возможно. Но они попытались бы. И если бы ты настоял на своем и женился на Каири, ты бы скоро обнаружил, что очень и очень немногие мем-логи согласны общаться с ней, или приглашать ее к себе в дом, или позволять своим дочерям приходить к ней в дом. Никто не обращался бы с ней как с равной, даже ее соплеменники, которые тоже отказались бы знаться с ней и за глаза говорили бы о ней плохо, поскольку она, королевская дочь, вынуждена терпеть такое обхождение от женщин-ангрези, чьи родители далеко не столь знатного происхождения. Они презирали бы Каири так же, как презирает рана и его высокородные подданные, потому что ее дед был фаранги, а мать полукровкой. Как ты и сам понял в Бхитхоре, ее соплеменники могут быть такими же жестокими, как твои. Подобная слабость свойственна всем народам, и дело здесь в инстинкте, который коренится в человеческой природе глубже, чем разум: недоверие чистокровных к полукровкам. Человек не в силах преодолеть его, и если бы ты забрал Каири с собой, ты в самом скором времени обнаружил бы все это и обнаружил бы также, что здесь тебе не найти прибежища: твой полк не захотел бы взять тебя обратно, а другие полки не изъявили бы желания принять в свои ряды офицера, от которого отказались разведчики.

– Знаю, – устало сказал Аш. – Я тоже думал об этом. Но я человек не бедный, и мы нашли бы счастье друг в друге.

– Бешак[2]. Но – если только вы не поселились бы в дикой местности или не создали бы для себя новый мир – у вас были бы соседи, коренные жители деревни или города, и для них вы навсегда остались бы чужеземцами. Вполне возможно, вы бы приноровились к их образу жизни, заслужили их дружбу и признание и в конечном счете зажили в мире и довольстве. Но бардаст – терпимость – редкий цветок, который мало где растет и слишком легко вянет. Я знаю, сейчас твой путь труден, но, на мой взгляд, он наилучший для вас обоих. И если Каири имела мужество выбрать такой путь, неужто у тебя не хватит духа принять его?

– Я уже сделал это, – сказал Аш. И сухо добавил: – Ничего другого не оставалось.

– Вот именно, – согласился Кода Дад. – А потому роптать нет смысла. Написанного в Книге Судеб не изменить. Лучше возблагодарить небо за все хорошее, чем попусту тратить время на бесплодные сожаления о том, чего получить нельзя. В жизни много радостей помимо обладания одной женщиной или одним мужчиной – это даже ты должен понимать. Будь иначе, сколь печальным и безотрадным был бы мир для очень и очень многих, кто по невезению, или из-за внешней непривлекательности, или по любой другой причине так никогда и не находит свою любовь! Тебе повезло больше, чем ты думаешь. А теперь, – твердо сказал Кода Дад, – мы поговорим на другие темы. Час уже поздний, и мне нужно многое сказать тебе перед отъездом.

Аш ожидал, что старик заговорит об общих знакомых из приграничных деревень, но вместо этого он завел речь о далеком Кабуле, где, по его словам, в последнее время развелось много агентов и шпионов «рус-логов» и в городе даже получила хождение шутка, что из каждых пяти встреченных на улице человек один является слугой русского царя, двое работают на него за деньги, а двое оставшихся мечтают заняться тем же самым. Эмир Шер Алихан не питал особой любви к британцам, и, когда лорд Нортбрук, недавно ушедший в отставку генерал-губернатор, отказался дать ему твердые гарантии покровительства, эмир обратился к России. По этой причине в последние три года отношения между Британией и Афганистаном испортились, что вызывает тревогу.

– Надо надеяться, новый лат-сахиб сумеет прийти к взаимопониманию с эмиром, – сказал Кода Дад. – Иначе неизбежно вспыхнет вторая война между афганцами и раджем, а ведь первая должна была показать обеим сторонам, что ни одна из них не может извлечь выгоду из подобного конфликта.

Аш с улыбкой заметил, что, по словам дяди Каири, Рао-сахиба, никто не учится на ошибках родителей, а тем более дедов. Все люди, когда судят задним числом, убеждены, что поступили бы разумнее, и в попытке доказать это либо повторяют старые ошибки, либо совершают новые, которые станут осуждать их дети и внуки.

– Он сказал мне, – продолжил Аш, – что старики все забывают, а молодые воспринимают события, случившиеся задолго до их рождения, как древнюю историю, как дела давно минувших дней, которые, естественно, велись неправильно, поскольку все принимавшие в них участие – как можно заключить, глядя на оставшихся в живых, – были либо седовласыми подагриками, либо плешивыми старыми болванами. Иными словами, их собственными родителями, бабками и дедами, дядьями и тетками.

Кода Дад нахмурился, недовольный легкомысленным тоном Аша, и сказал довольно резко:

– Можешь смеяться, но было бы неплохо, если бы все те, кто, как я, помнит первую войну с афганцами, и все те, кто, как ты и мой сын Зарин, тогда еще не родились, поразмыслили бы хорошенько над тем конфликтом и его последствиями.

– Я читал о нем, – беспечно ответил Аш. – Не очень приятная история.

– Приятная! – возмущенно фыркнул Кода Дад. – Да уж, приятного в ней было мало, и все принимавшие в ней участие серьезно пострадали. Не только афганцы и ангрези, но и сикхи, джаты, пенджабцы и многие другие, служившие в огромной армии, посланной раджем против отца Шер Али, эмира Дост Мухаммеда. Та армия одержала великую победу, истребив несметное множество афганцев и заняв Кабул, где они оставались два года и, несомненно, собирались оставаться гораздо дольше. Однако в конечном счете им – почти семнадцати тысячам мужчин, женщин и детей – пришлось покинуть город и отступить через горы. И как по-твоему, сколько из них добралось до Джелалабада? Один! Всего один из всей огромной армии, выступившей из Кабула в год рождения моего сына Авал-шаха. Все остальные, за исключением нескольких, взятых в плен сыном эмира, погибли в горах, зверски убитые племенами, которые набросились на них, точно волки на стадо овец, ибо тогда стояла снежная зима и они ослабли от холода. Месяца через четыре мой отец проезжал той дорогой и видел кости, сплошь усыпавшие горные склоны на протяжении многих миль, словно…

– Я тоже видел, – сказал Аш. – Даже спустя много лет они по-прежнему остаются там. Но все это случилось в далеком прошлом, так с какой стати вам беспокоиться? Что вас тревожит, бапуджи?

– Многое, – сдержанно ответил Кода Дад. – Например, история, только что мной поведанная. Она произошла не так уж давно, еще живы многие люди, видевшие то, что видел мой отец, и наверняка есть другие, гораздо моложе меня, которые принимали участие в той резне и впоследствии рассказывали о ней своим детям и внукам.

– Ну и что с того? В этом нет ничего странного.

– Оно так, конечно. Но почему вдруг сейчас, спустя годы, история об истреблении той армии снова рассказывается в городах, деревнях и семействах по всему Афганистану и в граничащих с ним местностях? Я сам слышал ее раз двадцать за последние несколько недель, и это не предвещает ничего хорошего: она порождает самомнение и самоуверенность, побуждая наших молодых мужчин презирать радж и недооценивать его могущество и силу его армий. И любопытно еще одно: рассказчик почти всегда не местный житель. Проезжий купец, или повиндах, или странствующий нищий, или совершающий паломничество праведник, или человек, останавливающийся на ночлег по пути к родственникам, живущим в другой части страны. Эти пришельцы умело рассказывают историю, оживляя ее в памяти людей, которые впервые услышали ее в возрасте десяти, двадцати, тридцати лет и почти забыли, но теперь пересказывают друг другу, исполняются гордости и ведут всякие бредовые разговоры. Я начал задаваться вопросом, не стоит ли за этим что-нибудь. Какой-нибудь план… или некий человек.

– Например, Шер Али или русский царь? – предположил Аш. – Но зачем? Шер Али невыгодно развязывать войну с Британией.

– Верно. Но возможно, этого хочется рус-логам. Тогда Шер Али поспешит вступить в союз с ними, дабы иметь возможность призвать их на помощь в случае надобности. На границе всем известно, что рус-логи уже захватили значительную часть ханских территорий, а если они надежно укрепятся в Афганистане – как знать, не используют ли они его однажды в качестве плацдарма для завоевания Индии? Мне, например, совершенно не хочется, чтобы на смену раджу пришли рус-логи, хотя, честно говоря, дитя мое, я был бы очень рад, если бы радж убрался из нашей страны и власть снова перешла в руки тем, кому она принадлежит по праву, – уроженцам Индии.

– Вроде меня, – с ухмылкой заметил Аш.

– Перестань! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: коренным жителям, чьим предкам принадлежала эта земля, а не чужеземным завоевателям.

– Таким, как Великий Могол Бабур и прочие последователи Пророка? – насмешливо спросил Аш. – Они тоже были чужеземцами, завоевавшими страну индов, так что, если радж уберется отсюда, вполне возможно, коренные жители, чьим предкам принадлежала эта земля, в следующую очередь изгонят всех мусульман.

Кода Дад вскипел негодованием, но потом, осознав справедливость замечания, разом остыл и с невеселым смехом сказал:

– Признаюсь, об этом я не подумал. Да, конечно. Мы с тобой оба чужеземцы: я – патхан, а ты… ты и не индиец, и не британец. Но мусульмане пришли сюда много веков назад, и Индия стала для них родиной – единственной, какую они знают. Они укоренились здесь слишком глубоко, их не выкорчевать, а посему… – Он осекся и нахмурился. – С чего вдруг мы завели речь на эту тему? Я говорил об Афганистане. Меня тревожат события, назревающие по ту сторону границы, Ашок, и если ты можешь шепнуть словечко на ухо людям, облеченным властью…

– Кто – я? – перебил Аши расхохотался. – Бапу-джи, вы шутите, наверное. Да кто же станет меня слушать?

– Разве в Равалпинди нет бара-сахибов, полковников-сахибов и генералов-сахибов, которые прислушаются к тебе?

– К младшему офицеру? К человеку, не располагающему никакими доказательствами?

– Но я сказал тебе…

– Что какие-то люди ходят по деревням в пограничных местностях, рассказывая историю о событиях, случившихся еще до моего рождения. Да, я знаю. Но сведения, полученные из вторых рук, не являются доказательством. Мне потребуется больше, чтобы мне поверили, гораздо больше. Без этого надо мной просто посмеются, а более вероятно, резко выговорят мне за то, что я отнимаю у них драгоценное время базарными сплетнями, и заподозрят в попытке выставиться.

– Но безусловно, – настаивал Кода Дад, несколько озадаченный, – твое начальство в Равалпинди должно очень благоволить к тебе сейчас, после того как ты с честью выполнил столь трудную миссию. Не будь они высокого мнения о тебе, они бы не выбрали тебя для такого задания.

– Здесь вы ошибаетесь, отец, – горько сказал Аш. – Они выбрали меня только потому, что таким образом получали возможность отослать меня подальше от моих друзей и от границы. И еще потому, что хиндустани – мой родной язык, а для данного дела требовался человек, свободно говорящий на нем. Вот и все.

– Но теперь, когда ты вернулся, успешно справившись со всем…

– Теперь, когда я вернулся, они должны найти еще какой-нибудь способ избавиться от меня до той поры, пока мой полк не согласится взять меня обратно. Я для них настоящая головная боль. Нет, бапу-джи, вам лучше попросить Зарина поговорить с Бэтти-сахибом или командующим. Его, по крайней мере, выслушают, а меня и слушать не станут.

– И что я должен сказать Бэтти-сахибу? – раздался позади них голос Зарина.

Он поднялся по каменной лестнице бесшумно, поскольку Фатима-бегума не позволяла носить обувь в доме.

– Биллах! К старости я совсем оглох, – с досадой сказал Кода Дад. – Хорошо, что у меня нет врагов, ведь даже малое дитя может подкрасться ко мне без всякого труда. Я не услышал твоих шагов, а Ашок, который должен был услышать, говорил так громко, что слышал только свои глупые речи.

Зарин и Аш с ухмылкой переглянулись, и Аш сказал:

– Увы, бапу-джи, они отнюдь не глупые. Я по-прежнему остаюсь в немилости у начальства как в Равалпинди, так и в Мардане, и, пока я не отбуду наказание, они не станут считаться с моим мнением. К тому же они наверняка уже знают все это. У них шпионы повсюду – во всяком случае, должны быть.

– О чем идет речь? – спросил Зарин, садясь рядом с отцом. – О чем они наверняка уже знают?

– Твой отец, – ответил Аш, – говорит, что в Афганистане назревают волнения, и он опасается, что, если не пресечь их в корне, это может привести к заключению союза между эмиром и рус-логами, что, в свою очередь, приведет к войне.

– И отлично! Война нам не повредила бы, – оживился Зарин. – Мы слишком долго изнывали от безделья, пора снова дать нам возможность повоевать. Но если сиркар опасается, что Шер Али позволит рус-логам взять власть в Кабуле, значит, они ничего не знают ни об эмире, ни о его подданных.

– Это верно, – согласился старик. – И если новый лат-сахиб, – (он имел в виду лорда Литтона, ставшего преемником лорда Нортбрука на посту вице-короля и генерал-губернатора), – поддастся на уговоры действовать осторожно, проявляя терпение, дружелюбие и крайнее благоразумие в решении проблем с эмиром и народом Афганистана, тогда, возможно, все обойдется. Но если его советники будут продолжать нынешнюю политику, я уверен, дело кончится войной. И хотя в молодости я тоже находил наслаждение в битвах и опасности, теперь, став стариком, я не хочу видеть, как горят деревни, вытаптываются хлебные поля и повсюду лежат непогребенные тела еще недавно живых людей – корм для лис и стервятников.

– Муллы говорят, что ни один человек не умирает раньше положенного срока, – мягко заметил Зарин. – Наши судьбы предначертаны.

– Возможно, – согласился Кода Дад без особой уверенности. – Но в последнее время я стал сомневаться в этом, ибо разве может мулла – или даже сам Пророк – в полной мере постичь замысел Божий? Кроме того, есть еще одно: у меня по-прежнему три сына (я считаю присутствующего здесь Ашока своим сыном), и все они джаваны[3], служащие в полку, который одним из первых отправят сражаться, коли вспыхнет новая война с Афганистаном. Можете сказать, что с возрастом я обабился, но мне бы не хотелось, чтобы они погибли в расцвете лет, не увидев, как их сыновья достигают зрелости и производят на свет многочисленное потомство. Пусть лучше они умрут в глубокой старости и полном довольстве… как умру я, их отец.

– Не бойтесь, бапу-джи, – утешительно промолвил Аш, наклоняясь и прикасаясь к стопам старика. – Поднимется ветер и разгонит грозовые тучи, и вы снова обретете спокойствие духа, тогда как три ваших сына будут кусать ногти от безделья и ссориться с друзьями за неимением врага, с которым можно сразиться.

– Тхак![4] – проворчал Кода Дад, готовясь подняться на ноги. – Ты ничем не лучше Зарина. Война представляется тебе всего лишь игрой или возможностью получить повышение и стяжать славу.

– И захватить добычу, – со смехом добавил Аш. – Не забывайте о добыче, отец. Я провел восемь дней в Кабуле, разыскивая Дилазах-хана, и это богатый город.

Он протянул руку, желая помочь старику, но Кода Дад оттолкнул ее и встал сам, после чего поправил тюрбан и строго заметил, что молодые слишком легкомысленны и не выказывают старшим должного уважения.

– Давайте спустимся вниз. Нам пора поесть, так как мне еще надо повидаться с сестрой и немного поспать перед отъездом.

Они втроем поели в открытом дворе, а потом пошли засвидетельствовать свое почтение Фатиме-бегуме и поблагодарить ее за радушие. Старая дама занимала их болтовней час с лишним, прежде чем отпустила спать. В полночь, разбуженные слугой, они встали, оделись и, покинув гостеприимный дом, поехали вместе через Атток к понтонному мосту.

В ярком свете полной луны Инд широко разливался перед ними подобием расплавленного серебра, и голос «отца рек», как всегда, наполнял ночь, бормоча и хихикая между привязанными лодками, которые резко дергались и покачивались под напором могучего потока, и поднимаясь до неумолчного громового рокота ниже по течению, где ущелье сужалось. Вести беседу в таком шуме было трудно, и никто из них троих не пытался заговорить. В любом случае, они уже все сказали друг другу, и, когда все трое спешились у моста, чтобы обняться на прощание, как принято у сыновей и братьев в пограничной местности, они сделали это без слов.

Аш помог Кода Даду снова сесть в седло, обеими руками взял ладонь старика и на несколько долгих мгновений прижал ее к своему лбу, а потом отпустил и отступил в сторону, пропуская двух всадников к мосту. Лошадиные копыта громко застучали по смоленым доскам, точно барабан забил контрапунктом к реву и смеху реки. Но звук этот быстро пошел на убыль и очень скоро потонул в шуме воды.

Часовой на посту у моста широко зевнул и зажег дешевую самокрутку, купленную на местном базаре. Лошадь Аша, недовольная внезапным шипением серной спички и короткой вспышкой огня, вскинула голову, всхрапнула и прянула в сторону. Но Аш не пошевелился. Он дождался, когда два всадника благополучно достигнут противоположного берега и поднимутся по откосу, и увидел, как мужчина повыше прощально вскидывает руку, а другой придерживает лошадь и оборачивается. С такого расстояния разглядеть его лицо было невозможно, но яркий свет луны позволил увидеть знакомый наставительно-предостерегающий кивок головы. Аш улыбнулся и в ответ поднял вверх обе руки, показывая, что понял смысл жеста и принял к сведению. Кода Дад снова кивнул, на сей раз удовлетворенно, а в следующий миг отец и сын поскакали дальше. Аш провожал их взглядом, пока они не достигли поворота Пешаварской дороги и не исчезли в тени холмов.

– Так значит, вы не поехали со своими друзьями? – лениво спросил часовой.

Несколько мгновений казалось, будто Аш не услышал вопроса, но потом он повернулся и медленно проговорил:

– Нет… нет, я не могу поехать с ними…

– Афсос[5],– равнодушно посочувствовал часовой и снова зевнул.

Аш пожелал ему доброй ночи и, вскочив на норовистую лошадь, поехал обратно к дому бегумы, где собирался провести остаток ночи и большую часть следующего дня.

Наутро старая дама прислала за ним, и они проговорили более часа – вернее, говорила бегума, а Аш, отделенный от нее все тем же потрепанным древним чиком, слушал и изредка отвечал на вопросы. Остальное время он был предоставлен самому себе, обрадованный этим обстоятельством, дававшим желанную возможность спокойно поразмыслить над тем, что сказал Кода Дад по поводу Анджули. Вскоре после восхода луны Аш покинул дом бегумы, находясь в лучшем расположении духа и более умиротворенном настроении, чем когда-либо за последние много недель. Он не погонял лошадь, но проехал шестьдесят с лишним миль неспешным шагом и, переодевшись в свое платье в зарослях тростника, вернулся в гостиницу по Мурийской дороге задолго до захода луны. Температура воздуха у него в комнате была далеко за тридцать пять градусов, а панкха не работала, но он провел там весь день и на следующее утро уехал в Мури, к сосновым лесам и свежему горному ветру.

Уолли присоединился к нему днем позже, и они вдвоем добрались пешим ходом до Кашмира через Домел и Джеламское ущелье и провели там месяц, живя в палатках и охотясь в горах за Сопором. За это время Уолли отрастил недолговечную бородку, а Аш – внушительные кавалерийские усы.

То были чудесные, безмятежные дни. Погода стояла превосходная, и у них было неисчерпаемое множество предметов для разговора и обсуждения. Но хотя Аш, опять ни словом не обмолвившись о Джули, довольно подробно рассказал Уолли о своем посещении дома Фатимы-бегумы, он, как ни странно (или, наоборот, вполне естественно, если учесть его поглощенность личными проблемами), не упомянул об опасениях Кода Дада, связанных с тревожной обстановкой по другую сторону границы. Он просто забыл, потому что не придал особого значения словам старика: на границе всегда неспокойно, а дела Афганистана интересовали его гораздо меньше, чем свои собственные.

В середине июля погода испортилась, и после трех дней проливного дождя и непроглядного тумана на горном склоне Аш и Уолли спешно отступили к Шринагару, где разбили палатки в чинаровой роще рядом с городом и подготовились к обратному путешествию на тонге по проселочным дорогам – перспектива долгого пешего похода под нескончаемым ливнем нисколько не прельщала.

После терпкого, напоенного хвойным ароматом горного воздуха Шринагарская долина показалась неприятно жаркой, душной и сырой. Сам город представлял собой неряшливое скопление ветхих деревянных домишек, искрещенное грязными улочками и узкими каналами, которые воняли, как открытые сточные канавы, и зачастую таковыми являлись. Но озеро Дал сверкало белоснежными лотосами и пестрело сине-зелено-золотым мельтешением бесчисленных зимородков и пчелоедов, и Аш с Уолли купались, бездельничали, объедались вишнями, персиками, тутовыми ягодами и дынями, которыми славилась долина, и гуляли в Шалимаре и Нишате – восхитительных садах, разбитых на берегу Дала могольским императором Джихангиром, сыном великого Акбара.

Однако слишком скоро (как любое приятное время) беззаботные, золотые от солнца дни подошли к концу, и друзья потащились в громыхающей тонге по проселочной дороге к Барамуллаху, расположенному при входе в долину, а оттуда двинулись в горы, под проливной дождь, проехали по широким скалистым ущельям и сосновым лесам, по улочкам горных деревушек и по тропам, представлявшим собой всего лишь узкие выступы, вырубленные на склонах, которые почти отвесно спускались с высоты трехсот футов к вздувшейся реке Джелам, с ревом несущей свои вспененные бурные воды.

Они нисколько не огорчились, снова вернувшись в Мури и получив возможность отоспаться в сухих и удобных постелях. Мури тоже окутывала пелена тумана и проливного дождя. Но по мере дальнейшего тряского путешествия по петляющей горной дороге облака постепенно редели и воздух становился все теплее, и задолго до того, как они достигли равнин, снова установилась нещадная жара.

Махду уже вернулся из отпуска, проведенного в родной деревне Мансере под Абботабадом, и чувствовал себя, по его словам, хорошо отдохнувшим и полным сил. Но хотя внешне он почти не изменился, было ясно: долгое путешествие в Бхитхор и стремительное возвращение оттуда в самый разгар жары не прошли для него бесследно и он, как и Кода Дад, начинает чувствовать возраст. Он привез с собой молодого родственника – добродушного долговязого шестнадцатилетнего парня с изрытым оспою лицом, который отзывался на имя Кадера и, по словам Махду, обещал со временем стать хорошим поваром.

– Раз уж мне надо взять ученика, так лучше пусть это будет мой родич, чем какой-нибудь мальчишка, которому нельзя доверить даже вскипятить воду, не говоря уже о том, чтобы приготовить бара-хана!

В бунгало стоял затхлый запах плесени и светильного масла и всепобеждающий аромат цветов – мали (садовник) поставил во все свободные кувшины пышные букеты ноготков и цинний, – а на столике в прихожей лежала куча писем, главным образом из Англии, адресованных Уолли. Но два из них, написанные не по-английски, пришли на имя Аша, и оба были отправлены более шести недель назад и содержали описание торжеств и празднеств, сопровождавших церемонию возведения на престол нового махараджи Каридкота. Одно было от Кака-джи, другое от Мулраджа, и оба корреспондента снова благодарили Аша за «услуги, оказанные махарадже и княжеству», а также передавали приветы от Джхоти, который, похоже, пребывал в хорошем настроении и добром здравии и спрашивал, когда сахиб сможет посетить Каридкот. Но если не считать слов признательности за «оказанные услуги», в письмах ни словом не упоминалось о Бхитхоре.

«А чего, собственно говоря, я ожидал?» – подумал Аш, складывая и убирая листы мягкой бумаги ручной работы. Для Каридкота эта глава жизни закончилась, и не имело смысла листать страницы назад, когда впереди еще столько интересного. Кроме того, в Индии почта по-прежнему работала медленно и с перебоями, а расстояние между Каридкотом и Бхитхором примерно равнялось расстоянию, отделяющему Лондон от Вены или Мадрида. Да и вряд ли рана после своей неудачной попытки обмануть покойного махараджу пожелает вступить в переписку с его преемником или порекомендует сделать это сестрам Джхоти.

В первый же вечер по возвращении из отпуска Уолли предложил заглянуть в клуб, чтобы повидаться с товарищами и узнать последние гарнизонные новости, но, поскольку Аш предпочел остаться и поболтать с Махду, он ушел один и вернулся через два часа с нежданным гостем – Уиграмом Бэтти, который тоже возвращался из отпуска и остановился проездом в Равалпинди.

Лейтенант Бэтти провел отпуск за охотой на границе Пунча. Уолли столкнулся с ним на Центральном бульваре и, узнав, что он собирается провести несколько дней в Пинди, убедил его, что у них в бунгало он устроится гораздо удобнее, чем в клубе (это не совсем соответствовало действительности), после чего с ликованием привел домой гостя. Хотя Аш по-прежнему стоял выше всех во мнении Уолли, сразу вслед за ним шел Уиграм – не только потому, что он был приятным и всеми любимым офицером, но еще и потому, что его старший брат Квентин, убитый в ходе боевых действий во время Восстания, занимал особую нишу в личном зале славы Уолли.

Квентин Бэтти принимал участие в знаменитом походе к Делийской гряде, когда разведчики в самую жару покрыли почти шестьсот миль за двадцать два дня, по дороге взяв приступом занятую повстанцами деревню, и вступили в бой через полчаса после прибытия к гряде, даром что совершили с рассвета тридцатимильный переход. То сражение стало первым и последним в жизни Квентина. Он получил смертельное ранение («Доблестный Бэтти всегда в первых рядах», – написал капитан Дейли в своем дневнике тем вечером) и скончался через несколько часов, с последним вздохом пробормотав слова знаменитого римлянина: «Dulсе et decorum est, pro patria mori»[6].

Уолли, сам патриот и романтик, был глубоко тронут этой историей и полностью одобрил чувства умирающего офицера. Он тоже считал, что погибнуть за родину – великая честь, и в его глазах братья Квентина, Уиграм и Фред, ныне оба служившие в корпусе разведчиков, не только были, как он выражался, «чертовски славными малыми», но и источали золотое сияние отраженной славы.

Уиграм, со своей стороны, проникся симпатией к молодому Уолтеру Гамильтону с первой минуты знакомства, состоявшегося более полутора лет назад, и уже одно это делало честь характеру и личности Уолли, если принять во внимание, что познакомил их Аш, которого Уиграм считал своенравным сверх всякой меры, в то время как молодой Гамильтон явно видел в нем героя, а вовсе не исключительно трудного и непокорного младшего офицера, который, по мнению старших по званию (а Бэтти принадлежал к их числу), лишь чудом избежал увольнения со службы.

При данных обстоятельствах Уиграма можно было бы простить, если бы он решил поменьше общаться с протеже Панди Мартина. Но он очень скоро понял, что в отношении молодого человека к Аштону нет ничего рабского и что его восхищение другом не означает готовности слепо подражать ему во всем и повторять его подвиги. Может, Уолтер и витал в облаках, но при этом твердо стоял обеими ногами на земле и имел голову на плечах. «Славный мальчик, – думал Уиграм. – Из него получится отличный офицер-пограничник, за которым солдаты пойдут в огонь и воду. Он всегда будет впереди… как Квентин». Уиграм старался по возможности чаще видеться с прапорщиком Гамильтоном, когда приезжал в Равалпинди по делам службы или развлечения ради, и так тепло отзывался о нем в разговорах с командующим и заместителем командующего, что в первую очередь именно благодаря его стараниям Уолтер получил назначение в корпус разведчиков.

Аш знал, что Уиграм, будучи образцовым служакой, имеет к нему известные претензии, и, хотя они были в довольно хороших отношениях и в целом ладили друг с другом, Уиграм наслаждался именно обществом Уолтера, в чьем присутствии уравновешенный и сдержанный брат Квентина раскрывался с лучшей стороны: непринужденно болтал, весело смеялся и вообще держался так, словно он тоже молодой прапорщик.

Наблюдая за их оживленной беседой, Аш радовался визиту Уиграма. В любое другое время он, возможно, почувствовал бы укол ревности, видя нескрываемое восхищение, с каким Уолли относился к старшему мужчине, и осознавая, что в течение восьми месяцев его отсутствия эти двое явно часто виделись и стали близкими друзьями. Но он не был готов к этим последним нескольким дням в бунгало, где в комнатах повсюду валялись вещи, напоминающие о скором отъезде Уолли и об одиночестве, которое за ним последует, и присутствие Уиграма помогало скоротать время и облегчало тяжесть расставания с единственным настоящим другом из числа людей одной с ним крови.

Он радовался и за Уолли: поскольку Уиграм отбывал из Равалпинди в один с ним день, они поедут вместе, а значит, Уолли не только проделает путь в компании приятного спутника, но и прибудет в Мардан в обществе одного из самых популярных офицеров корпуса. Одно это гарантирует ему хорошее начало, а его собственные достоинства вкупе с похвальными рекомендациями, которые Зарин привезет в полк, сделают все остальное.

Аш не опасался за будущее Уолли в корпусе разведчиков; мальчик родился под счастливой звездой и однажды прославит свое имя. Как некогда мечтал прославить свое имя сам Аш.

После отъезда Уолли бунгало казалось очень тихим, и по утрам из ванной комнаты больше не доносились воинственные гимны. Оно стало невыносимо пустым – пустым, слишком большим и удручающе запущенным.

Аш вдруг заметил, как сильно обветшало их жилище и насколько убоги предметы обстановки, которые они с Уолли брали внаем за непомерную ежемесячную плату у базарного поставщика. Раньше он считал бунгало достаточно комфортным и, несмотря на отдельные явные недостатки, даже уютным. Но теперь оно казалось грязным и унылым, а стоящий в нем запах плесени, пыли и мышей раздражал до крайности. Комната, прежде служившая спальней и кабинетом Уолли, успела принять такой вид, словно в ней уже много лет никто не жил, и единственным свидетельством, что Уолли спал здесь когда-либо, был валявшийся на полу клочок бумаги – похоже, обрывок счета из прачечной.

Окинув взглядом эту пустую комнату, Аш почувствовал неприятную уверенность, что навсегда потерял Уолли. Они еще встретятся и, конечно, будут довольно часто видеться друг с другом в будущем, когда он получит разрешение вернуться в полк. Но с течением времени и событий тесные узы дружбы, связывающие их, неминуемо ослабнут. Уолли найдет других и более достойных людей, заслуживающих восхищения, например Уиграма, а поскольку он обречен вызывать у всех приязнь и повсюду заводить друзей, он станет крайне популярным офицером и весьма ценным человеком в корпусе. Аш был не настолько низкого мнения о нем, чтобы предполагать, что старая дружба утратит для него смысл, когда появятся новые друзья, однако качество ее непременно изменится в силу разных обстоятельств, занятости и того, что на казенном языке называлось «неотложными делами службы».

Утро выдалось хмурым, пасмурным. Порыв ветра – предвестника одного из муссонных ливней, периодически затапливающих равнины, – пролетел по покинутой комнате, всколыхнув чики и принеся с веранды облачко пыли и сухих листьев мелии. Скомканный клочок бумаги – единственный след проживания Уолли здесь – подкатился по циновке к ногам Аша, и он поднял его, разгладил и увидел, что это не счет из прачечной. Поэт бегло записывал рифмы: «Томление, упоение, горение, смятение, исступление? Стремление, пере…»

«“Пере…”? “Переплетение”? – подумал Аш, внутренне улыбаясь. – Или что-нибудь более экзотическое, например “перевоплощение”?» (Стихи Уолли пестрели подобными словами.) Ашу стало любопытно, к кому он обращался на сей раз и встретит ли он когда-нибудь девушку, которая возбудит в нем не мимолетную страсть, но навсегда пленит его сердце. Почему-то он не мог представить Уолли степенным и здравомыслящим отцом семейства. Страдающим от безнадежной любви поклонником – да. Но поклонником, который не особо усердствует в своих стараниях добиться благосклонности и нисколько не стремится вызвать слишком серьезное ответное чувство, предпочитая поклоняться некоему недосягаемому идеалу.

«Дело в том, – размышлял Аш, – что Уолли нравится ухаживать за хорошенькими девушками и строчить стихи, в которых он сетует на жестокость возлюбленных или воспевает их брови, ножки и смех, но на этом все и заканчивается. По-настоящему он любит только славу. Военную славу, да поможет ему Бог. Покуда он не избавится от этого, ни у одной девушки нет шанса. Ох, ладно, это у него неизбежно пройдет в скором времени; как и дружба со мной, полагаю».

Он перевернул клочок бумаги и увидел на обратной стороне текст, написанный на персидском. Очевидно, Уолли переводил отрывок из «Бытия», и Ашу пришло в голову, что этот измятый клочок бумаги довольно точно характеризует мальчика, одновременно свидетельствуя о его набожности, его попытках стихотворства, его волокитстве и его твердой решимости сдать экзамен по языкам с отличием. Перевод оказался на удивление хорошим. Прочитав написанные изящной арабской вязью строки, Аш понял, что Уолли занимался даже усерднее, чем он думал…

«И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его. И пошел Каин от лица Господня; и поселился в земле Нод, на восток от Едема»[7].

Аш содрогнулся, быстро скомкал клочок бумаги и отбросил в сторону, словно обжегшись. Несмотря на полученное в детстве воспитание, он не отличался особым суеверием и не слишком верил в приметы. Но Кода Дад говорил о назревающих в Афганистане волнениях и был встревожен возможностью новой афганской войны, поскольку пограничные полки будут брошены в бой первыми. А жители пограничных областей и всей Центральной Азии считали, что Кабульская равнина является землей Каина – той самой землей Нод, лежащей к востоку от Эдема, – и что кости Каина покоятся под холмом к югу от Кабула, который, по слухам, он и основал.

Связь здесь, конечно, представлялась притянутой за уши, и то, что Уолли выбрал для перевода именно этот отрывок, вряд ли было случайностью: он недавно читал мемуары первого могольского императора, Бабура Тигра, и, очевидно, достаточно заинтересовался этой легендой, чтобы прочитать данную историю в «Бытии», а позже использовать ее для упражнения по переводу. «Тут нет ровным счетом ничего необычного», – решил Аш, устыдившись своего суеверного страха. Но все равно он жалел, что прочитал эти строки. Та часть его существа, которая была и навсегда останется Ашоком, увидела в них зловещее предзнаменование, и весь западный скептицизм Пелам-Мартинов или английской частной школы оказался бессилен до конца убедить его в нелепости подобной мысли.

Второй порыв ветра загнал маленький комок бумаги под хлопающий чик и унес через веранду на пустынный пыльный двор – и последнее свидетельство недавнего присутствия Уолли в доме исчезло. Когда Аш закрывал дверь, спасаясь от вихрящихся клубов пыли, на землю упали первые дождевые капли, а в следующий миг свет дня померк и мир наполнился ревом низвергающихся с неба потоков воды.

Ливень продолжался до конца недели. Он прибил пыль, охладил воздух и вынудил змей покинуть свои жилища: прежде они обитали в норах под бунгало и среди корней деревьев, а теперь поселились в ванных комнатах и среди цветочных горшков на веранде, откуда впоследствии были изгнаны слугами с громким криком и шумом.

К сожалению, изгнать капитана Лайонела Кримпли, в понедельник въехавшего в бунгало вместо Уолли, не представлялось возможным. Тогда в Равалпинди было плохо с жильем, и если бы к Ашу подселили не Кримпли, так еще кого-нибудь. Впрочем, ему казалось, что практически любой другой сосед устроил бы его больше.

Лайонел Кримпли был на добрых десять лет старше Аша и считал, что старшинство звания дает ему право на лучшее жилье. Он очень возмущался необходимостью делить бунгало с младшим офицером и не скрывал этого, как не скрывал и того, что ему не нравится решительно все в стране, которую он выбрал местом службы, и что он считает местных жителей людьми низшего сорта, независимо от ранга или общественного положения. Он пришел в неподдельный ужас, когда через несколько дней после прибытия услышал доносящиеся из комнаты Аша голоса и смех, а войдя туда без стука, обнаружил, что хозяин весело болтает со своим поваром, который в довершение ко всему – подумать только! – курит кальян.

Справедливости ради следует сказать, что Кримпли решил, будто Аша нет дома, а слуги, воспользовавшись отсутствием господина, рассиживают без дела у него в комнате и чешут языками. Он извинился за вторжение и вышел прочь с невыразимо потрясенным видом, а вечером в клубе описал сей постыдный эпизод своему другу одинаковых с ним взглядов, некоему майору Райксу, с которым свел знакомство, когда их полки стояли в Мируте.

Майор Райке сказал, что нисколько не удивлен: до него доходили очень странные слухи о молодом Панди Мартине.

– Если хотите знать мое мнение, этот малый совершенно не внушает доверия, – заявил майор Райке. – Во-первых, слишком хорошо болтает на местном наречии. Заметьте, я нисколько не возражаю против умения достаточно сносно изъясняться на нем, но я не вижу необходимости знать язык настолько хорошо, чтобы сойти за туземца, коли тебя покрасят в черный цвет.

– Совершенно верно, – согласился Лайонел Кримпли, который в свое время сдавал экзамен по языку, как положено всем офицерам индийской армии, но с той поры нисколько не пополнил скудный словарный запас и не избавился от ярко выраженного английского акцента.

– Так или иначе, – продолжал майор Райке, воодушевленный темой разговора, – панибратство с черномазыми не доведет нас, англичан, до добра. События пятьдесят седьмого года могут повториться, если мы не постараемся внушить туземцам должного уважения к нам. Знаете, вам стоит поговорить с молодым Панди Мартином. Да-да, самое время поговорить с ним, раз он уже начал водить дружбу с нокер-логами (слугами).

Капитан Кримпли счел совет дельным и последовал ему при первом же удобном случае. Аш, который, по счастью, прежде не сталкивался с подобной точкой зрения (ибо особи вроде Кримпли и Ракса встречаются редко), поначалу от души позабавился, но сильно вспылил, когда понял, к великому своему изумлению, что сей ментор говорит совершенно серьезно, Произошел скандал, и Лайонел Кримпли, взбешенный оскорбительными словами, прозвучавшими по его адресу – да еще из уст младшего по званию офицера! – пожаловался бригадному майору, потребовав немедленных извинений или голову обидчика на блюде и заявив, что ему, Кримпли, необходимо предоставить другое, более удобное жилье, а коли это невозможно, следует безотлагательно выдворить лейтенанта Пелам-Мартина из бунгало, поскольку он лично отказывается жить под одной крышей с непочтительным, наглым, невоспитанным молокососом, который курит и болтает со слугами и вдобавок ко всему…

Кримпли еще много чего наговорил, и бригадный майор остался весьма недоволен. Он был не в восторге от капитана Кримпли и от взглядов капитана Кримпли, но он не одобрял и взглядов лейтенанта Пелам-Мартина, так как сам всегда твердо держался средней линии и не любил крайностей. Он считал, что Кримпли и Пелам-Мартин занимают одинаково предосудительные позиции и что оба они хороши. Но поскольку младший офицер, независимо от повода, не вправе осыпать бранными эпитетами старшего по званию, Аш получил крепкую головомойку, а Кримпли был в довольно грубой форме уведомлен, что в ближайшем будущем он и лейтенант Пелам-Мартин останутся жить на прежнем месте, так как в данный момент предоставить одному из них другое жилье невозможно.

«И поделом им!» – подумал бригадный майор, довольный своим соломоновым решением и понятия не имеющий, сколь суровое наказание он определил обоим правонарушителям.

Самое большее, что каждый из них мог сделать, – это постараться видеться с соседом настолько редко, насколько позволяла тесная квартира, но следующие несколько месяцев были не из приятных, хотя капитан в бунгало лишь ночевал, а питался исключительно в офицерском собрании или в клубе.

– Не могу заставить себя есть или пить в обществе человека такого сорта, – пожаловался капитан майору Райксу. – По-моему, наше правительство совершает большую ошибку, позволяя выродкам вроде него вообще приезжать в эту страну. Следует выявить всех подобных типов и немедленно выдворить отсюда.

«Кримпли, – раздраженно писал Аш в письме к Уолли, – представляет собой именно тот тип высокомерного тупоголового мерзавца, которому следовало бы запретить даже соваться в Индию, ибо он и ему подобные могут уничтожить труд жизни тысячи хороших людей одним-единственным глупым проявлением грубости и предвзятости. Слава богу, таких здесь единицы. Но даже одного слишком много, и прискорбно думать, что наши потомки, вероятно, придут к мнению, что милый Лайонел был “типичным” британским офицером, а все мы, начиная с Клайва[8], были толпой напыщенных, ограниченных, властных и невоспитанных болванов!»

В военном городке у Аша было много знакомых, но не было близких друзей. Он не нуждался в них, пока Уолли оставался здесь, а теперь, когда Уолли уехал, он не старался завести дружбу ни с одним из членов клуба – главным образом потому, что предпочитал по возможности реже видеться с Кримпли, постоянно торчавшим в Пиндском клубе в служебные часы. Вместо этого Аш стал проводить значительную часть времени в обществе людей вроде Казима Али и Ранджи Нарайяна, сыновей зажиточных представителей среднего класса, которые жили со своими семьями в больших, беспорядочно построенных особняках, расположенных в густых садах на городской окраине, или в домах с плоской кровлей в самом городе. То были купцы, банкиры, земледельцы и землевладельцы, поставщики и торговцы драгоценными камнями. Крепкий, надежный костяк любого города.

Аш находил их общество гораздо более приятным и интересным, чем любое, какое мог найти на светских вечеринках в военном городке. Разговоры здесь велись на самые разнообразные темы: теология, философия, урожай и торговля, проблемы местных органов управления и администрации, – а не ограничивались обсуждением лошадей, гарнизонных сплетен, служебных дел или политических событий и конфликтов между демократическими государствами, происходивших на другом краю земли. Однако даже здесь Аш не мог полностью расслабиться. Несмотря на то что хозяева относились к нему доброжелательно и всячески старались, чтобы он чувствовал себя как дома, он всегда ощущал некий барьер между собой и ими – тщательно замаскированный, но все равно существующий. Они симпатизировали ему. Они искренне интересовались его взглядами. Они с удовольствием общались с ним и радовались, что он говорит на их языке не хуже их самих… Но Аш не был одним из них. Он мог быть желанным гостем, но при этом оставался фаранги – чужеземцем и представителем иностранного раджа. И не одно только это…

Поскольку он также был другого вероисповедания и другой крови, некоторые темы при нем не обсуждались и даже не затрагивались, и, хотя маленькие дети чувствовали себя с ним совершенно свободно и принимали его присутствие без вопросов, ни одна из женщин ни разу даже мельком не взглянула на него. В гостях у Ранджи Нарайяна или его друзей и родственников Аш всегда ощущал также кастовый барьер, потому что многие представители старшего поколения не могли (если процитировать капитана Кримпли) «заставить себя есть или пить с человеком такого сорта».

Аш не видел в этом ничего странного, хорошо понимая, что взгляды, сложившиеся в глубокой древности, не изменить за десять-двадцать лет. Но нельзя отрицать, что по этой причине светский разговор правоверного индуса с парией зачастую был делом трудным и весьма деликатным.

Ахмадабад, величественный город, построенный султаном Ахмад-шахом в первой половине пятнадцатого века, сохранил мало следов своей легендарной красоты и великолепия. Он располагался на плоской равнине на берегу реки Сабармути, и эти плодородные земли так же сильно отличались от суровой, песочного цвета приграничной местности, как совары Роуперовской конницы отличались от служащих пограничных войск, а гуджаратцы были от природы миролюбивым народом, чья самая распространенная поговорка гласила: «Подружись со своим врагом».

Старшие офицеры кавалерии показались Ашу старыми, степенными и гораздо более консервативными, чем офицеры его собственного полка, а командир части полковник Помфрет со своей растрепанной седой бородой и взглядами, устаревшими, самое малое, лет на пятьдесят, здорово смахивал на Рип Ван Винкля.

Сам военный городок, однако, мало отличался от десятков таких же военных городков, разбросанных по всей Индии: древняя крепость, пыльный, выжженный солнцем плац-парад, казармы и конюшни, маленький базар, несколько европейских лавок и офицерские бунгало, стоящие в тенистых дворах, где длиннохвостые попугаи, голуби и вороны вили гнезда в кронах деревьев, а маленькие полосатые белки шмыгали среди корней.

Жизнь здесь текла в согласии со знакомым распорядком: подъем, конюшни, стрелковая подготовка и служебные часы. Но в плане светского общения Аш сделал приятное открытие – присутствие старой знакомой по пешаварским дням, не кого иного, как миссис Виккари, чьего мужа недавно перевели в Гуджарат. Удовольствие от встречи было взаимным, и вскоре бунгало Эдит Виккари стало для Аша вторым домом, ибо она по-прежнему оставалась заинтересованным и сочувственным слушателем. В последний раз Аш виделся с ней еще до отступничества Белинды и своего побега из полка за границу в Афганистан, и у него было что рассказать ей.

Что касается работы, тут у Аша возникли трудности в части владения местным наречием. Когда-то давным-давно он научился гуджарати от одного из участников отцовской экспедиции, но с тех пор все забыл, а потому ему пришлось начинать с нуля и, как любому новичку, усиленно заниматься, чтобы овладеть языком. Возможно, то, что в раннем детстве он говорил на нем, помогло Ашу сделать большие успехи, чем он сделал бы в ином случае, – безусловно, товарищи-офицеры, не знавшие его истории (хотя прозвище «Панди» последовало за ним в Ахмадабад), были поражены скоростью, с какой он изучил гуджарати. Впрочем, полковник Помфрет, тридцать лет назад встречавшийся с профессором Хилари Пелам-Мартином, а впоследствии прочитавший по меньшей мере один том из монументального труда профессора «Языки и диалекты Индийского субконтинента», не видел ничего странного в том, что его сын унаследовал лингвистические способности. Полковнику оставалось лишь надеяться, что молодой человек не унаследовал в придачу оригинальных взглядов своего родителя.

Но поведение Аша в первые несколько месяцев службы не давало никаких поводов для тревоги. Он выполнял свои обязанности в высшей степени удовлетворительно, пусть и без особого энтузиазма, и прослыл среди младших офицеров «скучным малым», поскольку не выказывал ни малейшего интереса к карточным играм и вечерним попойкам в офицерском собрании. Все сходились во мнении, что, возможно, виновата здесь жара – летняя температура воздуха могла повергнуть в уныние самого жизнерадостного человека – и с наступлением холодного сезона он станет более общительным.

Однако холодный сезон наступил, а ничего не изменилось, разве только мастерство, проявленное Ашем на поле для поло, оказалось достаточно незаурядным и отчасти искупило тот факт, что он оставался все таким же замкнутым и по-прежнему не пытался принимать участие в увеселительных мероприятиях военного городка, при каждой возможности отказываясь от приглашений на карточные вечера и пикники, а равно от участия в различных играх типа «заяц и собаки» или в любительских спектаклях.

Гарнизонные дамы, поначалу выказавшие живой интерес к новичку, в конечном счете сошлись с младшими офицерами во мнении, что он либо прискорбно скучен, либо нестерпимо высокомерен (вердикт варьировался в зависимости от возраста и темперамента судьи) и вообще представляет собой не самое ценное приобретение для местного общества. Этот вывод он подтвердил своим бесстыдным поведением, когда пригласил на обед в английский клуб некоего вульгарного господина, по всей видимости шкипера торгового судна (Рыжий Стиггинз ненадолго приезжал в Ахмадабад по делам и случайно встретился с Ашем в городе).

Сей эпизод положил конец всем дальнейшим попыткам привлечь Аша, уговорами или силой, к участию в сугубо светской жизни гарнизона, и с тех пор он был предоставлен самому себе и получил возможность распоряжаться досугом, как душе угодно, что весьма его устраивало. Значительную часть свободного времени он посвящал учебе, а почти все остальное время исследовал окрестности города, изобилующие следами великого прошлого, ныне заросшими травой и почти забытыми: руинами древних гробниц, храмов и водохранилищ, сооруженных из камня, добытого в горах за много миль к северу оттуда.

Крупный полуостров Гуджарат, по большей части занятый плоскими равнинами, не представлял особого интереса для любителя живописных пейзажей. Из-за обильных дождей земля здесь была плодородная, сплошь покрытая пышной растительностью: тучными хлебными полями, банановыми, манговыми, апельсиновыми и лимонными рощами, пальмами и хлопком. Эта местность разительно отличалась от Раджпутаны, памятной Ашу, однако низкая горная гряда на северо-востоке обозначала границу Страны Королей, а за ней – всего в ста с небольшим милях по прямой – находился Бхитхор. Бхитхор и Джули…

Аш старался не думать об этом, но не думать об этом было трудно в течение томительно долгих, дышащих жаром летних месяцев, когда к работе приходилось приступать с первыми проблесками зари, чтобы закончить дела прежде, чем температура воздуха достигнет дневного максимума, при котором практически невозможно заниматься любыми видами физической и умственной деятельности и приходится проводить все время от полудня до раннего вечера в комнатах с закрытыми ставнями, защищающими от невыносимого зноя и ослепительного солнечного света, не имея чем заняться, кроме как сидеть сложа руки – или спать при возможности.

Большинству горожан и всем европейцам, похоже, не составляло труда делать одно или другое, но для Аша эти жаркие свободные часы были самой ужасной частью дня. Слишком много времени – эоны времени, – чтобы думать, вспоминать и сожалеть. Дабы убить двух зайцев одним выстрелом, он прилежно изучал гуджарати и овладел языком поразительно быстро, изумив своего мунши и снискав восхищение соваров… но он по-прежнему не мог удержаться от ненужных мыслей.

Казалось бы, он уже должен был привыкнуть к такому положению, ибо мучался подобным образом более года. Но почему-то Ашу было легче мириться с этой необратимой ситуацией, когда его отделяли от Джули многие сотни миль и ничто вокруг не напоминало о ней. Кроме того, в Равалпинди, даже после отъезда Уолли, оставались своего рода болеутоляющие средства: пять-шесть добрых товарищей, любимые лошади, редкие выходные в Мури, откуда он видел снега Кашмира… Даже вражда с Кримпли и его другом Райксом имела свои плюсы. По крайней мере, она отвлекала от тягостных мыслей, и почти незаметно для него боль утраты начала постепенно стихать, гложущее чувство тревоги стало понемногу улегаться, и в конце концов наступило время, когда он иногда целыми днями вообще не думал о Джули.

Но здесь, в Ахмадабаде, все переменилось, и порой Аш задавался вопросом, влияет ли на мысль расстояние, измеренное в милях. Не потому ли, что теперь он находится ближе к Джули в буквальном смысле, воспоминания о ней снова ожили в памяти и неотступно его преследуют? Отсюда до Бхитхора всего три дня пути… от силы четыре… Если он выедет прямо сейчас… «Вы меня не слушаете, сахиб! – укоризненно говорил мунши. – Прочитайте это предложение еще раз и помните, что я говорил вам насчет временной формы глагола».

Аш с трудом отвлекался от мыслей о прошлом и сосредоточивался на настоящем, а после урока искал себе еще какое-нибудь дело, какое угодно, лишь бы занять ум до времени, когда дневная жара спадет и он сможет отправиться на конную прогулку. Но в октябре жара пошла на убыль, и он несколько воспрял духом. Холодный сезон был периодом напряженной активности армейской жизни, и теперь, словно с целью наверстать упущенное за несколько месяцев вынужденной праздности и апатии, тренировочные походы, маневры и военные учения следовали один за другим, а все свободное время посвящалось таким видам активного отдыха, как скачки, поло и прочие спортивные игры.

Что самое главное, Аш приобрел две вещи, которые успешнее всего остального отвлекли его от личных проблем и стали компенсацией за изгнание с границы и из корпуса разведчиков: друга по имени Сарджеван Десай, сына местного землевладельца, и коня по кличке Дагобаз.

Пожалуй, Махду повезло, что он уехал. Его тревога за Аша значительно возросла бы, присутствуй он в военном городке двумя днями позже, когда в бунгало Аша прибыл нежданный гость.

В тот день полк выходил на учения, и Аш, вернувшись через час после заката, обнаружил в тени у ворот наемную тонгу и Гул База, поджидающего на ступеньках веранды с докладом о посетителе.

– Это хаким из Каридкота, – сказал Гул Баз. – Хаким рао-сахиба, Гобинд Дасс. Он ждет в доме.

Да, это действительно был Гобинд. Но внезапный приступ ужаса, от которого у Аша замерло сердце, когда он услышал имя врача, разом прошел при виде гостя. Аш увидел перед собой не вестника, присланного сообщить дурную весть, что Джули больна, или при смерти, или просто терпит жестокое обращение со стороны мужа. Гобинд был по обыкновению элегантен, спокоен и благодушен; он объяснил, что направляется в Бхитхор по настоятельной просьбе Шушилы-рани, которая беспокоится о здоровье своего супруга и не доверяет личному врачу раны, престарелому господину семидесяти восьми лет от роду, чьи методы, утверждает она, устарели на несколько веков.

– А поскольку сама рани наконец понесла и сейчас должна быть избавлена от лишних волнений, – сказал Гобинд, – мой господин рао-сахиб не счел возможным отказать ей в просьбе. Посему я направляюсь в Бхитхор, хотя не знаю, смогу ли я помочь и позволят ли мне помочь: вряд ли собственные хакимы раны примут с распростертыми объятиями чужака, приглашенного лечить их пациента.

– Так значит, он серьезно болен? – спросил Аш с надеждой.

Гобинд пожал плечами и выразительно развел руками.

– Понятия не имею. Вы же знаете Шушилу-рани. Она вечно поднимает шум из-за самой незначительной болячки или малейшего неудобства и, скорее всего, сейчас делает то же самое. Тем не менее меня послали посмотреть, чем я могу помочь, и наказали оставаться в Бхитхоре, пока нужда в моих услугах не отпадет.

В сопровождении всего одного слуги, толстого, туповатого с виду мужлана по имени Манилал, Гобинд добрался до Бомбея, а оттуда двинулся к месту назначения через Бароду и Ахмадабад.

– Рао-сахиб знает, что вас перевели сюда, и велел мне поехать этим путем, сказав, что его племянницы рани будут рады услышать новости о вас, а вы, в свою очередь, пожелаете узнать новости о ваших каридкотских друзьях. Вот письма: рао-сахиб не доверяет общественной почте, а посему доверил послания мне, строго-настрого наказав отдать их лично в руки вам, и никому другому… что я и делаю.

Он привез три письма: кроме Кака-джи Ашу написали также Джхоти и Мулрадж, пусть и коротко, потому что все новости, сказали они, сообщит ему Гобинд. В письмах последних двух не содержалось ничего такого, что нельзя было бы прочитать вслух любому: Джхоти писал в основном об охоте и лошадях, а заканчивал фривольным описанием британского резидента (которого, похоже, невзлюбил по той пустяковой причине, что сей господин носил пенсне и смотрел на мальчика свысока), а Мулрадж просто передавал наилучшие пожелания и выражал надежду, что Аш изыщет возможность навестить их в следующий свой отпуск.

Зато письмо Кака-джи представляло значительный интерес. Ознакомившись с ним, Аш понял, почему Кака-джи предпочел передать его с таким надежным человеком, как Гобинд, а не посылать по общественной почте, а также почему он посчитал нужным отправить Гобинда в Бхитхор через Ахмадабад.

В первой части письма более подробно излагались обстоятельства, в общих чертах обрисованные Гобиндом: настоятельная просьба Шушилы прислать врача, которому она может доверять, и необходимость исполнить эту просьбу, продиктованная нынешним положением Шушилы. Далее следовала обращенная к Ашу просьба помочь Гобинду с лошадьми, проводником и всем прочим, что еще может понадобиться для благополучного путешествия хакима в Бхитхор; деньги на покрытие всех расходов находятся в распоряжении Гобинда.

Покончив с этими вопросами, далее Кака-джи признавался, что беспокоится за своих племянниц и скорее именно по этой причине, чем по указанной выше, сразу согласился отправить Гобинда в Бхитхор.

«Там нет никого, кому они могут доверять, – писал Кака-джи, – и мы здесь не можем полагаться на правдивость сообщений об их благоденствии, поскольку Шушила не умеет писать, а от ее сводной сестры мы до сих пор не получили ни единой весточки, что представляется странным. У нас есть основания считать, что евнух, пишущий от их имени, не заслуживает доверия: в нескольких полученных нами письмах не говорится ничего, помимо того, что обе рани здоровы и счастливы, однако нам стало известно, что дай Гита и по меньшей мере две придворные дамы из числа последовавших за ними в Бхитхор (все трое были преданными служанками и очень любили моих племянниц) умерли, хотя ни в одном из писем об этом не упоминалось ни словом.

Вряд ли мы вообще узнали бы об этом, если бы один торговец, посещавший Бхитхор, не услышал о случившемся и не поведал другому торговцу в Аджмере, который рассказал человеку, чей двоюродный брат живет в Каридкоте. Таким образом, известие дошло до нас в виде всего лишь слухов, но семьи трех упомянутых женщин сильно встревожились и обратились к Джхоти с просьбой спросить у раны, правда ли это. Он так и сделал, и после длительной задержки пришло ответное послание, в котором сообщалось, что две придворные дамы умерли от лихорадки, а дай сломала шею, упав с лестницы.

Рана сделал вид, будто крайне удивлен, что ни старшая, ни младшая рани не обмолвились о произошедшем в письмах к своему дорогому брату, и высказал предположение, что они не сочли смерть служанок настолько важным событием, чтобы сообщать о нем. Здесь он, рана, полностью с ними согласен…

Но мы-то с вами знаем: будь мои племянницы вольны писать по своему усмотрению, они непременно упомянули бы о случившемся. Посему я в глубине души уверен, что евнух пишет под диктовку раны или приспешников раны, хотя не исключено, что я тревожусь попусту и у них действительно все в порядке. Тем не менее мне стало бы легче, если бы я получил возможность узнать все наверное, и, похоже, боги предоставили мне удобный случай. Рана остался доволен Гобиндом, который, как вы помните, излечил его от чирьев, когда бхитхорские хакимы оказались бессильны помочь, и по всей видимости, он сильно недомогает, если позволил Шушиле-Баи попросить Гобинда срочно приехать в Бхитхор, чтобы исцелить его.

Боги вняли моим молитвам, ибо Гобинд сумеет узнать, как обстоят дела у сестер Джхоти, и я велел ему измыслить способ передать вам вести о них, ведь вы проживаете близ границы Раджастхана и сможете переслать сведения в Каридкот. Я бы не стал беспокоить вас, когда бы не знал, что вы тоже имеете причины волноваться на сей счет и, как я, пожелаете удостовериться, что все в порядке. Если же дело плохо, вы сообщите нам, и тогда Джхоти со своими советниками решит, какие меры они примут».

«Если вообще примут хоть какие-нибудь», – мрачно подумал Аш. Хотя князья по-прежнему держали личные армии – «вооруженные силы княжества», огромное расстояние, отделявшее Каридкот от Бхитхора, исключало всякую вероятность военных действий одного против другого, даже если бы правительство Индии дало разрешение на подобные меры, чего оно, разумеется, не сделает. Джхоти мог единственно подать жалобу в надлежащие инстанции – в данном случае британскому резиденту, – откуда она будет переправлена в политический департамент, который перешлет ее в Аджмер и попросит представителя генерал-губернатора поручить должностному лицу, ответственному за часть Раджпутаны, включающую Бхитхор, провести расследование в связи с жалобой и доложить о результатах.

Помня нерасторопность и недоверчивость политического офицера, решительно отказывавшегося думать плохо о ране или предпринимать любые действия, которые могли бы не понравиться начальству в Аджмере, Симле и Калькутте, Аш сильно сомневался, что из расследования выйдет какой-нибудь толк. Особенно если учесть, что политическому офицеру (да и никому другому) ни за что не позволят увидеться и поговорить с любой из рани, которые, разумеется, соблюдают строгое затворничество. Любая попытка настоять на подобной встрече вызовет страшное возмущение не только в Бхитхоре, но и во всей Индии, и в самом лучшем случае будет дано разрешение (да и то вряд ли) на разговор с некой невидимой женщиной, сидящей за занавесом и, несомненно, окруженной людьми из числа приспешников раны, следящих за каждым произнесенным ею словом.

При таких обстоятельствах она едва ли скажет правду, да и не будет никаких доказательств, что за занавесом сидела действительно одна из рани, а не какая-нибудь хорошо подготовленная к разговору женщина из занана. Принимая все это в расчет, подумал Аш, остается лишь глубоко сожалеть, что Джхоти решил проникнуться глупой детской неприязнью к британскому резиденту в Каридкоте…

Он поднял глаза от письма и, встретив спокойный внимательный взгляд Гобинда, спросил:

– Вы знаете, что здесь написано?

Гобинд кивнул.

– Рао-сахиб оказал мне честь, прочитав послание вслух, прежде чем запечатать, дабы я понял, насколько важно беречь его как зеницу ока и не допустить, чтобы оно попало в чужие руки.

– А, – сказал Аш и взял лампу.

Поднесенные к отверстию стеклянной ламповой колбы, два листа толстой индийской бумаги почернели и свернулись, а потом вспыхнули. Аш поворачивал их так и этак, чтобы они лучше горели, а когда наконец язычки пламени подползли к самым пальцам, бросил тлеющие остатки письма на пол и растер подошвой в порошок.

– Вот так. Теперь у рао-сахиба стало хотя бы одним поводом для тревоги меньше. Что же касается остального, то его опасения вполне обоснованны, но несколько запоздали. Если бы в свое время он расторг брачные соглашения, никто не стал бы его винить. Но он этого не сделал, и уже ничего не поправить. Закон и местные обычаи на стороне раны – как и политический сахиб, в чем мы имели случай убедиться.

– Возможно, оно так, – спокойно согласился Гобинд. – Но вы несправедливы к рао-сахибу. Если бы вы знали покойного махараджу, вы бы поняли, что у рао-сахиба не было иного выбора, кроме как поступить так, как он поступил, и позаботиться о том, чтобы бракосочетание состоялось.

– Да знаю, – сказал Аш, резко вздохнув. – Прошу прощения. Я не должен был так говорить. Я прекрасно понимаю, что в тех обстоятельствах он не мог поступить иначе. К тому же дело сделано, и мы не в силах изменить прошлое.

– Такое не под силу даже богам, – невозмутимо согласился Гобинд. – Но рао-сахиб надеется, да и я тоже, что мы с вами, сахиб, сумеем хоть как-нибудь повлиять на будущее.

Тем вечером они больше не разговаривали, потому что Гобинд валился с ног от усталости. Ни он, ни его слуга Манилал прежде не путешествовали по железной дороге и были настолько ошеломлены и утомлены поездкой, что еще спали, когда Аш следующим утром отправился на построение. Он получил возможность продолжить разговор с Гобиндом лишь после службы, ближе к вечеру, но, поскольку он почти не спал ночью, у него было время хорошенько подумать над письмом Кака-джи, а потом (когда страхи за безопасность Джули, вызванные подобными мыслями, стали совсем невыносимыми) над более практическими вопросами – приготовлениями к тому, чтобы Гобинд благополучно добрался до Бхитхора. К осуществлению этого он приступил с самого утра, отправив своего старшего саиса Кулу Рама выбрать и купить пару лошадей у местного барышника и послав Сарджи записку с вопросом, не знает ли он человека, готового стать проводником для двух путешественников, направляющихся в Бхитхор и желающих двинуться в путь завтра же.

Лошади и ответ Сарджи – равно удовлетворительные – уже ждали Аша, когда он вернулся в бунгало: Сарджи писал, что посылает своего собственного шикари Букту (охотника, знающего все звериные тропы и кратчайшие пути через горы), который доведет друзей Аша до Бхитхора; а лошади, купленные Кулу Рамом, оказались крепкими, внушающими доверие животными, совершенно здоровыми и способными, по словам Кулу Рама, покрывать по столько косов в день, сколько будет угодно хакиму-сахибу.

Оставалось решить последний, самый важный вопрос: как наладить сообщение между Гобиндом в Бхитхоре и Ашем в Ахмадабаде, не вызывая подозрений у раны.

Несколько часов кряду они обсуждали возможные варианты во время верховой прогулки по берегу реки, предпринятой якобы с целью испытания приобретенных лошадей, но в действительности для того, чтобы их никто не подслушал. А позже они разговаривали до полуночи в спальне Аша, такими тихими голосами, что Гул Баз, поставленный на веранде с наказом отсылать прочь незваных гостей, не слышал ничего, кроме приглушенного невнятного бормотания.

Времени оставалось мало, а сделать предстояло еще многое. Для письменного сообщения, коли вообще удастся установить таковое, требовался некий кодовый язык – достаточно простой, чтобы запомнить, и не способный вызвать подозрений, если послание перехватят. Договорившись насчет условных слов и фраз, они принялись обдумывать возможные способы и средства отправки донесений из Бхитхора, поскольку, если у раны есть что скрывать, он, несомненно, прикажет пристально следить за Гобиндом. Впрочем, эту проблему придется решать одному Гобинду и только после того, как он прибудет в Бхитхор, оценит ситуацию и выяснит, какая степень свободы ему предоставлена (или предоставлена ли хоть какая-то). Но планы все равно следовало составить заранее: даже если почти все они на поверку окажутся неосуществимыми, по меньшей мере один вдруг да и сработает.

– Есть еще мой слуга, Манилал, – сказал Гобинд, – которого по причине безграмотной речи и глуповатого вида все принимают за простачка, за тупоумного мужлана, неспособного на хитрость, а это далеко от истины. Думаю, он может оказаться нам полезным.

К полуночи они обсудили не меньше дюжины планов, и для подготовки к осуществлению одного из них Гобинд в девять часов утра отправился на поиски некой лавки в городе, принадлежащей европейцу.

– В самом худшем случае, – сказал он накануне, – я всегда смогу заявить, что мне надо съездить в Ахмадабад за дополнительными лекарствами для его высочества. У вас здесь есть хорошая девай-дукан (аптека)? Предпочтительно иностранная.

– В военном городке есть одна: «Джобблинг и сыновья, фармацевты», где все сахибы и мем-сахибы покупают зубной порошок, лосьон для волос и разные патентованные медикаменты из Билайта. Но рана ни при каких обстоятельствах не позволит вам поехать самому.

– Возможно. Однако любой, кого пошлют сюда, привезет с собой бумагу с составленным мною списком необходимых лекарств. Завтра утром я наведаюсь в аптеку, узнаю, какими медикаментами там торгуют, а также попробую наладить добрые отношения с управляющим лавки.

Гобинд покинул Ахмадабад вскоре после полудня, взяв с собой набор таблеток и микстур, купленных по совету евразийца мистера Перейры, управляющего ахмадабадским филиалом фирмы «Джобблинг и сыновья», с которым он быстро установил дружеские отношения. Аш вернулся из части вовремя, чтобы проводить гостя, и они коротко переговорили на веранде, после чего Гобинд и Манилал, вместе с присланным Сарджи шикари по имени Букта, собиравшимся проводить их до Бхитхора через Паланпор и предгорья Абу, двинулись верхом прочь от бунгало и скрылись среди огненных деревьев, растущих вдоль длинной дороги военного городка.

Через два дня Сарджи запиской известил Аша, что шикари вернулся, оставив хакима со слугой в миле от границы Бхитхора. Хаким щедро вознаградил Букту за оказанную услугу и на словах передал Пеламу-сахибу, что будет денно и нощно молиться, чтобы боги даровали сахибу здоровье и удачу во всех делах и чтобы все шло гладко в ближайшие месяцы. Благочестивая надежда, не требующая расшифровки.

По мере того как дни становились жарче, Аш вставал утром все раньше и раньше, чтобы успеть выгулять Дагобаза час-другой перед рутинным времяпрепровождением в конюшне и канцелярской работой, которой стало больше после окончания сезонных учений. Вечерами он обычно играл в поло. Эта игра, только начавшая входить в моду, когда он вступил в корпус разведчиков, распространилась по всей Индии с быстротой огня – теперь даже кавалерийские полки на юге страны увлеклись поло, и Аш, знавший в нем толк, был очень востребован.

Посему он был занят с утра до вечера – к счастью для него, хотя он не понимал своего счастья и, наверное, отказался бы понять, укажи ему кто на это. Каждодневные дела отвлекали Аша от мыслей о возможной участи Джули и утомляли настолько, что по ночам он спал, а не доводил себя до нервного истощения тревожными раздумьями над письмом Кака-джи и ужасными предположениями, из него вытекающими. Тяжелая работа и изнурительные физические упражнения служили своеобразным болеутоляющим средством, за которое ему следовало бы благодарить небо.

Махду через посредство базарного письмописца сообщил, что благополучно добрался до места назначения и рад снова оказаться в Мансере. Он пребывает в добром здравии и надеется, что Аш тоже и что Гул Баз присматривает за ним должным образом. Вся его семья (у него появилось еще три внука, два из них – мальчики) шлет Ашу искренние пожелания крепкого здоровья, счастья, благополучия и т. д., и т. д.

Аш написал ответное письмо, но не упомянул о визите Гобинда. Как ни странно, ни словом не обмолвился о нем и Гул Баз, который выполнил свое обещание и написал старику, дабы сообщить последние новости о Пеламе-сахибе и заверить Махду, что у них все в порядке. Правда, Гул Баз обошел данное обстоятельство молчанием чисто интуитивно – ни Аш, ни Гобинд не советовали ему помалкивать об этом. Но он тоже был встревожен.

Гул Баз, как и Махду, питал глубокое недоверие к Бхитхору и не хотел, чтобы сахиба снова вовлекли в какие-либо дела, связанные с этим беззаконным и зловещим княжеством беспринципного правителя. Однако он опасался, что именно это и старается сделать хаким из Каридкота, хотя зачем и каким образом, он понятия не имел (Гул Баз знал об Аше гораздо меньше, чем Махду, а мудрый старик ни с кем не делился некоторыми своими подозрениями).

Казалось бы, тревога, вызванная у него неожиданным визитом Гобинда, должна была утихнуть после отъезда последнего. Но этого не произошло, так как Гул Баз заметил, что сахиб взял за обыкновение делать множество мелких покупок в одной ангрези-аптеке – той самой лавке, куда по случайному стечению обстоятельств (или не по случайному?) наведывался хаким утром перед отъездом и где, по словам возницы наемной тонги (болтливого парня, впоследствии допрошенного Гул Базом), провел более получаса за разговором с управляющим и в конечном счете купил ряд иностранных лекарств.

Сам по себе этот факт не казался странным, поскольку ни для кого не являлось секретом, что хаким послан лечить рану Бхитхора, которого не так давно исцелил от мучительного недуга и глубоко впечатлил своими способностями. Но с чего вдруг сахиб, обладающий отличным здоровьем, начал делать в аптеке покупки по три-четыре раза на неделе, если раньше всегда предоставлял Гул Базу обеспечивать его мылом, зубным порошком и тому подобными вещами?

Гул Базу все это не нравилось. Но он ничего не мог поделать и не желал ни с кем обсуждать сей вопрос. Ему оставалось лишь помалкивать и вопреки всему надеяться, что в скором времени из Мардана придет приказ, призывающий сахиба обратно в корпус разведчиков и на северо-западную границу. Гул Баз тоже рвался поскорее убраться отсюда и страшно тосковал по своим родным краям и родному языку.

Однако Аш, совсем недавно одержимый столь же страстным желанием поскорее распрощаться с Гуджаратом, внезапно испугался, как бы не пришлось уехать отсюда в ближайшем будущем: если его вызовут в Мардан прежде, чем Гобинду удастся тайно передать вести из Бхитхора, он, вполне вероятно, так и не узнает о произошедших там событиях и не сможет сообщить Кака-джи о положении дел или помочь чем-нибудь.

Эта мысль казалась настолько невыносимой, что в настоящее время Аш испытал бы облегчение, если бы узнал, что должен прослужить в Гуджарате еще пять лет, или даже десять, или двадцать. Уехать сейчас значило бы бросить Джули именно тогда, когда она нуждается в помощи больше всего и когда самая ее жизнь может зависеть от его присутствия здесь, в Ахмадабаде, и готовности прийти к ней на помощь.

Он уже дважды бросал Джули: сначала в Гулкоте, когда она была ребенком, а потом в Бхитхоре – хотя в последнем случае решительно против собственной воли. Он не сделает этого в третий раз. Но если ему прикажут вернуться в Мардан – что тогда? Имеет ли смысл послать Уолли и Уиграму Бэтти письмо с просьбой употребить все свое влияние, чтобы приказ о его возвращении отсрочили, коли им станет известно, что такая возможность рассматривается? С другой стороны, сообщив обоим о страстном желании поскорее вернуться в корпус, как он теперь собирается объяснить столь резкую перемену настроения? «Извините, я не могу сказать, почему я передумал и не хочу возвращаться в корпус, но вы просто поверьте на слово, что мне крайне необходимо задержаться здесь на некоторое время…»

Они решат, что Аш заболел или спятил, а Уолли посчитает, что уж он-то вправе знать правду. Но открыть правду нельзя, а значит, писать не имеет смысла.

Аш искал утешения в надежде. При удачном раскладе «оловянные боги», изгнавшие его в Гуджарат, вообще забыли о нем и не вспомнят. Или, что еще лучше, Гобинд сумеет связаться с ним и сообщит, что их страхи оказались беспочвенными и на самом деле у обеих рани Бхитхора все в порядке, а тогда будет неважно, как скоро его отзовут обратно в корпус. На самом деле чем скорее, тем лучше, потому что последнее письмо Уолли усилило в нем желание вернуться в Мардан почти в той же мере, в какой письмо Кака-джи отбило охоту уезжать из Ахмадабада.

Уолли писал, что разведчики снова ходили в бой и Зарин получил ранение, но не серьезное. Он подробно описывал сражение (с бандитами из племенной области Утман-Кхел, которые два года назад убили нескольких кули, работавших на строительстве канала на реке Сват) и пел дифирамбы инициатору боевых действий, некоему капитану Каваньяри, помощнику комиссара Пешавара. Тот узнал, что главарь и несколько членов банды живут в деревне Сапри, милях в пяти выше по течению от форта Абазай и на самой границе племенной территории Утман-Кхел, и послал деревенскому старосте требование о выдаче бандитов вкупе с крупной денежной суммой, предназначенной на пенсии семьям убитых кули.

Жители Сапри, наивно полагавшие свою деревню неприступной, ответили оскорбительным отказом. Капитан Каваньяри решил захватить их врасплох и разработал план нападения. Под командованием Уиграма Бэтти три офицера разведчиков, двести шестьдесят четыре совара из кавалерии и дюжина сипаев из пехоты – последние верхом на мулах – выступили однажды ночью под покровом темноты к Сапри, вместе с Каваньяри, которому удалось сохранить предстоящую операцию в такой глубокой тайне, что двое из офицеров до последнего играли в теннис и ушли в поход практически с корта.

Первая часть марша была простой, но за восемь миль до цели местность стала сильно пересеченной, и лошадей и мулов пришлось отправить в форт Абазай, а разведчики двинулись ощупью в темноте на своих двоих. Жители Сапри, по-прежнему уверенные, что нагромождения скал, пропасти и пробитые реками глубокие ущелья служат вполне достаточной защитой от любого нападения, пробудившись на рассвете, обнаружили, что деревня окружена, и схватились за оружие, но после короткого сражения, в ходе которого убитые кули были полностью отомщены, главарей и девятерых других бандитов, принимавших участие в той резне, взяли в плен.

«Наши потери составили всего семь человек ранеными, – писал Уолли, – и Уиграм представил Джагат Сингха и дафадара Тура База к ордену “За заслуги” за похвальную отвагу в бою. Так что сам видишь: мы тут ведем не совсем праздную жизнь. А как ты там? Знаешь, мне неприятно говорить это, но в своих письмах ты очень много рассказываешь об образце совершенства среди лошадей, недавно тобой приобретенном, но почти ничего о себе, тогда как меня интересуют новости о тебе и твоих делах. Или в Ахмадабаде и хваленой Роуперовской коннице вообще ничего никогда не происходит? Уиграм передает тебе привет. Зарин тоже. Ты слышал про молодого болвана Рикки Смита из 75-го туземного пехотного полка? Ты не поверишь, но…» Заключительная часть письма посвящалась разным сплетням.

Аш со вздохом отложил письмо в сторону. Он должен написать Зарину и попросить его впредь быть поосторожнее. Было здорово получить весточку об Уолли и узнать все последние новости и сплетни полковой жизни, но еще лучше было бы получить возможность снова разговаривать с ним лично – и служить в полку, постоянно занятом в боевых действиях, а не в полку, который со времени Восстания редко участвовал в таковых (если вообще участвовал) и к которому он, Аш, лишь временно прикомандирован – незваный гость, навязанный начальством и в любой момент могущий получить приказ о возвращении в свой корпус. «Только бы не слишком скоро, – молился Аш. – Не раньше, чем придут известия от Гобинда…»

Но мучительно долгие дни тянулись один за другим, а из Бхитхора все не приходило никаких известий, хотя уже была весна и минуло более года со дня, когда он прибыл в Ахмадабад, «временно прикомандированный» к Роуперовской коннице. Временно – это на сколько? На год, на два, на неопределенный срок?.. Чем там занимается Гобинд?

Аш нанес очередной визит в аптеку Джобблинга, купил бутылку жидкой мази якобы для лечения растяжения и провел какое-то время с мистером Перейрой, заядлым сплетником, который без всяких наводящих вопросов непременно упомянул бы о любом интересном факте (как то особый заказ на лекарства для правящего князя).

Мистер Перейра по обыкновению болтал без умолку, и Аш много чего узнал о хворях разных известных людей в городе, но ровным счетом ничего о ране Бхитхора. Однако поздним вечером того же дня, вернувшись в бунгало, он застал на веранде толстого мужчину в покрытой дорожной пылью одежде – личного слугу Гобинда, Манилала, который наконец-то принес новости.

– Этот болван торчит здесь уже два часа, – возмущенно доложил Гул Баз на пушту (снова Бхитхор!), – но он отказывается есть или пить, пока не поговорит с вами, хотя я двадцать раз повторил: когда сахиб вернется, он примет ванну, переоденется и пообедает, прежде чем говорить с кем-либо. Но этот человек глуп и ничего не желает слушать.

– Это слуга хакима, и я приму его сейчас же, – сказал Аш, знаком приказывая Манилалу следовать за ним. – Наедине.

Новости из Бхитхора были ни хорошими, ни плохими, о чем ясно свидетельствовало то, что Манилала отпустили в Ахмадабад. Но Гобинд не осмелился передать с ним письмо, опасаясь, что его обыщут. «Что они и сделали, – сказал Манилал с чуть заметной улыбкой. – Очень тщательно». Посему послание было устным.

Рана, сообщал Гобинд, страдает от чирьев, несварения желудка и головных болей, главным образом по причине хронических запоров. Состояние пациента (как и следовало ожидать, учитывая его образ жизни) было плачевным, но сейчас улучшилось: иностранные медикаменты оказались в высшей степени эффективными. Что же касается рани, то у них, насколько он понял, все в порядке.

Младшая и главная рани, которая вот-вот должна разрешиться от бремени, говорят, чувствует себя хорошо и с нетерпением ждет появления ребенка на свет – прорицатели, астрологи и повитухи с уверенностью предрекают, что родится сын. Уже делаются приготовления к пышным торжествам в честь этого радостного события, и нарочный готов в любой миг поскакать к ближайшей телеграфной конторе (до нее много миль пути), чтобы оттуда послать новости в Каридкот. Но Гобинд несколько встревожил – с я, узнав, что это не первая беременность главной рани, как он предполагал, а третья.

Он терялся в догадках, почему до Каридкота не дошло никаких сведений о двух предыдущих беременностях. Казалось бы, столь приятную новость надлежало сообщить немедленно. Однако факт оставался фактом: в первые месяцы супружества у Шушилы-рани дважды произошел выкидыш. По мнению Гобинда, причиной этого явилось горе и потрясение, поскольку первый выкидыш совпал по времени со смертью двух придворных дам, а второй – со смертью преданной старой дай Гиты, что едва ли можно назвать стечением обстоятельств. Но хотя он по-прежнему подозревал, что со всеми тремя смертями связана какая-то тайна, одно представлялось несомненным: главная рани не больна и не несчастна.

Как ни странно, супружество, начавшееся для нее столь неблагоприятно, оказалось, если верить слухам (а он склонен верить), в высшей степени удачным: маленькой рани взбрело в голову безумно влюбиться в своего непривлекательного мужа, а рана нашел сочетание утонченной красоты и безудержного обожания столь живительным для своего пресыщенного вкуса, что потерял всякий интерес к наложникам и, дабы угодить юной жене, удалил от себя двух красивых и порочных юношей, прежде ходивших у него в любимчиках. Все это было хорошей новостью.

Второй рани, однако, повезло меньше. В отличие от сестры она не снискала благосклонности раны, и он отказался осуществить с ней брачные отношения, во всеуслышание заявив, что не желает иметь ребенка от полукровки. Поначалу Джули-Баи изгнали в крыло одного из маленьких заброшенных дворцов за пределами города и только спустя месяц, по настоянию главной рани, перевели в Рунг-Махал. Позже она снова покинула занан и на сей раз поселилась в Жемчужном дворце, а после нескольких месяцев разлуки с сестрой вернулась обратно. С тех пор она получила позволение остаться в Рунг-Махале и теперь тихо и уединенно живет в своих покоях.

Гобинд считает, что рана собирается развестись с ней и отправить обратно в Каридкот, как только ее сестра, главная рани, станет меньше от нее зависеть, а такое вполне может произойти, когда появятся маленькие сыновья и дочери, которые займут внимание Шушилы-Баи. Разумеется, это не более чем предположение: сахиб наверняка понимает, что для человека в статусе Гобинда почти невозможно (и уж конечно, крайне опасно) задавать наводящие вопросы насчет двух рани Бхитхора или выказывать повышенный интерес к их обстоятельствам и взаимоотношениям с раной. Посему он запросто может ошибаться в этом своем предположении, как и во всех прочих. Но по крайней мере, вторая рани, пусть и являясь женой лишь номинально, судя по всему, находится в безопасности и пребывает в добром здравии, и вскоре то же самое можно будет сказать и о главной рани.

Гобинд надеется, что сахиб безотлагательно напишет в Каридкот, дабы успокоить рао-сахиба. В настоящее время, похоже, никаких поводов для волнения нет, и, если бы не факт сокрытия смерти дай Гиты и придворных дам от их родственников, он, Гобинд, сказал бы, что в Бхитхоре все в порядке – во всяком случае, в том, что касается двух рани. Тем не менее он признался, что эти смерти по-прежнему его тревожат: было в них что-то странное… что-то необъяснимое.

– Что он имеет в виду? – спросил Аш.

Манилал пожал плечами и медленно проговорил:

– Да слишком много разных историй рассказывают… и среди них нет двух одинаковых, что само по себе подозрительно. Я, как и мой хозяин, тоже родом из Каридкота, а значит, человек чужой и не внушающий доверия. Я не могу задавать слишком много вопросов или обнаруживать слишком большой интерес, я могу только слушать. Но исподволь направить разговор в нужную сторону – дело нехитрое, и, сидя среди дворцовых слуг или разгуливая вечерами по базарам, я время от времени ронял словечко-другое, и от него, как от брошенного в пруд камушка, расходились широкие круги… Если женщины и вправду померли от лихорадки, с какой стати толковать об этом? Зачем беспокоиться по поводу чего-то, что происходит очень часто и с очень многими? Однако об этих трех смертях не забыли, и люди говорят о них только шепотом: одни называют одну причину смерти служанок, другие – другую, но все сходятся в одном: подлинной причины никто не знает.

– А что говорят насчет третьей женщины, дай Гиты? – спросил Аш, всегда вспоминавший старую даму с благодарностью.

– По слухам, дело представили так, будто она случайно упала с лестницы, или выпала из окна, или свалилась с крыши королевского дворца – здесь тоже все истории разные. Иные шепотом говорят, что ее столкнули, а другие утверждают, что она была мертва еще до падения – задушена, отравлена или убита ударом по голове, а потом сброшена с высоты, чтобы создать видимость несчастного случая. Но никто не высказал ни одного соображения, зачем понадобилось убивать старуху – или кому, или по чьему приказу. В общем, вполне возможно, все это лишь праздные домыслы болтунов и сплетников, которые любят делать вид, будто знают больше, чем все остальные. Но все-таки странно… странно, что разговоры не прекращаются, хотя две женщины умерли гораздо больше года назад, а старая дай – почти год.

Это были все новости из Бхитхора, и, если не считать смерти старой Гиты, они оказались лучше, чем ожидал Аш. Но Манилал сомневался, что его отпустят в Ахмадабад во второй раз.

Люди, остановившие и обыскавшие его, не нашли ничего, кроме двух пустых бутылочек из-под лекарства и денег. Они принялись допытываться, какие сведения и кому велел передать хозяин, на что он попугайской скороговоркой затараторил: «Мне надобно купить еще шесть бутыльков такой микстуры, какая прежде содержалась в бутыльке, что побольше, и два бутылька такой, какая была в том, что поменьше, и вот деньги на покупку». Далее он добавил, что собирается также купить несколько цыплят, потому как рао-сахиб любит яйца, и еще, возможно, несколько дынь и кое-какие сладости, и еще…

Когда они пресекли это словоизвержение, заломив Манилалу руку и грубо осведомившись, какие сообщения и кому приказал передать сахиб, он залился обильными слезами (в числе прочих он владел и этим умением) и жалобно спросил: да какие такие сообщения? Хозяин строго-настрого велел явиться в девай-дукан в Ахмадабаде, показать лавочнику бутыльки и сказать: «Мне нужно пять бутыльков такого лекарства…» – или то были три бутылька?… ну вот, они сбили его с толку своими вопросами, у него все вылетело из головы, и хаким рассердится.

В конце концов они сдались и отпустили его, решив, что он слишком глуп, чтобы держать в уме более одной вещи зараз.

– Вдобавок, – задумчиво сказал Манилал, – мне кажется, рана теперь доверяет хакиму-сахибу, чьи целительские способности и лекарства принесли ему значительное облегчение, и когда хаким-сахиб сказал, что должен закупить еще медикаментов в одной ангрези-девай и хочет, чтобы за ними послали меня, знающего, где находится лавка, никаких возражений не последовало. Правда, поначалу они приказали мне купить пятьдесят или сто бутылок, однако хаким-сахиб сказал, что прежде, чем будет использована малая часть от такого количества, все остальные испортятся. Но даже восьми хватит надолго, а потому мой хозяин, сообразно с предложением сахиба насчет голубей, поручил мне купить пару птиц у друга сахиба и забрать с собой.

Последнее имело отношение к одному из многих планов, обсуждавшихся во время короткого визита Гобинда. Сарджи держал почтовых голубей, и Ашу пришло в голову попросить у него пару птиц, чтобы Гобинд взял их в Бхитхор.

Гобинд отказался делать такую глупость: это возбудит подозрение, что он собирается посылать сообщения кому-то за пределами княжества. Но он согласился, что идея может оказаться полезной, и они с Ашем решили, что по прибытии в Бхитхор он начнет изображать повышенный интерес к птицам и собирать их в большом количестве, в том числе голубей, которых полно в любом индийском городе.

Когда все привыкнут к виду каридкотского хакима, кормящего попугаев, сооружающего скворечники и голубятни, он посмотрит, можно ли найти способ тайно переправить в Бхитхор пару почтовых голубей Сарджи.

С прибытием Манилала эта проблема разрешилась. Гобинд успел приобрести репутацию большого любителя птиц, так что Ашу оставалось лишь купить голубей; хотя ввиду полученной от хакима информации он находил данную меру излишней, не видя необходимости сообщать добрые новости из Бхитхора с особой срочностью – это можно спокойно предоставить ране и телеграфной конторе. Но если Гобинд считал такой шаг целесообразным, Аш не собирался спорить, и он той же ночью приобрел птиц, доехав верхом до поместья Сарджи при лунном свете и вернувшись с двумя голубями в маленькой проволочной клетке.

Он взял с Сарджи обещание хранить тайну, предварительно рассказав по возможности меньше (и не совсем правду), и Манилал отбыл следующим утром, взяв с собой полдюжины бутылок специального средства Поттера от несварения желудка, две бутылки лучшего касторового масла фирмы «Джобблинг и сыновья», а также разных фруктов и сладостей и большую плетеную корзину, в которой, как выяснилось при проверке, содержалась живая домашняя птица: три курицы и петушок. Тот факт, что там содержались также два голубя, остался незамеченным благодаря хитроумному двойному дну и присутствию громко кудахчущих наседок.

– Можно подумать, в Бхитхоре не достать яиц, – фыркнул Гул Баз, глядя вслед уезжающему слуге хакима. – А с этого дурака, наверное, содрали втридорога за кур.

Гул Баз радовался отъезду Манилала и опасался, как бы его визит не оказал на сахиба такое же гнетущее действие, какое оказал визит хакима. Но он напрасно беспокоился. Принесенные Манилалом новости избавили Аша от тяжкого бремени тревоги и привели в прекрасное настроение. Джули жива и здорова – и она «не снискала благосклонности раны».

Услышав эти несколько слов, он испытал такое огромное облегчение, что у него закружилась голова. Все невыносимые муки Джули, которые он рисовал в своем воображении, мысли о возможных унижениях, какие ей приходится терпеть, безобразные картины, встававшие перед его внутренним взором всякий раз, когда он не мог уснуть, – все это не соответствовало истине. Рана не посягает на нее, и, возможно, Гобинд прав: как только родится ребенок, Шу-шу перестанет цепляться за сестру, рана разведется с Джули и отправит ее обратно в Каридкот. Она будет свободна. И вольна снова выйти замуж…

Лежа без сна в темноте после поездки за голубями, Аш знал, что теперь он сможет ждать, и ждать спокойно, потому что будущее, казавшееся таким безрадостным и бессмысленным, внезапно озарилось светом надежды и у него снова появилось желание жить.

– У Панди в последние дни отличное настроение, – заметил старший субалтерн неделю спустя, глядя из окна офицерского собрания на Аша, который сбежал по ступенькам, вскочил в седло и поскакал прочь, распевая «Славный Джонни был уланом». – Как по-вашему, что с ним стряслось?

– Что бы там с ним ни стряслось, это положительно на него повлияло, – промолвил адъютант командира, поднимая глаза от потрепанного номера «Бенгал газетт». – До сих пор он был отнюдь не солнечным человеком. Может, он получил большое наследство?

– Да он не нуждается в деньгах, – слегка раздраженно буркнул женатый капитан.

– Нет, дело не в наследстве. Правду сказать, я спрашивал Панди об этом, – признался субалтерн.

– И что он ответил? – с интересом спросил адъютант.

– Обрезал меня. Сказал, что получил нечто гораздо лучшее – будущее. Видимо, тем самым он хотел сказать: «Если задаешь глупый вопрос – услышишь глупый ответ». Иными словами, «не лезь не в свое дело».

– Вот как? – изумился адъютант. – Но мне кажется, вы не правы. Я думаю, он узнал одну новость, хотя провалиться мне на месте, если я знаю, каким образом. Мы сами получили приказ всего час назад, и командующий еще не утвердил его.

– Какой такой приказ?

– Не вижу причин скрывать от вас то, что самому Панди уже известно. Он возвращается в свой полк. Приказ пришел сегодня с утренней почтой. Но наверное, какой-нибудь служащий равалпиндского штаба проболтался и один из друзей Панди сообщил ему добрую весть неделю назад, чем и объясняется столь неожиданный подъем духа.

Адъютант ошибался. Напротив, к тому времени, когда Аш узнал о своем скором отъезде, все офицеры и большинство рядовых Роуперовской конницы уже знали новость, так что в действительности он услышал ее одним из последних. С точки зрения Аша, она пришла в самое удачное время. Две недели назад она повергла бы его в смятение, но теперь у него не было веских причин задерживаться здесь, и новость, пришедшая именно сейчас, показалась Ашу предзнаменованием долгожданной удачи.

Словно подтверждая это, приказ об отзыве заканчивался следующим приятным сообщением: лейтенант Пелам-Мартин вправе взять любой полагающийся ему отпуск до возвращения в полк, а не после. Это означало, что при желании он мог взять по меньшей мере три месяца, поскольку, если не считать выходных дней и короткого визита в Кач, он не уходил в отпуск с лета 1876 года, когда совершил поход в Кашмир на пару с Уолли, – они двое решили не брать отпусков до возвращения Аша на границу, чтобы снова отправиться в путешествие вместе, на сей раз в Спити, а потом в Тибет через высокие перевалы.

– Когда вы собираетесь покинуть нас, Панди? – спросил адъютант у Аша, который проходил через приемную после разговора с полковником.

– Как только позволят обстоятельства, – коротко ответил Аш.

– О, сейчас вполне подходящее время. Работы у нас мало, так что вам решать. И нет необходимости ходить с таким чертовски довольным видом!

– У меня довольный вид? – рассмеялся Аш. – Прошу прощения. Не могу сказать, что я рад убраться отсюда, – я неплохо провел здесь время, но… все-таки последние четыре года я отбывал наказание, «тянул срок». Теперь все закончилось, я возвращаюсь в свой полк, к старым друзьям и в свой мир – и не могу не радоваться этому. Я ничего не имею против Роуперовской конницы. Вы отличные ребята.

– Да ладно, мы не в обиде, – любезно сказал адъютант. – Хотя, насколько я понимаю, мы не идем ни в какое сравнение с разведчиками. Впрочем, наверное, на вашем месте я бы испытывал такие же чувства. Удивительное дело, как человек привязывается к своей собственной компании. Полагаю, вы не станете продавать коня?

– Дагобаза? Нет, это вряд ли!

– Я так и думал. Даже если мы не станем особо убиваться из-за вашего отъезда, Панди, мы будем скучать по вашему черному дьяволу. Он бы пришел первым во всех заездах в следующем сезоне, и мы бы обобрали дочиста всех букмекеров в провинции. Как вы собираетесь доставить Дагобаза в Мардан?

– Поездом. Ему это не понравится, но при необходимости я буду ночевать рядом с ним. В любом случае у него будет свой собственный саис.

– Я бы советовал вам, – сказал адъютант, – сегодня же вечером поговорить с начальником станции. Заказать грузовой вагон не так просто, и, если вы планируете уехать скоро, вам лучше позаботиться о этом заранее. Иначе вы задержитесь здесь гораздо дольше, чем рассчитываете.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Аш.

Он безотлагательно отправился на железнодорожную станцию, где обнаружил, что адъютант был прав. Если он собирается ехать тем же поездом, что и Дагобаз, то едва ли сумеет покинуть Ахмадабад в ближайшие десять-пятнадцать дней. И даже такой вариант предполагает необходимость умеренных взяток и подкупа.

– Организовать перевозку четвероногого – дело весьма трудное и долгое, поскольку надо сделать много предварительных заказов, – пояснил начальник станции, евразиец. – Видите ли, мистер Мартин, составов очень много, и все они рассчитаны на разную ширину колеи. Если я достану для вас грузовой вагон на Бомбейско-Бародской железнодорожной линии, – отлично. Но ведь это лишь малая часть вашего пути, и что, спрашивается, вы станете делать, когда прибудете на Центральный Бомбейский вокзал и обнаружите, что на Центральной Индийской железной дороге, куда вы будете пересаживаться, нет ни одного свободного грузового вагона? Или когда в Алигархе вы будете пересаживаться на Восточно-Индийскую линию и там снова не найдется грузового вагона? Боюсь, сэр, вы не избежите многочисленных досадных задержек в пути, коли сейчас поторопитесь с отъездом, не сделав предварительных заказов.

Аш рассчитывал уехать через день-два, но охотно согласился с доводами начальника станции. Никакой нужды в безумной спешке нет, решил он. А значит, он получит больше времени, чтобы избавиться от остальных лошадей, да и Уолли успеет уладить все свои дела в Мардане. Торопить события не имело смысла, да и вообще лишняя неделя-другая в Ахмадабаде не особо тяжкое испытание для него.

Он вернулся в бунгало в прекрасном расположении духа и перед сном написал несколько писем. Длинное письмо, полное планов на совместный отпуск, предназначалось Уолли; короткое было адресовано Зарину – в нем он передавал привет Кода Даду и выражал надежду, что скоро с ним увидится; третье письмо было для Махду – он сообщал старику добрые новости и настоятельно просил оставаться на месте до дальнейшего уведомления и приготовиться к возвращению в Мардан через два-три месяца: Гул Баз возьмет отпуск и приедет за ним, когда наступит время.

– Старик будет рад, – с довольной улыбкой сказал Гул Баз, забирая законченные письма. – Я велю Гокалу немедленно отнести их в дак-кхану (почтовую контору), чтобы они ушли с утренней почтой, без задержки.

Ответная телеграмма от Уолли пришла через несколько дней. Она гласила: «Связи непредвиденными обстоятельствами не могу взять отпуск раньше конца мая тчк могу встретить тебя лахоре тридцатого тчк молодец что написал».

Ввиду мрачного прогноза начальника станции относительно времени, необходимого на организацию перевозки Дагобаза по железной дороге, это известие не особо расстроило Аша. В худшем случае оно означало, что ему придется отложить отъезд еще на несколько недель – разве что он уедет при первой же возможности, направится прямиком в Мардан, оттуда за день доберется до деревни Кода Дада и проведет там свободное время, пока Уолли не выйдет в отпуск.

Перспектива была заманчивой, но по здравом размышлении Аш от нее отказался, сообразив, что поступит весьма недипломатично, если, возвратившись на северо-западную границу после четырехлетней ссылки, проведет первые несколько дней отпуска по другую ее сторону. Вдобавок подобное путешествие изрядно затянулось бы, поскольку ехать пришлось бы через Лахор.

С учетом двух этих обстоятельств Аш принял разумное решение, и оно оказалось жизненно важным, хотя тогда он этого не знал. Только спустя долгое время, оглядываясь в прошлое, Аш осознал, сколь многое от него зависело. Если бы он уехал в Пенджаб при первой же возможности, то не получил бы послания Гобинда, а тогда… Но в конечном счете он предпочел остаться и, взяв месячный отпуск «перед отъездом» в дополнение к трем месяцам, уже испрошенным, отправился охотиться на львицу в лес Гир вместе с Сарджи и его мудрым, высохшим от старости шикари Буктой, предоставив Гул Базу упаковывать вещи.

Львица эта была печально известным людоедом: она уже два года терроризировала район, превосходивший размерами остров Уайт, и, по слухам, убила свыше пятидесяти человек. За голову зверя назначили награду, и два десятка охотников и шикари ходили на него, но людоед был слишком хитер, и к настоящему времени единственный охотник, видевший львицу, умер и ничего не мог рассказать.

Тот факт, что Аш преуспел там, где столь многие потерпели неудачу, объяснялся отчасти везением новичка, но главным образом талантом Букты, у которого, по утверждению Сарджи, в кончике мизинца содержалось больше знаний о шикаре, чем в головах любых десяти шикари между заливами Кач и Камбейский. В знак признания и памятуя об услуге, оказанной им Гобинду и Манилалу, Аш подарил старику винтовку «ли-энфилд» – Букта никогда прежде такой не видел и все время с завистью на нее поглядывал.

Восторг Букты от винтовки и ее качеств даже превосходил удовольствие Аша от убийства людоеда, хотя он радовался бы своему успеху больше, если бы накануне дня, когда они отправились на охоту в лес, не вернулся один из голубей, увезенных Манилалом в Бхитхор.

Сарджи увидел птицу, прилетевшую в голубятню над конюшней, и прислал в бунгало Аша слугу с запечатанным пакетом, в котором содержался клочок бумаги, что был привязан к ноге голубя.

Записка была короткой: Шушила родила дочь, мать и ребенок чувствуют себя хорошо. Вот и все. Но у Аша внезапно упало сердце. Дочь… дочь вместо долгожданного сына… Сможет ли девочка завладеть мыслями и сердцем Шу-шу в той же мере, в какой завладел бы мальчик? Настолько, чтобы она избавилась от своей зависимости от Джули и позволила ей покинуть Бхитхор?

Он пытался утешиться мыслью, что ребенок – неважно, сын или дочь – является первенцем Шушилы и, если девочка пошла в мать, она прехорошенькая, а следовательно, как только Шушила оправится от разочарования, вызванного полом младенца, она непременно горячо его полюбит. Тем не менее сомнение осталось – маленькая тень, притаившаяся в глубине души и несколько омрачившая удовольствие от последующих дней и ночей в лесу Гир, проведенных в нервном напряжении, возбуждении, пьянящем сознании близкой опасности.

С триумфом возвратившись в Ахмадабад с выскобленной и засоленной шкурой людоеда, Аш встретил на улице икку, с грохотом катящуюся в противоположном направлении, и уже почти проехал мимо, как вдруг узнал одного из седоков и резко осадил лошадь.

– Рыжий! – гаркнул Аш. – Здорово, капитан Рыжий!.. А ну, завернуть!

Икка остановилась, и Аш встал с ней бок о бок, чтобы осведомиться, что здесь делает капитан Стиггинз, куда направляется и почему не предупредил о своем визите в Ахмадабад.

– Виделся с агентом. Возвращаюсь в Малиа. До последней минуты не знал, что поеду сюда, – сказал капитан Стиггинз, отвечая на вопросы в порядке поступления.

Он добавил, что накануне заглядывал в бунгало Аша и Гул Баз сообщил ему, что сахиб взял отпуск перед возвращением на северо-западную границу и отправился в лес Гир.

– Так почему же ты не подождал? – возмутился Аш. – Он наверняка сказал тебе, что я должен вернуться сегодня, и ты прекрасно знаешь, что в моем бунгало всегда найдется для тебя кровать в любое угодное тебе время.

– Никак не мог, сынок. Мне надо спешно вернуться к моей старушке «Морале». Завтра мы везем груз хлопка в Кач. Но я страшно расстроился, узнав, что ты отбываешь на границу, а я не успел попрощаться с тобой и пожелать тебе удачи.

– Давай со мной, Рыжий, – настойчиво попросил Аш. – Хлопок может подождать, верно? В конце концов, будь на море шторм, или туман, или что-нибудь вроде, ему пришлось бы подождать. Черт возьми, ведь нам с тобой, возможно, никогда больше не доведется увидеться!

– Не удивлюсь, коли так, – кивнул капитан. – Но такова жизнь. Сегодня ты здесь, завтра – там. «Человек убегает, как тень, и не останавливается». Нет, сынок, не могу, никак не могу. Но у меня есть идея получше. Раз уж ты сейчас в отпуске, почему бы тебе не прокатиться со мной? Доставлю тебя обратно в следующий вторник, вот те крест!

Аш охотно принял приглашение и следующие несколько дней провел на борту «Моралы» в качестве гостя капитана, нежась на палубе в тени парусов, ловя акул и барракуд или слушая истории о старой Ост-Индской эскадре времен расцвета «компании Джона»[11].

То были мирные и спокойные дни, и, когда Стиггинз сообщил, что через несколько недель «Морала» отправится к побережью Белуджистана, и предложил Ашу вместе с Гул Базом проделать половину пути морем и высадиться в Кати на Инде, откуда они смогут на лодке подняться по реке до Аттока, Аш почувствовал искушение согласиться. Но следовало подумать об Уолли – и о Дагобазе тоже. «Морала» неподходящее место для лошади, и на открытой палубе Дагобазу придется худо даже при самой легкой качке. Пришлось отклонить предложение, хотя Аш сделал это с сожалением, тем более что понимал, что едва ли еще увидится с Рыжим Стиггинзом, в знакомстве с которым находил подлинное удовольствие.

Вот чем было плохо заводить друзей вроде Рыжего и Сарджи, людей, не являвшихся «членами клуба» – закрытого общества англичан, которые разъезжали по всей Индии, перебираясь из одного военного городка в другой по приказу из Симлы, Калькутты или какого-нибудь другого оплота власти, так что со временем большинство из них узнавали друг друга понаслышке, если не лично.

Всегда существовала вероятность, что в ходе военной службы он снова встретится с миссис Виккари или с кем-нибудь из офицеров Роуперовской конницы. Но вряд ли ему доведется когда-нибудь свидеться с Сарджи или Рыжим, и эта мысль угнетала Аша, ведь оба они, каждый на свой лад, сделали его пребывание в Гуджарате гораздо более приятным, чем оно могло бы оказаться. Причем Сарджи в большей степени, чем Рыжий: если капитан Стиггинз был чем-то вроде кометы, внезапно прилетающей невесть откуда и стремительно исчезающей, то Сарджи был постоянным и ценным спутником и собеседником. Веселый и словоохотливый или благодушно молчаливый в зависимости от ситуации, редко теряющий (если вообще когда-нибудь теряющий) самообладание, он был незаменимым союзником во дни тревог и отчаяния и помогал бежать от скуки строго упорядоченной гарнизонной жизни.

«Я буду скучать по Сарджи, – подумал Аш. – И по Рыжему тоже». Но в Лахоре его будет ждать Уолли, а в Мардане – Зарин, и всего в нескольких часах пути оттуда – Кода Дад. И старый Махду будет с нетерпением ждать его на квартире в Мардане, довольный, что снова оказался на знакомой территории. Это была приятная перспектива, и внезапно Ашу безумно захотелось поскорее уехать.

Однако ему было не суждено снова увидеть Махду. Письмо, в котором он сообщал старику о том, что скоро вернется в Мардан, опоздало: Махду умер во сне всего за сутки до того, как должен был получить его, и, когда оно пришло, уже лежал в могиле. Родственники Махду, не понимавшие принципа действия телеграфа, прислали печальную новость почтой молодому Кадере, помощнику старика, и Аш узнал о случившемся от Гул База по возвращении в Ахмадабад.

– Это большая потеря для всех нас, – сказал Гул Баз. – Он был хорошим человеком. Но срок его жизни истек, и он вознагражден в полной мере, ибо в суре о Милостивом говорится: «Награда за добро не добро ли?» Так что не горюйте о нем, сахиб.

Но Аш глубоко горевал, скорбя об утрате человека, который стал частью его жизни с того далекого дня, когда его передали на попечение полковника Андерсона и отправили в долгое путешествие в Бомбей и Англию – оно обернулось бы для него сущим кошмаром, если бы не присутствие Махду и Ала Яра, разговаривавших с ним на родном языке. В последующие годы Махду не раз помогал советом, утешал и поддерживал в трудную минуту. Они оба вернулись вместе с ним в Индию, а когда Ала Яр умер, Махду остался на своем посту. Теперь он тоже умер, и Аш испытывал невыносимую боль при мысли, что больше не увидит этого доброго морщинистого лица и не услышит бульканья кальяна в сумерках.

Удар стал тем страшнее, что обрушился на него тогда, когда будущее начало рисоваться в розовых красках, и сразу после восхитительных дней в лесу Гир и мирного путешествия на «Морале». Аш очень тяжело переживал и пытался найти забвение в долгих одиноких верховых прогулках; он пускал Дагобаза во весь опор, с лету перемахивал через насыпи, ирригационные каналы, терновые кусты, вымоины на дорогах и несся с такой безрассудной скоростью, словно пытался убежать от мыслей и воспоминаний. Но ни те ни другие не отпускали, и тревога и беспокойство, на время оставившие Аша, снова вернулись.

Однако, сколь бы далеко он ни уезжал и сколь бы усталым ни возвращался, он все равно не спал по ночам. Гул Баз, приходивший будить своего хозяина с утренней кружкой чая, обычно заставал его на веранде – тот стоял и глядел неподвижным взором вдаль, за акр деревьев и пыльной травы, сходивший здесь за сад, и по изможденному лицу и кругам под глазами сразу было понятно, что сахиб опять провел бессонную ночь.

– Негоже так убиваться, – укоризненно проворчал однажды Гул Баз, – ибо в Священной Книге написано: «Всем, живущим на земле, суждено умереть». А потому горевать столь сильно – значит сомневаться в мудрости Бога, который по доброте своей позволил Махду-джи дожить до мирной и почтенной старости и предопределил час и образ его смерти. Прогоните прочь печаль и возрадуйтесь, что столь много лет достойной жизни на земле было даровано человеку, который нынче пребывает в раю. К тому же скоро вы вернетесь в Мардан, к старым друзьям, и это все останется в прошлом. Я сейчас еще раз наведаюсь на станцию и узнаю, заказаны ли вагоны. Все вещи уже упакованы, и мы можем ехать хоть завтра.

– Я сам наведаюсь, – сказал Аш.

Он отправился верхом на станцию и там получил долгожданное известие, что все места для него наконец забронированы, но только на следующий четверг, а это означало, что ему придется провести в Мардане еще почти неделю.

Перспектива сидеть без дела в бунгало среди груд собранного и перевязанного багажа повергала в уныние, и Аш решил съездить к Сарджи и спросить, нельзя ли немного погостить у него. Но ему не пришлось никуда ехать. Вернувшись в бунгало, он застал там Сарджи, который поджидал его на веранде, удобно устроившись в плетеном кресле.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал Сарджи, лениво поднимая руку. – Сегодня утром вернулся второй голубь, а так как у меня были дела в городе, я решил выступить в роли чупрасси (гонца) и самолично доставить тебе послание.

Аш выхватил у него клочок бумаги, торопливо развернул и прочитал первые строки с радостным замиранием сердца. «Рана неизлечимо болен, и дни его сочтены, – писал Гобинд. – Теперь это ясно всем…»

«Умирает! – подумал Аш и невольно улыбнулся широкой мрачной улыбкой, оскалив крепко стиснутые зубы. – Возможно, уже умер. Она станет вдовой… она будет свободна». Он не испытывал жалости к ране и не сочувствовал Шу-шу, по слухам полюбившей этого человека. Он мог думать лишь о том, что означает смерть раны для Джули и для него самого: Джули овдовеет и получит свободу…

Справившись с волнением, он стал читать дальше, и в следующий миг внутри у него все похолодело, свет дня померк перед глазами и сердце мучительно сжалось.

«…И я узнал, что, когда он умрет, его жены станут сати и сгорят вместе с ним на погребальном костре в согласии с обычаем. Об этом уже говорят, ибо подданные раны следуют древним законам и ни во что не ставят законы раджа, и вдов точно сожгут, если только вам не удастся предотвратить это. Я изо всех сил постараюсь поддерживать в нем жизнь. Но долго он все равно не протянет. Предупредите представителей власти, что действовать нужно быстро. Манилал через час отправится в Ахмадабад. Пришлите с ним еще пару голубей и…»

Написанные мелким почерком строчки расплылись и запрыгали у него перед глазами, и он больше не мог разобрать ни слова. Аш машинально повернулся, нашарил дрожащей рукой спинку ближайшего кресла и крепко схватился за нее, чтобы не упасть.

– Нет… это невозможно! – задыхаясь, прошептал он. – Они не могут сделать этого!

Слова прозвучали чуть слышно, но ужас в голосе Аша угадывался безошибочно, и лениво развалившийся в кресле Сарджи вздрогнул и рывком подался вперед.

– Так значит, новости скверные? В чем дело? Что невозможно?

– Саха-гамана, – прошептал Аш, не оборачиваясь. – Сати… Рана при смерти, и, когда он умрет, они собираются сжечь с ним его жен. Я должен срочно увидеться с комиссаром… с полковником… я должен…

– А, ерунда! – нетерпеливо бросил Сарджи. – Не расстраивайся, дружище. Они этого не сделают. Это противозаконно.

Аш резко повернулся и яростно уставился на него.

– Ты не знаешь Бхитхора! – Голос его возвысился до крика, и Гул Баз, появившийся в дверном проеме с подносом, застыл на месте, услышав ненавистное слово. – Ты не знаешь рану! Не знаешь…

Он осекся, круто развернулся и слетел по ступенькам веранды, во все горло крича Кулу Раму привести Дагобаза обратно.

Мгновение спустя Аш вскочил в седло и, как сумасшедший, помчался галопом по подъездной дороге, взвихряя облака пыли и сажи, а Сарджи, Гул Баз и Кулу Рам смотрели ему вслед, охваченные смятением.

– Мне остается лишь предположить, что вы повредились рассудком, – сурово сказал полковник Помфрет. – Нет, разумеется, я не могу послать в Бхитхор своих людей. Подобные действия совершенно неправомерны, и я не пошел бы на такое, будь даже они правомерны. Подобные вопросы входят в компетенцию гражданских властей или полиции, но никак не армии, хотя я не советовал бы вам столь беспардонно врываться к кому-нибудь еще и отвлекать от дел нелепыми слухами, которые ни один человек, находящийся в здравом уме, не воспримет серьезно. Я вообще не понимаю, что вы здесь делаете. Я думал, вы взяли отпуск и поехали охотиться.

На впалых щеках Аша проступили два белых пятна, но он усилием воли сохранил самообладание и коротко ответил:

– Я ездил, сэр.

– В таком случае вам лучше вернуться обратно. Нечего болтаться по военному городку без дела. Вам уже забронировали места на поезда?

– Да, сэр. На следующий четверг. Но…

– Хм. Я бы не отпустил вас в отпуск, когда бы знал, что все это время вы будете слоняться тут, не зная, чем заняться. Итак, если вы сказали все, что хотели, я попросил бы вас удалиться. У меня много работы. Всего доброго.

Аш удалился и, невзирая на совет полковника, отправился к комиссару. Но комиссар полностью разделял взгляды полковника Помфрета, особенно те, что касаются младших офицеров, которые настаивают на встрече с ним незадолго до полудня, а когда им говорят, что время неудобное и надо прийти либо сегодня попозже, либо завтра пораньше, врываются к нему в кабинет с какой-то бредовой историей и требуют, чтобы он, комиссар, немедленно предпринял меры.

– Чушь собачья! – фыркнул комиссар. – Я не верю ни единому слову; и вы бы тоже не поверили, если бы знали туземцев так же хорошо, как знаю я. Не стоит принимать на веру и малой доли того, что они говорят вам. Большинство из них всегда скорее солжет, нежели скажет правду, а пытаться установить истину – все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена. Этот ваш друг – Гуптар, или Гобинд, или как там его – либо морочит вам голову, либо чересчур легковерен. Уверяю вас, в наше время никто не решится принять участие в таком деле, о каком вы говорите, и сразу видно, что ваш простодушный друг стал жертвой розыгрыша. И вы тоже, полагаю! Позвольте напомнить вам: на дворе тысяча восемьсот семьдесят восьмой год и закон, запрещающий сати, действует вот уже сорок лет. И едва ли будет нарушен сейчас.

– Но вы не знаете Бхитхора! – выкрикнул Аш, как прежде кричал Сарджевану и полковнику Помфрету. – Бхитхор живет не в этом веке, а тем более не во второй его половине. Вряд ли они вообще понимают, что есть такая вещь, как британский радж, или что он имеет к ним какое-либо отношение.

– Вздор! – раздраженно отрезал комиссар (он обычно обедал в полдень, а уже шел первый час). – Вы преувеличиваете. Совершенно очевидно, что…

– Но вы там не были! – перебил Аш.

– Ну и что с того? Бхитхор находится не в моей провинции и не под моей юрисдикцией, а потому, будь я даже склонен верить в эту нелепую историю – а я, увы, не склонен, – я все равно ничем не смог бы помочь вам. Вашему осведомителю нужно бы обратиться к политическому офицеру, ответственному за ту часть Раджпутаны, – если, конечно, он сам верит в свою историю, в чем я сомневаюсь.

– Но, сэр, я же сказал вам: он не может передать никаких сообщений из Бхитхора, – в отчаянии настаивал Аш. – Там нет ни телеграфа, ни почтовой конторы, и, хотя они разрешают его слуге приезжать в Ахмадабад за лекарствами, они никогда не позволят ему самому поехать еще куда-нибудь. Если бы вы отправили телеграмму политическому представителю…

– Этого я не сделаю, – раздраженно сказал комиссар и поднялся на ноги, давая понять, что разговор закончен. – Мой департамент всегда проводил политику невмешательства в дела других провинций и считал недопустимым давать указания лицам, за них ответственным, которые, поверьте мне, вполне способны компетентно разобраться со своими проблемами.

– Так значит, вы не хотите что-либо предпринять? – медленно проговорил Аш.

– Не столько не хочу, сколько не могу. А теперь я попросил бы вас…

Аш проигнорировал просьбу и еще добрых пять минут доказывал, умолял и объяснял. Но безрезультатно: в конечном счете комиссар просто вспылил и, коротко уведомив Аша, что он лезет в дела, в которых ни черта не понимает (и которые вообще его не касаются), приказал немедленно покинуть кабинет, или часовые выведут его силком.

Аш удалился, сознавая, что напрасно потратил почти два часа и что, будь у него голова на плечах, он бы отправил телеграмму, прежде чем пытаться говорить с кем-либо.

Телеграфная контора оказалась закрытой на время обеда и послеполуденного отдыха, но он вытащил из постели возмущенного служащего и заставил отстучать четыре срочные телеграммы: одну – Кака-джи, другую – Джхоти, третью – тому самому политическому офицеру, который не оказал никакой помощи в истории с попытками раны оспорить условия брачных договоров, и, наконец, четвертую (на случай, если упрямый офицер окажется таким же бесполезным, как в прошлый раз) – представителю генерал-губернатора Раджпутаны в Аджмер. Решение отослать последнюю имело губительные последствия, хотя в тот миг казалось превосходным. Но тогда Аш не знал, кто занимает должность представителя генерал-губернатора в настоящее время, и не потрудился выяснить.

Уломать телеграфиста-евразийца отстучать телеграммы оказалось делом нелегким. Содержание всех четырех привело его в тревогу, и поначалу он решительно отказался отправлять «столь серьезные депеши» открытым текстом. Сообщения такого рода, считал он, следует передавать в зашифрованном виде или не передавать вовсе.

– Говорю вам, сэр, телеграммы – отправления не секретные. Они пересылаются из одной тар-кханы в другую, и очень много разных нахалов прочитывает их по дороге, в том числе курьеры и прочая мелкая сошка, и они разболтают о них всем и каждому.

– И отлично, – коротко ответил Аш. – Я рад слышать это. Чем больше разговоров, тем лучше.

– Но, сэр! – простонал телеграфист. – Пойдет много сплетен и толков. А что, если рана-сахиб в конце концов не умрет? Тогда вы не оберетесь неприятностей, оказавшись виновным в обмане, клевете и тому подобных вещах. И я тоже, ведь именно я отправлял все эти сообщения. Меня могут обвинить в соучастии, и я попаду в беду, а если я потеряю работу…

Для того чтобы преодолеть сомнения телеграфиста, потребовалось пятнадцать минут и пятьдесят рупий, после чего телеграммы были отправлены. Затем Аш отправился в бунгало мистера Петтигрю, начальника полиции округа, в надежде (теперь слабой), что полиция окажется более полезной, чем военная или гражданская власть.

Мистер Петтигрю действительно отнесся к рассказу Аша не столь скептично, как полковник Помфрет и комиссар, но тоже указал, что данным делом должны заниматься власти Раджпутаны, и добавил, что они, вероятно, знают о нем гораздо больше, чем думает лейтенант Пелам-Мартин. Однако он пообещал отправить частную телеграмму коллеге в Аджмере – некоему Карнаби, своему хорошему другу.

– Ничего официального, вы понимаете, – сказал Петтигрю. – Никому неохота лезть на рожон и прослыть человеком, всюду сующим нос. Честно говоря, я не могу сказать, что воспринял эту вашу записку, пришедшую с голубиной почтой, очень уж серьезно. Скорее всего, на поверку все окажется розыгрышем. С другой стороны, возможно, она заслуживает внимания, а потому не будет ничего плохого, если намекнуть об обстоятельствах Тиму Карнаби – просто на всякий случай. Он не из тех, кто предпочитает игнорировать неприятные вопросы, и непременно позаботится о том, чтобы информацию проверили. Я безотлагательно телеграфирую ему, и можете быть уверены: если есть необходимость что-то сделать, он это сделает.

Аш горячо поблагодарил мистера Петтигрю и уехал с чувством изрядного облегчения. После мучительных утренних разочарований он воспрял духом, найдя наконец человека, который не отмахнулся от предупреждения Гобинда, как от полной чепухи, и изъявил готовность сделать что-то, пусть это «что-то» заключалось лишь в неофициальном намеке личному другу.

Но как оказалось, он мог бы и не наносить этого визита, ибо усилия начальника полиции не дали никакого результата. Упомянутый друг отбыл в отпуск за три дня до отправки телеграммы, а поскольку Петтигрю постарался избежать любых подозрений во вмешательстве в чужую работу, содержавшаяся в ней информация была изложена в небрежном разговорном стиле и не произвела впечатления сколь-нибудь важной. Как следствие, офицер, замещавший Тима Карнаби, не счел телеграмму достойной внимания и сунул в ящик стола к прочим письмам, которые Карнаби сможет прочитать по возвращении.

Собственные телеграммы Аша тоже остались без последствий. Джхоти, с одобрения Кака-джи, послал телеграмму представителю генерал-губернатора Раджпутаны, получив которую заместитель телеграфировал британскому резиденту в Каридкоте, чей ответ звучал неопределенно. Всем известно, писал он, что рана не отличается крепким здоровьем, но в Каридкоте впервые слышат о том, что он умирает, и у него есть основания полагать, что источник этой информации не вполне заслуживает доверия. Любые сведения, поступающие от данного лица, следует рассматривать критически, поскольку офицер, о котором идет речь, не только имеет большое влияние на юного махараджу, но и слывет эксцентричным и недисциплинированным.

К несчастью, телеграмма такого содержания пришла в Аджмер всего за несколько часов до письма от политического офицера, и два этих послания, вместе взятые, успешно подорвали доверие к Ашу и исключили всякую вероятность, что его предупреждения будут восприняты серьезно. По недоброй причуде судьбы вновь назначенным представителем генерал-губернатора, вступившим в должность всего несколько недель назад, оказался тот самый Амброуз Подмор-Смит – ныне сэр Амброуз, – который шестью годами ранее женился на Белинде Харлоу. А все, что он в свое время узнал о молодом Пелам-Мартине от Белинды, ее отца и из сплетен пешаварского клуба, заставило его проникнуться к бывшему поклоннику жены острой неприязнью, нисколько не ослабевшей с течением лет.

Сэр Амброуз крайне неодобрительно относился к «отуземившимся» англичанам, и путаный, искажающий факты рассказ жены о прошлом бывшего поклонника (по счастью, Белинда не смогла вспомнить названия княжества, где жил Аш, да и вообще мало что помнила), страшно его шокировал. Неудивительно, что этот малый неуравновешен, не имеет понятия о моральных ценностях и навлек позор на своих соотечественников и свой полк, сбежав на племенную территорию с горсткой уволенных из армии сипаев. Остается только надеяться, что он найдет там быструю и легкую смерть и никто никогда больше не услышит о нем.

Сэр Амброуз был неприятно изумлен, получив из Ахмадабада посланную открытым текстом и содержащую поразительные заявления телеграмму за подписью некоего Пелам-Мартина. Он не мог поверить, что это тот самый Пелам-Мартин, но, поскольку фамилия была редкой, имело смысл проверить, и он приказал помощнику немедленно это сделать, а также послать копию телеграммы политическому офицеру, в чьем ведении находится Бхитхор, с просьбой высказать мнение по данному поводу. Затем, с сознанием выполненного долга, он удалился в гостиную своей жены, чтобы пропустить рюмочку перед вторым завтраком, и там обмолвился о странном совпадении фамилий отправителя телеграммы и человека из прошлого.

– Ты имеешь в виду Аштона? – вскричала Белинда (которую Аш, увы, вряд ли узнал бы). – Так значит, он все-таки вернулся живым! Честно говоря, я не верила, что он вернется. Никто не верил. Папа сказал: и слава богу, дурная трава с поля вон. Но я не считаю Аша дурным человеком – просто сумасбродным. Нет, ну подумай-ка: он снова объявился.

– Вовсе он не объявился, – желчно сказал сэр Амброуз. – Нет никаких оснований полагать, что это тот самый малый. Может, какой-нибудь его родственник, хотя я сомневаюсь. Скорее всего, между ними нет никакой связи, и мы выясним…

– О, чепуха! – перебила жена. – Конечно это Аштон, ведь это так на него похоже. Он вечно вмешивался в дела, которые его не касались, и вечно путался с туземцами. Это наверняка он. Никто другой быть не может. Интересно, что он делает в этих краях? Как по-твоему, он все еще…

Она осеклась и, откинувшись на спинку кресла, окинула своего господина и повелителя недовольным взглядом.

Время и климат Индии не пощадили сэра Амброуза. Они превратили его из осанистого самодовольного мужчины в тучного, лысого и нестерпимо чванливого, и Белинда, разглядывая эту багровую физиономию с седыми бакенбардами и тройным подбородком, задалась вопросом, а стоила ли игра свеч. Она была леди Подмор-Смит, женой довольно богатого и влиятельного человека и матерью двух здоровых детей (обе девочки, в чем нет ее вины, хотя Амброуз, похоже, считает иначе), но она не была счастлива.

Участь супруги резидента оказалась далеко не такой интересной, как ей представлялось; она тосковала по увеселениям военного городка в Британской Индии, ненавидела тяготы и муки деторождения, находила мужа занудным, а жизнь в туземном княжестве невыразимо скучной.

– Интересно, – вслух подумала Белинда, – как он сейчас выглядит? В прошлом он был очень привлекателен… и безумно любил меня.

Она по-прежнему гордилась собственной внешностью, в надменности своей не сознавая, что годы обошлись с ней еще более жестоко, чем с ее пожилым мужем, и что она уже не стройная юная девушка, некогда бывшая первой красавицей Пешавара, а дородная матрона с потускневшими желтыми волосами, злым языком и вечно недовольным выражением лица.

– Ну конечно, вот почему он сделал это, в смысле, убежал из полка. Я всегда знала, что он поступил так из-за меня: он хотел умереть – или забыть обо мне. Бедный Аштон… Я часто думала, что, будь я к нему немного добрее…

– Ерунда! – фыркнул сэр Амброуз. – Если бы ты хоть на миг вспомнила о нем за все минувшие годы, признаюсь, я бы крайне удивился. Что же касается его безумной любви к тебе… Ну-ну, Белинда, совершенно ни к чему устраивать сцену по такому поводу… зря я упомянул об этом малом. Я вовсе не кричу!..

Он в ярости вышел из гостиной, громко хлопнув дверью, и нисколько не обрадовался, когда в результате проведенного его помощником расследования выяснилось, что автор возмутительной телеграммы действительно не кто иной, как Аштон Пелам-Мартин, некогда домогавшийся руки его жены, а впоследствии вызвавший много толков своим поведением, которое нельзя назвать иначе как сумасбродным. И настроение у сэра Амброуза не улучшилось, когда чуть позже пришел ответ от политического офицера с комментариями по поводу телеграммы.

Аш, посеявший зерна недовольства, теперь пожинал плоды мести. Майор Спиллер (так и не простивший резкого и высокомерного письма, присланного из Бхитхора более двух лет назад) в первых строках послания сообщал, что получил аналогичную телеграмму от того же лица, а далее обстоятельно высказывал свое мнение по данному поводу, причем самое нелицеприятное.

В прошлом, писал майор Спиллер, ему приходилось иметь дело с капитаном, а ныне лейтенантом Пелам-Мартином, и он считает его назойливым смутьяном, любящим поднимать шум на пустом месте и вызывать раздоры. Несколько лет назад означенный человек сделал все возможное, чтобы испортить отношения между правительством Индии и княжеством Бхитхор (которые до того времени всегда оставались в высшей степени теплыми), и если бы не его, майора Спиллера, непреклонность, он бы преуспел в своих стараниях. И теперь он снова, по каким-то непонятным причинам, пытается заварить кашу. Однако ни одному слову лейтенанта Пелам-Мартина нельзя верить, и лично он, майор Спиллер, намерен отнестись к этим диким заявлениям с презрением, какого они заслуживают, особенно ввиду того, что люди, по роду службы обязанные знать о происходящих в Бхитхоре событиях, заверили его, что болезнь раны – всего лишь легкий рецидив малярийной лихорадки, приступы которой время от времени случались с ним последние несколько лет, и нет ни малейшей опасности смертельного исхода. Вся эта история – бред сивой кобылы, и, наверное, имеет смысл сделать лейтенанту Пелам-Мартину достаточно суровый выговор, чтобы отбить у него охоту впредь лезть в дела, которые его не касаются; и представляется непростительным…

Дальше сэр Амброуз читать не стал, так как мнение автора просто подтвердило его собственное: Белинда права, и этот несносный молодой негодяй снова взялся за старое. Сэр Амброуз выбросил всю корреспонденцию в мусорную корзину, продиктовал успокоительный ответ его высочеству махарадже Каридкота, в котором заверял, что поводов для тревоги нет, а затем отправил в штаб армии холодное письмо с жалобой на «подрывную деятельность» лейтенанта Пелам-Мартина и предложением выяснить его нынешние интересы и навести справки о его прошлом, дабы впоследствии выдворить из страны как неблагонадежного британского подданного.

Сначала Аш заехал домой к начальнику полиции округа, которого застал в халате и шлепанцах на веранде, за чота хазри[12]. Солнце еще стояло низко над горизонтом, но мистер Петтигрю, человек радушный, похоже, ничего не имел против столь раннего гостя. Взмахом руки он пресек извинения Аша и велел слуге принести вторую чашку, тарелку и еще кофе.

– Ерунда, дружище. Разумеется, вы можете задержаться на несколько минут. Зачем торопиться? Возьмите, пожалуйста, кусочек папайи… а как насчет манго? Нет, увы, от старины Тима по-прежнему никаких известий. Понятия не имею, почему он молчит. По идее, я уже должен был бы получить от него ответ. Полагаю, он слишком занят. Однако вам нет нужды волноваться: он не из тех, кто может сунуть телеграмму в ящик стола и забыть о ней. Скорее всего, он отправился в Бхитхор проверить, не творятся ли там какие темные дела. Еще кофе?

– Нет, спасибо, – сказал Аш, поднимаясь на ноги. – Мне пора. Надо еще сделать кое-какие дела. – И после минутного колебания он добавил: – Я уезжаю на охоту на несколько дней.

– Счастливчик, – с завистью сказал мистер Петтигрю. – Я бы тоже с удовольствием махнул куда-нибудь. Но у меня отпуск только в августе. Что ж, удачной вам охоты.

В телеграфной конторе Ашу повезло не больше. Дежурный телеграфист сказал, что для него нет никаких телеграмм, и снова заверил, что, если бы таковые пришли, их немедленно доставили бы к нему в бунгало.

– Я уже говорил вам, мистер Пелам-Мартин: мы никогда не теряем телеграмм, поверьте. Если ваши корреспонденты не удосужились вам ответить, – что я могу поделать? Когда бы они послали вам ответ, вы бы мигом его получили.

Телеграфист был явно раздражен, и Аш извинился и удалился. Отсутствие ответов не особо беспокоило его. Он понимал, что, поскольку открытым текстом практически ничего нельзя сказать, он может лишь рассчитывать на сухое подтверждение того, что его сообщения получены. Но он все же надеялся хотя бы на такое подтверждение, по опыту зная, что даже самые срочные донесения порой кладутся под сукно по ошибке или нерадивости, как в случае с отчаянной телеграммой из Дели, предупреждавшей о начале Великого восстания: она была вручена во время званого обеда высокому должностному лицу, которое сунуло ее в карман, не потрудившись прочитать, и вспомнило о ней только на следующий день, когда было уже слишком поздно предпринимать какие-либо действия.

При данных обстоятельствах Аш обрадовался бы любому ответу, сколь угодно краткому: тогда у него стало бы спокойнее на душе. Но, как указал мистер Петтигрю, тот факт, что он ничего не получил, вовсе не означал, что никакие меры не принимаются. Напротив, он скорее свидетельствовал, что они именно принимаются и у людей просто не было времени отправлять ненужные сообщения.

Поместье Сарджи находилось в двадцати с лишним милях к северу от Ахмадабада, на западном берегу Сабармути, и, когда Аш добрался до дома своего друга, солнце поднялось уже высоко. Слуги, хорошо знавшие Аша, доложили, что хозяин с самого рассвета наблюдал за родами ценной породистой кобылицы и только недавно вернулся. В данный момент сирдар трапезничает, так что не изволит ли сахиб подождать немного? Дагобаз, чья черная атласная шкура стала желто-серой и шершавой от пыли, позволил одному из конюхов Сарджи увести себя, а Ашу дали воды умыться и любезно провели за колышущуюся стеклярусную штору в боковую комнату, куда вскоре подали еду и питье.

Он не получил приглашения присоединиться к Сарджи и не рассчитывал получить. Хотя Сарджи был человеком широких взглядов и в походах, вдали от дома, позволял себе отступать от многих правил, здесь, на своей территории и под бдительным оком семейного жреца, он вел себя совершенно иначе. Домочадцы ожидали от него строгого соблюдения законов, и, поскольку кастовая принадлежность запрещала ему принимать пищу в обществе человека, имеющего статус парии, его друг ангрези должен был есть в одиночестве, причем из тарелок и чашек, державшихся в доме специально для него.

Сарджи был близким другом, но нарушать суровые кастовые законы не подобало. И все же Аш испытывал болезненное чувство обиды и удивления всякий раз, когда сталкивался с этими законами в действии. То, что он понимал их лучше подавляющего большинство фаранги, не уменьшало невольной горечи от сознания, что к нему относятся как к парии – как к человеку, с которым даже близкий друг не может разделить трапезу, не рискуя подвергнуться остракизму, потому что этим простым и естественным действием он осквернит себя и, покуда не очистится от скверны, никто не пожелает с ним общаться.

Потягивая охлажденный льдом шербет и жуя овощное рагу, качорис и халву кела в прохладной комнате с земляным полом в доме Сарджи, Аш задавался вопросом, знает ли семейный жрец, что Сарджи частенько нарушает это табу во время их совместных походов. Почему-то он сомневался в этом. Когда блюда унесли и Аш снова остался в одиночестве, он закурил сигарету и сидел, пуская в потолок кольца дыма и предаваясь размышлениям.

Он вспоминал о том, что сказал ему однажды на охоте шикари Букта, провожавший Гобинда и Манилала в Бхитхор. Аш завел речь об этом путешествии, и Букта упомянул о существовании другого, более короткого пути к Бхитхорской долине – этот тайный путь, шедший в обход фортов и пограничных постов и приводивший к месту всего в одном косе от самого города, много лет назад был показан ему одним другом-бхитхорцем, который утверждал, что сам нашел его, и пользовался им для контрабандной доставки ворованного добра из владений раны в соседние княжества и обратно.

«Главным образом лошади, – сказал Букта и улыбнулся, вспомнив о прежних временах. – В Гуджарате или Бароде можно спокойно запросить хорошую цену за лошадь, украденную в Бхитхоре: бывшему владельцу никогда не придет в голову искать ее здесь, поскольку никто больше (во всяком случае, так утверждал мой друг) не знает о дороге через горы. В молодости я не особо почитал законы и часто помогал другу с большой выгодой для себя. Но потом он умер, а я стал человеком уважаемым. Минуло много лет с тех пор, как я ходил тайным путем, но я по-прежнему ясно его помню и знаю, что при необходимости прошел бы по нему с такой легкостью, будто пользовался им только вчера. Я не говорил о нем хакиму-сахибу, ибо ему не стоило прибывать в Бхитхор такой дорогой».

Когда через десять минут хозяин дома появился в дверном проеме, Аш был так глубоко погружен в свои мысли, что не услышал тихого стука стеклярусной шторы.

Сарджи вошел с извинениями, что заставил гостя ждать, но, увидев лицо Аша, осекся, не закончив вежливой фразы, и резко спросил:

– Киа хогья, бхай?

Аш, вздрогнув, вскинул на него взгляд и поднялся на ноги.

– Да ничего не случилось – пока. Но мне необходимо попасть в Бхитхор, и я пришел просить тебя о помощи, так как мне нельзя появляться там в своем обычном обличье. Я должен изменить внешность и выехать по возможности скорее. Нужен проводник, который знает тайные тропы через джунгли и горы. Ты дашь мне на время своего шикари, Букту?

– Конечно, – не раздумывая, ответил Сарджи. – Когда мы выступаем?

– Мы? О нет, Сарджи! Это не вылазка на охоту. Это дело серьезное.

– Знаю. Я понял это по твоему лицу, едва вошел. К тому же если тебе нельзя появляться в Бхитхоре иначе как переменив внешность, значит, тебе опасно вообще соваться туда. Очень опасно.

Аш нетерпеливо пожал плечами и ничего не ответил, а Сарджи задумчиво проговорил:

– Я никогда не задавал тебе никаких вопросов о Бхитхоре. Мне казалось, что ты не желаешь разговаривать на эту тему. Но с тех пор как ты попросил меня дать Букту в проводники какому-то хакиму, направляющемуся туда, а позже затеял историю с голубиной почтой, признаюсь, я частенько ломал голову над этим делом. Ты можешь ничего не рассказывать, но, если тебе грозит опасность, я отправлюсь с тобой: два меча лучше, чем один. Или ты считаешь, что мне нельзя доверить тайну?

– Не болтай глупости, Сарджи, – рассердился Аш. – Ты прекрасно знаешь, что это не так. Просто… ну, это дело касается только меня одного… и я не хочу ни с кем говорить о нем. Но ты уже здорово помог мне и теперь снова готов помочь, не задавая никаких вопросов. Я очень тебе благодарен, и ты вправе ожидать от меня каких-то объяснений… насчет ситуации.

– Не говори мне ничего, о чем говорить не хочешь, – быстро сказал Сарджи. – Я все равно не передумаю.

– Не знаю. Возможно. Но может, и передумаешь, а потому будет лучше, если ты узнаешь о цели моей поездки, прежде чем решить, помогать мне или нет. Дело касается обычая, который твои соотечественники соблюдали на протяжении многих веков. Нас может кто-нибудь подслушать?

Сарджи удивленно поднял брови, но коротко ответил:

– Нет, если мы выйдем в сад.

Он провел друга в сад, где розы, жасмины и лилии увядали на жаре, и здесь, вне пределов слышимости для любого праздношатающегося слуги, выслушал историю о молодом британском офицере, которому два с лишним года назад поручили эскортировать двух принцесс Каридкота на бракосочетание в Бхитхор, историю о невзгодах и вероломстве, с которыми они столкнулись по прибытии туда, и о страшной участи, ожидающей обеих.

История была неполной и не вполне точной. Аш не счел нужным упоминать о своей прежней связи с княжеством Каридкот, а поскольку он не собирался рассказывать о своих отношениях со старшей принцессой, он привел не главную причину собственного желания возвратиться в Бхитхор, а второстепенную: ему необходимо лично убедиться, что принимаются меры к тому, чтобы жены раны не стали сати, когда рана умрет. Сарджи же, будучи индусом, едва ли пожелает участвовать в такой истории, ведь обычай сати свято чтился веками и даже в настоящее время, вероятно, приветствуется жрецами и соплеменниками Сарджи как похвальное деяние.

Кроме упомянутых упущений, поведанная Ашем история ни в чем не отступала от истины и включала рассказ о безуспешном разговоре с полковником Помфретом, комиссаром и начальником полиции, а также о телеграммах, оставшихся без ответа.

– Теперь ты понимаешь, почему я должен сам поехать туда, – в заключение сказал Аш. – Я не могу просто сидеть здесь и надеяться на лучшее, прекрасно зная, как медленно и осторожно порой действует радж и как неохотно в последнее время он вмешивается в дела правящих князей. Представители раджа потребуют доказательств и пальцем о палец не ударят, пока их не получат. Но в данном случае доказательством станет лишь горстка пепла и обугленных костей, а тогда они уже не смогут ничего поправить, ибо даже они не в силах воскресить мертвых… Как только разожгут погребальный костер, будет слишком поздно принимать какие-либо меры – они разве что посадят в тюрьму нескольких человек, наложат штраф на княжество да извинятся за свою нерасторопность, что нисколько не поможет бедным девушкам… Сарджи, ведь это я доставил их двоих в Бхитхор! Ты скажешь, у меня не было выбора, но мне-то от этого не легче, и, если они сгорят заживо, я до конца жизни не избавлюсь от чувства вины. Однако для тебя это не причина вмешиваться в дело, и если ты предпочтешь остаться в стороне… я имею в виду, как индус…

– Вздор! – сказал Сарджи. – Я не фанатик, чтобы желать возвращения жестокого обычая, который был запрещен законом еще до моего рождения. Времена меняются, друг мой, а с ними меняются и люди, даже индусы. Разве твои христиане в Билайте по-прежнему сжигают на кострах ведьм или собратьев-христиан, которые поклоняются тому же самому Богу на другой манер? Я слышал, что раньше у вас был такой обычай, но не слышал, чтобы он сохранился до наших дней.

– Конечно нет. Но…

– Но ты думаешь, что мы, жители этой страны, не способны на подобный прогресс? Это не так, хотя на многие вещи мы смотрим иначе, чем твои соплеменники. Я не принудил бы к самосожжению ни одну вдову, если бы только она сама не желала этого больше всего на свете, ибо любила мужа так сильно, что не в силах жить без него и потому предпочитает добровольно последовать за ним. Этому, признаюсь, я не стал бы препятствовать. В отличие от твоих соплеменников я не считаю себя вправе запрещать мужчине или женщине самоубийство, если они хотят расстаться с жизнью. Наверное, здесь дело в том, что мы дорожим жизнью не так сильно, как вы, которые, будучи христианами, живете на земле лишь один раз, тогда как мы – великое множество. Мы умираем и рождаемся сто тысяч или тысячу тысяч раз, а возможно, и больше – кто знает? Поэтому мы не видим ничего страшного в том, чтобы сократить одну из своих жизней по собственному желанию.

– Но самоубийство – преступление, – сказал Аш.

– Для твоего народа, но не для моего. И это моя страна, а не твоя. И моя жизнь тоже принадлежит мне. Но вот замышлять смерть другого человека – значит совершать убийство, которого я не оправдываю. Я виделся и разговаривал с хакимом из Каридкота, он показался мне хорошим человеком, совершенно не склонным ко лжи, и я готов поверить, что двум рани Бхитхора действительно грозит опасность сгореть на погребальном костре против своей воли. Посему я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе и ему, а также рани. Ты только скажи мне, что тебе нужно.

Гобинд не обрадовался при виде сахиба.

Вопреки всему врач из Каридкота надеялся услышать от вернувшегося Манилала, что помощь уже в пути. Всю последнюю неделю он со дня на день ждал, что у ворот Хатхи-Пол появится политический офицер или высокопоставленный полицейский-сахиб с многочисленным, хорошо вооруженным отрядом. Вместо этого он узнал, что Пелам-сахиб, отправив несколько срочных телеграмм и ни на одну не получив ответа, решил, невзирая на все советы, самолично приехать в Бхитхор и в настоящее время предположительно находится в городе, под чужим обличьем и в обществе своего друга-гуджаратца, изображающего слугу.

Тревога Гобинда из-за бездействия властей по силе своей могла сравниться только со смятением, охватившим его при этом известии. Он редко терял самообладание, но сейчас вышел из себя, что было простительно, поскольку он жил в постоянном нервном напряжении, которое еще более возросло с присутствием Аша. Гобинд не видел решительно никакой пользы в приезде сахиба в Бхитхор – разве что он прибыл бы открыто и при полной поддержке правительства. Это было гибельное безрассудство: он все равно не в силах чем-то помочь, а если его вдруг опознают, то наверняка убьют, и никто из его соотечественников никогда не узнает, что с ним случилось, ведь, по словам Манилала, он уехал, никому не сообщив о своих намерениях.

По мнению Гобинда, вся эта авантюра была чистой воды безумием и могла лишь усугубить ситуацию, и без того чреватую бесчисленными опасностями, о которых он даже думать боялся. У него просто в голове это не укладывалось. До сих пор он считал Пелама-сахиба человеком здравомыслящим и ожидал, что в подобной ситуации тот отправится прямо в Аджмер, чтобы выяснить, почему телеграммы остались без ответа и какие меры приняты в связи с ними, а не переоденется индусом и явится в Бхитхор ломать комедию, как будто один человек в состоянии помешать нескольким тысячам осуществить задуманное.

– Он должен немедленно покинуть княжество! – набросился Гобинд на Манилала, давая выход гневу. – Своим присутствием он подвергает опасности всех нас: тебя, меня, нескольких оставшихся служанок из Каридкота и обеих рани, которые и так находятся в крайне угрожающем положении. Если сахиба или его друга разоблачат, никто не поверит, что мы не посылали за ним, и бхитхорцы позаботятся о том, чтобы ни один из нас не выбрался из княжества живым. Пользы от него не будет никакой, а вреда выйдет много. Тебе следовало так и сказать ему и сделать все возможное, чтобы отговорить его от этого безумия.

– Я старался как мог, – возразил Манилал, – но он рвался сюда всем сердцем и не желал меня слушать.

– Он выслушает меня, – мрачно пообещал Гобинд. – Завтра приведешь сахиба ко мне. Но подумай хорошенько, как это сделать. Сам знаешь, мы ходим по лезвию ножа, и нам нельзя привлекать внимание к сахибу или навлекать подозрение на себя.

Манилал действовал осторожно. На следующее утро, за час до его встречи с Ашем и Сарджи у фруктового прилавка, половина базара уже знала, что приезжий из Бароды изучал аюрведическую медицину в Каши (Бенаресе) и надеется стать врачом, практикующим методы сей древней науки. Поэтому никому не показалось странным, что такой человек пожелал встретиться и побеседовать с хакимом, представляющим другую школу, ибо всем известно, что ученые, исповедующие разные взгляды, находят удовольствие в спорах и дискуссиях. Манилал позаботился о том, чтобы все, кого он подозревал в слежке за хозяином, услышали эту историю, и во избежание всякого намека на секретность встречи условился о ней таким образом, чтобы гость явился к хакиму-сахибу открыто и при свете дня.

Последнее оказалось не так-то просто. Незадолго до назначенного часа встречи Гобинда вызвали во дворец, откуда он вернулся лишь во второй половине дня, усталый, удрученный и не расположенный принимать гостей, особенно человека, на которого он возлагал столько надежд, но потерпел жестокое разочарование.

Он без улыбки приветствовал Аша, молча выслушал объяснения, почему тот счел необходимым приехать в Бхитхор, а затем сказал бесцветным голосом:

– Я надеялся, что вы сумеете прислать подмогу. Поскольку помощь не пришла, я испугался, что сокол убил последнего почтового голубя по пути домой, а моего слугу остановили у границы и задержали по какому-нибудь ложному обвинению, или же его постигло какое-нибудь бедствие, помешавшее добраться до вас. Но я не допускал мысли, что вы не получите ответа на свои предупреждения, отправленные сахиб-логам в Аджмер и его высочеству махарадже Каридкота. Это выше моего понимания.

– И моего тоже, – с горечью признался Аш.

– Если хотите знать мое мнение, – сказал Сарджи, сопровождавший Аша на встречу с хакимом, – служащий, принимавший эти телеграммы, оказался жуликом: он просто прикарманил деньги, не отправив твои сообщения. Такое случается не в первый раз, и…

– Ох, да какая теперь разница, куда делись телеграммы? – раздраженно перебил Аш. – Они куда-то делись, и это главное. Вопрос в том, что же нам делать?

– Безотлагательно отправиться в Аджмер, – быстро сказал Сарджи, повторяя принятое бессонной ночью решение, к которому он ранее уже пытался склонить Аша. – Там мы потребуем встречи с самим генералом-сахибом, а также с полицейскими-сахибами и скажем им…

На сей раз его перебил Гобинд.

– Слишком поздно, – коротко промолвил он.

– Потому что границы закрыты? Но из Бхитхора есть другой путь, которым мы прибыли сюда. Он по-прежнему открыт, так как о нем никто не знает.

– Мой слуга Манилал так и сказал мне. Но даже если бы вы могли покинуть княжество любым путем, каким пожелаете, все равно слишком поздно. Рана умрет сегодня ночью.

У Аша перехватило дыхание на резком вдохе, прозвучавшем неестественно громко в наступившей тишине. Гобинд повернулся к нему, увидел мертвенно-бледное лицо и осознал – не в силах поверить в такое, – что сахиб испуган, безумно испуган. И в следующий миг он понял почему, понял так ясно, словно об этом прокричали во все горло.

Так вот она, причина присутствия сахиба в Бхитхоре! Не просто безрассудство и бравада или эгоистическая уверенность, что ни один «темнокожий» не посмеет поднять руку на представителя победившего народа и что только ангрези в состоянии внушить больший трепет, чем визирь и советники, и вселить страх перед раджем в сердца местных жителей. Нет, сахиб приехал, потому что не мог поступить иначе. Потому что должен был приехать. Манилал говорил чистую правду, когда сказал, что он «рвался сюда всем сердцем».

Подобного осложнения ситуации Гобинд ну никак не ожидал, и это открытие привело его в такой же ужас, в какой оно привело Кака-джи и Махду, и по тем же самым причинам. «Пария… иностранец… христианин», – подумал Гобинд, потрясенный до глубины своей ортодоксальной души. Вот что получается, когда смягчают правила пурдаха и позволяют юным девам видеться и свободно разговаривать с посторонним мужчиной, сахиб он или нет. Если мужчина молод и привлекателен, а девушки красивы, чего еще можно ожидать? Этого нельзя было позволять ни в коем случае, и Гобинд винил рао-сахиба, юного Джхоти и всех остальных, кто был обязан заботиться о безопасности и благополучии будущих рани. А больше всего – Анпору-Баи.

Однако он понимал бесполезность подобных мыслей. Сделанного не воротишь, и к тому же у него нет оснований полагать, что на чувства сахиба ответили взаимностью. Скорее всего, девушка, которой он отдал свое сердце, осталась в полном неведении. Гобинду оставалось только надеяться на это. Но внезапная догадка о мотивах сахиба нисколько не умерила тревоги Гобинда, а, напротив, усугубила ее – кто знает, на какое безрассудство способен влюбленный мужчина?

Довольно долго в комнате царило молчание, и даже Сарджи, похоже, не хотел нарушать его. Гобинд увидел, как кровь медленно приливает обратно к лицу сахиба, и прежде, чем тот открыл рот, понял, что он сейчас скажет…

– Я должен сам увидеться с визирем, – проговорил Аш. – Это наш единственный шанс.

– Бесполезно, – резко ответил Гобинд. – Это я могу вам точно сказать. Если вы считаете иначе, значит, вы не знаете визиря и не имеете ни малейшего представления о нраве и настроениях придворных советников или жителей города.

– Возможно. Но по крайней мере, я предупрежу, что, если он разрешит сжечь рани, отвечать за это будет он и прочие советники и что радж пришлет политического сахиба и полк из Аджмера, чтобы арестовать его, захватить княжество и присоединить к Британской Индии.

– Он вам не поверит, – тихо сказал Гобинд. – И будет прав. Даже до такого маленького и удаленного княжества дошли слухи о беспорядках на севере и о палтонах, собирающихся на войну. Наверняка вы тоже слышали об этом, потому что ваш собственный палтон, безусловно, будет среди них, а раз слышали, значит, вы должны понимать, что радж не станет вмешиваться в это дело, после того как сати состоится и уже ничего нельзя будет поправить. Они не захотят тревожить осиное гнездо в Раджпутане, когда у них ум занят такими серьезными проблемами, как война с Афганистаном. И учтите, сахиб: новости о сати могут не дойти до властей еще много дней или даже недель, а когда дойдут, будет поздно предпринимать что-либо – они разве только пришлют сюда Спиллера-сахиба поговорить с визирем и советниками и, возможно, наложить штраф на княжество. Но от суровых слов никто не умирает, а штраф заплатят из казны или из дополнительных налогов, взятых с населения. Ни сам визирь, ни его кошелек не пострадают.

– Есть еще одно обстоятельство, – вставил Сарджи, обращаясь к Ашу. – Если визирь не дурак, он поймет, что ты прибыл сюда не в качестве уполномоченного представителя раджа, ведь тогда ты не стал бы пробираться в Бхитхор тайно. Как вор и в чужом обличье.

– Совершенно верно, – подтвердил Гобинд. – А поскольку визирь не дурак, вы не отвратите его от задуманного и не спасете рани от костра. Вы просто напрасно пожертвуете своей жизнью, а заодно и нашими, ибо вы и ваш друг открыто явились в этот дом, за которым ведется наблюдение. Как только станет известно, кто вы такой, нам всем отрубят головы, дабы в живых не осталось никого, кто мог бы рассказать о вашей участи. Даже людей, у которых вы снимаете комнату, не пощадят, потому что за последние несколько дней они могли заметить больше, чем следовало, и почувствовать искушение разболтать об этом.

Аш мог бы оспорить некоторые предыдущие доводы Гобинда, но был вынужден признать справедливость последнего. Если бы речь шла лишь о том, чтобы рискнуть собственной жизнью в попытке спасти Джули, он сделал бы это охотно и без раздумий. Но он не имел права жертвовать жизнями еще восьми человек (ибо глотку перережут не только угольщику и его жене – всех пятерых обитателей лавки убьют за преступление, состоящее в сдаче ему комнаты для проживания).

Он сидел, уставившись невидящим взглядом в окно, на пламенеющие в лучах закатного солнца стены Рунг-Махала, и лихорадочно перебирал в уме дикие планы спасения Джули, один опаснее и неосуществимее другого…

Если бы он нашел способ проникнуть во дворец, то застрелил бы охраняющих занан стражников, заложил засовом дверь за собой, схватил Джули и спустил на веревке со стены, а сам последовал за ней, а потом… Нет, это невозможно: придется связать два десятка визжащих женщин, иначе они отопрут дверь, едва он отвернется. Ему понадобится помощь…

Они с Сарджи располагают пятью единицами оружия на двоих, а Гобинд и Манилал, несомненно, смогут раздобыть мушкет или два. Тогда, если прогноз Гобинда относительно раны верен, в суматохе, которая будет царить во дворце сегодня ночью, пятеро полных решимости мужчин сумеют пробиться в занан и освободить двух женщин, поскольку почти все будут находиться в опочивальне умирающего или рядом с ней и подавляющему большинству будет не до женщин. Бдительность непременно ослабнет, и, возможно даже, им удастся пройти во дворец вместе с Гобиндом, которого впустят без всяких вопросов и…

Ну да, конечно: вот как это можно сделать! Гобинд представит его как своего коллегу, известного врача и знатока аюрведы, чье мнение может оказаться полезным в столь критический момент. Сарджи они выдадут за его помощника, а Манилала, как слугу хакима, несущего лекарства, едва ли остановят и подвергнут допросу. Как только они проникнут во дворец, худшее останется позади. Оттуда они наверняка сумеют пробраться к дверям занана, не прибегая к силе, а когда окажутся там, все остальное не составит особого труда. Если к тому времени рана умрет или будет находиться при смерти, крики и вопли женщин не привлекут ничьего внимания, и там будет полно простыней и сари, чтобы заткнуть рты и скрутить руки самым буйным женщинам и связать веревки, по которым рани и их спасители спустятся в сухой ров за наружной стеной и обратятся в бегство, пока город спит. Конечно, план безрассудный, но он может сработать. И всяко лучше предпринять любые действия, сколь угодно безумные, чем бросить Джули на произвол судьбы. Но если попытка не удастся…

«Мне надо было отправиться прямиком в Аджмер, – подумал Аш. – Я бы заставил их выслушать себя. Я должен был предвидеть, что такое может случиться… что телеграммы затеряются или будут прочитаны и положены под сукно каким-нибудь мелким служащим, который не понимает… Мне нельзя было… Джули, о боже, Джули! Любимая моя… Нет, это невозможно… наверняка есть какой-нибудь способ… наверняка что-то можно сделать для ее спасения. Я не могу остаться в стороне и позволить ей умереть…»

Он не сознавал, что произнес последние слова вслух, пока Сарджи не спросил:

– Ей? То есть ты полагаешь, что только одну из них собираются отправить вслед за телом мужа на площадку для сожжения, а другую оставят в живых?

Взгляд Аша утратил бессмысленное выражение, и на щеках у него проступили два алых пятна. Он проговорил в замешательстве:

– Нет, я не имел в виду… Думаю, они обе станут сати. Но мы не должны допустить такого. Я думал вот о чем…

Он принялся излагать свой план. Слушая его, Гобинд сохранял бесстрастие, а более экспансивный Сарджи время от времени одобрительно кивал и изредка тряс головой. Когда Аш закончил, Сарджи заговорил первым:

– Из этого может выйти толк. Но выбраться из дворца недостаточно. Городские ворота закрываются и закладываются засовами на ночь, так что мы все равно останемся в западне. Даже если мы свяжем всех до единой женщин в занане и тревога во дворце поднимется только после рассвета, нам не удастся выехать из города незаметно.

– Нам придется оставить лошадей за городской чертой, а покинуть город мы сможем таким же способом, каким покинем дворец: спустившись со стены по веревке. И если все сложится удачно, мы присоединимся к Букте и выберемся из долины еще до рассвета. Я понимаю, что это дело трудное и опасное. Я знаю, что риск велик и в любой миг все может пойти не так. Но это наш шанс.

– Воспользоваться которым у нас не получится, – бесцветным голосом сказал Гобинд.

– Но…

– Нет, сахиб. Выслушайте меня. Нужно было сказать вам это раньше: я больше не могу вернуться в Рунг-Махал. Сегодня я был там в последний раз.

По словам Гобинда, придворные советники уговаривали рану усыновить наследника с того самого дня, как стало известно, что первая рани родила девочку, а когда он заболел, они принялись уговаривать с удвоенной силой, но тщетно. Рана не верил, что болен смертельно: он выздоровеет и произведет на свет других детей, сыновей, которые вырастут и станут сильными мужчинами. Поскольку у него не было близких родственников, кроме двух болезненных дочерей (которые не смогли подарить ему внуков и мужей которых он презирал), он отказался рисковать будущим своего рода, усыновляя чужого отпрыска. Он оставался непреклонным.

Никакие доводы не оказывали на него действия… до сегодняшнего утра. Сегодня, в предрассветный час, он наконец признал, что умирает, и, устрашенный перспективой попасть в ад под названием Пат, куда обречен сойти любой мужчина, не имеющий сына, который зажег бы погребальный костер, он согласился усыновить наследника – но не ребенка из семьи визиря или одного из нынешних фаворитов, как все опасались.

Рана остановил выбор на младшем внуке своего дальнего родственника по материнской линии – того самого, который встречал невест из Каридкота по их прибытии в Бхитхор. За мальчиком послали в срочном порядке, и все необходимые церемонии были спешно проведены: хотя выбор правителя многих разочаровал, даже царедворцы, питавшие надежды относительно собственных сыновей, предпочитали, чтобы наследником оказался незначительный шестилетний ребенок, а не отпрыск какого-нибудь соперника. Рана до конца находился в ясном уме, но напряжение, потребовавшееся от него при проведении обряда, лишило его последних сил, и он впал в бессознательное состояние.

– Он больше не узнает меня, – сказал Гобинд. – И вообще никого. Поэтому придворные жрецы и лекари, всегда питавшие ко мне глубокую неприязнь, воспользовались случаем и изгнали меня из комнаты больного. Они также убедили визиря, не любящего Каридкот, запретить мне впредь показываться во дворце. Поверьте, они ни под каким видом не разрешат мне вернуться туда, так что вы не сможете прикрыться мной при попытке проникнуть в Рунг-Махал. А если вы собираетесь прорваться туда с оружием в руках, вы просто сумасшедший: правителям не позволяют умирать в одиночестве и покое, и сегодня ночью во дворце будет гораздо больше стражников и бодрствующих людей, чем в любое другое время, так как теперь все знают, что рана умирает. Все коридоры и дворы будут заполнены придворными и слугами, ожидающими известия о кончине правителя, а поскольку во дворце много ценностей, визирь распорядился поставить дополнительную охрану у каждой двери каждой комнаты, опасаясь, как поговаривают, что различные безделицы вроде нефритовых ваз и украшений из золота и слоновой кости успеют пропасть, прежде чем он сам сумеет их украсть. Это может быть всего лишь злостной клеветой, но одно представляется несомненным: любая попытка проникнуть во дворец с помощью оружия обречена на провал.

Аш ничего не ответил, но выражение его лица было красноречивее любых слов, и Гобинд мягко сказал:

– Сахиб, я не настолько дорожу жизнью, чтобы побояться рискнуть головой, если бы я видел хоть самый ничтожный шанс на успех вашего плана. Я не позволю вам предпринять такую попытку просто потому, что точно знаю: шансов нет. А также потому, что в случае неудачи – а ваш план обречен на неудачу – именно тех, кого вы надеетесь спасти, могут заподозрить в участии в заговоре и предать даже более страшной смерти, чем смерть на костре. Но если вы проявите терпение и воздержитесь от опрометчивых шагов, возможно, в самую последнюю минуту сиркар примет меры к тому, чтобы предотвратить сожжение вдов… Да-да, сахиб! Я знаю, это кажется маловероятным. Но откуда нам знать, не составило ли правительство тоже какие-то планы? Нам ничего не известно наверное, и если мы зря положим свои головы, неминуемо убив многих в сражении и тем самым подвергнув рани еще большей опасности, вполне может оказаться, что мы, как говорится, из-за рыбы потеряли Дели.

– Хаким прав, – подтвердил Сарджи. – Раз доступ во дворец для него отныне закрыт, нас туда не впустят ни при каких обстоятельствах, а пытаться пробиться туда с оружием в руках – чистое безумие. Возможно, я глуп, но я не безумен. Надеюсь, и ты тоже.

Губы Аша искривились в слабом подобии улыбки, и он проговорил:

– Пока еще я в своем уме, но… но я по-прежнему не могу смириться с мыслью, что ничего не в силах сделать и мне придется увидеть…

Он осекся, невольно содрогнувшись, и вновь погрузился в молчание. Гобинд, наблюдавший за ним профессиональным взглядом, решил, что до безумия недалеко. Сахиб, вне всяких сомнений, претерпевал великие страдания последнюю неделю или две, и неослабное душевное напряжение, страх и тревога вкупе с упрямым нежеланием впадать в отчаяние и медленным угасанием надежды привели к тому, что сейчас нервы у него натянуты, точно струны, готовые лопнуть. В таком состоянии он представляет опасность для всех них, и у него наверняка зреет какой-нибудь дикий план, состоящий в том, чтобы похитить рани на пути к площадке для сожжения, полагаясь на преимущество внезапности и надеясь скрыться в сумятице и неразберихе, каковые неминуемо вызовет подобный поворот событий во взбудораженной и неуправляемой многотысячной толпе зрителей.

В действительности Гобинд уже рассматривал такой вариант, но по здравом размышлении отверг, осознав, что сами жители Бхитхора не дадут совершить ничего подобного. Крайне возбужденные в предвкушении удовольствия, они мигом превратятся в разъяренную толпу, если кто-то попытается сорвать представление, посмотреть которое они собрались. Они растерзают нечестивцев на части, и спастись от них будет невозможно. Гобинд понимал это и мог лишь надеяться, что сумеет убедить сахиба в бесполезности и гибельности любой подобной попытки. Но ему не пришлось делать этого, хотя он не ошибся, предположив, что Аш непременно подумает о такой возможности.

Аш действительно подумал, но пришел к тому же заключению, что и Гобинд. Он тоже хорошо понимал, что толпа, приведенная в предельное возбуждение, зачастую опаснее раненого леопарда или взбесившегося слона – и сродни многоглавой гидре.

Он медленно, неловко поднялся на ноги, словно каждое движение давалось ему с трудом, и сказал сухим официальным тоном:

– Похоже, больше нам говорить не о чем. Если вам или Манилалу вдруг придет в голову какой-нибудь осуществимый план, я буду вам признателен, коли вы поставите меня в известность. Я, со своей стороны, сделаю то же самое. У нас еще осталось несколько часов до вечера и вся ночь, чтобы что-то придумать, а если рана цепляется за жизнь крепче, чем вы думаете, возможно даже, у нас будет на раздумья еще целый день и целая ночь – кто знает?

– Только боги, – хладнокровно промолвил Гобинд. – Давайте же молить их, чтобы завтра сиркар прислал нам полк или, по крайней мере, политического сахиба из Аджмера. Послушайтесь моего совета, сахиб: попытайтесь заснуть сегодня ночью. Усталому человеку свойственно составлять ошибочные суждения, а завтра вам могут понадобиться все ваши умственные способности и физические силы. Будьте уверены, я немедленно пришлю к вам Манилала, если узнаю какие-нибудь новости или придумаю выход из ситуации.

Он степенно поклонился, поднеся к лицу сложенные ладони, и Манилал проводил гостей и запер за ними дверь.

– Ты куда идешь? – подозрительно спросил Сарджи, когда Аш свернул в переулок, ведущий в противоположном направлении от квартала, где они снимали жилье.

– К Воротам сати. Мне надо посмотреть, каким путем они пойдут, по какой дороге. Я бы сделал это раньше, если бы не был уверен, что сиркар успеет вмешаться в дело, пока не поздно.

Переулок тянулся вдоль Рунг-Махала со стороны, где находился занан, и вскоре они подошли к узкому проему, прорубленному в толще дворцовой стены. Ворота были неприметными: они имели ширину, едва достаточную для двух человек, идущих плечом к плечу, и были украшены странным однообразным узором, состоявшим, как оказывалось при ближайшем рассмотрении, из отпечатков бесчисленных изящных ладоней – ладоней королев и наложниц, которые за долгие века прошли через эти ворота на своем пути к костру и святости.

Аш видел их еще во время предыдущего визита в Бхитхор и сейчас лишь скользнул по ним взглядом, проходя мимо. Его интересовали не сами ворота, а путь, которым процессия пойдет от них к погребальному костру. Площадка для сожжения находилась в отдалении от города, а поскольку городские ворота закрывались в час заката, нельзя было терять ни минуты, и он поторапливал Сарджи, быстро шагая вперед и запоминая все повороты и изгибы переулков, тянувшихся от Ворот сати Рунг-Махала до городских ворот Мори, ближайших к дворцу.

Через десять минут они вышли на открытую местность за городской чертой и зашагали по пыльной дороге, ведущей прямо в горы. Здесь не было домов или каких-то укрытий, но на дороге наблюдалось оживленное движение – в основном пешеходы, которые все направлялись в город. Вскоре Аш сказал:

– Где-то тут должна быть тропа, уводящая направо. В свое время я часто проезжал здесь, но ни разу не наведывался к мемориальным чаттри[14] и площадке для сожжения. Я тогда не думал, что…

Не закончив фразы, он остановил пастушонка, гнавшего стадо обратно в город, и спросил у него дорогу к площадке для сожжения.

– Вы имеете в виду Говидан? Вы что, нездешние, если не знаете, где находится площадка для сожжения ран? – спросил мальчишка, изумленно уставившись на них. – Это вон там, где чаттри. Вон они, виднеются над деревьями. Тропа прямо впереди, рукой подать. А вы что, святые люди? Или вы занимаетесь приготовлениями к сожжению раны? Да, это будет великий тамарш. Но ведь он еще не умер: когда он умрет, станут бить в гонги, и мой отец говорит, они будут слышны даже в Рам-Багхе, и тогда все…

Аш дал мальчишке ану и двинулся дальше, и через несколько минут они приблизились к месту, где от главной дороги отходила боковая, ведущая направо, в сторону озера. Тропу, как и дорогу, покрывал толстый слой пыли, но следов от тележных колес на ней не было. Однако совсем недавно по ней проезжала туда и обратно группа всадников: оставленные здесь отпечатки конских копыт замел бы даже легчайший ветерок.

– Они приезжали, чтобы выбрать место для погребального костра, – сказал Сарджи.

Аш молча кивнул, пристально глядя на темнеющие впереди деревья. В вечернем воздухе у него за спиной разносились неумолчные звуки: блеянье коз, мычание коров, резкие возгласы пастухов, голубиная воркотня, громкие крики перепелок, пронзительный скрип и погромыхивание телег, катящихся в сторону города. Приятные для слуха повседневные звуки, столь непохожие на оглушительный гул тесно сбившейся, воющей, жадно глазеющей толпы, которая слишком скоро соберется здесь, встанет сплошной живой стеной по обеим сторонам вот этой самой пыльной тропы…

Если он приедет сюда верхом, ему придется оставить Дагобаза на привязи где-то поодаль, потому что помимо великого множества зрителей, которые стекутся сюда наблюдать за кремацией, еще тысячи будут сопровождать похоронные носилки с эскортом, в толкотне и давке медленно двигаясь вперед приливной волной людского моря, неодолимой и ужасной. Нарисовав в воображении эту картину, Аш понял, что в данной ситуации единственным преимуществом для него будет анонимность. Никто не обратит на него внимания, если он присоединится к толпе. Он будет просто одним из многих, очередным зевакой, самым обыкновенным и ничем не примечательным – если только придет пешком. Всадник будет слишком бросаться в глаза, и к тому же Дагобаз не привык к таким шумным толпам и неизвестно как себя поведет.

– У нас ничего не получится, – пробормотал Сарджи, чьи мысли, очевидно, текли в том же направлении. – Если бы площадка для сожжения находилась по другую сторону от города, у нас еще был бы шанс. Но нам будет не скрыться отсюда, даже если мы сумеем пробиться через толпу: с одной стороны путь преграждают горы, с другой – озеро, а там, – он кивком указал на восток, – вообще нет никакой дороги. Значит, нам придется возвращаться к городу, и всем здесь будет об этом известно.

– Да, я знаю.

– Тогда что мы здесь делаем?

В голосе Сарджи слышались беспокойные нотки.

– Я хотел собственными глазами увидеть место, прежде чем принять решение. Я надеялся найти здесь что-нибудь… какую-нибудь особенность ландшафта, которой можно воспользоваться в своих интересах или которая наведет меня на какую-нибудь мысль. Не исключено, что мы еще найдем таковую. Если же нет, хуже нам не станет.

Следы лошадиных копыт обрывались на опушке густой рощи: здесь всадники оставили лошадей на привязи и двинулись дальше пешком. Аш и Сарджи прошли по тропе между тесными рядами деревьев и, снова выйдя на открытую местность, оказались на широкой площадке в центре своеобразного покинутого города – города из дворцов и храмов, расположенного посреди рощи.

Повсюду вокруг высились здания. Мемориальные чаттри. Огромные пустые символические гробницы, построенные из местного песчаника и украшенные восхитительной затейливой резьбой; иные имели высоту в три или четыре этажа, и их воздушные, крытые куполами павильоны со сквозными узорчатыми стенками поднимались один над другим подобием фантастического карточного домика, возвышаясь над верхушками деревьев.

Каждая чаттри была надгробным памятником одному из ран Бхитхора и стояла на месте, где сожгли его тело. И каждая, на манер храма, располагалась вокруг водоема или фасадом к нему, чтобы любой пришедший помолиться мог совершить ритуальное омовение. Судя по всему, люди редко сюда наведывались: водоемы с зеленой стоячей водой изобиловали водорослями и ильной рыбой, а многие чаттри лежали в руинах. Голуби, попугаи и совы свили гнезда в расселинах между камнями и среди источенного непогодой резного орнамента, украшающего цоколи, арки и купола; стайка обезьян прыгала по стенам, и в кронах деревьев гомонили, переругиваясь друг с другом, бесчисленные птицы, устраивающиеся на ночлег. Похоже, кроме птиц, обезьян и одинокого жреца, который читал молитвы, стоя по пояс в одном из водоемов, здесь не было ни души, и Аш осмотрелся по сторонам сосредоточенным взглядом генерала, составляющего план сражения.

Вон тот свободный участок определенно выбран под площадку для нового погребального костра: судя по многочисленным следам, испещряющим пыль, накануне его обследовала большая группа людей, которые исходили его вдоль и поперек, потом собрались вместе и довольно долго стояли и разговаривали, а затем ушли, не наведавшись ни в какую другую часть рощи. Эти следы свидетельствуют, что именно здесь кремируют очередного рану и впоследствии построят чаттри. Здесь достаточно места для нескольких тысяч зрителей помимо главных участников представления, а также имеются превосходные условия для ведения прицельного огня, если стоять над толпой, например, на террасе находящейся поблизости чаттри…

Сарджи дотронулся до руки друга и сказал шепотом, невольно понизив голос под влиянием царящей здесь тягостной атмосферы:

– Смотри, они повесили там чики. Как ты думаешь, зачем?

Аш перевел взгляд в сторону, куда указывал Сарджи, и увидел, что один этаж ближайшей чаттри действительно закрыт чиками, которые висели между всеми колоннами, превращая второй сверху павильон в подобие маленькой комнаты.

– Наверное, для соблюдающих пурдах женщин, желающих посмотреть представление. Для жены и дочерей визиря или кого-нибудь вроде. Оттуда им будет отлично видно, – сказал Аш и быстро отвернулся, содрогнувшись от омерзения при мысли, что не только невежественные женщины низкого происхождения, но и изнеженные высокородные дамы жаждут увидеть, как горят заживо две представительницы их пола, и почтут за великое благо присутствовать при сожжении.

Он обошел рощу по кругу, проходя между тесно стоящими чаттри и безмолвными водоемами, в которых отражались стены, террасы и купола, возведенные задолго до эпохи Клайва и Уоррена Гастингса[15]. Когда он вернулся, центральную площадку уже накрывала густая тень.

– Пойдем отсюда, – настойчиво попросил Сарджи, зябко поеживаясь. – Это дурное место, а солнце почти зашло. Я не соглашусь задержаться здесь до ночи даже за все золото из сокровищницы раны. Ты увидел все, что хотел?

– Да, все, – ответил Аш. – И даже больше. Теперь можно идти.

На всем пути до ворот Мори он не проронил ни слова, и Сарджи тоже не тянуло на разговоры. Пустынный, тесно окруженный деревьями город из гробниц нагнал на него больше страха, чем он хотел признаться, и он снова жалел, что ввязался в это дело. Похоже, Ашок понял тщетность любой попытки спасти женщин в последний момент, но все же Сарджи не покидало тревожное ощущение, что у него на уме еще что-то – какой-то план, который он намерен осуществить один, не обращаясь ни к кому за советом или помощью. Ну, если так, ничего не попишешь. Помешать ему невозможно. Но все кончится катастрофой, а в случае неудачи, как указал хаким, они все неминуемо погибнут. «Интересно, – подумал Сарджи, – сколько времени прождет Букта, прежде чем поймет, что хозяин и сахиб не вернутся?..»

Тем вечером на городских улицах было больше народа, чем обычно. Слухи о скорой смерти раны дошли до всех селений и деревушек княжества, и подданные Бхитхора стекались в столицу, чтобы увидеть погребальный обряд, посмотреть на двух сати и возвыситься душой от своего присутствия при их переходе в ранг святых. На улицах только и говорили, что о предстоящих церемониях, все храмы были битком набиты, и с наступлением темноты на площади перед дворцом собралась несметная толпа горожан и крестьян, глазевших на главные ворота Рунг-Махала в ожидании известий.

Даже угольщик и его тихая жена, похоже, заразились всеобщим возбуждением, потому что встретили своих постояльцев оживленной болтовней и градом вопросов, обнаружив неожиданную словоохотливость. Где они были и что видели и слышали? Правда ли, что они навещали чужеземного врача раны, хакима из Каридкота, и если да, то сообщил ли он им какие-нибудь новости?

Знают ли они, что, когда умирает рана Бхитхора, принято бить в большие бронзовые гонги, висящие в башнях на стенах Рунг-Махала, чтобы оповестить всех о кончине правителя? Если гонги загудят сегодня, в двух охраняющих город крепостях зажгут сигнальные огни, сообщая таким образом новость жителям всех селений и деревень Бхитхора, а в самом городе сразу же откроют все наружные ворота, чтобы душа правителя могла улететь прочь в любом угодном ей направлении – на восток или на запад, на север или на юг.

– А также чтобы город заранее могли покинуть все, кто хочет занять место у дороги, по которой понесут похоронные носилки, – сказал угольщик.

И добавил, что это разумная мера предосторожности, иначе люди, желающие оказаться в передних рядах, перед рассветом соберутся в великом множестве у ворот, устроят страшную давку и, вероятно, затопчут насмерть многих женщин, детей и стариков, когда стражники поднимут засовы.

– Я вот собираюсь пойти к Воротам сати и занять место во рву под стеной, – сказал угольщик. – Оттуда все будет хорошо видно, и я бы посоветовал вам сделать то же самое: тогда вы будете смотреть снизу и вам не придется вставать на цыпочки и вытягивать шею, пытаясь разглядеть что-нибудь поверх голов более высоких людей. Ах, зрелище будет поистине достойное внимания! Нечасто представляется возможность увидеть рани с открытым лицом, а эта, говорят, красавица из красавиц. Хотя вторая, ее сестра по прозвищу Каири-Баи, неуклюжа и уродлива – во всяком случае, я так слышал.

– Да, конечно, – сказал Аш, машинально заполняя паузу, но столь явно поглощенный своими мыслями, что Сарджи пристально посмотрел на него, а угольщик обиделся, отвернулся и принялся сердито кричать на придурковатого сына.

Шум пробудил Аша от задумчивости, и он резко спросил, не оставлял ли кто сообщений для него. Но весточки от Гобинда не пришло, и по-прежнему ничто не свидетельствовало о намерении правительства Индии осуществить свою власть и обеспечить соблюдение своих законов.

– Время еще есть, – утешительно сказал Сарджи, когда они вернулись в дом, и стал первым подниматься по узкой лестнице с зажженным фонарем и ключом в руках. – Рана еще не умер, и не исключено, что палтон прибудет сюда нынче ночью. А если этот старый дурак говорит правду и гонги сегодня прогудят, солдаты найдут ворота открытыми.

– Да, – задумчиво проговорил Аш. – Тогда все будет гораздо проще.

Сарджи с ухмылкой оглянулся, приняв эти слова за сарказм, но лицо Аша оставалось серьезным и напряженным, как у глубоко сосредоточенного человека, и Сарджи не понравилось выражение его глаз – странное, застывшее выражение, явно не предвещавшее ничего хорошего. «Что у него науме? – подумал Сарджи, охваченный внезапной паникой. – Конечно же, он больше не верит, что сиркар пришлет полк в Бхитхор. Тогда при чем здесь ворота? Что будет гораздо проще? И для кого?» Сарджи споткнулся о верхнюю ступеньку и долго не мог вставить ключ в железный висячий замок – так дрожали у него руки.

В комнатушке было душно, жарко и стоял тяжелый запах угля и стряпни, поднимавшийся снизу. Аш широко распахнул ставни единственного окна, впуская ночной воздух, перегнулся через подоконник и вдохнул знакомый запах лошадей. Двор внизу был окутан тьмой, и черный силуэт Дагобаза был неразличим в густой тени, но серая шкура Моти Раджа виднелась расплывчатым бледным пятном, и он услышал, как Дагобаз стукнул копытом и фыркнул, потревоженный крысой или москитами и обиженный на хозяина, который не вывел его сегодня на прогулку.

– Эти двое будут рады убраться отсюда не меньше меня, – заметил Сарджи, роясь в седельной суме в поисках спичек. – Уфф! Здесь жарко, как в печи горшечника, и воняет прогорклым гхи и тухлой капустой… и кое-чем похуже.

Аш отвернулся от окна и сказал:

– Не унывай. Если хаким-сахиб прав, сегодня ты в последний раз проводишь здесь ночь. А завтра в этот час будешь находиться в двадцати косах отсюда и спать под звездами, под охраной старого Букты.

– А ты? – спросил Сарджи. Он нашел спички, зажег вторую керосиновую лампу и поднял ее, чтобы осветить лицо Аша. – Где будешь ты?

– Я? О, я тоже буду спать. А как же иначе? – сказал Аш и рассмеялся.

Он не смеялся так (да и вообще никак) уже много дней, и Сарджи удивился, потому что смех казался совершенно непринужденным. Веселый беззаботный смех, обнадеживающий.

– Я рад, что ты все еще в состоянии смеяться, – заметил Сарджи. – Хотя не понимаю, что тебя развеселило. Видят боги, у нас мало причин для смеха.

– Если хочешь знать, – сказал Аш, – я смеюсь, потому что сдался. Я «выбросил белый флаг», как выражаются мои соотечественники. Я признаю свое поражение, и так здорово снова обрести способность трезво оценивать ситуацию и смотреть в будущее незамутненным взором. Говорят, тонуть довольно приятно, когда перестаешь дергаться и трепыхаться, и именно это я сделал. Кстати, у нас найдется что-нибудь поесть? Я голоден как волк.

– Я тоже, – рассмеялся Сарджи, мгновенно отвлекаясь на мысль о еде. Они не ели с самого утра, да и утром лишь легко перекусили: тревога не способствует хорошему аппетиту, а оба провели бессонную ночь. – Здесь должна быть пара чапати и немного пекоры. Ага, вот они, крысы до них не добрались.

Крысы не добрались, но муравьи оказались более предприимчивыми. Скудные остатки съестного отправились в окно, а поскольку Аш отказался посетить одну из городских харчевен, объясняя это тем, что сегодня ночью в них не протолкнуться, а он не в состоянии несколько часов ждать, пока освободится место, Сарджи пошел купить все необходимое на базаре, покинув дом со спокойной душой и в прекрасном настроении.

Он был счастлив оттого, что друг наконец-то образумился и понял тщетность всяких попыток, заведомо обреченных на неудачу.

По мнению Сарджи, внезапное возвращение Аша в нормальное состояние и вновь обретенная им способность смеяться и чувствовать голод со всей ясностью доказывали, что он действительно принял решение и больше не мучается неопределенностью, не разрывается между страхом, надеждой и сомнениями. Им даже не нужно дожидаться смерти раны: раз они все равно не в силах предотвратить последующие события, нет никакого смысла задерживаться в Бхитхоре хотя бы минутой дольше, чем необходимо.

Они уедут на рассвете, как только откроют городские ворота, и у Ашока нет причин винить себя. Он сделал все возможное, и не его вина, что он не сумел сделать невозможное. Если кто и виноват, так это правительство, которое получило предупреждение, но отказалось принимать меры, а также визирь и придворные советники вместе со жрецами и жителями Бхитхора, которые намерены повернуть вспять колесо истории и следовать обычаям минувшей эпохи. Завтра в этот час Сарджи, Ашок и Букта – и, возможно, хаким со своим слугой – окажутся в безопасности среди гор. И если они будут двигаться быстро и по ночам (ибо теперь луна будет освещать путь), через два дня они пересекут границу Гуджарата.

«Я сделаю пожертвование храму в знак благодарности за благополучное возвращение домой: сумму серебром, равную стоимости лучшего коня из моих конюшен, – поклялся себе Сарджи. – И в жизни больше не сунусь в это зловещее княжество да и вообще в Раджастхан, коли получится».

Он купил горячую пищу в съестной лавке. Дымящийся рис, обжигающе горячее овощное карри, дал, пекору и полдюжины свежеиспеченных чапати. А у торговца сластями в другой части базара взял халвы, приготовленной на персидский манер с медом и орехами, и хрустящих липких джелаби по ане за штуку.

Ходить пришлось долго: как и предсказывал Аш, на базарах было полно народа. Хотя многие фермеры и крестьяне, прибывшие в город, из соображений экономии принесли провизию из дома, другие пищей не запаслись, и теперь голодные покупатели осаждали базарные прилавки и съестные лавки. Но наконец Сарджи покончил с делом, выбрался из тесной толпы и, тяжело нагруженный покупками, направился домой, жуя джелаби и мурлыча припев песни, сочиненной одной из самых известных куртизанок Ахмадабада.

Он все еще напевал себе под нос, когда поднялся по расшатанной лестнице и распахнул дверь наемной комнаты. Но при виде Аша резко умолк и изумленно вскинул брови.

Аш сидел скрестив ноги перед седлом Дагобаза, заменяющим ему стол, и писал письмо, похоже последнее из нескольких – не меньше пяти аккуратно сложенных листов бумаги лежали на полу рядом с ним. Он пользовался чернилами и тростниковым пером, очевидно позаимствованными в лавке внизу, и писал на страницах, вырванных из дешевого растрепанного блокнота. И во всем этом не было бы ничего удивительного, если бы он не писал по-английски.

– Кому это? – спросил Сарджи, заглядывая ему через плечо. – Если какому-нибудь сахибу в Аджмере, ты не найдешь здесь посыльного. Во всяком случае, сегодня и в ближайшие несколько дней. Или ты забыл, что никому нельзя покидать княжество?

– Я помню, – сказал Аш, продолжая писать.

Он закончил письмо, пробежал его глазами, сделал пару незначительных исправлений, поставил подпись внизу страницы и протянул перо Сарджи.

– Напиши, пожалуйста, свое имя под моим. Полное имя. Таким образом ты просто засвидетельствуешь, что я самолично написал письмо и что это моя подпись.

Несколько мгновений Сарджи пристально смотрел на него, нахмурив брови, а потом присел на корточки и начертил свое имя внизу страницы – аккуратным стилизованным шрифтом, странно контрастирующим с небрежными западными каракулями. Он подул на влажные чернила и, вернув бумагу Ашу, спросил:

– Теперь ты объяснишь, в чем дело?

– Позже. Давай сначала поедим, а говорить будем потом. Где ты пропадал? Ты отсутствовал, наверное, несколько часов, а у меня желудок пустой, как высохшая тыква.

Они поели в приятном молчании. Аш рассыпал остатки своей пищи по подоконнику, чтобы вороны и голуби склевали поутру, но, когда Сарджи вознамерился последовать примеру, он быстро проговорил:

– Нет, не надо. Незачем тратить зря пригодную к употреблению пищу. Заверни остатки и положи в седельную суму. Возможно, они тебе понадобятся. Завтра утром на базарах будет не меньше народа, чем сегодня вечером, и тебе будет трудно купить съестное перед отъездом, а у Букты наверняка уже ничего не осталось.

Сарджи застыл на месте с вытянутой к подоконнику рукой и встревоженно уставился на Аша, взглядом задавая вопрос, произнести который у него язык не поворачивался. Но Аш ответил, как если бы вопрос прозвучал:

– Нет, я с тобой не поеду. Мне нужно еще кое-что сделать здесь.

– Но… но ты же сказал…

– Что я сдался. Так и есть. Я оставил всякую надежду спасти ее. Это невозможно. Теперь я ясно понимаю это. Но я, по крайней мере, могу избавить ее от страшной смерти на костре.

– Ее? – повторил Сарджи, как раньше в доме Гобинда, когда Аш непроизвольно употребил местоимение единственного числа вместо множественного.

Но сейчас он произнес это слово не случайно, а сознательно. Скрывать правду больше не имело смысла. Время таиться прошло, – а вместе с ним и необходимость хранить тайну.

– Ее, – мягко сказал Аш. – Анджули-Баи, вторую рани.

– Нет… – выдохнул Сарджи, и в этом еле слышно произнесенном односложном слове было столько ужаса, словно он прокричал его во все горло.

Аш правильно понял друга и улыбнулся печальной, чуть горькой улыбкой.

– Ты потрясен? Но в Билайте есть поговорка: «Даже кошка может смотреть на короля». И даже пария ангрези может без памяти влюбиться в индийскую принцессу и оказаться не в силах совладать со своими чувствами. Прости меня, Сарджи. Если бы я знал, что все так кончится, то рассказал бы тебе все раньше. Но я не предвидел подобного исхода и потому поведал тебе лишь часть правды. Я утаил от тебя – да и от всех прочих – то, что я полюбил одну из невест, которых сопровождал в Бхитхор по приказу начальства… полюбил безумно. Она ни в чем не виновата, ведь она не могла предотвратить это. Я видел, как она сочетается браком с раной… и уходит, забирая с собой мое сердце. С тех пор минуло более двух лет, но сердце мое по-прежнему принадлежит ей и будет принадлежать вечно. Теперь ты знаешь, почему я должен был приехать сюда и почему не могу уехать.

Сарджи протяжно выдохнул и схватил Аша за руку.

– Прости меня, друг мой. Я не хотел оскорбить тебя или ее. Я хорошо понимаю, что сердце – не наемный слуга, готовый подчиняться нашим приказам. Оно обладает собственной волей, и мы над ним не властны. Видят боги, я терял свое сердце и вновь обретал дюжину раз. И имею причины радоваться этому. Мой отец раз и навсегда отдал свое сердце моей матери и, когда она умерла, превратился в бледную тень человека. Он бы понял тебя. Но он так же не мог предотвратить смерть моей матери, как ты не можешь предотвратить смерть рани.

– Знаю. Но я могу избавить ее от смерти на костре – и избавлю, – проговорил Аш сквозь зубы.

– Но как? – Сарджи сжал его руку и сердито тряхнул. – Это невозможно, ты сам знаешь. Если ты собираешься прорваться во дворец…

– Нет. Я хочу первым добраться до площадки для сожжения и занять позицию на террасе чаттри, что возвышается над местом, где разложат погребальный костер. Оттуда мне будет все видно поверх толпы, и если ко времени прибытия туда женщин сиркар не вмешается в дело и я пойму, что конец близок, я сделаю единственное, что могу для нее сделать, – всажу пулю ей в сердце. Я меткий стрелок и не промахнусь с такого расстояния, и это будет мгновенная смерть, куда менее мучительная, чем смерть на костре. Она даже не поймет, что в нее выстрелили.

– Ты сумасшедший! – прошептал Сарджи. Его лицо посерело от ужаса. – Сумасшедший! – Он отдернул руку и возвысил голос: – Неужто ты полагаешь, что стоящие рядом люди не поймут, кто стрелял? Да они разорвут тебя на куски!

– Мое тело – возможно. Но какое это будет иметь значение? У меня в револьвере шесть патронов, из которых мне понадобятся только два: вторая пуля достанется мне. И когда я ее выпущу, мне будет уже все равно, что делает со мной толпа. А если они, как ты говоришь, разорвут меня на куски, это даже лучше: тогда никто никогда не сможет сказать, кто я был такой и откуда приехал или даже был ли я мужчиной. Будем надеяться, что именно так они и поступят. Тем не менее тебе следует уехать как можно раньше – тебе, хакиму-сахибу и Манилалу. В письме к хакиму я сообщил, что ты встретишься с ним там, где дорога пересекает ручей, возле двух пальм и придорожной гробницы. Манилал хорошо знает это место. Они должны покинуть город через ворота Мори, чтобы создалось впечатление, будто они собираются присутствовать при сожжении, а за городской чертой им нужно незаметно отделиться от толпы и направиться в долину. Я сам отдам письмо Гобинду, перед тем как покинуть город. Сегодня на площади будет слишком много народа – соглядатаи не смогут уследить за всеми, кто проходит мимо двери хакима-сахиба.

– А остальные послания? – медленно спросил Сарджи, бросая взгляд на стопку писем на полу.

– Их, я надеюсь, ты возьмешь с собой и отправишь по почте в Ахмадабаде. – Аш поднял письма и отдал одно за другим Сарджи. – Вот на этом ты поставил свою подпись: это мое завещание, адресованное адвокату в Билайте. А вот это, тоже написанное на ангрези, предназначается капитану-сахибу из моего полка в Мардане. Эти два адресованы одному старому патхану, который был мне отцом, и его сыну, который много лет был мне другом. А это… нет, это письмо я тоже сам отдам хакиму-сахибу, а он отвезет его в Каридкот: оно предназначается дяде обеих рани. Последнее же адресовано моему носильщику Гул Базу. Ты позаботишься о том, чтобы он его получил? И чтобы он и остальные мои слуги благополучно вернулись домой?

Сарджи молча кивнул, внимательно рассмотрел письма и сунул за пазуху, больше не пытаясь спорить или упрашивать.

– Ты можешь сделать для меня еще одну вещь, в виде великого одолжения, – продолжал Аш. – Я бы многое отдал за то, чтобы не обращаться к тебе с такой просьбой, потому что она подразумевает отсрочку твоего отъезда, а промедление чревато опасностью.

Но у меня нет выбора. Если я хочу избежать риска оказаться в давке в самой гуще толпы, откуда не смогу даже увидеть Анджули-Баи, мне надо добраться до площадки для сожжения первым, а значит, я не могу идти туда пешком. Но если городские ворота действительно откроются, как только сегодня ночью гонги возвестят о смерти раны, я при первом же ударе гонга оседлаю Дагобаза и поскачу к ближайшим воротам, а оттуда – к чаттри. Чем скорее я тронусь в путь, тем лучше, но тебе стоит выехать позже и не столь спешно, и… и, если ты согласишься дать мне час форы, я оставлю коня на самой удаленной от города опушке рощи, за разрушенной чаттри с тремя куполами, где ты без особого труда его найдешь. Ты возьмешь Дагобаза с собой, Сарджи? Ради меня? Я не стал бы просить тебя об этом, если бы мог смириться с необходимостью бросить коня здесь. Ты сделаешь это для меня?

– Тебе незачем спрашивать, – грубовато сказал Сарджи.

– Спасибо. Ты настоящий друг. А теперь, поскольку завтра нам многое предстоит сделать, давай последуем совету хакима-сахи – ба и хорошенько выспимся.

– И ты в состоянии спать? – с любопытством спросил Сарджи.

– Почему бы и нет? Я уже много ночей толком не спал – мысли не давали уснуть. Но теперь, когда все проблемы решены и будущее видится ясно, ничто не заставит меня бодрствовать. Кроме того, если Гобинд прав насчет раны, завтра мне потребуются зоркий глаз и твердая рука.

Аш поднялся на ноги, потянулся с широким зевком, а потом подошел к окну и посмотрел в ночное небо, спрашивая себя, что сейчас делает Джули и думает ли она о нем. Скорее всего, нет. Шушила наверняка сходит с ума от ужаса, и Джули не в состоянии думать ни о ком и ни о чем другом. Ни о своем возлюбленном, ни о дяде, ни о горах и деодаровых лесах Гулкота. И уж тем более о себе самой, хотя ее ждет такая же участь, какая ждет Шу-шу. Так всегда было, и так будет до самого конца. Милая Джули… милая, любящая, преданная Каири-Баи. Ашу не верилось, что завтра или послезавтра он снова увидит ее. Только на несколько мгновений, а потом…

Возвестит ли выстрел его револьвера о наступлении вечной тьмы и небытия? Или потом они снова встретятся и останутся вместе до скончания времен? Есть ли жизнь после смерти? Он всегда сомневался в этом, хотя все его близкие друзья, похоже, не питали сомнений на сей счет. Они были тверды в своей вере, и он завидовал им. Уолли, Зарин, Махду, Кода Дад, Кака-джи и Сарджеван могли расходиться во мнениях относительно природы своей следующей жизни, но никто из них не сомневался, что таковая есть. Ладно, скоро он узнает, правы ли они…

Уолли был верующим. Он верил в Бога, в бессмертие души, в «воскрешение тела и жизни в грядущем мире». А также в такие старомодные божества, как долг, храбрость, преданность, патриотизм и «родной полк». По этой причине (не говоря уже о том, что времени писать пространное письмо не было) сказать ему правду не представлялось возможным.

Наверное, зря он вообще написал Уолли, подумал Аш. Наверное, было бы лучше просто исчезнуть из его жизни без всяких объяснений, предоставив ему думать что угодно. Но мысль об Уолли, ждущем, недоумевающем, надеющемся вопреки всему на возвращение своего друга и героя, казалась невыносимой. А кроме того, Аш руководствовался еще одним соображением: Уолли (и только он один), безусловно, сделает все возможное, чтобы по факту исчезновения друга возбудили следствие, а тогда сожжение вдов раны не останется в тайне, как хочет Бхитхор…

Да, Гобинд будет знать о случившемся, а также Кака-джи, Джхоти и еще несколько человек. Но Каридкот вряд ли станет разбираться с этим делом в официальном порядке, после того как сожжение состоится. В конце концов, все родственники рани – правоверные индусы, и едва ли этот обычай представляется им в таком свете, в каком видится иностранцам. Они могут сделать все возможное, чтобы предотвратить сати, но, потерпев неудачу, не сочтут целесообразным устраивать скандал, тем более что в глубине души они (как и большинство их единоверцев) наверняка по-прежнему относятся к означенному обряду как к похвальному и благочестивому.

Зарин и Кода Дад тоже будут молчать, потому что принятое Ашоком решение никого не касается, кроме него самого. Что касается разведчиков и армейского начальства в Пешаваре и Равалпинди, они обязательно проведут следствие, однако прошлое Аша будет свидетельствовать против него. Все скажут, что он уже делал нечто подобное прежде – исчез почти на два года и был сочтен погибшим, и потому, когда он не вернется в свой полк, его снова причислят к категории «находящихся в самовольной отлучке», а впоследствии вычеркнут из полковых ведомостей как «пропавшего без вести».

Но Уолли, вне всяких сомнений, будет по-прежнему надеяться, тормошить старших офицеров, докучать правительственным чиновникам и писать письма в «Таймс оф Индиа», пока кто-нибудь в конце концов не обратит внимания на это дело. И хотя подлинные обстоятельства исчезновения лейтенанта Пелам-Мартина вряд ли когда-нибудь станут известны, по крайней мере, в Бхитхоре больше не будут совершать сати.

Аш смотрел на лунный луч, медленно ползущий по стене соседнего дома, и вспоминал ночь среди руин Таксилы, когда несколько часов подряд рассказывал Уолли невероятную историю своего детства, которую прежде не мог поведать никому, кроме миссис Виккари. Было странно думать, что Уолли – единственный из всех друзей, кому он не смог бы открыть правду сейчас. С другими дело обстояло иначе: они не имели глубинного предубеждения против человека, лишающего себя жизни. Они не считали самоубийство грехом, как учат считать христиан. И не полагали, что человек властен над судьбой.

Но Уолли – ревностный христианин и преданный солдат, влюбленный в свой полк, – сочтет самоубийство непростительным грехом, преступлением не только против Бога, но и против разведчиков: в такой момент, когда на северо-западной границе война и слухи о войне у всех на устах, оно будет воспринято как проявление трусости, сравнимое с дезертирством перед лицом врага. Ведь если при первом же конфликте с Афганистаном начнутся масштабные военные действия, разведчикам понадобятся все до единого офицеры и солдаты, а поскольку в представлении Уолли трусость и «оставление своих в беде» – два самых страшных греха, он, безусловно, посчитает, что нужды королевы и страны должны превосходить по важности любые сугубо личные чувства, даже самые глубокие, и что, если Аш твердо решил умереть, он бы поступил правильно и благородно, если бы поспешил обратно в Мардан и вернулся к своим служебным обязанностям в надежде погибнуть в бою, ведя солдат в атаку.

С другой стороны, Уолли ничего не знал об Анджули-Баи, принцессе Каридкота и рани Бхитхора, а потому письмо к нему было очень коротким и позволяло предположить (если и когда он узнает о смерти друга), что Аш погиб от рук толпы при неудачной попытке предотвратить сожжение вдов. Таким образом, Уолли по-прежнему сможет считать друга героем – и сохранить свои иллюзии.

«С возрастом он избавится от них, – подумал Аш. – И никто больше не станет говорить о случившемся – во всяком случае, бхитхорцы точно не станут. Бхитхорцы будут лгать, изворачиваться и искажать факты, пока даже те, кто присутствовал там и видел все собственными глазами, не начнут сомневаться, так ли все происходило, как они помнят, и вообще происходило ли что-нибудь. В конце концов, вероятно, они заявят, что рани умерли от тифозной лихорадки, и, возможно даже, представители власти сделают вид, будто поверили, чтобы спасти свой престиж и избежать необходимости предпринимать какие-либо меры».

Что же до него самого, то никто, кроме нескольких близких друзей, никогда не узнает, что с ним случилось, и не станет волноваться по данному поводу… «Завтра в этот час все уже кончится», – подумал Аш и удивился, что мысль о скорой смерти не вызывает у него никаких эмоций. Он всегда считал фразу об «осужденном на казнь, съедающем сытный завтрак» мрачной шуткой, но сейчас осознал, что, пожалуй, она соответствует истине, ибо, как только он оставил всякую надежду, в его душе воцарилось странное спокойствие. Он смирился с неизбежным и перестал бороться. Много дней он мучился страхом, надеждой, необходимостью составлять планы, которые неизменно оказывались неосуществимыми, и теперь, когда все кончилось, он испытывал лишь усталое облегчение, будто его освободили от ноши, ставшей непосильной.

По мере того как лунный свет становился все ярче, звезды бледнели и горная гряда за городом представлялась взору не расплывчатой темной тенью на фоне сине-фиолетового ночного неба, а четким силуэтом с серебряными контурами, словно на горах лежал снег. И на какой-то миг Ашу померещилось, будто он видит саму Дур-Хайму, чудом перенесшуюся в сей жаркий и засушливый уголок Раджпутаны, чтобы даровать последнее благословение своему бывшему почитателю. Он собрал в горсть крошки, рассыпанные по подоконнику, и снова высыпал их, бормоча старую молитву:

– О бог, прости мне… Повсюду ты, но я тебе свершаю поклоненье здесь…

Годы пролетели так быстро… так быстро. Но он прожил хорошую жизнь и за многое должен благодарить небо. Он унесет с собой много воспоминаний – куда бы он ни ушел. Если действительно, как считают иные, после смерти душа человека возвращается в места, которые он больше всего любил при жизни, тогда Аш очнется среди гор – возможно, в той самой долине, о которой Сита рассказывала так часто, что он видел ее словно воочию. В долине, где они построят себе дом из деодаровых бревен, насадят вишневых деревьев, станут выращивать маис, красный перец, лимоны и заведут козу. И куда возьмут с собой Каири-Баи…

Последняя мысль принесла Ашу первое за весь день утешение, и, когда он отвернулся от окна и лег в одежде на кровать, на его лице была улыбка.

Гобинд оказался прав: рана не дожил до утра. Он испустил дух в предрассветный час, и вскоре ночную тишину нарушило гудение огромных бронзовых гонгов, которые возвещали о кончине всех правителей Бхитхора с тех пор, как Бика Рай, первый рана, основал город.

Звук сотряс жаркую тьму, раскатился среди окрестных гор подобно рокоту грома и отразился многократным эхом в долине и над тихим озером. Он разбудил спящий город, вспугнул ворон, с истошным карканьем закруживших над крышами, и поднял с кровати Аша, мгновенно обретшего ясность мысли и готового действовать.

В каморке по-прежнему было жарко и душно – ночной ветер давно стих. Луна скрылась за горами, погрузив комнату в такую непроглядную темноту, что Ашу потребовалось несколько минут, чтобы найти и зажечь лампу. Но все остальное не составило труда, и через пять минут он уже находился во дворе и седлал Дагобаза.

Необходимости соблюдать тишину и осторожность не было. Ночь оглашалась низким, звучным гудением гонгов, во всех домах зажигались лампы, и толпы людей, спавших под открытым небом, пробудились и вовсю шумели.

Гонги не испугали Дагобаза. Уши у него были плотно прижаты к голове, и ноздри трепетали, словно он уподобился коню из Ветхого Завета, который «при трубном звуке издает голос “гу! гу!”» и «чует битву, громкие голоса вождей и крик»[16]. Он вскинул голову и заржал, заслышав шаги Аша, и на сей раз стоял спокойно, не пятясь, не шарахаясь в сторону и не выкидывая обычных номеров.

– Впервые вижу, чтобы он так себя вел, – сказал Сарджи. – Он любит показывать, что обладает собственной волей и ходит под седлом не из кротости или за неимением выбора. Можно подумать, он знает, что вам предстоит серьезное дело.

– Конечно знает. Он все знает. Правда ведь, сынок?

Дагобаз опустил голову и ткнулся мордой в плечо Аша, словно в знак ласкового согласия, и Аш потерся щекой о бархатистый нос коня и сказал дрогнувшим голосом:

– Позаботься о нем, Сарджи. Не допусти, чтобы…

Он резко умолк, почувствовав спазм в горле, и следующие несколько минут затягивал ремни подпруги. Когда он снова заговорил, голос его звучал отрывисто и бесстрастно.

– Ну вот, готово. Я оставил тебе карабин, Сарджи. Мне он не понадобится, а тебе и остальным может пригодиться, так что возьми его с собой. Ты знаешь, что делать, верно? Не нужно повторять все снова. Мы с тобой были добрыми друзьями, и мне очень жаль, что я втянул тебя в эту историю и подверг опасности… и что все так кончилось. Мне не следовало брать тебя с собой, но тогда я надеялся… Ладно, теперь это не важно. Но будь осторожен, Сарджи… будь осторожен. Если с тобой что-нибудь случится…

– Со мной ничего не случится, – быстро сказал Сарджи. – Не беспокойся, я буду осторожен, обещаю. Вот, возьми-ка мой хлыст. Возможно, он тебе пригодится, чтобы прокладывать путь в толпе. Ты взял револьвер?

– Да. Открой калитку для меня, хорошо? Прощай, Сарджи. Удачи тебе… и спасибо.

Они обнялись, как братья, а потом Сарджи пошел впереди с фонарем и широко распахнул калитку, выпуская Аша и Дагобаза на улицу.

– Скоро станет светло, – сказал Сарджи, придерживая стремя, пока Аш садился в седло. – Звезды уже потускнели, и рассвет не за горами. Желаю тебе…

Он осекся с судорожным вздохом, и Аш, свесившись в седле, коротко сжал его плечо, а потом тронул Дагобаза пятками и поехал прочь, не оглядываясь.

Добраться до дома Гобинда оказалось сложнее, чем он предполагал. Жутковатое гудение гонгов привлекло, наверное, половину населения Бхитхора к Рунг-Махалу, и не только площадь перед дворцом, но и все ведущие к ней улицы и переулки были запружены народом. Но Аш умудрился пробиться через толпу, безжалостно орудуя хлыстом Сарджи, погоняя Дагобаза и продвигаясь вперед фут за футом, а люди кричали, изрыгали проклятия и расступались перед ним.

Дверь дома Гобинда была заперта, а человека, поставленного наблюдать за ним, по всей видимости, подхватила и унесла собой толпа, как произошло бы и с Ашем, если бы он не приехал верхом. То, что он сидел на коне, дало ему еще одно преимущество: привстав на стременах, он сумел дотянуться до окна на втором этаже, которое оставили открытым из-за жары. В комнате за окном свет не горел, как и во всех прочих частях дома, насколько было видно. Но когда Аш постучал рукоятью хлыста по решетке, за ней появилось круглое бледное лицо Манилала.

– В чем дело? Кто там?

Вместо ответа Аш сунул в окно два письма и, не промолвив ни слова, развернул Дагобаза и принялся пробиваться обратно по улице, навстречу людскому потоку. Через десять минут он выбрался из толпы и пустился галопом по темным и почти безлюдным переулкам к воротам Мори. Здесь снова горели огни: керосиновые лампы, фонари и факелы. И снова были люди, хотя не очень много: пара стражников и ночных сторожей да несколько небольших групп крестьян из удаленных деревень – они, по всей видимости, ночевали под громадной аркой за воротами и теперь готовили ранний завтрак, прежде чем отправиться на дворцовую площадь и присоединиться к собравшейся там толпе.

В ярком сиянии факелов и неверном свете полудюжины маленьких костров, сложенных из сухого коровьего навоза, городские стены блестели, как полированная медь, и по контрасту с ними пейзаж в проеме ворот представлялся взору квадратом густой тьмы. Угольщик не солгал насчет ворот: они были широко открыты и не охранялись, дабы душа умершего правителя могла покинуть город через них, коли пожелает…

Согласно легенде, в таких случаях предпочтение чаще всего отдавалось воротам Тхакур, поскольку они располагались неподалеку от городского храма. До сих пор никто – даже жрецы – никогда не заявлял, что видел душу, покидающую город. Однако на сей раз все люди, которым повезло находиться рядом с воротами Мори, впоследствии утверждали, что своими глазами видели, как сам рана в золотом облачении, верхом на черном как смоль коне, чьи копыта беззвучно касались земли, пронесся мимо них бесшумно и стремительно, как внезапный порыв ветра, и бесследно исчез.

Золотое облачение, конечно, было чистой воды вымыслом. Но следует помнить, что зрители были людьми простыми и видели то, что хотели видеть. Они не мыслили рану иначе как в великолепном наряде. Не исключено также, что при свете факелов и маленьких костерков, да еще в тонкой пелене дыма, светло-коричневая одежда Аша могла на миг показаться великолепной. Что же касается остального, стук копыт Дагобаза потонул в скорбном рокоте гонгов, а риск быть остановленным стражниками заставил Аша проскакал через ворота во весь опор, и за пределами освещенного кострами и факелами пространства конь и всадник мгновенно растаяли во тьме.

Совершенно не подозревая, что он уничтожил одну легенду и создал другую, которая будет передаваться из уст в уста, пока живы суеверия и люди, верящие в призраков, Аш поскакал прочь от города по северной дороге, покрытой толстым слоем пыли.

После резкого перехода из света в темноту окрестная местность с минуту казалась чернильного цвета пустыней, и серая лента дороги еле виднелась на несколько ярдов вперед. Потом глаза Аша привыкли к перемене, и он осознал, что рассвет близок и горы четко вырезаются на фоне светлеющего неба, где звезды уже не сверкали и не блестели, но бледно мерцали, словно лепестки увядшего жасмина.

Легкий ветерок, предвестник утра, задул над полями, шелестя колосьями и создавая видимость прохлады, и стало возможно различать объекты на расстоянии двадцати и тридцати ярдов впереди: булыжник, куст, дерево кикар, пушистый пучок пампасной травы, а еще дальше – стадо черных антилоп, спокойной трусцой уходящих с равнины после ночи, проведенной в поисках корма на возделанных землях, и серого поджарого волка, размашисто бегущего к горам.

Дагобаз всегда любил скакать галопом по открытой местности ранним утром, а в последние дни он слишком много часов провел взаперти в загончике во дворе угольщика. Вдобавок непонятное пугающее гудение привело коня в крайне возбужденное состояние, а так как ветер дул со стороны города, он по-прежнему слышал странный рокот, приглушенный расстоянием, но все еще хорошо различимый. Он удвоил усилия в попытке спастись от тревожного шума, а поскольку они уже миновали пахотные угодья, свернули с дороги и поскакали по более пересеченной местности, всадник не пытался натянуть поводья.

Волк оглянулся назад и припустил во весь дух, вообразив, что за ним гонятся, а антилопье стадо испугалось и понеслось прыжками по окутанной тенью равнине. На несколько минут Аш забыл о том, что его ожидает, и на него нахлынуло знакомое упоение бешеной скачкой и ощущением полного слияния с конем. Безмерный, всепоглощающий восторг, от которого он напрягся всем телом, стиснул крепче поводья и словно сросся с седлом. Что с того, что он умрет сегодня? Он ведь жил. И он жив сейчас, он упоительно полон жизни, и если это последнее утро, которое он видит, то можно ли провести его лучше?

Тела вороного жеребца и Аша слились в единое целое, кровь пульсировала у него в жилах в такт топоту копыт; воздух свистел в ушах, и земля проносилась внизу плавно, как река. Звук гонгов постепенно стихал позади и вскоре стал не громче монотонного шепота ветра под дверью. Впереди широкий арык пересекал равнину подобием темной борозды. Дагобаз на полном скаку перемахнул через него и понесся к опасному препятствию в виде терновых кустов. Подобравшись, он взмыл в воздух, без труда взял препятствие, приземлился легко, точно птица, и помчался дальше, ни на миг не останавливаясь.

Вспугнутые перепелки, куропатки и редкие рябки врассыпную разлетались перед ним; грубо потревоженная молодая кобра с шипением поднялась из травы и яростно метнулась вперед, целясь в пролетающие мимо копыта. Но Дагобаз не обращал ни на кого внимания и несся во весь опор с раздутыми ноздрями, с развевающимися на ветру гривой и хвостом, навстречу утру…

– Ты красавец, – нежно проговорил Аш. – Ты чудо!

Он запел во все горло, раскачиваясь в седле в такт мелодии и легкому размашистому шагу коня:

Аш громко рассмеялся: он непроизвольно затянул один из воодушевляющих церковных гимнов, которые Уолли столь часто распевал рано утром в своей ванной и во время совместных конных прогулок, когда они скакали галопом голова в голову по равалпиндским равнинам (Уолли называл особенно пригожие дни «днями для исполнения гимнов»). Но смех замер у него в горле, когда он услышал далекий и все же ясно слышный сквозь топот копыт голос, пропевший в ответ: «Ал-ли-лу-йя!»

Сердце у него екнуло, и он попытался остановить Дагобаза, на мгновение решив, что припев подхвачен Уолли. Но, едва успев натянуть поводья, он сообразил, что слышал всего лишь эхо собственного голоса, отразившееся от горных склонов. Это открытие несколько отрезвило Аша: в горах находились деревни, и, если он услышал эхо так отчетливо, другие тоже вполне могли услышать, – и он перестал петь. Однако душевный подъем, побудивший его загорланить гимн, не прошел, и вместо печали или страха он чувствовал странное возбуждение, звенящее ледяное возбуждение солдата накануне битвы.

К тому времени как Дагобаз замедлил шаг, они находились далеко за темной рощей Говидана, и вокруг них простирался широкий амфитеатр равнины, окаймленной горами, облитыми рассеянным бледно-жемчужным светом, не порождающим теней. В зеркальной глади озера отражалось небо, уже пожелтевшее в преддверии восхода солнца. Когда стало еще светлее и послышались голоса проснувшихся куропаток и павлинов, гонги в городе перестали бить и Аш повернул обратно и направился к площадке для сожжения.

Он ехал медленно, упиваясь красотой раннего утра, его красками, звуками и запахами, словно измученный жаждой человек, утоляющий ее родниковой водой. Немногие люди нашли бы подобный пейзаж восхитительным, а большинству европейцев унылая плоская равнина в окружении голых гор показалась бы уродливой и зловещей. Но хотя Аш имел все основания ненавидеть Бхитхор, предрассветное небо, холодный бледный свет, медленно заливающий окрестности, крики куропаток и павлинов, запах пыли, дыма и цветущих кикаров были неотъемлемой частью мира, который он любил и собирался покинуть, и он воспринимал все с новой остротой, с неведомым доселе наслаждением и с глубоким чувством благодарности за столь щедрые дары.

Он ехал, отпустив поводья, и Дагобаз, растративший накопленную энергию, ничего не имел против того, чтобы какое-то время идти шагом. Необходимости в спешке не было: тело раны едва ли доставят на площадку для сожжения раньше полудня. Конечно, из-за жары погребение постараются провести по возможности скорее, но на организацию похоронной процессии уйдет порядочно времени, и неизбежно возникнут задержки. С другой стороны, народ соберется там раньше, чтобы занять хорошие места, и в роще уже наблюдались признаки жизни. Крохотные мерцающие точечки, еле видные при быстро набирающем силу утреннем свете, отмечали местонахождение сложенных из коровьего навоза костров, и тонкая пелена дыма стелилась по земле, выползая из-за стволов деревьев, так что роща казалась островом, окруженным мелкой водой.

Подъехав ближе, Аш различил снующие там взад-вперед фигуры жрецов в шафранных одеяниях, а взглянув в сторону города, увидел на дороге всадников – они скакали галопом, если судить по облаку пыли, которое клубилось за ними и частично скрывало от взора пешеходов, идущих следом. Вскоре два форта на холмах справа и слева от города, озаренные первыми лучами солнца, загорелись красно-золотым на фоне прохладной небесной лазури, и теперь во всех уголках равнины показались расплывчатые бледные клубы пыли, свидетельствующие о группах людей, которые направлялись к площадке для сожжения на телегах и в повозках, верхом и пешком. Определенно настало время двигаться к роще, и Дагобаз, подчиняясь легкому толчку коленом, ускорил шаг.

Достигнув восточной опушки рощи, Аш спешился и провел коня к развалинам древней чаттри, увенчанной тройным куполом. В массивном цоколе строения начиналось несколько тоннелеобразных проходов: одни вели к центральному водоему под открытым небом, а другие – в них прежде находились лестницы – круто поднимались наверх, к широкой террасе, выходящей на водоем. Лестницы давно обвалились, и никто больше не посещал разрушенную чаттри, но один из проходов все еще оставался в хорошем состоянии, и в качестве временной конюшни он будет гораздо прохладнее и удобнее тесного загончика угольщика.

Аш привязал Дагобаза к выпавшему из стены камню кладки и принес воды из водоема в парусиновом ведре, которое прихватил с собой. Он также привез зерна и небольшой пучок соломы в седельной суме, зная, что Сарджи заберет коня только через час-другой и они не сделают остановки, покуда не покинут долину и не уйдут по тропе в горы на изрядное расстояние. Поэтому было необходимо обеспечить Дагобаза водой и кормом.

Вода была зеленой и затхлой, но после бешеной скачки по пыльной равнине Дагобаз томился жаждой и с благодарностью все выпил. Когда он закончил, Аш еще раз сходил за водой и аккуратно установил ведро между двумя блоками песчаника, чтобы оно не сложилось. Дагобаз почуял воду, но пить не стал; он проигнорировал солому и ласково потыкался мокрым носом в плечо хозяину, словно почувствовав что-то неладное.

– Тебе будет хорошо с Сарджи, – хрипло проговорил Аш. – Он о тебе позаботится… с тобой будет все в порядке.

Он обхватил одной рукой черную голову, на мгновение крепко прижал к плечу, а потом оттолкнул и, круто повернувшись, вышел из погруженного в тень коридора на свет восходящего солнца.

По краям роща все еще оставалась безлюдной, но ближе к центру птичье пение сменилось человеческими голосами. Там, где за выходившими на широкую центральную площадку чаттри кончались деревья, сновали люди: предприимчивые торговцы съестным и напитками устанавливали свои лотки в тени ветвей и уже обслуживали ранних покупателей. Но большого скопления зрителей пока не наблюдалось, и, хотя здесь находились два десятка жрецов и придворных и группа мужчин в форме дворцовой стражи, никто не обратил внимания на Аша, поскольку все увлеченно следили за сооружением погребального костра и разговаривали между собой.

Ближайшая к ним чаттри представляла собой увеличенную и богаче орнаментированную версию гораздо более древней чаттри, где Аш оставил Дагобаза: квадратная в плане, с открытым двором и большим водоемом в центре. Но здесь лестницы в толще наружной стены сохранились в отличном состоянии, и Аш беспрепятственно поднялся по одной из них на широкую каменную террасу и занял позицию в углу, между парапетом и стенкой маленького павильона, располагавшегося сбоку от большого центрального, который состоял из трех ярусов убывающей ширины, ограниченных изящными арками, причем последний ярус венчали несколько куполов.

Аналогичные, но меньших размеров строения украшали остальные три угла квадратной террасы, и от них во внутренний двор вели широкие низкие ступени, кончавшиеся у самого края водоема. Чаттри была обращена фасадом на восток, к восходящему солнцу и тесно растущим деревьям, но сразу за ней простиралось открытое пространство, и сегодня западные павильоны гробницы выходили на торопливо сооруженную кирпичную платформу, находившуюся всего лишь ярдах в тридцати от стены террасы. Полдюжины жрецов раскладывали там погребальный костер из деодаровых и сандаловых бревен, обильно пересыпанных душистыми травами.

Взошедшее солнце исчертило землю яркими полосами света и длинными голубыми тенями, которые постепенно сокращались и меняли очертания. Предрассветный ветер стих, и внезапно воздух утратил утреннюю свежесть и стало душно и жарко. «Скоро снова подует», – подумал Аш. Но в тот день ветер не поднялся. Листья безжизненно висели в недвижном воздухе, и пыль лежала на земле, не тревожимая дуновениями, а за спиной Аша зеленая зеркальная поверхность водоема отражала каждую деталь чаттри так отчетливо, что, если бы он отошел к внутреннему краю террасы, ему не пришлось бы поднимать взгляд, чтобы увидеть второй этаж павильона, закрытый со всех сторон занавесами и таким образом превращенный в подобие комнаты для соблюдающих пурдах женщин, ибо тот лежал бы под ним на водной глади.

Пока комната, похоже, пустовала: никаких признаков жизни не наблюдалось за тростниковыми чиками, выходившими на площадку для сожжения. Но в роще стало гораздо больше народа, чем прежде: первая партия жителей из ближайших деревень, несколько измазанных золой садху, пополнение в виде группы мелких дворцовых чиновников, преисполненных сознания собственной значимости и отдающих приказы людям, таскающим бревна, и солдатам, призванным сдерживать толпу, чтобы освободить путь для похоронной процессии.

Аш вовремя успел занять позицию. В скором времени людской поток, поначалу представлявший собой тонкий ручеек, широко разлился, и тысячи горожан хлынули в рощу, превратив открытое пыльное пространство и узкие проходы между деревьями в людское море, далеко простиравшееся по обеим сторонам от главной дороги.

Люди теснились, точно роящиеся пчелы, на стенах, террасах, лестницах и крышах чаттри, и вскоре все до единой ветви ближайших деревьев несли свою ношу в виде отчаянных зрителей. Многие тысячи голосов сливались в единый голос множества – низкий и оглушительный, он набирал силу и стихал, точно мурлыканье гигантского кота. А ветер все не дул…

Пыль, взбиваемая беспокойными ногами толпы, висела в воздухе подобно пелене дыма от утренних костров; солнце раскаляло яркими лучами каменные чаттри и ослепительно сверкало на глади водоемов, и с каждой минутой жара усиливалась. Но люди не обращали внимания на эти неудобства. Они привыкли к пыли, зною и тесноте, и им нечасто являлся случай стать очевидцами такой замечательной церемонии, какая состоится здесь сегодня. Если это сопряжено с некоторыми неудобствами – что ж, такую цену вполне можно заплатить за представление, о котором все, имевшие счастье при нем присутствовать, будут говорить еще много лет и рассказывать грядущим поколениям, ныне еще не родившимся. Даже здесь, в удаленном уголке Раджастхана, почти все начинали с тревогой осознавать, что в Индии за пределами родного княжества старинный уклад жизни меняется, древние обычаи отмирают и что если радж настоит на своем, возможно, это сати станет последним в истории Бхитхора.

Аш на своей позиции на террасе точно так же не обращал внимания на пыль, оглушительный шум и невыносимую жару. Наверное, если бы вдруг пошел дождь или снег, он бы даже не заметил, всецело сосредоточенный на стараниях сохранять спокойствие. Ему будут необходимы зоркий глаз и твердая рука, потому что второго шанса не представится. Памятуя о словах Кака-джи насчет пользы медитации, он сфокусировал взгляд на трещине в парапете и стал считать удары сердца, дыша медленно и размеренно, усилием воли гоня прочь любые мысли.

Толпа напирала на него слева, но он плотно прижимался спиной к стене павильона, а в щель между его коленями и парапетом не протиснулся бы и малый ребенок. Эта сторона террасы пока оставалась в тени, и камень у него за спиной все еще хранил остатки ночной прохлады. Аш расслабился, привалившись к нему, и почувствовал странное спокойствие – и сильную сонливость, чему не приходилось удивляться, если учесть, как плохо он спал с самого дня прибытия Манилала в Ахмадабад. Впрочем, при нынешних обстоятельствах, когда через час-полтора ему предстояло погрузиться в вечный сон, клевать носом было довольно нелепо.

Нелепо или нет, но Аш, по-видимому, действительно задремал, ибо, очнувшись от резкого толчка в бок и острой боли в левой ноге, он открыл глаза и увидел, что солнце стоит прямо над головой и люди внизу больше не обращены спиной к нему – они повернулись и глазеют на чаттри.

На самой террасе полдюжины дворцовых стражников в шлемах размахивали налево-направо посохами, прокладывая в толпе путь к лестнице, ведущей на второй этаж, и, когда толпа, расступаясь перед ними, подалась назад, тучный джентльмен слева от Аша навалился на него и разбудил, наступив на ногу.

– Простите, – пропыхтел толстяк, пытаясь восстановить и удержать равновесие.

Казалось, он вот-вот опрокинется за парапет и упадет на головы людей внизу, и Аш схватил его за руку, помогая принять устойчивое положение, и спросил, в чем дело.

– Да какие-то знатные дамы прибыли посмотреть на сожжение, – пояснил незнакомец, надевая слетевший с головы тюрбан. – Несомненно, родственницы визиря. Или, может, наследника? Они будут смотреть сверху, из-за тех чиков. Сам мальчик пойдет с процессией и зажжет погребальный костер. Говорят, его мать…

Мужчина говорил без умолку, сообщая сплетни, строя догадки, высказывая суждения, и Аш время от времени кивал, но вскоре перестал слушать. Во рту у него пересохло, и он жалел, что не прихватил с собой флягу воды, притороченную к седлу Дагобаза. Но за годы, проведенные в Афганистане, когда он выдавал себя за патхана и соблюдал мусульманский пост Рамадан, он среди всего прочего научился терпеть жажду. А поскольку Рамадан продолжается целый месяц (в течение которого ничего нельзя есть и пить с рассвета до заката), он является серьезным испытанием на выносливость, если приходится на жаркую погоду.

Джули тоже наверняка мучается жаждой, подумал Аш. Еще одна мука вдобавок ко всем прочим, которые ей придется претерпеть в ходе долгого последнего пути по пыльной дороге, под палящим солнцем, среди жадно глазеющих возбужденных толп. И она наверняка изнемогает от усталости… от страшной усталости. Не верится, что скоро он увидит ее во плоти – настоящую Джули, а не образ, являвшийся ему в воображении последние два года. Ее чудесные серьезные глаза и нежный рот, широкий безмятежный лоб и впадинки на висках и под высокими скулами, которые ему всегда безумно хотелось поцеловать. Сердце у него перевернулось при мысли о ней, и он подумал, что ради счастья снова увидеть возлюбленную не жалко и умереть…

Интересно, который теперь час? Судя по солнцу, уже далеко за полдень, а значит, в самом скором времени тело раны вынесут из Рунг-Махала и оно двинется в свой последний медленный путь из города. А за ним пойдет Джули… Джули и Шушила, рани Бхитхора.

Они будут в своих свадебных нарядах: Джули в желто-золотом, а Шу-шу в алом. Но на сей раз они не будут прикрывать лица свободным концом украшенных блестками сари, а пойдут с открытыми лицам, чтобы все видели… Сати. Святые…

Аш знал, что в прошлом многим вдовам перед сожжением давали наркотические средства, дабы они не страшились необходимости выполнить свой долг и не предпринимали никаких попыток избежать своей участи, но он не думал, что Джули пойдет на смерть, одурманенная наркотиками, хотя она, безусловно, позаботится о том, чтобы Шу-шу находилась в оглушенном состоянии. Оставалось только надеяться, что наркотик подействует достаточно сильно и Шушила погрузится в оцепенение и утратит связь с реальностью, сохранив при этом способность передвигаться самостоятельно. Потому что им придется идти пешком. Таков обычай.

Он закрыл глаза, утомленные ослепительным блеском солнца, и обнаружил, что больше не в силах отрешиться от мыслей. Видения мелькали под опущенными веками, точно проекции диапозитивов на экране: Джули в желто-золотом свадебном наряде, с распущенными волнистыми волосами до колен, поддерживает свою одурманенную маленькую сестру, украшенную рубинами… Они двое выходят из теней занана на яркий свет дня, идут к Воротам сати, останавливаются там, чтобы окунуть руки в сосуд с красной краской, а потом прижать к каменной стене сводчатого прохода, где отпечатки их ладоней и пальцев добавятся к отпечаткам, оставленным многими королевами Бхитхора, которые в прошлом тоже проходили через эти ужасные ворота на пути к смерти.

Ладно, по крайней мере, новых отпечатков там не появится, подумал Аш. И возможно, в следующем веке, через пятьдесят, шестьдесят или сто лет, когда даже глухие средневековые княжества вроде Бхитхора смирят свой нрав и станут уважаемыми и законопослушными (и скучными), путешественники со всех концов света будут приходить поглазеть на эти ворота и услышать рассказ о Последнем Сати. О самом последнем в Бхитхоре. И о неизвестном безумце, который…

Аш не заметил, когда умолк тараторивший рядом голос или когда оглушительный гул толпы пошел на убыль и даже торговцы и малые дети прекратили кричать и стали напряженно прислушиваться. Именно неожиданная тишина вернула его к действительности. Зрители увидели клубы белого дыма и яркие вспышки в крепостях, охраняющих город, и теперь, когда воцарилась тишина, они услышали грохот орудий. Форты пушечными залпами отдавали почести мертвому ране, в последний раз покидающему свою столицу.

Кто-то в толпе пронзительно прокричал: «Слышите? Они идут!» И Аш услышал далекий, приглушенный расстоянием звук, резкий, переливчатый и неописуемо скорбный: вой раковин, в которые дули брамины, возглавлявшие похоронную процессию. А несколько мгновений спустя до него донесся другой звук, такой же далекий, но не оставляющий сомнений в своей природе: рев тысяч голосов, приветствовавших появление сати криками «Кхаман кхер! Кхаман кхер!»[17].

Тесная толпа на террасах и под ними заволновалась, точно хлебное поле при порыве ветра, и снова поднялся гул – не столь громкий, как прежде, но исполненный такого напряженного предвкушения, что самый воздух знойного дня, казалось, завибрировал, пронизанный токами возбуждения, исходящими от охваченных нетерпением людей.

Шум голосов заглушил далекие звуки, лишив возможности судить по ним, как скоро процессия достигнет рощи. Возможно, через полчаса? Расстояние по дороге от ворот Мори до рощи составляло менее полутора миль, хотя вою раковин приходилось преодолевать значительно меньшее расстояние по прямой. Но Аш понятия не имел, как далеко уже продвинулась процессия. Деревья, чаттри, облака пыли и знойное марево не позволяли разглядеть дорогу, и, возможно, похоронный кортеж находился ближе, чем он полагал.

Одно представлялось несомненным: процессия двигается очень медленно из-за напирающих с обеих сторон людей, бросающих гирлянды на похоронные носилки, почтительно кланяющихся вдовам покойного, пытающихся притронуться к подолу их сари, просящих у них благословения, падающих на колени, чтобы поцеловать землю, по которой они ступали… Да, это будет долгая история. И даже когда кортеж достигнет площадки для сожжения, у Аша еще останется с избытком времени, ибо он потрудился узнать все, что только можно, о ритуальных действиях, сопровождающих погребение.

Традиция предписывала сати облачиться в свадебный наряд и надеть лучшие украшения, но отнюдь не требовала, чтобы она забирала столь ценные вещи с собой в огонь. В конце концов, надо быть практичным. Следовательно, сначала Джули снимет все сверкающие драгоценности. Кольца, запястья, серьги, заколки, ножные браслеты, ожерелья и броши – все придется снять. После чего она омоет руки в воде Ганга и трижды обойдет погребальный костер, прежде чем взойти на него. У него не будет нужды торопиться, и он сможет выбрать удобный момент.

Еще полчаса… или даже меньше. Но эти полчаса казались вечностью, и Ашу хотелось, чтобы минуты ожидания поскорее истекли и он покончил с делом. Покончил со всем!..

А потом, нежданно-негаданно, случилось невероятное.

Кто-то схватил Аша за руку, и он, подумав на своего разговорчивого соседа, раздраженно повернулся и увидел, что словоохотливого господина оттеснил в сторону один из дворцовых слуг, который и вцепился в него. В уме у Аша молнией пронеслась мысль, что, по-видимому, о его намерениях стало известно, и он инстинктивно попытался вырваться, но не смог, поскольку упирался спиной в стену и поскольку пальцы, сжимавшие его руку, стиснулись крепче. Прежде чем он успел что-то сделать, из-под складок муслина, прикрывающего нижнюю половину лица мужчины, раздался настойчивый знакомый голос:

– Это я, Ашок. Пойдем со мной. Быстро.

– Сарджи! Что ты здесь делаешь? Я же сказал тебе…

– Тише! – прошипел Сарджи, опасливо оглядываясь через плечо. – Ничего не говори. Просто следуй за мной.

– Нет! – Аш дернулся, стараясь высвободиться из цепкой хватки, и сказал приглушенным яростным голосом: – Если ты думаешь, что сможешь остановить меня, ты напрасно тратишь время. Никто и ничто не остановит меня теперь. Я говорил совершенно серьезно, и я собираюсь выполнить задуманное, а потому…

– Но ты не можешь: она здесь. Здесь… с хакимом.

– Кто? Если это уловка, чтобы увести меня отсюда…

Он осекся, потому что Сарджи сунул что-то ему в ладонь. Что-то маленькое, плоское и твердое. Половинку перламутровой пластинки, вырезанной в форме рыбки…

Аш ошеломленно уставился на нее, не веря своим глазам. И Сарджи, воспользовавшись моментом, потащил за собой друга через тесную толпу, которая расступалась перед ними единственно из почтения к платью Сарджи – всем известным шафранному, алому и желтому цветам дворцового слуги.

За толпой зрителей стояли цепочкой солдаты бхитхорской армии, которые обеспечивали свободный проход от бокового выхода с террасы до лестницы, ведущей на закрытый тростниковыми занавесами второй этаж центрального павильона. Но они тоже узнали дворцовые цвета и пропустили двух мужчин.

Сарджи повернул направо, по-прежнему крепко держа Аша за руку, и двинулся к лестничному пролету, круто ведущему вниз, в короткий тоннель вроде того, где стоял на привязи Дагобаз. Только привилегированным зрителям разрешалось ходить здесь, и на лестнице никого не было. У выходов снаружи стояли стражники: те, что внизу, высматривали похоронную процессию, а те, что наверху, сдерживали напор толпы. На полпути вниз в стене находился низкий проем – вход в узкий извилистый коридор, вероятно ведущий к центральному водоему, и там тоже никого не было, по той же причине. Сарджи нырнул в проем и, отпустив наконец руку Аша, ослабил широкий конец муслинового тюрбана, прикрывавший лицо, и бессильно привалился к стене, дыша часто и неровно, словно после быстрого бега.

– Уф! – выдохнул он, вытирая пот с лица. – Это оказалось проще, чем я предполагал. Будем надеяться, что и остальное не составит труда. – Он наклонился и поднял с пола какой-то узел. – Вот, надень это, живо. Ты тоже должен стать одним из нокер-логов Рунг-Махала, и нам нельзя терять ни минуты.

В узле оказался туго свернутый костюм, аналогичный надетому на Сарджи, и, пока Аш торопливо одевался, Сарджи коротко и сбивчиво, чуть слышным шепотом рассказал о последних событиях.

Он готовился к отъезду, сказал он, когда в лавку угольщика явился Манилал с новостями, расстроившими все их планы. Похоже, первая рани, поняв, что должна умереть, исполнилась решимости использовать все значительное влияние, по-прежнему у нее сохранившееся, чтобы спасти свою сводную сестру Анджули-Баи от той же участи. И она это сделала.

Прошлой ночью она распорядилась тайно перевезти сестру из Рунг-Махала в дом за пределами города и попросила только, чтобы Анджули-Баи присутствовала при заключительной церемонии, для каковой цели приготовят закрытое помещение, куда в день похорон ее доставит группа отборных стражников и слуг, известных своей преданностью первой рани. Все это сообщила сегодня утром служанка, прежде часто выступавшая в роли посредницы, и хаким немедленно послал Манилала за сахибом, но тот уже уехал.

– Мы вернулись пешком в дом хакима, – продолжал Сарджи, – и именно он придумал все это. У него даже одежда была наготове, поскольку, сказал он, много месяцев назад ему пришло в голову, что, возможно, им с Манилалом придется бежать из Бхитхора, а бежать, ясное дело, лучше всего в обличье дворцовых слуг, которых везде пропускают без вопросов. Он велел Манилалу купить на базаре ткани и сшить два костюма для такой оказии. А позже он подумал, что вдруг у него получится забрать с собой одну из рани или обеих сразу, и приказал сшить еще два, а потом еще два, на случай если кто-нибудь из каридкотских женщин пожелает бежать с ними. Смотри, чтобы конец тюрбана не соскользнул с лица. А теперь следуй за мной и молись своему Богу, чтобы к нам не пристали с расспросами.

К ним не пристали. Дело оказалось до смешного легким. Красота и простота плана, придуманного Гобиндом, обусловливалась тем, что Рунг-Махал и прочие королевские дворцы Бхитхора кишмя кишели слугами, которых было гораздо больше, чем нужно, и, безусловно, каждый из них мог узнать не свыше трети остальных, даже когда они не находились при исполнении служебных обязанностей и не прикрывали лица. Вдобавок сегодня происходило слишком много интересного, и стражники на террасе не обратили внимания, что по лестнице поднялись двое мужчин в форме дворцовых слуг, хотя несколько минут назад спустился по ней только один.

После царившего внизу полумрака солнечный свет показался таким ярким, что Аш прищурил глаза, следуя за Сарджи в нижний этаж центрального павильона, охраняемый полудюжиной личных стражников раны, которые не впускали туда посторонних. Но они тоже не выказали интереса к двум дворцовым слугам, и Сарджи смело прошел мимо них и стал подниматься по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, закрытый со всех сторон тростниковыми занавесами.

Шедший за ним по пятам Аш услышал тихое бормотание друга и понял, что он молится – вероятно, благодарит богов. Потом они достигли лестничной площадки, и Сарджи отодвинул в сторону тяжелый занавес и жестом велел Ашу войти.

Во временной комнате было на удивление прохладно.

А еще там было очень темно: поверх всех тростниковых чиков, кроме одного, висели толстые красно-коричневые шторы, расшитые желто-черными узорами и украшенные маленькими круглыми зеркальцами на принятый в Раджпутане манер. Чик, являвшийся единственным исключением, висел в проеме между двумя центральными колоннами, выходящем на площадку для сожжения, и его узкие щелки впускали в комнату скудный свет и обеспечивали прекрасную видимость любому смотрящему изнутри, одновременно скрывая его от взоров всех находящихся снаружи.

Темное помещение площадью примерно пятнадцать квадратных футов казалось полным людей, часть которых сидела. Но Аш увидел только одного человека. Стройную фигуру, стоящую чуть в стороне от остальных в странной застывшей позе, мгновенно наводившей на мысль о диком животном, оцепеневшем от ужаса.

Джули…

До сих пор Аш не верил по-настоящему. Даже после торопливых сбивчивых объяснений и несмотря на доказательство, зажатое у него в руке, он по-прежнему подозревал, что это какая-то уловка, придуманная Сарджи и Гобиндом, чтобы выманить его с террасы и насильно удерживать, пока все не кончится и не станет слишком поздно для вмешательства.

Она стояла перед не затянутым тканью чиком, и потому сначала он увидел лишь темный силуэт на фоне светлого прямоугольника – безликую фигуру, одетую, как и все прочие, в форму дворцового слуги. Любой посторонний человек, зашедший сюда, принял бы Джули за мужчину. Но Аш узнал ее мгновенно. Он подумал, что узнал бы ее, даже если бы был слепым, потому что существующая между ними связь реальнее и глубже всего зримого и внешнего.

Он стянул вниз желто-красный муслин, прикрывавший лицо, и они посмотрели друг на друга через пространство затененной комнаты. Но хотя Аш спустил под подбородок свободный конец своего тюрбана, Анджули не последовала примеру, и ее лицо оставалось закрытым, не считая глаз.

Прекрасные, с золотыми крапинками, глаза, которые он так хорошо помнил, были все такими же прекрасными – они не могли быть иными. Но как только его собственные глаза привыкли к полумраку, он осознал, что в глазах Анджули нет ни радости, ни тепла – наверное, такие глаза были у маленького Кая из андерсеновской «Снежной королевы», чье сердце пронзил осколок зеркала. Этот бессмысленный, застывший взгляд привел Аша в ужас.

Он двинулся к ней, но кто-то быстро встал у него на пути и удержал за руку. Гобинд, почти неузнаваемый в костюме дворцового слуги, но с незакрытым лицом.

– Ашок, – промолвил Гобинд.

Он не возвысил голоса, но своим тоном и жестом предостерег так красноречиво, что Аш резко остановился, вовремя вспомнив, что никто из присутствующих не знает об отношениях, существующих между ним и овдовевшей рани, и не должен знать – особенно сейчас, поскольку любой из них испытал бы такое же потрясение, какое испытали Сарджи и Кака-джи, а ситуация и без того достаточно опасная, чтобы еще настраивать союзников против себя.

Аш оторвал взгляд от Анджули, совершив над собой изрядное усилие, и посмотрел на Гобинда, который испустил протяжный вздох облегчения – он боялся, что сахиб вот-вот опозорит рани и приведет в замешательство всех присутствующих открытым проявлением чувств. По крайней мере эта опасность была предотвращена, и он отпустил руку Аша и сказал:

– Я благодарю богов, что вы пришли: надо еще многое сделать, а за присутствующими здесь необходимо присмотреть. В первую очередь за женщиной – она будет кричать, если сможет, а в пределах слышимости отсюда находятся, самое малое, два десятка стражников внизу и в павильоне над нами.

– Какая женщина? – спросил Аш, который пока видел лишь одну.

Гобинд указал тонкой рукой, и Аш только сейчас заметил остальных людей, находившихся в огороженном занавесами помещении. Их было семеро, не считая Манилала, среди них одна женщина, вероятно служанка Джули. Жирный, похожий на слизняка мужчина с гладкими, как у ребенка, щеками и тройным подбородком мог быть только одним из евнухов занана, а что касается прочих, то двое, судя по одежде, являлись дворцовыми слугами, другие двое – солдатами бхитхорской армии, а последний – стражником из личной охраны покойного раны. Все они сидели на полу с заткнутыми ртами, связанные по рукам и ногам. Все, кроме одного – мертвого. Он был убит ударом кинжала в глаз, и рукоять тонкого стилетоподобного клинка, глубоко всаженного в мозг, все еще торчала из раны.

Работа Гобинда, подумал Аш. Никто другой не сумел бы нанести удар с такой смертоносной точностью, выбрав единственное уязвимое место. Кольчуга и толстый кожаный шлем, окаймленный длинной металлической сеткой, отразили бы любой удар, направленный в голову, горло или тело. Так что оставался всего один шанс…

– Да, – сказал Гобинд, отвечая на непроизнесенный вопрос. – Мы не могли оглушить стражника ударом по голове, как остальных, а потому пришлось его убить. Кроме того, он заговорил через занавес с евнухом, которого мы уже благополучно скрутили к тому времени, и из его слов стало ясно: кое-кто намерен позаботиться о том, чтобы Анджули-Баи понесла наказание за то, что избежала смерти на костре, а следовательно, не выполнила свой долг как рани Бхитхора. Она не получит разрешения вернуться в Каридкот или поселиться в одном из малых дворцов, а отправится обратно в занан Рунг-Махала. А чтобы жизнь не казалась ей медом, они постановили ослепить ее сразу, как только первая рани умрет и больше не сможет заступаться за нее.

Аш задохнулся и стал судорожно ловить ртом воздух, словно легкие у него отказали, а Гобинд мрачно сказал:

– Да, ваша реакция понятна. Но они решили поступить именно так. Жаровня уже приготовлена, и железные штыри тоже. Когда огонь хорошо разгорится, дело сделали бы прямо здесь – вон те двое, евнух и мерзкая падаль, что валяется там с моим кинжалом в мозгу, а женщина и остальные помогали бы. Как подумаю об этом, начинаю жалеть, что не убил их всех.

– Это можно поправить, – сквозь зубы процедил Аш.

Он находился во власти холодной лютой ярости и жаждал придушить жирного евнуха и женщину – и остальных четверых, пусть связанных и беспомощных, – за бесчеловечное дело, которое они задумали сотворить с Джули. Но тихий повелительный голос Гобинда прорвался сквозь кровавый туман, окутавший сознание Аша, и вернул его к действительности.

– Пускай живут, – сказал Гобинд. – Они всего-навсего орудия в чужих руках. Те, кто заставил их приказом или подкупом сделать такое, пойдут в похоронной процессии, недосягаемые для нашей мести. Несправедливо убивать раба, выполняющего приказы, когда хозяин, повелевающий рабом, остается безнаказанным. Кроме того, у нас нет времени на месть. Если мы хотим выбраться отсюда живыми, нам понадобится обмундирование стражника, а также одежда одного из слуг. Мы с Манилалом займемся этим, коли вы и ваш друг приглядите за пленниками.

Не дожидаясь ответа, он отвернулся и принялся стаскивать с мертвого мужчины предметы экипировки, начав со шлема, еще почти не запачканного кровью, поскольку Гобинд предусмотрительно оставил нож в глазнице и рана кровоточила совсем слабо.

Аш позволил себе бросить быстрый взгляд на Джули, но она по-прежнему смотрела на площадку для сожжения и людское море внизу. Стоя спиной к нему, она снова превратилась всего лишь в темный силуэт на фоне светлого прямоугольника. Он отвел от нее взгляд, вытащил револьвер и встал над пленниками, тогда как Сарджи занял позицию у входа. Гобинд и Манилал проворно и методично расстегивали пряжки и стягивали кольчугу с трупа – процесс, несмотря на все их старания, отнюдь не бесшумный.

Кольчуга с лязгом билась о мраморный пол и звенела у них в руках, и производимые ею звуки казались очень громкими в маленьком замкнутом пространстве. Но занавесы обеспечивали шумоизоляцию, а гула громадной толпы снаружи хватило бы, чтобы заглушить любой звук тише пронзительного вопля – или выстрела. Чтобы заглушить выстрел, потребовался бы изрядный шум, и Аш понимал, что револьвер сейчас бесполезен: если он спустит курок, стражники и слуги, находящиеся этажом выше и ниже, мгновенно прибегут сюда.

К счастью, пленники, похоже, не сознавали этого. Одного вида револьвера для них оказалось достаточно: они оставили всякие попытки освободиться от пут и неподвижно застыли на месте, уставившись вытаращенными от ужаса глазами на незнакомое оружие в руке Аша.

Гобинд и Манилал закончили раздевать труп и принялись помогать Сарджи снимать форму дворцового слуги и надевать форму стражника.

– Нам повезло, что вы с ним одного роста, – заметил Гобинд, натягивая на него кольчугу через голову. – Хотя лучше бы вы были потолще: эта тварь имела более плотное телосложение, чем у вас. Ну, здесь ничего не поделать, и, по счастью, люди снаружи будут слишком поглощены погребальным обрядом, чтобы заметить такую мелочь.

– Будем надеяться, – промолвил Сарджи с резким смешком. – Но что, если они все-таки заметят?

– Тогда мы умрем, – бесстрастно сказал Гобинд. – Но я думаю, мы останемся в живых. Так, теперь давайте займемся этими…

Он окинул связанных пленников оценивающим взглядом.

Смуглое лицо женщины позеленело от страха, а бледная физиономия евнуха непроизвольно дергалась и кривилась. Никто из них не ждал пощады (оно и понятно, ведь сами они не пощадили бы овдовевшую рани), и, увидев гибель своего товарища-палача, они, вероятно, решили, что способ убийства – молниеносный удар кинжалом в глаз – является возмездием за увечье, которое сам он собирался причинить второй рани, и что с ними как с соучастниками преступления поступят точно так же.

Это вполне могло бы случиться, если бы не Гобинд (и не некий предмет, найденный Манилалом под складками платья женщины), поскольку Сарджи и Аш без малейшей жалости покончили бы с ними тем или иным способом, если бы они своим дальнейшим существованием угрожали безопасности Анджули или их собственной. Оба разделяли мнение Манилала, который решительно сказал:

– Лучше убить их всех: они заслуживают смерти и умертвили бы нас, если бы оказались на нашем месте. Давайте убьем их прямо сейчас, чтобы они уж точно не могли поднять тревогу.

Но Гобинд привык спасать жизни, а не отнимать, и он не согласился. Он убил стражника в шлеме единственно потому, что не видел иного способа обезвредить его: это было необходимо, и он не сожалел о своем поступке. Но хладнокровно умерщвлять остальных не имеет смысла (при условии, что они лишены возможности позвать на помощь), ибо это уже умышленное убийство. В следующий миг Манилал, наклонившийся, чтобы потуже затянуть веревку на руках женщины, обнаружил, что в поясе из полосы ткани, обмотанной вокруг талии, она прячет некий твердый и увесистый предмет, который на поверку оказался золотым ожерельем с жемчугом и изумрудами. Столь великолепное украшение ни одной служанке не могло достаться честным путем.

Отдавая Гобинду ожерелье, Манилал заметил, что эта дьяволица еще и воровка ко всему прочему, но женщина лихорадочно затрясла головой, и Гобинд коротко ответил, что, скорее всего, драгоценность является платой за услуги.

– Взгляни на нее. – Женщина съежилась и смотрела на него немигающими глазами, точно загипнотизированная. – Это плата, выданная ей вперед за черное дело, которое она согласилась сотворить. Тьфу!

Он бросил ожерелье на пол с таким омерзением, словно это была ядовитая змея, и Аш быстро наклонился и поднял украшение. Ни Гобинд, ни Манилал не могли узнать легендарную драгоценность, но Аш видел ее дважды: первый раз – когда при нем проверяли по списку наиболее ценные вещи из приданого каридкотских невест, а потом на Анджули во время торжественного отъезда новобрачных из Жемчужного дворца. Он резко сказал:

– Там еще должны быть два браслета. Посмотрите, не у евнуха ли они. Быстрее!

У евнуха браслетов не оказалось (их нашли у двух дворцовых слуг), но у него обнаружили предмет, который Аш узнал без труда: бриллиантовое колье, по краям отделанное жемчугом.

Он смотрел на него невидящим взглядом. Так значит, стервятники уже делили добычу! Рана умер только сегодня ночью, но враги Джули, не теряя времени, завладели ее имуществом и использовали часть ее собственных драгоценностей в качестве платы ее будущим палачам. На столь циничный поступок способен лишь человек вроде визиря, который в прошлом надеялся удержать приданое Джули, при этом разорвав брачное соглашение с ней и отправив ее с позором обратно в Каридкот. Зная коварный нрав и изощренный ум визиря, Аш ни на миг не поверил, что тот стал бы столь щедро платить за работу, которую мог бы приказать выполнить даром.

Скорее всего, он не случайно расплатился со своими пособниками именно драгоценностями: после совершения ужасного злодеяния визирь заявил бы, что ничего о нем не знал, и арестовал бы женщину и ее сообщников. А найденные у них украшения позволили бы обвинить их в том, что они ослепили рани, дабы она не узнала о похищении своей собственности, и приговорить к казни через удушение. Тогда у визиря не осталось бы причин для опасений, и после смерти своих марионеток он спокойно прибрал бы драгоценности к рукам. «Коварный план, достойный Макиавелли», – цинично подумал Аш.

Он посмотрел на связанных людей, которых еще минуту назад хотел убить, и подумал: «Нет. Это несправедливо». И с этим старым, знакомым протестом его детства гнев на них утих у него в душе. Да, они порочны и греховны, но Гобинд прав: несправедливо мстить простому исполнителю, если направлявшие его рука и ум остаются безнаказанными.

Он склонился над евнухом, и тот выпучил глаза от ужаса, ожидая смерти, но Ашу просто нужен был кусок муслина. Он оторвал лоскут ткани от одежды мужчины, завернул в него драгоценности, положил сверток за пазуху и отрывисто сказал:

– Нам пора уходить. Но сперва надо позаботиться о том, чтобы эти паразиты не подняли тревогу слишком скоро. Они запросто могут подкатиться к занавесам и проползти под ними, едва мы уйдем. Их надо связать вместе и привязать к одной из колонн. У вас есть еще веревка?

– Нет, мы использовали всю, что принесли с собой, – сказал Гобинд. – Но здесь полно ткани.

Он поднял с пола тюрбан Сарджи, и с помощью него и тюрбанов пленников (чьи кушаки служили кляпами) они связали всех шестерых друг с другом, усадив в кружок спиной к одной из центральных колонн, а потом прочно прикрутили к ней, обмотав коконом разноцветного муслина.

– Ну вот. Больше они не представляют опасности, – сказал Аш, завязывая и туго затягивая последний рифовый узел. – А теперь, бога ради, пойдемте отсюда. Мы уже потеряли много времени, и чем скорее мы выберемся отсюда, тем лучше.

Никто не пошевелился. Связанная женщина шумно дышала со странным булькающим звуком; занавесы легко колебались от дуновений блуждающего ветерка, и маленькие зеркала на них сверкали и мигали, точно пристально наблюдающие глаза. Толпа на террасе и площадке для сожжения хранила относительное молчание, прислушиваясь к отдаленному гулу, сопровождавшему приближение похоронного кортежа. Но в огороженной занавесами комнате никто не пошевелился.

– Пойдемте же, – сказал Аш прерывающимся от напряжения голосом. – Мы не можем позволить себе ждать. Голова процессии будет здесь с минуты на минуту и произведет достаточно шума, чтобы заглушить стоны этих существ. Кроме того, нам нужно до темноты удалиться на значительное расстояние от долины. Чем позже мы уйдем, тем скорее после нашего ухода кто-нибудь явится сюда и обнаружит, что рани исчезла.

Но никто по-прежнему не шевелился. Аш окинул быстрым взглядом лица товарищей и был озадачен смешанным выражением недовольства, смущения и тревоги, которое увидел на них, а также тем, что все они смотрят не на него, а на Анджули. Он круто повернулся к ней и увидел, что она по-прежнему стоит спиной к ним и тоже не сдвинулась с места. Она не могла не услышать его последних слов, ибо он не понижал голос. Однако она даже не повернула головы.

– Что такое? – резко спросил он. – В чем дело?

Вопрос был обращен скорее к Анджули, нежели к трем мужчинам, но ответил на него Сарджи.

– Рани-сахиба не уйдет, – раздраженно сказал он. – Мы поначалу решили, что, если наш план сработает, хаким-сахиб и Манилал выведут ее отсюда сразу, как только она переоденется дворцовым слугой, а я разыщу тебя, и мы последуем за ними. Так было бы лучше для всех нас, и сперва она согласилась. Но потом вдруг заявила, что не уйдет, пока не увидит, как сестра станет сати. Попробуй переубедить ее. Мы не сумели, хотя, видят боги, очень старались.

Гнев полыхнул в душе Аша, и, не обращая внимания на присутствующих, он стремительно прошагал через комнату, схватил Анджули за плечи и рывком развернул лицом к себе.

– Это правда?

Резкость его тона не передавала и малой доли ярости, владевшей им, и, поскольку Джули не ответила, он в бешенстве тряхнул ее.

– Отвечай!

– Она… Шушила… не понимает, – прошептала Анджули, чьи глаза по-прежнему хранили застывшее выражение ужаса. – Она не понимает, что… что ее ждет. А когда поймет…

– Шушила! – Аш выпалил имя так, словно это было непристойное ругательство. – Всегда Шушила, эгоистичная до самого конца. Полагаю, она взяла с тебя обещание сделать это? Очень на нее похоже! О, я знаю: она спасла тебя от смерти на костре вместе с ней, но, если бы она действительно хотела отблагодарить тебя за все, что ты для нее сделала, она бы спасла тебя от мести визиря, приказав тайно вывезти тебя из княжества, а не попросила бы явиться сюда и присутствовать при своей смерти.

– Ты не понимаешь, – безучастно прошептала Анджули.

– О нет. Здесь ты ошибаешься. Я прекрасно все понимаю. Ты по-прежнему загипнотизирована этой истеричной маленькой эгоисткой, и ты готова рискнуть своим побегом из Бхитхора и подвергнуться ужасному увечью, заодно погубив всех нас: Гобинда, Сарджи, Манилала и меня, – чтобы только выполнить последнюю волю своей дорогой сестрицы и посмотреть, как она совершает самоубийство. Мне плевать, какое там обещание она взяла с тебя. Ты его не выполнишь. Если ты не пойдешь сама, я понесу тебя на руках.

Он испытывал неподдельный гнев, но одновременно часть его сознания говорила: «Это Джули, которую я люблю больше всего на свете и которую не надеялся больше увидеть. Наконец-то она здесь, со мной, а я в состоянии лишь злиться на нее…» Это не имело смысла. Как не имела смысла и угроза понести ее на руках, ибо если что-нибудь и привлечет к ним внимание, так именно это. Он не может нести Джули, она должна идти сама, и идти добровольно. Другого пути нет. Но если она не пойдет?..

Похоронная процессия находилась уже совсем близко. Нестройный резкий вой раковин и возгласы «Кхаман кхер!» и «Хари-бол!» становились все громче с каждой минутой, и отдельные голоса в толпе внизу начали подхватывать крики.

Анджули машинально повернула голову, прислушиваясь, и при виде этого медленного, заторможенного движения Аш внезапно осознал, что в нынешнем своем шоковом состоянии она не поняла ни слова из его гневных речей. Он глубоко вздохнул и овладел собой, его руки у нее на плечах расслабились и стали нежными. Ласково, словно уговаривая ребенка, он сказал:

– Ты должна понимать, милая: пока Шу-шу думает, что ты здесь и молишься за нее, она чувствует удовлетворение. Послушай меня, Джули. Она не узнает, что тебя здесь нет. Хотя мы с тобой все видим сквозь чик, никто из находящихся снаружи нас не видит. Ты даже не сможешь подать ей знак. А если ты закричишь, она тебя не услышит.

– Да, я знаю. Но…

– Джули, ты только причинишь себе жестокую муку зрелищем, воспоминание о котором будет преследовать тебя до конца жизни. И это ей не поможет.

– Да, я знаю… но ты можешь. Ты можешь помочь ей.

– Я? Нет, дорогая. Ни я, ни любой другой из нас уже ничего не в силах сделать для нее. Мне очень жаль, Джули, но это правда, и ты должна смириться с ней.

– Нет. Это неправда.

Анджули схватила Аша за запястья, и глаза ее, прежде остекленелые, расширились, обрели осмысленное выражение и взглянули на него умоляюще, и он наконец увидел ее лицо, потому что конец тюрбана ослаб, когда он тряс ее за плечи, и сполз под подбородок.

При виде этого лица острая боль пронзила сердце Аша. Оно страшно изменилось – гораздо сильнее, чем он мог себе представить. Исхудалое до крайности, оно носило печать горя и отчаяния и было таким бескровным, словно последние два года Джули провела в подземной темнице, куда не проникал ни единый луч света. На нем появились скорбные складки и глубокие впадины, каких не было прежде, а темные круги у нее под глазами не имели ничего общего с искусным применением краски для век или сурьмы, но свидетельствовали о страхе, и невыносимом нервном напряжении, и о слезах – океане слез…

Слезы и сейчас стояли у нее глазах и слышались в сдавленном, умоляющем голосе, и Аш отдал бы все на свете за возможность обнять ее и утешить поцелуем. Но он знал, что этого делать нельзя.

– Я хотела уйти, – задыхаясь от рыданий, проговорила Анджули. – Я сразу же хотела уйти с твоими друзьями, ибо не смогла бы вынести этого ужасного зрелища, и если бы они не пришли, я бы закрыла глаза и уши, чтобы ничего не видеть и не слышать. Но потом они – хаким-сахиб и твой друг – сказали мне, почему тебя нет с ними и что ты собирался сделать, чтобы я не сгорела заживо, а умерла быстро и без мучений. Ты можешь сделать это для нее.

Аш отпрянул назад и хотел отдернуть руки, но теперь Анджули крепко держала его за запястья и не отпускала.

– Пожалуйста… пожалуйста, Ашок! Я прошу не о многом: просто сделай для нее то, что сделал бы для меня. Она всегда безумно боялась боли, и когда… когда огонь… Эта мысль меня убивает. Ты можешь избавить Шу-шу от мучений, и тогда я с радостью уйду с тобой… с радостью.

Голос ее пресекся, и Аш хрипло проговорил:

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Все не так просто. В случае с тобой дело обстояло бы иначе: я собирался уйти из жизни вслед за тобой, а Сарджи, Гобинд и Манилал ко времени нашей смерти уже находились бы далеко отсюда. Но сейчас мы все находимся здесь, и, если выстрел услышат и кто-нибудь заметит, откуда стреляли, мы все умрем гораздо более страшной смертью, чем Шушила.

– Но выстрел не услышат. Не услышат в таком шуме. И кто станет смотреть в нашу сторону? Никто… никто, уверяю тебя. Сделай это для меня. Я умоляю тебя на коленях…

Она отпустила руки Аша и, прежде чем он успел помешать ей, упала перед ним на колени и низко склонила голову, касаясь пола красно-оранжевым тюрбаном. Аш быстро наклонился и поднял Джули на ноги. Сарджи у него за спиной отрывисто сказал:

– Сделай, как она просит. Мы не можем нести ее на руках, а если она не пойдет с нами, пока ты не выполнишь просьбу, у тебя нет выбора.

– Ты прав, – согласился Аш. – Ладно, раз у меня нет выбора, я сделаю это. Но при одном условии: вы четверо уйдете сейчас же. Я последую за вами позже, когда покончу с делом, и встречусь с вами в долине.

– Нет! – В голосе Анджули послышалась паника, и она бросилась мимо Аша к Гобинду, который отвел глаза от ее неприкрытого лица. – Хаким-сахиб, скажите Ашоку, что ему нельзя оставаться здесь одному. Это безумие! Тогда некому будет следить за входом на случай появления других людей или помогать обезвредить их, как вы трое обезвредили этих семерых. Скажите, что мы должны остаться вместе.

Несколько мгновений Гобинд молчал. Потом кивнул, хотя и с видимой неохотой, и сказал Ашу:

– Боюсь, рани-сахиба права. Мы должны остаться вместе. Человек, глядящий сквозь чик и выбирающий удобный момент для выстрела, не может одновременно видеть, что происходит у него за спиной, или прислушиваться, не раздаются ли шаги на лестнице.

Сарджи и Манилал выразили согласие, и Аш пожал плечами и сдался. В конце концов, это было самое меньшее, что он мог сделать для бедной маленькой Шу-шу, которую привез из дома на севере в это глухое средневековое княжество среди безводных гор и раскаленных песков Раджпутаны и передал порочному и развратному мужу, чья никем не оплакиваемая кончина стала для нее смертным приговором. И возможно, это было самое меньшее, что могла сделать для нее Джули: хотя она оказалась в таком положении только из-за истеричного отказа Шу-шу расстаться со сводной сестрой, под конец маленькая рани все же сделала все возможное, чтобы загладить свою вину. Если бы не ее вмешательство, Джули сейчас шагала бы по пыльной дороге под палящим солнцем за похоронными носилками мужа навстречу мгновенной и безболезненной смерти от пули из револьвера своего возлюбленного. И если он был готов сделать это для Джули, несправедливо отказывать в такой милости ее маленькой сестре… хотя одна мысль об этом приводила Аша в ужас.

Поскольку он любит Джули, любит больше жизни и не мыслит жизни без нее, неотъемлемой части своего существа, он застрелил бы ее со спокойной душой и не почувствовал бы за собой вины. Но всадить пулю в голову Шушилы – это совсем другое дело. Жалость, пусть даже острая, не является столь сильным побудительным мотивом, как любовь. Вдобавок в данном случае о самоубийстве речи не пойдет. Он не пустит следующую пулю себе в висок и по одной этой причине будет чувствовать себя убийцей или палачом, хотя это абсурдно: ведь он знает, что Джули встретила бы смерть на костре куда с меньшим ужасом и вытерпела бы боль куда более стоически, чем бедная Шу-шу, однако твердо намеревался спасти ее от мучений… а сейчас содрогается при мысли о необходимости сделать то же самое для Шу-шу.

Сарджи отвлек Аша от смятенных раздумий, заметив обыденным тоном, что отсюда расстояние до цели больше, чем с края террасы, и стрелять придется вниз и с позиции, находящейся на двенадцать-пятнадцать футов выше прежней, так что попасть в цель будет непросто. Подобным тоном он мог бы обсуждать какой-нибудь трудный выстрел из мачана во время одной из вылазок на охоту в лес Гир, и, как ни странно, ему удалось несколько умерить ужас этой в высшей степени ужасной ситуации. Потому что Сарджи говорил дело.

Если стрелять, то стрелять надо наверняка и в самый последний миг, чтобы все решили, что Шушила лишилась чувств, взойдя на погребальный костер. Промах обернется катастрофой не только для Шушилы, но и для всех них: если хлопок единственного выстрела потонет в шуме толпы, то второй или третий непременно привлекут внимание или выдадут позицию, откуда они производились.

– Как по-твоему, ты попадешь отсюда? – спросил Сарджи, подходя и вставая рядом с Ашем.

– Я должен. Промахиваться нельзя. У тебя есть нож?

– Для чика? Нет, но я могу воспользоваться вот этим… – Сарджи принялся орудовать коротким копьем, какие носили все стражники из личной охраны правителя, и прорезал в тростниковом занавесе маленькое продолговатое отверстие. – Ну вот. Пожалуй, этого достаточно. Тростник вряд ли изменил бы направление движения пули, но рисковать не стоит.

Он пронаблюдал, как Аш достает служебный револьвер и, прищурившись, смотрит вдоль ствола, и промолвил приглушенным голосом:

– До цели будет добрых сорок шагов. Я никогда не имел дела с подобным оружием. Оно стреляет на такое расстояние?

– Да. Но я не знаю, насколько точно. Револьверы не рассчитаны на длинные дистанции, и я… – Он резко повернулся к другу. – Нет, так не годится, Сарджи. Я не рискну стрелять отсюда. Мне придется подойти ближе. Послушай, если я снова спущусь вниз, с тобой и остальными… да, точно. Почему нам раньше не пришло это в голову? Мы все выйдем отсюда, а когда достигнем террасы, вы трое пойдете дальше с рани-сахибой, а я вернусь на свое прежнее место у парапета и…

– Тебе туда не пробраться, – бесцеремонно перебил Сарджи. – Толпа слишком тесная. Я сам еле-еле к тебе пробился, а сейчас тебя ни за что не пропустят, даже несмотря на твою форму. Кроме того, уже слишком поздно. Слышишь?.. Они идут.

Снова резко загудели раковины. Но теперь сей заунывный нестройный вой звучал оглушительно громко, а последовавший за ним рев толпы доносился с последнего короткого участка дороги, пролегающей в самой роще. Через минуту-другую похоронный кортеж будет здесь, и у Аша не осталось времени, чтобы спуститься на террасу и попытаться пробиться через тесную, болезненно возбужденную толпу. Для этого было действительно слишком поздно.

Толпа на площадке внизу волновалась, подаваясь то вперед, то назад, точно приливная волна между опорами пирса. Люди толкались, пихались, вытягивали шеи в попытке разглядеть что-либо поверх голов или уворачиваясь от беспорядочных ударов латхи, которыми орудовали солдаты, расчищавшие путь для медленно ползущей процессии. Головной отряд выступил из-под тенистой сени деревьев на ослепительный золотой свет дневного солнца – фаланга бритоголовых браминов из городских храмов, в белых набедренных повязках, с бусами из семян тулси[18] на голой груди, со знаком в виде трех полосок на лбу, оставленным трезубцем Вишну.

Выступавшие впереди дули в раковины, шагавшие в заднем ряду крутили длинные веревки с нанизанными на них медными колокольчиками над головами шедших посередине, а за ними следовало разношерстное сборище других праведников, человек двадцать или больше: святые, садху и аскеты, звенящие колокольчиками и поющие, обнаженные и измазанные золой или облаченные в ниспадающие свободными складками одеяния шафранного, оранжевого, темно-красного или белого цвета; одни с обритыми головами, другие с косматыми спутанными волосами и бородами, никогда не знавшими ножниц и почти достигающими колен. Дикое сборище, какого Аш прежде не видел. Они собрались здесь, точно коршуны, видящие смерть с огромного расстояния, стеклись со всех уголков княжества, дабы присутствовать при сати. За ними высоко над толпой плыли похоронные носилки, колеблясь и покачиваясь в такт шагам носильщиков, словно лодка на волнах неспокойного моря.

Тело на них, обмотанное белыми пеленами и обложенное гирляндами, казалось поразительно маленьким. Рана был тщедушного телосложения, но всегда щеголял в роскошных нарядах, сверкал драгоценностями и неизменно являлся центром внимания раболепного двора, а потому производил впечатление гораздо более рослого человека, чем был на самом деле. Но худой, запеленатый в белую ткань труп на носилках казался не крупнее тельца хилого десятилетнего ребенка. Незначительный объект – и очень одинокий, ибо сейчас внимание толпы было сосредоточено не на нем. Собравшихся здесь людей интересовал не мертвый мужчина, а еще живая женщина. И вот наконец она появилась, идущая следом за похоронными носилками, и при виде ее толпа взревела столь оглушительно, что стены чаттри, казалось, сотряслись до самого основания от удара звуковой волны.

Аш не сразу увидел Шушилу. Взор его был прикован к усохшему мертвому существу, некогда бывшему его врагом. Но, заметив боковым зрением какое-то движение, он повернул голову и увидел, что Анджули подошла, встала рядом с ним и остекленелыми от ужаса глазами смотрит сквозь чик, словно загипнотизированная зрелищем, словно она не в силах смотреть, но не может не смотреть. Проследив за этим исполненным невыразимой муки взглядом, Аш увидел Шушилу. Не такую Шушилу, какую он ожидал увидеть – сгорбленную, рыдающую, обезумевшую от страха, – но истинную королеву… рани Бхитхора.

Когда бы Аша спросили, он бы с уверенностью сказал, что Шушу будет не в состоянии дойти до площадки для сожжения без посторонней помощи и если она вообще пойдет на своих двоих, а не поедет в паланкине, то лишь потому, что ее оглушат наркотиками, а потом потащат туда чуть ли не волоком. Но маленькая сверкающая фигурка за похоронными носилками раны шла не просто одна – она шла твердой поступью, с расправленными плечами, и каждая линия хрупкого стройного тела дышала гордостью и достоинством.

Она высоко держала голову, и изящные босые ножки, никогда прежде не знавшие поверхности грубее персидского ковра и прохладного мраморного пола, ступали медленно и твердо, оставляя на раскаленной пыли аккуратные маленькие следы, которые восторженная толпа, теснящаяся позади нее, стирала благоговейными поцелуями.

Шушила была в наряде, в каком Аш видел ее на брачной церемонии, – в свадебном алом платье с золотым шитьем – и украшена теми же драгоценностями, какие надевала в тот день. Кроваво-красные рубины горели у нее на шее и запястьях, сверкали на лбу и пальцах, покачивались в ушах. Рубины пылали в золотых ножных браслетах, позвякивающих при каждом шаге, и солнце ослепительно блестело на золотом шитье традиционного раджпутанского платья с широкой юбкой и усыпанным драгоценными камнями корсажем. Но сей раз она не прикрывала голову шалью, и ее длинные волосы были распущены, словно перед первой брачной ночью. Они ниспадали подобием шелкового черного занавеса, красотой своей превосходившего любую рукотворную шаль, и Аш не мог оторвать от Шушилы взгляда, хотя невольно весь сжался при виде столь трагического зрелища.

Казалось, девушка не замечала напирающих отовсюду людей, которые приветствовали ее громкими криками, просили у нее благословения, пытались прикоснуться к краю ее юбки и жадно пожирали глазами ее незакрытое лицо. Аш видел, как она шевелит губами, произнося заклинание, сопровождающее мертвых в последний путь: «Рам, рам… Рам, рам… Рам, рам…»

Он проговорил громко и недоверчиво:

– Ты ошибалась. Она не боится.

Шум толпы почти заглушил слова, но Анджули их расслышала и, решив, что он обращается к ней, а не к себе самому, сказала:

– Пока нет. Для нее это всего лишь игра. Нет, не игра – я неправильно выразилась. Но нечто, происходящее только у нее в воображении. Роль, которую она играет.

– Ты хочешь сказать, что она одурманена? Нет, я не верю.

– Не наркотиками, а эмоциями… а еще отчаянием и ужасом. И… и возможно… своим триумфом…

«Триумфом!» – подумал Аш. Да. Все происходящее больше напоминало триумфальное шествие, нежели похороны. Шествие в честь некой богини, соизволившей явиться взорам смертных один-единственный раз, дабы принять дань поклонения от кричащих, ликующих, обожающих почитателей. Он вспомнил, что мать Шушилы – до того, как она пленила своей красотой сердце раджи, – входила в труппу артистов, зарабатывавших на жизнь умением завладевать вниманием зрителей и вызывать всеобщее восхищение, как сейчас делала ее дочь. Шушила, богиня Бхитхора, прекрасная, как заря, и сверкающая золотом и драгоценностями. Да, это был триумф. И даже если она просто играла роль, она играла ее превосходно.

– Отличная работа! – прошептал Аш, всем сердцем присоединяясь ко всем, кто приветствовал блистательную рани теми же словами. – Ах, отличная работа!..

Рядом с ним Анджули тоже бормотала себе под нос, повторяя вслед за Шушилой: «Рам, рам… Рам, рам…» В таком шуме слова звучали еле слышно, но все равно отвлекали внимание Аша, и он резко велел ей замолчать, хотя знал, что она молится не за мертвого мужчину, а за свою сестру.

Он снова пребывал в смятении и терзался сомнениями. При виде изящной ало-золотой фигуры, уверенно шагающей за похоронными носилками, Ашу показалось, что он не вправе выступать в роли провидения. Это было бы простительно, если бы Шушилу притащили сюда рыдающую, охваченную ужасом или оглушенную наркотиками. Но не теперь, когда она не выказывала ни тени страха.

К настоящему моменту она уже наверняка сознавала, что ее ждет, а коли так, значит, дошедшие до Гобинда слухи были правдивыми и Шушила действительно полюбила своего мужа настолько сильно, что предпочитала умереть, держа в объятиях его тело, чем жить без него, либо же она исполнилась решимости умереть на костре и упивалась перспективой стать святой и объектом поклонения. И в том и в другом случае какое он имеет право вмешиваться? Помимо всего прочего, она будет мучиться недолго. Наблюдая за сооружением погребального костра, Аш видел, как жрецы укладывают между бревен груды хлопка и обильно поливают очищенным маслом, и даже подумал тогда: как только костер зажгут, бедная маленькая Шушила задохнется от дыма, прежде чем языки пламени подберутся к ней.

«Я не могу сделать этого, – решил Аш. – А даже если сделаю, она умрет ненамного быстрее, чем на костре. Джули следует понимать это… О господи, ну почему они не поторопятся? Почему не покончат с делом побыстрее, а затягивают все таким образом?»

Внезапно он почувствовал жгучую ненависть ко всем собравшимся там: к руководящим церемонией жрецам, к возбужденным зрителям, к участникам похоронной процессии и даже к мертвому мужчине и Шушиле. В первую очередь к Шушиле, потому что…

Нет, это несправедливо, подумал Аш. Она просто не могла быть другой. Такой уж она уродилась и не могла не сидеть на шее у Джули, как Джули не могла не позволить садиться себе на шею. Люди такие, какие есть, и они не меняются. Однако, несмотря на весь свой эгоизм, под конец Шушила все-таки подумала о сестре и не стала требовать, чтобы та ушла из жизни вместе с ней, но избавила Джули от смерти. А чего ей это стоило, никто никогда не узнает. Он не должен забывать об этом…

Красный туман ярости, на мгновение застивший глаза, рассеялся, и Аш увидел, что Шушила успела пройти дальше, а там, где прежде находилась она, появилась другая маленькая одинокая фигурка. Маленький ребенок, мальчик пяти или шести лет, шел немного позади нее. «Наследник, вероятно, – подумал Аш, радуясь возможности отвлечься на какие-нибудь другие мысли. – Нет, не наследник – новый рана. Бедняжка. Вид у него убитый».

Ребенок спотыкался от усталости и был явно сбит с толку незнакомой обстановкой и своим внезапным повышением в звании, о котором ясно свидетельствовал тот факт, что он шел сразу следом за вдовой рани и на несколько шагов впереди колонны примерно из сотни мужчин – вельмож, советников и старейшин Бхитхора, замыкавших шествие. Среди них выделялся визирь – он нес в руке факел, зажженный от священного огня в городском храме.

Рев толпы усилился: люди, находившиеся ближе всех к рани, дрались за возможность прикоснуться к ней и попросить у нее благословения, а другие подхватывали крики «Хари-бол» и «Кхаман кхер» или вопили от боли, когда стражники осыпали их градом ударов, оттесняя назад.

– По крайней мере, выстрела не услышат, – заметил Сарджи. – Это радует. Сколько еще ты намерен ждать?

Аш не ответил, и вскоре Сарджи негромко пробормотал, что сейчас самое время уходить, если у них осталась хоть капля здравого смысла. Он не предназначал свои слова ни для чьих ушей, но конец фразы прозвучал на удивление отчетливо, ибо толпа снаружи вдруг умолкла и внезапно стало слышно тяжелое дыхание связанных пленников и воркотня голубей где-то под карнизом купола.

Процессия достигла погребального костра, и носилки водрузили на него. Шушила начала снимать с себя украшения одно за другим, отдавая мальчику, который в свою очередь передавал их визирю. Она снимала драгоценности быстро, почти с радостью, словно они были всего лишь увядшими цветами или дешевыми безделушками, от которых она устала и спешила поскорее избавиться. Воцарилась такая тишина, что в ней явственно слышался звон браслетов и ожерелий, которые новый рана принимал от Шушилы, а премьер-министр покойного раны укладывал в украшенную вышивкой сумку.

Даже Аш в огороженном занавесами помещении слышал звон украшений и задавался вопросом, захочет ли визирь расстаться с ними. Вероятно, нет, хотя они привезены из Каридкота и, будучи частью приданого Шушилы, должны быть возвращены обратно. Но Аш сильно сомневался, что родственники Шу-шу или новый рана увидят драгоценности после того, как визирь прибрал их к рукам.

Сняв с себя все до единого украшения, кроме ожерелья из священных семян тулси, Шушила протянула изящные руки к жрецу, пролившему на них воду из Ганга. Вода сверкнула в лучах низкого солнца, когда она стряхнула блестящие капли с пальцев, и собравшиеся жрецы хором затянули погребальный гимн…

Под заунывное пение Шушила трижды обошла погребальный костер – так в день своего бракосочетания, одетая в то же самое платье, она обходила священный огонь, привязанная шалью к усохшему существу, что ждало ее сейчас на брачном ложе из деодаровых бревен и душистых трав.

Гимн закончился, и в роще снова наступила тишина, которую нарушало лишь голубиное воркование – мягкий монотонный звук, который вместе с гудением гонгов и скрипом колодезного ворота является голосом самой Индии. Безмолвная толпа стояла неподвижно, и никто не пошевелился, когда сати взошла на костер и села в позу лотоса. Она расправила складки широкой алой юбки, чтобы показать свой наряд в самом выгодном свете, а потом нежно приподняла голову мертвого мужчины и положила к себе на колени так осторожно, так бережно, словно он спал и она не хотела разбудить его.

– Сейчас, – выдохнула Анджули сдавленным от рыданий шепотом. – Сделай это сейчас… быстро, пока… пока она не успела испугаться.

– Не будь дурой! – Резкий ответ прозвучал в тихой комнате, как щелчок кнута. – В такой тишине выстрел прогрохочет громче пушечного залпа, и все набросятся на нас, точно разъяренный осиный рой. Кроме того…

Он хотел сказать «я не собираюсь стрелять», но сдержался. Не имело смысла усугублять муки Джули, и без того невыносимые. Но при виде Шу-шу, с бесконечной нежностью положившей эту ужасную голову к себе на колени, он принял окончательное решение не стрелять. Джули брала на себя слишком много: она забыла, что ее сводная сестра уже не хилый младенец и не болезненная, крайне нервная девочка, которую надо защищать, оберегать и баловать, и что сама она больше не несет за нее ответственности. Шу-шу – взрослая женщина, отдающая себе отчет в своих поступках. Она также жена и королева и доказывает, что может вести себя, как подобает таковой. На сей раз она вправе самостоятельно сделать выбор.

Толпа по-прежнему безмолвствовала, но вот жрец начал раскачивать тяжелый храмовый колокол, привезенный из города, и его резкий голос разнесся над рощей и отразился эхом от стен и куполов многочисленных чаттри. Один из браминов обрызгивал мертвого мужчину и вдову водой из священной реки Ганг – «Матери Ганга», – а остальные поливали гхи и душистыми маслами деодаровые и сандаловые колоды, а также ноги покойного раны.

Но Шушила не шевелилась. Она сидела спокойная и невозмутимая, опустив взгляд на серое, похожее на череп лицо мертвого раны. Ало-золотое изваяние, отчужденное, бесстрастное и странно нереальное. Визирь снова взял факел и вложил его в дрожащие руки мальчика-раны, который готов был расплакаться. Факел, слишком тяжелый для слабых детских рук, закачался, опасно накренился, и один из браминов помог ребенку удержать его.

Яркость пламени служила живым напоминанием о близости вечера. Совсем недавно оно было почти неразличимым в ослепительном солнечном свете, но сейчас солнце пылало не так неистово, и пляшущий сноп огня не померк в золотом сиянии. Тени начали удлиняться, и день, еще недавно казавшийся бесконечным, скоро закончится – а с ним и короткая жизнь Шушилы.

Она потеряла отца, мать и брата, который, преследуя собственные интересы, отдал ее в жены человеку, живущему так далеко, что ей потребовались даже не недели, а месяцы, чтобы добраться до своего нового дома. Она была женой и королевой, не доносила двух детей и родила третьего, прожившего всего несколько дней. А теперь она овдовела и должна умереть… «Ведь ей всего шестнадцать… – подумал Аш. – Это несправедливо. Несправедливо!»

Он слышал участившееся дыхание Сарджи и глухой стук собственного сердца, и, хотя Анджули не прикасалась к нему, он знал, непонятно откуда, что она дрожит всем телом, словно от холода или в лихорадке. Внезапно Аша осенило: если он выстрелит, она не узнает, попала пуля в цель или нет, и надо просто целиться поверх голов зрителей. Если Джули утешит мысль, что сестра избежала мучительной смерти от огня, тогда он должен всего-навсего спустить курок…

Но деревья на противоположной стороне были полны мужчин и мальчишек, цеплявшихся за ветки, точно обезьяны, а на террасах всех чаттри в пределах досягаемости выстрела толпились люди, и даже пуля на излете или отскочившая рикошетом могла стать причиной смерти. Целиться надо в сам погребальный костер: это единственная безопасная цель. Аш поднял револьвер, положил ствол на согнутую левую руку и сказал, не оборачиваясь:

– Мы уйдем, как только я спущу курок. Вы готовы идти?

– Мы, мужчины, готовы, – очень тихо промолвил Гобинд. – И если рани-сахиба…

Он замялся, и Аш закончил фразу за него:

– …прикроет лицо, это сэкономит нам время. Кроме того, она уже видела более чем достаточно, и ей нет необходимости смотреть дальше.

Он говорил с нарочитой резкостью в надежде, что Джули примется обматывать свободный конец тюрбана вокруг головы и таким образом пропустит последний акт трагедии. Однако она даже не сделала попытки прикрыть лицо или отвернуться и продолжала стоять как вкопанная: с широко раскрытыми глазами, дрожа всем телом, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой и явно не понимая смысла произнесенных слов.

«Добрых сорок шагов», – сказал Сарджи. Расстояние казалось меньше, ибо теперь, когда в громадной толпе не происходило никакого движения, пыль улеглась, а поскольку солнце больше не слепило глаза, Аш видел лица главных действующих лиц трагедии так отчетливо, словно они находились всего в двадцати футах от него, а не в тридцати пяти – сорока шагах.

Маленький рана плакал. Слезы катились по бледному детскому личику, искаженному от страха, недоумения и чисто физической усталости, и если бы стоящий рядом с ним брамин не сжимал крепко ладошки, обхватывающие факел, мальчик выронил бы его. Брамин явно увещевал малыша, тогда как визирь хранил презрительный вид, а знатные вельможи обменивались взглядами, выражение которых варьировалось в зависимости от их характера и степени их разочарования в выборе следующего правителя. А потом Шушила подняла глаза… и внезапно переменилась в лице.

Вероятно, яркость факела или тихое гудение пламени в недвижном воздухе пробудили девушку ото сна наяву. Она резко вскинула голову, и Аш увидел, как глаза ее медленно расширились и стали огромными на маленьком бледном лице. Она осмотрелась по сторонам, не спокойно, но полным ужаса взглядом загнанного животного, и он ясно понял, в какой именно момент действительность вторглась в мир иллюзий и Шушила в полной мере осознала, что означает горящий факел…

Руки мальчика, направляемые руками брамина, опустили факел к погребальному костру, к самым ногам мертвеца. На дровах мгновенно расцвели яркие огненные цветы, оранжевые, зеленые и фиолетовые, – новый рана выполнил свой долг перед прежним раной, своим приемным отцом. Жрец забрал у него факел, быстро прошел к другому концу погребального костра и поджег бревна за спиной сати. Ослепительный язык пламени взмыл ввысь, и одновременно толпа обрела голос и вновь оглушительно взревела, выражая почтение и одобрение. Но их богиня столкнула голову покойного со своих колен, совершенно неожиданно вскочила на ноги, в диком ужасе уставилась на языки пламени и принялась визжать… визжать…

Этот истошный визг прорезался сквозь оглушительный шум, как пронзительный голос скрипки прорезается сквозь грохот барабанов и рев духовых инструментов. Анджули сдавленно вскрикнула, и Аш прицелился и выстрелил.

Визг разом оборвался, и ало-золотая фигурка вытянула вперед руку, словно нашаривая опору, а потом рухнула на колени и упала поперек трупа, лежащего перед ней. В следующий миг брамин швырнул факел на погребальный костер, языки пламени стремительно взмыли над пропитанными маслом дровами, и мерцающее марево жара и дыма задрожало между зрителями и распростертой ниц девушкой, одетой в свадебное платье из огня.

Выстрел прозвучал до жути громко в маленьком замкнутом пространстве, и Аш сунул револьвер за пазуху, круто развернулся и проговорил яростным голосом:

– Ну, чего вы ждете? Пошевеливайтесь!.. Давай, Сарджи, ты первый.

Анджули все еще находилась в оцепенении, и он грубо натянул свободный конец ее тюрбана до самых глаз, закрепил попрочнее и, таким же образом прикрыв собственное лицо, схватил ее за плечи и сказал:

– Слушай меня, Джули, и прекрати смотреть таким взглядом. Ты сделала для Шушилы все, что могла. Она умерла. Она спаслась, и, если мы надеемся спастись, нам надо перестать думать о ней и подумать о себе. Сейчас главное – это мы. Все мы. Ты понимаешь?

Анджули молча кивнула.

– Хорошо. Теперь поворачивайся и иди с Гобиндом. И не оглядывайся. Я пойду следом за тобой. Ступай!..

Аш развернул ее кругом, подтолкнул к тяжелому занавесу, который Манилал раздвинул перед ними, и она вышла из комнаты вслед за Сарджи и стала спускаться по мраморной лестнице, ведущей на запруженную народом террасу.

Он скакал во весь опор по каменистой равнине, ограниченной низкими скалистыми горами, и на крупе позади него сидела девушка, которая крепко прижималась к нему и умоляла скакать быстрее… еще быстрее. Девушка, чьи распущенные волосы развевались на ветру, точно черный шелковый флаг, и потому, оглядываясь назад, он не видел преследователей, но слышал неуклонно приближающийся громовой топот копыт…

Аш проснулся, обливаясь холодным потом от ужаса, и понял, что слышал не топот несущихся галопом лошадей, а тяжелый частый стук собственного сердца.

Кошмарный сон был знакомым. Чего нельзя было сказать об обстоятельствах пробуждения: на сей раз он проснулся не в собственной постели, а на твердой земле, в густой тени от валуна. Каменистая осыпь под ним круто уходила вниз к лощине, залитой ярким лунным светом, а по обеим сторонам от него вздымались голые горные склоны, подпиравшие небо, точно листы полированной стали.

Аш не сразу вспомнил, как он оказался здесь и почему. Потом воспоминания нахлынули обжигающе горячей волной, и он резко сел и напряженно всмотрелся в тень. Да, она по-прежнему была там: свернувшаяся калачиком неясная фигура, лежащая в углублении, которое Букта выкопал для нее между двумя валунами и застелил своей попоной. По крайней мере, они благополучно доставили ее хотя бы досюда, и когда Букта вернется… если он вернется…

Мысль Аша резко остановила свой бег, встала как вкопанная, словно лошадь, внезапно осознавшая опасность препятствия и отказывающаяся прыгать через него. По положению луны он понял, что уже далеко за полночь и Букта, собственно говоря, должен был вернуться еще два часа назад.

Он осторожно поднялся на ноги, изо всех сил стараясь не производить шума, способного потревожить сон Анджули, и выглянул из-за валуна, но на голом горном склоне не наблюдалось никакого движения, и он не слышал никаких звуков, кроме шепота ночного ветра в сухой траве и между беспорядочных нагромождений камней. Вряд ли он спал настолько крепко, что не услышал возвращающихся шагов, а даже если и так, здесь были бы лошади…

Но он не видел лошадей на пустом пространстве горного склона, как не видел нигде Букты и вообще никого, хотя вдали красное пульсирующее зарево в небе над долиной свидетельствовало о бивачных кострах, а следовательно, о присутствии многочисленного отряда, остановившегося там на ночь и только ждущего рассвета, чтобы продолжить преследование.

Аш положил руки на валун и, глядя поверх облитых лунным светом серых складчатых гор на далекое зарево, хладнокровно оценил их с Джули шансы выжить в практически безводной местности, где нет узнаваемых троп и ориентиров, во всяком случае таких, какие сам он смог бы узнать, даром что добирался до Бхитхора этим путем всего лишь неделю назад. Однако, если Букта не вернется, ему придется найти обратную дорогу через бескрайний однообразный лабиринт горных хребтов (причем пролегающую по местам, где в этом засушливом диком краю находятся родники), а потом через многие мили покрытых непроходимыми джунглями предгорий на подступах к северной границе Гуджарата.

Дорога и прежде была не из легких, но сейчас… Течение его мыслей снова резко прервалось, и Аш уронил голову на руки и закрыл глаза, отгораживаясь от лунного света. Но он не мог отгородиться от воспоминаний о последних событиях, и картины недавнего прошлого снова встали перед мысленным взором, словно отпечатанные на обратной стороне опущенных век…

Они вышли из огороженной занавесами комнаты следом за Сарджи и спустились на террасу, где тесно толпящиеся люди – зрители и стражники – вытягивали шеи, чтобы увидеть последние минуты сати, и под наплывом эмоций молились, кричали или плакали, когда языки пламени взметнулись ввысь и погребальный костер превратился в ослепительную, яростно пылающую огненную пирамиду. Никто даже мельком не взглянул на группу из четырех дворцовых слуг, возглавляемую стражником из личной охраны правителя. Никем не замеченные, они беспрепятственно покинули чаттри и через несколько минут добрались до более древних и разрушенных строений.

Дагобаз стоял с настороженно поднятыми ушами; похоже, несмотря на рев пламени и крики толпы, он услышал и узнал шаги Аша, потому что приветственно заржал до того, как увидел своего хозяина. У дерева поблизости стояли на привязи еще четыре лошади: Моти Радж Сарджевана; рабочая лошадь, одолженная Манилалу для обратного путешествия в Бхитхор, и две лошади Гобинда, одну из которых он купил в паре с другой несколько недель назад в надежде, что представится возможность спасти обеих рани.

– Я купил каждой рани по лошади, – объяснил Гобинд Ашу, потуже затягивая ремни подпруги, – но это лучшая из двух, а потому вторую я оставил в городе – невелика потеря. Мы не можем обременять себя лишней лошадью. Не соблаговолит ли рани-сахиба сесть в седло?..

Они выехали из рощи и поскакали по пыльной равнине обратно к обнесенному стеной городу, что стоял подобием громадной глыбы песчаника перед самым входом в долину. Солнце еще не скрылось за горами и, поскольку здесь их путь лежал на запад, висело над горизонтом прямо перед ними. Яркий солнечный свет слепил глаза всадникам и лошадям, на них накатывали волны жара, поднимавшиеся от каменистой земли, и Аш совсем забыл о безымянном торговце из Бхитхора, который много путешествовал по свету и узнал в чужеземных странах секретный прием, позволяющий людям переговариваться друг с другом на огромном расстоянии с помощью полированных серебряных щитов.

Впрочем, даже если бы он и помнил, это не особо помогло бы, разве что тогда он был бы заранее предупрежден об опасности. Так или иначе, наполовину ослепленный сиянием предзакатного солнца, бившего прямо в глаза, Аш не заметил короткой вспышки на одной из высоких крыш в городе и ответной вспышки на стене расположенного справа форта, которую можно было бы перевести как «вас поняли». А Сарджи, увидевший их, решил, что это всего лишь блеснуло солнце на оконном стекле или на полированном пушечном стволе.

Никто из них не узнал, почему о побеге стало известно так скоро, хотя объяснение было самым простым и подтверждало разумность совета Манилала, предлагавшего убить пленников. Кляп, сколь угодно надежный, не препятствует мужчине или женщине издавать определенные звуки, а когда шестеро человек стонут хором, они производят немалый шум. Пленники не могли двигаться, но могли стонать, чем они и занимались с таким успехом, что в скором времени один из стражников, поднимавшийся с террасы на верхний этаж чаттри в надежде получше рассмотреть оттуда погребальный костер, остановился у занавешенного входа, привлеченный звуками, и, решив, что их издает вторая рани, не устоял против искушения чуть отодвинуть занавес и заглянуть в щелку одним глазом.

Через несколько минут все шестеро были освобождены от пут и взахлеб рассказывали дикую историю об убийстве, нападении и похищении. А еще через несколько минут два десятка солдат пустились в погоню, угадав верное направление по длинному шлейфу поднятой беглецами пыли, тянувшемуся через равнину белой полосой. Шансы нагнать их были невелики: они получили слишком большое преимущество во времени и успели удалиться на значительное расстояние. Но к несчастью, одному из стражников сегодня выдали сигнальный щит и велели поддерживать связь с городом и крепостями, дабы сообщить о благополучном прибытии похоронного кортежа. Воспользовавшись им, он чередой вспышек послал в город и крепости предупреждение, гласящее: «Враг. Пятеро. Верхом. Задержать».

Сигнал увидели и поняли, и, хотя расположенные на холмах форты мало что могли сделать, город немедленно принял меры. Сейчас там находилась лишь горстка солдат – почти всех отправили расчищать путь перед похоронной процессией или сдерживать толпы на площадке для сожжения. Но тех немногих, кто остался охранять дворец, спешно собрали и в срочном порядке послали к воротам Хатхи-Пол с приказом перехватить группу из пяти всадников, предположительно направляющуюся к границе.

Если бы не ретивый канонир в форту справа, так бы все и получилось, ибо к этому времени беглецы ехали по проходу между горным склоном и северной стеной города и едва успели поравняться с воротами Мори. Не заметив сигналов и не подозревая, что о побеге уже стало известно, они не слишком гнали лошадей: хлебные поля и стерни, вдоль и поперек пересеченные арыками, не самое безопасное место для бешеной скачки. Вдобавок впереди простиралась долина с высушенной солнцем твердой почвой, и там они рассчитывали прибавить ходу.

Внезапное появление группы вопящих всадников, которые, выехав через ворота Хатхи-Пол, не только находились далеко впереди, но еще и скакали наперерез, намереваясь преградить путь в долину, стало для них страшным ударом, как и частый треск выстрелов, раздавшийся где-то справа. Однако даже тогда они в первый миг решили, что ошиблись: не может быть, чтобы кричащим людям было до них дело или чтобы стреляли именно в них, ведь прошло еще слишком мало времени… Но в следующий миг они внезапно поняли без всякой тени сомнения – как понимает лиса, заслышав лай охотничьих псов, – что охота началась и ведется она на них.

Поворачивать назад было слишком поздно да и не имело смысла: по пятам за ними наверняка гнались другие преследователи. Оставалось только скакать вперед, и все пятеро как один пришпорили лошадей и понеслись во весь опор к ведущему в долину ущелью, которое стремились перекрыть люди из города.

Едва ли беглецы успели бы достичь долины первыми. Но за них вступилась судьба в лице канонира из форта.

Гарнизон форта увидел солнечные сигналы, и все солдаты высыпали на стены и стали возбужденно следить за приближением пятерых беглецов и ходом погони. Позиция на вершине холма давала наблюдателям преимущество: отсюда они видели не только преследуемых, но и преследователей, галопом скакавших по следу далеко позади, а также группу вооруженных всадников, которые внезапно вылетели из ворот Хатхи-Пол и помчались во весь опор к входу в долину.

Последние находились в поле зрения солдат гарнизона с того самого момента, как покинули город. Форт обеспечивал отличный обзор в сторону, где разыгрывалась драма, зато древние фитильные ружья и джезайлы, из которых гарнизон открыл огонь по беглецам, были практически бесполезны на таком расстоянии, а пыль и мерцающее знойное марево не благоприятствовали меткой стрельбе. Выстрелы не достигли цели, и с высоты солдатам показалось, что беглецы вот-вот выиграют скачку и достигнут долины первыми.

Огромные бронзовые пушки уже стреляли один раз в тот день, но, поскольку традиция предписывала приветствовать залпом нового рану, возвращающегося в свой город, все они были заправлены порохом. Нетерпеливый канонир поспешно зарядил одну из них и принялся зажигать фитиль, а орудийный расчет, вдохновленный примером командира, навел бронзового монстра, целясь чуть впереди скачущей галопом мишени. Запал поднесли к запальному отверстию, и вспышка дульного пламени и грохот выстрела были по обыкновению впечатляющими. Но в своем возбуждении пушкари неверно оценили скорость всадников, и ядро пролетело мимо беглецов и упало прямо перед приближающимися солдатами из города.

Никто серьезно не пострадал, но фонтан пыли, земли, камней и мусора, внезапно и совершенно неожиданно взметнувшийся всего в нескольких шагах перед ними, страшно испугал и без того перевозбужденных лошадей, которые мгновенно взвились на дыбы и понесли. Несколько всадников выпали из седла, а к тому времени, когда остальные поймали и успокоили обезумевших от страха скакунов, беглецы уже промчались через ущелье и понеслись быстрее ветра по длинной прямой долине.

Это была невероятная скачка: наводящая ужас, бьющая по нервам, но одновременно наполняющая душу таким диким весельем, что, если бы не Джули, Аш испытывал бы от нее наслаждение. Сарджи, тот точно испытывал: он смеялся, пел во все горло и погонял Мати Раджа ободряющими возгласами и разными нелепыми ласковыми словами. Дагобаз тоже чувствовал себя в своей стихии, и, если бы Аш отпустил поводья, он бы намного обогнал своих спутников на первой же полумиле. Но, охваченный тревогой за Джули, он крепко сжимал поводья, придерживал коня и каждые несколько секунд оглядывался, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке.

Ветер сорвал ткань с ее лица, и Аш увидел, что оно хранит спокойное, сосредоточенное выражение: бледная маска, только глаза горят. Она управляла лошадью с ловкостью, какая сделала бы честь ее деду-казаку, и Аш внезапно почувствовал глубокую благодарность к этому старому разбойнику и к отцу Джули, старому радже, который, несмотря на возражения Джану-рани, настоял на том, чтобы маленькую Каири-Баи обучили верховой езде. «Да благословит его Бог, где бы он ни находился сейчас», – пылко подумал Аш.

Гобинд тоже был хорошим наездником. Но вот Манилал сидел в седле посредственно и явно начинал уставать. Однако он с угрюмой решимостью цеплялся за поводья, предоставляя все остальное лошади. Насколько они могли видеть сквозь клубящееся за ними облако пыли, погоня все еще не оправилась от замешательства и отстала слишком далеко, так что не представляла серьезной угрозы.

Избегая ухабистой, изрытой колеями дороги, они держались на изрядном расстоянии слева от нее – именно по левую руку находился выход на тайную тропу Букты – и уже преодолели две трети пути, когда лошадь Анджули попала ногой в крысиную нору и рухнула наземь, а Анджули перелетела через ее голову и плашмя упала в пыль.

От удара у нее перехватило дыхание, и она лежала неподвижно, судорожно хватая ртом воздух, а лошадь поднялась на ноги и встала над ней, опустив голову и тяжело дыша. Манилал, скакавший следом, яростно дернул за левый повод, чтобы не наехать на Анджули, проскочил в нескольких дюймах от нее и помчался дальше на обезумевшей от страха, вышедшей из повиновения лошади, вцепившись в луку седла. Но остальные трое остановились и вернулись назад.

Спрыгнув с Дагобаза, Аш подхватил Джули на руки, и на какой-то ужасный, леденящий душу миг ему показалось, что девушка не дышит. Но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться в обратном, и он круто развернулся с ней на руках и увидел, что преследователи по-прежнему скачут за ними и стремительно приближаются.

Гобинд тоже смотрел назад. Он не спешился, но держал поводья Дагобаза и Моти Раджа, пока Сарджи обследовал пострадавшую лошадь. Гобинд молчал – необходимости в словах не было, все прекрасно сознавали опасность.

– Она сильно растянула левую переднюю ногу. Дагобазу придется нести двоих. Дай мне рани, а сам садись в седло. Живо!

Аш подчинился. Джули все еще не пришла в себя после падения, но уже обрела способность дышать и не потеряла самообладания. Когда Сарджи закинул ее на круп Дагобаза, она обеими руками крепко обхватила Аша за талию, и они рванули с места и снова понеслись во весь опор вслед за Манилалом, который находился далеко впереди. Гобинд и Сарджи держались на корпус позади, на изрядном расстоянии справа и слева от них, чтобы не задыхаться от взметаемой ими пыли.

Дагобаз словно не почувствовал дополнительного веса и без всяких усилий летел вперед со скоростью сокола. Но задержка оказалась роковой: из-за нее расстояние между беглецами и преследователями сократилось всего до нескольких сотен ярдов, и вдобавок две другие лошади потеряли темп бешеной скачки, так что Гобинду приходилось вовсю орудовать хлыстом и шпорами, а Сарджи скакал, сгруппировавшись на манер жокея – сильно подавшись вперед и припав к напряженно вытянутой шее Моти Раджа, – и больше не пел.

Аш услышал треск выстрела, увидел фонтанчик пыли, взбитый мушкетной пулей, вошедшей в землю впереди и наискось от них, и понял, что один из преследователей пальнул в них. О чем он думал, когда сажал Джули позади себя? Надо было посадить девушку впереди, чтобы защитить своим телом от пули любого честолюбивого стрелка. Но сейчас уже поздно менять что-либо: они не могут остановиться, и в любом случае риск получить пулю минимален, так как стрелять на полном скаку из громоздких, заряжающихся с дула джезайлов крайне неудобно и перезарядить их в таких условиях невозможно.

Второй выстрел вряд ли последует, но первый, пусть и неудачный, показал, что погоня совсем близко, и заставил Аша вспомнить о собственном револьвере. Зная, что Дагобаз послушается малейшего движения его ноги, он отпустил поводья и лихорадочно порылся за пазухой, а потом толчком колена заставил коня взять немного в сторону от клубящегося за ними пыльного облака, велел Анджули держаться крепче и, развернувшись в седле, выстрелил в человека на поджарой мышастой лошади, который скакал впереди с отрывом в несколько корпусов от группы.

Стреляя, он вовсе не полагался на удачу: Кода Дад-хан был слишком хорошим наставником, и Аш даже не стал смотреть, попал он в цель или нет. Он снова устремил взгляд вперед и в следующий миг услышал глухой удар тела о землю, хриплые яростные вопли преследователей и торжествующий крик, испущенный Сарджи, когда мышастая лошадь без седока галопом пронеслась мимо.

Впереди показался трезубый гребень горы с пластом сланцеватой глины на склоне: бледное пятно в форме наконечника стрелы, точно указывающее местоположение увенчанного пучком травы, испещренного белыми полосами валуна, где – даст Бог! – шикари Букта все еще ждет их. Букта с лишним дробовиком, двумя коробками патронов к нему и пятьюдесятью винтовочными патронами.

Если бы удалось увеличить отрыв и достичь прохода сквозь каменный завал хотя бы минутой раньше преследователей, они смогли бы отразить нападение любого количества солдат и нанести им такой урон, что к наступлению темноты оставшиеся в живых были бы не в состоянии последовать за ними в горы. Но крики и громовой топот копыт позади звучали все громче, все ближе… и внезапно потрясенный до глубины души Аш осознал: это тот самый сон…

Все это происходило прежде. Много раз. Только на сей раз он не спал. На сей раз он бодрствовал и все было реальным: плоская каменистая равнина, низкие голые горы, оглушительный топот копыт по твердой земле и девушка на крупе, которая в прошлом была Белиндой, – разве что даже тогда волосы у нее были черными.

Кошмар наконец стал явью, и, словно подтверждая это, Джули начала умолять скакать быстрее… еще быстрее. Но когда Аш обернулся с револьвером в руке, он обнаружил, что не может выстрелить: при падении она потеряла тюрбан и ее распущенные волосы развевались на ветру, точно черный шелковый флаг, заслоняя от него мужчин, во весь опор мчавшихся следом за ними.

Явь была страшнее любого сна, потому что Аш знал, что на сей раз не проснется, обливаясь холодным потом от ужаса, но целый и невредимый. И он понятия не имел, чем все закончится. Оставалось только погонять Дагобаза и молиться, чтобы они успели вовремя добраться до укрытия среди камней.

Они въехали в тень высоких хребтов, и солнце скрылось с внезапностью задутой свечи. Цель была близка. Осталось еще полмили… четверть мили… четыреста ярдов… Белые полоски птичьего помета ясно виднелись на фоне фиолетового склона, и рядом с валуном, увенчанным пучком травы, кто-то стоял: человек с винтовкой. Букта, почти невидимый в густой тени в своем серовато-коричневом охотничьем костюме. Значит, он не ушел. Он дождался их и теперь стоял там, вскинув к плечу любимый «ли-энфилд».

На глазах у Аша Букта попадал в белку с пятидесяти шагов и убивал стремительно несущегося в густой траве леопарда с расстояния, вдвое большего. Сейчас, когда освещение благоприятствует и преследователи не знают о присутствии Букты, он наверняка уложит хотя бы одного из них, прежде чем они осознают опасность. Возникшее в их рядах замешательство даст беглецам возможность достичь укрытия.

Оставалось всего-навсего двести ярдов, и Аш невольно рассмеялся, ожидая вспышки дульного пламени. Но выстрела не последовало, и внезапно до него дошло, что Букта не станет стрелять: Сарджи, Гобинд и сам Аш находились на линии огня и загораживали противников столь успешно, что старый шикари не рисковал спустить курок.

Они все забыли про Манилала. Лошадь пронесла толстяка мимо скал, где ждал Букта, но в конце концов начала уставать, и он умудрился развернуть ее по широкой дуге и галопом поскакал в обратном направлении, хотя находился на значительном расстоянии от нужного места. Манилал видел происходящее и мог оценить ситуацию гораздо лучше всех прочих участников драмы.

Из описания Аша он знал местонахождение прохода сквозь каменный завал и, будучи человеком сообразительным, сразу понял, что его товарищи не успеют добраться туда с достаточным запасом времени и что шикари не в силах помочь им, поскольку не станет стрелять, пока они не окажутся у него за спиной, а тогда будет слишком поздно. Шпор у Манилала не было, но у него оставался хлыст, который он предусмотрительно закрепил в петле на запястье, и он стал безжалостно орудовать им, заставляя лошадь нестись во весь опор не к скалам, а навстречу сплоченной группе вопящих всадников из города.

Аш увидел, как Манилал пролетает мимо, и услышал глухой удар столкновения и смятенные крики, когда толстяк на полном скаку врезался в группу преследователей. Но ему некогда было оборачиваться и смотреть, что там происходит. У него едва хватило времени, чтобы остановиться, спрыгнуть на землю, поймать падающую Анджули и, схватив ее за руку, броситься к заветному тоннелю с Дагобазом в поводу. Сарджи и Гобинд, соскочившие с лошадей, бежали следом за ними, а Букта стрелял, перезаряжал винтовку и снова стрелял…

После бешеной скачки в клубах пыли погруженный в тень каньон за стеной из камня и щебня казался местом очень тихим и мирным. Букта жил здесь последнюю неделю, и его немногочисленные пожитки аккуратно лежали на выступе скалы вместе с дробовиком и двумя коробками патронов. Его лошадь, стреноженная на местный манер скрученной полосой ткани, безмятежно щипала сухую траву, и все вокруг дышало странным покоем. Безопасное укрытие, со всех сторон окруженное горами, до которого можно добраться через единственный проход, настолько узкий, что даже один человек с хорошим мечом, не говоря уже о револьвере, в силах удержать его от целой армии…

Во всяком случае, так Аш считал раньше. Но сейчас, столкнувшись с действительностью, он утратил былой оптимизм, ибо они могли держать оборону лишь ограниченное время, обусловленное количеством имеющихся у них боеприпасов и воды. Первых, возможно, окажется достаточно, но запасов воды в такую ужасную сухую жару хватит ненадолго, тем более что они должны позаботиться о лошадях. Вероятно, Букта напоил свою лошадь и сам вволю напился из ручья в долине, но теперь этот источник недосягаем для них, а ближайший водоем – крохотный прудик с одинокой пальмой среди скал – находится в часе пути отсюда. У них остается только содержимое фляг, которое позволит продержаться какое-то время людям, но ничем не поможет лошадям. А ведь прошло уже несколько часов с тех пор, как Дагобаз пил в последний раз, и еще больше времени – с тех пор, как пил он сам.

Внезапно Аш снова остро почувствовал жажду, прежде ощущавшуюся всего лишь как легкий дискомфорт по сравнению с мучительными переживаниями этого насыщенного событиями дня. Но он не решился утолить ее из страха, что не удержится и выпьет до дна всю флягу, а поскольку очень скоро у них наверняка возникнет гораздо более острая потребность в воде, он должен потерпеть еще немного. Ближе к ночи выпадет роса, и тогда будет легче, но две вещи представлялись очевидными: им нельзя оставаться здесь, потому что без воды тихий каньон вскоре превратится из надежного укрытия в западню, и чем скорее они уйдут, тем лучше. После наступления темноты даже Букта вряд ли сумеет отыскать едва заметную тропу, которая ведет через горы, пролегая по непреодолимым с виду крутым склонам, узким выступам отвесных скал и усыпанным камнями высоким гребням.

Однако после их ухода ничто не помешает преследователям проникнуть в каньон через тоннель и продолжить погоню. Если только кто-нибудь не останется здесь, чтобы держать оборону, пока остальные…

Аш быстро взглянул на узкую расселину, сквозь которую они прошли минуту назад, потом снова перевел взгляд на Анджули – она бессильно упала на землю, едва он отпустил ее руку, и сидела с закрытыми глазами, привалившись спиной к стене каньона. В ее растрепанных волосах, припудренных серой пылью, он увидел белоснежную прядь, похожую на серебряный луч, прорезающий темноту. Лицо у нее было таким изможденным, что посторонний человек принял бы ее за старую женщину и не поверил бы, что ей всего двадцать лет.

Аш очень хотел, чтобы Анджули отдохнула здесь немного. Она явно нуждалась в отдыхе, как и все они – всадники и лошади, и, хотя в каньоне, раскаленном за день палящими лучами солнца, стояла удушающая жара, тень создавала иллюзию прохлады, и усталые лошади уже начали щипать пожухлую сухую траву. Но ничего не поделаешь, придется спешно продолжить путь. Несмотря на крутые горные склоны по обе стороны от них и громадную стену из камня и щебня, вздымавшуюся между ними и долиной, они по-прежнему слышали приглушенный треск винтовки Букты и редкие ответные выстрелы, свидетельствующие, что преследователи остановились и открыли по нему огонь.

Собственный карабин Аша был приторочен к седлу Сарджи. Он взял его, зарядил и, засунув коробки с патронами в одну из седельных сум, отрывисто проговорил:

– Сарджи, вы с Гобиндом и рани двинетесь дальше, а я сменю Букту и прикрою ваш отход. Букта должен пойти с вами, ведь только он знает дорогу, и… – Он осекся и осмотрелся вокруг. – Где Манилал? Что с ним случилось?

Ни Сарджи, ни Гобинд этого не знали. У них не было времени оглянуться, когда они вовсю погоняли своих выбившихся из сил лошадей, а достигнув укрытия среди валунов, они уже не видели, что происходит в долине.

– Букта не допустит, чтобы с ним приключилась беда, – уверенно сказал Сарджи. – Он никогда не промахивается, и скоро там будет полно мертвецов. Слышите? Он стреляет сразу, как только перезаряжает винтовку. Если мы трое вернемся и поможем ему, мы перебьем всех до одного.

– Нет, Сарджи, – отрезал Аш. – Предоставьте это дело мне. Мы явились сюда, чтобы спасти рани, и в первую очередь должны думать о ее безопасности. Мы не вправе рисковать ее жизнью. Пусть сейчас там всего лишь горстка солдат, но скоро к ним придет подкрепление с площадки для сожжения. Кроме того, с наступлением темноты все мы лишимся возможности продолжать путь, так что делайте, как я говорю, и не спорьте – у нас нет времени. Гобинд, позаботьтесь о том, чтобы рани-сахиба была готова тронуться в путь, как только здесь появятся Букта и Манилал. Ей придется ехать позади одного из вас, а потому, если есть сомнения относительно способности остальных лошадей вынести двух седоков, Сарджи должен сесть на Дагобаза и оставить мне какую-нибудь другую лошадь. Брось-ка мне вон тот карабин, второй мне не помешает… и патроны тоже… спасибо, Сарджи. Не останавливайтесь, пока не возникнет такая необходимость. Вы будете в безопасности, только когда удалитесь на изрядное расстояние от границы.

Он повесил на плечо два ружья, поднял с земли переметную суму и быстро ушел прочь, не взглянув на Анджули.

В узком извилистом проходе между камнями было очень тихо и царил полумрак. Тонкая полоска неба, видневшаяся высоко над головой, уже потускнела, и Аш подумал, что задолго до захода солнца здесь станет темно – слишком темно, чтобы видеть что-либо, – а тогда у него появится преимущество, поскольку любой человек, впервые здесь оказавшийся, наверняка застрянет у первого же резкого поворота, решив, что это тупик, тогда как сам он без особого труда проберется по расселине ощупью… если вернется обратно.

«Нет. Не “если”, а “когда”», – хладнокровно подумал Аш, вспомнив вдруг голос из прошлого, говорящий: «Сахиб-логи не понимают, что правдой нельзя злоупотреблять, и они называют нас лжецами, потому что когда нам, жителям этой страны, задают вопросы незнакомцы, мы предпочитаем сперва солгать, а уж потом подумать, не лучше ли было сказать правду». И еще один голос, из совсем недавнего прошлого: «Не стоит принимать на веру и малой доли того, что они говорят вам. Большинство из них всегда скорее солжет, нежели скажет правду, а пытаться установить истину – все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена».

Он должен вернуться обратно. Без всяких «если», ведь остальные, вернувшись в Гуджарат без него, попадут в очень сложное положение. Поведанной ими истории запросто могут не поверить (или в лучшем случае отмахнуться от нее как от полных преувеличений россказней истеричной вдовы, хакима ее дяди, слуги хакима и местного коневода, ни один из которых не знает ни слова по-английски). Чиновников, как он знал по собственному опыту, всегда нелегко убедить, и, несомненно, все в Бхитхоре, начиная от визиря и кончая самым ничтожным дворцовым слугой, будут врать самым бессовестным образом, чтобы скрыть правду. Возможно даже, не вернись он в Гуджарат, его друзей заподозрят в том, что они убили его с целью завладеть дробовиком и винтовкой.

На миг Аш почувствовал острое искушение повернуть обратно, но поборол соблазн. У Сарджи в Гуджарате много друзей, и его семья пользуется влиянием в провинции, тогда как Джули является законной принцессой, и она вместе с Гобиндом получит поддержку своего брата, махараджи Каридкота. Нелепо предполагать, будто они не сумеют обойтись без него.

Букта занимал позицию в укрытии между двумя валунами, защищенный спереди плосковерхим камнем, на котором покоился ствол винтовки. Ряд патронов у него в патронташе заметно поредел, на земле вокруг валялись стреляные гильзы. По долине носились взад-вперед несколько испуганных лошадей с пустыми седлами, а мертвые всадники лежали в пыли среди камней наглядным доказательством заверения Сарджи, что Букта никогда не промахивается. Но противник, хотя и понес значительный урон, не был истреблен полностью, и оставшиеся в живых попрятались в укрытиях и вели ответный огонь.

По части дальнобойности и меткости стрельбы древние ружья бхитхорских солдат не шли ни в какое сравнение с «ли-энфилдом», но бхитхорцы имели численное преимущество. На каждый выстрел Букты они отвечали четырьмя или пятью своими, и в воздухе вокруг него свистели пули, высекая из валунов острые осколки, взбивая фонтанчики пыли и мелких камешков и не позволяя высунуться наружу. Он мог благополучно отступить к каньону, но не более того, и, хотя враги находились не в лучшем положении, время работало на них и подкрепление уже шло к ним на помощь.

Букта бросил быстрый взгляд на Аша и сказал:

– Возвращайтесь, сахиб. Здесь от вас мало пользы. Вы и остальные должны немедленно уйти в горы. Это ваш единственный шанс. Против целого войска нам никак не выстоять, а оно приближается – гляньте туда.

Но Аш уже увидел. По долине действительно мчалось целое конное войско. Низкое солнце сверкало на копьях, тулварах и джезайлах. Судя по размерам пыльного облака, клубившегося за передовым отрядом, добрая половина армии княжества была отправлена по следам вдовой рани и ее похитителей. Они находились еще далеко, но быстро приближались.

Пуля ударила в скалу всего в нескольких футах от головы Аша, он резко пригнулся, спасаясь от брызнувших в разные стороны осколков, и отрывисто проговорил:

– Мы не можем уйти без проводника. Ты это знаешь, Букта. Я останусь здесь вместо тебя, а ты уведешь остальных. Иди же, быстро.

Букта не стал тратить время на споры. Он, пятясь, выполз из своего укрытия, поднялся на ноги, отряхнул пыль с одежды и сказал:

– Не подпускайте никого близко, сахиб. Держите их на расстоянии и стреляйте по возможности чаще, чтобы они не могли понять, сколько нас прячется здесь среди валунов. Когда стемнеет, уходите, а я, коли получится, ворочусь и встречу вас.

– Тебе придется взять одну из лошадей: если Манилал ранен…

– Он убит, – коротко сказал Букта. – И если бы не он, вы все тоже погибли бы: эти псы были так близко, что настигли бы вас, пока вы спешивались, а я не мог стрелять. Но слуга хакима врезался в них на полном скаку, выбил из седла нескольких всадников и сам упал с лошади, и тут один из солдат подскочил к нему сзади и отрубил ему голову. Возможно, в следующей жизни он будет принцем и воином. Я вернусь за вами после восхода луны. Если же не вернусь…

Он пожал плечами и ушел, а Аш лег за плосковерхим камнем и внимательно осмотрел поле боя, держа винтовку и карабин наготове.

Подкрепление, находившееся теперь значительно ближе, все еще оставалось вне пределов дальности огня. Но один солдат из первоначальной группы преследователей, введенный в заблуждение двухминутным бездействием залегшего среди камней стрелка, решил, что противник либо убит, либо истратил все патроны, и, подбодренный такой уверенностью, имел неосторожность высунуться из укрытия. Карабин Аша моментально грохнул, и человек резко выпрямился, точно марионетка, дернутая за незримую нить, а потом упал мертвый. После этого его товарищи старались пригибать головы пониже, продолжая беспорядочно палить в сторону каменного завала, что дало Ашу возможность сосредоточиться на приближающихся всадниках.

Кавалерийский карабин бил метко в пределах трехсот ярдов, а на большем расстоянии при стрельбе из него приходилось полагаться скорее на везение, нежели на мастерство. Но, помня совет Букты, Аш начал стрелять наудачу с предельного расстояния, и весьма успешно, так как трудно промахнуться по мишени, которую представляют собой свыше пятидесяти всадников, скачущих плотно сомкнутым строем в несколько шеренг по десять-пятнадцать человек.

Первый же выстрел, даже произведенный с такого расстояния, не прошел даром, и, хотя Аш не мог разглядеть, во всадника он попал или в лошадь, неприятельский строй словно по волшебству рассыпался. Над землей поднялось пыльное облако, скрывающее от взора столпотворение, которое началось, когда одни всадники резко осадили своих лошадей и скакавшие за ними врезались в них, а другие круто свернули в сторону от греха подальше и принялись беспорядочно кружить на месте.

Аш усугубил замешательство противника, продолжая стрелять, и перезаряжал карабин уже в шестой раз, когда на плечо ему легла чья-то рука и он резко повернулся, задохнувшись от ужаса.

– Сарджи! О боже, ты напугал меня. Какого черта ты здесь делаешь? Разве я не велел тебе…

Он осекся, увидев позади Сарджи Гобинда.

Над головой просвистели очередные несколько пуль, но он не обратил на них внимания.

– В чем дело? Что случилось?

– Ничего, – сказал Сарджи, забирая у него карабин. – Просто мы решили, что именно ты должен уйти вперед с рани-сахибой. Если вдруг дело примет дурной оборот, ты, будучи сахибом, сможешь успешнее выступить в защиту рани и всех нас и добиться справедливости от правительства. Решение принято тремя голосами против одного, Ашок, ибо Букта тоже считает, что так лучше. Он пойдет с вами и позаботится о вашей безопасности в пути. Теперь оставь нас и уходи: они ждут там и не тронутся с места без тебя.

– Но Гобинд не умеет обращаться с винтовкой, – начал Аш. – Он…

– Я буду перезаряжать оружие, – сказал Гобинд. – Из двух винтовок ваш друг сможет стрелять чаще, чем удавалось вам, и бхитхорцы решат, что нас здесь больше, чем они думали, и как следствие умерят свой пыл. Не теряйте времени, сахиб, уходите живо и доставьте рани-сахибу в безопасное место. За нас не беспокойтесь: скоро стемнеет, а до наступления темноты мы сможем держать оборону против всего Бхитхора. Возьмите с собой это… – Он сунул в руку Ашу маленький пакет. – Ступайте же.

Аш перевел взгляд с одного на другого и понял, что спорить бесполезно. Кроме того, друзья были правы: он сам думал то же самое. Вероятно, он сможет сделать для Джули больше, чем они.

– Будьте осторожны, – сказал он.

– Обязательно, – сказал Сарджи.

Они обменялись крепким рукопожатием и коротко улыбнулись друг другу, не разжимая губ. Гобинд кивком головы приказал уходить, и Аш послушно повернулся и зашагал прочь.

Невидимый враг снова открыл огонь. Аш услышал ответный выстрел винтовки и пустился бегом…

Теперь он не был нагружен оружием и патронами, и пробираться по узкой расселине между камнями было значительно легче, а у выхода из нее стояли в ожидании Букта и Анджули. Ашу осталось только вскочить на Дагобаза, помочь Анджули сесть на круп позади и легким галопом поскакать по погруженному в тень каньону следом за маленьким, неслышно ступающим пони Букты.

Треск выстрелов постепенно замер вдали, и вскоре они уже не слышали ничего, кроме глухого стука копыт, скрипа седел, позвякивания уздечек да протяжных вздохов вечернего ветра в сухой траве на склонах. И лишь когда они начали подниматься в гору, Аш вспомнил про маленький пакет, врученный ему Гобиндом. Вытащив пакет из-за пазухи, он увидел, что это письма, написанные им прошлой ночью. Все до единого. И понял, что это значит. Но к тому времени было слишком поздно возвращаться, даже если бы он мог сделать это.

В конечном счете на пони поехал Букта, а не Анджули.

Анджули проснулась от поднятого Ашем шума, и, когда двое мужчин вернулись, она уже бодрствовала и ждала их. Глаза у нее расширились при виде окровавленной одежды шикари. Взглянув на изможденное лицо Аша, она все поняла без всяких слов. Кровь отхлынула от щек девушки, чуть порозовевших после ночного сна, и она побледнела и разом осунулась еще сильнее прежнего. Однако она не задала никаких вопросов и хотела принести для них пищу, но Букта отказался задерживаться здесь даже минутой дольше. Они смогут поесть позже днем, сказал старик, а сейчас они должны немедленно тронуться в путь и двигаться со всей скоростью, на какую способны, потому что скоро бхитхорцы пустятся в погоню за ними.

Он взвалил на плечо переметные сумы, и Анджули пошла следом за ним по глиняному пласту к месту, где пасся пони. Но когда пони оседлали и Аш велел ей сесть в седло, она отказалась, сказав, что шикари валится с ног от усталости и, если сейчас скорость имеет жизненно важное значение, они будут двигаться быстрее, коли он поедет верхом. Сама она хорошо отдохнула и спокойно может идти пешком.

Букта не стал спорить. Он был слишком утомлен и слишком встревожен и не хотел тратить время на разговоры, к тому же Анджули была права. Он просто кивнул и велел своим спутникам следить, чтобы он не заснул: если он заснет, пони, будучи животным самостоятельным, выберет свой собственный путь и может завести их невесть куда. Рани-сахиба должна идти рядом и держаться за стремя при подъеме по склонам.

Аш, все еще оглушенный горем, согласился, хотя он беспокоился меньше Букты. Он считал, что они ушли вперед достаточно далеко и преследователи не сумеют настичь их, поскольку не знают дороги и будут вынуждены двигаться медленно, тщательно осматривая землю в поисках следов, оставленных беглецами.

Но Букта знал, что женщина, последние несколько лет прожившая в строгом затворничестве, и старый шикари, изнуренный усталостью, не смогут соперничать в скорости с разъяренными мужчинами, хорошо отдохнувшими, сытно поевшими и горящими жаждой мести. Он также прекрасно понимал, что, когда взойдет солнце и стервятники начнут слетаться к трупу Дагобаза, преследователи увидят спускающихся с высоты птиц и придут к озерцу, которое находится не очень далеко от каньона, где провели ночь сирдар и хаким.

Поэтому он поторапливал своих спутников, и только после того, как утреннее солнце стало палить в полную силу, а Анджули начала выказывать признаки усталости, он натянул поводья и поменялся с ней местами, заявив, что достаточно хорошо отдохнул и может продолжить путь пешком. Он позволил ненадолго остановиться лишь раз, вскоре после полудня, когда они съели по скудной порции пищи в тени нависающей скалы и он немного поспал.

Пробудившись от короткого сна, Букта сразу повел своих спутников дальше, упорно шагая вперед тяжелой размеренной поступью и оборачиваясь на каждом гребне горы, чтобы посмотреть, не показалась ли позади погоня. Но там не наблюдалось никакого движения, кроме дрожания знойного марева, и далеко позади в медном небе кружили несколько черных точек, которые говорили сами за себя. Стервятники, вспугнутые появлением людей – вероятно, значительного количества людей, – летали кругами, ожидая, когда незваные гости уйдут и они смогут продолжить пиршество.

– Они нашли озерцо, – пробормотал Букта, – и теперь знают, что у нас на троих осталась всего одна лошадь и, значит, мы двигаемся со скоростью пешего хода. Будем надеяться, что они задержатся там, чтобы напиться и поспорить, кому из них достанутся ваши седло и сбруя.

Вероятно, преследователи именно это и сделали. Во всяком случае, они так и не показались в поле видимости, и к тому времени, когда солнце спустилось низко к горизонту и на раскаленных склонах снова пролегли фиолетовые тени, стало ясно, что уже и не покажутся. Поэтому, когда беглецы при свете звезд добрались до старой стоянки Букты в маленькой, заросшей деревьями лощине, шикари счел возможным развести костер, чтобы испечь чапати и отпугнуть леопардов, рыщущих в поисках добычи. А также выстирать свою окровавленную одежду и повесить сушиться над огнем.

Все трое слишком сильно устали, чтобы спать хорошо той ночью, и Букта с Ашем по очереди несли дежурство: они обнаружили звериные следы на влажной земле у воды и опасались за пони. С первым проблеском зари они снова двинулись в путь, и, если не считать того, что нервное напряжение несколько ослабло и беглецы не так часто оглядывались назад, этот день ничем не отличался от предыдущего, хотя был даже жарче и утомительнее. Они останавливались на привал, только когда разрешал Букта, и в результате к вечеру достигли предгорий, изнуренные и умирающие от жажды, со стертыми в кровь ногами.

Той ночью старый шикари спал крепко, как и Анджули, совершенно обессиленная тяготами долгого знойного дня, проведенного в седле. Но Аш, несмотря на страшную усталость, спал плохо и снова мучался кошмарными снами – не о погоне и не о Дагобазе, а о Шушиле. Один и тот же бесконечно повторяющийся сон, от которого он пробуждался в холодном поту и который видел снова, едва лишь смежал веки и погружался в забытье.

Каждый раз, когда он засыпал, перед ним появлялась Шушила в свадебном ало-золотом наряде и со слезами умоляла не убивать ее, но он, не внимая мольбам, поднимал револьвер, спускал курок и видел, как кровь заливает прекрасное, страдальчески искаженное лицо. И снова просыпался…

«Разве я мог поступить иначе?» – гневно думал Аш. Неужели недостаточно того, что он несет ответственность за смерть Сарджи? Неужели его будет преследовать еще и укоризненный призрак Шушилы, которую он просто избавил от мучений, как Букта избавил от мучений Дагобаза? Но ведь Шушила была не животным, а человеческим существом, решившим добровольно принять смерть на костре и таким образом достичь святости, а он, Аш, коварно лишил ее такой возможности.

Более того, он вмешался в нечто предначертанное судьбой и сугубо личное. Он даже не был уверен, что убеждения Шушилы неправильны, – разве христианский календарь не полон имен мужчин и женщин, которых сожгли за веру и провозгласили святыми и мучениками?

«Если я не мог спасти ее, мне не следовало вмешиваться», – подумал Аш. Но поскольку он вмешался и уже ничего нельзя было поправить, он решил раз и навсегда выбросить из головы эту историю, повернулся на другой бок и снова заснул – и опять увидел девушку, которая ломала руки, рыдала и умоляла пощадить ее. Ночь прошла отвратительно.

На рассвете следующего утра они пересекли границу, а через три дня Букта и Аш вернулись в дом Сарджи, откуда выехали в такой спешке менее трех недель назад. Но Анджули с ними не было. Последней ночью в джунглях шикари дал Ашу дельный совет, предварительно дождавшись, когда она уснет, и заговорив приглушенным голосом, чтобы не разбудить девушку.

Он тут подумал о будущем, сказал Букта, и пришел к выводу, что лучше не раскрывать личность рани-сахибы. Она ни у кого не вызовет сочувствия: многие люди в глубине души одобряют старые обычаи и полагают, что каждая вдова должна становиться сати после смерти мужа, но даже те, кто не разделяет такого мнения, склонны видеть в молодой вдове существо проклятое и немногим лучше рабыни.

Он также не считал целесообразным рассказывать кому-либо правду о смерти сир дара Сарджевана. Для всех будет лучше, если родственники и друзья сирдара останутся в неведении относительно того, что случилось в Бхитхоре: там не знают, кто он такой (а также они двое) в действительности, и будет лучше, если никогда не узнают. Нельзя отрицать, что они втроем тайно проникли в княжество с целью похитить жен покойного раны, убили стражника из личной охраны правителя, применили насилие к нескольким дворцовым слугам и, похитив вторую рани, открыли огонь по бхитхорским солдатам (предпринявшим правомерную попытку задержать беглецов) и убили многих из них…

– Не знаю, как вы, – сказал Букта, – но я не имею желания предстать перед судьей-сахибом по обвинению в подобных преступлениях и провести остаток своих дней в тюрьме, если, конечно, меня не повесят за убийства. Бхитхорцы, понятное дело, будут врать напропалую, и, даже если им не поверят, сахибы все равно скажут, что мы не имели права самолично вершить правосудие и убивать этих свиных отродий. За это нас непременно накажут. Вы, возможно, отделаетесь всего лишь суровым выговором начальства, но меня наверняка посадят в тюрьму, а если когда-нибудь выпустят оттуда, то бхитхорцы позаботятся о том, чтобы я наслаждался свободой не долее одного дня. Об этом, кстати, тоже следует подумать, сахиб: мы нанесли им жестокое оскорбление, которого они не забудут и не простят, и, если они узнают имена причастных к делу людей…

– Они знают имя хакима-сахиба, – коротко сказал Аш. – И Манилала.

– Верно. Но эти двое были из Каридкота, и все решат, что их сообщники тоже оттуда. У бхитхорцев нет причин считать иначе, они никогда не свяжут вас, офицера-сахиба из ахмадабадской рисалы, с побегом одной из вдов покойного раны. Не станут они мстить и родственникам рани: те слишком могущественны и слишком далеко находятся. Чего нельзя сказать ни о нас с вами, ни о рани-сахибе, покуда она не вернется в свое родное княжество, а если начнется полицейское следствие, это может произойти лишь через несколько месяцев. Закон медлителен, а когда станет известно, что она находится в Гуджарате и собирается дать показания в нашу пользу, ее жизнь не будет стоить и аны. Как и ваша жизнь, и моя. Если вы подумаете хорошенько, сахиб, вы поймете, что я прав.

– Да… да, я знаю, – медленно проговорил Аш.

Британским властям крайне не понравится вся эта история, хотя они несут значительную долю ответственности за случившееся, так как не потрудились принять никаких мер к предотвращению сати. Но факт оставался фактом: было убито много людей, и все выглядело совсем не так, как если бы группа благородных рыцарей спасла от смерти двух рани. На самом деле Аш собственноручно ускорил конец Шушилы, а Анджули, стараниями своей сестры, в любом случае избежала бы смерти на погребальном костре раны. (Взамен ее ослепили бы, но кто этому поверит, если весь Бхитхор станет категорически отрицать это?)

Визирь и остальные министры заявят также (не без основания), что первая рани настаивала на своем праве сгореть на погребальном костре супруга и никто не мог ни отговорить ее, ни удержать силой, так как она пользовалась поддержкой простого народа, который не потерпел бы вмешательства должностных лиц или стражников. Все это будет звучать очень правдоподобно – гораздо более правдоподобно, чем история самого Аша. В конечном счете суд наложит на Бхитхор штраф, который будет выплачен за счет увеличения поборов с крестьянства; а поскольку новый рана совсем юн и с него не спросишь, политический департамент прочитает визирю и его приспешникам лекцию о недопустимости нарушения закона и о серьезных последствиях любых других проступков, а также, вероятно, порекомендует на короткий срок ввести в княжество подразделение британско-индийской армии в качестве демонстрации силы. Этим Бхитхор и отделается.

Но как насчет лейтенанта Пелам-Мартина и шикари Букты? Как они выпутаются из этой истории? И Джули… что станется с ней, коли правда откроется? Когда станет известно, что она, переодетая дворцовым слугой, сбежала из Бхитхора с группой мужчин, даже не состоящих с ней в родстве, в чьем обществе провела несколько дней и ночей, – назовут ли ее отважной молодой женщиной, заслуживающей сострадания? Или же бесстыдницей, которая, презрев свое звание и репутацию, тайно бежала с сахибом? С тем самым сахибом, который три года назад эскортировал ее с сестрой на бракосочетание! Конечно же, в ближайшем времени и об этом тоже станет известно, и тогда умы возбудятся, языки пойдут болтать, и вскоре все поверят, что сахиб и рани много лет состояли в любовной связи.

Имя Джули станет «мерзостью и скверной» по всей Индии, ибо такая история звучала бы правдоподобно, даже если бы в ней не содержалось ни крупицы правды. Как еще объяснить чрезвычайное беспокойство лейтенанта Пелам-Мартина о судьбе рани? Его разговоры с командиром полка, комиссаром и окружным инспектором полиции? Телеграммы, которые он по собственной инициативе отправил нескольким высокопоставленным должностным лицам, и последующее путешествие в Бхитхор под чужим обличьем, похищение рани и стрельбу по солдатам, пытавшимся задержать беглецов?

А поскольку в данной истории содержится значительная доля правды, Ашу придется тщательно следить за своими словами и лгать насчет своих мотивов, причем лгать убедительно. И даже при этом…

«Наверное, я был не в себе», – подумал Аш, вспомнив, как он собирался вернуться в Ахмадабад и потрясти представителей власти рассказом о смерти Шу-шу и о несчастьях Джули до такой степени, что они незамедлительно примут карательные меры против Бхитхора и возьмут в свои руки бразды правления княжеством до тех пор, пока новый рана не достигнет совершеннолетия.

– Ну что? – спросил Букта.

– Ты прав, – с трудом проговорил Аш. – Мы не можем сказать правду. Нам придется лгать. Завтра я поговорю с рани-сахибой и объясню, что так оно лучше. Что же касается нашей истории, нам надо будет сказать, что ты, я и твой хозяин сирдар поехали в джунгли на охоту, как не раз делали прежде, и, когда мы рискнули углубиться в горы, он на своем коне сорвался с крутой тропы и разбился насмерть. Мы сможем также сказать, вполне правдиво, что из-за невозможности привезти тело обратно мы сожгли его у ручья, который отнесет прах к морю.

– А рани-сахиба? Как мы объясним, кто она такая?

После минутного раздумья Аш сказал, что ей придется прикинуться женой его носильщика Гул База или, еще лучше, овдовевшей дочерью.

– Завтра, когда мы выберемся из джунглей и сможем купить еды, ты найдешь укрытие для меня и рани-сахибы, а сам на пони доедешь до военного поста и вернешься обратно с Гул Базом – и с мусульманской чадрой. Лучшей маскировки не придумать, ибо чадра скрывает все. Мы с Гул Базом придумаем правдоподобную историю, и рани-сахиба отправится с ним в мое бунгало, а мы с тобой поедем в дом сирдара-сахиба с нашей скорбной вестью.

– А что потом?

– Это зависит от рани. Но она очень любила свою сестру, сати. Если она согласится хранить молчание, смерть сестры останется неотмщенной, а визирь и прочие избегут наказания. Поэтому не исключена вероятность, что ради своей сестры она предпочтет все рассказать и ответить за последствия.

Букта пожал плечами и философски заметил, что поступки женщины невозможно предсказать и остается только уповать на здравомыслие рани-сахибы. Как бы сильно она ни любила сестру, сделанного не поправить и сестра мертва.

– Давайте отложим решение до утра, сахиб. Может статься, утром вы передумаете, хотя я сомневаюсь: мы с вами хорошо понимаем, как опасно рассказывать правду.

Утром Аш не передумал. За это предприятие пришлось заплатить ужасающе дорого: оно стоило жизни Сарджи, Гобинду и Манилалу (не говоря уже о Дагобазе и любимом Моти Радже Сарджевана), а также значительному количеству бхитхорцев. Слишком высокая цена за спасение жизни Джули, коли она потеряет репутацию и станет притчей во языцех среди индийцев и британцев, тогда как Букта закончит свои дни в тюрьме, а сам Аш будет уволен со службы и выслан из страны. Какие бы чувства ни испытывала Джули в связи со смертью Шушилы, она должна внять голосу разума.

Предвидя трудности, Аш приготовил веские доводы, но они не понадобились. Как ни странно, Анджули не стала протестовать и безропотно согласилась со всеми предложениями, даже с предложением надеть чадру и прикинуться мусульманкой, хотя Аш предупредил, что в таком случае ей придется провести не одну ночь в хижине для слуг за его бунгало и изображать родственницу его носильщика.

– Какое это имеет значение? – равнодушно ответила Анджули. – Хижина для слуг ничем не хуже любого другого жилья, а я уже была служанкой во всех отношениях, разве что не называлась ею…

Букта, который ожидал, что она будет ожесточенно возражать против предложения притвориться родственницей Гул База (по причине кастовой принадлежности и королевской крови), был обрадован ее согласием и доверительно сказал Ашу, что рани-сахиба женщина не только отважная, но и трезвомыслящая, а это качество встречается гораздо реже.

Остановившись на окраине первого же маленького городка, Букта велел обоим спрятаться в стороне от дороги, а сам на пони отправился вперед, чтобы купить еду и более подходящую одежду (наряды, в которых они покинули Бхитхор, слишком привлекали внимание в Гуджарате), и они продолжили путь в скромном платье местных крестьян – Анджули по-прежнему в мужском костюме, поскольку Аш посчитал, что так безопаснее. Не желая рисковать без надобности, он предусмотрительно сжег дотла яркие формы дворцовых слуг.

Ближе к вечеру Букта окольными путями привел своих спутников к полуразрушенной гробнице, стоявшей среди зарослей терновых кустов и пампасной травы на невозделанной пустоши. Поблизости не пролегало никаких троп, и о существовании гробницы явно знали немногие: она находилась далеко в стороне от торной дороги, а в радиусе нескольких миль от нее не было ни одной деревни. Часть купола обвалилась много лет назад, но стены устояли, и внутри сохранилась лужа мутной вонючей воды, оставшаяся от дождей последнего муссона. Пыль, сухие листья, веточки и птичьи перья усыпали каменный пол, но под арками было темно и прохладно. Букта чисто подмел помещение, принес несколько охапок срезанной сухой травы и, рассыпав ее на полу и накрыв попоной, устроил постель для Анджули.

Он поторопится изо всех сил, сказал шикари, но едва ли вернется раньше заката следующего дня, и не надо волноваться, если он задержится. Ведя в поводу усталого пони, он двинулся прочь через густые заросли и высокую траву. Аш проводил Букту до открытой местности и пронаблюдал за тем, как тот садится в седло и уезжает в золотой от вечернего солнца пыли по направлению к Ахмадабаду. Когда шикари скрылся из виду, он повернулся и медленно зашагал обратно к гробнице.

В окружающих зарослях было полно птиц, которые в самое жаркое время дня отдыхали в тени, а над головой проносились стайки попугаев, выпархивающих из руин и направляющихся к отдаленной реке. Голуби, следуя их примеру, взлетали по спирали ввысь и устремлялись в ту же сторону; павлин, пробудившийся от полуденного сна, важно расхаживал взад-вперед между высокими кустами пампасной травы.

Но из гробницы не доносилось никаких звуков движения, и Аш, войдя внутрь и никого там не обнаружив, похолодел от ужаса, но в следующий миг услышал над головой тихий шорох, вскинул глаза и увидел, что Анджули не сбежала. Она поднялась по лестнице в толще стены и теперь стояла наверху – темный силуэт на фоне неба – и пристально смотрела на горные гряды, вздымающиеся на северном горизонте. По выражению ее лица Аш понял, что она думает не о княжестве, лежащем за ними, и не о любимой маленькой сестре, умершей там, но о других горах – о настоящих горах, о могучих Гималаях с бескрайними лесами и сверкающими снежными пиками, которые высоко возносятся к хрустальному небу севера.

Он не произвел ни малейшего шума, но Анджули быстро повернулась и посмотрела на него, и он снова остро осознал, какой урон нанес ей Бхитхор.

Девушка, которую он знал и любил, чей образ носил в сердце долгих три года, исчезла, и на ее месте была незнакомка. Худая, изможденная женщина с огромными безумными глазами и поразительной белой прядью в черных волосах – она выглядела так, будто вынесла жестокие пытки, голод и долго просидела в тюрьме, лишенная солнечного света и свежего воздуха. В ней чувствовалось еще что-то, не поддающееся точному определению. Странная опустошенность. Безжизненность. Несчастье и горе не сломили Анджули, но оглушили до полного бесчувствия.

Аш сознавал также, что чувства в нем остыли. Он по-прежнему любил ее: это была Джули, и он не мог перестать любить ее, как не мог перестать дышать. Но сейчас, когда они смотрели друг на друга, он видел не только ее лицо, но и лица трех мужчин – Сарджи, Гобинда и Манилала, которые пожертвовали своей жизнью, чтобы они могли бежать вместе. Трагедия этих смертей была открытой раной в душе Аша, и любовь казалась мелочью по сравнению со страшной жертвой, истребованной с его друзей.

Он нашел лестницу в стене, поднялся по ней и встал рядом с Джули на плоской полосе крыши вокруг рухнувшего купола. Заросли колючих деревьев, кустов и высокой травы, окружающие гробницу, были полны теней, и в самой гробнице царил мрак, но здесь, наверху, предзакатное солнце ярко сияло среди верхушек деревьев, и равнина нежилась в насыщенном пылью золотом свете индийского вечера. Каждый прутик, камень, травинка отбрасывали длинную синюю тень. Скоро голуби и попугаи вернутся в свои гнезда, и на землю спустятся сумерки, принеся с собой звезды и очередную ночь. Завтра – или послезавтра – возвратится Букта, а потом начнется ложь…

Анджули вернулась к созерцанию гор на далеком горизонте. Аш постоял немного, потом протянул руку и дотронулся до девушки, но она вздрогнула, отпрянула назад и вскинула ладони, словно собираясь оттолкнуть его. Он отдернул руку, уставился на Джули, нахмурив брови, и резко сказал:

– Что, по-твоему, я собирался сделать? Ты же не думаешь, что я обижу тебя. Или… или ты разлюбила меня? Нет, не отворачивайся. – Он крепко схватил ее за запястья, не давая вырваться. – Посмотри на меня, Джули. Скажи мне правду. Ты меня разлюбила?

– Я пыталась, – печально прошептала Анджули. – Но… но, похоже, я ничего не могу с собой поделать.

В голосе ее звучало такое отчаяние, словно она признавалась в каком-нибудь физическом изъяне вроде слепоты, который нельзя ни исцелить, ни игнорировать и с которым надо смириться и научиться жить. Но это не поразило Аша, ибо он сам испытывал такие же чувства.

Он знал: их любовь не прошла и никогда не пройдет, но сейчас она временно угасла под тяжким, удушающим грузом вины и ужаса, и, пока они не избавятся от него и не смогут дышать свобод но, у них не появится желания открыто демонстрировать свои чувства. Это вернется. Однако в настоящий момент они оба в известном смысле чужие друг другу, потому что не одна только Анджули изменилась. Столько воды утекло с тех пор, как они расстались, что, даже если бы встреча произошла при более счастливых обстоятельствах, они вряд ли оказались бы в силах мгновенно восстановить прежние отношения. Но время работает на них – все время в мире. Они прошли через самые страшные испытания, и они снова вместе… Остальное может подождать.

Он поднес к лицу руки Анджули, легко поцеловал одну и другую и, отпустив, сказал:

– Это все, что я хотел знать. Теперь, когда я знаю это, я знаю и другое: пока мы вместе, нам не страшны никакие невзгоды. Как только ты станешь моей женой…

– Твоей женой?..

– А как иначе? Ты же не думаешь, что я соглашусь потерять тебя во второй раз?

– Тебе никогда не позволят жениться на мне, – сказала Анджули с обреченностью в голосе.

– Бхитхорцы? Они не посмеют и пикнуть!

– Нет, твои соотечественники… и мои тоже.

– Ты имеешь в виду, они попытаются помешать нам. Но это не их дело. Это касается только нас: тебя и меня. Кроме того, разве твой дед не женился на индийской принцессе, хотя был иностранцем и иноверцем?

Анджули вздохнула и снова потрясла головой.

– Да. Но в те дни ваш радж еще не обрел всю полноту власти. На троне в Дели тогда сидел Могол, а Пенджабом правил Ранджит Сингх. К тому же мой дед был великим воином, который взял мою бабушку без спросу, в качестве военного трофея, когда разбил в бою войско бабушкиного отца. Мне рассказывали, что она ушла к нему по доброй воле, ибо они полюбили друг друга. Но времена изменились, и в наши дни такое невозможно.

– Такое случится сейчас, любовь моя. Никто не сможет запретить мне жениться на тебе. Ты уже не девственна, а потому тебя будут только рады сбыть с рук повыгоднее. И никто не запретит мне жениться на тебе.

Но Анджули осталась при своем мнении. Она считала невозможным любой религиозно узаконенный брак между представителями столь разных вероисповеданий, в том числе и в своем случае. Она вообще не видела причин для какого-либо узаконивания их отношений, потому что с радостью согласилась бы до конца жизни прожить с Ашоком, связанная с ним лишь узами любви, и никакая церемония, проведенная жрецом или мировым судьей, вкупе с документами, подтверждающими факт заключения брака, ничего не изменила бы для нее. Анджули уже принимала участие в одной такой церемонии, однако не стала женой ни в каком смысле, кроме сугубо юридического, – собственность раны, презренная собственность, на которую он после свадьбы ни разу не соизволил даже взглянуть. Если бы не Ашок, она по-прежнему оставалась бы девственницей. Он и так уже был ее мужем, которому она отдалась не только телом, но и сердцем и душой и который мог распоряжаться ими, как пожелает. Так разве есть у них необходимость в пустых фразах, не имеющих значения ни для одного из них? Или в бумажках, которые сама она даже не сумеет прочесть? Помимо того…

Отвернувшись от Аша, Анджули устремила взгляд на закатное солнце, окрашивающее верхушки деревьев в ярко-золотой цвет, и промолвила приглушенным голосом, словно обращаясь к самой себе:

– В Бхитхоре у меня было прозвище. Там меня называли… полукровкой.

Аш непроизвольно кивнул, и она, бросив на него взгляд через плечо, сказала без удивления:

– Да, я должна была догадаться, что ты знаешь. – Анджули снова отвернулась. – Даже нотч никогда не называла меня так. Она не осмеливалась, пока отец был жив, а когда он умер и она попыталась дразнить меня полукровкой, Нанду в гневе накинулся на нее. Полагаю, это уязвляло его гордость: он приходился мне сводным братом и потому не желал, чтобы меня так называли. Но в Бхитхоре это прозвище бросали мне в лицо каждый день, и жрецы не разрешали мне входить в храм Лакшми, расположенный в саду занана, где совершают молитвы жены и наложницы…

Голос ее упал до шепота и пресекся, и Аш ласково сказал:

– Больше тебе не нужно беспокоиться о таких вещах, ларла. Выброси их из головы и забудь навсегда. С этим покончено.

– Да, с этим покончено. И мне, полукровке, не нужно беспокоиться о том, что скажут или сделают мои соплеменники или мои жрецы, – похоже, у меня нет ни первых, ни вторых. Отныне и впредь я буду просто полукровкой, женщиной без семьи и родины… для которой единственным богом является ее муж.

– Законный муж, – упрямо уточнил Аш.

Анджули повернулась и подняла к нему лицо, темное на фоне заката.

– Может быть… если ты действительно хочешь этого и если… Но пока ты не поговоришь со своим начальством и со своими священниками, ты не узнаешь наверное, возможно ли такое, а потому давай оставим эту тему. Солнце почти зашло, и мне надо сойти вниз и приготовить для нас еду, пока совсем не стемнело.

Проскользнув мимо него, она спустилась по темной лестнице, и Аш не попытался ее задержать. Он положил руки на парапет, устремил взгляд на горы, как недавно делала Джули, и стал размышлять о грядущих трудностях.

«Мне надо быть осторожным, – подумал Аш. – Крайне осторожным».

Прошлой ночью, после разговора с Буктой, он строил планы побега. Они с Джули должны немедленно покинуть Гуджарат, и ему ни в коем случае нельзя возвращаться в Ахмадабад. Если сесть на бомбейский поезд на каком-нибудь крохотном полустанке, то задолго до того, как люди визиря нападут на их след, они покинут пределы Центральной Индии и Пенджаба и благополучно доберутся до Мардана.

Казалось бы, такой вариант напрашивался сам собой. Но как раз в этом и заключалась проблема: слишком уж он был очевиден. От Аша наверняка ожидают именно таких действий, а значит, он не должен этого делать. Ему придется придумать что-нибудь поумнее – и молиться, чтобы решение, им принятое, оказалось верным, иначе ни Джули, ни он сам не проживут достаточно долго, чтобы о нем пожалеть.

Аш еще не определился со своими планами, когда Анджули позвала его к ужину. Она разожгла маленький костер в углу гробницы, и, пока огонь не погас, Аш бросил в него пачку писем, которые написал в комнатушке над угольной лавкой в Бхитхоре и которые Сарджи и Гобинд не рискнули оставить при себе, потому что они стали бы уликой против него, если бы попали в руки к бхитхорцам. Он смотрел, как бумага скручивается, чернеет и превращается в золу. Позже, когда Джули заснула, Аш бесшумно вышел наружу, под звездное небо, сел у входа на выпавший из стены камень и принялся размышлять и планировать…

Он не сомневался, что Бхитхор с визирем во главе потребует мести за гибель своих подданных и мучительной смерти для вдовой рани, которую обвинят во всем случившемся. Ее станут разыскивать, и поиски не прекратятся до тех пор, пока преследователи не убедятся, что она и два ее оставшихся в живых спасителя заблудились в непроходимых горах и умерли от жажды и голода. Только тогда Джули будет в безопасности. Джули и Букта. И он сам, к слову сказать.

Он позволил Букте считать, что у бхитхорцев нет никаких оснований связывать офицера-сахиба из стоящего в Ахмадабаде кавалерийского полка с исчезновением одной из вдов покойного раны. Но это было не так. Разве не некий капитан-сахиб Пелам-Мартин эскортировал будущих рани на бракосочетание и перехитрил рану и придворных советников в вопросе приданого и выкупа за невесту? И разве не некий офицер, носящий то же самое имя, недавно предупреждал нескольких представителей британской власти в Ахмадабаде, что, когда рана умрет, его вдов сожгут на погребальном костре? И разве не он отправил несколько телеграмм аналогичного содержания, составленных в резких выражениях?

Вдобавок в Бхитхоре знают, что хаким-сахиб прибыл к ним через Ахмадабад и что его слуга Манилал впоследствии дважды ездил в этот город за лекарствами, поэтому бхитхорцы непременно пошлют туда шпионов на поиски пропавшей рани. На самом деле об Ахмадабаде они подумают в первую очередь, а как только окажутся там, мрачно сказал себе Аш, они найдут сколько угодно свидетельств того, что он живо интересовался участью вдов, и почти наверняка выяснят, что и Гобинд, и Манилал останавливались в его бунгало. Это обстоятельство станет последним звеном в цепи доказательств, и, если он не ошибается, следующим шагом бхитхорцев станет убийство. Убийство не только Джули, но и его самого. И вероятно, Букты тоже.

Перспектива повергала в уныние, так как было несомненно, что Бхитхор будет действовать быстро. Визирь не позволит себе мешкать, и одни поисковые отряды наверняка уже спешат перекрыть все возможные пути бегства в Каридкот, тогда как другие скоро появятся в Гуджарате. Однако по здравом размышлении Аш решил, что самое лучшее (и, пожалуй, единственное), что он может сделать, – это вернуться в свое бунгало и нагло отрицать свою причастность к делу.

Джули придется поехать вперед с Гул Базом, а они с Буктой последуют за ними через несколько дней и прибудут в город со стороны Катхиявара, что находится в южной части полуострова, а не со стороны северных областей, граничащих с Раджпутаной. Другой ложью будет объяснение смерти Сарджи и потери лошадей.

Они скажут, что в последний момент переменили планы и направились вместе на юг и что Сарджи и лошади утонули при переправе через приливо-отливную реку и их тела, унесенные в море, сгинули в водах залива Кач. Глубокая скорбь Аша о гибели друга (искренняя, видит Бог), не говоря уже о потере весьма ценной лошади, более чем убедительно объяснит, почему он утратил интерес к судьбе бхитхорских рани.

У него еще осталась значительная часть отпуска – недели, которые он собирался провести с Уолли, путешествуя по горной местности за перевалом Ротанг. Путешествие придется отменить: следующие неделю-полторы он должен провести, праздно болтаясь по военному городку, избавляясь от ненужных вещей и неспешно готовясь к отъезду в Мардан, дабы продемонстрировать всем, кому интересно, что ему нечего скрывать и он не особо торопится покинуть Ахмадабад.

Появление новой женщины на половине слуг вряд ли возбудит особое любопытство, если вообще будет замечено. Кому придет в голову, что высокородная дама, дочь махараджи и вдова раны Бхитхора, согласилась жить среди слуг-мусульман под видом жены носильщика? Скорее всего, соглядатаи понаблюдают за Ашем несколько дней, следя за каждым его шагом, и в конечном счете придут к заключению, что он не только не принимал участия в похищении, но и вообще выбросил из головы историю с бхитхорскими рани сразу после того, как отправил телеграммы, и больше ничего не намеревался для них делать. Они вернутся в Бхитхор и доложат об этом визирю, который направит свое внимание в какую-нибудь другую сторону. И Джули будет в безопасности.

Жаль, путешествие по горам сорвалось. Уолли будет разочарован. Но он поймет, что друг ничего не мог поделать, и они смогут отправиться в поход в следующем году. У них полно времени…

Приняв решение, Аш лег у входа в гробницу, чтобы ни человек, ни животное не могли зайти внутрь, не разбудив его, и заснул еще до того, как взошла луна. Сегодня он спал спокойным сном без сновидений, зато с Анджули дело обстояло иначе: она трижды кричала ночью, одолеваемая кошмарами.

В первый раз Аш, разбуженный приглушенным воплем, стремительно вскочил на ноги и увидел, что гробница наполнена холодным сиянием. Взошедшая луна стояла над огромным проломом в куполе, и при лунном свете он увидел, что Анджули скорчилась у дальней стены и закрыла лицо руками словно в попытке отгородиться от невыносимого зрелища. Она стонала: «Нет! Нет, Шу-шу, нет!..» – и Аш обнял ее, дрожащую всем телом, и крепко прижал к себе, укачивая и бормоча ласковые слова. Наконец ужас оставил Анджули, и впервые за последние несколько страшных дней она не выдержала и разрыдалась.

Постепенно поток слез иссяк, и он унес с собой часть нервного напряжения. Вскоре девушка расслабилась, затихла, и через минуту Аш понял, что она снова заснула. Двигаясь очень осторожно, чтобы не разбудить Анджули, он прилег рядом, не размыкая объятий и прислушиваясь к ее неглубокому дыханию, потрясенный ее худобой.

Они что, морили ее голодом?.. Зная рану и визиря, Аш не исключал такой вероятности. При этой мысли в голове у него помутилось от ярости, и он крепче обнял истощенное тело, некогда такое гладкое, упругое и пленительно изящное, каждый изгиб, каждую линию которого он исследовал руками и губами с замирающим от восторга сердцем.

Меньше чем через час Анджули начала ворочаться, метаться и снова проснулась, пронзительно выкрикивая имя Шушилы. А незадолго до рассвета, когда в гробнице царила тьма, ибо луна больше не заглядывала в нее, девушка оказалась во власти кошмара в третий раз и, проснувшись в непроглядном мраке, принялась отчаянно вырываться из рук Аша, словно вообразила, что это враги схватили ее и тащат к погребальному костру – или к жаровне, где среди углей зловеще светится добела раскаленная кочерга.

На этот раз Ашу потребовалось больше времени, чтобы успокоить Анджули. Она тесно прижалась к нему, дрожа от пережитого ужаса и умоляя обнять ее покрепче, и физическое желание, которое некогда пылало между ними живым огнем, а ныне казалось утраченным, внезапно вспыхнуло в нем с такой силой, что в тот миг он с готовностью пожертвовал бы надеждой остаться в безопасности, лишь бы овладеть девушкой и достичь состояния телесной умиротворенности – и на время забыть обо всех мучительных проблемах.

Но исхудалое тело в его объятиях не выказало ответного желания, и Аш понял, что если возьмет Анджули сейчас, то только насильно, потому что она отпрянет от него и воспротивится. Он понимал также, что, если даст волю своей страсти и сумеет вызвать у нее отклик, их ситуация, и без того тяжелая, еще более усугубится: как только стоящие между ними преграды рухнут, для них станет почти невозможно держаться порознь в ближайшие дни. Однако, если они хотят отвести от себя любые подозрения, совершенно необходимо, чтобы следующую неделю Джули провела в одной из хижин для слуг позади бунгало и чтобы он даже не приближался к ней. Если их увидят вместе, не миновать беды, а потому так даже лучше. У них будет вдоволь времени для любви, когда они поженятся и все кошмары останутся в прошлом.

Анджули наконец заснула, и вскоре Аш тоже погрузился в сон и не просыпался, пока она не пошевелилась в его объятиях и не отстранилась от него, разбуженная веселым гомоном попугаев, голубей и зябликов, приветствующих рассвет. Когда солнце взошло и они поели, он рассказал Анджули о своих планах, составленных ночью, и она выслушала все без всяких возражений, явно готовая согласиться с любыми принятыми им решениями. Но больше они почти не разговаривали. Анджули все еще не оправилась от потрясения и смертельной усталости, и к тому же в течение всего долгого дня, проведенного в гробнице, обоих неотступно преследовали мысли о Шушиле. Ни один из них не мог перестать думать о ней. Вопреки своей воле Аш раз за разом возвращался мыслями к Шу-шу и под конец готов был поверить, что ее беспокойный маленький призрак последовал за ними сюда и наблюдает за ними, укрывшись в тени кикаров.

Ближе к вечеру вернулся Букта вместе с Гул Базом и двумя лишними лошадьми. Хотя Анджули бодрствовала и слышала их голоса, она осталась на крыше, дав мужчинам возможность поговорить наедине. Букта одобрил новый план. Они с Гул Базом подробно обсудили положение дел и пришли к такому же решению.

– Только я сказал, что история про жену или овдовевшую дочь не годится, – заявил Гул Баз. – У меня есть план получше…

У него действительно имелся план, и вдобавок он уже предпринял шаги к его осуществлению. Обдумав ситуацию, они с Буктой решили, что единственный выход для них – это заменить рани-сахибой робкую тихую женщину, которую Гул Баз более года назад поселил в лачуге за своей хижиной и которая в любом случае готовилась вскоре покинуть бунгало, так как знала, что сахиб со своими слугами собирается возвращаться в Северо-Западную пограничную провинцию, и всегда понимала, что ее внебрачная, но полезная связь с носильщиком сахиба автоматически прекратится, когда он отбудет в родные края. Поскольку этот день был не за горами, речь шла всего лишь о том, чтобы расстаться с сожительницей немного раньше, чем предполагалось. Гул Баз так и сделал.

Он покинул бунгало рано утром в наемной тонге, взяв с собой женщину и сказав остальным слугам, что она хочет навестить мать в родной деревне и что они вернутся домой поздно вечером. На самом деле она вообще не вернется. Вместо нее обратно с ним приедет рани-сахиба, и никто не заметит подмены: все женщины в чадрах выглядят одинаково. Что же касается той, другой, то сахибу нет нужды опасаться: она получила хорошую плату за свои услуги и не представляет угрозы, потому как по природе своей не болтлива и к тому же в ближайшем будущем не вернется в военный городок или вообще в город, а когда вернется, они уже давно будут в Мардане.

– Но сегодня вечером все увидят, что она воротилась со мной, как я и говорил, а значит, если какие чужаки явятся с расспросами, они ничего не узнают, потому что рассказывать будет не о чем. Я привез чадру для рани-сахибы, старую, но чистую. Она принадлежала моей сожительнице, но я забрал ее, пообещав вместо поношенной и чиненой-перечиненой купить на базаре новую, что я и сделал. По счастью, она женщина рослая – шикари говорит, рани-сахиба тоже высокого роста. Мы вернемся после наступления темноты, и никто не заметит разницы; а уж оказавшись в лачуге, рани-сахиба будет в безопасности. Я скажу, что она малость занедужила и должна лежать в постели. Ей не придется ни с кем разговаривать или даже показываться на глаза кому-либо.

– А что будет, когда настанет время покинуть Гуджарат? – спросил Аш.

– Об этом мы тоже подумали, – сказал Букта. – Все очень просто. Ваш слуга скажет, что его сожительница хочет навестить родственников в Пенджабе и что он согласился довезти ее с собой до Дели или до Лахора, коли вам угодно. Он все устроит. У него есть голова на плечах, у этого патхана. К тому же всем известно, что женщина жила под его покровительством более года, тогда как рани-сахиба исчезла всего несколько дней назад. Теперь что касается нашего собственного возвращения…

Минут через двадцать группа из четырех всадников ехала быстрой рысью через возделанные поля к пыльной широкой дороге, что пролегает между Кхедбрахмой и Ахмадабадом, а выехав на нее, пустилась галопом в южном направлении.

К наступлению сумерек их все еще отделяли многие мили от города Ахмад-шаха. Но они продолжали путь при свете звезд, а когда наконец впереди показались огни военного городка, восходила луна. Путники остановились возле купы деревьев, и Аш снял Джули с седла. Они не разговаривали, ибо уже сказали друг другу все, что надо; к тому же все четверо испытывали тревогу и изрядно устали. Гул Баз отдал свою лошадь Букте, поклонился на прощание Ашу и вместе с Анджули, которая, как положено женщине, держалась на шаг позади него, двинулся по залитой лунным светом дороге к расположенной на окраине военного городка деревушке, где собирался нанять тонгу, чтобы доехать до бунгало.

Через пять дней Аш вернулся в Ахмадабад верхом на одной из лошадей Сарджи, в сопровождении одного из саисов Сарджи.

Прежде чем отбыть обратно с лошадью, саис воспользовался гостеприимством Кулу Рама и других слуг, а перед отъездом поведал хозяевам со множеством подробностей историю о гибели своего господина, который трагически утонул, пытаясь переплыть на коне через одну из многих приливно-отливных рек, впадающих в залив Кач; конь сахиба тоже утонул, а сам сахиб спасся лишь чудом. История от деталей не пострадала, и позже Гул Баз доложил, что рассказчику – да и никому другому – явно и в голову не пришло усомниться в ней.

– Таким образом, еще одно препятствие успешно взято, – сказал Гул Баз. – Что же касается другого дела, здесь тоже все прошло как по маслу. Никто не поставил под сомнение личность женщины, вернувшейся со мной. И никто уже ничего не заподозрит, потому что рани-сахиба не выходит из комнаты, прикидываясь больной. Впрочем, мне кажется, она действительно нездорова: на вторую ночь она закричала во сне так громко, что я проснулся и бросился к ней в лачугу, испугавшись, что ее нашли и насильно увозят. Но она сказала, это просто страшный сон и… – Он осекся, увидев выражение лица Аша, и спросил: – Так значит, с ней такое уже случалось?

– Да. Нужно было предупредить тебя, – сказал Аш, злясь на себя за недомыслие.

К нему самому Шушила во снах больше не являлась, но продолжала лежать тяжким бременем на совести: ее маленькое укоризненное лицо по-прежнему возникало у него перед глазами в самые неожиданные моменты. И если с ним происходит такое, то насколько же хуже должно быть Джули, которая любила свою младшую сестру?

Он спросил, не проснулся ли от криков кто-то из слуг, но Гул Баз так не думал.

– Как вы знаете, моя хижина и бывшая хижина Махду-джи стоят поодаль от остальных, а лачуга, которую занимает рани-сахиба, находится сразу позади моей и потому надежно заслонена от построек, где живут остальные слуги. Но на следующий день я купил опиума и стал давать понемногу рани-сахибе после заката. С тех пор она спит крепко и больше не кричит по ночам, и это хорошо, ибо шикари не ошибался, когда высказал предположение насчет возможной слежки за сахибом.

По словам Гул База, накануне днем к бунгало приходили несколько незнакомцев: один спрашивал работу, другой назвался продавцом лекарств и лекарственных трав, а третий разыскивал неверную жену, которая вроде бы сбежала со слугой какого-то сахиба. Последний из них, узнав, что Пелам-сахиб пару недель назад уехал охотиться в Катхиявар и еще не вернулся, задал много вопросов…

– Мы ответили на все, – сказал Гул Баз. – Посочувствовали его беде и рассказали ему много разных вещей, хотя, боюсь, совершенно для него бесполезных. Что же касается продавца лекарств и прочего, то он, по счастью, сегодня снова торчал возле бунгало, когда сахиб вернулся, и остался послушать рассказ саиса. Потом он собрал свой товар и ушел восвояси, сказав, что должен обслужить еще многих других покупателей и больше не может здесь задерживаться. Едва ли парень вернется: он собственными глазами увидел, что сахиб вернулся, и узнал от саиса, который болтает языком не хуже старой сплетницы, что никакое третье лицо не сопровождало сахиба и шикари, когда они привезли семье сирдара Сарджевана Десая печальное известие о трагедии в Катхияваре.

– Появятсяидругие, – пессимистически заметил Аш. – Вряд ли шпионы визиря так быстро успокоятся.

Гул Баз пожал плечами и высказал мнение, что соглядатаям скоро надоест ошиваться возле бунгало, обмениваясь сплетнями с людьми, которые явно не могут рассказать ничего интересного, и таскаться за сахибом по военному городку, убеждаясь, что он всего лишь занимается такими неподозрительными обыденными делами, как светские визиты, прощальные вечеринки и скучные, но необходимые формальности, которые надлежит уладить со служащими и кассирами железнодорожной станции в связи с поездкой обратно в Мардан.

– Вам нужно побольше ходить туда-сюда каждый день, – посоветовал Гул Баз, – всем своим видом показывая, что вам нечего скрывать и вы не торопитесь с отъездом, и соглядатаям скоро прискучит эта игра. Через неделю-полторы они потеряют к вам интерес, а потом мы спокойно сможем отряхнуть пыль этого зловещего города с наших ног и сесть на поезд, идущий в Бомбей. И да не допустит Всемилостивый, – горячо добавил он, – чтобы у нас когда-нибудь появилась причина вернуться сюда.

Аш рассеянно кивнул, поглощенный мыслями о Джули, которой придется провести еще восемь или десять дней в жаркой, душной крохотной лачуге, не смея высовываться наружу даже ради глотка свежего воздуха и не рискуя засыпать без помощи опиума. Но он внял совету Гул База и в последующие дни постарался постоянно находиться на виду, неспешно занимаясь разными безобидными делами, так как вскоре убедился, что кто-то (вероятно, не один человек, а несколько) действительно проявляет интерес к нему. Хотя Аш не оглядывался через плечо, проверяя, не следует ли кто за ним, он почувствовал бы непрерывную слежку, даже если бы не получил предостережения. Дело было в инстинкте, в том самом инстинкте, который подсказывает животным в джунглях, что за ними крадется тигр, или предупреждает человека, проснувшегося в темноте и тишине, о том, что в комнате присутствует посторонний.

Аш уже испытывал такое чувство прежде и сразу узнал его (оно выражалось в ощущении холодка между лопаток и покалывания в области затылка в сочетании с напряженной и неприятной настороженностью). Он распорядился перенести свою кровать на плоскую крышу бунгало, чтобы любой желающий мог наблюдать за ним и видеть, что по ночам он не уходит из дома ни на какие тайные встречи.

История о безвременной смерти Сарджи и потере несравненного Дагобаза распространилась по военному городку, и Аш принял искренние соболезнования от офицеров и соваров Роуперовской конницы и многих представителей британского сообщества. А также от двоюродного деда покойного, рисалдар-майора, который был тронут скорбью сахиба о погибшем друге и настойчиво просил его не винить себя (но это было не в силах Аша, прекрасно понимавшего, что вина лежит именно на нем, ведь он легко мог запретить Сарджи ехать с ним в Бхитхор).

Тот факт, что родственники и друзья Сарджи поверили в историю, сочиненную Ашем с Буктой, и повторяли ее всем, кто приходил выразить соболезнования, сослужил хорошую службу. У всех складывалось впечатление, будто близкие покойного с самого начала знали, что сирдар и сахиб охотились в местности, которая расположена гораздо дальше к югу от Ахмадабада, чем граница с Раджастханом – к северу от него. Данное обстоятельство, вкупе с поведением Аша и отсутствием свидетельств, что вдова раны находится в Гуджарате (или что она вообще жива), по всей видимости, убедило шпионов визиря, что они идут по ложному следу, и к концу недели Гул Баз доложил, что наблюдение за бунгало больше не ведется.

Той ночью никто не прятался в тени кустов рядом с домом, а на следующее утро, когда Аш выехал верхом в город, он сам понял, что за ним больше не следят, просто нутром почуял. Тем не менее он не стал рисковать и продолжал вести себя так, как если бы опасность еще не миновала. Только по прошествии еще трех дней и ночей, в течение которых он не заметил никаких признаков слежки, он расслабился и стал дышать свободнее – и начал думать о будущем.

После того как наблюдение за ним прекратилось, у него не было причин задерживаться в Ахмадабаде дольше, чем нужно. Но он не мог уехать немедленно, так как две из трех предложенных начальником станции дат отъезда, которые давали возможность заказать билеты сразу на поезд до Бомбея и поезд, идущий оттуда в Дели и Лахор, уже прошли. Последняя дата предполагала задержку еще на несколько дней, но наконец Аш уладил вопрос с билетами и велел Гул Базу заняться подготовкой к отъезду, поскольку у него самого есть другие дела.

Несмотря на треволнения, омрачившие и без того напряженный период после возвращения Аша в военный городок, необходимость заняться обыденными делами оказалась благом. В сочетании с долгими часами вынужденной праздности и еще более долгими бессонными ночами она дала ему предостаточно времени, чтобы разобраться с проблемами будущего. Однако главная проблема оставалась нерешенной: что делать с Джули?

Раньше все казалось очень просто: будь она свободна, он женился бы на ней. Теперь она была свободна и от раны, и от Шушилы, и вроде бы ничто не мешало Ашу жениться. Но трудность заключалась в том, что пропасть между мечтами об отдаленном будущем и реальной действительностью оказалась пугающе широкой, почти непреодолимой…

То же самое можно было сказать и о чувствах Аша по отношению к корпусу разведчиков. В какой-то момент незабываемого путешествия со свадебным кортежем он всерьез подумывал дезертировать – покинуть Индию вместе с Джули, найти убежище в другой стране и никогда больше не увидеть Мардана и Уолли с Зарином. Сейчас у него в голове не укладывалось, как он мог, даже в первом угаре безумной страсти к Джули, помышлять о такой возможности. Впрочем, тогда он был в немилости, изгнан из полка, отослан с границы и понятия не имел, сколь долго продлится ссылка и сочтет ли нужным какой-нибудь будущий командующий корпусом вообще взять его обратно. Но теперь положение вещей изменилось: он получил приказ возвратиться в Мардан и снова приступить к своим служебным обязанностям, которые оставил, когда присоединился к охоте за Дилазах-ханом и похищенными карабинами. О том, чтобы отказаться вернуться, не могло идти и речи. С разведчиками Аша связывали слишком давние и слишком крепкие узы, и даже ради Джули он не мог заставить себя разорвать их и навсегда потерять Уолли и Зарина. Да это и не имело смысла, раз он все равно никогда не сможет открыто назвать Джули своей женой, даже если сумеет убедить кого-нибудь сочетать их браком.

– Проблема заключается вот в чем… – объяснил Аш, обсуждая ситуацию с миссис Виккари, которая была единственным человеком в Гуджарате, кому он мог не просто открыться, но и рассказать свою историю в полной уверенности, что почтенная дама сохранит ее в тайне и выслушает все беспристрастно, без всякого предубеждения насчет происхождения Джули или его собственного.

Он нуждался не в совете (прекрасно понимая, что не последует совету, идущему вразрез с его желаниями), а в собеседнике.

В разумном и сочувственном собеседнике, который любил Индию так же, как он сам, и с которым он мог обсудить ситуацию и благодаря этому привести в порядок собственные мысли. И миссис Виккари не обманула ожиданий: она не осудила и не похвалила желание Аша жениться на индусской вдове и не пришла в ужас ни от такого его намерения, ни от мнения Анджули, что в законном браке нет необходимости.

– Видите ли, – сказал Аш, – как только о нашем браке станет известно, она окажется в опасности.

– И вы тоже, – заметила Эдит Виккари. – Пойдут разговоры, а в Индии молва бежит быстро.

Разумеется, дело было именно в этом; и Аш проникся к миссис Виккари невыразимой благодарностью за то, что она сразу поняла суть проблемы, а не принялась приводить более очевидные доводы против подобного брака – начиная с того, что, покуда он не достигнет возраста тридцати лет или не дослужится до майора, он не вправе жениться без согласия своего командира (которого при существующих обстоятельствах точно не получит), и завершая тем, что в полку вроде корпуса разведчиков, где служат мусульмане, сикхи, индусы и гуркхи, британский офицер, женившийся на индусской вдове, неминуемо станет предметом всеобщего порицания. Таким поступком он посеет раздоры среди подчиненных, оскорбив не только индусов с их кастовым сознанием, но, вероятно, также и сикхов; мусульмане будут презирать его за неуважение к собственной религии, а сикхи, мусульмане и гуркхи, вместе взятые, станут подозревать его в симпатии к единоверцам жены всякий раз, когда ему придется разбирать споры между индусом и приверженцем иной веры либо представлять того или другого к присвоению очередного звания. Разведчики попросят его уволиться, и ни один полк индийской армии не примет его по вышеперечисленным причинам.

Аш прекрасно понимал это, как понимала и миссис Виккари. Но обо всем этом не стоило беспокоиться по той простой причине, что, даже если у него получится жениться на Джули, такой поступок, совершенный открыто, будет равносилен подписанию ей смертного приговора (да и ему самому тоже), поскольку подобный брак, едва лишь о нем станет известно, неизбежно вызовет много разговоров, предположений и пересудов. В стране вроде Индии, где не только полки, но и государственные служащие, офицеры медицинской службы, полицейские, священнослужители, торговцы и прочие британцы – все в сопровождении большого количества слуг-индийцев – постоянно перебираются с одного места на другое по первому же требованию начальства, такого рода история непременно будет обсуждаться в клубах всех военных городков от Пешавара до Тривандрама и на всех базарах, где слуги «сахиб-логов» собираются посудачить о делах ангрези и рассказать сплетни своего военного городка. А в Индии слухи разносятся быстрее, чем в любой другой стране мира…

В скором времени в Бхитхоре узнают, что тот самый офицер разведчиков, который сопровождал невест покойного раны на бракосочетание (и находился в Гуджарате в то время, когда рана умер, а одна из вдов исчезла), впоследствии женился на индусской вдове. Визирь сложит два и два вместе, получит правильный результат и отправит своих шпионов расследовать ситуацию, после чего смерть Джули будет всего лишь вопросом времени, причем весьма непродолжительного. Бхитхор потребует мести за смерть своих подданных – всех солдат, погибших в сражении у прохода к тайной дороге Букты, – и за тяжкое оскорбление, которое нанесли княжеству похищением вдовы покойного раны.

– Брак придется сохранить в тайне, – сказал Аш.

– Значит, вы все-таки намерены жениться на ней, хотя говорите, что сама она не видит необходимости в законном браке?

Но Аш всегда отличался крайним упрямством.

– А как же иначе? Неужели вы думаете, что она нужна мне в качестве любовницы, наложницы? Я хочу знать, что она моя жена, пусть даже я не смогу открыто называть ее так. Я… я просто должен жениться. Не могу объяснить….

– Вам не нужно ничего объяснять, – сказала Эдит Виккари. – На вашем месте я чувствовала бы то же самое. Конечно, вы должны жениться на ней. Но это будет непросто.

Трудность, пояснила она, заключается в следующем: поскольку брак является церковным таинством, ни один священник не согласится сочетать брачными узами христианина и индуску, пока не получит доказательств, что последняя действительно обратилась в христианство.

– Над Богом нельзя смеяться, знаете ли, – мягко заметила миссис Виккари.

– Я и не собирался смеяться. Но я никогда не считал Его англичанином, или евреем, или индийцем, или представителем любой другой национальности, которые мы придумали для себя. И я не думаю, что Он различает нас по национальному признаку. Но я с самого начала сознавал, что церковь не поженит нас, как не поженили бы жрецы Джули, даже если бы я рискнул обратиться к ним с такой просьбой, чего я не сделаю. Может, мировой судья?..

Миссис Виккари решительно помотала головой. Она знала местного британского судью гораздо лучше, чем Аш. Мистер Чедвик, заверила она, не пойдет на такое ни под каким видом. Вдобавок он непременно доложит о просьбе Аша насчет брачной лицензии комиссару, который не только придет в не меньший ужас, но еще и примется задавать разные неприятные вопросы. А когда начнутся расспросы, пиши пропало.

– Да, – горько сказал Аш. – Нам нельзя идти на такой риск.

Казалось, выхода нет. Просто невероятно, глупо и несправедливо, чудовищно несправедливо, что два взрослых человека, желающих пожениться, не вправе этого сделать, хотя от их брака никому не станет хуже. Это ведь сугубо личное дело, и если люди могут сочетаться браком в море без мирового судьи и лицензий, как та пара на «Кентербери-Касл», наверняка есть такой же простой способ пожениться на суше, и он…

– Боже, ну конечно! – возбужденно выпалил Аш, вскакивая на ноги. – Рыжий Стиггинз! «Морала»! Как же я раньше не подумал об этом?

Рыжий вроде бы говорил, что отправляется в Карачи через несколько недель, и приглашал Аша присоединиться к нему. И если «Морала» еще не отплыла…

Задержавшись лишь на секунду, чтобы горячо обнять озадаченную миссис Виккари, он выбежал из ее гостиной, крича Кулу Раму, чтобы живо подал коня, и через десять минут любой, кому случилось находиться вне дома в самый жаркий час дня, мог увидеть некоего сахиба, скачущего во весь опор по залитой ослепительным солнечным светом дороге военного городка в сторону города.

Практичный и расчетливый гуджаратец, который вел дела капитана Стиггинза на полуострове, держал маленькую контору на улице рядом с Дарипурскими воротами. Он предавался обычному полуденному отдыху, когда к нему ворвался упомянутый сахиб и нетерпеливо осведомился, отплыла ли уже «Морала» в Карачи и если нет, то когда она отплывает и откуда. На сей раз Ашу повезло: «Морала» еще не вышла в рейс, хотя собиралась выйти в самом скором времени – через день или два при благоприятном ходе событий и точно не позже конца недели. Судно стоит в Камбейском заливе, в его верхней оконечности, и если сахиб желает что-нибудь передать капитану…

Сахиб желал и был благодарен за предложение, ибо времени писать письма у него не оставалось.

– Скажите мистеру Стиггинзу, что я принимаю его приглашение: пусть он ждет меня завтра и ни в коем случае не отплывает без меня.

Предстояло еще многое сделать, а времени оставалось мало, потому что порт Камбей находился в добрых шестидесяти милях от Ахмадабада, и Аш поскакал обратно к своему бунгало с такой же головокружительной скоростью, с какой покинул дом миссис Виккари.

Капитан Стиггинз поскреб мозолистым пальцем заросший медно-красной щетиной подбородок и задумчиво смотрел на Аша целых две минуты, обдумывая дело. Потом он медленно проговорил:

– Ну… не могу сказать, что я шибко похож на блестящего капитана парового пакетбота, да и старая «Морала» отнюдь не первоклассное пассажирское судно. Но тем не менее я полноправный хозяин этой посудины, и я не вижу, почему бы мне не сделать все то, что может сделать парень в сюртуке с медными пуговицами на борту какого-нибудь шикарного парохода.

– Так ты сделаешь это, Рыжий?

– Знаешь, сынок, я никогда прежде не занимался такими вещами, а потому не могу поручиться, что это будет иметь законную силу. Но полагаю, это твоя головная боль, а не моя. А поскольку мы с тобой друзья, я готов рискнуть головой и обвенчать вас… Тише, тише, придержи лошадей, сынок. Я сказал, что сделаю это в виде одолжения, но я не собираюсь делать это здесь и сейчас. Ни ради тебя, ни ради кого-то другого я не стану притворяться, будто эта лужа – океан, так что тебе придется подождать, пока мы не окажемся достаточно далеко от суши и на полпути отсюда до Чахбара, ясно? Тогда запись в бортовом журнале будет выглядеть гораздо убедительнее. А по моему разумению, парень, тебе надобно сделать все возможное, чтобы эта твоя выходка выглядела делом вполне законным и честным. Таковы мои условия, сынок. Принимай их – или отказывайся от моих услуг.

– Где находится этот Чахбар, черт возьми? Я думал, ты идешь в Карачи.

– Иду. На обратном пути. Планы изменились. Видимо, ты был слишком занят собственными проблемами и не заметил, что вот уже почти три года в стране свирепствует голод, особенно на юге. Вот почему я везу груз хлопка в Чахбар, расположенный на побережье Мекрана[19], а возвращаюсь с грузом зерна. Рейс длинноватый, но на обратном пути я могу высадить тебя на берег в любом угодном тебе месте. Ну как, ты согласен?

Аш надеялся жениться по возможности скорее, но он понимал разумность доводов капитана Стиггинза, да у него и не было иного выбора, кроме как принять его условия. Они решили отложить церемонию бракосочетания до поры, когда Синд и устье Инда останутся далеко позади и «Морала» возьмет курс на север, к Рас-Джевану. Пока же Рыжий галантно предоставил свою каюту в распоряжение Анджули, а сам на все время плавания перебрался в каюту к своему помощнику, некоему Макналти. Впрочем, все трое мужчин (да и вообще все на борту, коли на то пошло) предпочитали спать на палубе, и только Анджули оставалась в каюте.

«Морала» могла похвастаться лишь четырьмя каютами, и, хотя каюта Рыжего, безусловно, была лучшей из них, она имела весьма скромные размеры и в это время года в ней было душно и жарко. Но первую часть путешествия Анджули безвыходно провела в ней, так как плохо переносила качку и сразу же свалилась с жестоким приступом морской болезни, продолжавшимся несколько дней, по прошествии которых они уже пересекли тропик Рака и поплыли по морю, испещренному пятнами ила, приносимого сюда течением Инда и остальных четырех больших рек Пенджаба.

Гул Баз, настоявший на том, чтобы сопровождать Аша, поначалу тоже тяжело недомогал, но довольно скоро привык к качке и поднялся от болезни. Анджули же шла на поправку медленно. Ее продолжали мучить дурные сны, и, поскольку днем кошмары казались менее страшными, она спала большую часть дня, а по ночам бодрствовала, держа две масляные лампы зажженными от заката от рассвета, даром что от них в тесной душной каюте становилось еще жарче.

Аш заботливо ухаживал за Джули и тоже взял за обыкновение спать днем, чтобы иметь возможность проводить с ней хотя бы часть ночи. Но, даже оправившись от морской болезни, она по-прежнему не обнаруживала склонности к разговорам и при любом, даже самом туманном и косвенном намеке на Бхитхор или события недавнего прошлого впадала в оцепенение и устремляла в пустоту прежний жутковатый остекленелый взгляд. Поэтому Аш ограничивался разговорами только о своих делах и планах на совместное будущее, однако он подозревал, что она не слышит и половины произносимых им слов, прислушиваясь к другим голосам.

Он несколько раз убедился в справедливости своего предположения, намеренно прерывая речь на полуфразе и обнаруживая, что Джули даже не заметила этого. Если он спрашивал, о чем она думает, она приходила в смятение и говорила: «Ни о чем», – но однажды вечером, когда вопрос прозвучал внезапно и застал ее врасплох, она ответила: «О Шушиле».

Вряд ли Аш мог надеяться, что к настоящему времени Джули перестанет изводить себя мыслями о Шушиле, если он сам не сумел сделать этого. Но он молча встал и вышел из каюты, и через полчаса не Аш, а Гул Баз постучался к ней в дверь с ужином. Аш был занят другим делом.

Он пришел со своими проблемами к капитану Стиггинзу и, подбодренный крепчайшим капитанским бренди, изливал душу этому сочувственно настроенному джентльмену.

– Дело в том, что у нее сестра всегда стояла на первом месте, с самого начала, – горько объяснил Аш. – Раньше я считал, что я единственный, кого она по-настоящему любит, и что она осталась с Шу-шу только из привязанности и сильного чувства долга. Но похоже, я ошибался. В свое время я пытался уговорить Джули бежать со мной, знаешь ли, но она отказалась из-за Шу-шу… Господи, как я возненавидел самый звук этого имени!

– Ты ревновал, ясное дело, – кивнул Рыжий.

– Ну конечно. А ты бы не ревновал на моем месте? Черт побери, Рыжий, я любил ее. И по-прежнему люблю и буду любить всегда. Если бы не ее сестрица!..

– Но теперь бедняжка умерла, и у тебя больше нет причин для ревности, – успокаивающе заметил Рыжий.

– Очень даже есть, ведь и сейчас – а в действительности сейчас больше, чем когда-либо, – она стоит между нами. Говорю тебе, Рыжий, она с таким же успехом могла бы находиться здесь, на корабле, выжимая из Джули последние соки, плача, хныча, требуя сочувствия и внимания, как она всегда делала. Иногда я готов поверить, что призраки действительно существуют и что призрак Шушилы последовал за нами сюда и всячески старается отнять у меня Джули.

– Не болтай ерунду! – раздраженно рявкнул капитан. – В жизни не слышал такого вздора. Призраки, ну прямо! Чего еще придумаешь? – Он пододвинул бутылку к Ашу. – Лучше хлебни-ка еще бренди, сынок. Тебе не повредит хорошенько напиться для разнообразия и утопить все печали в спиртном. У меня такое впечатление, что ты слишком крепко задраивал свои люки в последнее время. Тебе пойдет на пользу, коли ты их отдраишь и маленько проветришься. Негоже держать всё в душе так долго, чтобы под конец начать ревновать к бедной девчонке, которая давно умерла. Это вредно для здоровья.

– Да нет, дело не в этом, – сказал Аш, снова наполняя стакан неверной рукой. – Ты не понимаешь, Рыжий. Именно потому, что она умерла, я боюсь… я боюсь…

Его зубы застучали о край стакана, когда он глотнул неразбавленного спирта.

– Чего ты боишься? – осведомился Рыжий, нахмурившись. – Что твоя Джули не забудет свою сестру? Так разве ж это плохо? Если бы она забыла, ты наверняка счел бы ее бессердечной особой и был бы прав. Дай бедной девушке немного времени, и ты увидишь, что тебе нечего бояться: рано или поздно она непременно перестанет горевать.

Аш осушил стакан и снова потянулся за бутылкой, раздраженно заметив, что, разумеется, она перестанет горевать когда-нибудь и что, конечно же, он не надеется, что она забудет сестру. Он боится не этого.

– Тогда чего же?

– А вдруг она не сможет забыть, что именно я убил Шушилу?

– Что ты сделал? – воскликнул Рыжий, глубоко потрясенный.

– Разве я не говорил тебе? Я застрелил ее, – сказал Аш.

Он объяснил, почему так получилось, и Рыжий, прежде чем ответить, немного помолчал, тяжело дыша, и проглотил солидную порцию бренди. Наконец он высказал свое мнение, но оно мало утешило Аша.

– Трудно представить, что еще ты мог сделать, – задумчиво промолвил капитан Стиггинз. – Но я тебя понимаю. В то время, видимо, она думала лишь о том, как избавить младшую сестру от мучительной смерти в огне. Теперь же, когда все осталось позади, она, наверное, винит себя за то, что не дала девушке поступить сообразно ее желанию, а тебя – за то, что ты выступил в роли палача, так сказать.

– Да. Именно этого я и боюсь. Тогда она была полна непреклонной решимости. Она умоляла меня сделать это. Но сейчас… сейчас я думаю, что она была не в своем уме. Она помешалась от горя, и, оглядываясь назад, я не уверен, что и сам я находился во вполне вменяемом состоянии. Наверно, все мы плохо соображали… но Джули пришлось гораздо тяжелее, чем остальным, ведь Шу-шу значила для нее больше всех на свете и она не могла вынести мысль о страшных муках, какие предстоит претерпеть ее сестре. Она хотела, чтобы я застрелил ее прежде, чем языки пламени подберутся к ней, и я сделал это. Мне не следовало этого делать, и я безумно жалею о своем поступке, ибо я коварно лишил Шу-шу возможности стать святой. А теперь, боюсь, Джули при виде меня всякий раз вспоминает, что именно я убил ее дорогую сестру.

– Чушь собачья! – грубо выпалил Рыжий.

– О, я не хочу сказать, что она винит меня в убийстве. Она прекрасно понимает: я сделал это только для нее и, будь моя воля, мне не пришло бы в голову рисковать нашими жизнями, задерживаясь там в ожидании удобного момента, чтобы застрелить несчастную. Но как бы ясно она ни понимала это умом, в глубине души она знает, что мне было наплевать на Шу-шу, – и в этом-то все и дело.

– Да, я понимаю, – задумчиво проговорил Рыжий. – Если бы ты любил девушку и пошел на такой шаг по этой причине – из любви к ней, так сказать, – тогда бы не имело особого значения, что ты… гм… убил ее.

– Вот именно. Но я ее не любил. Ты скажешь, я просто ревновал, но дело было не только в ревности: меня бесило влияние, которое она имела на Джули. И мне кажется, сейчас Джули вспоминает о том, как плохо я к ней относился, добавляет это ко всему прочему и понимает, что, независимо от своей воли, уже не в силах относиться ко мне, как прежде. Ее трудно винить. Хотя я по-прежнему не вижу, что еще можно было сделать, меня ни на минуту не оставляют сожаления, что я застрелил эту чертову Шушу – и если я испытываю такие чувства, то почему бы Джули не чувствовать то же самое? Боже, ну и дела! Давай откупорим еще одну бутылку, Рыжий. Я хочу последовать твоему совету и напиться.

Они оба изрядно напились (правда, Рыжий, более привычный к спиртному, не так сильно, как Аш). И видимо, совет оказался стоящим, а может, дело в справедливости изречения «Признание облегчает душу», но впоследствии Аш почувствовал себя значительно спокойнее и стал меньше волноваться по поводу будущего, хотя уже не повторял прежней ошибки и не спрашивал Джули, о чем она думает. Она по-прежнему оставалась болезненно худой и очень бледной, но это обстоятельство Аш относил на счет страшной духоты в каюте Рыжего. Он не сомневался, что, когда они поженятся и Джули, поддавшись на его уговоры, станет выходить на палубу, на свежий воздух, ее здоровье непременно поправится, а вместе с ним и настроение.

Они сочетались браком через два часа после того, как побережье Синда скрылось из виду и «Морала» взяла курс на Рас-Джеван и Чахбар. Церемония состоялась в два тридцать пополудни в маленькой тесной кают-компании. Свидетелями стали помощник капитана Энгус Макналти (он был родом из Данди и высказал осторожное предположение, что он, возможно, пресвитерианин) и старый друг Рыжего Хаим Эфраим, пожилой еврей из Кача, который имел деловые интересы в Персии и договорился доплыть с капитаном Стиггинзом до Чахбара. Сам Рыжий называл себя вольнодумцем (что бы он ни подразумевал под этим), но по случаю бракосочетания он надел свой лучший костюм и говорил голосом столь серьезным и проникновенным, что Гул Баз, наблюдавший за короткой церемонией от двери, исполнился уверенности, что капитан «Моралы» в частной жизни является чрезвычайно мудрым и благочестивым гуру.

Праведный мусульманин, Гул Баз томился дурными предчувствиями. Но он не стал ничего говорить, поскольку было уже слишком поздно. Слишком поздно стало с того самого дня, когда хаким из Каридкота и его толстый слуга подъехали на наемной двуколке к бунгало сахиба и он, Гул Баз, не сумел отослать незваных гостей прочь. Эта индусская вдова была совсем не такой женой, какую он ожидал увидеть рядом со своим сахибом, а кроме того, он не одобрял смешанные браки точно так же, как Кода Дад-хан или мистер Чедвик. Вдобавок Гул База нисколько не радовала перспектива объяснять Кода Даду и его сыновьям, почему все так получилось и какое участие он сам принимал в этой истории, хотя он совершенно не представлял, как можно было отказать сахибу в помощи или вообще помешать ему отправиться в Бхитхор. Тем не менее сегодня он вознес свои собственные молитвы о безопасности, благополучии и счастье жениха и невесты и попросил Всемогущего даровать им долгую жизнь и много сильных сыновей.

Анджули, в прошлом набожная индуска, уже несколько лет не молилась, придя к мысли, что либо богов не существует, либо они отвернулись от нее по каким-то своим причинам (возможно, из-за ее смешанной крови). Не молилась она и сейчас, а вместо свадебного платья на ней была чадра. Впрочем, это обстоятельство никому из присутствующих не показалось странным, потому что западные невесты по традиции носят белое и идут к алтарю с закрытым вуалью лицом, а на Востоке вдовий траур не черного цвета, а белого.

С одного бока этого одеяния Аш сделал небольшой разрез, чтобы можно было взять Джули за руку. Все остальное скрывалось под чадрой, и присутствовавшие на свадьбе гости не видели ничего, кроме этой маленькой квадратной ладони. Но как ни странно, все они на основании одного только этого свидетельства тут же уверились, что невеста лейтенанта Пелам-Мартина – женщина редкой красоты и очарования. Они также не сомневались, что она говорит и понимает по-английски: Аш научил Джули нескольким словам, которые положено говорить невесте, и, когда настало время, она произнесла их тихим внятным голосом, воспроизведя интонацию столь точно, что любой человек, ничего о ней не знающий, запросто предположил бы, что под дешевой хлопчатобумажной чадрой скрывается благовоспитанная добропорядочная мисс.

Аш не догадался купить в Ахмадабаде кольцо, а сам он не носил печатки, поэтому он взял часть часовой цепочки и, соединив концы, получил тонкое колечко из золотых звеньев. Его-то он и надел на палец Анджули: «Этим кольцом я обручаюсь с тобой…» Короткая церемония, сделавшая Анджули его женой, продолжалась менее десяти минут. После того как все закончилось, Джули вернулась в свою каюту, а Аш остался пить вино, выставленное Рыжим, и принимать поздравления и добрые пожелания.

День выдался чрезвычайно жаркий, и, даже несмотря на морской ветер, температура в кают-компании была выше тридцати градусов, но к вечеру она должна была упасть, и, когда сгустится темнота, полуют станет прохладным и приятным местом для первой ночи медового месяца – если, конечно, Анджули согласится покинуть каюту.

Аш надеялся, что уговорить ее не составит особого труда. Сам он не собирался париться в каюте. Джули пора уже перестать горевать о смерти Шушилы, пора обратить взгляд в будущее, а не в прошлое и осознать наконец, что хватит уже скорбеть. Скорбь не возвращает мертвых к жизни, и ей не в чем себя упрекнуть. Она сделала для Шу-шу все, что могла, а теперь должна утешиться этим и найти в себе мужество оставить в прошлом черные годы и возлюбленный призрак младшей сестры.

Для начала Аш попросил Рыжего предоставить в их распоряжение полуют над его каютой, и сей благожелательный человек не только согласился сделать это, но и распорядился отгородить палубу полуюта парусиновыми полотнищами для большей уединенности, а также натянуть над ней тент, который бы днем давал тень, а ночью защищал от росы.

Аш ожидал, что новобрачная станет возражать против предложения покончить с затворничеством, и приготовился всячески уговаривать и упрашивать ее. Однако в этом не возникло необходимости. Анджули согласилась проводить большую часть дня на палубе, а не в каюте, но согласилась с равнодушием, свидетельствовавшим о полном отсутствии интереса к происходящему. У Аша вдруг создалось жутковатое впечатление, что она поглощена какими-то своими мыслями и что грядущая ночь – их первая брачная ночь – не имеет для нее особого значения: просто очередная ночь, и какая разница, проведет ли она ее вместе с ним на палубе или одна в каюте? На какой-то ужасный миг он по-настоящему испугался, что, будь у нее выбор, Джули предпочла бы последнее, и он не осмелился спросить у нее, так это или нет, страшась возможного ответа.

Уверенность Аша в своей способности заставить ее забыть прошлое и снова стать счастливой испарилась, и неожиданно для себя он снова задался вопросом, любит ли она его хоть сколько-нибудь, или же события последних нескольких лет истребили в ней любовь, как ветер и вода истачивают незыблемую с виду скалу. Внезапно он понял, что не знает ответа, и, устрашенный сомнениями, отвернулся от Джули и неверной поступью вышел из каюты. Остаток дня он провел в одиночестве на полуюте, глядя на медленно движущиеся тени парусов и содрогаясь при мысли о грядущей ночи: а вдруг она отвергнет его или отдастся ему без любви, что еще хуже?

К часу заката ветер посвежел, умеряя солоноватый дневной зной. По мере того как море темнело и небо меняло цвет с зеленого на фиолетовый, а потом на густо-синий, пена под водорезом начала фосфоресцировать, и натянутые парусиновые полотнища стали серо-стальными на фоне блистающего звездного неба. Гул Баз с каменным лицом принес на полуют поднос с ужином, а позже расстелил широкий толстый рисай на палубе под навесом, положил на него несколько подушек и сообщил бесстрастным тоном, что рани-сахиба, то есть мем-сахиба, уже поела и будут ли у сахиба еще какие-нибудь распоряжения?

У сахиба таковых не имелось, и Гул Баз, налив кофе в медную кружку, удалился с почти нетронутым подносом. Корабельный колокол пробил очередную вахту, и откуда-то снизу Рыжий, его помощник и старый Эфраим пьяным хором проревели «доброй ночи», после чего Макналти добавил еще несколько слов, которых Аш не разобрал, но которые, похоже, изрядно развеселили его товарищей. Вскоре их хохот стих, а потом постепенно замер и гул голосов, доносившийся с кормы, где коротали вечер матросы-индийцы, и в ночи воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом моря да монотонным скрипом дерева, пеньки и туго натянутой парусины.

Аш долго сидел, прислушиваясь к этим звукам; он не хотел уходить с полуюта, потому что по-прежнему не знал, как его примет жена, и безумно боялся встретить отпор. Сегодня сбылась заветная мечта, и эта ночь должна была стать счастливейшим моментом его жизни. Однако он сидел здесь, терзаясь сомнениями, мучаясь неуверенностью и томясь страхом, какого не испытывал никогда прежде, ведь если Джули отвергнет его, это будет означать конец всему – последнюю и окончательную победу Шушилы.

Пока Аш колебался, собираясь с духом, он вдруг вспомнил, как Уолли декламировал строки, написанные два века назад одним из его многих героев, Джеймсом Грэмом, маркизом Монтрозом: «Боится он своей судьбы, его заслуги – вздор. Он не получит без борьбы победу иль позор…»

Аш криво улыбнулся, приветственно вскинул руку и сказал вслух, как если бы друг находился здесь собственной персоной:

– Ладно. Я спущусь вниз. Но боюсь, мои заслуги – вздор.

После свежего ночного воздуха маленькая, ярко освещенная каюта показалась нестерпимо жаркой и насквозь пропитанной запахом керосина. Анджули стояла у открытого иллюминатора, глядя на мерцающее великолепие фосфоресцирующего моря, и не услышала щелчка дверной щеколды. Что-то в ее позе – в наклоне головы и в линии длинной черной косы – так сильно напомнило Ашу маленькую девочку Каири-Баи, что почти непроизвольно он назвал ее детским именем, прошептав чуть слышно:

– Каири…

Анджули резко повернулась к двери, и в глазах у нее мелькнуло выражение, которое нельзя было спутать ни с каким другим. В следующий миг оно исчезло, но Аш успел увидеть его и узнать: это был дикий ужас. Точно такое же выражение он видел однажды в глазах Дилазах-хана – вора, предателя и в прошлом солдата корпуса разведчиков. А позже, одной лунной ночью три года назад, видел его в безумном взгляде Биджу Рама, и совсем недавно – в вытаращенных от ужаса глазах пятерых связанных слуг с заткнутыми ртами, сидевших в чаттри в Бхитхоре.

Увидеть сейчас такое выражение в глазах Анджули было все равно что подвергнуться яростной атаке с совершенно неожиданной стороны, и сердце у Аша оборвалось и кровь отхлынула от лица.

Лицо самой Анджули посерело от страха, и она проговорила, с трудом шевеля губами:

– Почему ты назвал меня так? Ты никогда…

Голос у нее пресекся, и она схватилась руками за горло, словно задыхаясь.

– Наверное, потому, что ты напомнила мне ее, – медленно сказал Аш. – Прости меня. Я должен был помнить, что тебе не нравилось, когда я называл тебя этим именем. Я не подумал.

Анджули потрясла головой и бессвязно пролепетала:

– Нет. Нет, дело не в этом… Я не возражаю… Просто… Ты заговорил так тихо, и мне показалось… мне показалось, что это…

Она запнулась и умолкла, и Аш спросил:

– Ты подумала – это кто?

– Шушила, – прошептала Анджули.

Тихо плещущая за иллюминатором вода словно подхватила напевные шипящие звуки этого имени и принялась повторять снова и снова: Шушила, Шушила, Шушила… Внезапно в душе Аша вскипела лютая ярость, и он с грохотом захлопнул за собой дверь, в два шага пересек каюту, схватил свою жену за плечи и тряхнул с такой силой, что она задохнулась.

– Не смей произносить при мне это имя, – сквозь зубы процедил Аш. – Ни сейчас, ни когда-либо впредь! Ты поняла? Оно мне осточертело. Пока твоя сестра была жива, мне приходилось стоять в стороне и смотреть, как ты жертвуешь ради нее собой и нашим будущим, но и после ее смерти ты, похоже, по-прежнему полна решимости отравить нашу жизнь, беспрестанно думая, тоскуя и скорбя о ней. Она умерла, но ты отказываешься признать это. Ты не желаешь отпускать ее, так ведь?

Он в бешенстве оттолкнул Анджули, которой пришлось схватиться за стенку, чтобы не упасть, и хрипло проговорил:

– Отныне ты дашь бедной девушке упокоиться с миром и прекратишь призывать ее. Теперь ты моя жена, и будь я трижды проклят, если соглашусь делить тебя с Шу-шу. Мне не нужны в постели две женщины, каждая из которых – призрак, а потому решай здесь и сейчас: я или Шушила. Ты не можешь жить с нами обоими. И если Шу-шу по-прежнему значит для тебя гораздо больше, чем я, или если ты винишь меня в том, что я убил ее, тогда тебе лучше вернуться к своему брату Джхоти и забыть, что ты вообще знала меня, не говоря уже о том, что вышла за меня замуж.

Анджули смотрела на него так, словно не верила своим ушам, а когда к ней вернулся дар речи, она, задыхаясь, проговорила:

– Значит, вот что ты думаешь!

И начала смеяться. Пронзительный истерический смех сотрясал ее изможденное тело так же сильно, как недавно сотрясали руки Аша, и он все продолжался, продолжался… пока Аш, испуганный истерикой, не отвесил ей пощечину. Тогда она умолкла, дрожа мелкой дрожью и хватая ртом воздух.

– Извини, – отрывисто сказал Аш. – Не стоило этого делать. Но я не хочу, чтобы ты уподоблялась своей истеричной сестре, точно так же, как не хочу, чтобы ты делала из нее священного идола.

– Ты дурак, – выдохнула Анджули. – Дурак!

Она подалась к нему. Глаза ее утратили прежнее безучастное выражение и горели презрением.

– Неужели ты не разговаривал ни с кем в Бхитхоре? Тебе следовало бы поговорить и узнать правду. Не сомневаюсь, об этом болтали на всех базарах. А даже если нет, хаким-сахиб наверняка все знал или, по крайней мере, подозревал. И все же ты – ты! – решил, что я горюю о ней!

– Тогда о ком же? – резко спросил Аш.

– Да о себе самой. О своей слепоте и глупости, не позволявшей мне видеть очевидное, и о своем самомнении, заставлявшем меня считать, что я для нее незаменима. Ты не представляешь, каково мне пришлось… и никто не в силах представить. Когда Гита умерла, у меня не осталось никого, кому я могла бы доверять, совсем никого. Иногда мне казалось, что я сойду с ума от страха, и несколько раз я пыталась покончить с собой, но мне не давали – она не хотела, чтобы я умерла: это был бы слишком легкий выход. Однажды ты предупредил меня, чтобы я никогда не забывала, что она дочь нотч. Но я не пожелала тебя слушать. Я не верила…

Голос у нее пресекся. Аш взял ее за руки, подвел к ближайшему креслу, усадил в него и принес ей чашку воды. Он стоял рядом, пока она пила, а потом сел на край койки напротив нее и спокойно сказал:

– Мне и в голову такое не приходило. Похоже, мы совершенно неправильно понимали друг друга. Расскажи мне все, ларла.

Это была долгая и мерзкая история, и, слушая ее, Аш уже не удивлялся, что вдова, которую он похитил из Бхитхора, так мало похожа на невесту, которую он сопровождал туда двумя годами ранее.

Ибо он оказался прав насчет Шушилы. Она действительно показала себя истинной дочерью Джану-рани – бывшей нотч, которая не останавливалась ни перед чем, чтобы добиться своего, и без малейших угрызений совести устраняла любого, кого считала помехой на своем пути.

Анджули рассказала обо всем так, словно с самого начала разгадала Шушилу, хотя в действительности дело обстояло иначе.

– Видишь ли, – начала она, – я поняла это уже под конец. Но многие вещи прояснились для меня только после побега из Бхитхора, когда я пряталась в лачуге за твоим бунгало и у меня не было иных занятий, кроме как сидеть и думать – и вспоминать. Вероятно, теперь мне известно все, и если я рассказываю свою историю так, словно я знаю мысли и слова Шушилы, а также прочих людей, с которыми почти или совсем не общалась, я не так уж грешу против истины. В определенном смысле я действительно все знала, ведь в занане, где повсюду глаза и уши и слишком много длинных языков, почти ничего нельзя утаить. Гита, две мои камеристки и одна бхитхорская служанка, тоже желавшая мне добра, рассказывали мне обо всем, что слышали. А та гнусная мегера, которую ты оставил в чаттри связанной и с заткнутым ртом, обожала сплетничать и непременно сообщала мне все, чем надеялась причинить мне боль. Но я не могла заставить себя плохо думать о Шушиле… не могла. Я считала, что она понятия не имеет о вещах, которые творятся от ее имени, и не сомневалась, что они делаются по приказу раны, без ее ведома или согласия. Я полагала, что женщины, желающие мне добра, ошибаются, а мои зложелательницы все придумывают, чтобы помучить меня, – и потому я не слушала ни первых, ни вторых. Но в конце концов… в конце концов я поверила. Сама Шушила – моя сестра! – все сказала мне. Что касается раны, то здесь я тоже должна была предвидеть, как все повернется, потому что я уже видела такое прежде, но тогда на месте раны был наш брат Нанду. Кажется, я тебе рассказывала. Нанду грубо обращался с Шушилой, и все думали, что она его возненавидит. Но она привязалась к нему всем сердцем, так сильно, что порой ее слепая преданность немного задевала меня и я стыдилась своих недостойных чувств. Однако это ничему меня не научило. Когда она влюбилась до беспамятства в порочное, развратное, источенное болезнями существо – своего мужа, я не могла понять этого, хотя безмерно обрадовалась за нее и, не задумываясь о возможных последствиях, от души благодарила богов, позволивших ей обрести счастье в браке, которому она отчаянно противилась и которого безумно страшилась.

– В том, что касается твоей сводной сестры, я готов поверить всему, – сказал Аш, – но только не тому, что она полюбила рану. Вероятно, она притворялась.

– Нет. Ты не понимаешь. Шушила ничего не знала о мужчинах, а потому не могла верно судить о них. Да и как иначе, если, кроме своего отца, своих братьев, Нанду и Джхоти, да своего дяди, с которым встречалась очень редко, из мужчин она прежде видела лишь двух евнухов занана, старых и жирных? Она знала одно: священный долг каждой женщины – во всем подчиняться мужу, почитать его, как бога, выполнять все его желания, нарожать ему много детей и угождать ему в постели, чтобы он не обратился к женщинам легкого поведения. В последнем отношении, насколько мне известно, Шушилу по распоряжению Джану-рани наставляла знаменитая куртизанка, чтобы она не разочаровала своего супруга, когда выйдет замуж. Возможно, именно это пробудило в ней сладострастие, о котором я не подозревала, или же оно было присуще ей от рождения, но скрывалось от меня. Так или иначе, оно в ней было… Я бы в жизни не поверила, что мужчина вроде раны, предпочитающий женщинам юношей и мальчиков, сумеет удовлетворить Шушилу. Однако, по всей видимости, он сумел, ибо с первой же брачной ночи она всецело предалась ему – сердцем, душой и телом. И хотя я не знала этого, с той самой ночи она возненавидела меня, ведь я тоже была его женой, а евнухи, желавшие нас поссорить, по секрету сообщили ей, что рана падок на высоких женщин, так как они больше похоже на мужчин, и что он отзывался обо мне благосклонно. Это было неправдой, но возбудило в ней ревность. Несмотря на то что Шушила обращалась со мной как с парией, чье прикосновение оскверняет, и не желала ни видеться, ни разговаривать со мной, она стала бояться (как боялась и я сама), что однажды рана может переменить свое отношение ко мне и лечь со мной – пусть единственно из желания причинить ей боль или потому, что слишком сильно напьется либо обкурится бханга (гашиша).

Первый год был самым тяжелым. Хотя Анджули не надеялась на счастье в новой жизни, она совершенно не ожидала, что Шушила восстанет против нее. Она пыталась убедить себя, что это явление временное и, когда первый пыл страсти к мужу угаснет, Шу-шу непременно увидит, что ее обожаемый кумир всего лишь немолодой развратник, погрязший в пороке и способный на поступки, которые сочли бы неприемлемыми даже закоренелые преступники, если бы их совершала не столь высокопоставленная особа.

Но Анджули никогда по-настоящему не понимала Шушилу. Она никогда не анализировала поведение сестры, а просто любила ее с того самого дня, когда впервые взяла на руки плачущую малышку, которую поручили ее опеке, поскольку родная мать питала к нежеланной дочери отвращение и не желала ею заниматься. Для Анджули любовь не была чем-то таким, что можно дать на время, а потом отнять или предлагать в надежде на награду. Это был дар – часть сердца, отданная по доброй воле и предполагавшая безусловную преданность, потому что любовь и преданность нераздельны.

Анджули всегда хорошо видела недостатки Шушилы, но большую их часть приписывала вредному влиянию глупых и льстивых обитательниц занана, а остальные – нервному характеру и слабому здоровью девочки, а потому не винила Шу-шу и не понимала, что в ней таятся семена зла, способные однажды дать пышные всходы.

Безумная страсть, столь неожиданно разбуженная раной в юной жене, стала питательной средой для этих семян: они проросли и пустили побеги, которые разрослись со страшной скоростью, за ночь превратившись в чудовищные заросли, как бывает с отдельными видами сорной травы и поганок после первого муссонного ливня. Перед лицом новой и всепоглощающей страсти всякая память о любви, нежности и сочувствии, какие Анджули щедро изливала на свою маленькую сводную сестру в течение многих лет, бесследно исчезла, начисто смытая безобразной приливной волной ревности.

Рана и все придворные советники, которые прежде поддерживали своего правителя в попытках уклониться от брака с «полукровкой», а теперь – вместе с женщинами занана, евнухами и дворцовыми слугами – возмущались тем, что ее возвели в звание рани, и завидовали ее влиянию на первую жену, объединились, чтобы унижать и оскорблять ее, и жизнь Анджули стала поистине невыносимой.

Был отдан приказ, запрещавший «Каири-Баи» впредь покидать свои комнаты или являться в покои первой рани без особого вызова. Упомянутые комнаты представляли собой две крохотные темные каморки без окон, с дверями, выходящими во внутренний дворик площадью менее десяти футов, огражденный высокой стеной. Все драгоценности у нее забрали вместе с большей частью приданого, и взамен блестящих сари из шелка и газа она получила дешевые тряпки, какие носят лишь бедные женщины.

Все средства были хороши в борьбе против бедной девушки, которая отправилась в Бхитхор по требованию Шушилы и единственная вина которой заключалась в том, что она тоже была женой раны. Анджули следовало прятать от глаз последнего, а ее наружность (малопривлекательную, по всеобщему мнению, но у мужчин порой бывают странные вкусы) надлежало испортить, заморив несчастную голодом и превратив в изможденную старообразную женщину. Ее категорически запрещалось называть «рани», а чтобы верная старая Гита и две ее личные служанки из Каридкота не выказывали ей слишком много любви и преданности, их у нее забрали, а взамен приставили к ней Промилу Деви, то самое бездушное существо, которое Аш видел в чаттри связанным и с кляпом во рту.

Промила исполняла обязанности скорее тюремщика и шпиона, нежели прислуги, и именно она доложила, что две служанки и дай Гита по-прежнему тайком навещают «полукровку» и приносят ей дополнительную пищу. Всех троих подвергли жестокой порке, после которой даже верная старая Гита больше не смела приближаться к комнатам Анджули. Потом Шушила забеременела, и какое-то время она столь сильно радовалась и ликовала, что снова превратилась в прежнюю Шу-шу и вызывала к себе сводную сестру всякий раз, когда чувствовала усталость или недомогание, и держалась так, словно отношения между ними не прерывались. Но это продолжалось недолго…

Через несколько недель у нее случился выкидыш после сильнейшего приступа желудочной колики, вызванного тем, что она объелась манго.

– Она всегда была жадной до манго, – объяснила Анджули. – По приказу отца с равнин каждый год присылали плоды, собранные еще зелеными и уложенные в огромные корзины с соломой, и Шу-шу никогда не могла дождаться, покуда они дозреют. Потом у нее ужасно болел живот, и она орала, визжала и винила в своем желудочном расстройстве все, что угодно: прогорклое гхи, недоваренный рис, – но только не манго.

Теперь Шушила снова объелась любимыми фруктами и в результате потеряла желанного ребенка. Она, конечно, понимала, что сама виновата, но не хотела признать этого, а поскольку на сей раз последствия жадности оказались гораздо более страшными, чем преходящая боль в животе, она не стала винить в случившемся некачественную или плохо приготовленную еду, но убедила себя, что какой-то завистник пытался ее отравить. «А кто еще мог пойти на такое, кроме второй жены, Каири-Баи?» – нашептывали ей бхитхорские женщины, опасаясь, как бы подозрение не пало на одну из них.

– К счастью, в то время я не имела возможности притронуться к ее пище или питью, – сказала Анджули. – Шу-шу со своими придворными дамами уехала на три дня в Жемчужный дворец на берегу озера и не взяла с собой ни меня, ни старую Гиту, так что обвинить нас с ней было никак нельзя. Но двум моим служанкам повезло меньше: они сопровождали Шушилу и помогали отбирать и мыть плоды манго, собранные в роще на территории дворца. Вдобавок обе они были родом из Каридкота и приехали в Бхитхор в качестве моей личной прислуги, а потому бхитхорские женщины – вероятно, боясь обвинений раны в том, что они позволили его жене съесть недозрелые манго в такое время, и надеясь отвести от себя его гнев, – сплотились и возложили вину на чужеземок.

Шушила, обезумевшая от боли, горя и разочарования, поверила клеветницам и приказала отравить двух женщин.

– Об этом мне сообщила Промила, – сказала Анджули. – Но во всеуслышание было объявлено, что они умерли от лихорадки, и я постаралась поверить, что это правда, – заставила себя поверить. Мне было гораздо легче думать, что Промила лжет, чем знать, что Шу-шу способна на такое злодейство.

Саму Анджули изгнали в один из маленьких домов в королевском парке, где она жила практически в заточении, лишенная всяких удобств и вынужденная сама готовить себе скудную пищу. При этом был пущен слух, будто она сама захотела остаться там, боясь заразиться лихорадкой, от которой умерли ее служанки.

В конце осени Шушила снова понесла. Но на сей раз ее радость омрачал страх потерять второго ребенка, ибо первые месяцы второй беременности сопровождались головными болями и утренней рвотой. Она мучалась тошнотой, изнемогала от тревоги – и остро нуждалась в утешении и поддержке, которых не приходилось ждать от мужа. Странная страсть раны к прекрасной жене еще не остыла, но он терпеть не мог чужих хворей и предпочитал держаться подальше от Шушилы, когда ей нездоровилось, вследствие чего к ее страху потерять ребенка прибавился страх потерять расположение супруга. Измученная недомоганием и тревогой, она по привычке обратилась за помощью к сводной сестре, и Анджули вернули во дворец и снова поставили перед необходимостью выступать в роли утешительницы и защитницы, словно ничего не случилось.

Она старалась из всех сил, по-прежнему считая, что во всех ее бедах повинен рана и что, даже если Шушиле кое-что известно об этом, она не осмеливается открыто принять сторону старшей сестры из опасения разгневать мужа и спровоцировать еще более суровое обращение с ней. Гита тоже снова стала пользоваться благосклонностью первой рани, как будто недавней опалы вовсе не было. Но старая женщина не радовалась знакам расположения, выказываемым ей; она не забыла, что после выкидыша, случившегося в результате желудочных колик, ее обвинили в попытке отравления. Долгий опыт акушерской практики подсказывал ей, что вторая беременность Шушилы-Баи не продлится долго, и она смертельно боялась, что ей прикажут назначить рани средство от головной боли или мучительных приступов дурноты. Когда наконец такой приказ последовал, она приняла все возможные меры предосторожности, чтобы защитить и себя, и Анджули.

– Гита велела мне притвориться, – сказала Анджули, – будто я очень ею недовольна и не желаю с ней знаться, чтобы потом никто не мог заявить, будто мы с ней состояли в сговоре. Она также предупредила меня, чтобы я ни в коем случае не притрагивалась к пище и питью, которые приносят моей сестре, и я ее послушалась, потому что к тому времени тоже начала бояться.

Чтобы обезопасить себя, Гита отказалась пользоваться лекарственными травами и снадобьями из собственных запасов, но неизменно требовала свежие и заботилась о том, чтобы их толкли, растирали и готовили другие женщины, причем на виду у всего занана. Но это ей не помогло.

Как она и предвидела, произошел второй выкидыш. И как прежде, Шушила бесновалась, рыдала и искала виноватого, а бхитхорские женщины, пытаясь найти козла отпущения, говорили о яде и порче. Они с удовольствием обвинили бы «полукровку» и таким образом угодили бы ране, дав ему повод избавиться от нее, но Гита и Анджули слишком хорошо сыграли свои роли. Их вражда ни у кого не вызывала сомнений и слишком часто обсуждалась. Поэтому обвинили одну только Гиту.

Несмотря на все принятые меры предосторожности, старая дай была обвинена в том, что вызвала второй выкидыш своими снадобьями, и той же ночью убита Промилой Деви и одним из евнухов, которые отнесли ее хилое тело на крышу и сбросили вниз, чтобы создать видимость несчастного случая.

– Но я узнала об этом гораздо позже, – сказала Анджули. – Тогда мне сообщили, что она упала с крыши и что это был несчастный случай. И я поверила, ибо даже Промила говорила так…

На следующее утро «полукровку» снова отослали из дворца, якобы по собственной ее просьбе. Ее известили, что «ей разрешено на время удалиться в Жемчужный дворец», и действительно отвезли туда – для того чтобы заточить в маленькой подземной комнате.

– Я провела там почти год, – прошептала Анджули, – и все это время видела лишь двух человек: Промилу, свою тюремщицу, и мехтарани[20], которой было запрещено разговаривать со мной. Я не видела ни неба, ни солнечного света и никогда не ела досыта. Я постоянно была голодной – такой голодной, что съедала до последней крошки всю пищу, какую мне давали, даже если она была настолько протухшей и испорченной, что потом мне становилось плохо. Все месяцы, проведенные там, я оставалась в одежде, в которой меня забрали из занана, и никакой другой мне давали. У меня не было воды, чтобы постирать свои вещи, которые истрепались, изорвались и дурно пахли… как и мои волосы, и все тело. Только когда шли дожди, я могла частично смыть с себя грязь, – тогда сточные канавы переполнялись, и вода заливала дворы, затекала в мою камеру и покрывала пол на несколько дюймов, а потому я могла вымыться. Но когда дожди кончились, вода высохла, а… а зима выдалась очень холодной…

Она сильно задрожала, словно до сих пор мерзла, и Аш услышал, как у нее застучали зубы.

К началу февраля Анджули потеряла счет времени. Она начала утрачивать надежду и впервые стала сомневаться насчет Шушилы и спрашивать себя, забыла ли о ней сводная сестра или же предпочитает не знать, что с ней случилось. Она ведь наверняка может сделать что-нибудь! Но с другой стороны, у Шу-шу дурная наследственность: ее мать организовала убийство собственного мужа и своей соперницы, четвертой жены раджи, а ее брат Нанду совершил матереубийство. Нежели Шушила тоже способна на зло? Анджули не могла заставить себя поверить в такое: в конце концов, Джхоти тоже был ребенком нотч, хотя он явно пошел в отца. Однако сомнения не отступали, возвращались снова и снова и мучили Анджули, как ни старалась она прогнать их…

К ней в камеру не приходило никаких известий из внешнего мира: Промила Деви разговаривала с ней крайне редко, а мехта-рани вообще никогда не разговаривала. Посему Анджули не знала, что сводная сестра снова зачала и что на сей раз имелись все основания надеяться на счастливый исход беременности: головные боли и приступы тошноты не повторились, и, когда плод начал двигаться, женщины занана с уверенностью предсказали благополучные роды, а жрецы и прорицатели поспешили заверить рану, что все приметы указывают на сына. Промила также ни словом не обмолвилась о болезни раны и о том, что все усилия придворных лекарей не дали результата и первая рани послала за хакимом своего дяди, Гобиндом.

Только когда Анджули внезапно перевезли обратно в ее комнаты в городском дворце, она узнала все эти новости и задалась вопросом, не обязана ли она своим освобождением предстоящему прибытию Гобинда, а вовсе не перемене настроения раны. Личному лекарю ее дяди наверняка велено справиться о здоровье и благоденствии обеих рани и послать известия о них в Каридкот, а потому нужно, чтобы вторая рани находилась на женской половине Рунг-Махала вместе со своей сестрой, а не одна в Жемчужном дворце.

Так или иначе, она снова вернулась в городской дворец, где ей дали чистую одежду и стали сносно кормить. Ей по-прежнему никуда не разрешалось выходить из своих комнат, кроме как в крохотный мощеный дворик площадью не более ковра средних размеров, огороженный со всех сторон задними стенами других зданий. Но после долгих месяцев, проведенных в полутемной камере в Жемчужном дворце, все это показалось Анджули почти раем, тем более что теперь она реже видела Промилу, поскольку к ней приставили вторую служанку, молодую и неопытную деревенскую девушку, которая из-за заячьей губы была болезненно стеснительной до такой степени, что производила впечатление слабоумной. Анджули всячески пыталась разговорить ее, но Ними не обнаруживала склонности к общению и в присутствии Промилы ходила на цыпочках, точно перепуганная мышь, от страха не в силах вымолвить ни слова. Когда к ней обращались, она только кивала или мотала головой.

Кроме Промилы, Ними и неизменной мехтарани, ни одна другая женщина никогда не входила в крохотный дворик, но Анджули слышала их пронзительные голоса и смех, доносившиеся из-за стен или с крыш, где они собирались вечерами, чтобы посплетничать и подышать свежим воздухом. Прислушиваясь к ним, она узнала о болезни раны и прибытии дядиного хакима, Гобинда Дасса, и исполнилась безумной надежды, что он как-нибудь сумеет устроить ее побег.

Если бы она смогла поговорить с ним или тайно передать ему письмо с рассказом о своем трудном положении, он наверняка не отказался бы помочь ей. Даже если он сам не в состоянии что-либо сделать, он может обратиться от ее имени к Джхоти и Кака-джи, которые всегда любили ее и потребуют, чтобы ее отправили обратно в Каридкот. А возможно, Гобинду удастся связаться с Ашоком, который обязательно спасет ее, даже если Промилу Деви заменят десятью драконами и всей дворцовой стражей.

Но Анджули никак не могла придумать способ войти в сообщение с Гобиндом; и она знала, что ему самому никогда не позволят переступить порог занана, как бы он ни возвысился в глазах раны; не позволят, даже если Шушила будет умирать. Тем не менее она не собиралась отчаиваться: покуда Гобинд находился в Бхитхоре, надежда оставалась. Однажды, каким-нибудь образом, она сумеет связаться с ним. И как-то раз теплым вечером, когда только-только зажгли лампы и крохотный двор-колодец погрузился во тьму, надежды Анджули оправдались: Ними, пришедшая с ужином, принесла письмо от хакима…

Это было, как она узнала позже, второе письмо Гобинда к ней – первое до нее не дошло. По прибытии в Бхитхор он написал два письма, по одному каждой рани, с приложенными к ним посланиями от Кака-джи и Джхоти. Он передал послания открыто, через старшего евнуха, и оба были вручены Шушиле, которая прочитала их, разорвала и передала устный ответ, якобы от лица обеих рани.

Третье письмо, адресованное Анджули, тоже передали Шушиле, и, поскольку в нем не содержалось ничего особенного (всего лишь просьба подтвердить, что у обеих сестер все в порядке), ей пришло в голову, что имеет смысл позволить Каири прочитать его и собственноручно на него ответить. Если в ответе не будет содержаться никаких неуместных сведений, хаким удовлетворится и прекратит расспросы; в противном же случае письмо послужит доказательством, что Каири-Баи предательница, которая замышляет посеять вражду между Бхитхором и Каридкотом и пытается очернить своего мужа и сводную сестру.

Письмо снова аккуратно запечатали и отдали глуповатой служанке Ними с наказом вручить его госпоже после наступления темноты и сказать, что письмо дал ей незнакомец, который остановил ее на обратном пути с базара и пообещал хорошо заплатить, коли она отдаст послание второй рани, оставшись с ней наедине, и принесет ответ от нее, когда выйдет в город в следующий раз. Девушку заставили повторять эту историю, пока она не выучила ее наизусть, и предупредили, чтобы она не вздумала ничего добавлять от себя или отвечать на любые возможные вопросы хозяйки, иначе ей вырвут язык. Зато если она все сделает, как велено, ее щедро вознаградят…

Казалось бы, ужасной угрозы вкупе с обещанием награды должно быть для служанки более чем достаточно, чтобы в точности выполнить приказ. Но Ними, несмотря на невежество и робость, была не лишена здравого смысла и обладала более сильным характером, чем полагали интриганы. Анджули-Баи хорошо обращалась с ней (чего прежде не делал никто, даже родители), и потому Ними не собиралась причинять ей зла – а она не сомневалась, что против хозяйки замышляется зло. Иначе зачем ей приказали рассказать дурацкую историю про незнакомца и пригрозили вырвать язык, коли она ослушается? Она отдаст письмо, но при этом сообщит, каким образом оно к ней попало и что ей велено сказать, и предоставит Анджули-Баи в мудрости своей решать, как поступить.

Принять такое решение оказалось непросто. Анджули опасалась ловушки и не знала, кто расставляет на нее сети: лжет Ними или говорит правду? Если девушка не обманывает, это подтверждает ее сомнения насчет Шушилы и означает, что сестра действительно ополчилась на нее. Ей все еще не верилось в такое, но еще сильнее не верилось, что Ними лжет, а если она говорит правду… Вероятно, лучше не рисковать и вообще ничего не делать. Однако, поразмыслив, Анджули сообразила, что, если бы Ними не предупредила ее, она с готовностью поверила бы в историю про незнакомца, передавшего письмо, и написала бы ответ. А потому разумно предположить, что, если она никак не отреагирует, Ними заподозрят в том, что она предостерегла хозяйку, и под пытками заставят признаться в этом.

Получив в свое распоряжение бумагу и перо, Анджули сочинила вежливый бесцветный ответ, в котором благодарила хакима за заботу и заверяла, что первая рани, насколько ей известно, пребывает в добром здравии и у нее самой тоже все в порядке. Ними отдала записку Шушиле, которая ее прочитала и переслала Гобинду. А во время следующего визита к родителям Ними между прочим заметила, что, если бы кто-нибудь из них придумал способ наладить тайную связь с врачом из Каридкота, а она стала бы посредницей, можно было бы заработать кучу денег (идея принадлежала не ей, а Анджули). Родители попались на удочку, и впоследствии Ними приносила второй рани письма от Гобинда, а Анджули на них отвечала, хотя по-прежнему чрезвычайно осторожно, потому что не знала наверняка, не следят ли за служанкой и не является ли это очередной, еще более коварной ловушкой.

Но Шушила ничего не знала о переписке. Прочитав ответ сводной сестры на первое переданное ей письмо, она, видимо, пришла к выводу, что заточение и суровое обращение довели Каири до состояния рабской покорности и она уже не представляет никакой угрозы. Анджули было сказано, что она снова может свободно расхаживать по женской половине, если не станет соваться в покои первой рани.

Срок родов приближался, и обитательниц занана все сильнее охватывала пьянящая смесь тревоги и возбуждения. Напряжение изо дня в день возрастало, и под конец даже Анджули, всеми игнорируемый наблюдатель, заразилась общим волнением и начала со страхом думать о том, как подобная нездоровая обстановка подействует на ее нервозную сестру. К всеобщему удивлению, Шушила оставалась невосприимчивой к царящей в занане атмосфере. Она пребывала в прекрасном расположении духа, не закатывала никаких истерик (которых ожидал бы любой, кто ее знал), продолжала цвести и хорошеть и, по всей видимости, нисколько не боялась родов. Но Анджули, узнавшая об этом из разговоров женщин, заподозрила, что причина такого спокойствия кроется в предыдущих двух выкидышах, которые произошли на столь раннем сроке, что их и выкидышами-то нельзя было назвать.

Она предположила (как оказалось, правильно), что Шу-шу внушили – или она сама себя убедила? – будто сравнительно слабые болевые ощущения, испытанные ею тогда, и есть те самые ожидаемые ею «родовые муки», и что ни у новой дай, ни у придворных дам не хватило смелости вывести ее из заблуждения. Настоящих неприятностей нужно ждать, когда у нее начнутся схватки – и на сей раз рядом не будет ни Гиты, чтобы помочь ей, ни любящей сводной сестры, чтобы утешить и поддержать ее.

Схватки у Шушилы начались теплым весенним вечером, незадолго до десяти часов. Весь следующий день и часть следующей ночи ее дикие вопли разносились по занану и отражались жутковатым эхом в колоннадах, окружавших сады. В какой-то момент этого бесконечно долгого дня одна из служанок, с серым от страха и недосыпания лицом, прибежала к Анджули и задыхаясь выпалила, что она должна немедленно явиться в королевские покои: рани-сахиба ее зовет.

Пришлось подчиниться, хотя Анджули не питала никаких иллюзий относительно внезапного желания Шушилы видеть сестру: Шу-шу изнемогала от боли и страха, и именно боль и страх побудили ее послать за единственным человеком, который никогда не подводил ее и который, как она интуитивно знала, не подведет и сейчас. Анджули прекрасно понимала, как сильно она рискует, входя в покои сестры в такое время. При неблагоприятном исходе родов кого-нибудь непременно обвинят в произошедшем, и это будут не боги, не естественные причины и не любая из бхитхорских женщин – вину возложат на нее. На сей раз виноватой окажется Каири-Баи, «полукровка», которая из ревности или из желания отомстить за дурное с ней обхождение навела порчу на ребенка или его мать, и она будет сурово наказана.

Но даже будь у нее возможность отказаться идти к Шушиле (а таковой не имелось), она все равно пошла бы. Только глухой или жестокосердный мог остаться равнодушным к этим душераздирающим крикам, а Анджули не была ни глухой, ни жестокосердной. Она поспешила к сестре, и до самого конца тяжелых родов именно за ее руки судорожно цеплялась Шушила, впиваясь в них ногтями, царапая до крови и умоляя позвать Гиту, чтобы она облегчила муки… бедную Гиту, якобы сломавшую шею при падении с крыши более года назад.

Новая дай, заменившая Гиту, знала толк в повивальном деле, но в болеутоляющих средствах разбиралась хуже своей предшественницы. Вдобавок она никогда прежде не имела дела с пациенткой, которая не только не пыталась помочь себе сама, но и делала все возможное, чтобы помешать любому другому оказать ей помощь.

Первая рани металась на постели, визжа и вопя дурным голосом, яростно царапая лица женщинам, пытавшимся ее удержать. Если бы не своевременное появление сводной сестры, кончилось бы тем, что она нанесла бы себе серьезные телесные повреждения или сошла бы с ума. Но всеми презираемая вторая жена преуспела там, где все остальные потерпели неудачу: хотя вопли продолжались, они стали раздаваться реже, и вскоре обезумевшая от боли и страха роженица начала тужиться, когда схватки усиливались, и расслабляться, когда они стихали, а дай облегченно вздохнула и стала надеяться, что, возможно, все еще обойдется.

День угас, и снова наступила ночь, но на женской половине дворца мало кто мог заснуть, а у женщин в комнате роженицы не было ни одной свободной минутки, даже чтобы перекусить на ходу. Шушила совсем обессилела и до такой степени натрудила горло воплями, что больше не могла кричать, а только стонала. Однако она продолжала цепляться за руки Анджули, словно за единственную надежду, и Анджули, смертельно усталая, по-прежнему склонялась над ней, подбадривая, уговаривая проглотить ложку общеукрепляющего травяного отвара или приправленного пряностями вина, утешая, лаская, упрашивая сестру, как часто делала в прошлом.

– И на какое-то время, на короткое время, – сказала Анджули, повествуя о той безумной ночи, – мне показалось, будто она стала прежней маленькой Шу-шу и мы с ней снова друзья, как в былые дни. Правда, даже тогда в глубине души я понимала, что это не так и прошлого не вернуть…

Если не считать неуправляемого истеричного поведения Шушилы, все проходило без серьезных осложнений, и сразу после полуночи она наконец разрешилась от бремени. Ребенок появился на свет очень легко: сильный здоровый младенец, который громко кричал и молотил по воздуху крохотными кулачками. Но дай побледнела, когда подняла его, а столпившиеся вокруг возбужденные женщины, нетерпеливо ожидавшие великого момента, разом попятились и затихли. Ибо ребенок оказался не желанным сыном, с такой уверенностью обещанным прорицателями, а дочерью.

– Я увидела лицо Шушилы, когда ей сообщили это, – сказала Анджули, – и я испугалась. Испугалась, как никогда прежде: за себя… и за новорожденного тоже. Мне показалось, будто покойница вернулась к жизни и там, на кровати, лежит Джану-рани – Джану-рани в одном из своих приступов лютой ярости, холодная и смертоносная, как кобра. Прежде я никогда не видела такого сходства. А тут вдруг увидела. И в тот же миг поняла, что всем присутствующим в комнате грозит смертельная опасность. Мне – в первую очередь. Шушила, разочарованная ребенком, нанесет удар с бешенством тигрицы, у которой отняли детенышей, как она уже дважды делала прежде (да, теперь я это знала). Только на сей раз все окажется гораздо хуже: на сей раз ее гнев и разочарование будут в десять раз сильнее, поскольку она выносила этого ребенка все девять месяцев в полной уверенности, что родит сына, и претерпела немыслимые муки, чтобы произвести его на свет, – а это оказалась дочь.

Анджули снова задрожала всем телом, и голос ее упал до шепота.

– Когда ей дали младенца, она уставилась на него с ненавистью, собралась с силами и проговорила, хотя от крика у нее был сорван голос и из-за слабости она даже шептала с трудом: «Это дело рук врага. Это не мой ребенок. Унесите его прочь и убейте!» Потом она отвернулась и больше ни разу на него не взглянула, хотя это был ее родной ребенок, ее первенец, плоть от плоти и кровь от крови. Я в жизни не поверила бы, что кто-нибудь… что женщина способна… Но дай сказала, такое часто случается, когда женщины измучены тяжелыми родами и разочарованы полом ребенка. Они говорят дикие вещи, но это ничего не значит: оправившись и взяв младенца на руки, они проникаются к нему глубокой любовью и нежностью. Однако я знала свою сестру лучше, чем дай, и испугалась пуще прежнего. Именно тогда я поняла, что почти ненавижу Шушилу… но как можно ненавидеть ребенка, даже жестокого? Дети порой бывают гораздо более жестокими, чем взрослые, поскольку они не понимают по-настоящему; они только чувствуют и наносят удары, снова и снова, с бессмысленной жестокостью, а Шу-шу была, в сущности, еще ребенком. Но я боялась ее… боялась…

Измученная дай дала Шушиле сильное снотворное, и, едва оно подействовало, остальные женщины на цыпочках удалились, чтобы сообщить ужасную новость обитательницам занана, а трепещущий от страха евнух неохотно отправился доложить больному ране, что тот стал отцом очередной дочери. Анджули задержалась, чтобы дай могла немного поспать, а после, еще до пробуждения Шушилы, вернулась к себе в комнаты. Тогда-то она и написала Гобинду письмо, в котором умоляла помочь Шушиле и просила хакима использовать свое влияние на рану, чтобы убедить его немедленно послать за сиделкой-ангрези, способной позаботиться о матери и ребенке.

– Я думала, может, сиделка, если ей разрешат приехать в Бхитхор, сумеет исцелить Шушилу от ненависти и приступов ярости и убедить ее, что никто не виноват в том, какого пола родился ребенок, и меньше всех сам ребенок.

Гобинд получил то письмо, но европейскую женщину в Бхитхор так и не вызвали, да и в любом случае никто ничего не успел бы сделать. Дошедшие до Анджули слухи подтвердили самые худшие ее опасения: диких вспышек ярости у Шушилы не повторялось, но она отказывалась видеть дочь, объясняя свой отказ тем, что она, будучи слишком хилой и болезненной, не проживет долее нескольких дней, а она боится вновь испытать душевную боль и горе, если привяжется к младенцу, которого неминуемо лишится в скором времени.

Но по меньшей мере дюжина женщин присутствовали при родах, и все они видели новорожденную и слышали ее первый крик. И все же слухи, что она появилась на свет хилой и болезненной и долго не протянет, повторялись столь часто, что даже те, кто имел основания считать иначе, в конце концов поверили в это. Вскоре почти все в Бхитхоре знали, что бедной рани, обманувшейся в своих надеждах родить сына, предстоит пережить очередное горе – потерю дочери.

– Я не знаю, как умерла малышка, – сказала Анджули. – Наверное, бедняжку просто заморили голодом до смерти. Правда, поскольку ребенок был сильным и здоровым, на это потребовалось бы много времени, а потому, возможно, они избрали способ побыстрее… Остается только надеяться на это. Но кто бы ни совершил черное дело, он действовал по приказу Шушилы. На следующий день после того, как тело младенца отнесли на площадку для сожжения, трое служанок и дай заболели и их увезли из дворца в паланкине, чтобы болезнь не распространилась. Позже ходили слухи, что все четверо умерли, хотя, возможно, это неправда. Так или иначе, они больше не вернулись на женскую половину, а когда больному ране снова стало хуже, во всеобщей сумятице и тревоге о них и вовсе забыли – кто станет в такое время интересоваться участью нескольких незначительных обитательниц занана?

Шушила, очень быстро оправившаяся от родов, решительно отказывалась верить, что недуг мужа неизлечим. Ее вера в дядиного хакима оставалась непоколебимой, и она настойчиво утверждала, что это лишь временное обострение болезни и уже через месяц рана поднимется на ноги и полностью выздоровеет – иначе и быть не может. Она усиленно занялась собой, желая устранить последствия беременности и родов и обрести былую стройность, восхищавшую супруга, чтобы он, когда поправится, считал ее все такой же красивой и не помышлял ни о ком другом.

Шушила до последнего не желала верить, что он умирает, а когда наконец поверила, попыталась пойти к нему, чтобы обнять и закрыть своим телом от врага, угрожавшего любимому супругу. Ради него она была готова сразиться с самой смертью – и она сражалась, кусаясь и царапаясь, со всеми, кто препятствовал ей бежать к постели больного. Ярость и отчаяние Шушилы были столь ужасны, что перепуганные служанки разбежались и попрятались в самых дальних и темных комнатах занана, а евнухи, прислушивавшиеся у ее двери, качали головами и бормотали, что рани повредилась рассудком и ее надобно посадить под замок. Но после того как первый приступ безумного горя миновал, она заперлась в своих покоях, отказываясь есть и пить и никого к себе не подпуская.

Должно быть, именно тогда ей пришло в голову стать сати и именно тогда она приняла решение относительно сводной сестры. Когда Шушиле сообщили о смерти мужа, она уже определилась со своими планами. По-видимому, она сразу послала за визирем и в присутствии старшего евнуха и Промилы Деви (которая не преминула подробно рассказать Анджули о состоявшемся разговоре) сообщила о том, что намерена умереть на погребальном костре мужа.

Она пойдет за похоронными носилками пешком, но пойдет одна. Нельзя допустить, чтобы «полукровка» осквернила прах раны, сгорев вместе с ним: она не жена ему в подлинном смысле слова, а потому недостойна великой чести стать сати. К ней следует применить другие меры…

Даже визирь, наверное, содрогался от ужаса, слушая первую рани, но он не стал возражать – возможно, его все еще терзали воспоминания о безуспешных попытках расторгнуть брачный контракт с «полукровкой», а саму женщину отправить обратно домой без приданого. Если он когда-нибудь и думал о ней, то лишь со злобой, негодованием и досадой, сознавая свое поражение. Во всяком случае, он согласился со всеми распоряжениями первой рани, а потом поспешно удалился, дабы посовещаться с жрецами и придворными советниками относительно приготовлений к похоронам. После ухода визиря Шушила послала за своей сводной сестрой.

Анджули не видела сестру с ночи рождения ребенка и не получала от нее никаких известий. Когда ее вызвали к первой рани, она решила, что Шу-шу сходит с ума от горя и ужаса и отчаянно нуждается в поддержке. Она не думала, что о сати вообще зайдет речь, ведь Ашок говорил, что радж издал закон, запрещающий сожжение вдов. А значит, Шушила могла не бояться, что ее принудят умереть на погребальном костре мужа.

– Но на сей раз я пошла к ней без всякой охоты, – сказала Анджули.

До недавних пор она верила (или заставляла себя верить), что Шушила неповинна во многих приписываемых ей делах, но теперь она все понимала – не только умом, но и сердцем. Однако она не могла не пойти к сестре. Она ожидала найти новоиспеченную вдову в слезах и безумном смятении, с растрепанными волосами и в изодранных одеждах, в окружении причитающих служанок. Но из покоев первой рани не доносилось ни звука, и, когда Анджули вошла, она увидела там только одного человека: миниатюрную стройную женщину, которую в первый миг даже не узнала…

– Я бы в жизни не поверила, что она может так выглядеть. Уродливая, злая – и жестокая. Невыразимо жестокая. Даже Джану-рани никогда так не выглядела, ибо Джану была красивой, а эта женщина – нет. Казалось немыслимым, что она вообще могла быть прежде красивой или молодой. Она посмотрела на меня с каменным лицом и осведомилась, как я посмела явиться к ней, не выказывая никакого горя. Даже и здесь я оказалась виноватой: Шушиле было нестерпимо видеть, что я не испытываю мук скорби, терзающих ее сердце. Она сказала… она рассказала мне все: что возненавидела меня с того самого момента, как полюбила своего мужа, потому что я тоже была его женой и она не могла вынести этой мысли; что велела морить меня голодом и держать в заточении, чтобы я поплатилась за это свое преступление и вдобавок стала выглядеть старой и уродливой, дабы рана, вспомни он случайно о моем существовании, с омерзением отвернулся от меня; что приказала убить двух моих служанок и старую Гиту… Она бросала мне все это в лицо так, словно каждое слово было физическим ударом, словно она облегчала собственную боль, видя мои страдания, – а разве могла я не страдать? Под конец… под конец Шушила сообщила о своем решении стать сати и сказала, что последним, что я увижу в своей жизни, станут языки пламени, навсегда соединяющего их с мужем тела, поскольку она отдала приказ выжечь мне глаза раскаленным железом, едва лишь погребальный костер догорит. А потом… потом меня отвезут обратно в занан, где я проведу остаток дней в кромешной тьме – как рабыня. Я… я пыталась образумить Шушилу. Я умоляла. Я упала перед ней на колени и заклинала во имя всего, что связывает нас, – нашего прошлого, наших родственных уз, былой взаимной привязанности и любви – пощадить меня. Но она лишь рассмеялась и позвала евнухов, которые выволокли меня оттуда…

На последнем слове голос у нее пресекся, и в наступившей тишине Аш снова услышал шепот моря и разные слабые звуки, производимые кораблем, и снова почувствовал едкую вонь горячего керосина, аромат жареных пури, подававшихся к ужину, и запах застоявшегося табачного дыма, напоминавший, что на протяжении многих лет эту каюту занимал Рыжий. Но на палубе воздух свеж и прохладен, и в небе вновь сияют знакомые звезды, ибо южное небо осталось позади, а с ним и Бхитхор с его суровыми скалистыми горами и все события, произошедшие там.

Все кончено! Кхутам хогья! Шушила мертва, и единственным свидетельством того, что она жила на белом свете, является отпечаток маленькой ладони на Воротах сати Рунг-Махала. Сарджи, Гобинд и Манилал умерли, и Дагобаз тоже… Все они – часть прошлого, и, хотя Аш никогда не забудет их, лучше постараться пореже думать о них, пока не пройдет достаточно времени, чтобы он мог предаваться воспоминаниям спокойно и без боли.

Аш глубоко вздохнул, взял Анджули за руки и мягко спросил:

– Почему ты не рассказала мне все это раньше, ларла?

– Это было невозможно… У меня так мучительно болела душа, что я не выдержала бы никаких новых переживаний. Я хотела лишь покоя и не находила в себе сил отвечать на вопросы и рассказывать свою страшную историю. Я так долго любила Шушилу и думала, что она… тоже любит меня. Даже думая, что ненавижу сестру, я не могла забыть, сколь много она значила для меня прежде, какой ласковой и нежной была в детстве. А потом… потом я увидела, как она идет к погребальному костру, и поняла, что произойдет, когда она осознает, что совершила непоправимый шаг и пути к спасению нет… И я не могла допустить, чтобы она умерла столь ужасной смертью. Не могла! Однако, если бы я ушла из чаттри по первому твоему слову, возможно, все остальные не погибли бы. Они умерли по моей вине, и я не могла вынести этой мысли – или звука собственного голоса, рассказывающего о событиях, в которые даже сейчас мне верится с трудом. Я хотела выбросить все это из головы, забыть и притвориться, будто ничего этого не было. Но воспоминания не отпускали.

– Они отпустят сейчас, сердце мое, – сказал Аш, заключая Анджули в объятия. – О любимая, я так боялся! Жутко боялся. Ты себе не представляешь! Все это время я думал, что ты скорбишь о ней и что ты поняла: я не в силах заменить ее, поскольку она забрала всю твою любовь и для меня ничего не осталось. Я думал, что потерял тебя…

Голос у него прервался, и внезапно Анджули крепко обняла его за шею и, задыхаясь, прокричала:

– Нет, нет, нет… ты ошибался: я всегда любила тебя… всегда, всегда. Больше всех на свете…

А потом хлынули слезы.

Но на сей раз Аш знал, что это целительные слезы, вымывающие ужас, горечь и чувство вины из ее израненной души, ослабляющие чудовищное напряжение, в тисках которого она находилась так долго. Когда слезы наконец иссякли, он поцеловал Анджули, и вскоре они вышли вместе в прохладную, сверкающую звездами тьму и по крайней мере на ту ночь забыли о прошлом и будущем, обо всех и вся, всецело поглощенные друг другом.

Через десять дней, тихим жемчужным предрассветным утром, «Морала» бросила якорь неподалеку от Кети, расположенного в дельте Инда, и высадила на берег трех пассажиров: дородного патхана, худого, чисто выбритого мужчину, чьи платье и повадки изобличали в нем подданного Афганистана, и женщину в чадре, вероятно приходившуюся женой одному из них.

Афганский костюм был приобретен Гул Базом накануне, во время короткой остановки в Карачи, где «Морала» выгрузила небольшую партию дубленых шкур и сушеных фруктов, взятую вместе с зерном в Чахбаре неделей раньше. Купить такую одежду посоветовал Рыжий: Синд – страна суровая, по большей части малонаселенная, и местные жители не славятся гостеприимством по отношению к чужакам.

– Но они уважают афганцев, а поскольку ты, как я понял из твоих слов, легко можешь прикинуться афганцем, я бы посоветовал тебе сделать это сейчас. Так будет гораздо безопаснее.

Поэтому Аш сошел на берег в афганском костюме, и либо благодаря этому, либо по чистому везению долгое путешествие от побережья Синда до Аттока прошло благополучно, если не сказать приятно.

На дундхи – плоскодонном речном судне, обычно использующемся для перевозки грузов, – нанятом для них через агентство одного из многочисленных товарищей Рыжего по торговым делам, они поднялись вверх по Инду. Шли под парусом (в часы, когда прилив благоприятствовал), а когда ветер стихал – при посредстве буксировочного троса. Команды кули тащили неуклюжую посудину от деревни к деревне, и каждый вечер новая команда сменяла предыдущую, участники которой возвращались домой, получив за дневной труд по нескольку мелких монет от владельца судна – манджи, составлявшего вместе с двумя его сыновьями постоянный судовой экипаж.

Таким образом они медленно двигались вверх по огромной реке шириной в милю. Мимо Джерака, Найдарабада и Рохри к Митханкоту, где воды четырех из пяти великих рек Пенджаба – Сатледжа, Рави, Чинаба и Джелама, впадающего в Чинаб, – вливаются в Инд на своем пути к морю. И дальше на север, мимо Дера-Гази-Хана с горами Белуджистана и Зхоба, вздымающимися на западном горизонте, и плоскими выжженными равнинами Синд-Сагар-Доаба, простирающимися на востоке, – к месту слияния Инда с рекой Луни под Дера-Исмаил-Ханом. Оттуда ясной лунной ночью они увидели вершину горы Тахт-и-Сулейман – далекую серебряную точку высоко над предгорьями Белуджистана, и Анджули расплакалась от счастья при виде снега.

Поначалу, томясь бездействием, Аш и его молодая жена покидали судно и часть пути шли пешком. Но теперь наступила жара, и даже сравнительно прохладным утром или ближе к закату чадра превращалась в подобие душной палатки. Тогда Аш ухитрился купить двух лошадей, и они каждый день совершали длительные конные прогулки, уезжая далеко в поля, где Анджули могла откинуть покрывало с лица, и возвращаясь на судно в середине дня, чтобы отдохнуть в тени навеса, сооруженного из досок и циновок и заменявшего им каюту.

Аш хотел купить третью лошадь для Гул База. Но Гул Баз не имел желания разъезжать верхом по окрестностям. Он с великим удовольствием предавался праздности и проводил дни, барственно развалившись на подушках под навесом в носовой части палубы, хотя иногда по утрам проделывал часть пути на одной из лошадей, ведя другую в поводу, если сахиб и рани-сахиба предпочитали остаться на борту.

На реке время текло медленно, но недостаточно медленно для Аша и Анджули: будь их воля, путешествие продолжалось бы вечно. Неудобства (а их было много) ничего не значили по сравнению с блаженством, какое они находили в возможности быть вместе и разговаривать, смеяться, заниматься любовью без всяких опасений.

Пусть еда была непритязательной и плохо приготовленной, но Анджули, познавшая муки голода, не жаловалась. А после того как она больше года проспала на сыром каменном полу, разве важно было, что единственная постель, предоставленная им манджи, оказалась густо населена клопами и Аш выбросил ее за борт, после чего они спали на полу, постелив на неструганые доски тонкий рисай?

Что же касается крохотной ветхой каюты с крышей Ноева ковчега и стенами из циновок, то, возможно, она была очень жаркой и далеко не удобной, но, если вспомнить, комнаты Анджули в Рунг-Махале были гораздо более жаркими и душными и в них никогда не проникало даже самое слабое дуновение ветра, а здесь циновки можно было поднять в любой момент – и открывался вид на реку с белыми песчаными берегами и на выжженные солнцем голые равнины, которые простирались далеко-далеко, теряясь в знойном мареве или обретая колдовское очарование при лунном свете. Для Анджули, еще недавно жившей взаперти в крохотных комнатушках без окон в Рунг-Махале и вынесшей многие месяцы одиночного заключения в темной камере, одно это являлось неиссякаемым источником счастья.

Ашу же достаточно было видеть, что жена утрачивает свою неестественную худобу и вновь обретает значительную долю красоты, здоровья и безмятежного спокойствия, отнятых у нее годами, проведенными в Бхитхоре. Правда, это случилось не сразу – на такое рассчитывать не приходилось. Возвращение к нормальному состоянию происходило медленно, почти так же медленно, как нынешнее их путешествие вверх по течению «отца рек». Но, рассказав истинную историю последних двух лет своей жизни, Анджули сделала первый шаг, а долгие мирные дни на борту «Моралы» – часы разговоров и непринужденного молчания, совместный смех и дивные звездные ночи, когда они занимались любовью и засыпали под пение волн и морского ветра, – помогли исцелить страшные душевные раны, нанесенные Шушилой и Бхитхором. Аш видел, как жена постепенно оживает, и испытывал такую безмерную радость, такое бесконечное удовлетворение, каких прежде даже не представлял себе.

«Отец рек» глубок и широк, столь широк, что порой походит скорее на внутреннее море, нежели на реку. В иные дни из-за знойного марева или песчаных облаков, поднимаемых ветром, они не видели дальнего берега – или вообще ни одного берега, если судно шло под парусом. Окружающая местность была по большей части голой и пустынной, но по берегам росли финиковые пальмы, олеандры, тамарисковые кусты, и даже там, где не было деревень, повсюду наблюдались признаки жизни.

Мириады птиц охотились на чилв и прочих мелких рыбешек, кишевших на отмелях. Замыкающиеся черепахи и гхариялы – длиннорылые аллигаторы индийских рек, питающиеся рыбой, – нежились в солнечных лучах на песчаных берегах, а порой из воды выпрыгивали и снова уходили на глубину дельфины или огромные лососеподобные усачи со сверкающими на солнце серебристорозовыми боками. Вечером, когда река блистала золотом и горы Белуджистана словно подступали ближе по накрытым тенью долинам, над головой пролетали стаи диких уток, гусей, пеликанов и желтых цапель, и группы кочевников со своими козами и верблюдами пробредали мимо к новому месту стоянки. А в сумерках олени, антилопы, дикие свиньи, шакалы и дикобразы приходили к реке на водопой.

Иногда далеко на равнине виднелись отряды всадников, скачущих во весь опор к горизонту, подернутому пыльной пеленой. На самой реке постоянно встречались другие суда: местные баржи, груженные фуражом, зерном, лесом, сахарным тростником, овощами или везущие мохнатый блеющий груз овец и коз; паромы, курсирующие между берегами, и рыболовные суда, вытягивающие или ставящие сети. А в первые дни они изредка видели речные пароходы, которые с тяжелым пыхтением шли вверх по реке, выпуская клубы черного дыма, или стремительно проносились вниз по течению, направляясь к морскому побережью.

Уроки английского и пушту, начавшиеся еще на «Морале», вошли в распорядок дня, и Анджули оказалась весьма способной ученицей. Она делала большие успехи, удивляя Аша быстротой и точностью, с какими схватывала слова и фразы и усваивала сложные грамматические правила, и он понял, что она всегда обладала незаурядными умственными способностями, но до сих пор не имела возможности их применить: соблюдающим пурдах женщинам не положено интересоваться чем-то кроме хозяйственных дел. Как только Анджули вырвалась из почти исключительно женского мира занана, ум ее пробудился от вынужденной дремоты, и к тому времени, когда впереди показались Куррамские горы и Соляной хребет Кундиана, она уже могла изъясняться на языке мужа с беглостью, делавшей честь ее наставнику и в еще большей степени – ее собственной способности к сосредоточению внимания.

Понимая, что они достигнут Кала-Багха почти за месяц до окончания отпуска, Аш изначально планировал пришвартоваться в каком-нибудь живописном месте и провести время, совершая конные прогулки и исследуя окрестности, а не возвращаться в Мардан раньше, чем нужно. Но теперь, когда Соляной хребет подступил вплотную к реке, текущей между высокими берегами, и преградил путь ветру, ночной воздух утратил свежесть и дни стали настолько жаркими, что голые скалы, ослепительный белый песок у самой воды, земля под ногами и даже доски палубы казались горячими, словно только что из печи.

При существующих условиях чем раньше он поселит Джули в нормальном доме – с прочными стенами и широкими верандами, защищающими от нестерпимой жары, с панкхами и кускусами, охлаждающими воздух, – тем лучше. Именно тогда Аш вспомнил о тетушке Зарина, Фатиме-бегуме, и о тихом доме в стороне от Аттокской дороги, окруженном высокими стенами и густым фруктовым садом. Там он может со спокойной душой оставить Анджули, и, хотя придется открыть правду бегуме, Аш не сомневался, что старая дама сохранит тайну, а также сумеет измыслить какую-нибудь историю, которая удовлетворит любопытство слуг и не возбудит в них желания болтать языком. Он попросит Зарина устроить это.

Тем же вечером Гул Баз на лошади Аша поскакал во весь опор в Мардан с наказом передать устное сообщение Зарину и письмо Гамильтону-сахибу, а потом встретиться со своим хозяином в Аттоке. Расстояние до Мардана не превышало семидесяти косов: за два дня он доберется туда, а на остальной путь хватит ночи. Но Ашу и Анджули потребовалась почти неделя, чтобы преодолеть оставшееся до Аттока расстояние, ибо за Кала-Багхом Инд, который на протяжении сотен миль течет двумя, тремя, а порой и четырьмя отдельными рукавами (каждый из них шире любой английской реки), собирается в один поток, где судну приходится бороться с мощным встречным течением. Поэтому, даже несмотря на попутный ветер, они достигли Аттока лишь через шесть дней, далеко за полночь. И снова Аш подъехал к дому Фатимы-бегумы при лунном свете, но на сей раз он был не один.

На ведущей к дому тропе толстым слоем лежала пыль, но либо уздечка зазвенела, либо гвоздь в подошве чапли звякнул о камешек, только ворота отворились еще до того, как Аш успел подойти к ним, и навстречу вышел мужчина.

– Старе-мах-шех! – приветственно промолвил Зарин. – Я сказал Гул Базу, что последнюю бурную милю пути, через ущелье, ты не захочешь преодолевать по реке.

– Кхван-мах-шех? – откликнулся Аш, отвечая на традиционное приветствие. – Ты был прав. Услышав рев воды и увидев водовороты, я струсил и предпочел добираться посуху, через горы.

Он отпустил поводья и повернулся, чтобы помочь Анджули спешиться. Хотя он знал, насколько она устала от жары и многочасовой езды шагом по опасным горным тропам после долгого дня, проведенного в душном укрытии на судне, он не попытался поддержать ее под руку. На Востоке добропорядочная женщина вне стен своего дома является безликой и безмолвной фигурой, которой не следует уделять внимания, а Аш знал, что в стране, где почти все спят на свежем воздухе, в ночи зачастую полно посторонних глаз. По той же причине он не представил свою жену другу, но отвернулся, взял поводья лошадей и последовал за Зарином в ворота, предоставив Анджули замыкать шествие по освященному веками мусульманскому обычаю.

По всей видимости, домочадцы уже легли спать, но во внутреннем дворе светил тусклый огонек: там самая преданная служанка бегумы, пожилая молчаливая женщина, ждала с фонарем, чтобы быстро провести Анджули в верхнюю комнату. Когда они ушли, двое мужчин повернулись и смерили друг друга оценивающим взглядом при свете керосиновой лампы, оставленной в нише у двери. И каждый из них сразу подумал со странным чувством утраты, как же сильно изменился другой со времени последней встречи в этом самом доме…

Прошло всего два года, однако в бороде Зарина появилась седина, которой не было прежде. И на лице пролегли новые складки, в том числе длинный бугристый шрам, тянущийся от виска до угла рта и проходящий совсем рядом с глазом, – след от рубящего удара саблей, полученного, среди прочих ранений, в бою при Сипри. После того сражения Зарину присвоили звание рисалдара, и в дополнение к шраму лицо его было теперь отмечено той не поддающейся определению печатью, какую накладывают на человека власть и ответственность.

Перемена, произошедшая с Ашем, не так бросалась в глаза, и, возможно, люди, знавшие его не столь близко, вообще ничего не заметили бы, но Зарина она поразила. Лицо друга утратило напряженное, тревожное, отчаянное выражение, столь сильно обеспокоившее Зарина во время последней встречи, и, хотя сейчас оно казалось более худым, чем когда-либо, глаза под черными бровями были спокойными и довольными. «Он нашел свое счастье, – подумал Зарин с нехорошим предчувствием. – Это все меняет».

Они смотрели друг на друга долго и пристально, и посторонний наблюдатель при виде их решил бы, что они скорее прощаются, нежели встречаются после долгой разлуки, – и в известном смысле был бы прав, ибо каждый из них с легкой печалью сознавал, что человек, которого он знал прежде, исчез навсегда. Потом Аш улыбнулся, и короткий миг сожаления миновал. Они крепко обнялись на прежний манер, и Зарин, взяв фонарь, провел Аша в комнату, где их ждала холодная закуска. Они ели и разговаривали, разговаривали…

Аш узнал, что Кода Даду в последнее время нездоровится, но Зарин известил отца о прибытии Аша и не сомневается, что тот немедленно выедет в Атток, коли позволит самочувствие. Гамильтон-сахиб уехал в отпуск, и Гул Баз не ждет судно на берегу (как предполагал Аш), а находится где-то в окрестностях Абботабада, куда отправился на поиски Гамильтона-сахиба, который, как он узнал, возвращается в Мардан из Канганской долины.

– Он сказал, что ты послал с ним письмо для Гамильтона-сахиба и велел отдать сахибу лично в руки, – сказал Зарин. – Поэтому, не застав его в Мардане, Гул Баз принял решение отправиться в Абботабад. Должно быть, у него возникла задержка в пути или Гамильтон-сахиб еще не добрался туда и Гул Баз проехал дальше, зная, что я жду тебя здесь. Я послал привратника встретить судно и доставить в дом твои вещи.

Ашу не терпелось узнать о последних событиях в полку и на границе – он не получал никаких новостей со времени последнего письма Уолли, написанного почти три месяца назад, и Зарин обстоятельно рассказал также о вероятности войны с Афганистаном. Но Аш не заводил речи о своих собственных делах и ни словом не упоминал об Анджули, а Зарин старался не задавать лишних вопросов. С этой темой можно подождать, пока у Ашока не появится желание обсудить ее, которое, видимо, возникнет, когда он хорошенько выспится, поскольку едва ли у него имелась такая возможность в нестерпимо жарких ущельях Инда.

Аш действительно крепко спал той ночью, а на следующий день подробно рассказал всю историю последних нескольких месяцев, начиная с внезапного появления Гобинда и Манилала в Ахмадабаде и кончая днем, когда Анджули стала его женой после короткой брачной церемонии на борту «Моралы». Он также коротко поведал о событиях трехлетней давности, приведших к бракосочетанию, – сначала Зарину, а позже, по необходимости, Фатиме-бегуме. Оба слушали с огромным интересом.

Зарин был в какой-то степени предупрежден: Гул Баз сообщил, что женщина, оказать гостеприимство которой сахиб просит Фатиму-бегуму, является высокородной индусской вдовой, которую он привез с юга и с которой совершил какую-то церемонию, якобы сделавшую их мужем и женой (хотя означенная церемония, продолжавшаяся всего несколько минут и проведенная вовсе не жрецом, а капитаном-ангрези, нисколько не походила ни на один свадебный обряд, известный Гул Базу, и потому ее не следует воспринимать всерьез). Но разумеется, Зарину не пришло в голову, что он сам знает упомянутую вдову, вернее, знал в далеком прошлом как дочь фаранги-рани, маленькую Каири-Баи.

Тот факт, что Ашок считал себя женатым на ней, опечалил Зарина: он надеялся, что друг вступит в удачный брак со своей соплеменницей, которая поможет ему решить проблему своей национальной принадлежности и родит сильных, здоровых сыновей, а они впоследствии по стопам отца вступят в корпус разведчиков и станут отличными офицерами, потому что непременно унаследуют от него любовь к Индии и понимание местных нравов. Однако, если он сохранит верность Каири-Баи, такого никогда не произойдет. Его дети будут незаконнорожденными и полукровками (Зарин тоже считал, что церемония на корабле, описанная Гул Базом, не имеет законной силы), а следовательно, непригодными для службы в корпусе.

Несколько утешало то обстоятельство, что Ашок, настаивавший на законности церемонии и считавший Каири-Баи законной женой, намеревался сохранить свой брак в тайне и поселить новобрачную в каком-нибудь укромном маленьком домике в Хоти-Мардане, куда он, если будет соблюдать осторожность, сможет наведываться незаметно для обитателей военного городка. Мотивы, побуждавшие Ашока действовать столь разумно, явно происходили не из сомнений в законности брака, а единственно из страха за безопасность так называемой жены, – страха, который Зарин, хорошо помнивший Джану-рани и теперь получивший ясное представление о Бхитхоре, полагал совершенно обоснованным. Впрочем, какими бы соображениями ни руководствовался друг, Зарин только радовался, что они оказались достаточно вескими и воспрепятствовали Ашоку погубить свою карьеру, предъявив в Мардане бывшую рани и потребовав, чтобы все в корпусе признали ее в качестве его жены. Зарин был твердо уверен в одном: никто из них, начиная от командующего-сахиба и кончая самым зеленым новобранцем, никогда этого не сделает. И, хорошо зная Ашока, он даже чувствовал некоторую благодарность к визирю Бхитхора и его наемным убийцам.

Фатима-бегума, будучи реликтом иной эпохи, не увидела ничего странного в желании сахиба поселить индийскую девушку в каком-нибудь тихом маленьком биби-гурхе (женском доме) рядом с местом своей работы, о чем и сообщила племяннику. Это самое обычное дело, заявила бегума, которым сахиб никак себя не запятнает: когда это о мужчине начинали думать хуже, коли он заводил любовницу? Она раздраженно отмахнулась от истории о бракосочетании, потому что уже поговорила с Анджули, сразу вызвавшей у нее глубокую симпатию, а сама Анджули, несмотря на все заверения Аша, так и не поверила, что проведенный на борту «Моралы» странный обряд, до такой степени лишенный ритуальных действий и проведенный столь быстро, может иметь законную силу.

Тетушка Зарина настояла на том, чтобы Анджули с мужем провели остаток положенного сахибу отпуска у нее в гостях, и сказала племяннику, что сама подыщет подходящий дом для бывшей рани поблизости от Мардана – такой, где она сможет жить спокойно и без труда скрывать свою подлинную личность. По словам бегумы, ни одной добропорядочной домохозяйке не придет в голову выяснять прошлое куртизанки, а поскольку Анджули не станет соперничать с прочими представительницами данного ремесла, она сможет жить в безопасности и уединении.

Впрочем, последнее замечание бегума не повторила Ашу, с благодарностью принявшему предложение погостить у нее. Его не прельщала перспектива провести оставшиеся несколько недель отпуска, обшаривая окрестности в поисках уединенного пристанища для Джули при температуре воздуха, зачастую достигавшей сорока шести градусов в середине дня, а дом бегумы был большим, прохладным, удобным – и безопасным.

На следующий день ни Кода Дад, ни Гул Баз так и не появились, и Аш отправился верхом к Хасан-Абдалу в надежде встретить Уолли на Абботабадской дороге. Дом еще был погружен в темноту, когда он оставил спящую жену и тихо спустился вниз по лестнице, но, несмотря на ранний час, Зарин уже встал и ждал его во дворе: он тоже выезжал затемно. Они направлялись в разные стороны, потому что Зарин возвращался в Мардан, но он успел оседлать для Аша кобылицу Джули. Двое мужчин молча сели в седло и выехали за ворота. Звезды уже начали бледнеть, и в саду бегумы прокукарекал петух, которому ответил другой, в городе, на чей крик откликнулся третий, в форту у реки, – и вскоре горланила добрая дюжина петухов.

Воздух все еще хранил ночную прохладу, но был лишен свежести и предвещал дневной зной, ибо царило полное безветрие и туманная пелена на реке недвижно висела над бурлящей водой, стремительно текущей мимо стен форта Акбара. Выехав с тропы на большую дорогу, всадники натянули поводья и несколько мгновений напрягали слух в надежде различить отдаленный топот копыт, свидетельствующий о прибытии Кода Дада или Гул База. Но длинная белая дорога оставалась пустынной, и не слышалось никаких звуков, кроме петушиного крика да шума реки.

– Мы встретимся с ними по пути, – сказал Зарин, отвечая на непроизнесенный вопрос, пришедший в голову обоим. – Когда ты собираешься быть в Мардане?

– Через три недели. Если твой отец еще не выехал, передай ему, чтобы он оставался дома: я наведаюсь к нему при первой же возможности.

– Хорошо. Но может статься, я встречусь с ним по дороге, а коли так, он будет ждать тебя здесь, в доме моей тетушки. Ладно, пора трогаться. Па макхе да кха, Ашок.

– Амин сера, Зарин-хан.

Они обменялись коротким рукопожатием и расстались. А через два часа, когда взошло солнце, Аш проехал через Хасан-Абдал и свернул с Равалпиндского тракта налево – на дорогу, ведущую к горам и Абботабаду.

– Просто я не ожидал увидеть тебя здесь, – объяснил Уолли, потчуя друга горячим чаем, вареными яйцами и чапати. – В своем письме ты велел встречать тебя в Аттоке, и я рассчитывал найти тебя там, в одном из лучших ранкиновских солнцезащитных костюмов, а не на пыльной дороге в маскарадном наряде. Я всегда знал, что ты горазд на такие штуки, но не сознавал, что ты даже меня можешь ввести в заблуждение, и до сих пор не понимаю, как тебе это удается, ведь лицо у тебя не изменилось – или мало изменилось, – и дело же явно не в одной только одежде. Однако, пока ты не заговорил, я принимал тебя за одного из местных жителей. В чем секрет твоего фокуса, черт возьми?

– Да никакого секрета нет, – сказал Аш, отхлебывая горячего чаю. – А если и есть, то заключается он лишь в способности заставить себя думать, чувствовать и держаться как изображаемый тобой персонаж, практически превращаясь в него, – дело нетрудное для человека вроде меня, который в детстве, в годы формирования личности, считал себя уроженцем этой страны. Большинство людей видят то, что ожидают увидеть, и если они замечают парня в твидовом костюме и войлочной шляпе, они машинально думают: «Англичанин», – а человек в шулве и тюрбане, с цветком за ухом и кайсорой на запястье, разумеется, должен быть афридием. Все очень просто.

Солнце уже стояло высоко и палило столь нещадно, что было бы жестоко гнать усталых лошадей дальше, ибо Уолли сегодня тоже тронулся в путь с первым проблеском зари, проведя ночь в окрестностях Харипура. В Абботабаде он нанял тонгу для своего носильщика с вещами, и Гул Баз, последние несколько дней проведший в седле и утомленный долгой и быстрой скачкой, был только рад завершить путешествие в повозке, тогда как сахиб поехал верхом.

В отличие от Уолли Гул Баз узнал Аша издалека и мгновенно нашел предлог, чтобы отвести носильщика Уолли, Пир Бакша, и возницу тонги к месту, откуда они не могли видеть встречу сахиба с другом, – встречу, которая не могла не вызвать любопытства у тонга-валлаха.

По мнению Гул База, слишком много людей знали об умении Пелама-сахиба выдавать себя за представителя пограничного племени. История о том, как он преследовал Дилазах-хана, стала известной и рассказывалась и пересказывалась с бесчисленными прибавлениями и прикрасами на всех базарах от Пешавара до Равалпинди, и Гул Баз не хотел, чтобы о ней снова вспомнили. Посему он старательно занимал разговорами двух своих спутников, пока Уолли не окликнул его по имени. Он поспешил к нему за распоряжениями, а по возвращении сообщил, что сахиб встретил одного знакомого, барышника-афридия, а поскольку сейчас слишком жарко для верховой езды, он задержится здесь поболтать с этим человеком и двинется в путь позже. Он хочет, чтобы слуги поехали в тонге вперед, сняли для него комнату в Аттокском дак-бунгало, заказали еду и ждали там его прибытия. Нужды в спешке у них нет, потому что он не тронется с места раньше вечера.

– Скорее всего, они проведут следующие несколько часов, отдыхая в Хасан-Абдале, и доберутся до Аттока незадолго до нас, – сказал Уолли.

Он проводил взглядом тонгу, прогромыхавшую мимо и скрывшуюся за поворотом дороги, и только после этого возобновил прерванный разговор с псевдобарышником.

Они с Ашем не виделись почти два года, но, несмотря на все произошедшие за это время события, у них было такое ощущение, будто они расстались лишь вчера и продолжают не законченный накануне разговор. Отношения между ними не изменились, и казалось, что они снова сидят в своем пиндском бунгало, обсуждая служебные дела, ибо Аш отказался пускаться в какие-либо объяснения, пока не услышит от Уолли всех новостей, – отчасти потому, что хотел восстановиться в прежнем положении человека осведомленного, прежде чем сообщать свои новости, но главным образом потому, что знал: как только он начнет рассказывать свою историю, они уже не смогут говорить ни о чем другом.

Поэтому Уолли говорил о событиях, произошедших в полку, в повседневной жизни военного городка и вообще в мире, а Аш слушал и смеялся. Он узнал, что разведчики находятся в «превосходной форме», что командующий и прочие офицеры «отличные парни», а Уиграм Бэтти (недавно получивший звание капитана) «потрясающий малый». На самом деле слова «Уиграм считает» повторялись столь часто, что Аш почувствовал легкий угол ревности и мимолетного сожаления о былых днях, когда он сам пользовался значительной долей восхищения Уолли и занимал самый высокий пьедестал в его личном пантеоне. Но те дни остались в прошлом. Уолли нашел других богов и завел новых друзей, как и положено человеку, вызывающему у всех столь глубокую симпатию.

Сейчас он с огромным воодушевлением говорил о заместителе комиссара Пешавара – том самом майоре Каваньяри, что явился вдохновителем и организатором военной операции против племени из кланового района Утман-Кхел (в ходе которой Зарин был ранен), а позже возглавил боевые действия против шаркотов, где Уолли впервые понюхал пороху. Сразу стало ясно, что личные качества и способности этого человека со странным именем произвели сильное впечатление на восторженного Уолли.

– Честное слово, он золотой малый, Аш. Единственный в своем роде. Отец у него был французским графом, который служил личным адъютантом, или военным атташе, или кем-то вроде у одного из ближайших соратников Бонапарта. Он говорит на пушту, как туземец, и знает о племенах больше любого другого на границе. И поверишь ли, он приходится мне родней! Мы оба состоим в родстве с Лоуренсами: жена лорда Джона является невесткой моей матери, а мать в девичестве носила фамилию Блэкер, а дочь одного из Блэкеров вышла замуж за француза – офицера кирасирского полка, а их дочь вышла замуж за отца майора Каваньяри. Получается, мы с ним дальние родственники, пусть седьмая вода на киселе, но все же!

– «Седьмая вода на киселе» – верно сказано, – иронически заметил Аш. – Святой Патрик, какая мешанина!

– Иди ты к черту со своим невежественным шотландцем, – невозмутимо отпарировал Уолли и продолжил описывать многочисленные достоинства своего последнего героя.

Аш сидел, привалившись спиной к стволу дерева, слушал и благодарил небо, что Уолли не изменился – во всех отношениях, кроме одного: в рассказе о последних двух годах своей жизни он ни разу не упомянул ни одного женского имени.

Похоже, разведчики и дела службы полностью занимали мысли друга, вытесняя все остальное, а веселые, беззаботные и по большей части односторонние любовные истории равалпиндских дней остались в прошлом. Если Уолли и пишет по-прежнему стихи, подумал Аш, то они наверняка посвящены не голубым глазам какой-нибудь девицы, а отвлеченным предметам вроде Патриотизма и Бессмертия. В следующий раз он влюбится уже навсегда: женится на своей избраннице, остепенится и обзаведется детьми.

Но это произойдет еще не скоро. Было очевидно, что в настоящее время он влюблен в разведчиков и романтику империи: воюющие племена и дикие Хайберские горы, стремительные ночные марши и внезапные атаки укрепленных вражеских позиций по другую сторону границы, дисциплину и товарищеский дух корпуса, который никогда не знал прелестей мирной жизни, но в любой момент был готов выступить в поход, как только вспыхивают беспорядки на вечно беспокойной границе.

Уолли не спрашивал, чем занимался Аш во время пребывания в Роуперовской коннице. Повседневные дела полка, квартирующего в спокойном, тихом городе вроде Ахмадабада, не представляли интереса ни для одного из них, а поскольку Аш писал довольно часто (и в большинстве своих писем упоминал о скуке армейской жизни на мирном полуострове), Уолли сосредоточился на более увлекательном предмете: граница вообще и разведчики в частности. И только достаточно подробно обсудив данную тему, он осведомился, почему Аш нарядился в такой костюм и что дернуло его провести отпуск, обливаясь потом на ползущем вверх по Инду дундхи, вместо того чтобы отправиться в поход по горам, как они планировали, или хотя бы на рыбалку в Канганскую долину.

– Я спросил Гул База, зачем тебе это понадобилось, – сказал Уолли, – но он ответил лишь, что, несомненно, сахиб имел веские причины так поступить и сам объяснит мне все при встрече. Ну что ж, я, твой раб, жду объяснений, и, если ты хочешь получить прощение, они должны быть убедительными.

– Это долгая история, – предупредил Аш.

– В нашем распоряжении целый день, – успокоил друга Уолли и, скрутив из куртки подобие подушки, прилег в тени и приготовился слушать. – Давай, старина. Я весь внимание.

История, поведанная Ашем Уолли, получилась гораздо длиннее, чем услышанная накануне Зарином, ведь Зарин знал Каири-Баи и ему не нужно было рассказывать о ее происхождении, родственниках и детской привязанности к мальчику Ашоку. Но когда Аш впервые рассказывал Уолли о своем детстве в Гулкоте, ему не пришло в голову упомянуть о Каири-Баи, а позже он намеренно скрывал от друга тот факт, что княжество Каридкот, принцесс которого он сопровождал в Бхитхор по приказу начальства, не что иное, как переименованный Гулкот. Поэтому на сей раз рассказывать пришлось больше, и уже через две минуты Уолли не лежал в ленивой позе, а сидел прямо, с широко открытыми глазами и разинутым ртом.

Зарин выслушал историю с невозмутимым выражением лица, но с Уолли дело обстояло иначе: он никогда не отличался умением скрывать свои чувства, и на его красивом, подвижном лице все мысли отражались столь ясно, словно были написаны на нем заглавными буквами, прочитав которые Аш понял, что ошибался, думая, будто друг не изменился.

Прежний Уолли пришел бы в восторг от истории и безоговорочно принял бы сторону Аша и несчастной маленькой принцессы Гулкота, которая, подобно героине волшебной сказки, претерпела столько мук от злой мачехи и ревнивой сестры. Но нынешний Уолли ориентировался на другие ценности и покончил со многими детскими представлениями. К тому же он, как верно догадался Аш, был страстно влюблен в разведчиков.

Разведчики стали его родным полком, неотъемлемой частью его существа, и он искренне верил, что солдаты его эскадрона являются цветом индийской армии, а офицеры вроде Уиграма Бэтти и рисалдар-майора Прем Сингха – солью земли. Вместе с ними он участвовал в боевых действиях, изведал ужас и яростный восторг битвы и видел смерть людей – не просто безымянных людей, упоминаемых в официальных сводках («мы потеряли двух человек убитыми и шестерых ранеными»), но знакомых ему мужчин, с которыми он шутил и смеялся, чьи имена, лица и проблемы он знал.

Уолли никогда не пришло бы на ум попрать их обычаи и убеждения или совершить поступок, способный навлечь дурную славу на полк, в котором он и они имели честь служить, – точно так же, как никогда не взбрело бы в голову украсть общественные деньги или сжульничать в карты. С самого начала своей влюбленности в корпус и границу он не мыслил участи страшнее, чем оказаться изгнанным из первого и отосланным со второй. Однако, если Аш действительно женился на индусской вдове, он напрашивался именно на это – просто усиленно нарывался.

– Ну? – спросил Аш, закончив свое повествование и не услышав от Уолли ни слова. – Неужели ты даже не пожелаешь мне счастья?

Уолли покраснел, как девушка, и быстро проговорил:

– Конечно, я желаю тебе счастья. Просто…

Он умолк, не зная, как закончить фразу.

– Просто я тебя удивил? – спросил Аш с раздраженными нотками в голосе.

– А чего еще ты ожидал? – сказал Уолли, защищаясь. – Ты сам понимаешь, что я ошеломлен. В конце концов, я понятия не имел, что девушки, которых ты сопровождал в Бхитхор, имеют какое-то отношение к Гулкоту. Ты никогда ни словом не упоминал об этом, и мне даже в голову не приходило… Да и с чего бы вдруг? Разумеется, я желаю тебе счастья, ты сам знаешь. Но… но ведь тебе еще нет тридцати, а ты прекрасно знаешь, что до этого возраста тебе не положено жениться без разрешения командующего, и…

– Однако я женился, – мягко сказал Аш. – Я уже женат, Уолли, и никто этого не изменит. Но ты не волнуйся: я не уволюсь из полка. Неужто ты действительно подумал, что я уволюсь?

– Да ведь как только они узнают… – начал Уолли.

– Они не узнают, – сказал Аш и объяснил почему.

– Слава богу! – с неподдельным облегчением вздохнул Уолли, когда он закончил. – Какого черта ты напугал меня до смерти?

– Ты ничем не лучше Зарина. В отличие от тебя он не выдал своих чувств, но я видел, что он потрясен известием о моей женитьбе на Джули, поскольку она индуска, хотя знал ее еще маленькой девочкой. Но должен признать, я считал тебя человеком, свободным от предрассудков.

– Кого, меня? Ирландца? – Уолли невесело усмехнулся. – Одна моя кузина как-то собралась замуж за малого, на беду оказавшегося католиком, и ты не представляешь, какой шум поднялся из-за этого. Все протестанты принялись истерически вопить об Антихристе и вавилонской блуднице, а другая сторона объявила Мэри еретичкой и сказала Майклу, что, если он на ней женится, его отлучат от церкви и проклянут навеки, потому что она не готова перейти в католичество и не подпишет обязательства воспитывать своих детей в католической вере. А ведь все они были взрослыми и предположительно разумными людьми, и каждый из них считал себя христианином. Не говори мне о предрассудках! Все мы полны предрассудков, независимо от цвета нашей кожи, и если ты еще не понял этого, значит, ты родился в шорах.

– Да нет, просто без предрассудков подобного рода, – задумчиво проговорил Аш. – И теперь мне уже поздно воспитывать их в себе.

Уолли рассмеялся и заметил, что Аш даже не представляет, как сильно ему повезло. После продолжительной паузы он сказал нерешительно, с непривычными робкими нотками в голосе:

– А ты мог бы… рассказать о ней побольше? Какая она? Не в смысле внешности, а в смысле внутренних качеств – что в ней тебя привлекает?

– Честность. Терпимость, которая, как однажды сказал мне Кода Дад, «редкий цветок». Джули не судит строго, она пытается понять и найти оправдание.

– Что еще? Наверняка есть еще что-то.

– Конечно, хотя мне кажется, для большинства людей упомянутых качеств было бы вполне достаточно. Она… – Аш замялся, подыскивая слова, способные объяснить, что значит для него Анджули, а потом медленно проговорил: – Она моя половинка. Без нее я не завершен. Я не знаю, почему это так, знаю лишь, что это так. Я могу поделиться с ней любыми мыслями и разговаривать с ней обо всем на свете. Она скачет верхом, как валькирия, и отважна, как никто в мире, однако при этом она похожа на… на тихую, уютную комнату, где ты можешь укрыться от шума, бурь и всяческого безобразия и наслаждаться покоем, чувствуя себя счастливым и глубоко удовлетворенным, – комнату, которая всегда ждет тебя и никогда не изменится… Тебе это кажется страшно скучным? Мне – нет. Я не хочу постоянных перемен, разнообразия и поводов для волнения в своей жене – все это я нахожу в повседневной жизни и вижу повсюду вокруг. Мне нужны любовь и дружба, которые я нашел в Джули. Она любящая, преданная и смелая. Она – мой покой и отдохновение. Я ответил на твой вопрос?

– Да. – Уолли улыбнулся. – Я хотел бы познакомиться с ней.

– Познакомишься. Сегодня вечером, надеюсь.

Уолли сидел, обхватив руками колени. Он опустил на них подбородок и, задумчиво глядя вдаль, на сияющую в солнечных лучах белую пыльную дорогу и мерцающие в знойном мареве предгорья, умиротворенно проговорил:

– Ты не представляешь, с каким нетерпением я ждал, когда ты вернешься. И многие другие тоже. Люди по-прежнему говорят о тебе и всегда интересуются, как у тебя дела и когда ты вернешься. Они называют тебя «Пелам-Дулхан» – ты знал это? И когда мы находимся на учениях или маневрах, они по ночам рассказывают у бивачных костров истории о твоих приключениях в Афганистане. Я сам слышал… а теперь ты действительно вернулся наконец… просто не верится!

Он глубоко, протяжно вздохнул.

– Ты сейчас что, целовал камень Бларни?[21] – насмешливо ухмыльнулся Аш. – Прекрати лить патоку и поговори разумно разнообразия ради. Расскажи-ка мне об афганских делах.

Уолли ухмыльнулся в ответ и, оставив в стороне личные вопросы, принялся со знанием и пониманием дела рассказывать о проблемах с Афганистаном – этот предмет в то время занимал умы всех, кто служил в Пешаварской действующей армии.

Аш уже много месяцев не получал сведений о событиях на границе: новости оттуда крайне редко доходили до Гуджарата, где у людей было меньше оснований беспокоиться в связи с поведением эмира дикой и недосягаемой страны, лежащей далеко-далеко на севере, за Хайберскими горами и хребтом Сафедкох. Но теперь он снова вспомнил о том, что Кода Дад сказал ему во время последней встречи, а Зарин только вчера. Слушая Уолли, он испытывал такое ощущение, будто в последнее время жил в каком-то другом мире…

Капитан Бэтти смотрел невидящим взглядом на жаркий лунный свет и черные тени и думал о своем младшем брате Фреде… о Фреде, Уолли, Аштоне Пелам-Мартине, Хэммонде, Хьюзе, Кэмпбелле, командующем полковнике Дженкинсе, рисалдарах Прем Сингхе и Махмуд-хане, ворди-майоре Дани Чанде, соваре Довлат Раме и сотнях других… об офицерах, унтер-офицерах и солдатах корпуса разведчиков, чьи лица проплывали у него перед умственным взором, словно на смотру. Если будет вторая афганская война, кто них останется в живых ко времени, когда она закончится?

Он знал, что даже сейчас, спустя много лет, отбеленные временем кости солдат деморализованной армии генерала Элфинстона все еще лежат в ущельях, где они были пойманы в западню при отступлении из Кабула и перебиты, точно овцы, мстительными племенами. На сей раз там могут остаться кости Фреда или череп Уолли, который будет перекатываться с места на место при порывах ветра, с воем проносящегося через те населенные призраками ущелья. Фред и Уолли, забытые отходы второй бесполезной и бессмысленной афганской войны…

Первая состоялась задолго до рождения обоих, и, хотя афганцы ее не забыли, британцы редко упоминали о ней – те, кто помнил, предпочитали делать вид, будто не помнят, чему не приходилось удивляться, потому что это была отвратительная история.

В начале века, когда «компания Джона» правила половиной Индии, некий заурядный юнец по имени Шуджа-шах унаследовал престол Афганистана. Низложенный после царствования, короткого даже по суровым меркам этой страны, он бежал в Индию, где получил политическое убежище и стал вести мирную жизнь частного лица, тогда как его бывшие подданные после бегства правителя предались мятежам и волнениям, которые разом закончились, когда сильный и талантливый человек, некий Дост Мухаммед из племени баракзи, навел в стране порядок и в конечном счете провозгласил себя эмиром.

К несчастью, правительство Индии не доверяло талантливым людям. Они заподозрили, что Дост не позволит собой манипулировать и, возможно даже, решит вступить в союз с Россией, коли они потеряют бдительность. Обсудив такую вероятность в разреженной атмосфере Симлы, генерал-губернатор лорд Окленд и его любимые советники пришли к заключению, что неплохо бы избавиться от Доста (который не причинил им никакого вреда, а для своей страны сделал много хорошего) и вместо него возвести на престол бывшего эмира Шуджу-шаха, руководствуясь тем соображением, что это престарелое ничтожество, связанное со своими британскими покровителями узами благодарности и личных интересов, непременно станет послушной марионеткой и с готовностью подпишет любой договор, продиктованный хозяевами.

Хотя война, навязанная лордом Оклендом Афганистану, обернулась для Британии форменной катастрофой, большинство людей, развязавших ее, извлекли из нее большую выгоду, поскольку в ознаменование первой победы на них дождем просыпались медали, звания и всевозможные почести, лишить которых впоследствии было уже нельзя. Но мертвецы, гнившие в ущельях, не удостоились никаких наград, а через два года Дост Мухаммед-хан снова стал эмиром Афганистана.

Напрасные жертвы, подумал Уиграм; несправедливость, глупость и напрасные жертвы. И все впустую. Похоже, теперь, почти сорок лет спустя, горстка людей в Симле планирует заставить другого эмира – младшего сына того самого Дост Мухаммеда – учредить постоянную британскую миссию в Кабуле. Что еще хуже, одно время эмир действительно был более чем готов пойти им навстречу. Пять лет назад, испуганный угрозой восстания и растущим могуществом России, Шер Али пытался завязать дружеские отношения с тогдашним вице-королем, лордом Нортбруком, и просил у него заверений в поддержке и содействии в случае нападения любого агрессора, но получил отказ. Оскорбленный отказом, он решил обратиться к России (выказывавшей лестную готовность обсудить с ним договор о дружбе и союзе), однако теперь те самые ангрези, которые грубо отказали ему в просьбе о помощи, имели наглость требовать, чтобы он радушно принял британского посланника в своей столице и прекратил «интриговать» с царем.

«На месте эмира я бы послал их куда подальше», – подумал Уиграм, но тут же осознал, что подобные мысли неуместны: именно так и начинаются все войны.

Пять лет назад лорд Окленд со своими друзьями послал на смерть тысячи людей только потому, что заподозрил отца Шер Али в намерении заключить союз с Россией. Неужели лорд Литтон собирается сделать то же самое, опираясь на столь же неубедительные доказательства, основываясь в своем решении на догадках, слухах, сплетнях и недостоверных показаниях платных шпионов?

В течение последних нескольких лет Уиграм много общался с родственником Уолли, заместителем комиссара Пешавара майором Луи Каваньяри, и до недавних пор держался о нем почти столь же высокого мнения, как Уолли. Пьер Луи Наполеон Каваньяри не относился к разряду людей, каких ожидаешь увидеть в такой должности: по словам Уолли, его отец был французским графом, который служил под командованием великого Наполеона, стал военным министром Джерома Бонапарта, короля Вестфалии, и женился на ирландской леди по имени Элизабет, дочери декана Стюарта Блэкера из Карриблэкера (кстати, несмотря на свои галльские имена, заместитель комиссара, выросший в Ирландии, всегда считал себя британцем и предпочитал, чтобы друзья называли его «Луи» – это имя он находил наименее иностранным из трех полученных при рождении).

Двадцать лет Луи Каваньяри безупречно служил в пограничных областях Индии, участвовал по меньшей мере в семи кампаниях и приобрел завидную репутацию человека, способного договариваться с мятежными племенами, на чьих диалектах он говорил бегло, как туземец. С виду высокий бородатый Каваньяри больше походил на профессора, нежели на солдата, однако все хором утверждали, что он отважен сверх всякой меры. Никто ни разу не обвинил его в недостатке решительности и мужества, и динамичный характер сочетался в нем со многими превосходными качествами, хотя, как у большинства людей, они уравновешивались свойствами менее восхитительными – эгоизмом, честолюбием, вспыльчивостью и пагубной склонностью видеть вещи такими, какими хочется видеть, а не такими, какими они являются в действительности.

Уиграм Бэтти лишь недавно разглядел в нем эти недостатки. Но с другой стороны, он имел возможность видеть Каваньяри в деле. Успех операции при Сипри, с быстрым ночным маршем и внезапной атакой на рассвете, всецело объяснялся хитроумным расчетом заместителя комиссара и его вниманием к деталям, и данный эпизод, наряду с несколькими другими аналогичными инцидентами, внушил Уиграму глубочайшее уважение к достоинствам этого человека. Тем не менее в последнее время он умерил свои восторги, стал более критичным и даже почувствовал серьезные опасения, ибо заместитель комиссара открыто ратовал за «наступательную политику», сторонники которой считали, что единственный способ защитить Индийскую империю от «русской угрозы» – это превратить Афганистан в британский протекторат и воздвигнуть британский флаг по другую сторону Гиндукуша.

Поскольку вице-король был с этим согласен (лорд Литтон глубоко уважал майора Каваньяри и во всех делах, касающихся границы, предпочитал следовать его советам, а не рекомендациям пожилых и более осторожных людей), не приходилось удивляться, что Уиграм Бэтти ощутил тревогу, когда услышал следующее заявление заместителя комиссара, сделанное недавно во время званого обеда в Пешаваре: «Если Россия укрепится в Афганистане, она захватит эту страну, как захватила почти все древние гордые королевства Центральной Азии, а тогда перед ней откроется путь через Хайбер, и ничто не помешает русским армиям совершить переход через горы и взять Пешавар и Пенджаб, как сделал Бабур Тигр триста лет назад. Я ничего не имею против афганского народа, но мне не по душе эмир: интригуя с царем, он играет с огнем, который, если мы не вмешаемся, уничтожит его страну, а оттуда распространится на юг и поглотит всю Индию…»

Употребление местоимения первого лица единственного числа было характерно для Каваньяри, и в других обстоятельствах Уиграм не придал бы этому значения; но в данном случае он встревожился. Его собственный интерес к спору между правительством Индии и эмиром носил сугубо неполитический характер: его волновали главным образом последствия вероятной войны с Афганистаном для армии и роль, которую придется сыграть в ней корпусу разведчиков. В конце концов, он был профессиональным солдатом. Но он также имел совесть и опасался, что сторонники «наступательной политики» намерены втянуть радж во вторую афганскую войну без каких-либо серьезных поводов для этого, причем не представляя во всей полноте чудовищные трудности, с которыми столкнется оккупационная армия.

Больше всего Уиграма беспокоило первое соображение. Он, всегда считавший англо-афганскую войну 1839 года делом не только совершенно ненужным, но и безнравственным, приходил в ужас при мысли, что история повторится, и считал, что долг всех благородных людей – постараться не допустить войны. В первую очередь, полагал он, требуется точная и неотредактированная информация о подлинных намерениях эмира и его народа.

Если будет убедительно доказано, что Шер Али строит козни в сговоре с царем и собирается подписать договор, позволяющий России основать военные посты и надежно закрепиться в Афганистане, тогда сторонники «наступательной политики» правы и чем скорее Британия вмешается с целью предотвратить такую ситуацию, тем лучше, так как о подконтрольном России Афганистане, с русскими войсками, стоящими вдоль северо-западных границ Индии, не могло идти и речи. Но действительно ли эмир замышляет такое? У Уиграма было тревожное ощущение, что Каваньяри, лорд Литтон и прочие страстные поборники «наступательной политики» введены в заблуждение информацией, поставляемой афганскими шпионами, которые, отлично зная, что именно надеются услышать сахибы, докладывали лишь то, чем предполагали угодить, и умалчивали обо всем остальном (эта странность, возможно, объяснялась скорее уважением к правилам хорошего тона и желанием сделать приятное своим работодателям, нежели умышленным стремлением ввести в заблуждение).

Уж кто-кто, а Каваньяри должен был знать это и делать поправки на данное обстоятельство. Но понимают ли вице-король и его советники, что донесения таких шпионов, исправно посылаемые в Симлу заместителем комиссара Пешавара, могут быть односторонними и не давать полной картины? Что шпионы, в конце концов, получают за свою работу плату, а потому могут считать своим долгом сообщать только такие новости, которыми рассчитывают порадовать хозяев? Именно эти мысли в последнее время неотступно преследовали Уиграма, и рассказ Уолли об Аштоне подал ему идею…

Аштон провел почти два года в Афганистане и наверняка обзавелся там друзьями, во всяком случае в деревне своего приемного отца Кода Дад-хана. К тому же все в Мардане знали, что рисалдар Зарин-хан был далеко не единственным патханом в корпусе, считавшим Аштона чуть ли не кровным братом. Допустим, Аштон сумеет убедить своих друзей создать что-то вроде разведывательной службы, занимающейся сбором достоверной информации, которую они станут передавать ему, а он – командующему или самому Уиграму для последующей передачи Каваньяри, который, независимо от своих личных взглядов, непременно будет посылать все сведения в Симлу. Друзья Аштона, вне всяких сомнений, будут рассказывать «Пелам-Дулхану» правду (они знают, что он придерживается иного образа мыслей, чем «сахиб-логи»), а сам Аштон будет повторять все дословно, не подгоняя полученную информацию под какие-либо свои или чужие теории.

По крайней мере, хоть какой-то план, и не исключено, что он сработает, а в настоящий момент нельзя пренебрегать ни одной возможностью.

Подгоняемый тревожным сознанием, что дело не терпит отлагательств, а время истекает, Уиграм воспользовался первой же возможностью, чтобы отправиться вместе с Уолли в Атток на выходные. Из соображений секретности они прибыли в город после наступления темноты и остановились в дак-бунгало с заранее приготовленной историей о своем намерении поохотиться на следующий день. Правда, в конечном счете идея Уиграма принесла совершенно неожиданный для него результат.

Саис Уолли отправился в дом бегумы с запиской для Аша и вернулся с ответом, когда они ужинали. Часом позже двое мужчин покинули дак-бунгало и при ярком свете звезд двинулись пешком по Пиндской дороге, а потом свернули на боковую тропу и вскоре подошли к воротам в высокой стене, где их поджидал афридий с фонарем в руке. Уиграм, прежде не видевший Аша в подобном платье, не сразу понял, кто перед ним.

Капитан Бэтти тщательно обдумал все доводы, которые готов был привести, и соображения, которые собирался изложить, и был уверен, что учел практически все. Но в ходе своих размышлений он даже не вспомнил о Джули Пелам-Мартин, урожденной Анджули-Баи, принцессе Гулкота, ибо считал сей брак неразумным и отвратительным и не имел ни малейшего желания знакомиться с бывшей вдовой. Однако Аш провел своих гостей через тенистый сад к маленькому двухэтажному павильону, бара-дури, стоящему на прогалине между фруктовыми деревьями, поднялся вместе с ними по короткой лестнице к занавешенной тростниковыми шторами верхней комнате и сказал:

– Джули, это еще один мой друг из полка. Познакомься с моей женой, Уиграм…

И Уиграм обнаружил, что обменивается европейским рукопожатием с девушкой в белом и думает, как недавно думал Уолли (правда, без эмоций, испытанных последним), что она прелестнейшее создание из всех, каких он встречал прежде.

Уиграм увидел, как она перекинулась коротким взглядом с Ашем, и, хотя он никогда не отличался особо богатым воображением, ему показалось, как некогда показалось Кака-джи, будто между ними мгновенно возникли незримые токи, связывающие их столь прочно, что у них не было необходимости прикасаться друг к другу или даже улыбаться, чтобы доказать: два человека порой действительно являются единым целым. Он понял также, что имел в виду Уолли, когда сказал, что «рядом с ней спокойно». Но он почему-то не ожидал, что она окажется такой молодой – и такой беззащитной на вид. Это изящное юное создание в белой шулве показалось Уиграму почти ребенком, он смущенно подумал, что его ввело в заблуждение слово «вдова» – вдовы ведь не бывают такими молодыми, – и почувствовал вдруг, как земля уходит у него из-под ног, хотя едва ли сумел бы объяснить, с какой стати. Но факт оставался фактом: одного вида Джули оказалось достаточно, чтобы значительная доля предвзятых мнений бесследно испарилась, и внезапно он усомнился в своих силах и, как следствие, в разумности предложения, которое собирался сделать.

Не наивно ли предполагать, что Каваньяри да и все прочие, коли на то пошло, откажутся от своих взглядов и политики единственно на основании информации из неофициальных источников, отличающейся от той информации, которой они располагают? Наверное, он, Уиграм, берет на себя слишком много, самонадеянно воображая, что люди вроде Каваньяри и вице-короля, не говоря уже о «шишках» в Симле, не отдают себе отчета в своих намерениях и нуждаются в помощи и совете несведущих дилетантов. И все же… Уиграм вдруг понял, что Аш обратился к нему с каким-то вопросом, и что-то ответил, сразу поняв по недоуменно вскинутой черной брови, что ответом невпопад выдал свою невнимательность.

Уиграм покраснел, смущенно извинился и, повернувшись к хозяйке, сказал:

– Прошу меня простить, миссис Пелам. Боюсь, я не слушал. Крайне невежливо с моей стороны, но я надеюсь, вы простите мне мою невоспитанность. Видите ли… я приехал сюда с целью сделать… одно предложение вашему мужу, и я думал о нем, вместо того чтобы слушать.

Анджули серьезно посмотрела на него, а потом кивнула и любезно промолвила:

– Понимаю. Наверное, вы хотели бы поговорить с моим мужем наедине.

– Только если вы позволите.

Она коротко улыбнулась обворожительной улыбкой, поднялась с места и сложила ладони, но потом, вспомнив предупреждение Ашока, что у ангрези так делать не принято, со смехом протянула руку и проговорила на своем старательном английском:

– Доброй ночи, капитан Бэтти.

Уиграм взял ее руку и неожиданно склонился над ней. Этот жест был для него так же непривычен, как для Анджули рукопожатие, и удивил его самого даже больше, чем Аша и Уолли. Но то была непроизвольная дань почтения, а также своеобразное невысказанное извинение за прежние свои мысли о ней. Выпрямившись и посмотрев в прекрасные глаза, находившиеся почти на уровне его собственных, он увидел, что Уолли говорил правду: в них действительно мерцали золотые крапинки, если только то были не отблески дырчатой бронзовой лампы, свисающей с потолка и усеивающей пол, стены и потолок маленького павильона звездами. Но Уиграм не успел толком разглядеть. В следующий миг Анджули отняла руку и, обменявшись рукопожатием с Уолли, повернулась и вышла прочь; а когда она исчезла в густой тени, у него возникло странное впечатление, будто она унесла с собой свет.

Тем не менее Уиграму стало легче после ее ухода, поскольку в ее присутствии разговор начистоту исключался, а у него не было ни времени, ни желания считаться с женской чувствительностью. Когда ее шаги замерли на лестнице, Уолли вздохнул, а Аш спросил:

– Ну так что?

– Она очень красива, – медленно проговорил Уиграм. – И очень… молода.

– Двадцать один год, – коротко уточнил Аш. – Но я имел в виду не «что ты думаешь о моей жене?», а «что за предложение ты собирался сделать?».

– Давай же, выкладывай, – настойчиво сказал Уолли. – Я умираю от любопытства. Что там у тебя на уме?

Уиграм ухмыльнулся, но сказал с легким сомнением, что теперь, когда дошло до дела, он не вполне уверен, что хочет говорить что-либо.

– Видите ли, я боюсь, вы будете смеяться.

Но Аш не стал смеяться. Он достаточно много знал о прошлой афганской войне, а в Гуджарате перечитал книгу сэра Джона Кея на данную тему, и бесполезность, несправедливость, трагичность той неумелой попытки расширить сферу влияния Ост-Индской компании привела Аша в такую же ярость, в какой пребывал его отец Хилари тридцатью годами ранее.

Вторая война с Афганистаном казалась делом настолько немыслимым, что даже после предупреждения Кода Дада у него никак не укладывалось в голове, что хоть один мало-мальски здравомыслящий человек может всерьез обдумывать подобную перспективу. Как и большинство солдат и офицеров пограничных войск, он не питал никаких иллюзий относительно боеспособности воинственных пограничных племен или сложного ландшафта местности, где они обитали, и отлично представлял ужасные проблемы, связанные с боеприпасами и транспортными средствами (не говоря уже о самих боевых действиях), с которыми неминуемо столкнется любая современная армия, пытающаяся двигаться по вражеской территории, где на вершине каждой горы, за каждым валуном и скалой, в каждом ущелье и лощине может скрываться неприятельский стрелок. Вдобавок по территории, где почва настолько неплодородна, что даже в лучшие времена там едва хватает пищи для местных жителей, а потому нет ни малейшей надежды прокормить многочисленное оккупационное войско, сопровождаемое еще большим количеством гражданских лиц, или найти пастбища для бессчетного множества лошадей, мулов и прочих транспортных животных. Кроме того, если не штатские в Симле, то уж генералы-то наверняка извлекли урок из прошлой афганской войны?

Однако, слушая Уиграма, Аш понял: урок, если таковой и был извлечен в свое время, давно забыт и люди, планирующие повторить представление той прискорбной трагедии, позаботятся о том, чтобы его никто не вспомнил, а для этого направят луч прожектора на фигуру русского злодея в мохнатой шапке, притаившегося за кулисой в ожидании выхода на сцену. «Да, если Шер Али действительно собирается впустить в свою страну русских, – подумал Аш, как недавно думал Уиграм, – Англии придется вмешаться, потому что русские, прибрав что-нибудь к рукам, уже никогда этого не упустят, а следующей станет Индия».

Он содрогался при одной мысли об Индии, присоединенной к неуклонно расширяющимся владениям царя: об индийских городах и деревнях под управлением исправников и старост, о русских генерал-губернаторах во всех провинциях, о русских полках, стоящих во всех военных постах от Пешавара до мыса Кумари и контролирующих крупные морские порты Карачи, Бомбей, Мадрас и Калькутту. Но с другой стороны, он знал Афганистан даже лучше людей вроде Каваньяри, а потому относился скептически к опасениям, выражавшимся заместителем комиссара и прочими поджигателями войны.

– Помнится, я читал где-то, – задумчиво заметил Аш, – что Генрих Первый Французский сказал об Испании: если в нее вторгнешься с большим войском, умрешь голодной смертью, а если с малым, погибнешь от руки враждебно настроенного испанского народа. То же самое можно сказать об Афганистане. Вторгаться в такую страну – гиблое дело, и я сомневаюсь, что русские попытаются туда сунуться, разве что они полагают, что смогут войти туда беспрепятственно, с согласия не только эмира, но и населения. Сомневаюсь я и в том, что Каваньяри знает Афганистан достаточно хорошо, если он способен предположить, что так называемые «подданные» эмира безропотно смирятся с русскими гарнизонами, стоящими по всей стране. Пусть они кровожадные головорезы, славящиеся вероломством и жестокостью, но никто никогда не отказывал им в храбрости – и не мог заставить их делать то, чего они не желают. А они не желают находиться в подчинении или под управлением иностранцев – любых иностранцев! Вот почему, на мой взгляд, «русская угроза» не более чем жупел.

– Совершенно верно, – согласился Уиграм. – Именно этого я и опасаюсь. Мне бы очень хотелось ошибаться, но я невольно задаюсь вопросом: а что, если сторонники «наступательной политики» прекрасно понимают, что Россия просто вытягивает щупальце – проверяет температуру воды, так сказать, – но исполнены такой решимости осуществить свои планы превращения Афганистана в буферное государство для защиты Индии, что используют «русскую угрозу» в качестве ширмы для прикрытия своих подлинных целей? Хотя, конечно, если эмир действительно собирается подписать договор с царем…

Фраза осталась незаконченной, потому что его перебил Уолли, который отказывался верить, что самый последний его герой может ошибаться в столь важном вопросе или неверно судить о любых обстоятельствах, касающихся племенных территорий Афганистана. Каваньяри, заявил Уолли, знает об этой стране и ее народе больше любого другого человека в Индии – во всяком случае, любого европейца. Это всем известно!

Уиграм сухо заметил, что наверняка многие говорили то же самое о Макнотене в 1838 году, однако, несмотря на это, он погиб от руки афганцев через три года, будучи причастным к попытке возвести на престол Шуджу-шаха и почти единолично повинным в том, что позволил огромному количеству британских женщин, детей и слуг-туземцев присоединиться к оккупационным войскам в Кабуле и погибнуть в жестокой бойне на перевалах Курд-Кабула вместе с отступающей армией. Поскольку Уолли тоже изучал ту катастрофическую кампанию, он на время умолк и стал слушать Аша и Уиграма, которые принялись обсуждать, возможно ли добыть достоверную информацию о делах в Кабуле и является ли «русская угроза» реальной, или же она просто жупел, использующийся сторонниками «наступательной политики», чтобы напугать электорат и заставить его выступить в поддержку очередной агрессивной войны.

– Допустим, нам удастся добыть информацию, – сказал Аш минут через десять. – Но мы не сможем быть уверены, что ее примут к сведению, если она будет расходиться с тем, во что они хотят верить.

– Совершенно верно, – подтвердил Уиграм. – Но если под «ними» ты подразумеваешь Каваньяри, то он никогда не станет утаивать информацию. В этом я абсолютно уверен. Разумеется, у него есть свои шпионы, как у нас всегда были свои, – в конце концов, в нашем первоначальном уставе записано, что мы должны нанимать «людей, способных собирать достоверные сведения не только в пределах, но и за пределами нашей территории», а будучи заместителем комиссара Пешавара, Каваньяри наверняка пользуется услугами значительного количества платных агентов. Но я готов поручиться, что любая поставляемая осведомителями информация политического характера – любые сведения, касающиеся взаимоотношений Шер Али с русскими, например, – незамедлительно отсылается в Симлу, независимо от того, противоречит она собственным взглядам Каваньяри или нет. В любом случае попытаться надо. Нельзя же равнодушно смотреть, как пассажирский корабль идет на подводный риф, и не предпринимать попытки зажечь сигнальный огонь, или выпустить ракету, или сделать хоть что-нибудь, чтобы предупредить их, – пусть даже просто заорать или подуть в свисток!

– Нельзя, – согласился Аш. – Необходимо что-то сделать, даже если попытка обречена на неудачу.

– Вот именно. И я считаю своим долгом попытаться. – Уиграм вздохнул, испытывая огромное облегчение. Он откинулся на спинку кресла и с ухмылкой сказал Ашу: – Помню, когда ты только-только вступил в полк, мы частенько подшучивали над тобой за твою привычку называть то или иное дело «несправедливым» – в те дни это было твое любимое слово. Я лично ничего не имею против участия в войне: это мое ремесло. Но я бы предпочел считать, что война, в которой я участвую, справедлива или, по крайней мере, неизбежна. А по моему мнению, войны с Афганистаном можно избежать. Еще не поздно.

Аш молчал, и Уиграм увидел, что в его глазах, устремленных на темный дверной проем, через который вышла Анджули, застыло отсутствующее выражение, как у человека, мысленно перенесшегося на расстояние многих миль или на много лет назад. И Аш действительно вспоминал прошлое и снова слышал – как слышал в приемном зале Лалджи в Гул коте и в чаттри в Бхитхоре – голос давно умершего мужчины, призывающий четырехлетнего мальчика не забывать, что на свете нет греха страшнее несправедливости и что против нее надо бороться всегда и везде, даже если ты не уверен, что одержишь победу.

Уиграм, знавший Аша не так хорошо, как знал Уолли, заметил только задумчивость. Но Уолли увидел в спокойном лице друга нечто испугавшее его – тень отчаяния и печали, какие владеют человеком, поставленным перед необходимостью принять трудное решение. И пока он смотрел, в нем пробудился свойственный многим ирландцам дар предвидения, вызвав в душе столь острое предчувствие беды, что он непроизвольно вскинул руку, словно пытаясь прогнать его… и в следующий же миг услышал спокойный голос Аша:

– Мне придется отправиться туда самому.

Уиграм запротестовал. Они оба запротестовали. Но в конечном счете пришли к мнению, что Аш прав. Офицеру разведчиков поверят скорее, чем любому афганцу, который получает плату за свои услуги и к тому же вполне может питать личную или племенную неприязнь к правительству в Кабуле, а потому испытывает искушение искажать или частично утаивать информацию, собранную по другую сторону границы. Кроме того, сейчас речь шла уже не о том, чтобы узнать, какое недовольное племя замышляет набег на территорию Британской Индии или какой местный мулла подстрекает правоверных к убийству нескольких неверных, а о том, чтобы выяснить, вступил ли эмир Афганистана в сговор с русскими, и если да, то какими обязательствами связал себя. Действительно ли он собирается пустить русскую миссию в Кабул и подписать договор о союзе с царем, и готов ли афганский народ поддержать своего правителя.

Достоверная информация по этим вопросам будет иметь величайшую ценность для ведущих переговоры представителей правительства в Симле и Пешаваре и для министров ее величества в Лондоне. От этой информации может зависеть, начнется война или сохранится мир – иными словами, погибнут или останутся в живых многие тысячи человеческих существ. И как справедливо указал Аш, ничто в уставе разведчиков не запрещало офицеру «собирать достоверные сведения не только в пределах, но и за пределами нашей территории».

– Так или иначе, я жил в этой стране и вполне там освоился, а потому не буду подвергаться сколько-нибудь серьезной опасности, – сказал Аш.

– Вранье! – сердито выпалил Уолли. – Не держи нас за олухов. В прошлый раз ты был там не один, а теперь отправишься туда в одиночестве. Это значит, что, если ты устанешь, заболеешь, будешь ранен или совершишь оплошность, тебя некому будет прикрыть. Ты будешь одиноким иноземцем, а следовательно, подозрительной личностью. Честное слово, меня от тебя тошнит – от вас обоих. Но видит Бог, я бы очень хотел отправиться туда с тобой! Когда ты собираешься двинуться в путь?

– Как только Уиграм уладит дело с командующим. Без его разрешения я не могу поехать туда, а насколько нам известно, он может и не дать согласия.

– Он согласится, – сказал Уиграм. – Он не меньше меня обеспокоен историей с Афганистаном, как и половина пограничных войск, коли на то пошло. Ведь сражаться придется именно нам, если эта золотая компания в Симле примет неверное решение и начнет ворошить осиное гнездо. Возможно, командующего придется убеждать, но я уверен, что в конечном счете он поймет: это хорошая идея и, возможно, спасительная. А Каваньяри, тот просто ухватится за нее. Он приходит в восторг от подобных идей.

Летом 1878 года голод, унесший великое множество человеческих жизней, распространился на север и охватил Пенджаб. Третий год подряд сезон муссонов не оправдал надежд, и, когда наконец с небес полилась вода, это были не затяжные ливни, в которых остро нуждалась измученная жаждой земля, а короткие и нерегулярные дожди, превращавшие пыль в жидкую грязь, но не пропитывавшие твердую, как железо, землю.

Этот год стал черным не только из-за неурожая и страха войны: в стране свирепствовали болезни и нарастало недовольство народных масс.

В Хардваре, где Ганг вытекает на равнины и огромные множества пилигримов собираются, чтобы совершить омовение в священных водах, холера вспыхнула во время ежегодного праздника, и многие тысячи людей умерли в течение нескольких часов. Новости о нападении России на Турцию и о ее победах на полях сражений вдохновили ряд индийских журналистов (на которых успех и военная мощь всегда производят глубокое впечатление), и они стали заполнять колонки индоязычных газет пылкими словоизлияниями, восхваляющими победителей, а поскольку правительство не обратило на это внимания, они осмелели и начали ратовать за союз между Индией и Россией для свержения раджа и призывать своих соотечественников убивать британских офицеров. Когда дело дошло до этого, правительство решило, что подобные публикации угрожают «безопасности государства», и издало Акт о индоязычной прессе, призванный обуздать вредные тенденции местных газет, выходящих не на английском языке. Но Акт вызвал такие же волнения в народе, какое вызывали смутьянские статьи и подстрекательства к убийствам, и место печатного слова заняли слухи.

В тот год по стране ходило великое множество слухов, и среди них почти не было обнадеживающих – разве что для тех, кто выступал за войну с Афганистаном. Говорили о подступающих к Аму-Дарье русских армиях, численность которых росла по мере того, как история передавалась из уст в уста. Пятидесятитысячная армия… шестидесятитысячная… нет, восьмидесятитысячная…

«Из достоверного источника мне стало известно, – писал майор Каваньяри в письме в Симлу, – что русское войско, подступающее к Аму-Дарье, насчитывает в общей сложности пятнадцать тысяч четыреста человек, построенных в три колонны: две численностью в тысячу семьсот человек, а третья – в двенадцать тысяч. А также, что русская миссия в составе генерала Столетова и шести других офицеров с эскортом из двадцати двух казаков в конце мая покинула Ташкент, выехав вперед войска. По слухам, друзья и родственники эмира, которые боятся, что русско-турецкий конфликт приведет к военным действиям между Россией и Великобританией, настойчиво убеждают эмира сделать выбор между двумя соперничающими державами, но его высочество не может принять решение и продолжает колебаться. Следует добавить, что, по мнению моего осведомителя (а он выражает, хочу подчеркнуть, сугубо личную точку зрения), эмир предпочел бы не примыкать ни к той, ни к другой стороне, поскольку убежден, что его страна должна постараться остаться независимой от обеих. Я отдал правительственному агенту в Пешаваре конфиденциальное письмо, которое будет доставлено вам. Оно было прислано мне упомянутым выше лицом и, по заверению последнего, является точной копией документа с условиями договора о союзе, поставленными русским посланником, посещавшим Кабул в конце прошлого года. Разумеется, я не могу ручаться за точность копии, а равно не нахожу целесообразным раскрывать свой источник информации. Но уверяю вас: у меня есть все основания считать его надежным».

Упомянутый документ, надлежащим образом отправленный в Симлу, оказался весьма ценным. Среди всего прочего в нем оговаривались следующие условия: эмир должен разрешить русским дипломатическим агентам обосноваться в Кабуле и других городах на территории его страны; русские войска должны разместиться на «четырех удобных позициях» на границах Афганистана; русское правительство должно получить разрешение на строительство дорог и проведение телеграфных линий, связывающих Самарканд с Кабулом и Кабул с Гератом и Кандагаром; афганское правительство должно открыть дипломатические миссии в столицах России и Туркестана и разрешить русским войскам свободный проход по своей территории, «если русское правительство пожелает развязать войну с Индией».

Взамен эмир получал заверения в том, что Россия станет считать его врагов своими врагами, никоим образом не будет вмешиваться в управление и внутренние дела страны и «навеки оставит престол Афганистана за представителями, преемниками и наследниками эмира».

В своем письме майор Каваньяри признавал (не очень охотно), что неназванный информатор, раздобывший и тайно переправивший в Индию данную копию, настойчиво подчеркнул следующее: хотя оригинальный документ, судя по всему, был подлинным и русские действительно выдвинули такие условия, нет никаких оснований предполагать, что эмир ознакомился с ними или собирался принять, если ознакомился; с другой же стороны, имелась масса свидетельств, что его высочество сильно встревожен продвижением русских войск к своим границам и премного раздражен известием, что русская миссия без приглашения направляется в Кабул.

– Иногда я начинаю задаваться вопросом, на чьей стороне ваш друг: на стороне эмира или на нашей, – резко заметил майор Каваньяри капитану Бэтти, который приехал в Пешавар на совещание по поводу дивизионных учений и поинтересовался новостями об Аше.

Уиграм кривовато улыбнулся и ответил, позволив себе выразить голосом легкий протест:

– На мой взгляд, дело здесь не в приверженности к одной из сторон. Я бы скорее сказал, что он не может не видеть обе стороны вопроса, тогда как большинство из нас видят только одну – свою собственную. Кроме того, у него всегда была навязчивая идея насчет справедливости, он на ней просто помешан. Если он считает нужным сказать что-то в защиту эмира, ему даже не придет в голову промолчать. Мы предупреждали вас об этом, сэр.

– Да знаю, знаю. Но хотелось бы, чтобы он говорил такие вещи пореже, – раздраженно сказал заместитель комиссара. – Справедливость – это, конечно, замечательно, но человек не должен забывать, что во всех своих выступлениях в защиту эмира он основывается на слухах, тогда как мне нужна достоверная информация, а не личные суждения. В любом случае его мнение не согласуется с фактами, ибо нам известно, что миссия генерала Столетова направляется в Кабул, а я ни на минуту не поверю, что она едет туда без приглашения. Русское правительство никогда не позволило бы своей миссии двинуться в Кабул, если бы не имело оснований полагать, что ее там радушно примут: они не пошли бы на заведомый провал. А это, на мой взгляд, ясно свидетельствует, что Шер Али плетет интриги в сговоре с русскими.

– Значит, – осмелился заметить Уиграм, – на ваш взгляд, Аштон…

– Акбар, – резко поправил майор Каваньяри. – Я считаю необходимым называть его только таким именем, и никаким иным, даже в ходе частной беседы. Так безопаснее.

– Конечно, сэр… Значит, Акбар неправ, предполагая, что эмир нисколько не доволен новостью о скором прибытии русской миссии?

– Об этом ваш… Акбар не может знать наверное. И, откровенно говоря, меня начинает тревожить тон его донесений. Они свидетельствуют о набирающей силу тенденции излагать скорее точку зрения эмира, нежели нашу собственную, и временами я не вполне уверен, что он, скажем так, благонадежен.

– Уверяю вас, – холодно промолвил Уиграм, – не существует ни малейшей опасности, что он станет предателем, если вы имели в виду это, сэр.

– Нет-нет! – досадливо воскликнул майор Каваньяри. – Я не имел в виду ничего подобного. Вы меня слишком буквально поняли. Но должен признать: несмотря на ваши предупреждения, я все же полагал, что, будучи англичанином, он сумеет распознать двуличность эмира и не станет оправдывать этого человека, как он делает сейчас. Он присылает мне информацию, порой представляющую значительный интерес, а потом запутывает вопрос каким-нибудь выступлением в защиту эмира, к чьим проблемам, похоже, относится весьма сочувственно. Но эти проблемы решаются очень просто: пусть Шер Али вступит в союз с Великобританией и прекратит интриговать с русскими. Именно нежелание сделать первое и упрямое стремление заниматься вторым является причиной нынешней напряженной обстановки, и я не могу согласиться с мнением… э-э… Акбара, что эмир потеряет престиж в глазах своих подданных и может даже лишиться престола, коли удовлетворит нашу просьбу. Как только он открыто выскажется за союз с нами, опасность русской агрессии исчезнет, так как они будут знать, что любой выпад против Афганистана неминуемо приведет к войне с Великобританией. А когда данная опасность минует, русские войска вернутся домой и ситуация нормализуется.

– Если не считать того, – задумчиво заметил Уиграм, – что в Кабуле появятся британская миссия и британские офицеры вместо русских.

Заместитель комиссара мрачно сдвинул брови и одарил капитана Бэтти долгим подозрительным взглядом, а потом отрывисто осведомился, не получает ли он сообщений от своего друга.

– От Аш… Акбара? Нет, – сказал Уиграм. – Я не цитировал. Я ничего не слышал о нем до сего дня и не знал, поддерживает ли он связь с вами. На самом деле я даже не был уверен, что он еще жив. Именно поэтому я и зашел спросить, есть ли у вас новости о нем, и рад слышать, что таковые имеются. Но мне жаль, что он оказался не так полезен, как вы надеялись.

– Он полезен. В некоторых смыслах чрезвычайно полезен. Но был бы еще полезнее, если бы ограничился сообщениями о событиях в Кабуле, а не предавался занятию, которое иначе как чтением чужих мыслей не назовешь. Вопрос величайшей важности – местонахождение русской миссии. Достигла ли она уже границы Афганистана и откажут ли ей во въезде в страну? Или же эмир сбросит маску и покажет свое истинное лицо, приняв русских в Кабуле и таким образом объявив себя нашим врагом? Время покажет. Но из нескольких источников мы знаем, что Столетов со своей миссией приближается к конечной цели путешествия, и, если ваш друг сообщит, что их радушно приняли там, нам станет ясно, в каком положении мы находимся. И Акбару тоже, надеюсь. По крайней мере, у него откроются глаза и он поймет глупость своих попыток искать оправдания поведению Шер Али.

Время показало даже раньше, чем ожидал майор Каваньяри: той же ночью он получил короткое донесение, гласившее, что русская миссия вступила на территорию Афганистана и удостоилась официального приема в Кабуле. Вот и все. Но жребий был брошен, и с того момента вторая афганская война стала неизбежной.

Детали стали известны позже. Похоже, миссия была принята эмиром со всеми почестями. Навстречу русским выслали слонов, и, усевшись на них, Столетов и прочие офицеры в сопровождении афганских министров и вельмож торжественно проследовали через Кабул в Бала-Хиссар, древнюю крепость, на территории которой находится дворец правителей Афганистана, где эмир Шер Али со своими придворными ожидал гостей. Членов миссии поселили в резиденции, расположенной в пределах Бала-Хиссара, и обеспечили надежной охраной, а через десять дней в их честь устроили великолепный военный парад. Но уверенное заявление Луи Каваньяри, что его «неблагонадежный» агент больше не сумеет найти никаких оправданий эмиру, оказалось неверным.

Акбар нашел несколько. И даже выразил мнение, что при данных обстоятельствах следует поставить в заслугу эмиру то, что он так долго противостоял давлению русских. А парад он почти наверняка устроил не из желания оказать честь непрошеным гостям, но с целью сделать завуалированное предостережение, наглядно продемонстрировав военную мощь, которую Афганистан может направить против любого потенциального агрессора…

«В Кабуле считают, – писал Акбар, – что эмир не только не пришел ни к какому соглашению с русским посланником, но в настоящий момент всего лишь тянет время, чтобы посмотреть, какие меры примет британское правительство в ответ на этот ход. Вам, несомненно, доложат, что он с великим негодованием отзывается об обращении, которое встречал со стороны правительства ее величества, но я ни разу не слышал предположений, что он намерен уступить новому другу в том, в чем отказал бывшему союзнику. Хочу в очередной раз подчеркнуть самым решительным образом следующее: все, что я вижу и слышу в Кабуле и повсюду в Афганистане, подтверждает мою мысль, что Шер Али не является ни сторонником России, ни сторонником Британии, он просто афганец, изо всех сил старающийся сохранить независимость своей страны в исключительно неблагоприятных обстоятельствах, среди которых можно назвать восстание гератских гильзаев и тот факт, что его племянник Абдур Рахман, изгнанный из страны и ныне живущий под покровительством русских, по слухам, готов согласиться на любые условия нынешних хозяев в обмен на престол своего дяди».

Но никакие «выступления в защиту» не могли умерить гнев вице-короля и советников, вызванный известием, что эмир со всеми почестями принял русского посланника, после того как отказал Великобритании в просьбе прислать в Кабул аналогичную миссию. Такого оскорбления не мог снести ни один патриотично настроенный англичанин, и в Лондон были отправлены срочные письма, в которых настойчиво испрашивалось позволение потребовать у вероломного Шер Али, чтобы он принял британскую миссию в Кабуле без дальнейших отлагательств.

Поставленный перед неоспоримым фактом, что эмир действительно принял русского посланника, министр иностранных дел дал свое согласие, и вице-король мгновенно занялся подбором членов миссии. Во главе ее поставили главнокомандующего Мадрасской армией генерала сэра Невилла Чемберлена, а двух офицеров – одним из них был майор Луи Каваньяри – назначили его помощниками по «политической части». В состав миссии вошли также военный секретарь и два адъютанта, а подполковник Дженкинс получил приказ набрать из своего полка эскорт, состоящий из майора Стюарта, капитана Бэтти, сотни кавалеристов и пятидесяти пехотинцев королевского корпуса разведчиков.

Миссия собиралась отправиться в Кабул в сентябре, а тем временем к эмиру в срочном порядке послали туземного эмиссара с письмом от вице-короля, в котором содержалось уведомление о скором прибытии британского посланника и требование предоставить миссии возможность беспрепятственного передвижения по территории его высочества.

Чтобы подчеркнуть недовольство британского правительства, эмиссаром для выполнения сего деликатного задания выбрали некоего господина, который примерно четырнадцатью годами ранее, еще до прихода к власти вице-королей, был назначен тогдашним генерал-губернатором лордом Лоуренсом на должность туземного дипломатического представителя в Кабуле, а позже спешно отозван, поскольку злоупотребил своими полномочиями, интригуя против самого Шер Али.

Естественно, такой выбор курьера не улучшил отношения эмира к Великобритании, и вдобавок ко всему Шер Али тогда недомогал, сраженный горем в связи с неожиданной смертью его любимого сына Мир Джана, в котором видел своего преемника. Эмиссар ровным счетом ничего не добился и в середине сентября письменно сообщил, что эмир пребывает в дурном настроении, но его министры все еще надеются на благоприятное решение вопроса и он сам убежден в возможности дальнейшего обсуждения дела, при условии что британская миссия отложит свой отъезд.

Настаивать на последнем у него не было необходимости: события развивались медленно и сэр Невилл Чемберлен, избранный посланник, еще не прибыл в Пешавар. Добравшись туда наконец, он узнал, что, хотя эмир еще не принял никакого решения, майор Каваньяри, предвидя возможный отказ, начал переговоры с маликами (вождями) хайберских племен по поводу свободного передвижения миссии через клановые территории. Его переговоры в отличие от кабульских проходили успешно, и соглашение было уже почти достигнуто, когда комендант хайберской крепости Али-Масджид, некий Файз Мухаммед, прознал о них и передал маликам не подлежащий обсуждению приказ немедленно возвращаться в свои деревни.

Формально хайберские племена были подданными эмира и их территории – земли между Пешаваром и крепостью Али-Масджид – входили в состав Афганистана, и существовал лишь один способ удержать их от выполнения приказа: взять на себя обязательство выплачивать им ежегодную субсидию, которую до сих пор они получали от эмира и которой лишатся в случае неподчинения приказу Файз Мухаммеда.

Но никто не знал лучше майора Каваньяри, что любой подобный шаг британского правительства будет истолкован как непростительная попытка заставить племена отказаться от афганского подданства и подобное враждебное поведение только убедит Шер Али, что британская миссия, отнюдь не «дружественная и мирная», в действительности является головным отрядом оккупационной армии. Посему он прекратил переговоры и передал дело на усмотрение вице-короля. Тот согласился, что, пока эмир не принял решения в пользу или против миссии, любые частные переговоры с племенами могут дать ему законные основания для недовольства, но предложил форсировать события, послав коменданту Файз Мухаммеду письмо с сообщением о намерении миссии немедленно выехать в Кабул и вопросом, готов ли он предоставить ей свободный проход через Хайберский перевал. В случае неблагоприятного ответа сэр Невилл Чемберлен заключит соглашение с хайберскими племенами и двинется к крепости Али-Масджид…

Письмо было отправлено, и Файз Мухаммед прислал вежливый ответ, в котором указывал, что нет необходимости спрашивать у него позволения. Если эмир согласился принять миссию в Кабуле, они могут спокойно трогаться в путь. Если же они еще не получили согласия его высочества и явятся без него, гарнизон крепости будет вынужден воспрепятствовать их продвижению к Кабулу, а потому он советует миссии отложить отъезд и оставаться в Пешаваре, покуда не станет известно решение эмира.

Но посланник, как и вице-король, успел прийти в крайнее раздражение от бесконечных проволочек и начал считать, что Британия имеет полное право послать в Афганистан миссию, а эмир не имеет никакого права отказывать. Он отправил в Симлу телеграмму с сообщением, что миссия покидает Пешавар и направляется к Джамруду, находящемуся на границе британской территории, а оттуда майор Каваньяри с полковником Дженкинсом из разведчиков и одним-двумя сопровождающими двинется к крепости Али-Масджид, чтобы проверить реакцию афганцев. Если Файз Мухаммед откажется пропустить их, это будет истолковано как враждебный поступок, равносильный открытию огня, и тогда миссия сможет вернуться в Пешавар, избежав позорного изгнания с территории Афганистана.

Каваньяри со своим отрядом, в который кроме полковника Дженкинса входили Уиграм Бэтти, полдюжины солдат из разведчиков и несколько хайберских маликов, в должный срок отправился к крепости, комендант которой, верный своему обещанию, развернул их обратно. При этом майору Каваньяри было сказано следующее: поскольку он явился без разрешения, после попытки подкупом склонить отдельных подданных эмира к предоставлению англичанам свободного прохода по территории его высочества, сея таким образом рознь между афридиями, он может считать любезностью, оказанной в память былой дружбы, что Файз Мухаммед не открыл по нему огонь за все дела, сотворенные британским правительством.

– После чего, – сказал Уиграм, описывая данный эпизод Уолли, – комендант пожал нам руки, мы сели на своих лошадей и поехали обратно в Джамруд с поджатыми хвостами. Во всяком случае, ощущение было именно такое.

Уолли выразительно присвистнул, и Уиграм кивнул:

– Да уж, ситуация не из тех, в каких мне хотелось бы оказаться снова. Но давай признаем: парень поступил правильно. Именно это и было самым унизительным для нас. В этой истории наше правительство выступило не лучшим образом, и я не могу отделаться от мысли, что, будь я афридием, я бы испытывал точно такие же чувства, как Файз Мухаммед, и надеюсь, что повел бы себя столь же достойно. Но готов держать пари: раз он не уступил и отказался пропустить миссию через перевал, мы теперь заявим, что Афганистан нанес тяжелейшее оскорбление правительству ее величества и всему британскому народу, а потому нам ничего не остается, кроме как объявить войну.

– Ты действительно так считаешь? – спросил Уолли, слегка задыхаясь. Он вскочил на ноги, точно отпущенная пружина, и принялся расхаживать по комнате, не в силах устоять на одном месте. – Почему-то в такое не верится. Я имею в виду… ладно, к мелким стычкам мы привыкли, но война, настоящая война, и несправедливая… Это немыслимо: такого нельзя допустить. Безусловно, Аш… – Он круто повернулся и посмотрел на Уиграма. – Ты слышал какие-нибудь новости о нем?

– Я знаю лишь, что он по-прежнему поддерживает связь с Каваньяри, а значит, пока с ним все в порядке.

Уолли вздохнул и с беспокойством сказал:

– Он предупредил меня, что не сможет присылать нам весточки, так как это слишком рискованно, и что жена и Зарин согласились с ним. Он сказал, что только мы трое в курсе дела – кроме тебя, Каваньяри и командующего, разумеется, – и даже парень, выполняющий роль связного между ним и Каваньяри и являющийся одним из личных агентов Каваньяри, не должен знать, кто он такой… в смысле, что он не афганец. А еще он сказал, что Каваньяри, вероятно, будет уведомлять тебя, находятся ли они в контакте, ибо идея принадлежала в первую очередь тебе.

– Ну вот, вчера он меня уведомил, и они находятся в контакте. Так что перестань тревожиться за Аштона.

– Я могу сообщить это его жене?

– Ты собираешься увидеться с ней? – спросил Уиграм удивленным и не слишком довольным тоном.

– Нет. Я обещал Ашу приглядывать за ней, но мы решили, что мне лучше не наведываться в дом. Старая бегума возражает: она считает, что мои визиты вызовут лишние разговоры, и, вероятно, она права. Но я всегда могу передать записку через Зарина, а его желание навестить свою тетушку никому не покажется странным, ведь он ездит туда на протяжении многих лет. Я бы хотел, чтобы она знала, что с Ашем все в порядке. Должно быть, ей очень тяжело… жить в неизвестности.

– Крайне тяжело, – согласился Уиграм. – Да, конечно, ты можешь сообщить ей. Я не знал, что она все еще в Аттоке.

– Аш не мог взять ее с собой, а потому оставил у бегумы. Она знала Зарин-хана и его отца с малых лет и, полагаю, чувствует себя в безопасности с тетушкой Зарина. Насколько я понял, сейчас она учится обращаться с огнестрельным оружием и говорить на пушту – на случай, если Аш пришлет за ней. Хотелось бы мне….

Он умолк, не закончив фразы, и несколько мгновений спустя Уиграм с любопытством спросил:

– Чего бы тебе хотелось, Уолтер?

Взгляд Уолли утратил отсутствующее выражение, и он быстро потряс головой и беззаботным тоном сказал:

– Чтобы ты бросил все эти дела с сильными мира сего и вернулся в лоно своего полка. Мардан кажется совсем другим, когда ты, Стюарт и командующий торчите в Хайбере, нянчась с миссией, о которой мы столько слышим. Однако после фиаско в Али-Масджиде, полагаю, все вы останетесь без работы.

Уолли оказался прав. О неудаче в Али-Масджиде телеграфировали вице-королю, который ответил приказом о роспуске миссии.

Лорд Литтон получил, что хотел: доказательство. Доказательство, что «русская угроза» не жупел, а ужасная реальность с уже закрепившимся в Кабуле дипломатическим представителем и движущейся к Гиндукушу армией. Доказательство, что Шер Али – вероломный интриган, который, оттолкнув руку дружбы, протянутую Британией, вцепился в руку Московии и, возможно даже, в данный момент подписывает договор, позволяющий русским разместить военные посты вдоль границ Индии и открывающий русским войскам свободный проход через перевалы. Коли генерал Столетов со своей свитой поселился в самом Бала-Хиссаре, ожидать можно всего, чего угодно. И если требовался еще какой-то довод в пользу необходимости безотлагательных действий, то им стало публичное оскорбление, нанесенное посланнику ее величества сэру Невиллу Чемберлену и мирной британской миссии, которым не только отказали в просьбе вступить на территорию эмира, но и пригрозили применением силы в случае, если они попытаются пересечь границу. Подобные угрозы нельзя терпеть, и лорд Литтон, например, терпеть не намерен.

Немедленным ответом на полученный в Али-Масджиде отпор стала переброска корпуса разведчиков в Джамруд, древнюю сикхскую крепость на границе британских владений. Через два дня после роспуска недолговечной миссии вышел приказ сосредоточить значительные силы в Мултане с целью дальнейшего перехода через афганскую границу и продвижения к Кандагару, а остальные полки стянуть на северной окраине пустыни Тхал, где река Куррам отделяет область Кохат от Афганистана. Для укрепления пешаварского гарнизона из Кохата прислали сикхский полк и батарею горной артиллерии, а майор Каваньяри (не видевший смысла возобновлять переговоры с маликами хайберских племен) придумал новый, поистине дерзновенный план, как привлечь племена на сторону Британии, не тратя времени на утомительные разговоры и бесконечные обсуждения условий…

Азиаты, как всем известно, относятся весьма почтительно к победителям и крайне презрительно к проигравшим, а поскольку Британия, спору нет, показала себя не в самом выгодном свете в ходе недавнего инцидента в Али-Масджиде, требовалось что-то сделать, чтобы смыть этот позор и заслужить восхищение племен. А что может быть лучше, предположил Луи Каваньяри, чем неожиданно напасть и взять штурмом ту самую крепость, комендант и гарнизон которой осмелились запретить британской миссии проход через Хайбер? Это послужит для афганцев хорошим уроком и покажет им, на что способен радж, если пожелает приложить усилия.

Вице-король пришел в восторг от плана Каваньяри и, проигнорировав совет своего главнокомандующего и сэра Невилла Чемберлена (считавших, что риск слишком велик и не оправдывается никакими преимуществами, которые можно получить), благословил данное предприятие. Генерал Росс, тоже возражавший, был коротко уведомлен, что крепость Али-Масджид должна быть и будет взята. План операции включал стремительный ночной марш, аналогичный успешно проведенному майором Каваньяри в ходе конфликта с племенем из клановой области Утман-Кхел, с последующей неожиданной атакой на рассвете, осуществляемой силами разведчиков и 1-го сикхского полка под командованием полковника Дженкинса, при поддержке тысячи туземных и британских солдат, набранных из пешаварского гарнизона и обеспеченных тремя тяжелыми орудиями.

Поскольку успех операции зависел от скорости и секретности действий, надлежало позаботиться о том, чтобы никакие сведения о предстоящем нападении не просочились. А как только крепость будет взята, войска отступят, ибо правительство Индии не имело намерения удерживать Али-Масджид или оставлять там свой гарнизон. Их целью было не захватить крепость, но показать своими стремительными, блестящими боевыми действиями, что радж нельзя безнаказанно оскорблять.

– Ушам своим не верю! – выдохнул командир 1-го сикхского полка, услышав о намеченной операции от полковника Дженкинса во время конфиденциального разговора в его бунгало. – Вы хотите сказать, что мы должны ввести наших солдат на территорию Афганистана и взять штурмом крепость Али-Масджид, а после того, как мы ее захватим (в чем я сомневаюсь), сделать поворот кругом и смиренно отправиться обратно в Пешавар, предоставив афганцам разрубить на куски наших мертвых и снова занять форт, едва лишь мы повернемся к ним спиной? Это чистое безумие! Не может же быть, чтобы в Симле все спятили!

– Да знаю, знаю, – устало вздохнул полковник Дженкинс. – Но безумие или нет, нам придется сделать, что велено. «Наше дело не приказы обсуждать, а идти на смерть и умирать».

– Но… но мой носильщик всегда узнает гораздо раньше меня, куда собираются перебросить полк, а в городе вроде Пешавара, кишащем патханами, я не удивлюсь, если они уже в курсе дела и посылают Файз Мухаммеду и его солдатам предупреждение приготовиться к нашему появлению и оказать нам горячий прием. «Неожиданная атака», ну прямо! Да они будут ждать нас в полной боевой готовности, и будет чудом, если мы отделаемся не настолько серьезными потерями, чтобы игра совсем не стоила свеч. Как по-вашему, у генерала не все дома?

– Это не он придумал, – сказал полковник Дженкинс. – Это одна из блестящих идей Каваньяри. Он считает, что такой способ привлечь хайберские племена на нашу сторону быстрее и эффективнее, чем попытки подкупить их одно за другим. Мы должны повергнуть их в благоговейный трепет и восхищение своей стремительной атакой и доблестью и ошеломить молниеносной победой. Он убедил вице-короля в успехе предприятия – вероятно, на бумаге план выглядит лучше.

– Тогда мне остается лишь пожалеть, что операцию нельзя провести на бумаге же! – яростно проговорил командир 1-го сикхского полка.

На это замечание полковник Дженкинс не ответил. Он тоже был в ужасе от плана и мог только надеяться, что кто-нибудь сумеет образумить вице-короля и заместителя комиссара Пешавара, пока не стало слишком поздно.

К счастью, его надежда оправдалась. Военный советник вице-короля, узнав о задуманной операции уже после того, как был отдан приказ приступить к ее осуществлению, заявил в самых прямых выражениях, что оставлять взятую крепость – глупость, сопоставимая лишь с глупостью попытки ее захватить. Его заявление, возможно, осталось бы без внимания, если бы не своевременно пришедшая в Симлу телеграмма о том, что Али-Масджид получила подкрепление из афганских войск и артиллерии.

В свете данной информации вице-королю ничего не оставалось делать, кроме как отменить задуманную операцию, и Луи Каваньяри, вынужденный отказаться от заветного плана потрясти хайберские племена блестящей молниеносной атакой, которая заставила бы их согласиться разделить судьбу Британии, с неиссякаемым терпением продолжил свои малоэффективные и зачастую доводящие до бешенства попытки достичь той же цели словами, а не делами, ведя переговоры со всеми маликами поочередно.

Не многие люди справились бы с этим делом лучше, но льстивые уговоры, доводы и подкуп требовали времени. Слишком много времени. А Каваньяри ясно понимал: времени осталось очень мало.

Той осенью многие разделяли мнение, что время истекает. Так считал и бывший командующий корпусом разведчиков Сэм Браун – тот самый, который много лет назад обсуждал со старшим братом Зарина, Авал-шахом, будущее мальчика Аштона и решил отправить племянника Уильяма в Англию под опекой полковника Андерсона.

Сэм Браун, ныне генерал-лейтенант сэр Сэм и вновь назначенный командующий Первым дивизионом Пешаварской полевой армии, не относился к числу сторонников великолепного плана захвата крепости Али-Масджид, придуманного Каваньяри. Но он понимал: если будет объявлена война, крепость придется взять – не для того, чтобы произвести впечатление на племена блистательным жестом, а исключительно в силу военной необходимости. Вдобавок атаковать придется в считаные часы, а не дни после объявления войны, поскольку эта крепость была ключом к Хайберскому перевалу и, пока она не будет взята, дорога на Кабул останется закрытой.

При данных обстоятельствах генерал был потрясен, когда обнаружил, что о местности, по которой вскоре придется двигаться его войскам, почти ничего не известно, несмотря на то что британская армия уже проходила там раньше и при отступлении потерпела одно из самых сокрушительных поражений, какие выпадали на долю оккупационной армии со времен наполеоновской Grande Armée, растаявшей в ходе мучительного отступления от Москвы.

– Это смехотворно. У меня должны быть топографические карты, – заявил генерал Сэм. – Мы не можем соваться в эти горы, ни черта о них не зная. Вы хотите сказать, что карт нет? Вообще нет?

– По всей видимости, нет, сэр. Имеется лишь несколько схематических планов местности, насколько я понял, не особо точных, – сказал генерал-адъютант и добавил в оправдание: – Племена плохо относятся к чужакам, которые бродят по их территориям с компасами и теодолитами, так что сами понимаете…

– Нет, не понимаю, – отрезал однорукий генерал. – Но майор Каваньяри говорит, что он пришел к соглашению с двумя племенами и надеется уговорить третье – мохмандов – предоставить нам право прохода через их территории. Коли так, мы можем послать нескольких разведчиков обследовать местность. Позаботьтесь об этом, пожалуйста.

Генерал-адъютант позаботился об этом, и тем же вечером капитан Стюарт из разведчиков и мистер Скотт из топографической службы выехали из Пешавара, чтобы произвести разведку пограничного района и собрать всю возможную информацию о численности и расположении сил Файз Мухаммед-хана. Они отсутствовали почти две недели, а через несколько дней после их возвращения Луи Каваньяри предположил, что ему, наверное, имеет смысл отправиться с ними в разведку в следующий раз, чтобы удостовериться в правильности собранных сведений.

– И думаю, будет неплохо, сэр, если с нами пойдут один-два офицера, которые сопровождали меня на встречу с комендантом Али-Масджида. Они уже имеют представление о местности, и второй визит в те края поможет им закрепить в памяти многие важные детали. Мне кажется, точное знание местности может оказаться исключительно важным для всех нас.

– Вы правы, – мрачно согласился генерал. – Чем больше мы будем знать, тем лучше. Возьмите с собой кого хотите.

Вот почему через несколько дней, на рассвете, полковник Дженкинс и Уиграм Бэтти взбирались по крутому склону и почти невидимой козьей тропе по другую сторону границы, следуя за капитаном Стюартом, мистером Скоттом и заместителем комиссара Пешавара…

Пятеро мужчин покинули Джамруд в прохладной предрассветной тьме, стараясь не привлекать к себе внимания. Их лошади и двое соваров из кавалерии разведчиков ждали за главными воротами форта; маленький отряд тихо двинулся прочь в темноте. Луна уже зашла, и звезды померкли, но небо на востоке начинало бледнеть, и скудного света едва хватало, чтобы всадники могли ехать осторожной рысью по равнине, простирающейся между Джамрудом и горами, но не хватало (во всяком случае, так надеялся майор Каваньяри), чтобы любой наблюдатель на горных склонах мог различить их. Благополучно миновав открытую местность и оказавшись в предгорьях, они спешились и, оставив своих лошадей на попечение соваров, двинулись дальше пешком.

Восхождение было долгим и трудным, и темнота не помогала делу. Но когда небо над головой начало светлеть, они добрались до вершины пятисотфутовой гряды и Скотт, шедший впереди, наконец остановился, задыхаясь и отдуваясь. Отдышавшись, он заговорил шепотом, словно опасался, что даже на этой удаленной и тихой вершине могут оказаться другие слушатели.

– Думаю, сэр, – сказал он, обращаясь к майору Каваньяри, – это и есть место, о котором вы говорили.

Каваньяри кивнул и промолвил так же тихо:

– Да. Мы подождем здесь.

Четверо его спутников, разгоряченных, усталых и потных, с радостью уселись на землю и принялись озираться по сторонам.

Перед ними простиралась клановая территория – тайные и тщательно охраняемые владения людей, которые не признавали иного закона, помимо собственных желаний, и чьи предки на протяжении многих веков стремительно спускались с гор, точно волчьи стаи, чтобы грабить и разорять деревни на равнинах, коли явится такое желание; людей, которым, хотя формально они являлись подданными эмира, всегда приходилось платить за то, чтобы они сохраняли мир и удерживали перевалы от врагов Афганистана, или же давать мзду, чтобы они этих врагов пропускали.

Еще не вполне рассвело, и пятеро мужчин даже с помощью биноклей не могли толком рассмотреть затененные лабиринты голых хребтов и ущелий внизу или отличить крепость Али-Масджид от окружающих ее гор. Но на самых высоких грядах уже лежали отсветы занимающейся зари, и они четко вырисовывались на фоне бледнеющего неба.

На их вершинах серебрился иней, а далеко за ними Уиграм видел блеск снегов и взмывающий ввысь белый пик Сикарамы, королевы Сафедкоха. Скоро зима, подумал он; ночи станут очень холодными, а как только пойдет снег, северные перевалы окажутся непроходимыми. Не самое лучшее время для того, чтобы начинать войну против страны вроде Афганистана…

Взглянув на своих спутников, Уиграм впервые заметил, что в отличие от Стюарта, Скотта и полковника Дженкинса, которые лежали на животе среди камней, опираясь на локти и осматривая окрестность через бинокли, Каваньяри остался стоять и не обнаруживал интереса к пейзажу. В его высокой фигуре, отчетливо выделявшейся на фоне неба, чувствовалось странное напряжение, и голова была немного склонена к плечу, словно он прислушивался. Уиграм непроизвольно тоже напряг слух, силясь различить какой-нибудь неожиданный звук в рассветной тиши.

Поначалу он не слышал ничего, кроме тихого свиста и шепота осеннего ветра между валунами и в желтеющей траве, но вскоре уловил другие звуки: слабый лязг металла о камень, а потом явственный стук камешка, скатившегося по склону. Очевидно, Каваньяри тоже их услышал, и внезапно Уиграм сообразил, что именно этого тот и ждал: хотя он не пошевелился, похоже, напряжение отпустило его.

Кто-то поднимался к ним по склону с другой стороны хребта, и теперь все остальные тоже поняли это. Полковник Дженкинс бросил бинокль и выхватил револьвер, а Скотт и Стюарт поднялись на колени и потянулись за своим оружием, но Каваньяри остановил их властным жестом, и все пятеро замерли на месте, затаили дыхание и стали ждать, пока над равнинами внизу разливался рассвет и далекие снега загорались розовым в сиянии зари нового дня.

Незримый человек явно был опытным ходоком по горам: учитывая трудности восхождения, он продвигался вверх по опасному склону с замечательной скоростью и вскоре, словно желая доказать, как мало действуют на него высота и напряжение физических сил, принялся напевать «Закхми дил», старинную песню, известную всем патханам. Не громко, а насвистывая сквозь зубы, ибо азиаты не свистят губами.

Свист, пусть и еле слышный, отчетливо прозвучал в рассветной тиши. Каваньяри испустил резкий вздох облегчения и, знаком велев своим спутникам оставаться на месте, быстро двинулся вниз по склону. Мелодия оборвалась, а мгновение спустя они услышали, как майор приветствует патхана словами «старе-махшех» и получает традиционный ответ. Они поднялись на ноги, посмотрели вниз и увидели, что он разговаривает с худым бородатым горцем, который вооружен древним фитильным ружьем и опоясан патронташем, полным патронов с медными головками.

Расслышать, о чем говорят эти двое, не представлялось возможным – после обмена приветствиями они понизили голос почти до шепота, но было ясно, что Каваньяри задает вопросы, а патхан довольно подробно отвечает. Вскоре горец показал рукой в сторону Али-Масджида, а Каваньяри кивнул и, повернувшись, поднялся обратно на гребень, сопровождаемый незнакомцем.

– Один из моих людей, – коротко пояснил Каваньяри. – Он говорит, что нам нужно припасть к земле и не высовываться, потому что Али-Масджид приведена в полную боевую готовность. Не более чем в двух милях отсюда выставлен пикет, который мы сами увидим, как только взойдет солнце.

Патхан нагнул голову, приветствуя сахиб-логов, и по приказу Каваньяри спустился на двадцать-тридцать футов вниз по противоположному склону, к укрытию в виде хаотического нагромождения валунов, где сел на корточки и стал ждать, а пятеро мужчин распластались среди камней и снова принялись разглядывать местность в бинокли, пока расплывчатые призрачные горы обретали резкость очертаний и утренний туман рассеивался.

Небо над ними поменяло жемчужно-серый цвет на лазурный, и где-то за пределами видимости начала кричать перепелка. Потом внезапно на траве пролегли длинные синие тени, и в четырех милях по прямой от них что-то ярко заблестело в лучах восходящего солнца, привлекая внимание к невысокой горе, которая до сих пор ничем не выделялась среди сотни прочих.

– Пушки, – выдохнул полковник Дженкинс. – Да, это Али-Масджид, все верно. И как говорит ваш друг патхан, форт действительно укрепили на славу. Вы только взгляните на те брустверы!

Крепость, теперь хорошо видная, стояла на конусообразной горе, едва выглядывавшей из-за скалистой гряды, изрезанной линиями недавно сооруженных брустверов – подступы к ним, как позволили разглядеть бинокли, были надежно защищены. У подножия гряды располагался кавалерийский лагерь, и в скором времени из него выехала небольшая группа всадников, поднялась на плато Шагай и направилась по нему к маленькой башне, стоящей у Макесонской дороги, – предположительно там и находился упомянутый патханом пикет.

– Думаю, пора двигаться, – решил майор Каваньяри, опуская бинокль. – У этих малых острое зрение, а нам не нужно, чтобы нас заметили. Пойдемте.

Патхан по-прежнему сидел на корточках среди валунов, положив джезайл на колени, и Каваньяри знаком велел остальным идти дальше, а сам подошел к нему, чтобы обменяться несколькими словами напоследок. Нагнав через несколько минут своих спутников, торопливо спускавшихся по травянистому склону к безопасной равнине на своей территории, он вдруг резко остановился и окликнул Уиграма, который тоже остановился и повернулся.

– Да, сэр?

– Прошу прощения, но я забыл кое-что… – Каваньяри извлек из кармана горсть серебряных монет и пачку дешевых сигарет местного производства и протянул Уиграму. – Будьте другом, отнесите это тому человеку наверху. Обычно я даю ему несколько рупий и немного курева, и мне не нужно, чтобы он вернулся в Джамруд требовать свой бакшиш и попался на глаза кому-нибудь, кто его узнает. Мы не будем вас ждать.

Он повернулся и торопливо зашагал вниз, а Уиграм стал подниматься обратно по крутому склону.

Утренний воздух уже утратил свежесть, солнце припекало плечи Уиграма, и над склоном порхали бабочки – знакомые бабочки, похожие на английских. Фритиларии, лимонницы, бархатницы и крохотные голубые мотыльки, которые напомнили ему о летних каникулах в далеком прошлом, когда они с Квентином детьми ловили бабочек на лугах и тропинках родины. И повсюду вокруг в траве щебетали птицы. Над Уиграмом промелькнула тень, он поднял глаза и увидел высоко в синем небе бородача-ягнятника, величественно парящего над беспорядочными грядами Хайберских гор.

Теперь, когда солнце взошло, взбираться по склону было жарче, чем при прохладном свете звезд перед рассветом, и пот пропитывал рубашку Уиграма и затекал в глаза. Он раздраженно смахнул капли со лба и спросил себя, застанет ли он патхана на прежнем месте и если нет, то что тогда? Но тут сверху донеслись тихие звуки – призрак мелодии «Закми дил», народной любовной песни страны, где гомосексуальность всегда была общепринятой частью жизни: «Там, на другом берегу реки, юноша с задом, как персик, но не умею я плавать…»

Знакомая песенка наполовину пелась, наполовину мычалась, но, когда Уиграм подошел ближе, она вдруг сменилась на нечто еще более знакомое и в данной обстановке совершенно неожиданное: «Ты знаешь Джона Пила в куртке ярко-красной?..»

Уиграм остановился как вкопанный и уставился на бородача, сидящего на корточках в тени валунов.

– Будь я проклят!

Он бегом бросился вперед и через несколько секунд остановился перед ним, тяжело переводя дух.

– Аштон, чертяка ты этакий! Я тебя не узнал… Я понятия не имел… Почему ты ничего не сказал, черт побери? Почему?

Аш встал и крепко пожал протянутую руку.

– Потому что твой друг Каваньяри не хотел, чтобы другие знали. Он и тебя оставил бы в неведении, если бы я не настоял. Но я сказал, что мне нужно поговорить с тобой, и он согласился прислать тебя обратно. Сядь и говори потише – просто поразительно, как далеко разносится звук в этих горах.

Уиграм сел на землю, поджав ноги по-турецки, и Аштон сказал:

– Ну, расскажи мне новости. Ты слышал что-нибудь о моей жене? У нее все в порядке? Я не рискнул связаться с ней, поскольку… Как там Уолли и Зарин? Что нового в корпусе и… Ох, рассказывай все подряд: я жажду услышать новости!

Уиграм мог с полным основанием заверить Аша, что с Анджули все в порядке: один из слуг бегумы всего три дня назад приезжал в Джамруд к Зарину с посланием от тетушки Фатимы, которая сообщала, что все ее домочадцы находятся в добром здравии и хорошем настроении, и выражала надежду, что то же самое можно сказать о нем и его друзьях. Это, безусловно, был завуалированный вопрос о том, есть ли новости об Аше, и Зарин в ответном письме написал, что волноваться на сей счет нет необходимости: он и его друзья чувствуют себя превосходно.

– Просто я сказал Зарину, что Каваньяри получает от тебя донесения через связного, а значит, ты все еще жив и, вероятно, здоров и невредим, – пояснил Уиграм.

Он перешел к рассказу об Уолли, о делах корпуса и описал военные приготовления, ввергающие в хаос северо-западные территории. Людей и орудия в срочном порядке перебрасывали из одного военного округа, чтобы укрепить другой; с юга спешно присылали дополнительные полки, чтобы заполнить бреши; поезда снабжения скапливались на конечной станции Северо-Западной железной дороги в Джеламе, перекрывая подъезды к платформам и забивая все боковые ветки вагонами, полными мертвых и умирающих мулов и прочих вьючных животных, брошенных туземными погонщиками. Не говоря уже о грудах продовольствия, одежды и амуниции, с которыми не укомплектованный работниками комиссариат был совершенно не в состоянии справиться…

– Это похоже на Дантов ад, – сказал Уиграм, – и единственные, кто по-настоящему доволен происходящим, это бадмаши из окрестных деревень, которые отлично проводят время, расхищая добро. В довершение всех неприятностей почти все полки с юга прибыли в тропической форме, так что, если не будут приняты срочные меры, половина людей умрет от пневмонии.

Аш сардонически заметил, что все это похоже на типичную штабную суматоху и, если дело действительно обстоит так, одному Богу ведомо, что будет, когда начнется война.

– О, полагаю, мы справимся с грехом пополам, – примирительно сказал Уиграм.

– Почему непременно нужно «справляться с грехом пополам»? – раздраженно спросил Аш. – Можно подумать, что планировать заранее – дурной тон, и… Чего ты смеешься?

– Ты сидишь здесь на корточках, – ухмыльнулся Уиграм, – вылитый хайберский бандит местного производства, и разглагольствуешь о «дурном тоне». Признай, что это комично.

Аш рассмеялся и извинился, а Уиграм сказал:

– Наверное, это борода меняет тебя до неузнаваемости. Я даже близко не догадывался, кто ты такой. И вообще я думал, что ты в Кабуле.

– Я был там. Но я хотел лично увидеться с Каваньяри, а не писать или посылать устное сообщение по обычным каналам. Я надеялся, что сумею убедить его посмотреть на вещи иначе, если поговорю с ним. Но я ошибался. На самом деле я добился только того, что он пришел к мнению, будто я становлюсь слишком пристрастным в пользу эмира и серьезно рискую стать «ненадежным». Видимо, он подразумевал «предателем».

– Опять теряешь самообладание, Аштон? – спросил Уиграм с еле заметной улыбкой. – Сам знаешь, что болтаешь чепуху. Конечно, у него в мыслях нет ничего подобного. А если есть, значит, ты здорово постарался, чтобы у него возникло такое впечатление. Что ты сказал Каваньяри, что он так расстроился?

– Правду, – мрачно ответил Аш. – И я вполне мог бы остаться в Кабуле и не тратить время на разговоры с ним, потому что он не хочет верить. Я начинаю думать, что никто из них не хочет верить – я имею в виду парней в Симле.

– Чему они не хотят верить?

– А вот чему: нет никакой опасности, что эмир позволит русским строить дороги и размещать военные базы в своей стране, и даже если бы он сдуру согласился на такое, его подданные выступили бы против, а именно с ними приходится считаться. Я снова и снова повторял Каваньяри, что афганцы не желают принимать ни одну из сторон – ни России, ни раджа… Да-да, я знаю, что ты собираешься сказать. Он тоже сказал это: «Но ведь эмир радушно принял русскую миссию в Кабуле». Ну так и что с того? Как еще он мог поступить, черт возьми, принимая во внимание, что русская армия находится за Аму-Дарьей и приближается к границе Афганистана, половина страны охвачена восстанием и новости о победах России в Турции распространяются по Азии с быстротой молнии? Он сделал все возможное и невозможное, чтобы отделаться от Столетова и его компании, а потом всячески старался задержать их приезд. Но когда стало ясно, что они в любом случае прибывают, он сделал единственную вещь, которую мог сделать в данной ситуации, за исключением того, чтобы перестрелять их всех и ответить за последствия: он изобразил удовольствие по поводу малоприятного события и оказал незваным гостям публичный теплый прием. Вот и все. Он нуждается в них не больше, чем нуждается в нас, и вице-король знает это, а если не знает, значит, у него худшая в мире разведывательная служба!

– Но ты должен признать, что с нашей стороны дело выглядит не лучшим образом, – рассудительно заметил Уиграм. – В конце концов, эмир отказался принять британскую миссию.

– Почему бы и нет? Мы разглагольствуем о наших «правах» в Афганистане и о нашем «праве» иметь миссию в Кабуле, но кто дал нам эти «права», черт возьми? Это не наша страна, и она никогда не представляла для нас угрозы, кроме как в качестве возможного союзника России и плацдарма для развертывания наступления русских на Индию, а теперь все понимают, что такая опасность – если она вообще существовала когда-либо – исчезла с недавним подписанием Берлинского договора. А потому страшно глупо делать вид, будто у нас есть основания бояться Афганистана. Ситуацию почти наверняка можно уладить мирным путем, пока не поздно. У нас еще есть время. Но похоже, мы предпочитаем считать, что нам грозит серьезная опасность, и притворяться, будто мы изо всех сил старались снискать дружбу эмира, но наше терпение иссякло. Господи, Уиграм, неужели наши чертовы «шишки» хотят второй афганской войны?

Уиграм пожал плечами:

– Чего меня-то спрашивать? Я всего лишь бедный кавалерийский офицер, который делает, что велят, и идет, куда посылают. Сильные мира сего не делятся со мной своими мыслями, так что мое мнение не много значит, но, если исходить из всего, что я слышал, ответ будет таков: да, они хотят войны.

– Я так и думал. Имперское величие вскружило им голову, и они хотят увидеть, как все больше и больше стран на карте мира раскрашивается в розовый цвет, и войти в учебники истории в качестве великих деятелей – проконсулов и современных Александров. Тьфу! Меня от них тошнит.

– Ты не должен винить Каваньяри, – заметил Уиграм. – Я сам слышал, как он сказал Файз Мухаммеду у Али-Масджида, что он всего лишь слуга правительства, который выполняет приказы. И это так же верно в отношении его, как и в отношении меня.

– Возможно. Но люди вроде Каваньяри – люди, которые действительно много знают о хайберских племенах и могут разговаривать с ними на их диалектах, – должны посоветовать вице-королю и прочим пламенным сторонникам войны придержать лошадей, а не подстрекать эту компанию к решительным действиям, чем он, похоже, и занимается. Ох, ладно, я сделал все возможное, но я ошибался, предполагая, что кто-то в состоянии заставить Каваньяри поверить в вещи, верить в которые он не желает.

– Ну, попытаться-то всяко стоило, – утешающе промолвил Уиграм.

– Пожалуй, – со вздохом согласился Аш. – Вообще-то я не собирался изливать на тебя свою желчь. Я хотел только справиться насчет жены, Уолли, Зарина и всего остального и попросить тебя передать через Зарина жене, что ты виделся и разговаривал со мной и что у меня все в порядке… и так далее. Я не собирался заводить разговор обо всей прочей чепухе, но, видимо, эти мысли слишком тяготят меня.

– Я не удивлен, – сочувственно сказал Уиграм. – Меня они тоже тяготят. И коли на то пошло, меня страшно тяготят мысли о тебе! Недавно я поймал себя на том, что лежу ночью без сна и задаюсь вопросом, имел ли я право лезть в твою жизнь и втягивать тебя в эту историю и не лучше ли было бы мне держать язык за зубами, чтобы не мучиться угрызениями совести, если ты погибнешь.

– Не знал, что у тебя есть совесть, – ухмыльнулся Аш. – Но не стоит беспокоиться, Уиграм: я в состоянии о себе позаботиться. Однако признаюсь, я буду чертовски рад, когда все это закончится.

– Я тоже! – горячо согласился Уиграм. – Я поговорю с командующим и посмотрю, может ли он попросить, чтобы тебя отозвали.

Улыбка погасла на лице Аша, и он уныло сказал:

– Нет, Уиграм, не искушай меня. Я знал, на что иду, и ты не хуже меня понимаешь: я должен продолжать дело, покуда остается хотя бы призрачная надежда, что в самую последнюю минуту здравый смысл все же восторжествует. Афганистан не та страна, с которой стоит воевать и которую можно удержать в случае победы. Так или иначе, я принципиально против несправедливости.

– То есть «это нечестно», – иронически пробормотал Уиграм.

Аш рассмеялся и вскинул ладонь, признавая справедливость выпада, но не отступил от своего.

– Ты прав. Это нечестно. Если войну все-таки объявят, это будет несправедливая и непростительная война, и я не верю, что Бог будет на нашей стороне. Ну ладно, рад был повидаться с тобой, Уиграм. Пожалуйста, перешли это моей жене, – он протянул сложенный и запечатанный лист бумаги, – и передай от меня привет Уолли и Зарину. Скажи, что дядя Акбар старается соблюсти их интересы. Если ты имеешь хоть какое-нибудь влияние на Каваньяри, попытайся убедить его, что я не лжец и не ренегат и что все сказанное мной, насколько мне известно, чистая правда.

– Я попробую, – сказал Уиграм. – До свидания, и удачи тебе.

Он поднялся на ноги и двинулся вниз по склону, а благополучно достигнув равнины, сел на ждавшую там лошадь и быстро поскакал обратно в Джамруд при ярком свете позднего утра.

Позже днем он поговорил об Аше с майором Каваньяри. Но разговор получился коротким и безрезультатным, и у Уиграма осталось ощущение, что его вообще не стоило заводить.

Ни один из них тогда не знал, что многие взгляды Аша разделяет не кто иной, как премьер-министр ее величества, лорд Биконсфилд – любимый «Диззи» Виктории, – который в своей речи, произнесенной на банкете у лорд-мэра Лондона в Лондонской ратуше, выразил их вполне определенно, хотя и не назвал никаких имен.

«На основании всех доходящих до нас сведений может сложиться впечатление, – сказал Диззи, – что существует реальная угроза вторжения в нашу Индийскую империю и что нам в самом скором времени предстоит вступить в борьбу с неким могучим и неизвестным врагом. Во-первых, милорд мэр, правительство ее величества никоим образом не опасается никакого вторжения в Индию со стороны нашей северо-западной границы. Плацдарм для развертывания наступления любого могущественного противника находится так далеко, средства связи настолько ненадежны и неэффективны, а сама страна настолько неприветлива, что при данных обстоятельствах мы не верим, будто любое вторжение со стороны северо-западной границы осуществимо».

Но хотя изобретение телеграфа позволило с поразительной скоростью пересылать новости с одного конца Индии на другой, связь с Англией по-прежнему оставалась страшно медленной, а потому никто в Индии не знал о мнении премьер-министра. Да и в любом случае должностные лица в Симле и деятельные генералы в Пешаваре, Кветте и Кохате не обратили бы на него особого внимания, поскольку предложенный, но неосуществленный план Каваньяри по захвату Али-Масджида имел катастрофические последствия. Внушительная численность подкрепления, спешно присланного Файз Мухаммеду для обороны крепости, сильно встревожила военных советников вице-короля, которые решили, что сосредоточение столь крупных сил рядом с границей представляет угрозу для Индии и ответом на такой шаг должна стать аналогичная мобилизация войск на британской стороне границы.

И снова курьеры из Индии повезли письма в Кабул. Письма, в которых эмира обвиняли в том, что, принимая русскую миссию, он «руководствовался мотивами, враждебными британскому правительству», и требовали от него «надлежащих исчерпывающих извинений» за оскорбительное поведение коменданта крепости Али-Масджид, отказавшего британской миссии в праве проезда. И снова подчеркивалось, что дружественные отношения между двумя странами зависят от того, примет ли эмир постоянную британскую миссию в своей столице.

«Если вы не согласитесь на данные условия без всяких оговорок, – писал лорд Литтон, – и не сообщите мне о своем согласии до 20 ноября, я буду вынужден считать ваши намерения враждебными и обращаться с вами как с заклятым врагом британского правительства».

Но злосчастный Шер Али, однажды назвавший себя «глиняным горшочком между двумя железными котлами» (и к настоящему времени проникшийся отвращением и недоверием к британцам), все не мог решить, как ответить на сей ультиматум. Он колебался, сомневался, заламывал руки, жаловался на судьбу и надеялся, что, если не предпринимать никаких действий, этот кризис сам собой минует, как миновал предыдущий. Ибо в конце концов русские покинули Кабул, и теперь Столетов в своих письмах к эмиру советовал заключить мир с Британией, – тот самый Столетов, чье настойчивое желание явиться в Афганистан без приглашения и стало причиной всех этих неприятностей. Это было уже слишком!

В Симле личный секретарь вице-короля полковник Колли, который жаждал войны не меньше своего господина и повелителя, писал: «Сейчас нас больше всего беспокоит одно: только бы эмир не прислал извинений и только бы английское правительство не вмешалось в дело».

Полковнику Колли не было нужды беспокоиться. Двадцатое ноября наступило и прошло, а эмир по-прежнему молчал. И двадцать первого числа лорд Литтон, заявив, что он ничего не имеет против афганского народа, но имеет претензии к его правителю, отдал своим генералам приказ к наступлению. Британская армия вошла в Афганистан, и вторая англо-афганская война началась.

Погода в декабре стояла удивительно теплая, но после Нового года температура воздуха начала падать, и вскоре настал день, когда Аш пробудился в предрассветный час от легкого прикосновения мягких холодных пальцев к его щекам и закрытым глазам.

Ему снова снился сон, и в своем сне он лежал в полудреме на берегу стремительного ручья в долине среди гор. В долине Ситы. Была весна, грушевые деревья стояли в цвету, и легкий ветерок, пролетающий между ветками, срывал лепестки, которые, кружась, опускались на его лицо.

Прохладное прикосновение опадающих лепестков и шум ручья разбудили Аша, и, открыв глаза, он осознал, что спал долго и что, пока он спал, поднялся ветер и пошел снег.

Накануне вечером он опасался метели. Но тогда ветра не было, и он развел маленький костерок в глубине узкой пещеры и приготовил себе еду, а когда стемнело, завернулся в одеяло и заснул, согретый теплом огня. Видимо, ветер поднялся несколькими часами позже, он стонал среди гор и заносил в пещеру огромные снежные хлопья.

Смахнув снежинки с лица и бороды, Аш с трудом поднялся на ноги и стряхнул снег с одеяла, а потом снова закутался в него с головой, накинув поверх кожаной поштины, которую он вот уже неделю не снимал ни днем ни ночью. Куртка воняла дымом, прогорклым маслом, грязной шерстью и немытым человеческим телом, но Аш радовался, что она такая теплая: в пещере было очень холодно, а скоро станет еще холоднее.

Выглянув в вихрящийся серый мрак, он понял, что рассвет не за горами. Он повернулся и ощупью пробрался в глубину пещеры, где разжег костер с помощью трутницы, использовав остатки своих скудных запасов угля и хворост, предусмотрительно собранный накануне вечером. Топлива мало, но хватит, чтобы вскипятить воды для кружки чая, который согреет желудок и поможет восстановить кровообращение в окоченелых ногах и руках. А еще у него остались две почти целые чапати.

Аш смотрел, как вспыхивает трава и пламя охватывает сучья, а когда угольки раскалились докрасна, поставил на них медный котелок с водой и уселся на землю. Ожидая, пока закипит вода, он думал обо всех событиях, случившихся за последние несколько недель старого года, и задавался вопросом, когда ему позволят выйти из игры и вернуться в Мардан – и к Джули.

Война лорда Литтона с Шер Али (вице-король настойчиво подчеркивал, что он ничего не имеет против подданных эмира) началась удачно, несмотря на ряд удручающе грубых ошибок, допущенных из-за просчетов командования. Эти неприятности не помешали британцам всего через два дня после начала военных действий взять Али-Масджид, потеряв всего пятнадцать человек убитыми и тридцать четыре ранеными, а через несколько дней оккупировать Дакку и вслед за ней Джелалабад. К первому января британцы надежно закрепились в этих трех опорных пунктах, и на других фронтах были такие же успехи – в частности, захват афганских фортов в Куррамской долине Куррамской полевой армией под командованием генерал-майора сэра Фредерика Робертса.

Но в новом году произошло еще одно событие. Событие, показавшееся Ашу настолько важным, что он снова решил поговорить непосредственно с майором Каваньяри, который сопровождал победоносную армию в качестве политического офицера и в настоящее время находился в Джелалабаде, где на дурбаре, собранном сэром Сэмом Брауном первого января, попытался объяснить нескольким присутствовавшим там афганским вождям причины, побудившие британское правительство объявить войну, и мирные намерения Британии по отношению к племенам.

Аш полагал, что организовать встречу с Каваньяри в Джелалабаде не составит особого труда, так как местные жители наверняка уже успели понять, что оккупанты-неверные не собираются устраивать резню, и разошлись по домам, исполненные решимости продавать товары войскам по сильно взвинченным ценам. Значит, город опять будет наводнен афридиями, и появление еще одного останется незамеченным.

Однако он не подумал о снеге и теперь гадал, сумеет ли вообще добраться до Джелалабада, ведь вьюга заметет все нужные тропы и ориентиры, если уже не замела. Эта мысль приводила в уныние, и Аш протянул руки к костру, зябко поежившись не от одного только холода. Но ему повезло: когда стало достаточно светло, чтобы можно было тронуться в путь, снегопад прекратился. А ближе к полудню Аш присоединился к небольшой группе повиндахов, направлявшихся в Джелалабад, и с ними достиг окрестностей обнесенного стеной города за целый час до заката.

Связаться с майором Каваньяри оказалось довольно просто, и поздно вечером Аш встретился в условленном месте за городской стеной с человеком в поштине, дополнительно защищенным от ночного мороза накинутой на голову и плечи серовато-коричневой шалью, не вполне скрывавшей кавалерийский тюрбан. Аш назвался и ответил на несколько заданных шепотом вопросов, и мужчина провел его мимо часовых у ворот и проводил по узким темным переулкам между глухими стенами домов к маленькой незаметной двери, где ждала вторая закутанная фигура. Минутой позже его ввели в освещенную лампой комнату, где бывший заместитель комиссара Пешавара, а ныне политический офицер Пешаварской полевой армии работал в сей поздний час над рапортами, в беспорядке разбросанными по столу.

Принесенное Ашем известие было удивительным и трагическим, хотя трагическая сторона дела ускользнула от майора Каваньяри, не питавшего приязни к Шер Али.

Когда эмир узнал, что его ответ на ультиматум лорда Литтона пришел слишком поздно и что британцы вторглись в страну и крепости падают одна за другой, точно зрелые орехи во время бури, он потерял голову и решил сдаться на милость царя.

Под нарастающим давлением обстоятельств он на открытом совете признал своего старшего сына Якуб-хана (которого много лет держал под домашним арестом и до сих пор ненавидел) своим наследником и соправителем, но от этого испытывал страшную горечь и унижение. Единственным для него способом избежать мучительной необходимости проводить совещания вместе с недостойным сыном, когда его сердце еще обливалось кровью из-за смерти сына горячо любимого, было покинуть Кабул. Так он и поступил, сообщив, что намерен отправиться в Санкт-Петербург, дабы изложить свое дело перед императором Александром и потребовать у всех благомыслящих европейских держав справедливости и защиты от посягательств Великобритании…

– Да, я знаю все это, – спокойно сказал майор Каваньяри и добавил с легким укором, что Аш не должен думать, будто он является единственным источником информации, касающейся дел в Кабуле. – Нам известно о планах эмира. Собственно говоря, он самолично написал британскому правительству о задуманном шаге и потребовал от него обосновать свою позицию и объяснить свои намерения на конгрессе, который состоится в Санкт-Петербурге. Думаю, на эту мысль эмира навел конгресс в Берлине, где наши разногласия с Россией были обсуждены и улажены. Позже мне сообщили, что двадцать второго декабря он выехал из Кабула к неизвестному месту назначения.

– Мазари-Шариф, что находится в его провинции в Туркестане, – доложил Аш. – Он прибыл туда первого января.

– Неужели? Ну, полагаю, мы скоро получим официальное подтверждение данного факта.

– Нисколько не сомневаюсь. Но при существующих обстоятельствах я решил, что вам следует узнать это по возможности раньше, ведь это меняет дело.

– Каким образом? – осведомился Каваньяри по-прежнему спокойно. – Мы и так знали, что эмир якшается с русскими, и это только подтверждает нашу правоту.

Аш недоуменно уставился на него.

– Но, сэр… Разве вы не понимаете, что он больше не имеет никакого значения? Он безвозвратно погубил себя в глазах своих подданных, поскольку после случившегося уже никогда не сможет вернуться в Кабул или снова взойти на престол Афганистана. Если бы он остался и твердо стоял на своем, он стал бы вдохновителем всех афганцев, ненавидящих неверных, – а это девяносто девять с половиной процентов населения, – но он предпочел поджать хвост и обратиться в бегство, предоставив Якуб-хану расхлебывать ситуацию. Уверяю вас, сэр, он человек конченый, никто, пустое место! Но я явился к вам не поэтому, ибо это уже неважно. Я пришел сообщить вам, что он никогда не доберется до Санкт-Петербурга, потому что он умирает.

– Умирает? Вы уверены? – резко спросил Каваньяри.

– Да, сэр. Люди из ближайшего окружения эмира говорят, что он сам знает это и ускоряет свою смерть, отказываясь от пищи и лекарств. Они говорят, он сломленный человек. Его сокрушило горе из-за смерти обожаемого сына и унижение от необходимости признать своим наследником сына ненавистного, а также невыносимое давление, оказанное на него Россией и нами. Жизнь для него потеряла всякий смысл, и никто не верит, что он когда-либо покинет Туркестан или сумеет далеко уехать, коли покинет, – русские обязательно развернут его обратно. Теперь, когда они официально обменялись с нами рукопожатием, Афганистан явно стал для них помехой, и я думаю, они предпочтут забыть о нем… до следующего раза, естественно. Я также узнал из достоверного источника, что Шер Али отправил генералу Кауфману письмо с просьбой вступиться за него перед царем и что Кауфман в ответном послании настойчиво посоветовал ему не покидать королевство и прийти к соглашению с Британией. Таким образом, сейчас эмир уже понимает, что помощи от России ждать не приходится и что он совершил роковую и непоправимую ошибку, покинув Кабул. Нельзя не испытывать к нему жалости, но, по крайней мере, это означает, что войну можно закончить и отослать наши войска обратно в Индию.

– Обратно в Индию? – Каваньяри сдвинул брови. – Я вас не понимаю.

– Но, сэр… В прокламации вице-короля говорилось, что мы ничего не имеем против афганского народа – только против Шер Али. А Шер Али сошел со сцены. Он покинул Кабул, и уж кто-кто, а вы, который хорошо знает афганцев, должны понимать, что ему никогда не позволят вернуться – Якуб-хан об этом позаботится! Кроме того, как я сказал, он умирает, и вы со дня на день услышите о его кончине. Но жив он или умер, он уже не играет никакой роли. Тогда с кем мы воюем?

Каваньяри не ответил, и немного погодя Аш горячо заговорил в тишине:

– Сэр, если мы действительно ничего не имеем против подданных эмира, то мне хотелось бы знать, какого черта мы здесь делаем через несколько недель после того, как Шер Али признал себя побежденным и дал деру? Мне бы хотелось знать, под каким предлогом мы оккупируем их города и аннексируем их территории, а когда они сопротивляются, в чем нет ничего удивительного, – расстреливаем их, сжигаем деревни и хлебные поля, оставляя женщин, детей и хилых стариков без пищи и крова, причем среди зимы. А мы делаем именно это. Если лорд Литтон не лукавил, когда говорил, что мы ничего не имеем против афганского народа, он должен прекратить войну немедленно, потому что причин продолжать ее больше нет.

– Вы забываете одно, – холодно промолвил Каваньяри. – Шер Али назначил своего сына Якуб-хана соправителем, и сейчас Якуб выступает в качестве регента, а следовательно, у страны по-прежнему есть правитель.

– Но ведь не эмир! – Это был почти крик боли. – Как мы можем притворяться, будто имеем какие-то претензии к Якубу, если он много лет находился в заточении и на его освобождении неоднократно настаивали наши же собственные должностные лица? Безусловно, теперь, когда он фактически стал правителем Афганистана, нам следует объявить перемирие и посмотреть, как он собирается повести себя. Это не причинит нам никакого вреда, но спасет великое множество жизней. Однако, если мы продолжим войну, даже не поинтересовавшись намерениями Якуб-хана, мы навсегда лишимся возможности установить с ним дружеские отношения и добьемся только одного: он тоже станет нашим врагом, как и отец, которого он ненавидел. Или именно этого мы и хотим?

Каваньяри снова не ответил, и Аш повторил вопрос, угрожающе повысив голос:

– Вы ведь хотите именно этого? Вы, вице-король и прочие советники его превосходительства? И эта кровопролитная война – всего лишь предлог, чтобы захватить Афганистан и присоединить к империи? И плевать на афганский народ, против которого мы якобы ничего не имеем! Это так? Так? Ибо если это так…

– Вы забываетесь, лейтенант Пелам-Мартин, – перебил Каваньяри ледяным тоном.

– Сайед Акбар, – ядовито поправил Аш.

Каваньяри проигнорировал замечание и продолжил:

– Я попросил бы вас не кричать. Если вы не в состоянии владеть собой, вам лучше уйти, пока нас кто-нибудь не услышал. Мы не в Британской Индии, а в Джелалабаде, где полно шпионов. И я хотел бы также заметить, что не ваше и не мое дело критиковать приказы начальства или судить о политических вопросах, выходящих за пределы нашей компетенции. Наш долг – делать, что нам велят, и если вы на такое неспособны, значит, вы больше не нужны ни мне, ни правительству, которому я имею честь служить, и мне кажется, вам лучше разорвать отношения с нами сейчас же.

Аш глубоко вздохнул и расслабился. Ему показалось, будто с его плеч сняли груз – груз ответственности, который, как Синдбадов Морской старец, с течением времени становился все тяжелее и докучливее. Впрочем, у него хватило ума понять, что виноват главным образом он сам, самонадеянно полагавший, что информация, с таким трудом добытая, будет сочтена достаточно важной, чтобы повлиять на решения совета вице-короля и склонить чашу весов в сторону мира.

Приносимая им польза (если о таковой вообще можно было говорить) заключалась единственно в том, что его послания подтверждали или опровергали точность сообщений, присылавшихся туземными агентами, которые были склонны преувеличивать или подозревались в легковерии. Давая возможность проверять достоверность подобных сведений, он приносил известную пользу, но во всех прочих отношениях его усилия ничего не значили и не оказывали никакого влияния на решения вице-короля и остальных должностных лиц. Жизненно важный вопрос войны и мира, по всей видимости, был решен еще до того, как он вызвался работать тайным агентом, и принятое решение изменится только по прямому приказу из Лондона или в случае полного и безоговорочного подчинения Шер Али требованиям вице-короля и правительства Индии.

«Не стоило мне и стараться, – подумал Аш. – Я мнил себя Белой Надеждой Азии и воображал, будто жизни многих тысяч людей зависят от сведений, которые я стану добывать и использовать должным образом, но я все время был всего лишь еще одним информатором, работающим на радж и даже не требующим платы за свои услуги!»

Внезапно осознав комизм ситуации, он впервые за много недель рассмеялся, а потом, поймав удивленный и недовольный взгляд Каваньяри, извинился:

– Прошу прощения, сэр. Я не хотел вас обидеть. Просто… в последнее время я так серьезно к себе относился. Мнил себя своего рода deus ex machina[26], от которого зависят судьбы моих друзей и народа – двух народов. Вы правы, что решили от меня избавиться. Я не создан для такой работы и поступил глупо, вообще согласившись на нее.

Аш не рассчитывал, что его чувства будут поняты, но Луи Каваньяри был англичанином лишь по подданству. В его жилах текла французская и ирландская кровь, и он тоже был романтиком и видел историю не только как череду событий прошлого, но и как нечто творимое здесь и сейчас. Процесс, в котором он сам может играть роль… Возможно, большую роль…

Выражение его лица смягчилось, и он сказал:

– Не нужно так говорить. Вы принесли большую пользу. Многие сведения, сообщенные вами, оказались весьма ценными, а потому не надо думать, что ваши усилия были напрасными. Или что я не благодарен вам за все, что вы сделали и пытались сделать. Никто лучше меня не знает, какому серьезному риску вы подвергались, каким опасностям смело смотрели в глаза и на какие лишения шли. Как только кампания закончится, я без всяких колебаний порекомендую представить вас к награде за мужество.

– Вздор! – невежливо выпалил Аш. – Я очень прошу вас, сэр, не делать ничего подобного. Мне неприятно вас разочаровывать, но для человека вроде меня задание не представляло никакой опасности. Я никогда не считал, что сильно отличаюсь от людей, с которыми встречался и разговаривал там. Мне не пришлось… сбрасывать старую кожу или наращивать новую, если вы понимаете, о чем я. Поэтому мне было легко. И еще потому, что в связи с постоянной переброской войск с места на место страна пришла в такой беспорядок, что чужак на племенной территории больше не привлекает к себе внимания. Так что мне ни разу не приходилось серьезно опасаться за свою жизнь. Вряд ли кто-нибудь в состоянии понять это, но я говорю чистую правду. Меня пугало и тяготило только одно: моя ответственность за предотвращение губительной ошибки – очередной… Ох, ладно, об этом вы уже все знаете, и снова затрагивать эту тему не имеет смысла.

– Ни малейшего, – коротко согласился Каваньяри. – В данном вопросе наши мнения расходятся. Но повторяю: я искренне вам признателен. Честное слово. И мне жаль, что нам с вами придется расстаться. Разумеется, я передам в высшие инстанции сообщенные вами новости о прибытии Шер Али в Мазари-Шариф и о состоянии его здоровья, а также изложу ваше личное мнение по поводу ситуации. Возможно, оно сыграет какую-то роль, не знаю. Но ведение войны не в моих руках. Если бы от меня что-нибудь зависело… Впрочем, это совсем некстати. Так значит, прощайте. Полагаю, вы вернетесь в Мардан? Если хотите, я могу дать вам в сопровождающие одного из наших охранников.

– Благодарю вас, сэр, но, пожалуй, будет лучше, если я вернусь один. Кроме того, я еще не знаю, когда двинусь обратно. Это зависит от моего командира.

Каваньяри бросил на него острый, подозрительный взгляд, но воздержался от замечаний. Они обменялись рукопожатием и расстались. Политический офицер сразу же вернулся к своему столу и работе, требовавшей внимания, а его бывший агент был выведен на улицу доверенным слугой, который запер на замок и заложил засовом дверь за ним.

После натопленной комнаты ночной воздух показался обжигающе холодным. Человек, который по приказу Каваньяри провел Аша в укрепленный город и получил распоряжение дождаться его и благополучно вывести за городские ворота, укрывался от ветра в дверном проеме соседнего дома, и в первый миг Аш испугался, что он ушел, и тревожно сказал в ветреную тьму:

– Зарин?

– Я здесь, – откликнулся Зарин, выступая вперед. – Твой разговор с сахибом затянулся, а я замерз как собака. Он остался доволен твоими новостями?

– Не особо. Половину он уже знал, а остальное узнает завтра-послезавтра. Но нам нельзя разговаривать здесь.

– Нельзя, – согласился Зарин.

Он повел Аша по темным улицам, двигаясь по-кошачьи быстрой и бесшумной поступью, и вскоре остановился у низкого глиняного здания под наружной городской стеной. Аш услышал скрежет железного ключа в замке и прошел вслед за другом в маленькую комнату, освещенную единственным чирагом и красными отсветами угольной жаровни, наполнявшей тесное помещение желанным теплом.

– Твое жилье? – спросил Аш, садясь на корточки и протягивая руки к докрасна раскаленным углям.

– Нет. Я попросился ненадолго к одному ночному сторожу, который в это время дежурит. Он вернется только на рассвете, и несколько часов нам никто не будет мешать, а я хочу узнать очень многое. Ты знаешь, что со дня нашей последней встречи прошло почти семь месяцев? Больше полугода! И за все это время я о тебе ничего не слышал, ни словечка – кроме того, что Уиграм-сахиб виделся и разговаривал с тобой на гребне Саркай в начале ноября и что ты попросил его переслать письмо в Атток с надежным человеком.

Зарин сам отвез письмо и теперь мог с уверенностью доложить: Анджули находится в добром здравии и пользуется большой любовью всех домочадцев; она изучала пушту с таким усердием, что уже бегло говорит на нем; она и тетушка Фатима ежедневно молятся о безопасности и скором возвращении Аша – как и Гул Баз и все прочие в доме бегумы.

– Ну вот. Я рассказал то, что тебе больше всего хотелось узнать, и теперь ты можешь поесть спокойно. Вот чапати и джал фрази, которые я приберег для тебя. Ты не производишь впечатление человека, который хорошо питался в последнее время, если вообще питался, – ты тощий, как бездомная кошка.

– Ты был бы таким же, если бы за пять дней проделал путь от Чарикара через перевал Латабанд верхом на лошади, верблюде и пешком, – отпарировал Аш, принимаясь за еду. – В такое путешествие зимой лучше не пускаться, а поскольку мне нужно было добраться до Джелалабада быстро, я ел и спал в седле, чтобы не терять времени ночью.

Он взял оловянную кружку с крепким, щедро подслащенным чаем и жадно отпил из нее несколько глотков. Зарин, наблюдавший за ним, спросил:

– Можно поинтересоваться, что за новости ты привез?

– Конечно. Я доставил Каваньяри-сахибу сведения, которые он уже знал: эмир Шер Али покинул Кабул, чтобы отправиться в Россию и изложить свое дело перед царем. А также сведения, которых он не знал: Шер Али находится в Мазари-Шарифе и никогда не переправится через Аму-Дарью, а уж тем более не доберется до Санкт-Петербурга, потому что он умирает, а следовательно, его сын, Якуб-хан, является эмиром Афганистана во всех отношениях, кроме как по названию.

Зарин кивнул.

– Да. Первое нам уже известно: новость о бегстве Шер Али принес в Джелалабад один из наших отставников, некий Накшбанд-хан, который в прошлом был рисалдаром кавалерии разведчиков, а теперь живет в Кабуле.

– Знаю. Я тоже жил в Кабуле. Я получил работу писца в самом Бала-Хиссаре, и именно я попросил Накшбанд-хана доставить эту информацию Каваньяри-сахибу.

– Вах-иллах! Можно было догадаться. Но коли так, почему ты сам прибыл сюда в такой спешке?

– Я надеялся объяснить, что означает бегство Шер Али: что он больше не сможет притязать на власть в Афганистане, что это конец пути для него, а следовательно – если справедливость существует, – и конец войны, которая, по утверждению вице-короля, велась исключительно против эмира. Я надеялся, что это известие послужит к прекращению боевых действий, но я ошибался. Война будет продолжаться, потому что лат-сахиб и джунги-лат-сахиб со своими единомышленниками хотят продолжать ее. Я же теперь снова свободный человек. Каваньяри-сахиб сказал, что больше не нуждается в моих услугах.

– Да ну? Вот это действительно отличная новость!

– Возможно. Я пока не знаю. Есть еще кое-какие обстоятельства. Зарин… возможно ли мне поговорить с Гамильтоном-сахибом втайне от всех?

– Нет, если только ты не задержишься в Джелалабаде до его возвращения, а я не знаю, когда он вернется: он и еще несколько человек из нашей рисалы ушли в поход против клана Базая из мохмандов. Они выступили вчера и вернутся лишь через несколько дней.

– А Бэтти-сахиб? Он тоже ушел? С ним мне непременно надо повидаться.

– Нет, он здесь. Но тебе будет трудно встретиться с ним так, чтобы никто не узнал: он недавно получил звание майора-сахиба и принял командование рисалой, а потому слишком занят делами и редко бывает один, в отличие от Каваньяри-сахиба, к которому посетители частенько приходят тайком и среди ночи. Однако я посмотрю, можно ли устроить вашу встречу.

Новость о том, что Уиграма повысили в должности, удивила Аша, не знавшего, что полковника Дженкинса назначили командующим вновь сформированной бригады, состоящей из 4-й батареи горной артиллерии, пехоты разведчиков и 1-го сикхского полка.

– Расскажи мне, что здесь происходит, – попросил он. – Я почти ничего не знаю об успехах наших армий. Там, где я жил, разговоры всегда велись о другой стороне, и я слышал лишь, что войска эмира наносили тяжелые потери британцам, прежде чем с малыми потерями отступали со своих позиций, чтобы заманить неприятеля подальше от его опорных пунктов, где небольшим отрядам рейдеров легче перерезать пути снабжения. О сражении в Пейварском ущелье говорили так, словно афганцы одержали там великую победу, и я только вчера узнал, что это не соответствует действительности: что наши войска взяли ущелье штурмом и удерживают его. Расскажи мне, что ты сам знаешь или слышал из первых уст.

Зарин был хорошо осведомлен, и за следующий час Аш узнал многое, чего не знал прежде, хотя кое о чем догадывался. Разведчики, входящие в состав Пешаварской полевой армии, не участвовали в битве за Пейварское ущелье, но один дальний родственник Зарина принимал участие в обеих атаках, получил ранение и, пролежав две недели в госпитале, был отправлен в отпуск по болезни. Зарин столкнулся с ним в Дакке и услышал от него рассказ о той операции. По словам раненого, генерал Робертс, командующий Куррамской полевой армией, введенный в заблуждение ложными донесениями агентов из племени тури, работающих на афганцев, решил, что враг в беспорядке отступает и высоты Пейварского ущелья можно взять без боя. Его войска в полном составе выступили из Куррамских фортов, но в конце длинного перехода, когда все изнемогли от усталости, голода и холода, они обнаружили, что крупные силы афганцев ждут их в полной боевой готовности, надежно закрепившись на местности.

– По словам моего родственника, – сказал Зарин, – только позже стало известно, что неприятель получил сильное подкрепление из Кабула – четыре полка и шесть орудий, так что общая численность войска составила почти пять тысяч человек плюс семнадцать орудий. К тому же они сражались с великой отвагой и яростью, снова и снова отражая наши атаки и нанося нам столь тяжелые потери, что нашей армии потребовалось почти два полных дня, чтобы захватить Пейварское ущелье. Победа досталась нам чрезвычайно дорогой ценой – как в части живой силы, так и в части материальных средств.

Даже делая поправку на хвастливые разговоры, слышанные в Кабуле и Чарикаре, Аш подозревал, что для войск раджа все складывается не самым лучшим образом, и рассказ Зарина подтвердил это. Победоносное продвижение к Кабулу остановилось по причине нехватки транспорта, а войска, стоявшие в Джелалабаде и Курраме, страдали от болезней, вызванных жестокими холодами; хуже всего приходилось британским полкам и подразделениям с юга, не привыкшим к таким морозам. Хронически не хватало вьючных животных, а подножного корма в Хайбере было так мало, что в последнее время старший офицер комиссариата жаловался, что, если он на две недели не отошлет своих верблюдов обратно на равнины для выпаса, весной ему понадобятся новые взамен тысяч подохших, чьи разлагающиеся трупы непременно станут источниками чумной заразы.

Аналогичные жалобы, сказал Зарин, поступали с Куррамского фронта, а также из Кандагара, где стояла та часть армии генерала Стюарта, которая сначала заняла Кхелати-Гильзай, а потом отступила под натиском противника. Другая часть армии, продвигавшаяся к Герату, была остановлена у Гильменда, а армия генерала Сэма Брауна – в Джелалабаде. Прибывшие несколько дней назад новобранцы рассказали Зарину, что войска в Дадаре, Джейкобабаде и Кветте испытывают такую же острую нехватку транспортных средств и что пустыня и перевалы усеяны трупами верблюдов и брошенными ящиками с боеприпасами и провиантом…

– Будь я суеверным человеком, – сказал Зарин, – каковым я, милостью Всемилостивого, не являюсь, я бы сказал, что это проклятый год и что мы вступили в него под несчастливой звездой – не только здесь, в Афганистане, но и на востоке. Приходят известия, что по всему Ауду, Пенджабу и Северо-Западным провинциям снова выпали зимние дожди и тысячи людей умирают от голода. Ты слышал это?

Аш помотал головой: нет, не слышал, но он знает, что здесь, в Афганистане, все население уверено в победе и что Шер Али издал королевский фирман, в котором говорится о поражениях и тяжелых потерях оккупантов и о победах его собственных «пожирающих британского льва» воинов, которые в сражениях с армиями раджа демонстрируют такую отвагу, что каждый из погибших, прежде чем отправиться в рай, убил по меньшей мере трех врагов. В военное время обе стороны всегда ведут такие речи, ничего другого и ожидать не приходится. Но в силу своего национального характера и отсутствия сообщения между племенами – и поскольку они еще не потерпели крупного поражения, – все до единого афганцы твердо убеждены, что их войска без труда остановят неприятеля, продвигающегося к Кабулу…

– Они же наверняка знают, что мы захватили Али-Масджид и Пейварское ущелье, – угрюмо заметил Зарин.

– Верно. Но те, кто сражался там с нами, рассказывают о боях крайне односторонне, похваляясь тяжелыми потерями, нанесенными нам, и приуменьшая собственные потери. Не приходится удивляться, что люди, слыша подобные разговоры, по-прежнему надеются на победу Афганистана, подобную одержанной их отцами почти пятьдесят лет назад, когда они за несколько дней уничтожили целую британскую армию. Твой отец предупреждал меня, что они не забыли эту историю, и сегодня она рассказывается повсеместно, даже малые дети знают ее. Однако я не встречал ни одного афганца, который бы помнил или хотя бы слышал об успешной обороне Джелалабада войском под командованием генерала Сейла-сахиба или о победоносном марше Поллака-сахиба через Хайберский перевал и последующем разрушении этим генералом Великого базара в Кабуле. Такие вещи они предпочитают забывать или просто не обсуждать, и, на мой взгляд, в этом кроется величайшая опасность для нас: они не предпримут попытки договориться с нами, покуда убеждены, что могут с легкостью победить нас, – покуда полагают, что заманили нас в западню и могут истребить, когда пожелают.

Зарин коротко рассмеялся и сказал:

– Пускай попробуют! Они скоро поймут, что ошибались.

Аш не ответил: узнав от Зарина о некоторых обстоятельствах, он уже не чувствовал такой уверенности. Как может оккупационная армия передвигаться без транспортных средств? Или удерживать взятую крепость, если гарнизон не обеспечен боеприпасами и продовольствием? Для подвод нужна живая тяга, для перевозки провианта, боеприпасов, палаток и медицинских средств нужны вьючные животные, которых тоже надо кормить. Холодные, голодные, больные солдаты не выигрывают сражений, и, по мнению Аша, лорду Литтону следовало бы воспользоваться шансом, предоставленным бегством Шер Али, и остановиться. Таким образом он докажет, что не лукавил, говоря, что ведет войну не против афганского народа, а против Шер Али. Если он прекратит боевые действия немедленно, пока британцы по-прежнему удерживают Али-Масджид, Пейварское ущелье и города вроде Джелалабада (и в состоянии контролировать Хайбер и Куррам), будет еще возможно прийти к какому-нибудь равноправному соглашению с Якуб-ханом, когда нынешний эмир умрет, – а это должно случиться со дня на день. Результатом вполне может стать справедливый и прочный мир между Афганистаном и раджем. Но если война продолжится, Аш видел лишь один исход – очередную массовую резню.

Внимательно наблюдавший за ним Зарин, как будто прочитав его мысли, философски заметил:

– Будь что будет. От нас ничего не зависит. Теперь расскажи-ка мне о своих делах…

Аш принялся рассказывать, а Зарин заварил еще чаю и слушал, прихлебывая из кружки. Когда же повествование завершилось, он сказал:

– Ты сделал гораздо больше, чем необходимо, чтобы заслужить освобождение от работы на Каваньяри-сахиба. Что ты намерен делать дальше? Присоединишься здесь к рисале или отправишься утром в Атток? После всего этого тебе точно дадут отпуск.

– Это решать командиру-сахибу. Попробуй устроить нашу с ним встречу – не в лагере, это было бы неразумно. Лучше всего на берегу реки – я могу прийти туда вечером. Мне можно переночевать здесь?

– Разумеется. Я предупрежу ночного сторожа, он мой друг. А что касается командира-сахиба, я сделаю все, что в моих силах.

Зарин собрал тарелки и удалился, а Аш улегся спать, согретый огнем и приятной уверенностью, что все трудности остались позади и завтра или послезавтра он получит разрешение вернуться в Атток, чтобы увидеться с Джули и насладиться несколькими днями заслуженного отпуска, прежде чем вернуться в Мардан якобы после курсов в Пуне.

Двадцать первого февраля 1979 года Шер Али умер в Мазари-Шарифе в афганском Туркестане, и его сын Якуб-хан стал эмиром. Новый эмир, не собиравшийся делать никаких попыток к примирению с Британией, вовсю занимался усилением и реорганизацией афганской армии.

Агенты Каваньяри доложили, что кабульские войска полны решимости отомстить за захват Али-Масджида и Пейварского ущелья и что они уже насчитывают семь тысяч кавалеристов и двенадцать тысяч пехотинцев плюс шестьдесят орудий. Эти и другие подобные сведения не вызывали особого доверия, поскольку сообщались туземными информаторами, склонными к домыслам и преувеличениям. Но Уиграм Бэтти получил частное письмо за подписью некоего Акбара, подтверждающее данную информацию. Автор письма также утверждал, что даже племена, считающиеся дружелюбными, начинают волноваться и проникаться враждой к британцам, и афридии повсеместно задают вопрос: почему сейчас, когда Шер Али умер, индийское правительство по-прежнему держит свою армию в Афганистане и строит укрепления и казармы в их стране? Значит ли это, что англичане не собираются выполнять обещаний, данных афганскому народу в начале войны?

«…И я бы настойчиво посоветовал, – писал “Акбар”,– сделать все возможное, чтобы убедить тупоголовых начальников, что сейчас не время позволять топографической службе без конца посылать сюда своих работников для составления карт местности: это лишь усиливает враждебные настроения и подтверждает широко распространенное подозрение, что англичане намерены захватить весь Афганистан. Как тебе известно, патханы ненавидят топографов лютой ненавистью и считают, что повсюду, куда правительство их посылает, в скором времени появляется британская армия. Ради бога, попробуй убедить их прекратить это дело».

Уиграм сделал все возможное, но ничего не добился.

Мистер Скотт и его помощник подверглись яростному нападению, когда набрасывали план местности в горах; четверо из их охраны были убиты, остальные двое ранены. А через три недели Уолли оказался участником аналогичного инцидента, когда он с отрядом кавалеристов корпуса разведчиков и солдат 45-го сикхского полка получил приказ сопровождать очередную топографическую группу. Разъяренные деревенские жители снова напали на картографов, и командир сикхов получил смертельное ранение.

– Жаль Барклая, – сказал Уиграм. – Он был славным парнем.

– Одним из лучших, – согласился Уолли. – И почему-то его смерть кажется напрасной. Погибни он в настоящем бою, это было бы легче пережить. Но чтобы так!

Он в сердцах пнул ни в чем не повинную сапожную колодку, отлетевшую к противоположной стенке палатки, и мгновение спустя с горечью добавил:

– Здесь и без того достаточно сложная ситуация, и совершенно незачем умышленно настраивать против себя местных жителей, появляясь в глухих уголках с планшетами, компасами и теодолитами и у них на глазах рисуя подробные карты их родных деревень. Аш прав: делать такое сейчас – чистое безумие. Ты больше не получал от него известий?

– С тех пор – нет. Думаю, ему очень непросто пересылать письма. Кроме того, он наверняка понимает: отправляя послание, он каждый раз подвергается риску, что его выдадут афганцам или шантажом вытянут из него все наличные деньги в качестве платы за молчание. И вообще никто не может поручиться, что письмо дойдет по назначению.

– Да, пожалуй. Страшно хочется увидеться с ним. Уже прошло столько времени, и я ужасно по нему соскучился… и тревожусь за него. Я все думаю, каково это – жить одному и постоянно находиться в бегах в этой проклятой стране, неделя за неделей, месяц за месяцем, ясно понимая, что первый же неверный шаг станет последним в твоей жизни. Просто не представляю, как он может так жить. Я бы не смог!

– Я тоже, – спокойно промолвил Уиграм. – Видит Бог, я не большой любитель ходить в атаку, но, будь у меня выбор, я предпочел бы принять участие в полудюжине полномасштабных сражений, чем работать тайным агентом на вражеской территории. Человек зачастую испытывает сильный страх перед боем – я вот всегда испытываю, – но работа разведчика требует отваги иного рода – отшельнического, хладнокровного мужества, каким большинство из нас не обладает. В то же время не следует забывать, что большинство из нас не являются хамелеонами в человеческом обличье и что Аштон отличается от всех нас способностью думать на пушту. Или на хинди – в зависимости от того, где он находится в данный момент. Порой я задаюсь вопросом, думает ли он и видит ли сны на английском. Довольно редко, полагаю.

Отвернувшись, Уолли рывком откинул палаточный полог и устремил взгляд на горы, окружающие Джелалабад, темные на фоне темнеющего неба. Разбушевавшийся мартовский ветер трепал его волосы и кружил по палатке, сотрясая парусиновые стены и сметая со стола бумаги.

– Может, он сейчас где-нибудь поблизости, смотрит на нас вон с тех гор?

– Вряд ли, – сказал Уиграм. – Вероятно, он сейчас в Кабуле. О!., судя по плеску воды, мне набирают ванну, первую за много дней. Ужасы службы в военное время. Ладно, увидимся за ужином.

Но предположение Уолли оказалось ближе к истине, чем предположение Уиграма: на самом деле Аш находился в деревушке Фатехабад, менее чем в двадцати милях от Джелалабада.

С самого начала войны один вождь гильзаев, некий Азматулла-хан, активно подстрекал жителей Лагманской долины к восстанию против британских оккупантов, и в конце февраля полковник Дженкинс с небольшой колонной солдат разбил войско Азматуллы в долине, но не сумел взять предводителя в плен. Теперь стало известно, что он вернулся, причем с более крупными силами против прежнего, и тридцать первого марта Аш передал в Джелалабад еще одну плохую новость: выходцы из племени хугиани, чья территория находилась всего в семнадцати милях к югу от Фатехабада, тоже собирались в великом множестве в одной из своих пограничных крепостей.

Получив эту информацию, командир дивизиона отдал приказ в спешном порядке отправить туда несколько подразделений для подавления нового мятежа, пока тот не набрал силу. Они должны были выступить той же ночью, не взяв с собой палаток и тяжелого багажа и построившись тремя колоннами: одна из пехотинцев, вторая из двух кавалерийских эскадронов (набранных из Бенгальского уланского и 10-го гусарского полков) и третья, смешанная, из пехотинцев и кавалеристов. Последняя колонна, находившаяся под командованием генерала Гоу и включавшая два эскадрона разведчиков, должна была двинуться на Фатехабад и обратить хугиани в бегство. Одной из остальных двух колонн предстояло сразиться с Азматуллой-ханом и его бандитами, а другой – перевалить через гряду Сиахкох и отрезать врагу путь к отступлению.

Генерал надеялся, что благодаря скорости, с какой спланирована и начата операция, и тому факту, что колонны выдвинутся после наступления темноты, Азматулла-хан и хугиани будут захвачены врасплох, хотя ему следовало понимать, что в Джелалабаде полно афганских шпионов (в самом городе таковых насчитывались многие десятки и еще столько же вели наблюдение у реки Кабул) и ни одна кавалерийская часть не может тронуться с места без того, чтобы об этом не стало известно в течение часа. Вдобавок ко всему сразу после оккупации города полковник Дженкинс – ныне бригадный генерал Дженкинс – обследовал брод, через который эскадронам 10-го гусарского и Бенгальского уланского полков теперь предстояло переправиться через реку по пути в долину, признал его опасным и посоветовал никогда не пользоваться им ночью, даже при низком уровне воды в реке. Но доклад Дженкинса либо положили под сукно, либо вовсе потеряли, поскольку план операции не пересмотрели, хотя в настоящее время было половодье…

Небо над покинутой деревней Фатехабад уже начинало светлеть, когда два офицера сели за завтрак. Пока они торопливо ели, Уиграм объяснил: генерал хочет послать двух своих штабных офицеров на юг к Худжаху, главной деревне хугиани, с целью выяснить настроение племени, а лейтенант Гамильтон и тридцать кавалеристов из корпуса разведчиков приставлены к ним в качестве охраны и должны позаботиться о том, чтобы они благополучно добрались туда и вернулись обратно.

Вторая группа с аналогичной охраной из 10-го гусарского полка разведает дорогу на Гандамак, и хочется верить, что оба отряда не вступят в преждевременные боевые действия и вернутся с докладом генералу по возможности скорее.

– Иными словами, – любезно пояснил Уиграм, – не пытайтесь опередить события и завязывать свои личные бои. Если местные жители откроют по вам огонь, не старайтесь держать строй, а бегите прочь сломя голову. Сейчас его милости нужна информация, а не кучка мертвых героев. Так что держите ухо востро. Думаю, с вами все будет в порядке – при условии, разумеется, что вы не попадете в засаду.

– Не беспокойся, такого с нами не случится, – весело сказал Уолли. – Зарин говорит, Аш позаботится о том, чтобы мы не нарвались на засаду.

Уиграм взял кусок чапати и с улыбкой сказал:

– Ну конечно. Я и забыл, что он здесь. Просто из головы вылетело. Ага, вот и наши расчудесные штабные! Тебе пора, Уолтер.

Была половина восьмого, и солнце уже высушило росу на ближайшем горном склоне, когда Уолли сел на свою каурую Мушки и двинулся прочь вместе с двумя штабными офицерами, в сопровождении тридцати солдат эскорта, скачущих легким галопом за ними следом. Часом позже, поднявшись на возвышенность, они вдруг увидели всего в миле от себя большой лашкар (войско). Это было не мирное собрание: Уолли видел развевающиеся знамена и блеск металла на солнце – кривых сабель и отделанных медью фитильных ружей. Рассмотрев многочисленное скопище народа в бинокль, он пришел к заключению, что здесь собралось, самое малое, три тысячи хугиани и, возможно, еще множество людей скрывается в складках местности.

Единственный выстрел, произведенный с небольшого расстояния, выбил фонтанчик осколков из скалы в нескольких ярдах впереди, и едва Уолли поспешно убрал бинокль и схватился за поводья, как утреннюю тишину разорвал частый треск мушкетов. Неприятель не только заметил их приближение, но и предусмотрительно выставил пикеты, и один из них, надежно укрывшийся за нагромождением валунов всего в пятидесяти ярдах впереди, открыл пальбу по незваным гостям. Памятуя о полученных инструкциях, Уолли не стал медлить. Его небольшой отряд бросился наутек и галопом вылетел за пределы дальности огня, а к десяти часам они благополучно вернулись в лагерь.

Генерал, выслушав доклад своих штабных офицеров, приказал немедленно занять высоту, с которой можно будет видеть передвижения противника и сигналами сообщать о них в лагерь, и Уолли отправился выполнять приказ с этой группой и оставался с ней какое-то время, якобы наблюдая за хугиани, но в действительности надеясь установить, где находится Аш, – по предположению Уолли, именно он произвел первый предупредительный выстрел утром, ибо стрелял явно не мушкет. Но даже с помощью бинокля рассмотреть отдельные лица в огромной беспокойной толпе хугиани, собравшейся на возвышенности в миле впереди, не представлялось возможным, а при тщательном изучении ближайших склонов и гряд Уолли не обнаружил там никаких признаков жизни, хотя он не сомневался, что среди скал скрываются не меньше полудюжины сторожевых постов.

Он со вздохом убрал бинокль и вернулся в лагерь, чтобы сказать Уиграму, что Аш не ошибался насчет хугиани: они явно настроены весьма серьезно.

– Их там четыре или пять тысяч, самое малое. И у них огромное красное знамя и несколько белых. А судя по утренней стрельбе, карабинов у них тоже порядочно. Чего мы ждем, собственно говоря? Почему не начинаем действовать, а рассиживаемся без дела, словно явились сюда полюбоваться видами да устроить пикник?

– Дорогой Уолтер, говорят, терпение есть добродетель. Ты должен учиться терпению, – резко ответил Уиграм. – Мы – вернее, генерал – ждем донесения ребят, которые утром отправились разведать Гандамакскую дорогу. Как только они сделают доклад, полагаю, мы получим приказ к выступлению. Но они еще не вернулись.

– Не вернулись? – изумленно воскликнул Уолли. – Но ведь уже половина первого. Я думал, они собирались удалиться всего на пять миль от лагеря. Как по-твоему… ты ведь не думаешь, что они попали в засаду?

– Не думаю. Случись такое, поднялась бы страшная стрельба, и по меньшей мере один из них сумел бы вернуться за помощью. Кроме того, Аштон знал бы о засаде и предпринял бы какие-нибудь меры. Нет, они просто делают, что велено: оценивают обстановку. Вероятно, они вернутся к ланчу, так что мы тоже можем со спокойной совестью поесть.

Ланч уже подали, но Уолли, охваченный нетерпением и возбуждением, не чувствовал голода. Проглотив несколько кусков, он встал и пошел проверить, накормлены ли его солдаты и все ли готово к скорому выступлению, и Уиграм, тоже знакомый с привычкой Уолли распевать гимны в приподнятом настроении, с приятным изумлением услышал, как он напевает вполголоса «Вперед, о воины Христа» (правда, в данных обстоятельствах выбор гимна казался странным, поскольку совары были в основном мусульманами, сикхами или индусами, то есть язычниками-идолопоклонниками с точки зрения церкви, к которой принадлежал поющий).

Разведчикам не пришлось ждать долго. К часу дня отсутствующие люди так и не вернулись, и генерал Гоу приказал привести лагерь в полную боевую готовность и отправил майора Бэтти с тремя эскадронами разведчиков на их поиски. Сам он, с семьюстами сикхскими, пенджабскими и британскими пехотинцами, четырьмя орудиями Королевской конной кавалерии и тремя эскадронами 10-го гусарского полка, выступил следом.

– Ну наконец-то! – радостно воскликнул Уолли, вскакивая в седло, и Зарин, к которому он обращался, понял смысл восклицания, хотя не знал английского языка, и ухмыльнулся в ответ.

Эскадроны выстроились колонной по четверо в ряд и по команде помчались в зыбкое марево каменистой долины.

Они нагнали пропавших штабных офицеров с эскортом в месте, где дорога пролегала по откосу под плато, занятым хугиани, и оба отряда вернулись к генералу, который, выслушав доклад, остановил свою пехоту там, где она оставалась невидимой для врага, а сам двинулся дальше, чтобы самолично оценить обстановку. Короткого осмотра местности оказалось достаточно: как и говорил Уиграм, Гоу знал свое дело и не нуждался в советах и наставлениях.

Хугиани выбрали превосходную оборонительную позицию. Они укрепились вдоль края плато, где склон под ним круто уходил вниз и вскоре переходил в длинный пологий откос, пересеченный в самом низу Гандамакской дорогой, за которой начиналась относительно ровная местность. С обоих флангов неприятельский фронт защищали отвесные скалы, а передовая линия была надежно укреплена массивными каменными брустверами. Если бы хугиани смогли затащить на плато орудия, их позиция стала бы практически неуязвимой. В данной ситуации лобовая атака была равносильна самоубийству, а разделить войско в попытке обойти врага с флангов означало бы значительно ослабить британские силы, которые неприятель и так превосходил численностью в пять раз. Единственной надеждой, как сказал Аш и как теперь понял генерал, было выманить хугиани на открытую местность.

– Нам придется последовать примеру Вильгельма, – задумчиво проговорил генерал. – Больше ничего не остается…

– Вильгельма, сэр? – тупо переспросил озадаченный адъютант.

– Вильгельма Завоевателя… битва при Гастингсе, тысяча шестьдесят шестой год. Гарольд со своими саксами по праву должен был одержать победу и одержал бы, если бы Вильгельм не соблазнил их покинуть позиции на возвышенности и пуститься в погоню за своими якобы обратившимися в бегство солдатами. Нам нужно сделать то же самое и попытаться заманить этих ребят вниз. Они не слышали о том сражении, и, хотя им неведом страх, понятие дисциплины им тоже неведомо. Думаю, мы запросто можем использовать это обстоятельство в своих целях.

Приступив к осуществлению этого плана, генерал отправил разведчиков, эскадрон 10-го гусарского полка и артиллерию вперед с приказом подойти к врагу на расстояние три четверти мили, где кавалерия ненадолго остановится, а артиллеристы галопом проскачут еще ярдов пятьсот, произведут несколько залпов, а при первом же признаке вражеского наступления немного отойдут назад и снова остановятся, чтобы открыть огонь.

Генерал рассчитывал, что ни один афганец не устоит перед зрелищем явно отступающих британцев, как армия Гарольда не смогла устоять перед зрелищем норманнской пехоты, бегущей в притворном беспорядке. Он надеялся, что хугиани покинут свои укрытия за брустверами и спустятся с плато, чтобы попытаться захватить орудия отступающей артиллерии. Если повторить этот маневр несколько раз, можно будет заманить врага достаточно далеко вниз по склону, чтобы кавалерия смогла их атаковать – застигнуть врасплох на открытой местности, не оставив почти никаких шансов вернуться обратно к укреплениям. Тем временем, пока внимание неприятеля будет сосредоточено на малодушных фиглярах-артиллеристах, пехота быстро поднимется по ущелью, откуда, если повезет, сможет незаметно выйти и неожиданно нанести удар по правому флангу.

– Я же говорил: он не нуждается ни в чьих советах, – ухмыльнулся Уиграм, когда эскадрон разведчиков тронулся с места. – Генерал парень не промах. – Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Уфф! Жарко, однако. Скажи, ты рад, что служишь не в пехоте?

– Богом клянусь, страшно рад! – горячо подтвердил Уолли. – Честное слово, даже подумать тошно, каково это – тащиться по ущелью, обливаясь потом, когда солнце жарит спину и все чертовы камни и валуны вокруг раскалены докрасна.

В еще более приподнятом настроении он пришпорил лошадь и поскакал вперед, чтобы занять место во главе своего эскадрона, распевая гимн и совершенно не замечая того, что на открытом склоне под плато солнце палит так же нещадно, как в скалистом ущелье с отвесными стенами, по которому с трудом пробиралась пехота, или что мундир у него насквозь промок от пота. Он ощущал только холодок восторга в груди, вызванного радостным возбуждением и предвкушением, когда всадники построились и галопом понеслись к вражеской позиции.

Протрубила труба, и по сигналу кавалерия резко остановилась в облаке пыли. Когда пыль стала рассеиваться, наступила минута полной тишины, и в сознании Уолли вдруг живо запечатлелись бесчисленные мелкие детали: солнечные блики на стволах взятых на передок орудий; маленькие, резко очерченные тени под каждым камнем; голый склон впереди, сверкающий на солнце, точно снег; запах лошадей, сыромятной кожи, масла для смазки сбруй, пыли, пота и сухой земли; далекие крохотные фигурки тысяч афганцев, тесно толпящихся на краю плато, точно роящиеся пчелы, и высоко-высоко в небе одинокий бородач-ягнятник, парящий ленивыми кругами, – крохотное пятнышко на безоблачном голубом куполе.

Мундиры артиллеристов справа от него ярко выделялись на фоне выбеленной солнцем безотрадной, суровой местности, а за ними, почти полностью загороженные от взора Уолли застывшими в напряженных позах орудийными расчетами, виднелись защитного цвета шлемы солдат 10-го гусарского полка, которые, если хугиани спустятся с укрепленной высоты, нанесут удар по левому флангу противника, тогда как разведчики атакуют центр.

«Нас двести джаванов, – подумал Уолли, – и мы поскачем вверх по склону, чтобы схватиться с десятикратным количеством фанатичных афганцев, люто ненавидящих нас и жаждущих разделаться с нами».

Противник имел столь огромное численное превосходство, что должен был бы нагонять страх, но у Уолли возникло странное чувство нереальности происходящего, и он не испытывал никакого страха, а равно ни малейшей враждебности к крохотным фигуркам, которые очень скоро будут сражаться с ним лицом к лицу и изо всех сил постараются его убить, а он, в свою очередь, постарается убить их. Это казалось немного глупым, и на миг он почувствовал сожаление, но оно почти сразу исчезло, поглощенное нахлынувшей волной головокружительного восторга, от которого кровь зашумела в ушах. Он ощутил прилив пьянящей радости и вдруг перестал изнывать от нетерпения. Время словно остановилось – как некогда солнце остановилось для Иисуса Навина. Спешить было некуда…

Пролетевший над долиной порыв ветра окончательно развеял пыль, и минутное безмолвие нарушила отрывистая команда майора Стюарта из конной артиллерии. Артиллеристы мгновенно ожили и галопом пустились вперед, подгоняя лошадей хлыстом и шпорами; колеса орудий загрохотали по каменистой земле, и пыль заклубилась за ними.

Через пятьсот ярдов они остановились, сняли с передка орудия и с расстояния предельной боевой дальности открыли огонь по сомкнутым рядам противника на плато.

При ярком солнечном свете вспышки дульного пламени казались лишь бледным дробным мерцанием, но дым в знойном недвижном воздухе соткался в подобие стены, белой и плотной, как вата, и грохот выстрелов отразился от голых склонов эхом, которое запрыгало по долине, сотрясая воздух. Боевая кобылица Уолли, Мушки, вскинула голову, всхрапнула и немного попятилась. Но афганцы на плато издевательски расхохотались, потому что снаряды не долетали до них, и открыли ответный огонь из мушкетов, а группа людей на правом фланге, с красным знаменем, смело выступила из-за гряды, служившей укрытием.

При виде их артиллеристы моментально взяли орудия на передок и галопом вернулись на прежнюю позицию, после чего и кавалерия и артиллерия отошли на несколько сотен ярдов вниз по склону. Этого было достаточно. Как и предполагал генерал, зрелище малочисленного британского войска, явно начавшего отступление, оказалось слишком соблазнительным для недисциплинированных афганцев.

Убежденные, что вид многократно превосходящих сил противника вселил ужас в сердца безрассудной горстки кафиров (неверных), и увидев спешное отступление орудийных расчетов и кавалерии, они забыли о всякой осторожности, с торжествующими воплями высыпали из-за брустверов и хлынули вниз по склону подобием огромной яростной приливной волны, размахивая знаменами, мушкетами и тулварами.

Второй сигнал трубы прорезался сквозь грохот конских копыт и победоносный рев наступающих тысяч. Услышав его, конница остановилась и повернулась лицом к врагу, а артиллеристы снова сняли орудия с передка и осыпали сплоченные толпы картечью.

Миг спустя отдаленный треск мушкетов слева возвестил, что пехота благополучно добралась до объекта наступления и атакует врага с фланга. Но хугиани не услышали этого и не замедлили бег, хотя уже находились в пределах дальности огня. Ослепленные жаждой битвы – или страстным желанием попасть в рай, уготованный каждому, кто убьет неверного, – они не обращали внимания на картечь и пули карабинов и продолжали бежать так, словно каждый из них состязался с соседом за честь добраться до врага первым.

– Тпру, девочка! – тихо проговорил Уолли, успокаивая кобылицу.

Часто дыша и щурясь от солнца, он вглядывался сквозь завесу пыли и дыма в наводящую ужас лавину яростных, охваченных жаждой крови людей, катящуюся к орудиям. Он поймал себя на том, что мысленно отмечает оставшееся расстояние: шестьсот ярдов… пятьсот… четыреста…

Солнце нещадно пекло плечи, и струйки пота стекали на лицо из-под пробкового шлема, но по спине пробегал холодок, и радость прирожденного воина горела в глазах Уолли, когда он запел вполголоса «В бой идут знамена наши!».

Он отвел взгляд от наступающих полчищ и увидел, как командир артиллерии поворачивается к кавалеристам и складывает ладони рупором у рта.

– Это мой последний залп! – прокричал майор Стюарт. – Дальше дело за вами!

Уиграм Бэтти, в расслабленной позе неподвижно сидевший в седле впереди своего эскадрона, переложил поводья в левую руку, а правую положил на эфес сабли. Он сделал это неторопливо, и разведчики с мрачной улыбкой последовали примеру командира и замерли в напряженном ожидании.

Орудия снова выстрелили, на сей раз со страшными последствиями: шрапнель пробила огромные бреши в тесных рядах противника. Как только грохот залпа стих, Уиграм резко вскинул правую руку, и позади него коротко проскрежетал и заблестел на солнце металл – это двести солдат разом выхватили из ножен сабли. Он скомандовал «вперед», и с оглушительным воинственным кличем конница ринулась в атаку…

Они летели на врага во весь опор, бок о бок, со сверкающими на солнце саблями. И теперь наконец торжествующие хугиани остановились, оглянулись на свои укрепления, оставшиеся позади и выше, и запоздало сообразили, что совершили роковую ошибку, спустившись с плато и позволив противнику атаковать на открытой местности. Будучи пешими, они никак не могли вернуться в безопасные укрытия, спасшись бегством от конницы. Им ничего не оставалось, кроме как принять бой. И они так и сделали: встали намертво и открыли огонь по мчащимся на них всадникам.

В каждом сражении люди, находящиеся в самой гуще событий, обычно видят лишь малую долю целого, и в случае с Уолли данное правило подтвердилось.

Он знал, что где-то впереди, за пределами видимости, пехота вступила в бой, ибо слышал частый треск выстрелов, и что эскадрон 10-го гусарского полка пошел в наступление одновременно с разведчиками. Но гусары находились с правого фланга, за конной артиллерией, и, поскольку у Уолли не было времени сосредоточивать внимание на чем-либо, помимо собственного эскадрона и неприятеля впереди, для него сражение с начала и до конца ограничивалось картинами, попадавшими в его поле зрения, также ограниченное пылью и столпотворением орущих разъяренных людей, сошедшихся в рукопашной.

Несущиеся в атаку разведчики находились ярдах в ста пятидесяти от врага, когда Уолли услышал зловещий треск мушкетов, почувствовал воздушные струи от пуль, со свистом пролетающих рядом, точно рой рассерженных плеч, и увидел, как скакун его командира, летящий во весь опор, тяжело валится наземь, убитый выстрелом в сердце.

Уиграм, выброшенный из седла, перелетел через голову коня, кубарем прокатился по земле и в мгновение ока вскочил на ноги. Но тут же покачнулся и снова упал – вторая мушкетная пуля угодила ему в бедро.

Увидев командира поверженным наземь, сикхи машинально испустили скорбный вопль своего народа и остановились. Уолли тоже яростно натянул поводья, внезапно побелев лицом.

– Какого черта вы встали? – в бешенстве проорал Уиграм, пытаясь подняться на ноги. – Со мной все в порядке. Я сию минуту вернусь в строй. Веди их вперед, Уолтер! Обо мне не беспокойся. Веди их вперед, мальчик!

Уолли не стал тратить время на споры. Он развернулся в седле, крикнул эскадронам: «За мной!» – и, крутанув саблей над головой, с диким ирландским кличем понесся во весь опор вверх по склону, навстречу противнику. Разведчики с громовым топотом и криками устремились за ним. В следующую минуту, словно две могучие волны, столкнувшиеся в приливном течении, два войска сошлись в кромешном аду пыли и грохота, и Уолли, оказавшийся в самой гуще столпотворения, рубил налево и направо, отбиваясь от бегущих на него людей, испускающих воинственные кличи и размахивающих огромными кривыми саблями.

Одного из них он поверг наземь, срезав ударом сабли половину лица, и, когда Мушки споткнулась о распростертое тело, услышал хруст черепа, раздавленного подобно яичной скорлупе. Рывком поводьев он поднял кобылицу на ноги и дал ей шпоры, распевая во все горло и нанося удары налево и направо на манер охотника, отгоняющего псов хлыстом. Вокруг него мужчины остервенело орали и изрыгали проклятия в густых клубах пыли и дыма, насыщенных вонью серы, пота, черного пороха и тошнотворным запахом свежей крови. Ножи и сабли сверкали, стремительно взмывая вверх и падая, и вместе с ними падали люди, а раненые лошади взвивались на дыбы и били по воздуху копытами, громко ржа от ярости и страха, или в панике неслись вперед без седоков, растаптывая всех на своем пути.

Сплоченная масса неприятельского войска распалась на части, когда кавалерия врезалась в нее на полном скаку, и теперь хугиани сражались небольшими группами, отчаянно цепляясь за каждый дюйм усеянного камнями травянистого склона и защищая свои позиции с фанатичной отвагой. Уолли мельком увидел Зарина, который, свирепо ощерясь, вонзил саблю в горло истошно визжащего гхази, и рисалдара Махмуд-хана, у которого правая рука висела плетью, а в левой был зажат карабин, которым он орудовал, как дубиной.

Местами в давке образовывались маленькие водовороты – это выбитый из седла совар с яростью раненого медведя отбивался от хугиани, а те кружили вокруг него, выжидая удобный момент, чтобы нанести смертельный удар ножом или саблей. Одного такого совара, Довлат Рама, придавило упавшей лошадью, и трое хугиани рванулись к нему, чтобы убить, пока он выбирается из-под умирающего животного. Но Уолли заметил, как он упал, и бросился на помощь, бешено размахивая окровавленной саблей и вопя во все горло:

– Даро мут, Довлат Рам! Тагра хо джао, джаван! Шабаш![29]

Трое хугиани разом повернулись, чтобы отразить молниеносный удар, обрушившийся на них. Но Уолли имел над ними то преимущество, что был верхом и вдобавок лучше их владел холодным оружием. Его сабля полоснула одного мужчину по глазам, а в следующий миг распорола правую руку другому. Первый повалился навзничь, ослепленный и вопящий от боли, и Довлат Рам, все еще не высвободивший одну ногу из стремени, дотянулся до него и вцепился обеими руками в горло, в то время как Уолли парировал яростный выпад третьего и ударом с плеча перерубил противнику шею, почти отделив голову от судорожно корчащегося тела.

– Шабаш, сахиб! – восхищенно воскликнул Довлат Рам, последним отчаянным рывком высвобождаясь из стремени и с трудом поднимаясь на ноги. – Ничего не скажешь, отличная работа. Если бы не вы, я уже был бы покойником.

Он вскинул руку, отдавая честь, и Уолли, задыхаясь, проговорил:

– Еще будешь, коли зазеваешься. Возвращайся в задние ряды.

Он выхватил из кобуры револьвер, выстрелил в голову судорожно бьющемуся животному и, развернув Мушки, снова бросился в бой, используя взбешенную уэльскую кобылицу в качестве тарана и подбадривая криками своих джаванов, которых призывал отомстить за ранение Бэтти-сахиба и отправить эти сыновей безносых матерей в джеханум (ад).

Хугиани все еще удерживали прежние позиции и сражались яростно, но стреляли мало: после первого залпа не многие нашли время перезарядиться, а в неразберихе ожесточенного боя использовать огнестрельное оружие стало опасно, поскольку пуля, предназначенная врагу, запросто могла поразить друга. Многие орудовали мушкетами, как дубинками, но по крайней мере один человек, вождь клана хугиани, успел перезарядить свое оружие.

Уолли увидел направленный на него мушкет и резко отклонился в сторону; пуля просвистела мимо, и он пришпорил Мушки и поскакал на этого человека, занеся над головой окровавленную саблю. Но на сей раз он встретил достойного противника. Вождь хугиани был искусным воином и двигался гораздо проворнее, чем трое мужчин, повергших наземь Довлат Рама. Не имея возможности перезарядить ружье, он остался на месте, уклонился от сабли, упав на колени, и, когда кобылица проносилась мимо, нанес удар снизу длинным афганским ножом.

Бритвенно-острое лезвие распороло сапог Уолли, но лишь слегка поцарапало кожу. Уолли натянул поводья, поднимая кобылицу на дыбы, развернулся и снова бросился на врага, с той же свирепой радостью на молодом лице, какая выражалась на бородатом лице закаленного воина, который стоял на полусогнутых ногах и скалил белые зубы в кровожадной ухмылке, поджидая Уолли. И снова вождь упал на колени, уклоняясь от удара сабли, а в следующий миг вскочил на ноги с молниеносной быстротой отпущенной пружины и ринулся на противника с ножом в одной руке и смертоносным кривым тулваром в другой.

Уолли еле-еле успел развернуть кобылицу для отражения удара, и вождь отпрыгнул назад и приготовился к нападению, приподнявшись на цыпочки, чуть согнув колени, раскачиваясь всем своим жилистым телом из стороны в сторону, точно кобра перед атакой, и держа оружие низко, чтобы нанести удар по ногам или брюху кобылицы, представляющим собой более легкую мишень во время атаки противника, и таким образом повалить на землю и лошадь, и седока.

Их поединок привлек внимание зрителей из числа хугиани, которые, забыв на время о более важных делах, столпились вокруг с ножами в руках, чтобы посмотреть, как их герой убьет фаранги. Но вождь совершил ошибку, слишком часто повторяя успешный маневр, и на сей раз Уолли сделал на него поправку: он тоже прицелился ниже, метясь в туловище, а не в голову. Когда вождь опять упал на колени, уворачиваясь от удара, лезвие тяжелой кавалерийской сабли разрубило ему левый висок, и он тяжело рухнул на бок с залитым кровью бородатым лицом. Падая, он полоснул тулваром по боку кобылицы, и Мушки с пронзительным ржанием взвилась на дыбы. Хугиани, которые ринулись было вперед при виде поверженного наземь вождя и которые не дрогнули бы перед обагренной кровью саблей ангрези, разбежались в стороны, спасаясь от молотящих по воздуху смертоносных копыт, и пропустили лошадь и всадника.

Через несколько минут, совершенно неожиданно, события приняли другой оборот.

Сплоченные ряды неприятеля распались, и десятки хугиани пустились наутек, отчаянно пытаясь добраться до своих надежных укреплений на плато. А когда кавалерия бросилась вперед, рубя саблями налево и направо, десятки стали сотнями, потом тысячами – и битва превратилась в беспорядочное бегство…

– Они удирают! – торжествующе завопил Уолли, потерявший в схватке шлем. – Шабаш, джаваны! Маро! Маро! Кхалса-джи киджай! – И, собрав рассеявшиеся эскадроны вместе, он приподнялся на стременах и скомандовал: – Вперед галопом! Хамлакаро!

Подчиняясь приказу, разведчики сорвались с места и очертя голову понеслись вверх по длинному бугристому откосу, но в следующую минуту Уолли вдруг впервые увидел нечто, что до сих пор скрывалось от взора из-за повышения местности. И сердце у него на миг замерло.

Между основанием крутого склона, спускавшегося от плато, и началом пологого откоса находилось естественное препятствие, представлявшее гораздо большую опасность, чем рукотворные брустверы из валунов и булыжников наверху, – тянущаяся параллельно краю плато расселина, пробитая в давние времена горным потоком, впоследствии пересохшим и оставившим после себя усыпанное камнями русло с отвесными стенками высотой восемь-девять футов. На другой стороне склон круто поднимался вверх, к расположенным на плато укреплениям, где сейчас снова собирались хугиани, которые вызывающе вопили с безумными глазами и стреляли по кавалеристам.

Подобное зрелище устрашило бы многих более толковых и опытных, чем молодой лейтенант Гамильтон, солдат. Но Уолли, опьяненный неистовым азартом боя, не стал колебаться. Он пришпорил Мушки, и она спрыгнула в расселину и понеслась по камням. А вслед за ним с дикими криками беспорядочно устремились разведчики.

Оказавшись внизу, они рассыпались налево и направо в поисках возможного пути наверх, а находя его, выбирались из расселины по двое, по трое и сразу же бросались в атаку: Уолли со своим горнистом, чуть от него отставшим, первым достиг вершины, где длинная линия брустверов преграждала путь на плоское плато. Здесь многочисленные хугиани, успевшие спастись бегством и снова укрыться за оборонительными сооружениями, отчаянно отбивались от врагов, стреляя из мушкетов, лихорадочно перезаряжая их и снова стреляя. Но стена высотой по грудь не остановила лошадь Уолли. Мушки перелетела через нее с легкостью и грацией породистого гунтера, берущего каменную стену в Керри, и благодаря чуду, а равно искусству своего седока с саблей вышла из последовавшей затем рукопашной, как и из боя на склонах внизу, отделавшись лишь незначительными царапинами.

В том сражении действия не координировались, и не было времени ждать, когда пехота пробьется с фланга или артиллеристы подвезут и приведут в боевую готовность орудия. Разведчики атаковали поодиночке или маленькими группами – с яростью, которая заставила недисциплинированных горцев покинуть укрепления и отступить на открытый участок плато. Хугиани дрались ожесточенно, но большинство их вождей и знаменосцев были убиты. А без предводителей, способных их организовать, они не сумели произвести перегруппировку.

Укрепления были взяты за несколько минут, и афганцы снова дрогнули и обратились в бегство, рассыпаясь по плато, точно гонимые осенним ветром палые листья, в отчаянной попытке добраться до ненадежных укрытий деревень и фортов, ютившихся в возделанных долинах внизу.

Но им не позволили так просто убежать. Артиллерия получила приказ стрелять по любому скоплению противника, а кавалерия получила приказ преследовать – и разведчики и гусары вместе устремились за отступающими, истребляя многие десятки врагов на своем пути, и остановились только под самыми стенами хугианийской крепости Коджа-Кхел.

Битва при Фатехабаде была закончена и выиграна, и усталые победители повернулись и двинулись обратно по пропитанному кровью плато, мимо трагических отбросов войны: искалеченных тел мертвых и умирающих мужчин, брошенных мушкетов, тулваров и ножей, знамен с перерубленными древками, чапли, тюрбанов и пустых патронташей…

Колонна генерала Гоу выступила из Джелалабада с приказом «разогнать хугиани», и они разогнали. Но это была страшная бойня, ибо хугиани народ отважный и, как и предупреждал Аш, они дрались, словно тигры. Даже когда они дрогнули и пустились в бегство, отдельные группы останавливались и стреляли по преследователям или бросались на них с саблями. Свыше трехсот хугиани было убито и в три с лишним раза больше ранено, но они тоже нанесли жестокий урон противнику. Маленькое войско Гоу потеряло девять человек убитыми и сорок ранеными, и из раненых (один из них позже скончался от страшных ран) двадцать семь были разведчиками, а из убитых – семеро, среди них Уиграм Бэтти и рисалдар Махмуд-хан…

Уолли думал, что раненого Уиграма отнесли назад, подальше от опасности. Но смерть поджидала Уиграма в тот день и не позволила ему избежать судьбы. Он приказал Уолли, единственному, кроме него, британскому офицеру, вести эскадроны вперед, и мальчик подчинился приказу, отважно бросившись в гущу боя и выйдя из него целым и невредимым, если не считать царапины на ноге и распоротого сапога. Но Уиграм, который медленно поковылял следом с помощью одного из своих соваров, снова получил пулю в бедро.

Когда он упал в третий раз, группа хугиани бросилась к нему, чтобы убить, но была отогнана соваром, вооруженным не только кавалерийской саблей, но еще и карабином, а у самого Уиграма имелся револьвер. Пятеро из нападавших повалились наземь, а остальные отступили, но Уиграм быстро терял кровь. Он перезарядил револьвер и, совершив над собой колоссальное усилие, умудрился подняться на одно колено. Но в следующий миг шальная пуля, выпущенная кем-то в столпотворении выше по склону, попала ему прямо в грудь, и он упал и мгновенно умер.

Оставшиеся в живых нападающие испустили торжествующий вопль и вновь ринулись вперед, чтобы изрубить бездыханное тело: с точки зрения афганца, труп врага заслуживает жестокого надругательства, тем более если враг является фаранги и неверным. Но они не приняли в расчет совара Дживанд Сингха.

Дживанд Сингх поднял с земли револьвер и, стоя с расставленными ногами над мертвым командиром, отгонял противников пулями и саблей. Он стоял там более часа, защищая тело Уиграма от всех нападавших, и, когда сражение закончилось и уцелевшие разведчики вернулись с плато, чтобы подсчитать своих мертвых и раненых, они нашли его по-прежнему на страже, а вокруг него валялись трупы по меньшей мере одиннадцати хугиани.

Позже, когда были отправлены официальные рапорты, возданы хвалы, сделаны порицания и присуждены награды – и когда критики, не участвовавшие в сражении, указали на ошибки и объяснили, насколько лучше они сами справились бы с делом, – совар Дживанд Сингх был награжден орденом «За заслуги». Но Уиграм Бэтти удостоился еще более высокой чести.

После того как санитары унесли всех раненых и явились за телом Уиграма, чтобы отнести в Джелалабад (поскольку любую могилу рядом с полем брани неминуемо раскопали бы и осквернили сразу после ухода британского войска), совары не позволили дотрагиваться до него. «Не пристало, чтобы такого человека, как Бэтти-сахиб, несли посторонние люди, – сказал сикх, выступавший от лица соваров. – Мы сами его понесем». И они так и сделали.

Большинство из них сидели в седле с самого рассвета, и все до единого в самое знойное время дня участвовали в двух атаках и ожесточенном часовом бою против многократно превосходящих сил противника. Они валились с ног от усталости, граничащей с полным изнеможением, а Джелалабад находился в двадцати с лишним милях оттуда, и ведущая к нему дорога представляла собой не более чем тропу, пролегающую по каменистой местности. Но всю ту теплую апрельскую ночь солдаты Уиграма, сменяя друг друга, несли на плечах тело своего командира. Не на санитарных носилках, но уложенным на кавалерийские копья.

Зарин принял участие в этом скорбном шествии, и Уолли тоже, на протяжении одной-двух миль. А один раз какой-то мужчина – не совар, а, судя по платью, выходец из племени шинвари – выступил из темноты и сменил одного из носильщиков. Как ни странно, никто не попытался помешать ему или усомниться в его праве находиться здесь, и могло даже показаться, будто он здесь свой человек, которого ждали, хотя он заговорил только раз, приглушенным голосом сказав несколько слов Зарину, чей ответ был таким же коротким и невнятным для слуха окружающих. Один лишь Уолли, еле тащившийся в хвосте процессии и плохо соображавший от усталости, горя и тяжелой депрессии после битвы, не заметил присутствия незнакомца. А когда они остановились в следующий раз, мужчина исчез так же быстро и незаметно, как появился.

Они достигли Джелалабада на рассвете, а несколькими часами позже похоронили Уиграма Бэтти на том же кладбище, где сорок шесть лет назад британцы хоронили своих мертвецов во время первой афганской войны. И где девятнадцать свежих могил стали последним приютом для восемнадцати рядовых и одного офицера 10-го гусарского полка, чьи тела всего за два дня до того были извлечены из реки Кабул, в которой утонуло в общей сложности сорок шесть человек.

Рядом с Бэтти погребли лейтенанта и рядового 70-го пехотного полка, которые погибли в ходе атаки неприятеля с фланга. Но рисалдар Махмуд-хан и пять соваров, тоже павшие в битве при Фатехабаде, принадлежали к другим вероисповеданиям, и в соответствии с разными религиозными традициями их тела были либо отнесены на мусульманское кладбище и преданы земле с соблюдением надлежащего ритуала, либо кремированы, а пепел собран и брошен в реку Кабул, которая донесет прах до равнин Индии, а оттуда, милостью богов, и до моря.

На похоронах присутствовали не только полки, где служили погибшие, но и вся армия в полном составе, а также жители Джелалабада и окрестных деревень и все путешественники, которым случилось проезжать или проходить мимо. Среди последних, незаметный в собравшейся толпе, был один худой шинвари в мешковатых шароварах – он наблюдал с безопасного расстояния за христианскими погребениями и находился в числе зрителей на мусульманском кладбище и на площадке для сожжения.

Когда все закончилось и толпы зевак и скорбящих разошлись, шинвари отправился в маленький домик на окраине города, где в скором времени к нему присоединился рисалдар кавалерии разведчиков, одетый в гражданское платье. Они беседовали около часа, разговаривая на пушту и по очереди куря кальян, а потом рисалдар вернулся в лагерь и к своим служебным обязанностям. Он принес с собой письмо, написанное гусиным пером на шероховатой бумаге местного производства, но адресованное по-английски лейтенанту У. Р. П. Гамильтону из Королевского корпуса разведчиков.

– Не обязательно было писать имя, я отдам это Гамильтону-сахибу лично в руки, – сказал Зарин, аккуратно пряча письмо в складках одежды. – Но тебе не стоит приходить в лагерь, чтобы встретиться с ним, а ему не следует приходить сюда. Если ты подождешь в ореховой роще за гробницей Мухаммеда Исхака, я принесу ответ от него после захода луны. Или чуть раньше, точно не знаю.

– Неважно. Я буду там, – сказал Аш.

Он ждал на условленном месте, и Зарин отдал ему письмо, которое он прочитал позже ночью при свете керосиновой лампы в комнате, снятой накануне утром. Вопреки обыкновению на сей раз Уолли писал очень коротко, главным образом о своем горе в связи со смертью Уиграма, Махмуд-хана и всех остальных, павших в сражении. Он рад был слышать, что Анджули находится в Кабуле, и передавал ей поклон, а в конце настойчиво просил Аша соблюдать осторожность и выражал надежду, что они скоро встретятся в Мардане…

Скорбь Уолли о смерти Уиграма была столь велика, что он даже не подумал упомянуть об обстоятельстве, которое еще совсем недавно счел бы едва ли не наиважнейшим из всех прочих: об осуществлении своих честолюбивых устремлений и исполнении своей давней и самой заветной мечты.

Генерал Гоу, наблюдавший за ходом битвы с вершины холма, впоследствии вызвал Уолли к себе и выразил величайшее восхищение энергией и мужеством разведчиков, а также соболезнования по поводу тяжелых потерь, понесенных ими, в частности по поводу смерти их командира, майора Бэтти, которая стала невосполнимой утратой не только для корпуса, но и для всех, кто его знал. На этом дело не кончилось. Далее генерал с воодушевлением отозвался о личных подвигах Уолли и под конец сообщил следующее: принимая во внимание, что лейтенант взял на себя командование эскадроном Уиграма и повел его в атаку на неприятеля, имевшего колоссальное численное преимущество, и с учетом его поведения на протяжении всей битвы и мужества, проявленного при спасении совара Довлат Рама, он, генерал Гоу, в своих депешах лично порекомендует наградить лейтенанта Уолтера Ричарда Поллока Гамильтона орденом «Крест Виктории».

Нельзя сказать, что новость оставила Уолли равнодушным или что сердце у него не подпрыгнуло в груди и не заколотилось, когда он ее услышал. Такое было бы физически невозможно. Но пока он выслушивал невероятные слова генерала, что он будет представлен к высочайшей награде, какой удостаивают за мужество, прихлынувшая к лицу кровь снова отлила, и он ясно осознал, что охотно обменял бы вожделенный крест на жизнь Уиграма, или Махмуд-хана, или любого из погибших солдат своего эскадрона, которые никогда уже не вернутся в Мардан…

Семь убитых и двадцать семь раненых (один из которых, по словам врача, не выживет) и огромное количество убитых и покалеченных лошадей – Уолли не помнил, сколько именно. Однако он, вышедший из боя без единой царапины, будет награжден маленьким бронзовым крестом, отлитым из металла орудия, захваченного в сражении при Севастополе, и украшенным гордой надписью «За мужество». Это кажется несправедливым…

Последняя мысль заставила вспомнить об Аше, и Уолли улыбался немного печально, когда благодарил генерала. Потом он вернулся в свою палатку и быстро набросал короткую записку Ашу, прежде чем написать письмо родителям, в котором рассказывал о сражении и сообщал, что он цел и невредим.

Таким образом, только от Зарина Аш узнал о том, что Уолли представлен к «Кресту Виктории».

– Для всех в корпусе будет величайшей честью, если Кайзер-и-Хинд пожалует самую вожделенную из наград одному из наших офицеров-сахибов, – сказал Зарин.

Но это произошло только следующей ночью, когда они двое снова встретились среди ореховых деревьев, и радость Аша, вызванная новостью, несколько омрачилась сожалением, что он не смог услышать ее из первых уст.

– Вероятно, скоро сможешь, – утешил его Зарин. – В лагере говорят, что новый эмир, Якуб-хан, в ближайшее время потребует мира и все наши палтоны еще до середины лета вернутся в свои военные городки. Я не знаю, правда ли это, но даже дураку понятно, что нам нельзя здесь задерживаться надолго. У нас не хватает продовольствия, чтобы прокормить армию, и достать его негде, если только мы не собираемся обречь афганцев на голодную смерть. Посему мне остается лишь молиться, чтобы слухи оказались верными, и в этом случае мы через несколько месяцев встретимся в Мардане.

– Будем надеяться. Но я получил записку от генерала-сахиба с приказом вернуться в Кабул и из нее понял, что, возможно, мне придется остаться там еще на какое-то время, что нисколько не расстроит мою жену: будучи горянкой, она не любит равнины.

Зарин пожал плечами и развел руками, смиряясь с неизбежным.

– Ну тогда до свидания. Береги себя, Ашок. Кланяйся от меня своей жене, Анджули-бегуме, и передавай привет Гул Базу. Салам алейкум, бхай.

– Ва-алейкум салам.

Они обнялись на прощание. Когда Зарин ушел, Аш завернулся в одеяло и улегся на пыльную землю между ореховыми деревьями, чтобы урвать час-другой сна, прежде чем двинуться в путь по дороге, ведущей мимо Фатехабада и через Латабандский перевал к Кабулу.

Через шесть с небольшим недель его высочество Мухаммед Якуб-хан, эмир Афганистана и зависимых территорий, и майор Пьер Луи Наполеон Каваньяри, кавалер ордена «Звезда Индии» 3-й степени, подписали в Гандамаке мирный договор. К своей подписи Каваньяри прибавил: «на основании полномочий, предоставленных достопочтенным Эдвардом Робертом Литтоном, бароном Литтоном из Небворта, вице-королем и генерал-губернатором Индии».

Согласно условиям договора эмир отказывался от всяких притязаний на Хайберский и Мичнийский перевалы, а также на обитающие в той местности племена; соглашался на постоянное британское присутствие в Курраме; объявлял о своем согласии следовать советам британского правительства во всех делах, касающихся взаимоотношений Афганистана с другими странами, и, среди всего прочего, уступал требованию, которому столь упорно сопротивлялся его отец, – требованию открыть британскую миссию в Кабуле.

Британия, со своей стороны, обещала эмиру финансовую помощь и давала безоговорочные гарантии военной помощи в случае любой иностранной агрессии. А майор Каваньяри, благодаря единоличным усилиям которого Якуб-хан согласился подписать сей документ, получил в награду назначение на пост главы миссии в должности британского посланника при дворе его высочества в Кабуле.

Свет дня начинал меркнуть, когда дозорный, весь день пролежавший на выступе утеса над рекой, поднял голову и свистнул, подражая коршуну. В шестидесяти ярдах от него второй мужчина, укрывавшийся в расселине скалы, передал сигнал дальше и услышал, как свист повторил третий.

На левом берегу речного ущелья затаились в засаде более дюжины наблюдателей, но даже человек, вооруженный биноклем, не заподозрил бы этого, а у людей на плоту не имелось такого рода оптических приборов. Вдобавок им приходилось сосредоточиваться на управлении неповоротливым плотом, чтобы обходить стороной скалы и водовороты. В горах к северу сейчас таяли снега, и река Кабул разбухла и текла стремительно.

На плоту находились шесть мужчин. Четверо из них – высокий патхан, два чернобородых сикха и дородный пенджабский мусульманин – были в серовато-коричневой форме корпуса разведчиков. Пятый, худой афридий с растрепанной рыжеватой бородой, был одет менее строго: в его задачу входило управляться с тяжелым десятифутовым шестом, служившим рулем, и по причине жары и напряжения физических сил, которого требовала работа, он был в одной только тонкой рубахе и национальных широких шароварах. Шестым был британский офицер, но мертвый. На самом деле он умер почти два месяца назад, и это обстоятельство остро сознавали пятеро мужчин, везущих тело в Индию на плоту через ущелья, пробитые рекой Кабул на пути через дикую горную местность к северу от Хайбера, мимо Дакки, Лалпуры и омутов неизвестного края маллагори: гроб был изготовлен из невысушенного дерева, и, хотя его плотно завернули в парусину, даже вечерний ветерок не рассеивал тошнотворного запаха разложения.

Голос реки – шипение, плеск, рокот, журчание – наполнял ущелье ровным гулом, но не заглушил пронзительного крика коршуна, и высокий патхан резко обернулся, ибо солнце уже село, а в сумерках коршуны обычно не кричат.

– Пригнитесь! Там люди среди скал, – сказал Зарин, хватая свой карабин. – Мохманды, гореть им в аду. Не поднимайте головы: мы слишком хорошая мишень. Но уже довольно темно, и, возможно, милостью Аллаха мы проскочим.

– Может, они и не собираются нападать на нас, – заметил один из сикхов, проверяя и заряжая винтовку. – Они не знают, кто мы такие, и могут принять нас за жителей одной из деревень.

Пенджабец коротко рассмеялся:

– Не обманывай себя, Дайял Сингх. Если на скалах прячутся люди, значит, они прекрасно знают, кто мы такие, и подстерегают нас. Возможно, в конечном счете нам повезло, что Шер Афзал упал с плота и утонул на порогах: если бы это не задержало нас, мы бы достигли этого места двумя часами раньше и стали бы совсем уж легкой добычей. Мы и так…

Он не закончил фразы. Первый же выстрел поразил его в горло, и он резко выпрямился, словно приведенный в движение рывком незримой нити, судорожно взмахнул руками и упал в воду.

Громкий всплеск и звук выстрела отразились эхом от стен ущелья, и на поверхности прозрачной воды появилось темное пятно, в следующий миг унесенное стремительным течением, но тело пенджабца не всплыло. Плот несся к узкой теснине, и рулевой навалился всем телом на огромный шест, кряхтя от напряжения в попытке удержать неповоротливую бревенчатую платформу на середине бурного потока, потому что прекрасно понимал, какая участь их ждет, если они сядут на мель.

Раздался зловещий треск выстрелов, вода вокруг плота вскипела от града пуль. Трое оставшихся мужчин из эскорта распластались на бревнах и с выработанной за годы практики неспешной четкостью движений открыли ответный огонь, целясь в клубы дыма и вспышки дульного пламени древних ружей, вырывавшиеся из дюжины расселин в скале. Но бой был неравным: враг надежно прятался на скальных выступах и в расщелинах высоко над головой, а положение разведчиков осложнялось отсутствием укрытия и колебаниями плота, несомого бурным потоком, – правда, скорость течения и сгущающаяся тьма служили к их выгоде. Единственным возможным укрытием мог служить гроб, но он был привязан в самом центре, и, если бы все трое залегли за ним, плот перевернулся бы.

– Передвиньте груз, – выдохнул рулевой. – Налево, быстро! Это уравновесит тяжесть одного из вас.

Зарин отложил карабин, подполз к жестяным коробкам с продовольствием и боеприпасами и принялся перетаскивать их на одну сторону плота, тогда как совар Дайял Сингх продолжал стрелять, быстро перезаряжая винтовку. Второй сикх поменял позицию, распластался рядом с ним и, положив ствол карабина на гроб, тщательно прицелился и спустил курок.

Что-то похожее на узел тряпья с диким воплем свалилось со скального выступа и рухнуло на усеянную валунами отмель. Зарин рассмеялся и сказал:

– Шабаш, Суба Сингх. Хороший выстрел. Такой и патхана не посрамил бы.

Суба Сингх ухмыльнулся и ответил непристойной сикхской шуткой, нелестной для патханов, и Дайял Сингх улыбнулся. Они попали в западню, где уже потеряли одного своего товарища, и их шансы выбраться из нее живыми были невелики, но все трое были профессиональными военными. Они сражались из любви к сражениям, и глаза их сверкали в сумраке, когда они смеялись, перезаряжали винтовки и стреляли, отпуская мрачные шутки под градом пуль.

Одна пуля пробила гроб, и отвратительный смрад смерти резко усилился в вечернем воздухе, перекрывая вонь черного пороха и запахи реки.

– Апка мехрбани[31], Бэтти-сахиб, – спокойно сказал Суба Сингх, козыряя телу в гробу. – Вы всегда заботились о своих людях, и, если бы не вы, мне разнесло бы черепушку. Посмотрим, сумею ли я отомстить за такое к вам неуважение.

Он приподнял голову и тщательно прицелился, делая поправку на колебания плота. Грянул выстрел, и мужчина на верхушке скалы, взмахнув руками, повалился ниц и больше не шевелился, а джезайл, выскользнувший из ослабевшей хватки, с грохотом покатился по крутому склону, увлекая за собой россыпь камней.

– На нашем счету двое. Посмотрим, переплюнешь ли ты нас, патхан, – сказал сикх.

Зарин ухмыльнулся и, не обращая внимания на пули, жужжащие вокруг него, точно рой рассерженных пчел, взял на мушку цель, которая осталась бы невидимой для любого, кто вырос не в стране, где за каждым камнем может скрываться враг, – узкую расселину между двумя валунами, откуда на несколько дюймов высовывался ствол джезайла. Пуля попала точно в цель, находившуюся чуть выше черного глазка дула, и ствол дернулся и упал с резкостью, которая говорила сама за себя.

– Вот так, – сказал Зарин. – Ты доволен?

Ответа не последовало. Он повернул голову и встретил остекленелый незрячий взгляд, устремленный на него из-за гроба. Сикх не шевелился; его подбородок по-прежнему опирался на жесткие складки просмоленной парусины, и рот был открыт, словно он собирался заговорить, но на виске у него темнело пулевое отверстие, а лежащий рядом с ним Дайял Сингх даже не заметил, что его соплеменник убит…

– Мара гайя?[32] – резко спросил Зарин, сознавая глупость вопроса.

– Кто? Презренный пес, в которого ты пальнул? Будем надеяться, – ответил Дайял Сингх.

Он потянулся за патронами, и тут тело Суба Сингха повалилось на бок и одна рука свесилась в воду.

Дайял Сингх уставился на него, неподвижно застыв на месте с вытянутой рукой и часто дыша. Потом он вдруг задрожал, точно в малярийном ознобе. Пальцы его снова ожили, и он лихорадочно зарядил карабин, бормоча проклятия дрожащим от ярости голосом, а потом вскочил на ноги и принялся стрелять по скале, лихорадочно перезаряжая оружие пулями, горсть которых сунул в карман.

Плот, несущийся по течению бурного потока, опасно накренился, рулевой перебросил вес тела на противоположную сторону, выравнивая его, и крикнул сикху, чтобы тот лег. Но Дайял Сингх временно утратил способность внимать голосу рассудка. Ослепленный гневом, он забыл о всякой осторожности: он стоял с расставленными ногами над мертвым товарищем, лицом к скале, и стрелял, стрелял, в бешенстве изрыгая проклятия. Пуля задела его подбородок, и по темной бороде потекла кровь, а вскоре обмотка окрасилась в красный цвет – это вторая пуля попала в ногу. Наверное, он получил не меньше дюжины ранений, однако ни разу не дрогнул и не прекратил ожесточенно сквернословить. Но наконец очередная пуля пробила ему грудь, он покачнулся, уронил карабин и упал на труп своего товарища-сикха.

От удара тяжелого тела плот сильно накренился, и через него хлынул поток воды, пенясь вокруг гроба и смывая груду жестяных коробок и снаряжения. Прежде чем Зарин и рулевой успели его выровнять, трупы двух мужчин соскользнули с мокрых бревен и исчезли в реке.

Освободившись от части груза, неуклюжее судно выровнялось. Зарин поднялся на колени и, стряхивая воду с формы, с горечью проговорил:

– Погибли два хороших человека, а в нынешнее время мы не можем себе позволить потерять даже одного такого. Эта кампания поистине дорого стоила разведчикам. Слишком многие уже умерли или получили тяжелые ранения, и вот теперь еще четверо наших погибли, а если в самом скором времени не стемнеет, мы с тобой тоже запросто можем умереть. Черт бы побрал этих ведьминых сыновей! Хотелось бы мне… – Он осекся, прищурился и резко сказал: – Ты ранен!

– Всего лишь царапина. А как ты?

– Я цел и невредим – пока.

Но выстрелов со скалы больше не последовало – вероятно, стало слишком темно и плот уже не являл собой удобную мишень для укрывшихся наверху стрелков. Река в сумерках казалась подобием серой ленты, а плот – смутной тенью, зыбкой и неуловимой, как мотылек или летучая мышь, порхающие по ущелью. Часом позже двое мужчин со своим скорбным грузом оставили далеко позади ущелья и самые опасные пороги, и плот плавно понесло течением через местность, менее пригодную для засад.

Минувший день был очень жарким, ибо муссон еще не достиг этих северных широт и среди раскаленных голых гор земля отдавала тепло солнца почти зримыми волнами, подобными исходящим из открытой печи. Но река Кабул питалась водой из снежных полей и ледников Гиндукуша, и, когда над рекой проносились порывы свежего ночного ветра, рулевой дрожал и пригибался пониже над своим шестом.

Гроб был привязан к бревнам толстой веревкой местного изготовления, но конопляные волокна промокли от ночной росы и брызг речных порогов, а поскольку груз постоянно перемещался из стороны в сторону на колеблющемся плоту, веревка растянулась и провисла, так что теперь гроб беспокойно двигался туда-сюда, словно заключенный в нем человек ожил и пытается вырваться на свободу.

– Лежите спокойно, сахиб, или мы потеряем вас на следующем повороте, – проворчал Зарин, обращаясь к мертвецу. – С твоей стороны есть узел, Ашок?

– Целых два, – ответил рулевой. – Но я не рискну затягивать их в темноте. Если мы наткнемся на подводный камень или подойдем к порогам, пока я перевязываю узлы, гроб сорвется с места и столкнет нас обоих в воду. Надо подождать до рассвета. Вдобавок после целого дня дежурства у руля руки у меня совсем онемели.

– Вдобавок ты горец, – язвительно заметил Зарин. – Да уж, ночка чертовски жаркая.

– Зато река божественно холодная, – отпарировал Аш. – Это талая вода с гор, я дважды в ней побывал, а потому знаю, о чем говорю. Знай я, что течение такое быстрое и что мохманды устроят на нас засаду, я бы хорошенько подумал, прежде чем проситься с тобой в такое путешествие. Безумное предприятие! Какая разница, где лежат останки человека? Разве Бэтти-сахибу не все равно, упокоится ли он в земле Джелалабада или на кладбище в Мардане? Решительно все равно! И даже если бы после нашего ухода афридии выкопали его, разрубили на куски и разбросали кости, для него это не имело бы значения.

– Это имело бы значение для нас, разведчиков, – коротко ответил Зарин. – Мы не позволяем нашим врагам надругаться над телами наших мертвых.

– Наших мертвых ангрези, – раздраженно уточнил Аш. – В этой войне мы потеряли и других людей. Однако мы оставили их тела среди афганских гор и забрали с собой только одно.

Зарин пожал плечами и ничего не ответил. Он давно понял бесполезность споров с Ашоком, который смотрел на вещи иначе, чем большинство людей. Однако после непродолжительного молчания он сказал:

– Но все-таки ты поехал, и не ради меня!

Аш ухмыльнулся в темноте.

– Да, не ради тебя, брат. Ты всегда был в состоянии сам о себе позаботиться. Как тебе известно, я поехал, потому что хочу поговорить с командующим-сахибом, пока не поздно. Если я успею своевременно увидеться с ним, возможно, мне удастся убедить его, что пресловутая затея с миссией окончится катастрофой и ее нужно отменить – или, по крайней мере, отложить. Кроме того, говорят, что правительство пошлет с новым посланником в Кабул эскорт из разведчиков и предлагает Гамильтону-сахибу принять командование над ним.

– Я об этом слышал, – сказал Зарин. – А почему бы и нет? Это будет для него еще одной честью – и великой честью для всего корпуса разведчиков.

– У мереть, как крысы в ловушке? Я постараюсь не допустить такого! Я сделаю все от меня зависящее, чтобы он отказался от предложения.

– У тебя ничего не получится. Во всех армиях раджа не найдется ни одного офицера и ни одного полка, который бы отказался от такой чести.

– Возможно. Но я должен попытаться. За всю свою жизнь я завел мало друзей – вероятно, в силу какого-то изъяна своего характера. Но из этих нескольких двое всегда значили для меня очень много: ты и Гамильтон-сахиб. И я не могу потерять вас обоих… Не могу.

– Ты не потеряешь, – успокоительно сказал Зарин. – Во-первых, меня могут и не послать в Кабул. И потом, если… то есть когда мы вернемся в Мардан, ты увидишь вещи не в столь мрачном свете. Ты сейчас говоришь так просто потому, что в последнее время тебе приходилось трудно и ты слишком устал.

– О, вовсе нет. Я говорю так потому, что в последнее время общался со многими людьми, которые никогда не водили знакомства и не разговаривали с сахиб-логами или с солдатами сиркара, а также со многими, кто в жизни не видел ни первых, ни вторых, – и от них я узнал вещи, внушившие мне страх.

Зарин немного помолчал, а потом медленно проговорил:

– Мне кажется, самая большая твоя беда состоит именно в том, что ты можешь разговаривать с такими людьми. Много лет назад, когда ты был ребенком, мой брат Авал-шах сказал Брауну-сахибу, тогдашнему командующему корпусом, что будет очень жаль, если ты разучишься говорить и думать, как один из нас, поскольку очень немногие сахибы способны на это и такой человек был бы чрезвычайно полезен нашему полку. К его мнению прислушались и позаботились о том, чтобы ты не разучился. Вероятно, это было ошибкой, ибо в конечном счете ты не принадлежишь в полной мере ни Востоку, ни Западу, а стоишь одной ногой там, другой здесь – точно наездник во время пагал-джимханы, который стоит, расставив ноги, сразу на двух несущихся галопом лошадях.

– Это так, – согласился Аш с коротким смешком. – Причем я давно упал между ними и меня разорвало пополам. Мне пора попробовать принадлежать только себе самому – если еще не поздно. Но если бы мне пришлось повторить все сначала…

– Ты сделал бы все то же самое, – сказал Зарин, – потому что каждый человек рождается со своей судьбой и не в силах от нее убежать. Дай-ка мне шест: судя по шуму воды, впереди пороги, а если ты не отдохнешь немного, твоя раненая рука к утру здорово разболится. В темноте на нас не нападут, и я разбужу тебя до восхода луны. Попробуй заснуть. Возможно, завтра нам понадобятся все силы и ясность ума.

Аш согласился с ним, и Зарин одобрительно хмыкнул.

– Хорошо. Вот, возьми-ка. Это поможет тебе заснуть и облегчит боль в руке.

Он протянул несколько маленьких шариков опиума, и Аш послушно проглотил их.

– Фу! Ну и запах от сахиба. У нас есть что-нибудь, чтобы заткнуть дырку от пули?

Аш оторвал лоскут от своего тюрбана, и Зарин затолкал его в пулевое отверстие. Еды у них не было – все съестные припасы утонули, когда плот накренился и сбросил тела сикхов в реку, – но оба слишком устали и не чувствовали голода, а воды у них было в избытке. Передав шест Зарину, Аш вымыл руку, перевязал рану, а потом улегся рядом с гробом, но обнаружил, что не может заснуть. Руку мучительно дергало, и он лежал без сна, пытаясь продумать доводы, которые приведет в разговоре с полковником Дженкинсом, когда – и если – они доберутся до Мардана.

Надо будет изложить добытую информацию таким образом, чтобы командующий не только поверил ему, но еще и сумел убедить начальство и высокопоставленных чиновников (на которых сам Аш не надеялся произвести впечатление), что все это правда. Но нужные доводы ускользали от него, и наконец под действием опиума он погрузился в сон.

Не зная, что Аш находится на плоту, Уолли не узнал его в сумерках, а возможность поговорить представилась не скоро: поскольку состояние тела требовало немедленного перезахоронения, гроб спешно отвезли на дрогах к окраине Мардана, где переложили на лафет, и ночью при свете факелов состоялось погребение.

Только после того, как были прочитаны заупокойные молитвы, прозвучала вечерняя зоря и прогремели залпы над холмиком свежей земли, отмечавшим место последнего приюта Уиграма, а участники похорон вернулись в казармы, оставив маленькое кладбище в распоряжении лунного безмолвия и черных теней, Аш сумел увидеться с Уолли наедине.

Он надеялся сначала поговорить с командующим, но полковник Дженкинс принимал двух старших по званию офицеров пограничных войск, друзей Уиграма, приехавших из Рисалпура на похороны и оставшихся на ночь, поэтому разговор пришлось отложить до завтра, и Зарин тайно провел Аша в комнаты Уолли.

Уолли очень обрадовался другу, но, подавленный вторыми похоронами Уиграма, он пребывал не в самом лучшем расположении духа и не желал выслушивать доводы против отправки британской миссии в Афганистан, а тем более думать о том, чтобы отказаться от командования эскортом, если бы ему таковое предложили, чего еще не было сделано, во всяком случае официально. Пока это были только слухи, хотя, по словам Уолли, все сходились во мнении, что Каваньяри будет самым подходящим человеком на должность посланника, если и когда миссия отправится в Кабул.

– Полагаю, Каваньяри получил от вице-короля весьма прозрачный намек на такую возможность, поскольку он любезно сообщил мне, что если займет пост главы миссии, то попросит назначить меня военным атташе, командующим эскортом из разведчиков. А он вряд ли сказал бы такое, если бы не был вполне уверен в своем назначении на должность посланника. Тем не менее я не собираюсь считать цыплят раньше времени.

– Если в тебе есть хоть капля здравого смысла, – сказал Аш, – ты будешь молиться, чтобы эта затея сорвалась.

– Сорвалась? Что ты имеешь в виду, собственно говоря? – недоуменно осведомился Уолли.

– Когда покойный эмир, Шер Али, пытался втемяшить в головы наших хозяев и повелителей, что его народ будет недоволен британским присутствием в стране (да и любым иностранным присутствием, коли на то пошло), он указывал, что ни один эмир Афганистана не смог бы гарантировать безопасность иностранцев «даже в своей столице». Уолли, ты вообще читаешь что-нибудь, кроме поэзии?

– Не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, что читаю.

– Тогда ты наверняка читал исторический труд Кея о первой афганской войне и должен помнить сделанный автором вывод, который нужно написать огромными буквами над входом в военное министерство, а также в резиденцию вице-короля и штаб армии в Симле! Кей писал, что, несмотря на понесенные нами колоссальные человеческие и материальные потери, мы восстановили против себя весь афганский народ, хотя до того, как британская армия переправилась через Инд, имя Англии почиталось в Афганистане, поскольку ассоциировалось у людей с туманными легендами о славной миссии мистера Элфинстона, – но теперь у них остались лишь «горькие воспоминания о вторжении армии, опустошившей страну». Это верно и сегодня, Уолли. Вот почему затею с миссией нужно просто отменить. От нее необходимо отказаться.

– Этого не будет. Уже слишком поздно. Кроме того…

– Хорошо, тогда отложить на возможно более долгий срок, чтобы получить время сделать все возможное для установления действительно дружеских отношений с эмиром и его подданными. В первую очередь надо рассеять их опасения, что британцы намерены захватить Афганистан, как захватили Индию. Даже сейчас, в последнюю минуту, это еще можно сделать, если только убедить людей вроде Литтона, Колли и Каваньяри попробовать другой подход к делу: отложить дубинку и посмотреть, как подействует на афганцев сдержанность и доброжелательность. Но уверяю тебя, Уолли, если Каваньяри действительно собирается отправиться с этой несчастной миссией в Кабул, он не вернется оттуда живым. Как не вернешься ты и все, кто с ним поедет, поверь мне.

Уолли, слушавший с плохо скрываемым раздражением, бросил: «А, вздор!» – и указал, что эмир сам согласился принять миссию.

– Исключительно под давлением, – резко уточнил Аш. – И если ты думаешь, что его подданные готовы принять британское представительство, то ты глубоко заблуждаешься. Они настроены против так же решительно, как всегда, а после этой войны даже еще решительнее. А значение имеют их желания, а не желания эмира, – он сознает это столь ясно, что прибыл на Гандамакскую конференцию, твердо намереваясь сопротивляться до последнего, и никакие доводы генералов и политиков не оказывали на него действия. Он выстоял против всех них, и только когда Каваньяри потребовал разрешения поговорить с ним наедине, с глазу на глаз, он…

– Я знаю. Необязательно рассказывать мне. Черт возьми, я был там! – сердито перебил Уолли. – И что важно, он переубедил-таки эмира.

– Да неужели? Позволю себе усомниться. Думаю, он пригрозил Якуб-хану, причем весьма сильно. Наверняка все знают только одно: он заставил эмира сдаться и впоследствии похвалялся, что «обращался с ним как с вождем племени». Не качай головой, это правда. Если не веришь мне, спроси у него сам – он не станет отрицать. Но лучше бы он помалкивал на сей счет. Его слова стали широко известны, и мне не кажется, что они поспособствуют установлению дружеских отношений между ним и эмиром. Или подданными эмира, которые не намерены терпеть британское присутствие в Афганистане. Для них оно означает лишь одно – первый шаг к захвату их родины, подобный учреждению мелких торговых постов Ост-Индской компании, что впоследствии привело к захвату Индии.

Уолли холодно заметил, что афганцам придется смириться. Понятное дело, поначалу миссия не будет пользоваться популярностью, но, как только она начнет работать в Кабуле, ее члены постараются установить добрые отношения с местными жителями и показать им, что никаких причин для опасений нет.

– Мы сделаем все возможное и невозможное, уверяю тебя. Если кто-нибудь и в состоянии расположить афганцев к нам, так это Каваньяри. Я точно знаю!

– Ты ошибаешься. Не стану спорить, он сделал это однажды, но, грубо обойдясь с эмиром, он потерял ценного союзника. Якуб-хан не из тех, кто прощает оскорбления, и теперь он будет оказывать Каваньяри по возможности меньше помощи и, вероятно, интриговать у него за спиной. Уолли, я знаю, о чем говорю. Я много месяцев подряд прожил в этой чертовой стране и знаю, какие речи ведутся там – в городах вроде Герата, Кандагара и Мазари-Шарифа. Афганцы настроены против нашей миссии и не желают, чтобы им ее навязывали.

– Значит, это их беда, – резко сказал Уолли. – Потому как им придется принять миссию, хотят они этого или нет. Кроме того, мы задали афганцам такую взбучку в Хайбере и Курраме, что им пришлось просить мира, и я думаю, ты вскоре сам убедишься: афганские войска, наголову разгромленные в сражении, уже извлекли урок из случившегося и не горят желанием проглотить еще одну такую пилюлю.

Аш, расхаживавший по комнате, остановился, сжал обеими руками спинку стула с такой силой, что костяшки побелели, и очень сдержанным голосом объяснил: дело как раз в том, что они не извлекли никакого урока – они даже не понимают, что потерпели поражение.

– Среди всего прочего я собираюсь сказать командующему следующее: в Туркестане и Бадахшане произошли восстания, и все разгромленные в битвах полки поспешили туда, чтобы урегулировать ситуацию, а эмир набрал взамен новые войска, представляющие собой сборище недисциплинированной черни, которая никогда не воевала с британской армией и ведать не ведает ни о каких поражениях. Напротив, они приняли на веру два десятка сказок о «славных победах Афганистана» и, что еще хуже, уже несколько месяцев не получали жалованья, поскольку Якуб-хан утверждает, что в казне нет денег. Поэтому они грабят несчастных крестьян и в целом, я бы сказал, представляют для эмира гораздо большую опасность, чем отсутствие армии вообще. Совершенно очевидно, что они вышли из-под контроля и скорее всего окажутся серьезной угрозой для любой британской миссии, у которой хватит ума открыть лавочку в Кабуле и рассчитывать, что они будут соблюдать порядок, – ибо они не умеют, а главное, не хотят этого делать!

Уолли раздраженно ответил, что Каваньяри наверняка уже знает об этом: для него собирают информацию десятки агентов. С этим Аш согласился.

– Но беда в том, что агенты приходят и уходят. Только человек, постоянно живший в Кабуле последние несколько месяцев, может правильно судить о тамошней обстановке. Она нестабильна, как зыбучие пески, и потенциально опасна, как вагон пороха. Нельзя ожидать благоразумного поведения от недисциплинированного, не получающего жалованья сброда, который не принимал участия в недавних боевых действиях и считает вывод наших войск отступлением, а потому твердо убежден, что оккупационная британская армия потерпела поражение и удирает из Афганистана с поджатым хвостом. Они видят ситуацию таким образом, а потому не понимают, с какой стати новый эмир собирается позволить горстке разгромленных, презренных и ненавистных ангрези-логов открывать постоянную миссию. Коли он позволит, они просто истолкуют это как слабость, что тоже не поможет делу.

Уолли отвернулся и присел на край стола, болтая ногой и глядя в окно на луну, заливающую своим сиянием маленький форт. Через несколько секунд он медленно проговорил:

– Уиграм часто говорил, что ни за какие блага в мире не согласился бы оказаться на твоем месте, потому что ты не знаешь, на чьей ты стороне. Но мне кажется, он был не совсем прав. Мне кажется, ты принял решение и выбрал сторону – не нашу.

Аш не ответил, и после непродолжительного молчания Уолли сказал:

– Почему-то я всегда считал, что, когда дойдет до дела, ты выберешь нашу сторону. Мне даже в голову не приходило… Ох, ладно, это пустой разговор. Мы с тобой никогда не сойдемся во мнениях, пока ты смотришь на ситуацию с точки зрения афганца, тогда как я не могу не смотреть на нее с нашей позиции.

– То есть с позиции Каваньяри, Литтона и им подобных, – отрывисто уточнил Аш.

Уолли легко пожал плечами.

– Коли тебе угодно.

– Мне не угодно. Но как ты сам видишь ситуацию, Уолли?

– Я? По-моему, это совершенно очевидно. Возможно, я не знаю афганцев так хорошо, как ты, но я знаю, что они презирают слабость – ты сам минуту назад сказал это! В общем, нравится тебе это или нет, но мы вступили в войну с ними, и мы победили. Мы нанесли им поражение. Мы заставили эмира приехать в Гандамак, чтобы обсудить условия мира и подписать договор с нами, и главным из условий было открытие нашей миссии в Кабуле. Я не собираюсь обсуждать с тобой этот вопрос, взвешивая все «за» и «против», – слава богу, я не политик. Но если мы пойдем на попятный сейчас, они посчитают нас бесхребетными слабаками, у которых даже не хватает духа настоять на своих правах победителей, и проникнутся к нам презрением – это тебе должно быть понятно, как никому другому. Мы не заслужим ни дружбы, ни уважения, а только презрение, и даже люди из нашего собственного корпуса станут презирать нас и задаваться вопросом, не струсили ли мы. Спроси Зарина, или Авал-шаха, или Камара, или любого из них, что они думают, и послушай, что они скажут. Ты будешь удивлен.

– Нет, не буду, – устало сказал Аш. – Они думают так же, как ты. Это все бессмысленное стремление «спасти свой престиж». Мы все страдаем от этого и платим за это кровью. Ради «спасения престижа» мы готовы поступаться справедливостью и здравым смыслом и совершать поступки не только явно безрассудные, но и опасные, а в данном случае совершенно ненужные.

Уолли смиренно вздохнул и с ухмылкой сказал:

– То есть «это несправедливо». Провалиться мне на месте, если он опять не взялся за свое! Это бесполезно, Аш: ты напрасно тратишь время.

– Пожалуй, – печально согласился Аш. – Но, как однажды сказал Уиграм, попытаться имеет смысл. Будем надеяться, командующий сумеет понять, насколько серьезна ситуация, и попробует убедить Каваньяри и прочих сторонников «наступательной политики» хорошенько подумать на тему миссии. Хотя, признаться, я не возлагаю никаких надежд на наших специалистов, заседающих в Симле. И вообще на представителей вида хомо сапиенс, коли на то пошло.

Уолли рассмеялся и впервые за всю ночь показался таким, каким был в прежние дни в Равалпинди: молодым, веселым и беззаботным.

– Да ты законченный мизантроп! Мне стыдно за тебя. Ох, ладно, Аш, не будь таким Иеремией. На самом деле мы не такие уж безнадежные ребята, какими ты нас выставляешь. Я знаю, ты не сходишься во взглядах с Каваньяри, но я готов держать пари на самых невыгодных для себя условиях, что он завоюет расположение афганцев и будет кормить их с руки уже через месяц после нашего прибытия в Кабул. Он склонит их на свою сторону, как сэр Генри Лоуренс склонил на свою сторону побежденных сикхов в годы, предшествовавшие Великому восстанию, вот увидишь.

– Да… Да, я увижу, – медленно проговорил Аш.

– Конечно! Я и забыл, что ты сам будешь в Кабуле. Ты когда возвращаешься?

– Сразу после встречи со Стариком, которая, надеюсь, состоится завтра. Мне ведь нет смысла оставаться здесь, верно?

– Если ты имеешь в виду, что не сможешь убедить меня отказаться от командования эскортом, коли мне посчастливится получить такое предложение, – то да, смысла действительно нет.

– Когда, по-твоему, ты узнаешь?

– Полагаю, когда Каваньяри вернется из Симлы!

– Из Симлы! Я должен был догадаться, что он там.

– И правда, должен был. Он прошел через Хайберский перевал вместе с генералом Сэмом и отправился прямиком туда, чтобы сделать доклад вице-королю.

– И несомненно, получить награду за то, что угрозами вынудил эмира принять условия чертова мирного договора, – раздраженно сказал Аш. – Рыцарство, по меньшей мере: сэр Луи Каваньяри, кавалер ордена «Звезда Индии» и так далее, и тому подобное.

– Почему бы и нет? – спросил Уолли, начиная злиться. – Он это заслужил.

– Безусловно. Но если он не сумеет убедить своего единомышленника Литтона придержать миссию до тех пор, покуда Якуб-хан не получит возможность восстановить хотя бы подобие закона и порядка в Кабуле, это скорее всего окажется его смертным приговором. И твоим тоже, Уолли! Не говоря уже о джаванах и всех прочих, кого он возьмет с собой. Эскорт уже набран?

– Не официально, но состав более или менее определен. А что?

– Я хотел знать, поедет ли в Кабул Зарин.

– Насколько я знаю, нет. И Авал-шах не поедет. И вообще ни один из твоих закадычных друзей.

– Кроме тебя.

– О, со мной все будет в порядке, – жизнерадостно сказал Уолли. – За меня не волнуйся – я родился под счастливой звездой.

О ком тебе следует подумать, так это о себе самом. Ты не можешь бесконечно болтаться в такой беспокойной стране, как Афганистан, просто вынюхивая да подслушивая для своих друзей, так что давай-ка теперь я дам тебе совет, разнообразия ради. Когда встретишься со Стариком завтра, выпроси у него разрешение вернуться к нам. Умоляй на коленях, если придется. Скажи, что ты нам нужен, – видит Бог, так оно и есть!

Аш как-то странно посмотрел на него и начал было что-то говорить, но потом передумал и взамен спросил, когда миссия собирается выехать – если она выедет.

– Она выедет, на сей счет не сомневайся. Мы собираемся тронуться в путь сразу, как только Каваньяри вернется из Симлы. Но, как я тебе уже сказал, еще ничего не решено и вице-королю может прийти в голову какая-нибудь другая идея.

– Будем надеяться. Ни одна другая идея не может быть хуже, чем эта, – сухо заметил Аш. – Ладно, прощай, Уолли. Не знаю, когда я снова увижусь с тобой, но надеюсь, ради твоего же блага, что это произойдет не в Кабуле.

Он протянул руку, и Уолли крепко ее пожал и горячо сказал:

– Где бы мы ни встретились, это случится не скоро, ты знаешь. И если мы свидимся в Кабуле, по крайней мере ты будешь знать, что я ни за какие сокровища мира не упустил бы возможности оказаться там. Такой шанс выпадает человеку лишь раз в жизни, и, если все сложится удачно, Гамильтон непременно получит повышение в звании и таким образом сделает еще один широкий шаг к жезлу фельдмаршала. Ты же не хочешь, чтобы я отказался от этого? Нет уж, извините! Так что не говори «прощай», а скажи «до встречи в Кабуле».

Зарин выразил примерно такое же мнение, как Уолли, когда Аш на следующее утро пересказал состоявшийся у них разговор. И снова, как и вчера утром, в голосе Зарина звучали враждебные и предостерегающие нотки. Нетерпение, граничащее с раздражением, и явная отчужденность – словно он отступил за некий незримый барьер. Аш ошеломленно подумал, что с таким же успехом мог бы разговаривать с совершенно незнакомым человеком.

Зарин не заявил прямо, что не желает выслушивать предостережения Аша, но ясно дал это понять своим тоном.

– Мы, твои друзья, уже не мальчики, – сказал Зарин. – Мы взрослые мужчины и можем сами разобраться в ситуации. Авал-шах сказал, что поговорил с командующим-сахибом и он примет тебя после полудня, когда все спят или сидят по своим углам.

Избегая встречаться с Ашем взглядом, он встал и ушел по служебным делам, сказав напоследок, что вернется к двум часам и отведет Аша в бунгало командующего. А пока посоветовал ему поспать: нужно хорошенько отдохнуть, если он собирается выехать в Кабул ночью – сейчас слишком жарко, чтобы путешествовать днем.

Но Аш не лег спать. Во-первых, в маленькой комнате Зарина в кирпичном доме за казармами кавалерии было нестерпимо жарко, а во-вторых, ему нужно было очень многое обдумать и принять чрезвычайно важное решение.

Годы, некогда медленно текшие, теперь летели все быстрее и быстрее, точно медлительный паровоз, который с тяжким пыхтением рывками отползает от платформы, выпуская густые клубы дыма, а потом разгоняется и с грохотом несется по железным рельсам со все возрастающей скоростью, глотая мили, как время глотает годы. Сидя с поджатыми ногами на земляном полу и уставившись невидящим взором в побеленную стену, Аш оглядывался на длинную вереницу минувших лет и видел много разных Заринов. Зарина, которого он впервые увидел в комнатах Кода Дада в Хава-Махале: высокого красивого подростка, что скакал на коне и стрелял не хуже взрослого мужчины и казался – тогда и всегда – воплощением смелости, великолепия и всего, достойного восхищения. Удалого, самоуверенного Зарина, покидающего Гулкот, чтобы вступить в кавалерию корпуса разведчиков. Зарина в форме совара здесь, в Мардане, который утешает его в горе о смерти Ситы и вместе с Авал-шахом строит планы на его будущее. Повзрослевшего Зарина, ожидающего его на пристани в Бомбее, все того же верного друга и старшего брата…

Когда-то Аш боялся, что отношения между ними прервутся с его возвращением в Мардан в качестве офицера корпуса и с внезапной переменой старшинства. Но они сохранились – больше благодаря здравому смыслу и рассудительности младшего сына Кода Дада, нежели каким-либо собственным качествам Аша. После этого ему казалось, что уже ничто, кроме смерти, не в силах пресечь их дружбу, и он даже помыслить не мог, что она вот так вот закончится.

Однако это был конец. Аш сознавал это совершенно ясно. Они больше не могли видеться и разговаривать друг с другом, как раньше. Их пути разошлись, и настало время, когда он должен ступать в такт музыке, которую слышит.

Эти слова однажды процитировал ему Уиграм, и они запечатлелись у него в памяти: «Если человек идет не в ногу со своими товарищами, возможно, дело в том, что он слышит другого барабанщика. Пусть он ступает в такт музыке, которую слышит». Хороший совет, и сейчас было самое время ему последовать, ибо теперь Аш понимал, что до сих пор у него никогда не получалось шагать в ногу со своими товарищами, европейцами ли, азиатами ли, поскольку сам он не был ни европейцем, ни азиатом.

Настало время закрыть и убрать на полку Книгу Ашока, Акбара и Аштона Пелам-Мартина из корпуса разведчиков и начать новый том – Книгу Джули, об Аше и Джули, об их будущем и их детях. Может статься, однажды, в старости, он снимет с полки первый том и, сдув с него пыль, пролистает страницы, воскрешая в памяти прошлое – с любовью и без сожаления. Но в данный момент было лучше отложить все это в сторону и забыть. Аб кутум хогья[33].

К возвращению Зарина решение было принято, и, хотя Аш ничего не сказал, Зарин сразу это понял. Не потому, что между ними возникла какая-то напряженность, – нет, они разговаривали с обычной непринужденностью, словно ничего не случилось. Однако неким непостижимым образом Зарин почувствовал, что Аш отдалился от него, и понял, что, по всей вероятности, они уже никогда больше не встретятся…

«Может статься, потом, в старости…» – подумал Зарин, как недавно думал Аш. Он отмел в сторону эту мысль и весело заговорил о настоящем – о предполагаемом визите в Атток к тетушке Фатиме и о необходимости купить новых лошадей взамен убитых в последней кампании, – и говорил без умолку, пока не настало время отвести Аша к командующему.

Разговор с ним продолжался гораздо дольше, чем ночной разговор с Уолли. Надеясь убедить полковника Дженкинса нажать на все возможные пружины, чтобы отложить отправку британской миссии в Афганистан (а еще лучше и вовсе отменить данное предприятие), Аш в мельчайших подробностях описал ситуацию в Кабуле, а командующий, прекрасно понимавший, что корпус разведчиков непременно окажется в нее вовлеченным, выслушал все с предельным вниманием, задал ряд вопросов и пообещал сделать все возможное, хотя и признался, что не особо рассчитывает на успех.

Аш поблагодарил полковника Дженкинса и перешел к вопросам более личного характера. У него есть просьба, над которой он много думал последние несколько месяцев, но окончательное решение принял сегодня утром, в комнате Зарина. Он просит освободить его от служебных обязанностей и разрешить подать в отставку и уволиться не только из полка, но и из армии.

Он пришел к этому решению не вдруг: уверенность, что он не сможет остаться армейским офицером, уже довольно давно укреплялась в нем. Вероятно, Уиграм, будучи адъютантом, упоминал командующему об Анджули? Командующий молча кивнул, и Аш облегченно вздохнул и сказал, что в таком случае командующий, безусловно, понимает трудности, стоящие перед ним. Если бы он имел возможность вернуться в Мардан и открыто жить с женой, наверное, он смог бы смириться с армейской жизнью в Британской Индии. Но поскольку по ряду причин такой вариант исключается, он полагает, что для него настало время попробовать построить новую жизнь для своей жены и себя самого…

За долгие месяцы путешествия в Бхитхор, за проведенные там недели и прожитые в Афганистане годы он отвык от ограниченной узкими рамками жизни армейского офицера – даже офицера такой части, как корпус разведчиков, – и осознал, что никогда уже не сможет существовать в пределах строгих границ, проведенных религией или национальностью. Так что ему ничего не остается, кроме как разорвать все связи с прошлым и начать все снова, в качестве человека, который является не британцем и не индийцем, а просто представителем рода человеческого.

Командующий выслушал все с пониманием и сочувствием, а равно с тайным облегчением. Принимая во внимание странную историю об индусской вдове, на которой Аштон (по словам несчастного Уиграма) женился, и скандал, который неминуемо вызовет означенная история, если станет широко известна, он считал, что и для корпуса, и для Аштона будет лучше, если молодой человек подаст в отставку и уйдет из армии, получив таким образом право поступать, как душе угодно.

Они обсудили вопрос разумно и без всякой враждебности. Поскольку война закончилась и британская армия выходила из Афганистана, а генерал Браун уже покинул эту страну, командующий уверенно сказал, что Аш может считать, что срок его службы офицером разведки в Пешаварской полевой армии истек. Он также принял прошение Аша об увольнении из корпуса разведчиков и пообещал позаботиться о том, чтобы никаких трудностей с его уходом в отставку не возникло. Она брал все формальности на себя, но взамен хотел попросить об одном одолжении.

Не согласится ли Аштон остаться в Кабуле еще на какое-то время (возможно даже, на год) и поработать тайным агентом на эскорт разведчиков, если, разумеется, предполагаемая британская миссия станет реальностью?

– Безусловно, я передам в Симлу информацию, сообщенную вами, и сделаю все возможное, чтобы отговорить начальство от решения послать миссию в Кабул. Однако, как я уже сказал, боюсь, мои усилия не дадут результата. И если миссия отправится в Афганистан, молодой Гамильтон почти наверняка поедет с ней в качестве военного атташе, командующего эскортом разведчиков; а после вашего доклада мне бы хотелось знать, что он поддерживает связь с вами и получает от вас всю необходимую информацию о положении дел в Кабуле, настроениях местных жителей и тому подобном. Если миссию отменят или эскорт решат набрать не из разведчиков, я немедленно извещу вас, и с того момента вы сможете считать себя гражданским лицом – вам даже не нужно будет возвращаться сюда.

– А если не отменят, сэр?

– Тогда я попросил бы вас оставаться в Кабуле, пока там находятся разведчики. Как только срок их пребывания там истечет и наших ребят сменит какой-нибудь другой полк, вы будете вольны покинуть Кабул. Вы выполните мою просьбу?

– Да, сэр, – сказал Аш. – Да, конечно.

При существующих обстоятельствах ответить отказом было трудно, даже если бы Аш хотел это сделать, чего не случилось. На самом деле данный вариант вполне его устраивал. Джули была счастлива в Кабуле, и к тому же он получит дополнительное время, чтобы решить, чем он станет заниматься дальше и куда они с женой направятся из Афганистана, ведь если корпус пошлет в Кабул эскорт, то на срок не менее года. А это, помимо всего прочего, означает, что он будет часто видеться с Уолли, но при этом еще целый год будет избавлен от необходимости сообщать другу, что он, Аш, подал прошение об отставке и уже никогда не вернется в корпус разведчиков…

Одинокая птица с разинутым от палящего зноя клювом, дремавшая на ветке чахлой сосенки близ вершины перевала, услышала первые звуки, доносящиеся снизу, и открыла настороженный глаз.

Пока еще голоса и стук лошадиных копыт раздавались слишком далеко, чтобы внушать тревогу, но они приближались и становились все громче. Когда к голосам и стуку копыт добавились скрип седел и позвякивание сбруй, птица подобрала вяло распущенные крылья и наклонила голову набок, прислушиваясь к шуму, производимому большим отрядом всадников, поднимающимся по горной тропе. Отряд насчитывал человек триста – меньше трети из них были англичанами, а остальные индийскими и афганскими солдатами, – и когда показались первые два всадника, птица испугалась и, прервав свой полуденный отдых, улетела прочь с сердитым криком.

Заметив, что едущий рядом с ним высокопоставленный штатский вскинул руку, словно в знак приветствия, и тихо забормотал что-то, генерал решил, что тот обращается к нему.

– Прошу прощения, что вы сказали? – спросил он.

– Та птица, посмотрите…

Генерал взглянул в направлении, куда указывал палец, и сказал:

– А, да. Сорока. На такой высоте они редко встречаются. Вы об этом говорили?

– Нет. Я считал от десяти в обратном порядке.

– Считали?..

Генерал-майор сэр Фредерик Робертс, которого подчиненные называли просто Бобом, недоуменно вскинул брови.

Каваньяри сконфуженно рассмеялся.

– О, просто дурацкое суеверие. Сорока якобы сулит несчастье, и при встрече с ней нужно сосчитать от десяти до нуля, чтобы отвести от себя беду. Вы в Англии делаете так? Или это только ирландское суеверие?

– Не знаю. Там, где я вырос, я точно не слышал о таком обычае. Хотя, кажется, мы машем им рукой. В смысле, сорокам.

– Сейчас вы не помахали.

– Не помахал. Ну, уже слишком поздно. Она улетела. Да и вообще я не особо суеверен.

– Интересно, а я суеверен? – задумчиво проговорил Каваньяри. – Я бы так не сказал. Но по-видимому, все-таки суеверен, потому что предпочел бы не видеть эту птицу. Пожалуйста, не говорите моей жене, что мы встретили на пути сороку. Ей это не понравится. Она всегда верила в подобные приметы, а потому сочтет это дурным знаком и станет волноваться.

– Конечно, не скажу, – беспечно ответил генерал.

Но просьба удивила его, и ему пришло в голову, что бедный Луи не так уверен в успехе миссии в Кабуле, как кажется, если пустяковый эпизод вроде встречи с сорокой может его расстроить – а он явно расстроился, помрачнел, впал в задумчивость и стал вдруг выглядеть гораздо старше своих лет…

Майор Каваньяри прибыл в Симлу в начале июня, чтобы обсудить выполнение условий Гандамакского договора со своим другом вице-королем и получить награду за то, что склонил нового эмира, Якуб-хана, подписать этот договор. В июле он покинул Симлу уже в качестве майора сэра Луи Каваньяри, кавалера ордена «Звезда Индии» 3-й степени, назначенного, но еще не утвержденного указом посланника и полномочного министра ее величества при дворе Кабула.

Никогда не терявший время попусту, бывший заместитель комиссара Пешавара произвел все необходимые приготовления в течение нескольких дней, и британская миссия сразу же выехала в Кабул.

Если учесть, что для ее учреждения потребовалась война, миссия была удивительно скромной. Но Пьер Луи Наполеон был человеком далеко не глупым, и в то время как вице-король, лорд Литтон (видевший в ней первый шаг к установлению постоянного британского присутствия в Афганистане, а следовательно, триумфальный успех «наступательной политики»), ликовал, уверенный в успехе миссии, вновь назначенный посланник смотрел на дело не столь оптимистично.

В отличие от лорда Литтона Каваньяри по роду своей работы имел хорошее представление о подданных эмира и (хотя Ашу казалось иначе) прекрасно понимал, сколь рискованно навязывать британское присутствие недоброжелательно настроенным афганцам, а также понимал, что никакие силы меньше армии не в состоянии обеспечить безопасность любой такой миссии. Как следствие, он не считал нужным рисковать большим количеством жизней, чем необходимо, а посему ограничил свою свиту всего тремя людьми: секретарем и политическим советником Уильямом Дженкинсом, военным врачом майором Амброузом Келли и военным атташе лейтенантом Уолтером Гамильтоном, кавалером ордена «Крест Виктории» – оба были из разведчиков, и последний командовал отборным эскортом из двадцати пяти кавалеристов и пятидесяти двух пехотинцев означенного корпуса.

Если не считать единственного фельдшера и неизбежных попутчиков – слуг, саисов и прочих людей, сопровождавших миссию, – это было все. Хотя вновь назначенный посланник постарался не охлаждать энтузиазма вице-короля, он признался нескольким близким друзьям в Симле, что оценивает свои шансы возвратиться из Кабула живым как один к четырем, и добавил, что не станет расстраиваться, если его смерть послужит к «проведению красной черты по Гиндукушу».

Размеры миссии разочаровали Уолли, представлявшего себе гораздо более внушительную кавалькаду, которая произвела бы впечатление на афганцев и сделала бы честь Британской империи. В малой численности свиты посланника он увидел прискорбное проявление скупости правительства, но утешился мыслью, что это обстоятельство свидетельствует о могуществе и престиже раджа: если менее влиятельные страны сочли бы необходимым для пущего эффекта приставить к своему посланнику целую толпу мелких чиновников и огромный эскорт, то Британии было достаточно горстки людей. Кроме того, чем меньше народа, тем больше славы на каждого.

Уолли не удивило предложение Каваньяри ехать в Кабул через Куррамскую долину и Шутергарданский перевал, а не значительно более коротким и легким путем через Хайбер. Он сам недавно прошел через громадную мертвецкую, в которую жара, засуха и холера превратили дорогу, когда армия отступала из Афганистана после подписания мирного договора и люди и вьючные животные умирали в пути тысячами. Тела людей хоронили в мелких могилах, торопливо вырытых в скудной земле у обочин, но закапывать трупы мулов и верблюдов не представлялось возможным. Зная, что Хайбер все еще полон отвратительных зрелищ и тошнотворного смрада разложения, Уолли не имел желания соваться туда, пока время, погода и пожиратели падали не очистят дорогу и страшные свидетельства не скроются под милосердным покровом пыли и травы.

По сравнению с Хайбером Куррамская долина даже в это время года казалась подобием рая. А поскольку она больше не являлась частью Афганистана (ибо отошла к Британии по условиям договора), стоявшие там победоносные войска выводить не стали. Это обстоятельство Уолли с уверенностью считал гарантией благополучного прохождения через долину вплоть до афганской границы. Но здесь он ошибался.

Для племен не имели значения такие вещи, как соглашения между соперничающими правительствами, и они продолжали беспокоить гарнизоны, убивая солдат и гражданский люд, похищая винтовки, боеприпасы и вьючных животных. Перебежчики уводили верблюдов под самым носом у часовых; на Шутергарданском перевале банды гильзаев останавливали и грабили караваны, везущие фрукты из Афганистана в Индию; в одном только июле был зарезан британский военный врач, а индийский офицер из 21-го пенджабского полка и его ординарец подверглись нападению и были убиты на глазах у своего эскорта, следовавшего на незначительном расстоянии за ними. Даже сам генерал Робертс едва не попал в плен к людям Ахмеда Хела…

«Их всех убьют. Всех до единого!» – воскликнул бывший вице-король Индии Джон Лоуренс (брат сэра Генри, стяжавшего славу в Пенджабе), когда новости об отправке миссии в Кабул достигли Лондона. И если условия для путешествия в Курраме представлялись вполне сносными, то политическая обстановка там была достаточно неблагоприятной и оправдывала сей пессимистичный прогноз.

Безусловно, миром в долине и не пахло, и для обеспечения безопасности миссии были выделены батарея горной артиллерии, эскадрон бенгальских улан и три отряда горцев и гуркхов. Вдобавок к миссии в качестве сопровождения присоединились генерал Робертс и не менее пятидесяти его офицеров, пожелавших засвидетельствовать свое почтение новому посланнику.

С таким пышным эскортом сэр Луи Каваньяри и члены миссии прибыли в Казим-Кхел, расположенный в пяти милях от вершины Шутергарданского перевала и всего в трех милях от афганской границы – скалистой гряды, известной под названием Каратига, Белая скала. Остановившись здесь на ночь, они устроили для генерала и его людей прощальный обед, оказавшийся на удивление шумным и веселым, несмотря на то что завтра они расставались и никто не знал, какая судьба уготована миссии.

Пирушка закончилась поздно, а на следующее утро в лагерь въехал представитель эмира сирдар Хушдил-хан с эскортом из эскадрона 9-го афганского кавалерийского полка, чтобы сопровождать миссию на последнем участке пути до границы.

Представитель эмира прибыл в обществе вождя племени гильзаев, худого узколицего старика по имени Падшах-хан, к которому Уолли с первого взгляда проникся недоверием. Правда, он составил не лучшее мнение и о Хушдил-хане, чье зловещее выражение лица и хитрые бегающие глаза казались еще более неприятными, чем волчья физиономия предводителя разбойников.

– Ни один из них не вызывает у меня ни капли доверия, – шепотом признался Уолли майору медицинской службы Келли.

Тот улыбнулся, не разжимая губ, и приглушенным голосом ответил, что теперь у них нет иного выбора, кроме как доверять им. Пока они не доберутся до Кабула, эта малосимпатичная парочка и разношерстная толпа бандитов, прибывшая с ними, официально отвечают за их безопасность.

– Должен признаться, это обстоятельство меня не особо успокаивает, – задумчиво добавил доктор.

Упомянутые бандиты сидели верхом на маленьких жилистых лошадках и были облачены в потрепанную старую форму британских драгун и давно списанные шлемы, полученные от Бенгальской конной артиллерии. Они были вооружены гладкоствольными карабинами и тулварами, и Уолли, с профессиональным интересом разглядывая пеструю шайку, решил, что в случае чего разведчики легко справятся с ними. Прежде он не видел такого диковинного собрания воинов нигде, кроме как в деревенских любительских спектаклях, и, если бы не свирепые бородатые лица мужчин и стальной блеск в глазах, они производили бы смехотворное впечатление.

Но Уолли нисколько не развеселился, прекрасно понимая, что, несмотря на нелепые наряды и неумение держать строй, эти люди не ведают страха, да и милосердия тоже. И, как майор Келли, он не нашел успокоения в мысли, что эмир Афганистана вынужден поручать таким людям поддерживать порядок в Кабуле и защищать британского посланника и его свиту.

«Мы сумеем справиться с этой шайкой, если они попытаются затеять что-нибудь по дороге, – подумал Уолли, – но на их место неминуемо придут другие. Сотни других… тысячи. А у нас меньше восьмидесяти человек для защиты миссии».

На пути к Каратиге Уолли пришло в голову, что, возможно, Аш в своем рассказе о ситуации в Кабуле и непрочности власти нового эмира не так сильно сгущал краски, как ему хотелось думать. Ибо если угрюмый сирдар с бегающими глазами, волкоподобный вождь гильзаев и одетый в обноски эскадрон являлись лучшими людьми, которых эмир мог прислать, чтобы встретить британскую миссию и проводить до Кабула в целости и сохранности, тогда, похоже, обстановка там действительно почти такая хаотичная, как описывал Аш. Коли так, значит, он недооценил друга. Правда, сам он не поступил бы иначе, даже если бы принял на веру все до последнего слова, и Аш наверняка понимал это.

Сколь ни велика была бы опасность, он не согласился бы поменяться местами ни с кем на свете, и, когда британские отряды, провожавшие миссию до границы, двинулись обратно, Уолли искренне посочувствовал им, ведь они покорно возвращались в Куррам и к своим служебным обязанностям в гарнизоне, тогда как он, Уолтер Гамильтон, едет навстречу приключениям, в легендарный город Кабул…

Афганская делегация разбила палатку на плоском участке земли у подножия Шутергарданского перевала, и здесь представитель эмира и гильзайский вождь устроили банкет для сэра Луи, генерала Робертса и пятидесяти британских офицеров, после которого хозяева и гости снова сели на лошадей и вместе направились к вершине, где на расстеленных на земле коврах состоялось чаепитие. Воздух на гребне перевала был прохладным и бодрящим, и панорама окрестных пиков и мирной Логарской долины далеко внизу могла поднять настроение любому, кроме самого закоренелого пессимиста. Но солнце уже спускалось к горизонту, и Хушдил-хан со своими гостями поспешил вперед и вниз, к афганскому лагерю, где после обмена любезностями и прощальными словами Робертс и его офицеры оставили миссию.

Неосведомленный сторонний наблюдатель, слушая веселые напутствия и пожелания всего доброго, не заподозрил бы ни одного из начальников в каких-либо тайных страхах, ибо Каваньяри уже давно вновь обрел спокойствие, на время покинувшее его при виде сороки. Оба, находясь в прекрасном расположении духа, выразили надежду увидеться зимой, обменялись рукопожатием и, пожелав друг другу удачи, разъехались в разные стороны.

Но они не проехали и пятидесяти ярдов, когда вдруг по какому-то внутреннему побуждению одновременно остановились, развернули лошадей и посмотрели друг на друга.

Уолли, машинально придержавший свою лошадь, увидел, как они обменялись долгим взглядом, а потом быстро поскакали вперед и молча еще раз пожали друг другу руки, прежде чем снова расстаться. Этот странный эпизод внушил молодому человеку безотчетную тревогу и значительно омрачил яркие впечатления восхитительного дня. И когда отряд стал лагерем на ночь у западного подножия перевала, Уолли лег спать с карабином под рукой и револьвером под подушкой – и спал отнюдь не крепко.

Древняя крепость эмиров Афганистана стояла на крутых склонах укрепленного холма Шер-Даваза, возвышавшегося над городом и значительной частью Кабульской долины.

Она была обнесена длинной, беспорядочно выстроенной стеной высотой футов в тридцать с четырьмя главными воротами, которые располагались между высокими крепостными башнями и были увенчаны осыпающимися парапетами с бойницами. Внутри находились другие стены, одна из которых окружала дворец эмира в верхней части Бала-Хиссара. Еще выше был выстроен форт, а над ним еще одна стена поднималась спиралью по крутым склонам Шер-Даваза и тянулась по скалистому гребню, так что часовые в здешних блокгаузах видели широкое кольцо горных гряд, дворец и город внизу, панораму долины и широкую извилистую серебряную ленту реки Кабул.

Нижний Бала-Хиссар представлял собой настоящий город, тесно застроенный домами придворных, должностных лиц и всех, кто на них работал, со своими лавками и базарами. Именно в этой части крепости находилась резиденция. Из своего окна Аш видел все огороженное пространство: скопление складских сооружений и домиков для слуг, коновязи и конюшни в дальнем конце, над которыми высилась громада главного арсенала эмира. А прямо под окном размещался казарменный блок – два стоящих параллельно друг другу здания, разделенных внутренним двором, куда с одной стороны вел длинный сводчатый проход, а с другой – прочная дверь.

Узкая улочка за той дверью отделяла казармы от самой резиденции, которая состояла из двух домов, расположенных по разным сторонам огороженного стеной двора площадью ярдов девяносто. В ближнем, более высоком доме поселились Уолли, секретарь Дженкинс и военный врач Келли, а сам посланник разместился в другом, двухэтажном здании, южная стена которого была частью наружной стены крепости, отвесно уходящей вниз к крепостному рву, и из окон открывался прекрасный вид на долину и далекие оснеженные горы.

Аш тоже имел возможность любоваться этим видом, поскольку не только дом посланника, но и здания на противоположной стороне огороженной территории стояли близко от тридцатифутовой крепостной стены, за которой простиралась долина с рекой, холмы и тянулись во весь окоем могучие гряды Гиндукуша. Но красота пейзажа не интересовала Аша: он сосредоточил свое внимание на огороженной территории внизу, где изредка мельком видел посланника и его приближенных, наблюдал за солдатами из эскорта, занятыми своими делами, внимательно следил за посетителями резиденции – и за передвижениями Уолли.

На Уолли, как и на Анджули, Бала-Хиссар произвел неблагоприятное впечатление, хотя и по другим причинам. Он не увидел здесь ничего зловещего, но нашел крепость прискорбно убогой. Знаменитая цитадель рисовалась в его воображении великолепной и внушительной (подобием Красного форта Шах-Джехана в Дели, только еще лучше, поскольку располагалась на высоком холме), и он был очень разочарован, обнаружив, что она представляет собой хаотичное скопление ветхих строений и зловонных улочек за рядами кривых и зачастую полуразрушенных стен, с вкраплениями пустырей, где ничего или почти ничего не росло.

Место, названное громким словом «резиденция», оказалось таким же неприглядным: ряд кирпичных зданий на обширном участке, с трех сторон ограниченном домами, построенными на поднимающемся откосе, а с четвертой – южной стеной крепости.

Там не было даже нормальных ворот, и от домов территорию резиденции отделяла лишь осыпающаяся глинобитная стена, через которую без труда перелез бы трехлетний ребенок, а это означало, что здесь неминуемо будут присутствовать посторонние. Любой, кому захочется, может беспрепятственно пройти сюда, чтобы поглазеть на солдат эскорта, поболтаться вокруг конюшен, наблюдая за тем, как кормят и чистят лошадей, и даже (если ворота казарменного блока открыты) посмотреть через длинный центральный двор на саму резиденцию.

– Честное слово, это сочетание аквариума и мышеловки, – заявил Уолли в первый день пребывания в Бала-Хиссаре, когда они с военным врачом обследовали место, где предстояло обосноваться британской миссии.

Он перевел критический взгляд на громаду арсенала, а оттуда – на ярусы афганских домов с плоскими кровлями, возвышающихся над территорией резиденции. За ними поднимались стены дворца, а дальше – укрепленные склоны Шер-Даваза…

– Черт, вы только посмотрите на это! – воскликнул потрясенный Уолли. – Мы живем как будто на арене Колизея, где все места заняты зрителями, которые глазеют на нас, следят за каждым нашим шагом и надеются увидеть нас поверженными во прах. Вдобавок им ничего не стоит зайти сюда, а вот нам отсюда не выйти, если они захотят нам помешать, черт бы их побрал! Брр! Прямо мурашки по коже. Нужно что-то предпринять.

– Что именно? – рассеянно осведомился доктор Келли, который оценивал обстановку с профессиональной точки зрения, отмечая водосточные канавы, смрадные запахи, водопровод и канализацию (вернее, отсутствие оных), направление господствующих ветров и источник воды, тогда как Уолли интересовал сугубо военный аспект ситуации.

– Ну, для начала привести место в обороноспособное состояние, – быстро сказал Уолли. – Построить надежную стену, преграждающую вход на территорию, с дверью, которую мы сможем закрывать на засов изнутри, предпочтительно железной. Возвести еще одну стену с этой стороны от сводчатого прохода, ведущего в казармы, и перекрыть оба конца улочки за ним, чтобы в случае заварухи никто не смог проникнуть в саму резиденцию, кроме как через казармы, или вообще на нашу территорию, коли мы закроем ворота. Если все оставить как есть, мы будем легкой добычей, если кто-то пожелает напасть на нас.

– Да брось, никто не собирается на нас нападать, – успокоительно промолвил доктор. – Эмиру не нужна очередная война, а поскольку он понимает, что нападение на британскую миссию – самый верный и быстрый способ развязать таковую, он постарается оградить нас от неприятностей. Кроме того, он сам постоянно околачивается в Бала-Хиссаре, и, пока эмир здесь, он наш хозяин, а афганцы, скажу я тебе, чрезвычайно щепетильны в вопросе гостеприимства и обхождения с гостями, так что не волнуйся и успокойся. В любом случае ты мало что можешь сделать, ведь если все упомянутые тобой зрители – ребята в бельэтаже и на галерее – решат опустить большой палец вниз, они с легкостью перестреляют нас одного за другим.

– Именно об этом я и говорил, – напористо ответил Уолли. – Я сказал, что мы будем легкой добычей, а мне такая роль не по вкусу. По-моему, совершенно ни к чему вводить нехристей в искушение. Помнишь командира туземного полка, что стоял в Пешаваре пару лет назад?

– Ты имеешь в виду старого Франта Брамби? Да, смутно. Я думал, он умер.

– Так и есть. Он умер в мирное время, когда бригада находилась на маневрах близ границы. Пошел один прогуляться как-то вечером, наряженный в парадную форму с алым мундиром, потому что в тот день из Пешавара приехала какая-то «шишка», и стоял себе, любуясь пейзажем, как вдруг какой-то горец подстрелил его. Старейшины племени очень извинялись, но утверждали, что полковник-сахиб сам виноват, ибо представлял собой замечательную мишень и ввел в искушение какого-то там хана, который не смог удержаться, чтобы не выстрелить в него. Они не сомневались, что сахибы поймут: никакого злого умысла здесь не было. Verbum sap![35]

– Хм… – Доктор бросил взгляд на плоские крыши и маленькие, забранные решетками окна, выходящие на территорию британской миссии, и сказал: – Да, я тебя понимаю. Но мы в тупиковом положении, Уолли. Тебе остается лишь улыбнуться, смирить – с я с ситуацией и положиться на ирландскую фортуну в надежде, что ни один стрелок не сочтет нас соблазнительной мишенью. Здесь мы ничего не можем поделать, ровным счетом ничего.

– Ну, это мы еще посмотрим, – бодро заявил Уолли.

В тот же вечер, когда посланник со своей свитой вернулся после первого официального визита во дворец, он поговорил об этом с Уильямом Дженкинсом, а позже и с самим сэром Луи, но остался разочарован ответами обоих: как и предсказывал Амброуз Келли, они ничего не могут поделать и делать не будут. По той простой причине, что отказаться от предоставленного им жилья будет крайне невежливо, а требовать укрепить территорию на случай нападения значит оскорбить не только эмира, но также главнокомандующего афганской армией генерала Дауд-шаха и практически всех высокопоставленных должностных лиц в Кабуле.

Члены миссии не могут взять дело в свои руки и начать огораживать свою территорию или наскоро возводить оборонительные сооружения. Любая деятельность подобного рода заставила бы афганцев предположить, что они не доверяют своему хозяину и опасаются нападения, а это неминуемо обидит эмира и Дауд-шаха и вполне может навести на разные нехорошие мысли многих горожан, которые не сумеют сохранить доброе расположение к гостям.

– Как бы то ни было, – сказал сэр Луи, – не так уж и плохо, что резиденция открыта для доступа любого, кто пожелает явиться сюда. Чем больше у нас будет посетителей, тем лучше. Мы в первую очередь обязаны установить дружеские отношения с афганцами, и я не хочу никому давать от ворот поворот или принимать какие-либо меры, способные вызвать подозрение, что мы желаем преградить доступ в резиденцию и держать местных жителей на расстоянии вытянутой руки. На самом деле, как я только сейчас говорил эмиру…

Эмир принял британского посланника и его свиту с лестным радушием и всяческими проявлениями дружелюбия, своим видом и поведением выражая полную готовность выполнить любые требования гостей. Просьба сэра Луи дать членам миссии право принимать афганских должностных лиц и сирдаров была мгновенно удовлетворена, и сэр Луи вернулся в резиденцию в прекрасном расположении духа и продиктовал телеграмму вице-королю, гласившую: «Все хорошо. Разговаривал с эмиром и вручил подарки». После чего он сел писать первые отчеты из Кабула и той ночью лег спать в приподнятом настроении, уверенный, что все идет гладко и он блестяще справится со своим заданием в Афганистане.

Уолли, лежавший без сна в доме по другую сторону двора резиденции, был не столь доволен жизнью, поскольку обнаружил в своей кровати жильцов. У него и так сильно испортилось настроение, когда он увидел нацарапанные на стенах комнаты русские имена, напоминающие о том, что другая, конкурирующая миссия тоже гостила в резиденции (причем не очень давно). Но клопы – это уже слишком! Он страстно понадеялся, что его русский предшественник так же сильно страдал от знаков их внимания, и решил, что, если это лучшее жилье, какое эмир Афганистана смог предоставить высокопоставленным иностранным гостям, значит, весь остальной Бала-Хиссар – настоящие трущобы.

Дом, в котором он находился, и другой, напротив, представляли собой неряшливые дощатые строения с оштукатуренными стенами, стоящие на деревянных столбах; дом посланника имел два этажа, а вновь поименованное «здание офицерского собрания», где поселились три члена свиты, на один этаж больше. У обоих домов по афганскому обычаю были плоские кровли, куда вела лестница, но в отличие от одноэтажного казарменного блока ни на одной из них не было ничего похожего на ограждение, и Уолли решил, что на многих индийских базарах он видел гораздо лучшие здания.

В скором времени ему придется узнать, что большие каменные дома, высокие башни и мраморные минареты непригодны для местности, подверженной землетрясениям, и, хотя сооружения из самана, дерева и штукатурки не отличаются великолепием, они гораздо безопаснее. Практически единственные каменные конструкции на территории миссии находились в большом одноэтажном казарменном блоке, где ряд каменных колонн поддерживал покатую крышу веранды и образовывал аркаду с одной и другой стороны длинного открытого двора, который отделял казармы мусульман от казарм сикхов. Здесь, несмотря на приказ Каваньяри, Уолли в конце концов удалось поставить вторую дверь в сводчатом проходе, ведущем во двор, – под тем предлогом, что с ней зимой в казармах будет теплее.

Сводчатый проход имел длину добрых десять футов и походил на миниатюрный тоннель, заканчивающийся портиком, налево и направо от которого две лестницы в толще стены вели на крышу. Во внутреннем конце этого тоннеля уже имелась массивная, окованная железом дверь, и теперь Уолли распорядился поставить наружную, прискорбно хлипкую, надо признаться, поскольку она была изготовлена из непросушенных досок. Но в случае чего она позволит обитателям казарм воспользоваться лестницами незаметно для наблюдателей снаружи.

На противоположном конце длинного двора находилась еще одна лестница, рядом с дверью, выходящей на узкую улочку, за которой располагалась резиденция. При любой атаке толща каменной стены со сводчатым проходом послужит столь же существенной защитой для казарм, какой послужат сами казармы для резиденции. Не то чтобы Уолли считал нападение вероятным, но он впервые единолично выполнял обязанности командира, а потому считал нужным принять все возможные меры предосторожности – хотя, спору нет, малочисленные. Но по крайней мере, он сделал хоть какие-то шаги в этом направлении.

Ему предстояло сделать ряд шагов и в другом направлении.

«Как только мы окажемся там, мы постараемся установить добрые отношения с местными жителями», – сказал он Ашу той ночью в Мардане. И теперь Уолли с энтузиазмом взялся за дело, организовав спортивные конные игры, требовавшие от участников хорошего владения искусством верховой езды, а потому наверняка представлявшие интерес для афганцев, которых он пригласил посостязаться с разведчиками в умении разрубать на скаку палаточные колышки и подвешенные лимоны, попадать копьем в кольцо и так далее, и тому подобное. Все прочие не отставали от него в деле налаживания дружеских отношений: Амброуз Келли планировал организовать бесплатную медицинскую помощь населению, а посланник и его секретарь проводили дни за неофициальными беседами с эмиром, обсуждением различных вопросов с министрами и бесконечными разговорами с вельможами и чиновными лицами, которые являлись с официальными визитами.

Сэр Луи также поставил себе за правило ежедневно проезжать верхом по улицам Кабула, хотя одновременно издал указ, запрещающий членам миссии подниматься на крышу любого здания резиденции, и приказал натянуть над двором казарменного блока парусиновый навес – эти меры были призваны оградить впечатлительных соседей по Бала-Хиссару от неприятного лицезрения «иностранцев», наслаждающихся досугом.

«Это удивительная страна, – писал Уолли своему кузену, служащему в Индии, который прислал письмо с поздравлениями по поводу его награждения “Крестом Виктории” и спрашивал, что представляет собой Афганистан. – Но о Кабуле такого не скажешь. Это захудалый, грязный город…»

В письме содержался веселый рассказ о пользующейся популярностью «пагал-джимхане», устроенной им накануне, и ни словом не упоминалось, что стоящие в городе гератские полки являются постоянным источником неприятностей. Но курьер, который отвез данное письмо в британский аванпост Али-Кхел, куда направлялись все письма и телеграммы из миссии и в миссию, ранее уже отвез туда депешу от сэра Луи Каваньяри, гласившую: «Сегодня из нескольких источников я получил тревожные сообщения о мятежном поведении гератских полков, недавно сюда прибывших. В городе видели солдат, расхаживающих по улицам с обнаженными саблями и ведущих подстрекательские речи, направленные против эмира и его английских гостей, и мне настоятельно посоветовали пару дней не покидать территорию резиденции. Я попросил встречи с министром иностранных дел, но он с уверенностью заявил, что слухи преувеличены, и мы выехали в город, как обычно. Я не сомневаюсь, что в войсках растет недовольство в связи с задолженностями по жалованью и особенно в связи с воинской повинностью, но эмир и его министры уверены, что в состоянии справиться с ситуацией».

Депеша, отправленная на следующий день, была значительно короче: «Положение дел, о котором я доложил вчера, остается прежним, хотя атмосфера несколько разрядилась. Эмир выражает твердую уверенность в своей способности поддерживать дисциплину». Однако в своих дневниковых записях, которые сэр Луи делал каждый вечер и в конце недели отсылал вице-королю, он описал прибытие мятежно настроенных гератцев, шумно требующих выплаты жалованья и совершенно неуправляемых.

Министру иностранных дел эмира, думал сэр Луи, легко говорить, что этим людям выплатят сполна все жалованье в течение двух-трех дней, после чего они вернутся домой; или утверждать, что слухи об их беззакониях и грабежах сильно преувеличены и порождены выходками «нескольких необузданных буянов». Но у сэра Луи имелись свои источники информации, и он получил несколько достоверных сообщений о поведении недовольных, число которых явно не ограничивалось «несколькими необузданными буянами». Он также слышал, что войска категорически отказались возвращаться домой, покуда каждому человеку не выдадут на руки все задержанное жалованье до последней аны, но в государственной казне нет денег для таких выплат.

Однако Аш был прав, предполагая, что сэр Луи не сознает в полной мере опасность, грозящую ему и его миссии.

Посланник, безусловно, знал об обстановке в Кабуле, но отказывался относиться к этому слишком серьезно. Он предпочел принять на веру утверждение министра, что ситуация находится под контролем, и углубился в составление планов преобразования административной системы Афганистана и планов осенней поездки по стране с эмиром, вместо того чтобы сосредоточиться на гораздо более важной и неотложной проблеме – поиске способов и средств упрочить шаткую власть эмира перед мощной волной беззакония и насилия, которая уже захлестнула Кабульскую долину и грозила накрыть город и даже саму крепость.

– Он не знает, что здесь творится, – сказал Аш. – От него все скрывают. Его надо поставить в известность, и сделать это должны вы, сирдар-сахиб. К вам он прислушается, ведь вы были рисалдар-майором разведчиков. Я прошу вас отправиться в резиденцию и предупредить посланника.

Сирдар отправился в резиденцию, и сэр Луи внимательно выслушал его, а потом улыбнулся и беззаботно сказал:

– Все, что они могут, – это убить трех-четырех членов миссии, и наши смерти будут отомщены.

Узнав об этом, Аш пришел в ярость: он нисколько не сомневался, что в случае беды будут убиты не только члены миссии, но и весь эскорт, а также многочисленные слуги и попутчики, прибывшие с британским представительством в Кабул.

Аш не знал, что перед отъездом из Симлы Каваньяри обмолвился о своей готовности умереть, если его смерть послужит к аннексии Афганистана, но тем не менее он начал спрашивать себя, не помешался ли малость посланник и не мнит ли себя добровольной жертвой, принесенной на алтарь имперской экспансии. Подозрение было диким и почти сразу рассеялось. Однако в последующие дни оно возвращалось снова и снова, ибо временами Ашу казалось, что только этим может объясняться легкомысленное отношение посланника ко всем предостережениям.

Сирдар, обеспокоенный развязно-наглым поведением гератских полков и исполненный тревоги за безопасность своей семьи, посетил резиденцию вторично, чтобы поведать сэру Луи о вещах, которые самолично видел и слышал.

– Я говорю не с чужих слов, ваша честь, – сказал сирдар, – а рассказываю о том, что видел собственными глазами и слышал собственными ушами. Эти полки маршируют по улицам под музыку своих оркестров и со своими офицерами во главе, выкрикивая угрозы и гнусные оскорбления в адрес эмира и понося преданные правителю казилбашийские полки, которых обвиняют в трусости и подобострастной покорности неверным и над которыми глумятся, обещая, что они, гератцы, покажут казилбашийским рабам, как надо обходиться с чужеземцами. Вас, ваше превосходительство-сахиб, они тоже оскорбляют, называя по имени. Я сам слышал. Вам следует это знать, поскольку это предвещает беду и этому надо положить конец, пока не поздно.

– Но я все знаю, – ответил Каваньяри. – Как и его высочество эмир, который уже предупредил меня, чтобы я не выезжал в город, пока волнения не утихнут, а это, безусловно, произойдет в ближайшем времени. Что же касается гератцев, сирдар-сахиб, вам нечего их бояться. Собаки, которые лают, не кусаются.

– Сахиб, – серьезно сказал бывший рисалдар-майор, – эти собаки очень даже кусаются. И я, хорошо знающий свой народ, говорю вам: ситуация крайне опасная.

Сэр Луи нахмурился, недовольный скрытой в его словах критикой, но потом просветлел лицом, рассмеялся и сказал:

– А я еще раз повторяю вам, сирдар-сахиб: они могут убить только нас, и, случись такое, за нас жестоко отомстят.

Сирдар пожал плечами и сдался.

– Продолжать разговор не имело смысла, – сказал он Ашу. – Тем не менее, покинув его превосходительство, я увидел выходящего из двора Дженкинса-сахиба и попросил позволения поговорить с ним наедине. Мы прошли к конюшням, и я изложил те же самые факты, после чего он резко спросил: «Вы рассказали об этом Каваньяри-сахибу?» Когда я ответил утвердительно и сказал, какой ответ получил, он немного помолчал, а потом промолвил: «Посланник-сахиб прав. Британское правительство не пострадает, если трех или четырех из нас убьют здесь». Ну что, скажите на милость, можно поделать с такими людьми? Я просто понапрасну потратил свое и их время. Совершенно ясно, что они не желают внимать предостережениям.

Немногим лучше Аш преуспел с Уолли, с которым сумел повидаться несколько раз и без особого труда, поскольку в связи с проводимой сэром Луи политикой гостеприимства и поощрения визитов в резиденции было всегда полно афганцев, чьи сопровождающие болтались в ожидании по территории миссии и вступали в разговоры со слугами резиденции и солдатами из эскорта. Поэтому Ашу не составляло труда смешаться с ними и передать Уолли записку с просьбой встретиться в каком-нибудь условленном месте, где они могли поговорить, не привлекая к себе внимания, а после первой встречи они придумали еще и простую систему условных знаков.

Но хотя Уолли всегда искренне радовался встречам с другом и с глубоким интересом выслушивал все, что он хотел сообщить, о попытке передать сэру Луи какие-либо сведения, полученные от Аша, никогда не было и речи. Командующий, с которым Аш обсуждал данный вопрос в Мардане, хорошо понимал, какими неприятностями это чревато, и, инструктируя Уолли перед отъездом, настойчиво подчеркнул, что у посланника будут собственные источники информации и выступать в качестве одного из них не входит в обязанности лейтенанта Гамильтона. Если когда-нибудь у лейтенанта появятся основания считать, что сэр Луи не осведомлен о каком-либо важном факте, известном ему самому от Аштона, он должен сообщить о нем секретарю и политическому советнику посланника, Уильяму Дженкинсу, который и решит, передавать сведения или нет.

– Я на днях так и сделал, – печально признался Уолли, – в первый и последний раз. Уилл меня отбрил. Сказал, что сэр Луи знает о положении дел в Кабуле гораздо больше меня, и предложил мне пойти поиграть с моими солдатами – или что-то в этом роде. И он прав, конечно.

Аш пожал плечами и нелюбезно сказал, что искренне на это надеется. Он томился тревогой и дурными предчувствиями – не только из-за нестабильной ситуации в городе и страхов за безопасность Уолли и эскорта, но еще и потому, что очень боялся за Джули. В городе началась холера. В Бала-Хиссаре и на тихой улочке, где стоял дом Накшбанд-хана, случаев заболевания еще не было, но холера свирепствовала в беднейших и самых густонаселенных кварталах Кабула, и настал день, когда Аш узнал от одного друга сирдара – влиятельного индуса, чей сын служил у брата эмира, Ибрагим-хана, – что она разразилась в недовольных полках.

Если бы Аш не знал достоверно, что половина Индии тоже страдает от эпидемии холеры, он бы немедленно увез Анджули из Кабула, без колебаний покинув Уолли и разведчиков. Однако он никуда не мог увезти жену с уверенностью, что там не существует угрозы заражения, а потому решил, что для нее будет безопаснее остаться в городе: если повезет, холера вообще не доберется до их квартала, а с наступлением осени эпидемия резко пойдет на спад. Но время было тревожное. Аш исхудал от нервного напряжения, и ему становилось все труднее разговаривать с Уолли об опасностях, грозящих миссии. Или рассиживать и обсуждать последнее творение сего неутомимого поэта, когда сердце гложет страх за Джули.

Посещение деревни Бемару, где разразилась Кабульская катастрофа 1841 года, вдохновило Уолли на исключительно скучную эпическую поэму, и Аш потерял драгоценный вечер, со все возрастающим унынием слушая Уолли, расхаживающего взад-вперед по комнате и декламирующего строки, которые только сам автор или его обожающая семья могли счесть настоящей поэзией:

Там было еще много чего в том же духе, и поэт (вложивший в сочинение много труда и оставшийся доволен результатом) заметно расстроился, когда по завершении декламации Аш всего лишь задумчиво заметил: как странно, что четверо европейцев в резиденции считают и называют себя англичанами, хотя один из них шотландец, двое – ирландцы, а четвертый – наполовину ирландец, наполовину француз. Это высказывание свидетельствовало, что он слушал невнимательно и пропустил самые восхитительные места поэмы.

И все же Уолли находил больше утешения, чем хотел признать, в том факте, что друг проводит значительную часть каждого дня в доме рядом с территорией миссии. Его согревала мысль, что стоит только бросить взгляд на определенное окно, и станет ясно, там он или нет, – ибо каждое утро, приходя на работу, Аш выставлял дешевую бело-синюю глиняную вазу с букетом цветов или зеленых веток между центральными прутьями своего окна, чтобы дать понять, что он по-прежнему здесь и не покинул Кабул.

Впрочем, даже без поставляемой Ашем информации Уолли едва ли остался бы в неведении относительно неуклонного ухудшения ситуации в Кабуле. Он знал – не мог не знать, – что ни слуги, ни солдаты эскорта больше не выходят поодиночке или даже парами, чтобы вымыться или постирать свою одежду в реке, но предпочитают ходить группами, причем с оружием; и что даже мусульмане не осмеливаются выходить в город по одному, а для сикхов и индусов показаться на улицах так и вовсе значит распрощаться с жизнью, а потому они не покидают территорию миссии, кроме как по долгу службы. Но он не знал, что в одной несущественной области Аш уже принял меры к тому, чтобы хоть отчасти рассеять возрастающую враждебность к иностранцам.

Дело было незначительное и сопряженное с риском, какому Аш не имел права подвергать себя. Но оно возымело действие. Он принял участие в конноспортивных играх – на одолженной лошади, переодетый в гильзая – и победил в нескольких соревнованиях, к великому восторгу кабульцев, раздраженных блестящими выступлениями разведчиков и убежденных, что состязания устраиваются единственно с целью продемонстрировать превосходство «армии сахибов» над их собственной.

Мастерство Аша в данном виде спорта помогло частично восстановить равновесие. Но он не решился повторить эксперимент, хотя произносившиеся вполголоса замечания зрителей по-прежнему тревожили его, как и разговоры на базарах. Последние – до такой степени, что в конце концов он обратился к индусскому другу сирдара (который, по словам сирдара, досконально знал, что происходит в домах влиятельных особ) с просьбой отправиться в резиденцию и поговорить с сэром Луи Каваньяри о возрастающем недовольстве горожан присутствием иностранной миссии в Кабуле.

– До сих пор его превосходительство общался только с афганцами, – пояснил Аш. – А кто знает, сколько правды они говорят и не выгодно ли им поддерживать в нем уверенность, что все образуется? Но вы индус, и вдобавок ваш сын служит у родного брата его высочества эмира. Возможно, он прислушается к вам и, поверив вашим словам, примет меры к тому, чтобы защитить себя и своих людей.

– Какие меры? – скептически осведомился индус. – Здесь поможет лишь одна мера: прекратить деятельность миссии и немедленно вернуться в Индию. Хотя я не поручился бы, что миссия благополучно доберется туда, так как по пути на нее запросто могут напасть племена.

– Этого он никогда не сделает, – сказал Аш.

– Верно. Но болыне-то он ничего не в силах сделать, поскольку наверняка понимает, что дома, где живут он и члены миссии, невозможно защитить в случае атаки. Если он не принимает всерьез предостережения и отвечает на них смелыми словами, может статься, он поступает так потому, что умен, а не потому, что слеп или глуп, как вы полагаете. Он знает, что все его высказывания передаются из уст в уста и самый факт, что они решительны и бесстрашны, вполне может заставить горячие головы призадуматься. Со стороны человека в его положении это разумно, а не глупо. Я уже заходил к нему прежде, но, если вы и сирдар-сахиб хотите, я, конечно же, схожу еще раз и попробую уведомить Каваньяри-сахиба о враждебном отношении местных жителей к миссии. Хотя мне кажется, он и без меня все знает.

Свое обещание индус выполнил в тот же день. Однако на сей раз он не сумел увидеться с британским посланником. Афганские стражники, по приказу эмира охранявшие вход на территорию резиденции, не только не пропустили его, но также осыпали оскорблениями и забросали камнями, когда он уходил.

– Они попали в меня несколько раз, – доложил индус, – и, увидев, как я покачнулся, расхохотались. Для человека вроде меня и для иностранцев любого вероисповедания оставаться здесь небезопасно. Думаю, мне пора на время покинуть Кабул и навестить родственников на юге.

Он категорически отказался предпринять еще одну попытку увидеться с сэром Луи и, верный своему слову, уехал из Кабула через несколько дней. Но рассказ друга о том, как обращались с ним афганские часовые, встревожил сирдара Накшбанд-хана так же сильно, как и Аша, и, хотя после первого своего визита в резиденцию сирдар зарекся соваться туда, он все-таки снова пошел.

Сэр Луи принял посетителя довольно любезно, но с самого начала дал понять, что полностью осведомлен о ситуации в Кабуле и не нуждается в дополнительной информации на сей счет. Он рад видеть бывшего рисалдар-майора, однако, к сожалению, слишком занят, чтобы тратить на сугубо дружеские визиты столько времени, сколько ему хотелось бы.

– Разумеется. Это понятно, – вежливо согласился сирдар. – Как понятно и то, что ваша честь располагает многочисленными источниками информации, а следовательно, знает многое о положении дел в городе. Хотя, видимо, не всё.

И он рассказал сэру Луи, как афганские стражники не пропустили и прогнали камнями и бранью известного и уважаемого индуса, явившегося в резиденцию, чтобы поговорить с ним.

Глаза сэра Луи сверкали, когда он слушал, и даже его роскошная черная борода, казалось, ощетинилась от ярости.

– Это неправда, – выпалил он. – Ваш человек лжет!

Но гнев посланника не испугал сирдара.

– Если хузур не верит мне, – спокойно ответил он, – пусть он спросит своих собственных слуг – кое-кто из них видел, как индуса забрасывали камнями, и многие из разведчиков тоже. Хузуру надо только спросить, и тогда он поймет, что находится практически в тюрьме. Какой смысл оставаться здесь, если к нему не пускают людей, которые всего лишь хотят рассказать правду?

Предположение, что он ограничен в свободе действий, задело посланника за живое. Пьер Луи Каваньяри был человеком настолько гордым, что зачастую люди, не разделявшие его взглядов или получившие от него нагоняй, обвиняли его в невыносимом высокомерии. Безусловно, он держался высокого мнения о своих способностях и плохо воспринимал критику в свой адрес.

Рассказ Накшбанд-хана оскорблял не только служебное достоинство сэра Луи как представителя ее британского величества императрицы Индии, но также личную гордость, и он не пожелал поверить услышанному. Холодно пообещав расследовать дело и отпустив посетителя, он вызвал Уильяма Дженкинса и приказал немедленно выяснить, действительно ли кто-нибудь в резиденции своими глазами видел инцидент, описанный Накшбанд-ханом.

Уильям вернулся через пятнадцать минут. К сожалению, доложил он, такой эпизод действительно имел место. Это подтвердили несколько слуг, а также два косаря и дюжина членов эскорта, в том числе джамадар Дживанд Сингх из кавалерии разведчиков и хавилдар Хасан из пехоты.

– Почему мне не сообщили об этом раньше? – осведомился Каваньяри, побелев от ярости. – Богом клянусь, я накажу этих людей! Им следовало немедленно доложить мне о случившемся, а если не мне, то Гамильтону, или Келли, или вам. А если молодой Гамильтон знал, но не передал мне… Скажите ему, что я хочу поговорить с ним сию же минуту.

– Он вряд ли сейчас здесь, сэр. По-моему, он уехал около часа назад.

– Тогда пришлите его ко мне, как только он вернется. Он не вправе тишком удирать из резиденции, не поставив меня в известность! Куда, черт возьми, он отправился?

– Понятия не имею, – бесстрастно сказал Уильям.

– А должны иметь. Я не хочу, чтобы мои офицеры покидали территорию резиденции, когда им вздумается. У них должно хватать ума не шататься по городу в такое время. Не то чтобы я считал…

Оставив фразу незаконченной, он резким жестом отпустил Уильяма, уселся в кресло и хмуро уставился в пустоту, яростно дергая себя за бороду.

Но Уолли не шатался по городу. Он поехал повидаться с Ашем, с которым договорился встретиться на склоне холма к югу от Кабула, где находится гробница императора Бабура. Сегодня, восемнадцатого августа, у него был день рождения: ему исполнилось двадцать три года.

Могила Бабура – Бабура Тигра, который захватил «землю Каина» всего через несколько лет после открытия Америки Колумбом, а потом завоевал Индию и основал императорскую династию, просуществовавшую несколько веков и пребывавшую у власти еще на памяти Аша, – находилась в обнесенном стеной саду на склоне холма к юго-западу от Шер-Даваза.

Во времена Бабура это место называлось «Сад ступеней», и он так любил здесь бывать, что завещал перевезти свое тело сюда для погребения, хотя умер далеко в Индии, в Агре. Его вдова, Биби Мубарика, приехала в Агру, забрала тело мужа и отвезла обратно в Кабул через перевалы.

В нынешние дни сад носил название «Последний приют Бабура», и в него мало кто наведывался, ибо начался Рамадан, месяц поста. Но поскольку он считался парком для прогулок, никому не показалось бы странным, что молодой сахиб, командующий индийским эскортом иностранного посланника, решил посетить подобное историческое место и завязал разговор с одним из местных любителей достопримечательностей. На самом деле весь сад находился в полном распоряжении Аша и Уолли, так как, несмотря на духоту и обложенное небо, дождь еще не пролился, а знойный ветер, гнавший неповоротливые свинцовые облака над долиной, поднимал пыль и все благоразумные кабульцы сидели по домам.

Маленький ручеек в искусственном русле тек мимо древней мраморной плиты и развалин павильона, отмечавшего могилу великого завоевателя. Ветер усеивал воду опавшими листьями и крутил пыльные смерчи между деревьями, цветущими кустами и резными деревянными арками маленькой мемориальной мечети – непритязательного строения, столь же остро нуждавшегося в реставрации, как и гробница Бабура. В тот день там находился лишь один верующий, и, только когда он поднялся на ноги и вышел, Уолли узнал в нем Аша.

– Что ты там делал? – спросил он, после того как они обменялись приветствиями.

– Молился о Тигре, – сказал Аш. – Мир праху его. Он был великим человеком. Недавно я перечитывал его мемуары, и мне приятно думать, что его останки покоятся под этой травой и что я могу сидеть рядом с ними и вспоминать о замечательной жизни, прожитой Бабуром, о вещах, которые он видел и делал, о возможностях, которыми воспользовался… Давай укроемся где-нибудь от ветра.

В саду находились и другие могилы, поскромнее. Над сухой травой поднимались традиционные мусульманские стелы из потрепанного непогодой мрамора или известняка; некоторые все еще стояли прямо, но большинство заваливались в ту или другую сторону или лежали на земле. Аш прошагал мимо них и, на мгновение остановившись у гробницы Бабура, прошел к ровной площадке, защищенной от ветра кустами, и сел на пыльную траву, поджав ноги по-турецки.

– Поздравляю с днем рождения, Уолли, и желаю тебе долгих лет жизни.

– Так ты помнишь, – сказал Уолли, покраснев от удовольствия.

– Разумеется. Я даже приготовил тебе подарок.

Аш порылся за пазухой и вытащил маленькую бронзовую статуэтку коня – древнюю китайскую вещицу, которую он купил накануне на базаре, зная, что Уолли придет от нее в восторг. Так оно и случилось, но вот даритель остался недоволен, обнаружив, что лейтенант Гамильтон явился на встречу без сопровождения.

– Бога ради, Уолли! Ты в своем уме? Ты что, не взял с собой хотя бы саиса?

– Если ты имеешь в виду Хусейна, то нет. Не кипятись. Я дал ему выходной, а вместо него взял с собой одного из наших солдат, совара Таймуса. Ты его не знаешь, он вступил в полк уже после твоего отбытия. Отличный парень, смелости у него на шестерых хватит. Коте-дафадар говорит, что он шах-заде в своем праве и князь Садозайской династии, и это, вероятно, правда. То, чего он не знает о Кабуле и кабульцах, и знать не стоит. Благодаря Таймусу нам удалось благополучно выскользнуть из Бала-Хиссара так, чтобы за нами не увязалась пара афганских солдат. Он ждет за оградой с лошадьми, и, если ему покажется подозрительным какой-нибудь человек, приближающийся к саду, будь уверен, он даст мне знать. Так что успокойся и прекрати кудахтать, точно старая курица.

– Я все равно скажу: ты должен был взять с собой по меньшей мере трех соваров. И саиса, – сердито сказал Аш. – Я бы в жизни не согласился встретиться с тобой, если бы знал, что у тебя хватит ума выехать из резиденции без надлежащей охраны. Бога ради, неужели никто из вас не понимает, что здесь творится?

– Негоже таким тоном разговаривать с человеком в день его рождения, – ухмыльнулся Уолли, нисколько не смутившись. – Конечно, мы понимаем, дурень ты эдакий. К твоему сведению, мы не настолько глупы, как ты думаешь. На самом деле именно поэтому я явился сюда тайком, с одним только Таймусом, а не стал привлекать к себе внимание и возбуждать враждебные чувства в местных жителях, с шумом выезжая из резиденции в сопровождении вооруженной охраны.

– Ну ладно, допустим, – резко сказал Аш, все еще не оправившийся от потрясения. – Но насколько я понял, сам эмир посоветовал твоему начальнику на время воздержаться от прогулок по улицам.

– По улицам – да. Его милость, похоже, считает, что пока нам лучше не болтаться по городу. Но здесь нет никаких улиц, а от города досюда рукой подать. И вообще, откуда ты это знаешь? Я думал, этот совет был дан сэру Луи по секрету. Он явно не хотел бы, чтобы каждый встречный-поперечный знал о подобных вещах.

– Думаю, никто и не знает, – сказал Аш. – Мне сообщил об этом наш отставной офицер, рисалдар-майор Накшбанд-хан. Который, между прочим, получил данную информацию из первых рук – от самого сэра Луи.

– Ах вот как, – пробормотал Уолли, откидываясь на траву и закрывая глаза. – И вероятно, это ты прислал старого бездельника в резиденцию предупредить нас, что в городе полно грубых неотесанных парней из Герата и что, если мы не спрячемся в резиденции до их ухода, кое-кто из них может обозвать нас плохими словами или даже показать нам нос? Мне следовало сразу догадаться. Нет, не говори мне про свой служебный долг, я и без тебя все знаю. Но, черт возьми, сегодня мой день рождения. Нельзя ли на сей раз забыть о политической ситуации и делах разведки и для разнообразия поговорить на другие темы? Приятные темы…

Больше всего на свете Ашу хотелось именно этого, но он скрепя сердце произнес:

– Нет, Уолли, боюсь, нельзя. Мне надо сказать тебе несколько важных вещей. Во-первых, тебе придется прекратить состязания, которые ты устраиваешь между своими ребятами и афганцами.

Уолли резко сел и с негодованием уставился на друга.

– Прекратить? За каким чертом? Да афганцы от них в восторге! Они отличные наездники и с огромным удовольствием соревнуются с моими парнями. На игры всегда собираются толпы народа, и лучшего способа наладить с ними дружеские отношения не придумать.

– Мне ясно, почему ты так считаешь. Но ты не понимаешь, что творится у них в головах. Они смотрят на дело иначе, и игры вовсе не пробудили в них добрые чувства к нам, а, напротив, глубоко оскорбили. Дело в том, Уолли, что твои совары чертовски хороши в этом виде спорта, и кабульцы говорят, что ты устраиваешь состязания единственно с целью показать, как легко вы можете победить их, и что каждый раз, когда твои люди саблей рассекают пополам подвешенный лимон или острием копья расщепляют палаточный колышек, они демонстрируют, как будут рубить саблями и пронзать копьями своих врагов – иными словами, афганцев. Если бы ты постоял в толпе зрителей и послушал, о чем они говорят между собой, ты бы оставил всякую болтовню о «налаживании дружеских отношений с афганцами». В действительности все, что ты делаешь, раздражает их еще пуще прежнего, а видит Бог, они и так достаточно раздражены.

– И даже более чем достаточно! – вспылил Уолли. – Так вот почему ты тогда нарядился, как пугало, и забрал все призы для команды соперников! Я все не мог понять, что за игру ты ведешь, и запросто мог бы…

Он осекся, не находя слов, и у Аша хватило такта принять пристыженный вид и сказать, словно защищаясь:

– Я сделал это не ради забавы, что бы ты ни думал. Я надеялся немного восстановить равновесие и разрядить обстановку. Но я не думал, что ты меня узнаешь.

– Не узнать тебя, когда мне известны все приемы верховой езды, которыми ты владеешь, и все твои… Силы небесные! Да ты сам сумасшедший, честное слово. Ты хоть представляешь, как сильно ты рисковал? Ладно еще, что я тебя узнал, но я готов держать с тобой пари на свое годовое жалованье против гнилого апельсина, что к настоящему времени в эскорте не осталось ни одного джавана, который не знает, кто ты такой.

– Не стану с тобой спорить. – Аш криво улыбнулся. – Вероятно, они знают гораздо больше, чем ты думаешь. Но они умеют держать язык за зубами. Разве кто-нибудь из них, к примеру, докладывал тебе, что каждый раз, когда они выезжают за пределы крепости, кабульцы не только оскорбляют их самих, но и поносят самыми непотребными словами тебя, Келли, Дженкинса и особенно Каваньяри? Вижу, что не докладывали! И их нельзя винить. Им стыдно передавать то, что говорят про вас на базарах, – к несчастью для вас, потому что, если бы они открыли вам правду, вы бы кое-что уразумели.

– Боже, что за народ, – с отвращением сказал Уолли. – В конечном счете тот сикх знал, о чем говорил.

– Какой сикх?

– Да так, один хавилдар из Третьего сикхского полка, с которым я как-то разговорился, когда мы находились в Гандамаке. Он был страшно возмущен мирным договором и тем, что мы выводим армию из Афганистана, и, похоже, считал всех нас сумасшедшими. Он спросил, что же это за война такая, и сказал: «Сахиб, эти люди ненавидят вас, и вы одержали над ними победу. С такими шайтанами (дьяволами) можно поступать только одним способом: стирать их в порошок». Наверное, так нам и следовало поступить.

– Наверное. Но сейчас об этом поздно говорить. Главное, о чем я хотел сказать, касается дела гораздо более важного, чем твои конноспортивные игры. Прежде я уже заводил с тобой речь на эту тему, но на сей раз, нравится тебе или нет, тебе придется обсудить вопрос с Дженкинсом. Как я говорил, эмир позволил распустить слухи, что миссия находится здесь единственно в качестве казначея и всеобщего благодетеля – иными словами, чтобы ее «выдоили», точно услужливую корову. Почти все верят, что это правда, а потому чем скорее сэр Луи убедит вице-короля согласиться на роль дойной коровы и прислать денег для выплаты задолженностей, тем лучше. Лишь так можно предотвратить мощный выброс кипящего негодования, которое ошпарит всех в пределах досягаемости. Как только этот голодный сброд из Герата получит жалованье, они покинут Кабул, а как только они уберутся, недовольные горожане поостынут и дадут эмиру возможность укрепить свою власть в стране и отчасти восстановить свой престиж. Я не говорю, что большое денежное вложение решит все проблемы этого бедняги, но оно, по крайней мере, послужит для него своего рода подпоркой и отсрочит момент, когда на него обрушится крыша… и на твою драгоценную миссию тоже.

Несколько мгновений Уолли молчал, а потом сердито сказал:

– Для этого потребуется чертова уйма денег, и я не возьму в толк, с какой стати нам выплачивать задержанное жалованье вооруженным силам страны, с которой мы воевали, – вражеской страны! Неужели ты не понимаешь? Ведь они требуют главным образом погашения задолженностей по жалованью, а значит, если у нас хватит ума расплатиться по предъявленному счету, получится, мы заплатим людям за то, что они сражались с нами? Заплатим за убийство Уиграма? И многих других наших товарищей? Нет, это ни в какие ворота не лезет! Это чудовищное предложение, и ты не можешь говорить серьезно.

– Но я говорю серьезно, Уолли. – Голос Аша был так же мрачен, как лицо, и в нем прозвучали нотки, в которых Уолли с неприятным удивлением опознал страх, настоящий страх. – Возможно, тебе это кажется чудовищным предложением, и я даже не уверен, что такая мера принесет сколько-нибудь долговременную пользу. Но это хотя бы устранит непосредственную угрозу и даст вашей миссии передышку. Это стоит сделать даже ради одного этого. Сейчас Каваньяри в первую очередь нужно время, а мне кажется, он его не получит, если только не купит.

– То есть ты предлагаешь, чтобы он вызвал этих мятежных дьяволов и вручил им…

– Нет. Я не предлагаю, чтобы он лично выдавал деньги гератским полкам, которые, кстати, не принимали участия в боевых действиях против нас и не верят, что мы выиграли хотя бы одно сражение. Но я готов поспорить, что он в состоянии заставить вице-короля прислать эмиру – и немедленно! – сумму, достаточную для погашения задолженности перед армией. Это даже можно расценивать не как подарок, а как часть обещанной по условиям мирного договора ежегодной субсидии, которая составляет шесть кроров. Черт возьми, Уолли, это шесть миллионов рупий! Даже малая доля этой суммы покроет все долги эмира перед войсками. Но если деньги не поступят в ближайшее время, очень скоро вся афганская армия окажется перед выбором: умереть от голода или пойти грабить. И поверь мне, они выберут последнее, как сделали гератцы. Как ты сам сделал бы на их месте!

– Это все замечательно, но…

– Здесь не может быть никаких «но». Голод толкает людей на самые дикие поступки, и я бы очень хотел сам поговорить с Каваньяри. Но я обещал командующему не лезть к нему со своими советами, потому что… Ладно, в любом случае, похоже, молодой Дженкинс – наша единственная надежда; в конце концов, он числится политическим советником. Тебе придется передать ему это – скажи, что говоришь со слов старого Накшбанд-хана… скажи что угодно. Но ради бога, вбей Дженкинсу в голову, что положение угрожающее и что если Каваньяри до сих пор не понимал этого, то должен понять сейчас. Ты же, Уолли, если в тебе есть хоть капля здравого смысла, прекратишь свои конноспортивные игры и предупредишь Розанчика, – (он имел в виду Амброуза Келли, которого товарищи по службе и друзья по понятным причинам называли «Рози»), – чтобы он отказался от своего благого намерения открыть бесплатную клинику. В городе уже говорят, что таким образом сахибы планируют отравить всех, у кого хватит ума туда обратиться.

– Да падет на них черное проклятие, – с чувством выдохнул Уолли. – Дьявол бы побрал этих бездельников: они с ним одной породы. Как подумаю обо всем, что мы собирались сделать – и сделаем, черт возьми! – чтобы помочь этим неблагодарным ублюдкам улучшить условия жизни и усовершенствовать законы, меня просто трясет от злости, честное слово.

Аш нахмурился и сурово заметил, что, возможно, они не хотят никакой помощи от иностранцев, кроме финансовой. Деньги, и только деньги, могут помочь эмиру и его подданным и спасти иностранцев в резиденции от гибели.

– Если войскам выплатят жалованье, у вас еще останется шанс отделаться лишь разбитым носом да несколькими синяками. Но если нет – я не поставлю и ломаного гроша на то, что с миссией ничего не случится или что эмир останется у власти.

– Какой ты, право, веселый и жизнерадостный малый, – криво усмехнулся Уолли. – Очевидно, дальше ты мне скажешь, что все муллы в городе призывают правоверных к священной войне?

– Как ни странно, не призывают. Разве что несколько. Здесь в городе есть один пылкий джентльмен из Герата, очень громогласный, и такой же громогласный факир. Но в большинстве своем муллы настроены на удивление мирно и, похоже, всячески стараются разрядить накаленную обстановку. Жаль, эмир у них никудышный. Бедняге, конечно, нельзя не сочувствовать, но он во всем уступает своему отцу, который, видит бог, не представлял собой ничего интересного. Афганцам сейчас нужен сильный правитель: второй Дост Мухаммед.

– Или парень вроде вон того, – предположил Уолли, кивая в сторону гробницы Бабура.

– Тигр? Упаси боже! – с жаром воскликнул Аш. – Если бы он заправлял здесь делами, мы бы в жизни не продвинулись дальше Али-Масджида. Вот о ком тебе стоит написать поэму: «Ода мертвому императору. Hic jacet ессе Barbur, magnus Imperator. Fama semper vivat…[36] Да будет ему земля пухом».

Уолли рассмеялся и сказал, что попробует взяться за Бабура, когда закончит «Деревню Бемару», которая еще требовала отделки. О политической ситуации речи больше не заходило, и разговор перешел на более приятные темы: книги, лошади, общие друзья и перспектива шикара в холодный сезон.

– Помнишь Рождество, что мы провели в Морале? – спросил Уолли. – И вечер, когда мы подстрелили восемь чирков на двоих с одной попытки и семь из них упали в реку, и нам пришлось лезть за ними в воду, потому что наш шикари не умел плавать? А помнишь…

Внезапный сильный порыв ветра с воем пронесся сквозь кусты и поднял облако пыли, от которой Уолли закашлялся. К пыли примешивались несколько дождевых капель, и он вскочил на ноги со словами:

– Черт! Кажется, дождь начинается. Благодарение небу! Хороший ливень нам на руку, если только он не смоет весь город с грязевым потоком. Ладно, мне надо идти. Пора возвращаться к служебным обязанностям, если я не хочу схлопотать нагоняй от своего уважаемого шефа. Увидимся на следующей неделе. А я тем временем поговорю с Уильямом и подумаю о том, чтобы прекратить спортивные состязания, хотя я подозреваю, ты преувеличиваешь, горе-утешитель ты эдакий. Нет, не провожай меня до ворот: там меня ждет Таймус. Салам алейкум!

– И тебе того же, близорукое, ограниченное дитя ирландских болот. И ради бога, впредь не нарывайся на неприятности, разъезжая по окрестностям без охраны.

– «Горяч и безрассуден через меру», – с чувством продекламировал Уолли. – Ладно, прочь отсюда! Ты закоренелый пессимист, и я не знаю, как я вообще тебя терплю. – Он снова рассмеялся и пожал Ашу руку. – Успокойся: я буду осторожен, обещаю. В следующий раз притащу с собой отряд охраны, вооруженный до зубов. Тогда ты будешь доволен?

– Я не буду доволен, пока ты, Келли и остальные наши ребята не вернутся в Мардан, – ответил Аш с усталой улыбкой. – Но пока мне придется удовольствоваться вооруженным отрядом. Смотри же, никуда не выезжай без него, невежественный ирландец.

– Даю слово, – весело пообещал Уолли. – Правда, мне и не представится такой возможности, коли твои мрачные прогнозы оправдаются. Ну да ладно. Как сказал бы Гул Баз, все во власти Божьей. Ave, Аш, morituri te salutant![37]

Он вскинул руку в римском приветствии и широким шагом двинулся прочь, распевая «Катлин Маворнин» громким мелодичным голосом, словно ничто на свете его не тревожило.

Если не считать нескольких коротких моросящих дождичков, собиравшаяся с полудня гроза разразилась только к закату, и Уолли вернулся в резиденцию лишь слегка забрызганный дождевыми каплями и в превосходном настроении. Но он мигом спустился с небес на землю, когда ему передали приказ немедленно явиться к Каваньяри.

Поскольку приказ был отдан более двух часов назад, Уолли встретил у начальника отнюдь не сердечный прием. Сэр Луи претерпел жестокий удар по самолюбию и до сих пор кипел гневом и винил всех, кто был свидетелем дурного обращения афганских часовых с индусом, но не сообщил о случившемся. В частности, командира эскорта, который по роду своих обязанностей должен был знать об инциденте и немедленно доложить о нем либо самому посланнику, либо секретарю Дженкинсу.

Если молодой Уолтер знал, но промолчал, ей-богу, он выскажет мальчишке все, что думает. А если не знал, тоже плохо. Индийские офицеры обязаны были сообщить своему командиру об оскорбительном обхождении афганцев с индусским джентльменом, который всего лишь пришел засвидетельствовать свое почтение британскому посланнику. Скольких еще людей они не пропустили к нему? Единственный ли это посетитель, прогнанный прочь, или просто последний из многих?

Сэр Луи сразу же потребовал ответа на эти вопросы, и факт отсутствия лейтенанта Гамильтона на территории миссии нисколько не улучшил его настроения. Уолли, никогда прежде не видевший своего героя в настоящем гневе и считавший его человеком, способным сохранять самообладание в любых обстоятельствах, уже через несколько минут после возвращения в резиденцию понял, что заблуждался.

Посланник дал выход долго сдерживаемому гневу, и военный атташе получил от него не «нагоняй», о котором недавно столь беспечно упомянул в разговоре с другом, а холодную, яростную головомойку страшной силы. На Уолли обрушился град вопросов. Получив наконец возможность заговорить, он заявил о полной своей неосведомленности относительно случая с индусом, пообещал сурово отчитать подчиненных, видевших происшествие, но не доложивших о нем, и высказал предположение, что они молчали лишь из уважения к сэру Луи, поскольку подобные действия афганцев навлекают на посланника и всех членов миссии большой шурам (позор), а любые разговоры об этом, унизительные для сахибов, навлекают на них даже еще больший шурам. Но он, безусловно, поговорит с ними и объяснит, что о любых инцидентах такого рода впредь следует немедленно докладывать.

– В этом нет необходимости, – холодно сказал сэр Луи. – Я позабочусь о том, чтобы подобное не повторилось. Вы сейчас пойдете к афганским стражникам и скажете, что я больше не нуждаюсь в их услугах, что они освобождены от своих обязанностей и должны немедленно уйти. Сделайте это, пожалуйста. И поставьте при входе двойную охрану из своих собственных людей. А теперь пришлите ко мне Дженкинса.

Коротким кивком он отпустил Уолли, который молодцевато отдал честь и удалился, испытывая странное ощущение, будто колени у него каучуковые и вообще его только что переехало поездом. Пот, градом катившийся у него по лицу и шее, объяснялся отнюдь не жарой. Он тщательно вытер влагу платком, глубоко вздохнул, встряхнулся, точно выходящий из воды пес, и отправился искать Уильяма и выдворять прочь афганский караул.

Начальник караула усомнился в праве Уолли отдавать подобные приказы, заявив, что его люди поставлены здесь эмиром для защиты «иностранцев». Но Уолли превосходно владел пушту (стараниями Аша) и, еще не оправившись после устроенного начальником разноса, не собирался терпеть всякие афганские штучки. Как Каваньяри обрушил на голову Уолли свой накопленный гнев, так и Уолли дал выход своим чувствам, сообщив афганцам, куда они могут идти и почему. Они не стали задерживаться.

Покончив с этим, он сурово поговорил со своими джаванами о том, как глупо хранить молчание, если они видят наглые выходки, навлекающие позор на них самих и на всю британскую миссию. Но полученные ответы потрясли Уолли, ибо подтвердили все, что говорил Аш об оскорбительном обращении местных жителей со всеми солдатами и слугами из резиденции, отваживающимися появляться в городе, и о причине, почему это скрывается от сахибов.

– Нам стыдно повторять вам такие вещи, – объяснил джамадар Дживанд Сингх, выступая от лица всего эскорта.

А позже собственный носильщик Уолли, толстый Пит Бакш, повторил слово в слово то же самое от имени всех слуг, сопровождающих британскую миссию в Кабул.

– Полагаю, шеф знает о творящихся здесь делах, – беспокойно предположил Уолли, обсуждая вопрос с доктором Келли позже вечером, когда давно собиравшаяся гроза вовсю бушевала над Кабулом. – Я имею в виду… ну, что афганцы настроены против нас, то есть против миссии, и поднимают шум по всему Кабулу и окрестностям.

Доктор приподнял брови и спокойно промолвил:

– Разумеется, знает. У него повсюду шпионы. Не будь ребенком.

– Но он ведь не знал, что афганские часовые не пропускают к нему людей, – с тревогой сказал Уолли. – Никто из нас не знал до сего дня. То есть никто из нас четверых, потому что всем остальным известно, что творится у наших ворот и под самым нашим носом. А ты знал, что любого из наших ребят, выходящего в город, кабульцы осыпают оскорблениями? Я вот не знал, и это заставляет меня задуматься о том, сколь многое скрывают от нас наши люди и насколько правдивы слухи, доходящие до нас. Или слышит ли шеф хотя бы половину из них. Как по-твоему, он знает?

– Будь уверен, знает, – настойчиво сказал Рози. – Он всегда в курсе всех дел и всегда начеку. Так что насчет него не волнуйся. Он парень не промах.

– Черт тебя побери, Рози, я не волнуюсь, – возмущенно сказал Уолли, краснея до корней волос. – И не паникую. Но… но я только сегодня узнал, что местные жители считают, будто мои конноспортивные игры устраиваются единственно с целью показать, что войска раджа могут вышибить из них дух одной левой, – и они, естественно, негодуют.

– Бедные глупцы, – бесстрастно заметил Рози. – Кто тебе это сказал?

– О… один мой знакомый.

– Не стоит верить каждому болтуну. Скорее всего, твой замечательный друг случайно услышал ворчание какого-нибудь недовольного участника соревнований, который выставил себя на посмешище, промахнувшись мимо цели, и поносил разведчиков со зла и из старой доброй зависти.

– По правде говоря, – признался Уолли, – я и сам поначалу так подумал. Но потом, когда узнал о разных других вещах, я переменил мнение, потому что… Он, этот парень, много чего мне рассказал, и он говорил правду. И он сказал еще одну вещь, очень похожую на правду. Он сказал, тебе нужно отказаться от мысли открыть бесплатную клинику для лечения кабульцев, так как в городе уже говорят, что все это устраивается для того лишь, чтобы убить как можно больше людей, давая им яд вместо лекарств.

– Да что за… – возмущенно начал доктор, а потом расхохотался. – Вздор, дорогой мой, вздор! Честное слово, в жизни не слышал подобной чепухи. Так и передай своему другу и от моего имени посоветуй ему заткнуться и помалкивать. Ясное дело, парень просто морочил тебе голову или пытался нагнать на тебя страху. Даже самый фанатичный дикарь, ненавидящий неверных, не может быть настолько тупоумным, чтобы заподозрить нас в таком откровенно идиотском намерении. Они же не напрочь лишены здравого смысла.

Но Уолли продолжал хмуриться. Он снова заговорил приглушенным голосом, едва слышным сквозь шум ветра и дождя, словно размышлял вслух:

– Но он был прав насчет… всего остального. И… и они действительно фанатичные дикари. И они действительно ненавидят нас, по-настоящему ненавидят…

– Ну довольно! Ты делаешь из мухи слона, вот чем ты занимаешься.

Амброуз Келли укоризненно погрозил пальцем молодому командиру эскорта. Давая понять, что разговор на эту тему закончен, он достал старую жестянку с табаком и принялся выколачивать и заново набивать свою трубку. Уолли сконфуженно рассмеялся, откинулся на спинку скрипучего тростникового кресла и почувствовал, как накопившееся за несколько последних часов нервное напряжение отпускает и мышцы расслабляются под благотворным влиянием оптимизма Рози и от умиротворяющего зрелища струй табачного дыма, плавающего на сквозняке.

За закрытыми ставнями сверкали молнии, в горах гремел гром. Дождь и ветер сотрясали стены хлипкого дощатого дома, и из соседней комнаты слышался звонкий стук капель, падающих в жестяной таз, подставленный одним из слуг доктора под место протечки в потолке. Язычки пламени в двух керосиновых лампах колебались и трепетали на сквозняке, которым тянуло от расхлябанных дверей и оконных рам. Уолли глядел на огонь из-под полуприкрытых век, блаженно прислушивался к шуму дождя и думал о том, что сказал немногим раньше Уильям Дженкинс по поводу не получающих жалованья войск и предложения немедленно расплатиться с ними или хотя бы пообещать, что правительство Индии возьмет на себя труд выплатить им все сполна.

Уильям согласился, что на такую меру, вероятно, придется пойти, и по секрету сказал, что вице-король изъявил готовность сделать это.

– Все будет хорошо, дружище. Вот увидишь. Шеф в курсе практически всех событий, происходящих в Кабуле, и он уже давно все обдумал и решил, как нужно разобраться с данной проблемой, можешь мне поверить.

Убежденность Уильяма в том, что посланник осведомлен об обстановке в Кабуле, была оправданной, однако для уверенности в намерениях начальника он имел куда меньше оснований.

Сэр Луи, безусловно, был очень хорошо информирован, и дневниковые записи, которые он отсылал в Симлу в конце каждой недели, открыли бы глаза любому, кто считал самонадеянное поведение посланника следствием того, что ему неизвестно о беспорядках в столице эмира. Он сам и через него лорд Литтон знали о ситуации в городе, но оба относились к ней недостаточно серьезно. Лорд Литтон так мало был этим обеспокоен, что прождал целых десять дней, прежде чем отправил доклад сэра Луи о поведении мятежных гератцев государственному секретарю, словно очередной несущественный отчет, который нужно зарегистрировать и забыть.

Сам же сэр Луи – хотя он давно узнал и немедленно сообщил вице-королю, что кабульцы, среди всего прочего, ожидают от него выплаты задержанного жалованья афганской армии, – не предпринял никаких попыток решить данную проблему, даже когда получил телеграмму от вице-короля с предложением оказать финансовую поддержку эмиру, если деньги помогут его высочеству выйти из нынешнего затруднительного положения.

Предложение было не вполне альтруистическим (лорд Литтон указал, что, если оно будет принято, правительство Индии получит полезный рычаг для проведения определенных административных реформ, против которых эмир может возражать), но, по крайней мере, оно поступило. Деньги, в которых Аш видел единственное решение проблемы мятежных гератцев, возбуждающих враждебные настроения в Кабуле, имелись в наличии, и оставалось только обратиться за ними. Однако сэр Луи не воспользовался предоставленной возможностью – вероятно, потому, что ему, как и Уолли, была отвратительна сама мысль о выплате жалованья армии, совсем недавно воевавшей с Британской империей.

Он не объяснил своих мотивов даже Уильяму, расшифровывавшему всю личную корреспонденцию посланника. Подобное бездействие обеспокоило преданного секретаря, поскольку Уильяму предложение вице-короля казалось поистине даром богов – быстрым и легким способом выйти из чрезвычайно сложной ситуации и блестящим решением самой острой из проблем, мучающих встревоженного эмира, не говоря уже о его встревоженной столице.

Уильяму никогда не приходило в голову, что посланник смотрит на это предложение с другой точки зрения. Но август шел, а сэр Луи все не обращался за деньгами и даже не пытался обсудить такую возможность, хотя каждый день приносил новые свидетельства, что страсти в городе быстро накаляются и теперь недовольство нарастает среди полков в самом Бала-Хиссаре.

Последнее было всего лишь слухами, дошедшими до Уильяма через Уолтера Гамильтона, однако он не мог не думать о том, насколько они правдивы. Возможно ли, что полки, стоящие в Бала-Хиссаре, заслуживают не больше доверия, чем гератцы? А коли так, не ведет ли эмир двойную игру? Конечно же, он страшно рассердился из-за истории с часовыми, забросавшими камнями индуса, но рассердился не на часовых. Его гнев был направлен на сэра Луи, осмелившегося их прогнать и отказавшегося принять обратно, и на лейтенанта Гамильтона, выполнившего приказ сэра Луи.

Действительно ли эмир собирается отправиться в осеннюю поездку по своим северным границам с сэром Луи, оставив столицу во власти мятежных голодных полков и плетущих интриги министров? Сэр Луи явно в этом не сомневался и говорил о поездке как о принятом факте.

Более преданного и восхищенного сторонника, чем Уильям Дженкинс, было трудно найти. Но по мере того как лето близилось к концу, Уильям все чаще – особенно бессонными ночами – чувствовал булавочные уколы неуверенности и невольно задавался вопросом: неужели внезапное повышение в должности так пагубно сказалось на рассудительности Луи Каваньяри, что он теперь не замечает многих вещей, которые прежде не ускользнули бы от его внимания?

Преданный секретарь посланника и под самыми страшными пытками не признался бы в подобных подозрениях, но его все сильнее озадачивала решимость шефа не обращать внимания на вещи, ставшие ясными для всех прочих в миссии (и совершенно очевидными для многих сторонних лиц, если судить по предостережениям таких посетителей, как сирдар Накшбанд-хан). Но дни текли, не принося никаких свидетельств того, что напряженность в городе ослабевает, а сэр Луи по-прежнему продолжал вынашивать идеи преобразования административной системы, строить планы предстоящей поездки по стране и охоты на куропаток на чармане (невозделанных пастбищных территориях в долине) и, невзирая на предупреждение эмира, ежедневно выезжать с афганской охраной в Кабул.

Уильям не понимал его. Он хорошо знал, что шеф относится к человеческой глупости без всякого снисхождения и склонен презирать людей незначительных. Это было у него в характере, и Уильям однажды слышал, как кто-то на званом обеде в Симле говорил, что Каваньяри легко представить на месте графа д’Отроша, который в битве при Фонтенуа крикнул стоящим напротив британским войскам: «Французские гвардейцы никогда не стреляют первыми».

Тогда Уильям рассмеялся и согласился – и, как следствие, проникся еще большим уважением к Пьеру Луи Каваньяри. Но теперь он вспомнил, чем закончился упомянутый известный эпизод, и ему стало совсем не смешно. В ответ на те высокопарные слова британцы выстрелили первыми, и смертоносный залп уничтожил неподвижно стоявших на месте французских гвардейцев, сильно разредив их ряды, убив или ранив всех офицеров и обратив в бегство уцелевшее войско, оставшееся без командиров.

«Тот парень в Симле был прав, – подумал Уильям. – Луи Каваньяри вполне способен на аналогичный жест. Такой он человек. Смелый, гордый, фанатичный и в высшей степени самоуверенный…»

Только на прошлой неделе в городе произошел безобразный инцидент, ставший результатом ссоры между какой-то женщиной и четырьмя соварами из разведчиков. Совары подверглись нападению и чудом унесли ноги, после чего сэр Луи приказал молодому Гамильтону позаботиться о том, чтобы его люди не совались в город, пока страсти не остынут. Но через несколько дней его собственный ординарец, афридий Амал Дин, прослуживший у него много лет, тоже ввязался в драку, на сей раз с группой афганских солдат. Бесстрашный Амал Дин, взбешенный несколькими оскорбительными высказываниями по адресу своего сахиба, набросился на обидчиков и как следует отделал их. Официальная жалоба от имени пострадавших солдат была подана сэру Луи, который самым холодным образом выразил сожаление, а затем наградил Амал Дина – и дал знать о таком своем поступке.

«От этого его популярность среди афганцев ничуть не вырастет, – мрачно размышлял Уильям вечером того же дня, работая над официальной корреспонденцией в кабинете посланника. – Но разве его это волнует? Да нисколько!» Уильям уставился невидящим взглядом в стену напротив и подумал о местных женщинах, которых солдаты продолжали тайком проводить на территорию миссии, несмотря на частые предупреждения не делать этого. Это тоже неминуемо закончится бедой, но как положить этому конец – непонятно. Он снова принялся писать, обнаружил, что чернила на пере высохли, обмакнул его в чернильницу и продолжил работу…

Через двор от него, в здании офицерского собрания, Уолли тоже писал, ибо почтовый курьер с корреспонденцией из резиденции выезжал в Али-Кхел на рассвете и все желавшие отправить с ним свои послания знали, что письма надо вручить главному чупрасси сегодня вечером.

Закончив последнее из писем, Уолли достал чистовую копию поэмы «Деревня Бемару», которую собирался вложить в письмо к родителям. Он считал ее одним из лучших своих сочинений и, хотя провел полдня, шлифуя строки, не устоял против искушения еще раз перечитать окончательный вариант, прежде чем запечатать в конверт. Да, очень даже ничего, решил он не без самодовольства: «Вы бились до последней капли крови, как подобает Англии сынам… Поднесь ваш бывший враг от ужаса трепещет…»

Аш критически выскажется по поводу «поднесь», но ведь Аш не поэт и не понимает, что невозможно выдержать стихотворный размер, не прибегая к вполне допустимым коротким архаичным словам вроде «длань», «перст», «кабы». «Возобладала бы печаль, кабы не гордость». Не совсем довольный строкой, Уолли нахмурился, кусая ручку, но не придумал другого варианта. В любом случае, даже Аш наверняка согласится, что концовка весьма недурна:

Да, это то, что надо! Уолли прочитал несколько последних строк вслух, размахивая в такт ручкой на манер дирижера, и уже дошел до слова «поскольку», но тут дирижерская палочка дрогнула и замерла в воздухе. Уолли вдруг пришло в голову, что Ашу не понравится настроение заключительной фразы.

Аш никогда не скрывал своих взглядов на политику Англии в отношении Афганистана и свободно выражал их в обществе Уолли, называя эту политику несправедливой и неоправданной. А потому он не согласится, что «с ней был Бог, за нею было право». По мнению Аша, Англия не имела никакого права вмешиваться в дела Афганистана, не говоря уже о том, чтобы нападать на него, и он, несомненно, скажет, что Бог – или Аллах – по праву должен быть на стороне афганцев. Он скажет…

«Да черт с ним, с Ашем», – раздраженно подумал Уолли. Он вложил поэму в письмо, запечатал и надписал конверт и положил его на поднос с исходящей корреспонденцией, после чего пошел переодеться к ужину.

Сэр Луи Каваньяри тоже провел заключительную часть дня и почти весь вечер за письменным столом, пополняя свои дневниковые записи последними данными и составляя письма и телеграммы для отправки в Али-Кхел. В последнее время он чувствовал себя гораздо спокойнее, ибо внезапная смерть от холеры сразу ста пятидесяти гератцев за одну ночь, несмотря на весь ужас произошедшего, оказалась событием из разряда «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Гератские полки, ввергнутые в панику неожиданной потерей такого количества своих товарищей, согласились вернуться домой, получив лишь часть причитающегося им жалованья плюс сорок дней отпуска. Они спешно явились в Бала-Хиссар сдать оружие и, даже не дожидаясь своих свидетельств об увольнении, выступили походным порядком из города, осыпая угрозами и оскорблениями главнокомандующего, генерала Дауд-шаха, наблюдавшего за уходом войск.

С точки зрения сэра Луи, это было как нельзя кстати. Гератцы причиняли много головной боли, и с каждым днем ему становилось все труднее держаться самоуверенно и делать вид, будто недисциплинированное поведение мятежного сброда является для него чем-то абсолютно несущественным, а не постоянным источником тревоги. Правда, он ни разу не испытал ни малейшего страха перед недовольными гератскими полками, которых считал всего лишь сборищем хулиганов.

Тем не менее сэр Луи вздохнул с облегчением, когда узнал, что большинство гератцев получили часть жалованья (он и не сомневался, что деньги найдутся, как только эмир и министры поймут, что иного способа избавиться от опасных смутьянов нет), сдали оружие и покинули город. Он ясно сознавал, что причиной массового ухода войск стал скорее страх холеры, нежели деньги и что ушли не все гератские полки – несколько по-прежнему стояли лагерем за пределами города и из них набрали стражу для охраны арсенала, что в данной ситуации представлялось не очень разумным. Но эмир заверил, что люди отобраны самым тщательным образом и относятся к нему благожелательно, из чего сэр Луи заключил, что им, по всей видимости, заплатили.

В Кабуле остались Ардальский полк из Туркестана и три охранных полка, которые тоже много месяцев не получали жалованья. Они также требовали денег, но не обнаруживали склонности подражать прискорбному поведению гератцев. А поскольку генерал Дауд-шах пообещал им выплатить все сполна в начале сентября, если они немного потерпят, сэр Луи имел основания смотреть в будущее с оптимизмом.

Плохо, что в этом году Рамадан, месяц мусульманского поста, начался в середине августа, в самую жару: во время рамадана правоверным нельзя ни есть, ни пить от рассвета до заката, а люди, постящиеся весь день и изнывающие от жажды, легко теряют самообладание. Но август скоро закончится, а с ним и длинное, насыщенное событиями лето, видевшее превращение простого майора Каваньяри в его превосходительство сэра Луи Каваньяри, кавалера ордена «Звезда Индии» 3-й степени, посланника и полномочного министра. Еще неделя – и наступит сентябрь.

Сэр Луи с нетерпением ждал осени. Он слышал, что это лучшее время года в Кабуле – не такое прекрасное, как весна, когда цветут миндальные деревья и долина одета белой пеной яблоневого цвета, но по-своему живописное: тополя, фруктовые и ореховые деревья, виноградные лозы, ивы пылают золотым, оранжевым и алым, снеговая граница сползает ниже по горным склонам, и тысячи птиц возвращаются из тундры, простирающейся далеко за могучими хребтами Гиндукуша. Прилавки на кабульских базарах будут завалены яблоками, виноградом, кукурузными початками и стручковым перцем, а на невозделанных пастбищных землях и горных склонах будет полно бекасов, куропаток и перепелов. И страсти тоже поостынут с наступлением прохладной погоды.

Посланник улыбнулся, задумчиво рассматривая сегодняшнюю запись в дневнике, а потом положил ручку, встал, подошел к окну, выходящему на юг, на темнеющую равнину, и устремил взгляд на далекие снежные пики, совсем недавно ярко-розовые в последних лучах заката, а теперь серебряные в свете блистающего звездами неба.

После грозы, разразившейся на прошлой неделе, несколько дней нещадно палило солнце и дул яростный ветер, который высушил все лужи и окутал долину пыльной пеленой. Но вчера снова прошел дождь, не ливневый, как раньше, а легкий – последние иссякающие слезы муссона, – и воздух стал чистым и свежим.

Ночь была полна звуков: после дневного воздержания весь Кабул, освобожденный от поста заходом солнца, наслаждался ифтари (вечерним разговением), и темнота гудела, точно улей. Довольный улей, подумал Каваньяри, прислушиваясь к веселой мешанине звуков на территории миссии и вдыхая аромат дыма, стряпни и едкий запах лошадей. Он слышал, как в Королевском саду, расположенном по соседству с резиденцией, кто-то играет на флейте, а где-то выше по склону приглушенно стучали барабаны, звенели ситары и женский голос пел песню времен Бабура: «Выпей вина в цитадели Кабула, чашу пусти по кругу…»

Под окном крепостная стена отвесно уходила в темноту и накрывала густой тенью дорогу внизу. Однако оттуда тоже доносились звуки: стук невидимых копыт по твердой земле, шаги и голоса – то группа путешественников спешила к воротам Шах-Шахи. Только погруженная во мрак долина и громадная стена гор безмолвствовали.

Каваньяри вдохнул свежий ночной воздух и, услышав шаги на лестнице, сказал не оборачиваясь:

– Входите, Уильям. Я закончил письма, подлежащие отправке, так что можете убрать шифровальную книгу: сегодня она нам не понадобится. Нет смысла посылать еще одну телеграмму в Симлу, если у нас нет никаких новостей. Они найдут все, что нужно, в моих очередных дневниковых записях. Когда мы отправляем почту в следующий раз?

– Утром двадцать девятого, сэр.

– Ну, если до той поры произойдет что-нибудь интересное, мы всегда сможем послать тар. Но если хоть немного повезет, самое худшее осталось позади и теперь, когда большинство гератских бузотеров убрались домой, все войдет в свою колею. Можете взять письма. Мне надо переодеться к ужину.

В полумиле оттуда, на крыше дома Накшбанд-хана, Аш тоже смотрел на горы и думал, как и Каваньяри, что самое худшее осталось позади. После прошедшего на прошлой неделе ливня и вчерашнего дождя на высоких горах стало больше снега, и в прохладном воздухе явственно запахло осенью, а значит, скорее всего, эпидемия холеры пошла на спад – или скоро пойдет. Уход мятежных полков тоже вселил в Аша надежду, как и в сэра Луи.

Если эмир выплатит задержанное жалованье остальным полкам, или если страх холеры заставит их покинуть город, или если посланник выиграет время, убедив правительство Индии ссудить афганскую казну достаточной суммой для погашения задолженности перед войсками, – есть основания надеяться, что миссии еще удастся превратить нынешнюю враждебность и недоверие возмущенных кабульцев в нечто похожее на терпимость, а при удаче – в подобие уважения и даже приязни. И Каваньяри, и эмиру сейчас больше всего нужно время, и Аш по-прежнему считал, что получить его можно только за деньги, и никак иначе.

«Но если эмир сумел найти деньги, чтобы расплатиться с гератцами, – размышлял Аш, – вероятно, он в состоянии изыскать средства, чтобы расплатиться и с остальными. Он наверняка уже понял, что тянуть с выплатами больше нельзя и что деньги нужно добыть любым способом, пусть даже выжать из богатых вельмож и торговцев или из ростовщиков».

По-видимому, последние слова он произнес вслух, сам того не замечая, ибо Джули, которая сидела рядом с ним, положив голову ему на плечо, пошевелилась и тихо проговорила:

– Но такие люди неохотно расстаются с деньгами. А если отнять у них силой, они так или иначе вытянут деньги из бедняков. Это мы знаем. Разве эмир выиграет, если, пытаясь умиротворить своих солдат, разозлит вельмож и богачей и вызовет ненависть бедняков? Тогда беспорядки не только продолжатся, но еще и усилятся.

– Верно, умница моя. Положение запутанное, но, если не развязать или не разрубить этот узел, в Кабуле не наступит спокойствия, особенно для людей в резиденции и во дворце Бала-Хиссара.

При последнем слове Анджули содрогнулась, и он инстинктивно прижал ее к себе покрепче, но не заговорил, потому что думал об Уолли…

Он не разговаривал с Уолли со дня их встречи у гробницы Бабура, хотя из окна дома мунши довольно часто мельком видел друга, занятого служебными делами на территории миссии. Надо договориться об очередной встрече с ним, пусть даже это будет не очень легко. До того дня, когда Каваньяри рассердил эмира, отказавшись от услуг афганских часовых, это не составляло особого труда, но теперь ни один из четырех членов миссии не мог удалиться ни на ярд от территории резиденции без того, чтобы за ним не увязалась двойная охрана из афганской кавалерии в дополнение к его собственному эскорту.

При данных обстоятельствах Уолли никак не мог отправиться куда-либо по собственной инициативе, а уж тем более остановиться и завязать разговор с якобы случайно встреченным афридием. Но работа в Бала-Хиссаре имела свои преимущества, и недавно Аш узнал одну вещь, о которой в резиденции еще не знали: начиная с первого сентября британской миссии придется своими силами собирать корм для лошадей.

До сих пор траву для животных поставлял эмир, но скоро этой практике положат конец. Отныне добывать необходимый фураж предстоит собственным косарям разведчиков, а поскольку в целях безопасности к фуражирам, безусловно, приставят охрану из соваров, никто не сочтет странным, если Уолли решит выезжать с ними.

Неизбежная афганская стража, разумеется, будет следить за ним, но через день-другой они ослабят бдительность, и Аш получит возможность поговорить с другом, не вызывая ничьих подозрений. Таким образом они двое сумеют встретиться по меньшей мере один или два раза до окончания Рамадана, а к тому времени, коли судьба будет благосклонна, зловещая волна ненависти и беспорядков, захлестнувшая улицы Кабула несколько недель назад, наконец пойдет на убыль.

– Хорошо же начинается осень, скажу я вам! – возмущенно воскликнул Уолли. – Тебе не кажется, что эти мерзавцы могли бы предупредить нас заблаговременно? Ну не подлецы ли, а?

– Да брось ты, – сказал Уильям. – Они прекрасно знают, что у нас есть собственные косари и что они не обязаны снабжать нас кормом для лошадей, однако они бесплатно поставляли нам фураж с момента нашего прибытия. И только справедливо, что теперь, когда мы здесь обустроились и освоились, нам придется самим о себе заботиться.

– Наверное, ты прав, – признал Уолли. – Но его императорскому высочеству ничего не стоило известить нас заранее о своем намерении прекратить поставки в конце августа, а не ждать до первого сентября, чтобы сообщить нам новость, что отныне мы должны сами обеспечивать себя фуражом. Ведь такие дела с ходу не делаются, ты же понимаешь. По крайней мере, в этой стране. Если мы не хотим по уши вляпаться в неприятности, нам нужно совершенно точно знать, где можно косить, а самое главное, где нельзя, – а такие вещи нам за пять минут не выяснить.

– Ты хочешь сказать, мне не выяснить. Этим придется заниматься мне, а не тебе, – иронично заметил Уильям. – Но имеющихся у нас запасов должно хватить на добрых два дня, верно? На последней партии фуража мы продержимся до послезавтра, так что не понимаю, чем ты недоволен. Я поговорю с шефом насчет необходимости уточнить, где именно разрешается косить нашим людям, и уже через два дня на третий они с утра пораньше смогут отправиться туда и снова начать зарабатывать на жизнь честным трудом. Думаю, ты пошлешь с ними охрану?

– Тут и думать нечего, – горько сказал Уолли. – Они и шагу не ступят без охраны.

– Что, дела так плохи?

– Сам знаешь. Последние несколько недель никто из слуг не осмеливается высунуть нос за территорию резиденции: выходят только группами и предпочтительно в сопровождении двух джаванов, желательно мусульман. Даже мои сикхи и индусы давно уже не болтаются по городу. Ты хочешь сказать, что не знал этого?

– Конечно знал, мой малыш. За кого ты меня принимаешь? Может, я и старше тебя на несколько лет, но еще не впал в старческое слабоумие, не оглох и не ослеп. Просто я надеялся, что ситуация несколько улучшится после того, как половина крикливых ублюдков из Герата схватили свои денежки и дали деру отсюда.

– Полагаю, она улучшилась. Но прошло еще слишком мало времени, чтобы ощутить последствия, и мне бы в голову не пришло отправить наших косарей без охраны, выступающей в роли сторожевого пса и присматривающей за ними. Поначалу я, пожалуй, сам буду сопровождать их, чтобы убедиться, что все в порядке. Нам не нужно, чтобы они примчались обратно в казармы с пустыми руками, охваченные паникой, потому что какой-то местный патриот обозвал бедолаг нехорошими словами и запустил в них кирпичом.

– Да, такого нам не нужно, – согласился Уильям и перешел к обсуждению ряда вопросов, вставших на повестку дня после неожиданного известия, что отныне обитателям резиденции придется самостоятельно добывать корм для своих лошадей.

Данное решение стало неприятным сюрпризом, но (если не считать того, что о нем не сообщили заранее) никаких оснований для недовольства не было. Как справедливо указал Уильям, в обязанности афганского правительства не входило снабжать кормом лошадей британской миссии, тем более что у разведчиков имелись собственные косари, вполне способные добывать фураж. Уолли прекрасно понимал это, и его раздражала лишь неожиданность уведомления, казавшаяся проявлением неоправданной невежливости.

Он не видел причин, почему миссию с самого начала не поставили в известность, что услуга эта исключительно временная и в ней будет отказано в конце августа, но во всех прочих смыслах перемена представлялась не такой уж неприятной. На самом деле чем дольше он думал о ней, тем больше она ему нравилась: отныне у него появится благовидный предлог выезжать в такие уголки долины, где он еще не бывал, – и гораздо больше возможностей для встреч с Ашем.

Новость об изменениях в деле поставки фуража сообщил ему Уильям, с которым Уолли встретился, когда возвращался в офицерское собрание после утреннего обхода конюшен и казарм, и теперь Уолли направился обратно, чтобы передать информацию кавалерийским офицерам. Он пересек двор резиденции, миновал часового у ворот и вышел на узкую улочку, отделяющую резиденцию от казарменного блока.

Ведущая в казармы дверь была открыта, но он не пошел через двор джаванов, а свернул сначала направо, потом налево, прошел вдоль северной стены казарм и зашагал по залитому солнцем пыльному пространству к конюшням, расположенным в дальнем конце, в тени арсенала. По пути он, щурясь от солнца, небрежно скользнул взглядом по зарешеченным окнам высоких домов за оградой – маленьким, скрытным окнам, похожим на внимательные глаза, наблюдающие с высоких глинобитных стен за чужаками.

Никто из заметивших, как Уолли посмотрел наверх, не сказал бы, что он задержал взгляд на каком-либо конкретном окне или вообще хоть сколько-нибудь интересуется домами. Но за долю секунды он успел увидеть, что бело-голубая глиняная ваза с букетом листьев стоит на определенном окне, и задался вопросом, знает ли уже Аш, что отныне разведчики будут посылать за фуражом своих собственных косарей или (что важнее) где им разрешат косить, а также увидел ли он в этом превосходную возможность для дальнейших встреч.

Последняя партия фуража, присланная эмиром, была большой, и джамадар Дживанд Сингх, старший индийский офицер кавалерии, посчитал, что ее хватит еще на два-три дня и косарям нет нужды выходить на работу раньше.

– Но нужно подумать о зиме, – сказал Дживанд Сингх, – и, если люди не врут и долину действительно заносит четырехфутовым слоем снега, нам нужно сделать огромные запасы сена. А для них потребуется место.

– «Довольно для каждого дня своей заботы»[38], джамадар-сахиб, – весело процитировал Уолли. – Еще только первый день осени, а снег выпадет лишь в конце ноября. Но я поговорю сегодня с бара-сахибом и скажу, что нам понадобится еще один склад и место для его постройки.

– Вон там, – мрачно сказал Дживанд Сингх, кивком указывая на огороженный отлогий участок земли, известный под названием Кулла-Фи-Аранджи, который находился сразу за территорией миссии и был отделен от нее низкой глинобитной стеной. – Неплохо бы получить разрешение построить склад на этом месте. Таким образом мы преградим доступ разным бездельникам, ворам и бадмашам, которые проходят через него на нашу территорию, когда им вздумается.

Уолли круто повернулся и пристально уставился на пустырь. Его всегда беспокоила легкость, с какой любой желающий мог проникнуть на территорию миссии.

– Неплохая мысль, ей-богу… – негромко пробормотал он по-английски. – Почему мне раньше не пришло это в голову? Не стены, а склады. Прочные, добротно построенные складские здания. И возможно, еще несколько домов для слуг. Интересно…

Он тщательно обдумал вопрос и позже за чаепитием обсудил его с Рози, который согласился, что для обеспечения большей безопасности территории действительно следует ограничить доступ на нее единственным входом – предпочтительно узким, который можно перегородить крепкими воротами, – вместо нынешних полудюжины улочек и широких пустырей, через которые можно прогнать стадо коров.

– И никто, – медленно проговорил Уолли, – не сможет обвинить нас в том, что мы оскорбляем наших хозяев, возводя защитные стены и баррикады, если мы попросим разрешения построить склад для хранения фуража и, возможно, еще два-три дома для слуг, чтобы… чтобы они не жили в такой тесноте.

– Не дома для слуг, – задумчиво сказал Рози. – А большой амбулаторный пункт. Я возьму это на себя. Да, это неплохой план, и если шеф одобрит…

– Конечно одобрит. Ему не больше, чем нам, нравится жить на такой безнадежно уязвимой территории. Он просто не хочет расстраивать эмира требованием возвести прочные стены вокруг нашей лавочки, и я его понимаю. Но эта идея – совсем другое дело, и если кто и может заставить эмира согласиться с ней, то только сэр Луи. Они теперь лучшие друзья и почти каждый день ведут долгие сладкие беседы, чем, собственно говоря, и занимаются в данный момент. Нам в любом случае понадобятся дополнительные склады, так что все пройдет как по маслу. Я попробую поговорить с шефом, когда он вернется из дворца. После бесед с эмиром он всегда пребывает в хорошем настроении.

Но, как верно сказал любимый поэт и соотечественник Уолли, «прекрасный план по воле рока не преуспеет»[39]. Сэр Луи вернулся из дворца гораздо позже обычного и в столь дурном расположении духа, что Уолли решил: сейчас как раз тот случай, когда младшим офицерам следует держаться на виду, но не лезть с разговорами.

Обычно, когда сэр Луи наносил светский визит во дворец, он оставался там около часа и возвращался в превосходном настроении, особенно если предметом беседы являлась (как сегодня) запланированная поездка по северным провинциям, которой эмир ждал с таким же нетерпением. Уже была назначена дата отъезда и велись многочисленные приготовления, и сегодня вечером они собирались обговорить последние детали, как вдруг эмир внезапно сообщил, что не поедет…

Не может идти и речи о том, чтобы он покинул столицу в столь беспокойное время, заявил Якуб-хан. Мыслимо ли уезжать сейчас, когда у него нет никакой уверенности, что полки в Кабуле будут вести себя должным образом? Когда несколько провинций охвачены восстанием, когда кузен Абдур Рахман (протеже русских, живущий под их покровительством) замышляет вторгнуться в Кандагар и свергнуть эмира с престола, а брат Ибрагим-хан интригует против него с той же целью? У него нет денег и мало влияния, и если он покинет Кабул хотя бы на неделю, то как пить дать никогда уже не вернется. При существующих обстоятельствах его добрый друг сэр Луи в полной мере поймет сложность его положения и согласится, что от всяких мыслей о поездке следует отказаться…

Казалось бы, сэр Луи (прекрасно понимавший все трудности эмира и в течение последних нескольких недель самолично докладывавший о них в ряде официальных телеграмм и депеш) первый должен был согласиться с необходимостью отменить поездку, однако такого не случилось. Он страшно расстроился, поскольку видел в намеченной поездке сочетание имперского прогресса – публичной демонстрации дружбы и доверия, ныне установившихся между Великобританией и Афганистаном, – и деликатного напоминания о победе Британии в недавней войне. Вдобавок он потратил уйму времени, обдумывая планы данного мероприятия и готовясь к нему, и гнев, вызванный внезапным отказом эмира, усиливался неприятным подозрением, что он окажется в глупом положении, когда различные должностные лица, которым писал он сам или Уильям от его имени, узнают, что поездка вообще не состоится.

Как следствие, он затеял спор и изо всех сил постарался переубедить эмира. Но никакие доводы не возымели на Якуб-хана ни малейшего действия, и наконец, осознав, что он вот-вот потеряет самообладание, сэр Луи завершил разговор и вернулся в резиденцию злой как черт.

Уолли заметил это и, мудро рассудив, что сейчас не время поднимать новые вопросы, решил ничего не говорить о возможности повысить обороноспособность территории путем строительства складских зданий и амбулаторного пункта. Он ограничился тем, что спросил у Уильяма, выяснил ли тот, где им разрешено заниматься покосом.

Уильям выяснил: в их полное распоряжение предоставлялся чарман, невозделанные пастбищные земли, составлявшие значительную часть Кабульской равнины, и им было предложено начать рядом с деревней Бен-и-Хиссар, расположенной неподалеку от крепости.

– Я сказал, что мы пошлем туда наших косарей утром третьего числа. То есть послезавтра, – пояснил Уильям. – Они спросили, потому что собираются приставить к ним охрану, хотя прекрасно знают, что мы приставим к ним свою собственную охрану. Впрочем, оно и к лучшему. Нам не нужны неприятности с деревенскими жителями, которые потом заявят, что наши парни зашли на их поля и уничтожили их урожай, а покуда эскадрон афганской кавалерии будет наблюдать за происходящим, такое вряд ли случится.

Уолли согласился с ним: неприятно, конечно, когда за тобой неотступно следуют афганские солдаты, но их присутствие послужит залогом того, что даже самый агрессивный крестьянин хорошенько подумает, прежде чем швырнуть камень в чужаков. Тем не менее он намеревался лично сопровождать косарей, чтобы удостовериться, что они держатся поодаль от возделанных угодий, а также чтобы обследовать окрестности и изучить поведение афганских стражников с точки зрения того, насколько легко – или насколько сложно – будет встречаться и разговаривать с Ашем во время таких вылазок.

Он склонялся к мысли, что устраивать встречи не составит труда, как только впечатление новизны сотрется и заготовка фуража на чармане станет обычным делом. «Однако Ашу не стоит являться туда в первый же день, – решил Уолли. – Косари будут выходить на работу через день, афганцам очень скоро прискучит следить за ними, и потом все будет проще простого».

Только на следующий день Уолли пришло в голову, что никому не станет хуже, если Аш случайно проедет мимо Бен-и-Хиссара, скажем, утром пятого числа, чтобы получить представление об обстановке и оценить возможности, которые она дает.

Мельком взглянув на дом мунши, Уолли успел убедиться, что в настоящий момент Аш там работает. Он подошел к странствующему торговцу, установившему лоток на границе территории миссии, и купил полдюжины апельсинов, пять из которых позже выложил в ряд на наружном подоконнике в своей гостиной, а потом аккуратно затворил внутренние ставни. Окно комнаты выходило на крышу сикхской казармы, в сторону конюшен и арсенала, и апельсины, ярко выделявшиеся на фоне белых ставень, были видны со значительного расстояния.

Аш не нуждался ни в каких указаниях. Если он еще не знал, куда должен отправиться Гамильтон-сахиб, то без труда узнает – и непременно там появится, коли сумеет выбраться. А коли не сумеет, значит, приедет в следующий раз, а так как это будет седьмого числа, есть основания надеяться, что они отправятся на чарман без афганских стражников. Седьмого будет пятница, священный день отдыха у мусульман, и, если повезет, все они будут молиться в одной из городских мечетей.

За завтраком сэр Луи все еще был не в духе, а поскольку обычный поток посетителей, надеющихся на продвижение по службе или подающих жалобы на эмира либо на какого-нибудь из министров, не оставил посланнику ни единой свободной минуты до конца рабочего дня (после чего он поехал стрелять куропаток с одним из местных землевладельцев), Уолли так и не представилось возможности поднять вопрос о строительстве складских зданий. Впрочем, он не особо расстроился. Он по-прежнему считал свой план превосходным, но внутренний голос предупреждал его, что сэр Луи в нынешнем своем настроении с ходу отвергнет сию блестящую идею, а потому он упомянул о ней только Уильяму, который, будучи штатским лицом, причем в настоящее время занятым по горло, совершенно не интересовался вопросами, жизненно важными с точки зрения профессионального военного.

Уильям ясно сознавал шаткость положения британской миссии и не хуже Уолли понимал, насколько плохо защищена территория, предоставленная эмиром. Но он, как и Каваньяри, был убежден, что при существующих обстоятельствах ни о какой обороне в понимании человека военного не может идти и речи, а следовательно, необходимо прибегнуть к иным мерам безопасности. К дипломатичности и осторожному, постепенному формированию доброжелательного к себе отношения. К терпеливой борьбе с подозрительностью и враждебностью и налаживанию дружеских связей. А в первую очередь к сохранению самообладания и демонстрации полной уверенности в своих силах.

Возможно, благодаря усилиям, приложенным в этом направлении, они сумеют преодолеть все трудности и уцелеть там, где материальные стены из кирпича и штукатурки в случае вооруженного нападения выстоят всего лишь пару часов. Поэтому Уильям отнесся к идее строительства складов не так восторженно, как надеялся Уолли, хотя и пообещал выведать мнение сэра Луи на сей счет и, похоже, считал вполне вероятным, что тот отреагирует положительно: в конце концов, оборона или нет, им действительно нужно запастись фуражом на несколько месяцев, пока Кабул будет лежать под снегом. Но с другой стороны, до зимы еще далеко.

Прохладное отношение Уильяма к «превосходному плану» расстроило Уолли, но он утешился мыслью, что, если сэр Луи согласится и эмир даст разрешение, на строительство уйдет немного времени. А как только склады будут готовы, он станет гораздо меньше беспокоиться за своих солдат и офицеров, за безопасность и благополучие которых несет личную ответственность и которые в свою очередь обязаны защищать всех до единого людей на территории миссии, начиная от посланника и кончая самым ничтожным метельщиком.

Позже, возвращаясь в офицерское собрание после разговора с джамадаром Дживанд Сингхом насчет снаряжения группы фуражиров, он бросил взгляд на дом мунши и с удовлетворением увидел, что глиняная ваза сдвинута с середины подоконника в правый угол, что означало «могу сделать» (ваза в левом углу означала обратное).

Уолли вернулся в резиденцию, насвистывая «Маленького менестреля», и, поднявшись в свои комнаты, убрал пять апельсинов, выложенных немного раньше на окно гостиной.

В тот вечер посланник отправился стрелять куропаток и взял с собой секретаря, а лейтенант Гамильтон и майор медицинской службы Келли, не приглашенные на охоту, в сопровождении двух соваров и неизбежной афганской охраны выехали из крепости и двинулись вдоль берега реки Кабул к старому британскому военному городку близ Шерпура.

Погода стояла теплая и ясная; ветер едва дул, но легких дуновений хватило, чтобы пыль поднялась с земли и повисла в воздухе тончайшей пеленой, и закат даже при безоблачном небе был одним из самых живописных, какие Уолли созерцал когда-либо.

Видевший Кабул только в разгар лета, он никогда не понимал, почему Аш в таком восторге от него, и мог лишь предположить, что, поскольку друг влюблен и живет там с Джули, он смотрит на все сквозь розовые очки – так тысячам влюбленных, проводящих медовый месяц в дешевых меблированных комнатах, сырые приморские городишки или туманные индустриальные города представляются райскими садами.

Снежные пики, конечно, хороши, но ни один из них, по мнению Уолли, не шел ни в какое сравнение с ошеломляюще прекрасной горой Нангапарбат, «Нагой богиней», какой он впервые увидел ее на закате с горного склона над Барамуллой. Ему также никогда не пришло бы в голову сравнивать равнины вокруг Кабула с пленяющей воображение Кашмирской долиной с ее озерами, испещренными лотосом, извилистыми ручьями, затененными ивняком, обилием цветов и деревьев, могольскими садами. Но сейчас у него вдруг словно открылись глаза, и он впервые увидел Кабул и окрестности не как суровую безотрадную местность с преобладанием серовато-коричневых тонов, но как дивный край, красивый дикой, живописной красотой, от которой дух захватывает.

Сочетание заката, пыли и дыма костров превратило долину в золотое море, из которого ближние каменистые холмы и зубчатые оснеженные гряды поодаль вздымались ярусами блистающего великолепия, облитые пламенем догорающего дня и пылающие, точно драгоценности Савы, на фоне опалового неба. Возносящиеся к небу остроконечные вершины походили на шпили и башни некоего мифического города – Валгаллы или Небесного Иерусалима…

– «А город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями»[40],– тихо пробормотал Уолли.

– Что ты сказал? – спросил Рози, оборачиваясь.

Уолли покраснел и сконфуженно ответил:

– Да так, ничего… Я имел в виду, это похоже на описание Святого Города, правда ведь? Ну, из «Откровения». В смысле, горы. Там еще говорится про яспис, сапфир, халкидон, хризолит, аметист… и жемчужные ворота…

Его спутник обозрел окрестности и, обладая умом более прозаичным, заметил, что ему это больше напоминает эффектную смену декораций в пантомиме. «Мило», – одобрил Рози и добавил, что он в жизни не поверил бы, что этот Богом забытый уголок мира может выглядеть совсем не отталкивающе.

– Аш часто говорил о горе Дур-Хайма, – задумчиво произнес Уолли, не сводя завороженного взгляда с блистающего великолепия снежных пиков. – Далекие Шатры… Я никогда прежде не понимал…

Он умолк, и Рози с любопытством спросил:

– Ты, случайно, не Панди Мартина имеешь в виду? Вы с ним вроде дружили?

– Дружим, – коротко поправил Уолли.

Он не собирался упоминать имя Аша и разозлился на свой болтливый язык: хотя Рози никогда не служил с Ашем, он наверняка много слышал о нем и мог начать задавать неуместные вопросы о нынешнем местонахождении Аша.

– Незаурядный малый, по общему мнению, – заметил Рози. – Я встречался с ним лишь однажды, в семьдесят четвертом году, – он появился в Мардане с тяжелым ранением головы, и мне пришлось его латать. Тогда, помнится, я уже год как служил в корпусе. Он мало разговаривал. Но в ту пору Панди был не в лучшей форме, а как только он оправился, его спешно отправили в Равалпинди. Но я слышал, одно время он жил в Кабуле, а потому предположил, что гора, о которой он говорил тебе, находится здесь. Они великолепны, правда?

Уолли кивнул и не стал опровергать предположение насчет Дур-Хаймы. Он погрузился в молчание, созерцая величественную панораму Гиндукуша, явленную взору в мельчайших деталях с поразительной ясностью: даже самые мелкие складки, самые незначительные зубцы, все до единого ущелья и высокие пики виделись так отчетливо, словно он смотрел на них в бинокль – или через око Божье. И внезапно он понял, что это один из тех моментов, которые по неизвестной причине запоминаются навсегда, намертво врезаясь в память, и остаются с человеком, когда воспоминания о многих более важных минутах жизни тускнеют, блекнут и бесследно исчезают.

Свет угасал, и долина погружалась в тень, а высокие снежные гребни загорались ярким пламенем. Уолли вдруг пришло в голову, что он никогда прежде не сознавал, сколь прекрасен этот мир, сколь чудесен. Пусть человек изо всех сил старается испортить и осквернить его, но каждый куст, каждый камень и каждая сухая ветка по-прежнему «пылают огнем Божьим». «Ах, как хорошо быть живым!» – подумал Уолли, внезапно охваченный ликованием и восторгом, наполнившими душу уверенностью, что он будет жить вечно…

Деликатное покашливание одного из соваров вернуло его на землю и напомнило, что кроме Амброуза Келли здесь присутствуют и другие люди, а также что сейчас Рамадан, а потому эскорту и афганской охране не терпится вернуться в казармы вовремя, чтобы успеть прочитать обычные вечерние молитвы, прежде чем заход солнца позволит разговеться.

– А ну, Рози, давай кто первый до реки!

Он повернул прочь от руин старого военного городка и, пустив лошадь в галоп, со смехом поскакал обратно к Бала-Хиссару, вырезавшемуся черным силуэтом на фоне ярко-золотого вечернего неба.

Аш, покинувший крепость несколько позже обычного, проходил мимо, когда маленькая группа разведчиков въезжала в ворота Шах-Шахи. Но Уолли не увидел друга. Солнце все еще стояло над горизонтом, но Бала-Хиссар накрывала тень, и воздух под темной аркой ворот был до такой степени насыщен пылью и дымом, что Аш остался незамеченным. Он услышал, как Келли говорит:

– Ты мне должен бутылку рейнвейна, юный Уолтер, и, ей-богу, она придется очень кстати: я умираю от жажды.

А потом они оба скрылись из виду.

Аш тоже томился жаждой, поскольку роль Сайед Акбара обязывала соблюдать пост. Вдобавок всем работникам мунши сегодня пришлось изрядно потрудиться: один из расквартированных в Бала-Хиссаре полков, Ардальский полк, совсем недавно прибывший из Туркестана, потребовал жалованье за три месяца и это требование, удивительное дело, пообещали удовлетворить завтра. Мунши в числе прочих получил приказ произвести все необходимые приготовления, и Аш и другие ликхни валлахи (писцы) корпели весь день, составляя списки имен и званий вкупе с различными суммами, причитающимися каждому человеку, и подсчитывая общую сумму, которую надлежит взять из государственной казны.

Справиться с делом было бы нетрудно, когда бы приказ поступил заблаговременно, но из-за недостатка времени и в силу того, что работать приходилось на пустой желудок – и по большей части в жаркой и душной клетушке, – задача оказалась весьма и весьма нелегкой. От полдневного отдыха пришлось отказаться, и Аш изнемогал от усталости и жажды ко времени, когда работа была закончена и он смог убрать с окна бело-голубую вазу и вернуться в дом сирдара, к Анджули. Но несмотря на усталость, он испытывал огромное облегчение и внезапный прилив надежды и оптимизма.

Назначенная на завтра выплата жалованья Ардальскому полку свидетельствовала, что эмир и министры наконец поняли: иметь голодную и мятежную армию гораздо опаснее, чем не иметь вовсе никакой, – и, несмотря на все свои заявления об отсутствии средств, все же решили найти деньги, пока очередной полк не взбунтовался. Это был огромный шаг в нужном направлении, и Аш видел в нем добрый знак.

Он радовался и по поводу Уолли, чей сегодняшний условный сигнал показывал, что у них одинаковый ход мыслей. Это обстоятельство само по себе воодушевляло чуть ли не так же, как история с Ардальским полком. Душу грело сознание, что они скоро увидятся и теперь, когда опасность восстания, угрожавшая иностранцам в крепости, практически устранена, снова смогут разговаривать на «приятные темы».

Новость о предстоящей выплате жалованья полкам пролетела по Кабулу, точно свежий ветер, остудив накаленную атмосферу и развеяв клокочущую мрачную ярость, долго там копившуюся, и Аш чувствовал благоприятную перемену каждым нервом своего существа. Когда он отступил в сторону в тени ворот Шах-Шахи, пропуская Уолли и доктора Келли, и услышал смех Уолли в ответ на слова доктора, он заразился радостным настроением друга и моментально воспрял духом. Он вдруг забыл про усталость и жажду и пошел дальше более легким шагом по грунтовой дороге за наружной стеной крепости и узким городским улицам, впервые за много месяцев ощущая, что вечерний воздух дышит миром и спокойствием.

Посланник и секретарь вернулись с охоты в равно приподнятом настроении: вечерняя вылазка успокоила сэра Луи и заставила на время забыть о раздражении, вызванном внезапным отказом эмира от осенней поездки по северным провинциям. Он был превосходным стрелком, и землевладелец, устраивавший охоту, заверил его, что с наступлением прохладной погоды дичи станет гораздо больше.

– Коли так, – сказал сэр Луи за ужином тем вечером, – мы сможем почти всю зиму питаться жареной утятиной и гусятиной.

Он повернулся к Уолли и задал вопрос насчет фуражиров, отправляющихся на покос завтра утром. Услышав, что лейтенант Гамильтон намерен сопровождать их и проследить за тем, чтобы они не сунулись ненароком, куда не следует, сэр Луи соизволил одобрить такой план и предложил на всякий случай взять с собой майора Келли.

Рози радостно изъявил готовность присоединиться к нему, и Уолли ничего не оставалось, кроме как согласиться, хотя он не пришел в восторг от этого, ведь если Рози возьмет за обыкновение сопровождать его, встречаться с Ашем будет трудно. Впрочем, с этим он разберется позже: в данный момент он собирался поднять более важный вопрос о фураже на зиму и о складах для хранения оного. Но сэр Луи завел с доктором Келли разговор о предстоящей утиной охоте, после чего они перешли к обсуждению особенностей охоты в графстве Даун и воспоминаниям об общих знакомых в Баллинахинче. Затем беседа приняла общий характер, а сразу после ужина сэр Луи удалился в свои комнаты в доме посланника, чтобы сделать очередную запись в дневнике. Поэтому тем вечером Уолли не сумел поговорить о складах.

Даже если бы он получил такую возможность, сэр Луи вряд ли принял бы идею на ура. Хорошее настроение, порожденное приятной вечерней вылазкой, стало еще лучше, когда незадолго до ужина заслуживающий доверия агент сообщил, что завтра Ардальский полк придет строем, дабы сполна получить все задержанное жалованье. Эта новость взбодрила сэра Луи так же, как Аша, ибо укрепила его в уверенности, что деньги могут найтись и найдутся и что теперь, когда армии выплатят все долги, в Кабуле воцарится закон и порядок. Он немедленно велел Уильяму отправить завтра с утра пораньше традиционную телеграмму с сообщением, что в Кабульской резиденции все в порядке, и в данных обстоятельствах его не особо заинтересовал бы план повышения обороноспособности резиденции таким окольным, сложным путем.

«Я спрошу у Аша мнение на сей счет, – решил Уолли позже вечером, готовясь отойти ко сну. – Аш рассудит, будет ли от этого какая-нибудь польза, и, если он сочтет все это полной ерундой, а меня чокнутым, я прикушу язык». Он прочитал молитву и погасил лампу, хотя лег в постель не сразу.

Разговор за ужином напомнил Уолли о доме, и он подошел к окну, устремил взгляд вдаль поверх темного двора и плоской крыши дома посланника и стал думать об Инистиоге.

За наружной стеной крепости простиралась долина, пересеченная бледной извилистой лентой реки Кабул, а за ней и за складчатыми холмами, серыми в свете звезд, вздымались могучие мрачные твердыни Гиндукуша. Но сейчас Уолли видел перед собой реку Нор и снова находился в Инистиоге. Он видел милые сердцу знакомые поля, леса и голубые холмы Килкенни… и там стояла не гробница Шах-Шахи, а маленькая церквушка в Донахади… и там далеко в небе мерцали не снега, а белые облака, безмятежно плывущие высоко над горами Блэкстейрс в Карлоу…

«Интересно, – подумал лейтенант Уолтер Гамильтон, кавалер ордена “Крест Виктории”, двадцати трех лет от роду, – почему генералы всегда выбирают название одной из выигранных битв, когда получают звание пэра? Я поступлю иначе. Я выберу Инистиог… Фельдмаршал лорд Гамильтон Инистиогский, кавалер ордена “Крест Виктории”, ордена Подвязки, ордена Бани первой степени, ордена “Звезда Индии” третьей степени… Интересно, позволят ли мне поехать на родину, чтобы принять награду из рук королевы? Или мне придется ждать своей очереди на отпуск домой?.. Интересно, женюсь ли я когда-нибудь?..»

Вряд ли он женится – по крайней мере, до тех пор, пока не встретит такую женщину, как Джули, что представлялось маловероятным. Ашу следовало бы отправить ее из Кабула: по слухам, в городе слишком много случаев холеры. Он должен поговорить с ним об этом в среду. Будет здорово снова увидеться с Ашем, и, если повезет…

Широкий зевок прервал ход его мыслей. Уолли рассмеялся и улегся в постель, чувствуя себя страшно счастливым.

На следующее утро солнце еще не взошло, когда сэр Луи, всегда рано встававший, отправился на обычную верховую прогулку в сопровождении Амал Дина, своего саиса, четырех соваров из разведчиков и полудюжины солдат эмирской кавалерии.

Почтовый курьер выехал еще раньше с телеграммой, которая будет отправлена из Али-Кхела в Симлу. А немногим позже процессия из двадцати пяти косарей с веревками и серпами также выступила из крепости под охраной коте-дафадара Фаттех Мухаммеда, соваров Акбар-шаха и Нараин Сингха из разведчиков, а также четырех афганских солдат.

Уолли и Амброуз Келли выехали через двадцать минут, когда Аш, рано пришедший на службу в связи с предстоящей выплатой жалованья, выставлял глиняную вазу на окно. Он проводил двух мужчин взглядом и пожалел, что не может присоединиться к ним. Воздух на равнине прохладный и свежий, тогда как здесь он уже стал спертым и теплым, а на большом пустыре у дворца, куда скоро явится Ардальский полк за жалованьем, будет еще жарче: там нет спасения от палящих солнечных лучей и вдобавок воздух нездоровый, поскольку туда выбрасывают мусор и пищевые отходы.

Аш вздохнул, завидуя Уолли и его спутнику, которые встретят рассвет по пути через росистые поля, раскинувшиеся по берегам реки, тополиные, чинаровые и ореховые рощи, окружающие Бен-и-Хиссар, и поросший густой травой широкий чарман за деревней. Безоблачное небо все еще заливала предрассветная опаловая бледность, и на земле неопределенного оттенка между сизым и песочным еще не лежали тени. Но скрытое за горизонтом солнце уже окрасило в нежный абрикосовый цвет снега высоко над серыми грядами. Сегодня будет чудесный день, «день для распевания гимнов», как сказал бы Уолли.

Вспомнив музыкальные утра в Равалпинди, Аш улыбнулся и начал напевать себе под нос «Все прекрасно и чудесно в Божьем мире», но тут же осекся, со страхом осознав: он делает нечто настолько чуждое природе писца Сайед Акбара, что, если бы кто услышал его, разоблачения было бы не миновать.

Вот уже больше года он постоянно следил за собой, тщательно следил, чтобы никаким случайным словом или поступком не вызвать подозрений, но в последнее время решил, что вероятность совершить подобную оплошность слишком мала, ибо он на самом деле стал Сайед Акбаром. Однако сейчас он понял, что это не так, и внезапно почувствовал острое желание прекратить притворяться и стать самим собой – только самим собой. Но кем именно? Кто он такой? Аштон? Ашок? Акбар? Кто из них – он? От каких двух своих «я» он может отказаться? Или ему навсегда суждено остаться сочетанием всех трех, соединенных между собой, как… «сиамская тройня»?

Коли так, найдется ли в мире место, где он и Джули смогут жить, свободные от необходимости осторожничать и притворяться? Где им не нужно будет играть роли, как они делают теперь, вынужденные постоянно сохранять бдительность, чтобы не совершить какую-нибудь мелкую промашку, которая, изобличив в них самозванцев, подвергнет опасности их жизни? Промашку вроде той, какую он совершил сейчас, начав напевать английский церковный гимн. Он с ужасом подумал, что мог бы сделать это, даже находясь в комнате не один, и лишь по чистому везению его никто не услышал. Эта мысль глубоко потрясла Аша, и, когда он отвернулся от окна, чтобы собрать счетные книги, которые понадобятся мунши, он заметил, что руки у него холодные и слегка дрожат.

Солнце уже взошло, когда Уолли со своими спутниками достиг окраины Бен-и-Хиссара и, держась поодаль от деревни и окрестных полей, выбрал участок невозделанного чармана, где косари могли собрать необходимое количество фуража, не посягая на права местных крестьян.

– Бог ты мой, какой чудный день! – выдохнул Уолли, приведенный в благоговейный трепет ослепительным блеском утра. Ночью выпала обильная роса, и каждый листик, каждая веточка и травинка были усыпаны бриллиантами, сверкающими и переливающимися в свете солнца, а Бала-Хиссар, купавшийся в ярких лучах, походил на дворец Кубла-хана на золотом холме. – Ты только посмотри, Рози! Кто бы поверил, глядя отсюда, что это всего лишь крысиное гнездо, состоящее из глинобитных развалюх и полуразрушенных стен?

– Не говоря уже о грязи, вони и нечистотах, – проворчал Рози. – Не забывай об этом. Просто чудо, что все мы еще не перемерли от тифа и холеры. Но спору нет: отсюда Бала-Хиссар выглядит потрясающе, а поскольку желудок у меня пустой, как барабан, я предлагаю предоставить этих ребят самим себе и вернуться туда поскорее. Если, разумеется, ты не считаешь, что нам нужно задержаться здесь еще немного.

– Господи, да нет, конечно! Теперь с ними будет все в порядке. К тому же шеф сказал, что сегодня утром хочет позавтракать на час раньше – без четверти семь, самое позднее. В восемь у него встреча с какой-то местной «шишкой».

Уолли повернулся к коте-дафадару и велел препроводить косарей в Бала-Хиссар прежде, чем солнце начнет припекать вовсю, а потом, отдав честь эскорту и солдатам эмира, галопом поскакал прочь, распевая: «Взойди, о страж, на крепостную стену! О воин, опояшься ты мечом!»

Аш редко ошибался по поводу Уолли.

– Сбавь ход, юный безумец, – призвал Рози, когда они пересекли чарман и лошади, достигнув земляного вала, за которым скрывался арык, перемахнули через препятствие так, словно это была живая изгородь со рвом в далеком Килдаре, и снова оказались на возделанной территории.

Уолли неохотно натянул поводья, и они подъехали к крепости легким галопом и въехали в ворота Шах-Шахи шагом. Они ненадолго остановились под аркой, обменялись воинскими приветствиями с афганскими часовыми и перекинулись парой слов с проходящим мимо сипаем из пехоты разведчиков, неким Мухаммедом Достом, который объяснил, что направляется на Кабульский базар, чтобы договориться о покупке муки для эскорта.

Тот факт, что он шел на базар без сопровождающих и явно не переживал по данному поводу, свидетельствовал, как сильно изменилась к лучшему обстановка в городе в последнее время. Оба офицера поняли это и вернулись в резиденцию, воодушевленные уверенностью, что отныне жизнь в Кабуле станет куда приятнее, чем они предполагали.

Сэр Луи, вернувшийся с утренней верховой прогулки раньше их, успел принять ванну и переодеться и расхаживал взад-вперед по двору. Обычно неразговорчивый до завтрака, сегодня он принялся живо обсуждать планы на зиму и пребывал в таком хорошем настроении, что Уолли, собравшись с духом, поднял наконец вопрос о запасах фуража и дополнительных складах, которые потребуются для хранения оных, указав, что на отлогом участке земли Кулла-Фи-Аранджи достаточно места для нескольких складских зданий, но предусмотрительно промолчав насчет их оборонного значения. Сэр Луи согласился, что проблему надо как-то решать, и передал дело в ведение Уильяма, который состроил Уолли гримасу и вежливо сказал, что разведчики наверняка найдут место для пары стогов сена рядом с конюшнями.

В нескольких сотнях ярдов от них, в здании, выходящем на пустырь, где должна была состояться выплата жалованья, генерал Дауд-шах, главнокомандующий афганской армией, расположился у открытого окна, откуда мог наблюдать за происходящим, а под ним, на первом этаже, на утопленной узкой веранде, тянущейся по всему фасаду здания, в числе прочих мелких сошек сидел на корточках Аш и наблюдал, как мунши и несколько низших должностных лиц возятся со счетными книгами, пока на пыльном пустыре собираются люди.

В целом настроение было праздничным, и ни намека на военную выправку или дисциплину не чувствовалось в служащих Ардальского полка, которые не спеша подходили по двое, по трое, переговариваясь, смеясь и не предпринимая попыток построиться. Они напоминали толпу обычных горожан на ярмарке, поскольку были не в форменной одежде и имели при себе только такое оружие, какое берет с собой любой подданный эмира, выходя из дома, а именно тулвары и афганские ножи – Дауд-шах предусмотрительно приказал сдать все огнестрельное оружие и боеприпасы на хранение в арсенал, и даже солдаты и офицеры Гератского полка, несшие там охрану, подчинились приказу.

Солнце уже стояло довольно высоко над горизонтом и, хотя еще не было семи, припекало достаточно сильно. Аш порадовался спасительной тени от крашеной крыши и резных деревянных арок веранды, и еще больше – тому, что покрытый циновками пол находится на высоте добрых шести футов от земли, а потому сидящие там смотрят на толпу сверху и не задыхаются от тяжелого запаха немытых человеческих тел.

Вдобавок это давало возможность рассмотреть лица стоящих внизу людей, и Аш почувствовал внезапный укол тревоги, узнав одного из них – тщедушного тощего человечка с крючковатым носом и горящими глазами фанатика, который вообще не имел права здесь присутствовать, не будучи ни солдатом, ни жителем Бала-Хиссара. Это был факир Бузург-шах, известный Ашу как пламенный агитатор, ненавидящий всех кафиров лютой ненавистью и неустанно призывающий к джихаду. Аш спросил себя, что привело сюда факира сегодня утром и не надеется ли он посеять смуту среди солдат Ардальского полка, как прежде посеял среди гератцев. Оставалось только надеяться, что почва окажется не такой плодородной.

Аш гадал, сколько времени продлится мероприятие и позволит ли ему мунши уйти после этого с работы, когда тучный чиновник казначейства поднялся на ноги и занял позицию на верхней ступеньке центральной лестницы, ведущей на веранду. Подняв пухлую руку, он потребовал тишины, а когда она установилась, объявил, что, если люди выстроятся в очередь и будут подходить один за другим к лестнице, они получат свое жалованье, но… – здесь он умолк и раздраженно хлопнул ладонями, дабы пресечь одобрительный гул толпы, – но им придется удовольствоваться жалованьем за один месяц, а не за три, как было обещано, потому что в казне недостаточно денег, чтобы выплатить всю требуемую сумму.

Новость была встречена гробовой тишиной, которая по ощущениям продолжалась несколько томительно долгих минут, но в действительности, вероятно, не долее двадцати секунд. А потом поднялся страшный шум и гвалт: служащие Ардальского полка хлынули вперед, толкаясь, крича и осыпая бранью тучного господина и его товарищей на веранде, истошно орущих в ответ, что лучше взять, сколько дают, пока есть такая возможность, – казну уже опустошили, чтобы выплатить им хотя бы месячное жалованье, и в ней не осталось ровным счетом ничего, ни единой пайсы. Неужели непонятно? В казне нет денег – они могут прийти и самолично убедиться в этом, коли не верят.

Взрыв гнева, которым было встречено последнее заявление, напоминал злобный рев гигантского тигра, голодного, яростного и жаждущего крови. У Аша до предела напряглись нервы, и он испытал искушение броситься бегом в резиденцию и предупредить о вспыхнувших здесь беспорядках. Но на узкой веранде теснилось столько народа, что уйти незаметно представлялось делом нелегким; а кроме того, данный конфликт происходил между афганским правительством и его солдатами и никак не касался британской миссии, которая в любом случае уже предупреждена об опасности громким шумом, наверняка слышным даже в городе.

Вскоре шум усилился.

Зычноголосый мужчина в первых рядах толпы проревел: «Дам-и-чарья!» – «Денег и хлеба!» – и толпа подхватила клич. Через несколько секунд половина всех собравшихся хором скандировала эти слова, и громовое эхо голосов раскатывалось под арками веранды, сотрясая самые стены здания. «Дам-и-чарья! Дам-и-чарья! Дам-и-чарья!..»

Потом внезапно полетели камни: обманутые солдаты нагибались, подхватывали с земли это сподручное, освященное временем оружие и швыряли в верхние окна, где сидел главнокомандующий. Один из генералов Дауд-шаха и несколько ардальских офицеров, стоявших группой у центральной лестницы, бросились в толпу, пытаясь успокоить, угомонить людей и призывая вспомнить, что они не дети малые и не какие-нибудь там хулиганы. Но перекрыть рев толпы оказалось невозможным, и вскоре один из них пробился обратно и, растолкав испуганных чиновников на веранде, вбежал в здание и попросил главнокомандующего спуститься вниз и лично поговорить с людьми, чтобы привести их в чувство.

Дауд-шах не колебался ни минуты. В последнее время он претерпел много оскорблений от солдат афганской армии, и всего несколько дней назад гератские полки освистали и осмеяли его, выступая из города. Но он был человеком бесстрашным и не имел привычки искать спасения в бездействии. Он тут же сошел вниз, решительно прошагал к центральной лестнице и вскинул руку, требуя тишины.

Солдаты Ардальского полка разом бросились вперед и сбили с ног, и ему пришлось отчаянно отбиваться от людей, которые стащили его с веранды и набросились на него, точно стая голодных волков на антилопу.

Все на веранде мигом повскакали на ноги, и Аш в том числе. Он находился слишком далеко, чтобы увидеть происходящее, и никак не мог протолкнуться вперед, зажатый в толпе охваченных ужасом штатских: писцов, чупрасси и прочих мелких служащих, которые создавали страшную давку, пытаясь либо пробиться вперед, чтобы получше рассмотреть сцену расправы над главнокомандующим, либо протолкнуться назад, чтобы укрыться в здании.

Сам Аш колебался, уйти или остаться. Но войска были в таком настроении, что любого гражданского, который захочет сбежать и попытается протолкнуться сквозь толпу на пустыре, солдаты наверняка изобьют так же жестоко, как избивают Дауд-шаха, а посему казалось разумным остаться на месте и ждать дальнейшего развития событий. Но впервые за несколько дней Аш порадовался, что имеет при себе пистолет и нож, и пожалел, что не взял с собой и револьвер в придачу, в последний момент решив, что после установления более спокойной и мирной атмосферы в Кабуле нет необходимости таскать с собой столь увесистое оружие и его можно со спокойной душой оставить в конторе, в одном из запертых ящиков, где он хранил бумаги мунши.

Это было ошибкой. Но ведь никто не предвидел подобной ситуации, во всяком случае Дауд-шах, который, похоже, заплатит жизнью за свою недальновидность. Тот факт, что он все-таки уцелел, объяснялся чистым везением, а не какими-либо иными причинами. Когда разъяренные ардальцы избили его кулаками и ногами до полубессознательного состояния, один из них вонзил в поверженного мужчину штык. Этот жестокий акт отрезвил солдат; они расступились и умолкли, глядя на дело своих рук, и не мешали охранникам главнокомандующего (которые, надо отдать им должное, пытались прийти к нему на помощь) унести несчастного домой.

Аш мельком увидел Дауд-шаха, когда они проходили мимо, и не поверил бы, что обезображенный до неузнаваемости человек без тюрбана и в окровавленных лохмотьях жив, если бы не яростный поток сквернословия, лившийся с распухших, разбитых губ. Неукротимый главнокомандующий, едва переведя дух, принялся высказываться по поводу своих противников. «Мразь! Подонки! Свиное отродье! Шлюхиныдети! Дьяволово семя!» – злобно рычал Дауд-шах, задыхаясь от боли, когда его уносили прочь, истекающего кровью, которая оставляла алый след на белой пыли под верандой.

Ардальцы, лишившись предмета своего гнева и осознав, что нападать на собрание злосчастных мелких сошек на веранде не имеет смысла, вспомнили об эмире и с криками и проклятиями устремились ко дворцу. Но правители Афганистана позаботились о том, чтобы укрепить королевскую резиденцию на случай подобных неприятностей: дворцовые ворота были слишком прочными и прорваться сквозь них было нелегко, а высокие толстые стены с парапетами и бойницами позволяли успешно держать оборону. Вдобавок два полка, несших там охрану – казилбашийская конница и артиллерийский полк, – хранили верность эмиру.

Вопящие мятежники обнаружили, что ворота заперты, а орудийные расчеты стоят у пушек, и им осталось только швырять камни в казилбашей, смотревших на них со стен, и снова яростно требовать денег и хлеба. Но через несколько минут шум начал стихать, и один из мужчин на стене (говорят, генерал афганской армии), воспользовавшись временным затишьем, сердито прокричал, что, если они хотят больше денег, пускай отправляются к Каваньяри-сахибу – там полно денег.

Возможно, он не имел злостных намерений, а просто был зол и говорил с сарказмом. Но Ардальский полк встретил его слова одобрительным ревом. Ну конечно! Каваньяри-сахиб – вот кто им нужен! Почему они сразу о нем не подумали? Все знают, что английский радж владеет всеми богатствами мира, а разве не Каваньяри-сахиб полномочный представитель раджа? Зачем еще он явился в Кабул, незваный и нежелательный гость, если не с целью купить справедливость для всех и вывести эмира из затруднительного положения, выплатив войскам все долги? Каваньяри-сахиб восстановит справедливость. К резиденции, братья!..

Толпа разом повернулась кругом и с торжествующими воплями помчалась в обратном направлении. Аш, все еще остававшийся на веранде, увидел бегущих назад ардальцев, услышал крики «Каваньяри-сахиб!» и понял, куда они направляются.

Он не успел толком ни о чем подумать – для этого не было времени, и он действовал чисто машинально. В обоих концах длинной веранды имелись лестницы, однако он не стал пробиваться к ближайшей из них, а, оттолкнув в сторону стоявшего перед ним человека, спрыгнул на землю за долю секунды до того, как собравшиеся на веранде обратились в паническое бегство, и оказался в первых рядах радостно ревущей толпы, которая подхватила его как волна и повлекла вперед.

Только тогда он сообразил, почему должен любой ценой достичь резиденции первым или, по крайней мере, одним из первых.

Он должен предупредить миссию, что шумная и с виду угрожающая толпа пока еще движима не враждой к британцам, а гневом на собственное правительство, ибо Дауд-шах и эмир, пообещавшие выплатить деньги за три месяца, нарушили свое слово и попытались отделаться от них месячным жалованьем. Эти люди твердо верят, что правительство ангрези сказочно богато и в состоянии заплатить им, и считают, что посланник сможет добиться справедливости для них…

Бежавший с ними Аш чувствовал настроение ардальцев так ясно, словно был одним из них. Но он знал, что самая ничтожная мелочь может изменить это настроение и превратить солдат в сборище разъяренных бандитов, и он поймал себя на том, что мысленно молится, чтобы Уолли не приказал разведчикам открыть огонь. Они не должны стрелять! Если они сохранят спокойствие и дадут Каваньяри возможность поговорить с вожаками неистово вопящей толпы, все будет хорошо. Каваньяри понимает этих людей и свободно говорит на их языке. Он поймет, что сейчас не время вилять и изворачиваться и что спасти положение можно лишь одним способом – твердо пообещать ардальцам выплатить все долги здесь и сейчас, если деньги имеются в наличии, а если нет, дать слово, что необходимые средства поступят сразу же, как только правительство Индии получит время выслать их…

«Господи, не допусти, чтобы они открыли огонь! – молился Аш. – Сделай так, чтобы я добежал первым… Если я сумею добежать первым, я предупрежу часовых, что это не нападение и что они при любых обстоятельствах не должны терять головы, чтобы не натворить каких-нибудь глупостей».

Возможно даже, у него все получилось бы, потому что некоторые из разведчиков наверняка узнали бы и послушались Аша, но все шансы на успех исчезли, когда слева хлынул другой и совершенно неожиданный людской поток. Полки, несшие охрану арсенала, услышали шум, увидели мятежных ардальцев, несущихся к резиденции, и устремились вперед, чтобы присоединиться к ним, и, когда два потока возбужденных людей столкнулись, Аш среди многих прочих был сбит с ног.

К тому времени, когда он откатился в сторону и с трудом встал, покрытый синяками и царапинами, полузадохшийся от пыли, ревущая толпа уже пробежала мимо и он оказался в задних рядах. Никакой надежды добраться до резиденции вовремя – да и вообще добраться – не осталось. Шумное сборище, толкущееся впереди, насчитывало почти тысячу человек, и о том, чтобы пробиться сквозь него, нечего было и думать.

Но Аш недооценил Уолли. Пусть молодой командир эскорта был весьма посредственным поэтом и смотрел на жизнь слишком романтично, но он обладал чрезвычайно ценным для военного качеством – умением сохранять самообладание в критических ситуациях.

Первое подозрение, что с выплатой жалованья возникли какие-то сложности, зародилось у обитателей резиденции, когда они услышали яростный рев, который испустили солдаты, обнаружив, что правительство эмира нарушило свое обещание. И хотя поднявшийся затем шум и гвалт был приглушен расстоянием, почти все на территории миссии услышали его, отвлеклись от своих дел и замерли на месте, напрягая слух…

Они не слышали предложения отправиться за деньгами к Каваньяри-сахибу, так как тогда звучал лишь один голос. Но грозный рев, предшествовавший ему, и взрыв восторга, за ним последовавший, а прежде всего слова «дам-и-чарья», которые скандировал хор из несколько сотен голосов, они услышали ясно. В скором времени обитатели резиденции осознали, что шум не только усиливается, но и приближается, и еще до появления первых бегущих солдат в пределах видимости они поняли, куда направляется орущая толпа.

Кроме Уолли, никто из разведчиков еще не надел форменную одежду: пехотинцы и солдаты, свободные от несения караула, отдыхали в казармах, а сам Уолли находился у коновязей за конюшнями, где осматривал лошадей и разговаривал с кавалеристами и саисами. Сипай пехоты разведчиков Хасан Гул, не заметив его, пробежал мимо, направляясь к казармам, где ротный хавилдар стоял в открытом сводчатом проходе, ковыряя в зубах щепкой и с отстраненным интересом прислушиваясь к гвалту, поднятому недисциплинированными шайтанами из Ардальского полка.

– Они идут сюда, – выдохнул Хасан Гул, добежав до казарм. – Я был там и видел их. Закрывай ворота, быстрее!

Самодельные ворота, совсем недавно изготовленные и установленные по приказу Уолли, не выдержали бы решительного натиска. Но хавилдар закрыл их, а Хасан Гул пробежал через внутреннюю дверь сводчатого прохода и по длинному двору, чтобы затворить и заложить засовом дверь, выходящую в сторону резиденции.

Уолли тоже прислушивался к шуму толпы, когда неспешно шагал вдоль ряда стоящих на привязи лошадей, а потом остановился приласкать свою собственную боевую кобылицу Мушки, продолжая разговор с соварами о делах кавалерии. Он повернулся и, нахмурясь, посмотрел вслед пробежавшему мимо сипаю, а увидев, что ворота в казармы закрываются, отреагировал на ситуацию так же быстро и машинально, как недавно сделал Аш.

– Ты, Миру, пойди и вели хавилдару открыть ворота и держать открытыми. И обе двери тоже, если они их закрыли. И скажи, чтобы никто не стрелял без моей команды, независимо от обстоятельств!

Совар Миру убежал, а Уолли повернулся к остальным и отрывисто сказал:

– Никто – это приказ, – а потом торопливо направился в резиденцию через двор казарменного блока, чтобы доложить об обстановке сэру Луи.

– Вы слышали слова сахиба: не стрелять, – говорил джамадар Дживанд Сингх своим солдатам. – Кроме того…

Больше он ничего не успел сказать. В следующий миг на территорию миссии хлынула толпа вопящих афганцев, которые выкрикивали имя Каваньяри, требовали денег, угрожали, веселились, толкались и с диким хохотом распихивали в стороны разведчиков, точно банда пьяных хулиганов на деревенской ярмарке.

Какой-то весельчак прокричал, что, коли и здесь тоже не найдется денег, они всегда могут забрать снаряжение из конюшен Это предложение было принято с восторгом, и все разом ринулись прибирать к своим рукам седла, уздечки, сабли и копья, попоны, ведра и вообще все, что можно унести.

В считаные минуты из конюшен вынесли все подчистую, и между грабителями начались драки за обладание наиболее ценными трофеями вроде английских седел. Запыхавшийся совар в изорванной одежде и сбитом набекрень тюрбане пробился сквозь буйную толпу и умудрился добраться до резиденции, чтобы доложить своему командиру, что афганцы растащили все из конюшен и теперь закидывают камнями и крадут лошадей.

«Мушки! – с замиранием сердца подумал Уолли, представив, как его любимую кобылицу ранят острые камни или уводит какой-нибудь ардальский мужлан. – О нет, только не Мушки…»

В тот момент Уолли отдал бы все на свете за возможность броситься обратно к конюшням, однако он прекрасно понимал, что у него не получится остаться безучастным свидетелем похищения Мушки. Но даже если он пальцем не пошевелит, чтобы воспрепятствовать происходящему, настроение толпы может вмиг перемениться, поскольку вид одного из ненавистных фаранги подействует на нее, как красная тряпка на быка. Ему ничего не оставалось, кроме как отправить запыхавшегося совара назад, чтобы передать разведчикам приказ отойти от коновязей и вернуться в казармы.

– Скажи джамадару-сахибу, что нам нет нужды волноваться из-за лошадей, так как завтра эмир отберет их у воров и возвратит нам, – сказал Уолли. – Но мы должны вернуть наших людей в казармы, пока один из них не затеял драку.

Мужчина козырнул и бегом пустился обратно, нырнув в самую гущу чудовищного столпотворения, где испуганные лошади пронзительно ржали, взвивались на дыбы и бросались на афганцев, которые хватали их за уздечки, тащили в разные стороны, ссорясь друг с другом за право обладания каждым животным, или полосовали ножами ради забавы, тогда как совары и саисы отчаянно пытались противостоять бесчинствующей толпе. Но приказ был передан, и благодаря тому, что афганцы ничего не видели и не слышали, всецело поглощенные грабежом, все до единого разведчики смогли его выполнить и благополучно отступить к казарменному блоку – взбешенные, разозленные, здорово помятые, но целые и невредимые.

Уолли вышел к ним и приказал двадцати четырем сипаям взять винтовки, подняться на крышу и занять позиции за высоким парапетом, но держать оружие не на виду и ни в коем случае не стрелять, пока не получат такой команды.

– Даже если эти мерзавцы бросятся к казармам, что они непременно сделают, как только обнаружат, что в конюшнях красть больше нечего. Позаботьтесь том, чтобы они не нашли здесь никакого оружия. Так, с вами всё. Остальные берут свои винтовки и идут в резиденцию. Живо!

Уолли отдал приказ своевременно. Едва последний из двадцати четырех сипаев поднялся по крутой лестнице, ведущей на крышу, и дверь в стене казарменного блока закрылась за всеми прочими членами эскорта, мятежная толпа, бесчинствовавшая в дальнем конце территории миссии, начала потихоньку расходиться.

Те, кому повезло заполучить в свое владение лошадь либо (не столь завидным образом) седло, саблю или еще какой-нибудь равноценный трофей, торопились убраться восвояси с добычей, покуда менее удачливые товарищи не отняли у них добытое неправедным путем добро. Но люди, оставшиеся с пустыми руками – а таких насчитывалось несколько сотен, – покинули опустошенные конюшни и, внезапно вспомнив, с какой целью явились сюда, хлынули всей массой через территорию британской миссии, сквозь казарменный блок и вокруг него, собрались перед резиденцией и снова громко потребовали денег – и Каваньяри.

Год с лишним назад Уолли в письме к Ашу, рассказывая о своем последнем герое, заявил, что Каваньяри не ведает страха, – смелое утверждение, какое делалось в отношении многих, но чаще всего на поверку оказывалось неправдой. Однако в данном случае оно в полной мере соответствовало действительности. Посланник уже получил невнятное предостережение от эмира, который, узнав о возникших в процессе выплаты жалованья беспорядках, спешно отправил сэру Луи записку с настоятельным советом никого не впускать сегодня на территорию миссии. Но предупреждение пришло всего за несколько минут до появления возбужденной толпы и слишком поздно для принятия каких-либо мер, даже если бы у них имелась возможность дать отпор.

Первой реакцией посланника на беспорядки на территории миссии был гнев. Это настоящий позор, что афганские власти позволили орде недисциплинированных дикарей вторгнуться на территорию британской миссии, и ему придется самым резким образом поговорить об этом с эмиром и Дауд-шахом. Когда афганская чернь, прекратив грабеж, собралась перед резиденцией и принялась хором скандировать его имя, требуя денег, выкрикивая несуразные угрозы и швыряя камни в окна, гнев сэра Луи превратился в отвращение. Чупрасси бросились закрывать ставни, а он удалился в спальню, и Уильям, прибежавший из своего кабинета на первом этаже, застал шефа надевающим форменную одежду, не летнюю белую, а сине-черный мундир, какой обычно носят зимой, – с золотыми пуговицами, медалями, золотыми галунами и узкой золотой перевязью.

Сэр Луи, казалось, не обращал ни малейшего внимания на шум внизу, и при виде холодного, отстраненного презрения, написанного у него на лице, Уильям испытал двойственное чувство восхищения и странной паники, вызванной отнюдь не ревом толпы снаружи и стуком камней, градом колотивших в деревянные ставни. Он не отличался богатой фантазией, но, глядя на надевающего мундир посланника, вдруг подумал: вот так, наверное, выглядел какой-нибудь аристократ эпохи Людовика XVI, услышавший вопли черни за стенами своего замка…

Уильям прочистил горло и, повысив голос, чтобы перекрыть шум, неуверенно спросил:

– Вы хотите… вы собираетесь поговорить с ними, сэр?

– Разумеется. Они не уйдут, пока я не сделаю этого, и мы не можем долее мириться с этими нелепыми беспорядками.

– Но… Но там огромная толпа, сэр, и…

– При чем здесь это? – холодно осведомился сэр Луи.

– Просто мы не знаем, сколько они хотят, и я… я задался вопросом, хватит ли у нас. Ведь наши собственные люди буквально на днях получили…

– О чем, собственно, вы говорите? – осведомился посланник, поправляя парадную саблю так, чтобы кисточки на шнурах перевязи смотрелись наилучшим образом.

– О деньгах, сэр, о рупиях. Похоже, они явились сюда за этим. Видимо, когда дело дошло до выплаты жалованья сегодня утром, денег оказалось недостаточно, вот почему…

Он снова не получил возможности договорить.

– Деньги! – Сэр Луи резко вскинул голову и несколько мгновений буравил секретаря взглядом, а потом произнес ледяным тоном: – Дорогой Дженкинс, если вы полагаете, что я позволю, чтобы меня и правительство, которое я имею честь представлять, шантажировала – да, именно шантажировала – толпа нецивилизованных хулиганов, могу лишь сказать вам, что вы глубоко заблуждаетесь. Как и этот сброд снаружи. Мой шлем, Амал Дин.

Ординарец-афридий проворно выступил вперед и подал посланнику белый пробковый шлем с золотым шишаком, какой политические офицеры носят с формой. Сэр Луи решительно нахлобучил его на голову, поправил позолоченный ремешок на подбородке и двинулся к двери. Уильям бросился к нему и с отчаянием проговорил:

– Сэр… если вы спуститесь к ним…

– Мой милый мальчик, – раздраженно сказал сэр Луи, останавливаясь на пороге, – я еще не впал в детство. Я тоже понимаю, что, если я спущусь к ним, меня увидят только люди в первых рядах толпы, а остальные будут по-прежнему орать, заглушая мой голос. Разумеется, я поговорю с ними с крыши. Нет, Уильям, сопровождать меня не нужно. Я возьму с собой ординарца, а всем прочим лучше не высовываться.

Он поманил пальцем Амал Дина, и двое высоких мужчин вышли из комнаты – сэр Луи шагал впереди, а афридий следовал в ярде позади него, положив руку на эфес сабли. Уильям услышал постукивание ножен о стенку узкой лестницы, ведущей на крышу, и подумал со смешанным чувством восхищения, любви и отчаяния: «Он великолепен. Но в нашем положении мы не можем отказать им, пусть даже это означает поддаться шантажу. Неужели он не понимает этого? Тот парень в Симле был прав насчет него – он собирается сделать то же самое, что сделал офицер французских гвардейцев при Фонтенуа… C’est manifique, mais ce n’est pas la guerre![41] Это самоубийство…»

В отличие от казарм, на плоских крышах двух зданий резиденции парапетов не имелось, хотя обе были загорожены стенкой в человеческий рост от беспорядочного скопления домов позади. По остальным трем сторонам крыши тянулся лишь кирпичный бортик высотой не более нескольких дюймов, и сэр Луи подошел к самому краю, чтобы его видели все собравшиеся внизу, и властно вскинул руку, требуя тишины.

Он не попытался перекричать шум, но стоял и ждал с высоко поднятой головой и презрительным выражением лица – высокий чернобородый мужчина внушительного вида в парадном мундире, из-за позолоченного шишака на шлеме казавшийся еще на несколько дюймов выше. Медали сверкали у него на груди, и золотые лампасы ярко блестели в свете раннего солнца того ясного утра, но холодные глаза под козырьком белого пробкового шлема смотрели на шумную толпу жестким немигающим взглядом, полным высокомерия.

Появление посланника на крыше было встречено оглушительным ревом, который заставил бы вздрогнуть и попятиться даже самого отважного человека, но сэр Луи и бровью не повел, словно это был не более чем шепот. Он стоял, как незыблемая скала, в ожидании, когда толпа соблаговолит угомониться, и, глядя на него, люди начали умолкать один за другим. Наконец он опустил властно вскинутую руку (она даже не дрогнула) и громовым голосом осведомился, зачем они пришли и что им от него надо.

Несколько сотен голосов ответили, и посланник снова поднял руку и стал невозмутимо ждать, а когда установилась тишина, предложил им выбрать представителя:

– Ты… да, ты, со шрамом на щеке, – его худой палец безошибочно указал на одного из коноводов, – выйди вперед и говори от лица своих товарищей. Что означает этот постыдный гур-бур и почему вы ломитесь в двери человека, который является гостем вашего эмира и находится под покровительством его высочества?

– Эмир – пфф! – Мужчина со шрамом сплюнул на землю и рассказал, как его полк обманули с жалованьем и как они, ничего не добившись от собственного правительства, вспомнили про Каваньяри-сахиба и явились в поисках справедливости. Они всего лишь просят, чтобы он выплатил причитающиеся им деньги. – Мы знаем: ваш радж богат и для вас это пустяшные траты. А мы, собравшиеся здесь, слишком долго голодали. Мы просим только то, что нам причитается. Не больше и не меньше. Восстановите справедливость, сахиб!

Несмотря на грабежи, бесчинства и безобразное поведение мятежных войск, по тону говорившего было ясно: он и его товарищи искренне верят, что британский посланник в силах восстановить справедливость и дать людям то, в чем им отказали собственные власти, – жалованье за несколько месяцев. Но выражение волевого чернобородого лица, смотревшего на них сверху, не изменилось, и суровый зычный голос, с восхитительной беглостью говоривший на их родном языке, не стал мягче.

– Я вам сочувствую, – сказал сэр Луи Каваньяри. – Но вы просите невозможного. Я не вправе вмешиваться в ваши отношения с правителем или лезть в дело, которое касается только эмира и его армии. У меня нет таких полномочий, и мне не пристало пытаться сделать подобное. Мне очень жаль.

Он твердо стоял на своем, невзирая на дикий рев толпы, яростные вопли и угрозы, звучавшие все громче, и в периодически возникавших паузах повторял, что этот вопрос они должны решать с эмиром или главнокомандующим афганской армией и что при всем сочувствии к ним он не имеет права вмешиваться. Только когда стоявший за ним Амал Дин предупредил сквозь стиснутые зубы, что несколько шайтанов внизу принялись подбирать с земли камни, посланник повернулся и ушел с крыши. Да и то лишь потому, что понял: если он задержится там дольше, он станет легкой мишенью для швыряющих камни мужчин либо создаст у них впечатление, будто они обратили его в бегство.

– Варвары, – бесстрастно заметил сэр Луи, снимая в спальне парадную форму и облачаясь в более легкую и удобную одежду. – Думаю, Уильям, мне следует сообщить о происходящем эмиру. Самое время ему прислать сюда какое-нибудь ответственное лицо, которое усмирит этот сброд. Не понимаю, о чем думает Дауд-шах. Никакой дисциплины, вот в чем их беда.

Он прошел в кабинет, смежный со спальней, и уже собирался сесть за стол и написать записку, когда голос, доносящийся не снизу, а с крыши казарменного блока, где двадцать четыре пехотинца разведчиков стояли с винтовками наготове, прокричал через узкую улицу, что у конюшен завязалась драка, что мятежники убили саиса и набросились на совара Мал Сингха… что Мал Сингх упал… что он ранен…

Толпа перед резиденцией услышала и одобрительно взревела; одни побежали обратно к конюшням, а другие принялись ломиться в дверь, ведущую во двор, где Уолли, ждавший там с разведчиками, обходил людей, настойчиво повторяя, что никто не должен открывать огонь без команды, и призывая сохранять самообладание. Когда тонкие доски начали расщепляться, а ржавые петли гнуться и трескаться, разведчики бросились к двери и навалились на нее плечами, сопротивляясь напору мятежников, но все было безнадежно. Последняя петля сломалась, дверь упала на них, и толпа хлынула во двор – и одновременно где-то снаружи раздался выстрел.

Резкий четкий звук прорезался сквозь шум, прервав его так же быстро и эффективно, как пощечина останавливает истерику, и Уолли машинально подумал: «Джезайл», – ибо выстрел современной английской винтовки отличается по звучанию от выстрела длинноствольного, заряжающегося с дула индийского джезайла.

Тишина продолжалась не долее десяти секунд. А потом снова грянул дикий гвалт, и толпа, ненадолго остановленная треском выстрела, ринулась во двор резиденции, истошно вопя: «Смерть кафирам! Смерть! Смерть! Смерть!» Однако Уолли все еще не отдавал приказа открыть огонь.

Даже если бы он сделал это, вряд ли его кто-нибудь услышал в таком оглушительном шуме. Но внезапно где-то в толпе грохнул карабин, потом еще один и еще… Нападавшие мгновенно развернулись и бросились назад, спотыкаясь о поверженных наземь людей и обломки двери; и теперь они призывали друг друга взять огнестрельное оружие – мушкеты и винтовки, чтобы убить неверных. «Топакровахлах! Пахмахе! Махе!»[42] – орали мятежники, выбегая со двора резиденции и устремляясь кто к арсеналу, кто обратно в свои лагеря за пределами города.

И снова ясное утро стало безмятежным и тихим… и в этой тишине люди из британской миссии, на время оставленные в покое, перевели дух и подсчитали мертвецов. Девять мятежников и один из их собственных саисов, а также совар Мал Сингх, который еще дышал, когда его нашли у конюшен, но скончался по пути в резиденцию, – он зарубил трех афганцев, так как бросился на помощь к невооруженному саису и мужественно защищал его, приняв неравный бой с численно превосходящим противником. Из оставшихся шести четверо были застрелены, а двое убиты в рукопашной, сражаясь тулварами против сабель. Семь членов эскорта получили ранения. Разведчики переглянулись и поняли: это не конец, а только начало. Враг скоро вернется. И на сей раз афганцы будут вооружены не одним холодным оружием.

«Пятнадцать минут, – подумал Уолли, – в лучшем случае. Пятнадцать минут от силы». А вслух сказал:

– Закройте ворота и раздайте боеприпасы. Забаррикадируйте концы улицы. Нет, не тюками с сеном, они слишком легко загорятся. Используйте якданы, лари с продовольствием, все, что под руку попадется, – возьмите брусья из конюшен. И нам надо прорезать бойницы в парапетах…

Они работали лихорадочно. Офицеры, слуги, саисы – солдаты и штатские – трудились бок о бок ради спасения своих жизней, подтаскивая фургоны и пустые ящики из-под боеприпасов, бочонки с мукой, переметные сумы, палатки, плащ-палатки и все, что могло пригодиться для сооружения баррикад у входа на территорию миссии и в концах улицы. Из тюков сена они возвели непрочную стенку, перегораживавшую открытый участок за разоренными конюшнями, прорубили бойницы в стенах зданий резиденции и в парапетах на крыше казарменного блока, оттащили трупы врагов в складское помещение в дальнем конце территории, а тела двух своих товарищей положили на чарпаи в комнате Амал Дина.

Каваньяри спешно отправил эмиру записку, сообщая о неспровоцированном нападении афганских солдат на резиденцию и требуя положенной гостям защиты, а потом, ожидая возвращения посыльного из дворца, принял участие в сооружении импровизированного парапета из земли, мебели и ковров на крышах двух зданий резиденции. Но посыльный не вернулся.

Когда он прибыл во дворец, его отвели в боковую комнату и велели ждать, а ответ доставил дворцовый слуга. «Волей Божьей я приступил к приготовлениям», – написал его высочество эмир Якуб-хан. Но он не прислал ни стражников, ни хотя бы горстку своих преданных казилбашей.

Другие тоже готовились.

С помощью единственного санитара и разношерстной группы носильщиков, кхидматгаров и масалчи (кухонных работников) Амброуз Келли обустраивал комнаты на первом этаже здания офицерского собрания под госпиталь и операционную, а Уильям Дженкинс с полудюжиной сипаев бегали взад-вперед, вынося содержимое палатки для хранения боеприпасов – она вместе с другой палаткой, где хранился различный багаж, для пущей безопасности была установлена во дворе резиденции. Часть боеприпасов они отнесли в казармы, а часть – в дом посланника, на первый этаж, труднодосягаемый для винтовочного огня с крыш и из окон многочисленных домов, выходящих на саму резиденцию и на территорию миссии. Из ближайшего дома (хотя они этого не знали) еще один офицер разведчиков в тот момент наблюдал за их спешными приготовлениями к отражению атаки.

Аш понял тщетность попыток пробиться к резиденции сквозь толпу из нескольких сотен недовольных недисциплинированных солдат, когда было уже слишком поздно, чтобы предупреждать или давать советы. А когда после вторжения афганцев на территорию миссии не последовало выстрелов, он понял, что ни в советах, ни в предупреждениях необходимости не было. Уолли, видимо, отдал разведчикам приказ не открывать огонь, и можно было не опасаться, что он потеряет голову и ускорит вооруженное столкновение излишне крутыми ответными мерами. Мальчик крепко держал своих людей в руках, и, если хоть немного повезет, ситуация не выйдет из-под контроля до того, как Каваньяри получит возможность поговорить с афганскими солдатами.

Как только посланник поговорит с ними, возбуждение уляжется. Ему нужно только пообещать, что он позаботится об устранении допущенной них несправедливости и проследит за тем, чтобы они получили задержанное жалованье – если не от эмира, то от британского правительства, – а поскольку он пользовался влиянием у афганцев, они не усомнятся в его словах. Они поверят Каваньяри-сахибу там, где не поверили бы никому другому, и, возможно, все еще обойдется.

Аш вернулся в свою контору в доме мунши и, выглянув из окна, увидел разграбление конюшен, похищение лошадей у коновязей и последующий стремительный бросок толпы к резиденции. Он увидел также, как высокий мужчина в мундире и белом шлеме поднялся на крышу, спокойно подошел к краю и заставил умолкнуть шумную толпу, и подумал, как Уильям: «Ей-богу, он великолепен».

Ашу никогда не нравился сам Каваньяри и проводимая им политика. Но сейчас он искренне восхитился хладнокровием и мужеством человека, который способен выйти к возбужденной толпе, безоружный, в сопровождении одного только ординарца-афганца, и спокойно стоять, глядя на выкрикивающую угрозы, швыряющую камни чернь, не выказывая ни тени тревоги.

«Черта с два я сумел бы так держаться, – подумал Аш. – Уолли прав: он великий человек, и он вытащит всех из этой передряги. Он сумеет… все будет в порядке. Все будет в порядке».

В этой части Бала-Хиссара была исключительно хорошая акустика (чего обитатели резиденции не сознавали в полной мере, хотя Аш однажды предупреждал Уолли на сей счет), поскольку широкое открытое пространство в окружении высоких зданий являло собой подобие древнегреческого театра, где ряды выстроенных полукругом каменных скамей круто поднимаются от сцены, образуя звукоотражающий экран, позволяющий даже людям в верхних рядах слышать каждое слово, произнесенное актерами.

Здесь вместо скамей были толстые стены домов, построенных на возвышенности и дающих примерно такой же эффект. И хотя было бы преувеличением сказать, что каждое слово, произнесенное на территории миссии, достигало слуха обитателей домов, громкие команды, повышенные голоса, смех и обрывки разговоров ясно слышал любой человек в ближайших зданиях, если стоял у окна, как Аш, и напрягал слух. Особенно когда ветер дул с юга, как сегодня.

Аш слышал каждое слово, которое прокричал сэру Луи представитель мятежников, и каждый слог данного сэром Луи ответа. И добрых полминуты он не мог поверить, что понял все правильно. Должно быть, произошла какая-то ошибка… должно быть, он ослышался. Каваньяри не мог…

Но никаких сомнений не оставлял оглушительный рев ярости, испущенный толпой, когда посланник умолк. Или крики «Смерть кафирам! Смерть! Смерть!», последовавшие за ним. Нет, он не ослышался. Каваньяри спятил, и теперь неизвестно, как поведет себя толпа.

Аш видел, как посланник поворачивается и уходит с крыши, но двор резиденции частично загораживала от взора западная стена трехэтажного здания офицерского собрания, где жили Уолли, Дженкинс и Келли, и видна была лишь дальняя его половина и тюрбаны собравшихся там солдат эскорта, не отличимых с такого расстояния от слуг, поскольку они не успели переодеться в форму к моменту вторжения афганцев на территорию миссии. Но он без особого труда нашел взглядом Уолли – тот был без головного убора.

Аш видел, как молодой лейтенант ходит среди разведчиков, и по жестикуляции понял, что он призывает их сохранять спокойствие и ни в коем случае не стрелять. Потом его внимание отвлекли от двора отчаянные крики сипаев, занимавших позиции на крыше казарменного блока.

Сипаи вопили и показывали пальцами, и, посмотрев в том направлении, Аш увидел единственного человека (вероятно, совара, ибо он орудовал кавалерийской саблей), стоявшего над поверженным наземь саисом в кольце афганцев, которые кидались на него со всех сторон, полосуя ножами и тулварами, отскакивали и вновь бросались вперед, пока он неистово рубил налево и направо саблей, сражаясь с яростью загнанного в угол леопарда. Он уже убил двух противников и ранил нескольких; одежда на нем, распоротая в дюжине мест, пропиталась кровью, и оставалось только ждать, когда он устанет и подпустит нападающих ближе. Все закончилось тем, что на него бросились одновременно трое и, пока он отбивался от них, четвертый прыгнул сзади и вонзил нож ему в спину. Он упал, и толпа сомкнулась вокруг него, рубя и полосуя клинками, а сипаи на крыше казарменного блока хором испустили яростный вопль.

Аш увидел, как один из них поворачивается и бежит назад по крыше мусульманской казармы, чтобы сложить ладони рупором у рта и проорать новость людям в резиденции, и услышал одобрительный рев толпы, которая ринулась ломать дверь во двор, бросаясь на нее снова и снова, точно живой таран.

Он не видел, кто выстрелил первым, но тоже понял, что выстрел произведен из древнего, заряжающегося с дула ружья, а не из винтовки, и предположил, что один из охранявших арсенал солдат взял с собой не только тулвар, но и джезайл и пальнул из него, чтобы отбить у слуг охоту прийти на помощь к раненому сикху. Но после минутной тишины, наступившей вслед за выстрелом, громовой рев толпы показался в десять раз страшнее, и кровожадные вопли «Смерть кафирам! Смерть!» заставили Аша понять со всей ясностью, что шанс уговорить афганцев уйти с миром (коли таковой имелся) безнадежно упущен.

Дело дошло до насилия, и, если мятежники ворвутся в резиденцию, они произведут там такое же опустошение, какое произвели в конюшнях, только на сей раз там не будет драк за трофеи, хохота и грубых шуток. Время для этого прошло. Сабли и ножи обнажены, и теперь афганцы будут убивать.

Когда городские бадмаши подоспели на помощь к бунтовщикам, Уолли отдавал приказы сипаям на крыше казармы, и он увидел группу мятежников, которая, воспрянув духом при виде прибывшего подкрепления, под прикрытием огня устремилась от арсенала к Кулла-Фи-Аранджи. Если они там укрепятся, в самом скором времени две трети территории миссии станут непригодными для обороны. Противника следует оттеснить с позиций, и сделать это можно только одним способом.

Бросившись к лестнице в толще наружной стены, Уолли слетел по ступенькам, перебежал через улицу, пересек двор резиденции и поднялся в кабинет посланника, где нашел Каваньяри и Уильяма. Посланник, с перебинтованной головой, стрелял сквозь амбразуру, представлявшую собой щель на месте выломанной из ставни планки, а его ординарец после каждого выстрела моментально забирал у него разряженную винтовку и вручал заряженную так спокойно и методично, словно они находились на утиной охоте.

Уильям стоял на коленях у одного из выходивших во двор окон и вел огонь по группе людей на крыше дома, расположенного напротив казарм. Повсюду на полу валялись стреляные гильзы, и в комнате нестерпимо воняло черным порохом.

– Сэр, – задыхаясь проговорил Уолли, – они пытаются занять огороженный пустырь Кулла, что слева, и, если они там укрепятся, нам крышка. Полагаю, мы сумеем оттеснить их оттуда, если предпримем атаку, только действовать нужно быстро. Если Уильям…

Но Каваньяри уже отбросил в сторону винтовку и стремительно зашагал через комнату.

– За мной, Уильям. – Он выхватил саблю и револьвер и бросился вниз по лестнице, крича Рози, который занимался раненым: – Пойдемте, Келли, оставьте этого малого! Нам надо прогнать этих ублюдков прочь! Нет, не винтовку – револьвер. И саблю, дружище, саблю!

Уолли, спустившийся во двор первым, собрал двадцать пять солдат во главе с джамадаром Мехтаб Сингхом и, коротко объяснив ситуацию, пронаблюдал за тем, как совары складывают в кучу карабины и обнажают сабли, сипаи примыкают штыки, а двое мужчин бегут открыть ворота в дальнем конце казарменного двора.

– Сейчас мы покажем этим дьявольским отродьям, как сражаются разведчики, – радостно воскликнул Уолли. – Арги, бхайан! Пах махе! Разведчики ки-джай![43]

Аш увидел, как они устремились через улицу в казарменный двор, где скрылись из виду под парусиновыми навесами, а потом выбежали из сводчатого прохода на открытое пространство: четыре англичанина – Уолли впереди, – ведущие за собой сипаев, вооруженных штыками, и соваров с саблями и пистолетами.

Они с воинственными кличами бросились через простреливаемое ружейным огнем пространство, сверкая на солнце клинками, и сквозь оглушительный шум вопящих голосов и грохот выстрелов Аш услышал, как Уолли распевает во все горло: «И вновь сердца исполнены отваги, и руки вновь сильны. Аллилуйя! Алли-луй-я!»

«День для распевания гимнов, – подумал Аш. – О господи! День для распевания гимнов…»

Двое из разведчиков упали, не достигнув кавалерийских конюшен: один на бегу повалился лицом вниз и, почти мгновенно придя в чувство, откатился в сторону, чтобы не затоптали, с трудом встал и тяжело заковылял к конюшням в поисках укрытия; другой вдруг резко остановился, медленно опустился на колени, потом рухнул на бок и больше не шевелился. Остальные взяли немного в сторону, огибая неподвижное тело, и скрылись из поля видимости Аша, а мгновение спустя он услышал, как стрельба разом стихла, и понял, что и противнику, и сипаям на крыше казарм пришлось прекратить огонь из опасения попасть в своих.

Он не видел, как атакующий отряд достиг объекта наступления. Это видел Накшбанд-хан: пустырь Кулла-Фи-Аранджи находился как раз напротив дома, где он укрывался, и сирдар, глядя из окна верхнего этажа, видел, как разведчики перепрыгивают через низкую глинобитную стену и устремляются вверх по склону, обращая неприятеля в бегство. «Афганцы бежали, точно овцы от волков», – позже сказал сирдар, описывая эту сцену.

Но зато Аш видел, как они возвращались: шагом, поскольку несли трех раненых, но ступая быстро и уверенно, как солдаты, хорошо проявившие себя в бою и одержавшие победу, хотя все они наверняка понимали, что победа временная.

Совар, упавший первым, сумел дотащиться до казарм со сломанной ногой, но второй умер, и двое его товарищей задержались, чтобы подобрать с земли оружие и отнести тело в ближайшее здание склада, а потом последовали за остальными в казармы, где Уолли стоял под аркой с окровавленной саблей в руке, ожидая, пока все до единого не зашли благополучно внутрь, после чего двери были закрыты и они вернулись в резиденцию.

Стрельба, прекратившаяся на время атаки на Кулла-Фи-Аранджи, возобновилась с новой силой. Келли поспешил к раненым, а Каваньяри шаткой поступью вошел в столовую и потребовал стакан воды, а получив таковой, вспомнил, что, война или не война, но мусульмане, сражающиеся с ним бок о бок, соблюдают пост, и отставил стакан в сторону, не притронувшись к нему. Дженкинс, будучи гражданским лицом, свободным от подобных сомнений, жадно выпил воду и, вытерев губы тыльной стороной ладони, хрипло проговорил:

– Какие у нас потери, Уолли?

– Один убитый и четверо раненых – двое из них не особо тяжелые. У Парас Рама раздроблена нога, но он говорит, если доктор-сахиб наложит шину и посадит его у окна, он сможет стрелять.

– Вот она, истинная сила духа, – одобрительно сказал Уильям. – Мы отделались очень легко, если учесть потери, понесенные противником. Мы убили по меньшей мере дюжину человек и вдвое больше ранили, когда они удирали, стремясь поскорее выскочить за ворота или перебраться через дальнюю стену. Это было все равно что стрелять по выстроенным в ряд стогам сена. Теперь они на время поутихнут.

– В лучшем случае минут на пятнадцать, – заметил Уолли.

– Пятна… Но боже мой, неужели ты не можешь поставить там нескольких сипаев, чтобы они удерживали пустырь?

– Находясь под прицелом примерно пятисот винтовок и мушкетов, направленных на них с трех разных сторон, и не имея даже самого ничтожного укрытия? Нет, боюсь, это исключено.

– Тогда что же нам делать, скажи на милость? Мы ведь не можем позволить противнику закрепиться там.

– Как только они попробуют сделать это, мы предпримем еще одну вылазку и снова прогоним их с пустыря. Когда же они вернутся, мы повторим атаку, а при необходимости повторим еще раз. Больше нам надеяться не на что. И как знать, может, если нашими усилиями подобные попытки обернутся для них слишком дорого, они устанут от них раньше нас.

Уолли широко ухмыльнулся и стремительно ушел прочь, а Уильям раздраженно сказал:

– Складывается такое впечатление, будто он получает от всего этого удовольствие. Вам не кажется, что он не понимает…

– Он все понимает, – мрачно сказал Каваньяри, – и, вероятно, лучше любого из нас. Англия потеряет превосходного солдата в лице этого мальчика. Вы только послушайте его – он весело шутит с солдатами внизу. Амал Дин говорит, что разведчики выполнят любой приказ Гамильтона-сахиба, потому что знают: он никогда не прикажет сделать ничего такого, чего не сделал бы сам. Хороший мальчик и прирожденный лидер. Очень жаль… Ох, ладно, мне лучше вернуться к своей бойнице.

Он с трудом поднялся с кресла, в которое рухнул по возвращении, и судорожно вцепился в спинку.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? Не лучше ли вам прилечь? – тревожно спросил Уильям.

Каваньяри хрипло хохотнул.

– Мой милый мальчик! В такое-то время? Если джаван с раздробленной ногой готов сидеть у окна и стрелять по противнику при условии, что кто-нибудь сперва усадит его там, то уж я-то, со своей жалкой царапиной на лбу, безусловно, в состоянии сделать то же самое.

Он повернулся и в сопровождении Уильяма поднялся по лестнице наверх, где занял свою прежнюю позицию – с нее во время отсутствия Каваньяри вели непрерывный огонь два солдата эскорта, которые теперь отправились на крышу, чтобы присоединиться к группе разведчиков, стрелявших по занятым неприятелем домам к северу от территории миссии.

Другая, более многочисленная группа людей на крыше офицерского собрания перевела свое внимание на здания непосредственно за резиденцией, и Уолли, прибежавший проверить, как у них дела, и оценить обстановку, увидел с этой удобной для наблюдения позиции, что в своем недавнем предположении насчет пятнадцати минут он ошибся в сторону преувеличения. Мятежники крадучись возвращались на Кулла-Фи-Аранджи, и осажденному гарнизону ничего другого не оставалось, кроме как совершить следующую вылазку и снова прогнать противника оттуда.

Слетев вниз по лестнице, Уолли собрал свежий отряд разведчиков, оторвал Рози от возни с раздробленной ногой Парас Рама – одним духом извинившись перед раненым и заверив, что не задержит доктора-сахиба надолго, – потом повернулся, пробежал через двор и поднялся по лестнице, чтобы позвать Уильяма и Каваньяри. Однако, увидев лицо своего начальника, передумал.

Его прежнее восхищение шефом ничуть не уменьшилось, но в первую очередь Уолли был солдатом и не собирался без необходимости подвергать своих людей опасности. Он нуждался в Уильяме, но категорически отказался брать с собой Каваньяри.

– Нет, прошу прощения, сэр, но и дураку понятно, что вы не в форме, а я не вправе так рисковать, – резко сказал Уолли. – Если вы свалитесь с ног от слабости, нам придется остановиться и поднять вас, в результате мы можем потерять нескольких ценных людей. Кроме того, солдатам ни к чему видеть, как вы падаете. Пойдем, Уильям, у нас времени не навалом…

Аш и Накшбанд-хан, а с ними несколько сотен афганцев явились свидетелями второй вылазки и, увидев только трех сахибов из четырех, сделали свои выводы. Враг, убежденный, что один из сахибов убит, сильно воодушевился, а Аш и сирдар (заметившие повязку на голове Каваньяри и понявшие, что он ранен) сильно встревожились, поскольку знали: смерть посланника может пагубно сказаться на моральном духе осажденного гарнизона.

Стороны снова по необходимости прекратили огонь, и разведчики снова оттеснили неприятеля с пустыря. Но на сей раз ценой двух убитых и четырех раненых, причем двоих из них тяжело.

– Мы не можем продолжать в том же духе, – вытирая пот с глаз, проговорил Рози, после того как приказал отнести носилки с ранеными в комнаты, оборудованные под госпиталь. – Ты понимаешь, что у нас уже свыше дюжины убитых и бог знает сколько раненых?

– Знаю. Но на каждого нашего убитого приходится по меньшей мере десять убитых врагов – если тебя это хоть немного утешит.

– Нисколько не утешит, ведь эти дьяволы численно превосходят нас в двадцать раз, а когда вернутся солдаты, убежавшие в лагеря за оружием, численное превосходство станет пятидесятикратным или стократным… Акча, Рахман Бакш, май аунга…[44] Слушай, Уолли, не пора ли попробовать отослать еще одно письмо этому мерзавцу эмиру?.. Акча, акча. Абби артер[45].

Доктор торопливо ушел прочь, а Уолли отдал саблю своему носильщику Пир Бакшу и, взяв с собой хавилдара, направился к казармам – проверить, как обстоят дела у сипаев, ведущих огонь из-за парапетов, и посмотреть, можно ли повысить обороноспособность казарменного блока для отражения массовой атаки, которая неминуемо произойдет, если эмир не пришлет подмогу. Ответа на письмо, унесенное рассыльным Гхуламом Наби, так и не пришло, и теперь сэр Луи написал еще одно и отослал с одним из слуг-мусульман, который вызвался попробовать выйти с территории миссии через временно очищенный от противника Кулла-Фи-Аранджи, а оттуда добраться до дворца через Королевский сад.

– Держись южной стороны казарм и прячься за любыми укрытиями, какие только найдешь между ними и конюшнями, – наказал сэр Луи. – Джаваны будут отвлекать внимание противника массированным огнем, покуда ты не достигнешь стены. Да хранит тебя Бог.

Уильям велел ординарцу найти Уолли, сообщить о задуманном и попросить обеспечить заградительный огонь. Вскоре посыльный выскользнул из-за казарм под прикрытием огня и, перебежав через опасный открытый участок между ними и стеной Кулла-Фи-Аранджи, перелез через нее… и больше его не видели.

Вероятно, где-то между той низкой глинобитной стеной и дворцом его подстерегала судьба, которую Аллах от рождения предначертывает всем своим созданиям. А возможно, у него были друзья или родственники в Кабуле или еще где-нибудь в Афганистане и он предпочел укрыться у них, нежели выполнять поручение, сопряженное со столь ужасным риском. Известно было одно: письмо так и не достигло дворца, а сам посыльный бесследно исчез, точно песчинка, подхваченная осенним ветром.

В казармах Уолли и хавилдар Хасан с помощью полудюжины сипаев, нескольких саисов и нескольких слуг баррикадировали лестницы в толще стены, ведущие справа и слева от сводчатого прохода на длинные крыши, что тянулись по сторонам затянутого парусиновым навесом центрального двора. У них оставалась лишь одна лестница, расположенная в дальнем конце казарменного блока, у двери, выходящей на узкую улочку и резиденцию, но, по крайней мере, в случае массовой лобовой атаки людям на крыше не придется опасаться, что противник хлынет на крыши снизу, если установленную Уолли самодельную наружную дверь выломают.

Их позиция и без того была опасной, и Рози ошибался, предполагая, что Уолли не знает о размерах потерь, понесенных гарнизоном. Уолли не только знал, но также мысленно вычеркивал убитых и тяжелораненых одного за другим и производил перегруппировки своего малочисленного войска, в высшей степени разумно используя резервы личного состава и делая все возможное, чтобы не подвергнуть ненужному риску ни одного человека и не позволить людям впасть в уныние. У него самого боевой дух по-прежнему оставался на высоте, ибо вид знакомой бело-голубой вазы свидетельствовал, что Аш находится где-то поблизости, и он не сомневался, что друг не станет бездействовать.

Аш непременно позаботится о том, чтобы эмира известили об отчаянном положении британской миссии, даже если все министры и высокопоставленные чиновники афганского правительства полны решимости скрывать от него происходящее. Он добьется своего тем или иным способом, и помощь придет. Нужно только продержаться достаточно долго и не позволить противнику захватить территорию миссии…

– Шабаш, Хамзулла! Аб мазбут хат… Это остановило бы и полчища мидян, – сказал Уолли. – Теперь если бы еще…

Он умолк, прислушиваясь к новому звуку: низкому, медленно нарастающему гулу, который последние несколько минут звучал отдаленным фоном к треску выстрелов и воплям за северо-запад – ной чертой территории, но сейчас явно приближался. Только на сей раз не крики «дам-и-чарья», а воинственный клич мусульман – суннитов – «я-чарья» – раздавался все ближе и ближе, звучал все громче, все яростнее, так что даже прочные стены казарм стали сотрясаться от громового рева толпы, скандирующей слова пламенного призыва.

– Это войска из лагерей, – сказал Уолли. – Заложите засовами двери и возвращайтесь в резиденцию, все вы. Скажите джамадару Дживанд Сингху, чтобы он сформировал отряд и приготовился к очередной вылазке. Нам придется снова выбивать противника с пустыря.

Он бросился к лестнице в дальнем конце казарменного двора, взлетел по ступенькам и побежал по крыше мусульманской казармы к короткому участку крыши над сводчатым проходом.

Посмотрев за парапет с прорубленными в нем бойницами поверх голов стоящих на коленях сипаев, которые вели безостановочный огонь, Уолли увидел на возвышенности у арсенала неистово бушующее людское море: теснимое напирающими сзади тысячами, оно неуклонно подступало к ненадежным баррикадам, отделяющим территорию миссии от окружающих улиц и домов. Мятежные солдаты, убежавшие обратно в свои лагеря за оружием, вернулись, причем не одни, – они привели с собой оставшиеся гератские полки и тысячи бадмашей из города. В считаные минуты бунтовщики достигли баррикад, сооруженных из тюков сена, и, сметя их на своем пути, захватили разграбленные конюшни.

Впереди толпы, увлекая всех за собой, бежал тощий человек, он размахивал зеленым знаменем и пронзительным голосом призывал беспощадно убивать неверных. Уолли не узнал его, но Аш узнал даже с такого расстояния. Это был факир Бузург-шах, которого он видел утром среди пришедших за жалованьем ардальцев и которого не раз видел и раньше, когда тот выступал с призывами к джихаду в самых беспокойных кварталах города.

– Уничтожьте их! Истребите неверных! Смерть кафирам! Смерть! – визжал факир Бузург-шах. – Во имя Пророка убивайте и не давайте пощады! За веру! За веру! Маро! Маро!..[46]

– Я-чарья! Я-чарья! – вопили мятежники, рассыпаясь по территории миссии и открывая огонь по сипаям на крыше казарм.

Уолли увидел, как один из сипаев падает навзничь с пулевым отверстием между глаз, а второй валится набок, раненный навылет в плечо, и не стал ждать ни секундой дольше. Сейчас речь шла не о том, чтобы очистить от противника пустырь, но о том, чтобы вытеснить толпу за пределы территории миссии. И через три минуты Аш увидел, как Уолли возглавляет третью вылазку, выбегая из-под арки казарменного блока плечом к плечу с Уильямом. Но на сей раз с ними не было ни Келли, ни Каваньяри: последнего Уолли категорически отказался брать с собой, а Рози был слишком занят ранеными.

Схватка вышла более ожесточенной, чем первые две: хотя стрелки на крышах (как на территории миссии, так и за ее пределами) снова прекратили огонь, опасаясь убить своих, шансы гарнизона на успех значительно понизились против прежнего. Теперь афганцы численно превосходили разведчиков в пятьдесят раз, и данное преимущество изрядно возросло бы, если бы здесь хватило места на всех. Силы неприятеля включали целых три полка мятежных вооруженных солдат, а также всех до единого недовольных, враждебно настроенных или одержимых жаждой крови жителей Кабула. Но именно большая численность и сослужила плохую службу афганцам: они не только мешали друг другу, но в пылу яростного боя никто из них не мог быть уверен, что нападает не на одного из своих, потому что все противники, за исключением Уолли, были не в форменной одежде.

Разведчики знали друг друга слишком хорошо, чтобы совершить подобную ошибку. К тому же сипаи сражались винтовками с примкнутыми штыками, а два англичанина и оба индийских офицера были вооружены и саблями, и револьверами, и в кровопролитной рукопашной каждый выстрел поражал цель, поскольку, зная, что возможности перезарядить оружие у них не будет, солдаты эскорта стреляли лишь в самый последний момент и наверняка. Толпа же поступила иначе: во время первого броска на территорию миссии все до единого афганцы разрядили свои мушкеты (многие из них – в воздух), и теперь они могли противопоставить винтовочным и револьверным пулям своих врагов только холодное оружие.

Разведчики с максимальной выгодой воспользовались этим тактическим просчетом и принялись столь яростно орудовать штыками и саблями, что афганцы отступили под бешеным натиском неприятеля. Лишенные возможности обратиться в бегство из-за напирающих сзади людей, ничего толком не видевших и призывавших продолжать наступление, стесненные в движениях давкой и телами убитых и раненых, которых они топтали, перемещаясь в ходе схватки из стороны в сторону, афганцы в конечном счете повернулись кругом и бросились с оружием на тех, кто находился сзади. Внезапно толпу охватила паника, словно огонь полыхнул в сухой траве, и люди принялись отчаянно пробиваться назад, толкаясь и нанося удары друг другу в попытке покинуть поле боя. Отступление превратилось в беспорядочное бегство, и очень скоро на территории миссии не осталось никого, кроме убитых и раненых.

За время короткой схватки маленький отряд разведчиков произвел ровно тридцать семь выстрелов, и не менее четырех пуль – все крупнокалиберные, выпущенные из винтовок «ли-энфилд» с расстояния шести ярдов, – пробили навылет грудь вражеского солдата, убивая следующего за ним. Остальные выстрелы сразили по одному человеку каждый, а еще дюжину афганцев разведчики закололи штыками и девятерых зарубили саблями.

Последствия кровавой бойни не радовали глаз: десятки убитых валялись на пыльной, залитой кровью земле, там и сям какой-нибудь раненый с трудом поднимался на четвереньки и полз, точно умирающий зверь, с палящего солнца к благотворной тени.

Разведчики нанесли врагу страшные потери и почти уравняли положение. Но за свою кратковременную победу они заплатили дорогую цену, какую едва ли могли себе позволить, если учесть неуклонно сокращающуюся численность гарнизона. Из двадцати человек, участвовавших в третьей вылазке, назад вернулись лишь четырнадцать, из которых полдюжины еле держались на ногах, и ни один не вышел из боя целым и невредимым, хотя многие раны были поверхностными.

Сипаи на крыше казарм прикрывали возвращение товарищей винтовочным огнем, а остальные члены эскорта ждали под аркой, чтобы запереть за ними двери и проследовать вместе с ними в резиденцию. Но на сей раз победители шли усталой поступью, и на лицах у них было не радостное, а мрачное выражение. Мрачность людей, которые понимали: плоды тяжело доставшейся победы не удержать надолго, за них придется сражаться снова и снова, все меньшими и меньшими силами – или же сложить оружие, что равносильно самоубийству.

Они отсутствовали недолго, но за это короткое время пятеро из солдат, занимавших позиции на крышах двух зданий резиденции, были убиты и шестеро ранены: самодельные парапеты плохо защищали от стрелков, находившихся на более высоких крышах соседних домов, – казалось, с небес лился свинцовый дождь. Они помогли спустить раненых вниз, где охваченный отчаянием Келли и его единственный помощник, Рахман Бакш, в нижних рубашках, измазанные кровью с головы до пят, точно мясники на скотобойне, трудились как одержимые, промывая, зашивая и перевязывая раны, извлекая пули, накладывая шины, давая анестетики и опиаты в битком набитых комнатах, где раненые лежали, сидели или стояли, привалившись к стене, с перекошенными от боли и усталости лицами, но не жалуясь.

С мертвыми обращались более бесцеремонно: времени относить трупы вниз не было, и их использовали для укрепления ненадежных парапетов. Разведчики подходили к делу реалистически. Они не видели причин, почему бы в столь критический момент убитым товарищам не послужить своему корпусу до конца, – а конец казался близким, ибо теперь на двух крышах осталось меньше десяти человек, не считая мертвых. А враг не испытывал недостатка ни в людях, ни в боеприпасах…

– Пришел ли ответ от эмира, сэр? – спросил Уильям, когда, снимая на ходу окровавленную куртку, прохромал в кабинет и нашел там своего шефа, мертвенно-бледного от боли, но продолжающего методично стрелять сквозь проломанное в ставне отверстие.

– Нет. Надо послать еще одно письмо. Вы ранены?

– Всего лишь резаная рана. Ничего страшного. – Уильям сел и принялся разрывать свой носовой платок на полосы и связывать их вместе. – Но боюсь, мы потеряли шестерых, а еще несколько человек получили тяжелые увечья.

– С молодым Гамильтоном все в порядке? – резко осведомился сэр Луи.

– Да, если не считать пары царапин. Он отличный воин, этот парень. Сражался за десятерых и, подумать только, безостановочно горланил гимны. Солдатам, похоже, это нравилось – интересно, они хоть догадывались, о чем он поет? Вероятно, они решили, что это какая-то воинственная песнь… впрочем, если подумать, так оно и есть: «Божий Сын ведет войну» и тому подобное…

– Так он это пел? – спросил Каваньяри, тщательно прицеливаясь. Он нажал на спусковой крючок и довольно хмыкнул: – Попал!

– Нет, – сказал Уильям, перевязывая самодельным бинтом поверхностную рану на левой руке. – Что-то типа «вперед, вперед за бога битвы, и в бегство обратим врага»… – Он крепко затянул узел зубами, надел куртку и спросил: – Вы хотите, чтобы я написал еще одно письмо, сэр?

– Да. Короткое. Скажите этому гнусному мерзавцу, что он дорого заплатит, если позволит нам погибнуть: сиркар пришлет армию, захватит его страну и… Впрочем, нет, такого писать не стоит. Просто настоятельно попросите этого малого во имя чести и священных законов гостеприимства прийти к нам на помощь, пока нас всех не перебили. Скажите, что мы в отчаянном положении.

Уильям принялся писать очередное послание эмиру, а Каваньяри отправил слугу выяснить, есть ли среди них человек, достаточно хорошо знающий Бала-Хиссар и готовый предпринять рискованную попытку доставить письмо во дворец, – только не из числа солдат, они все до единого нужны здесь. Риск был огромным: в ситуации, когда задняя дверь забаррикадирована, все крыши в пределах видимости заняты меткими стрелками, а подходы к территории миссии перекрыты мятежниками, шансы добраться до места назначения были ничтожно малы. Однако едва Уильям закончил писать, как слуга вернулся с одним из конторских служащих, пожилым тихим индусом, который имел родственников в Кабуле, знал Бала-Хиссар как свои пять пальцев и, относясь к смерти с индусским безразличием, вызвался попытать счастья.

Уильям спустился с ним во двор, а Уолли послал одного человека к казармам и еще двух на крыши резиденции с приказом джаванам отвлечь огонь противника на себя, пока посыльный пытается выбраться с территории миссии.

Индус с помощью своих товарищей перелез через баррикаду, возведенную в южном конце улочки между резиденцией и казарменным блоком, повернул направо и торопливо двинулся вдоль глухой задней стены мусульманской казармы, оставаясь невидимым для врага на крышах домов к северу. Но потом ему предстояло перебежать через хорошо простреливаемое открытое пространство, а некоторые афганцы успели незаметно пробраться обратно на территорию миссии и занять позиции в конюшнях и за низкой глинобитной стеной, огораживавшей коновязи. Два десятка мужчин, ведомые факиром, выскочили из укрытий и бросились вперед, чтобы преградить индусу путь к Кулла-Фи-Аранджи, а остальные отрезали ему отступление. И хотя он поднял над головой письмо и закричал, что безоружен и несет послание эмиру, они накинулись на него с ножами и тулварами и на глазах у гарнизона разрубили беззащитного человека на мелкие куски.

Жестокое убийство не осталось неотомщенным. Сипаи на крыше казарм повскакали на ноги и стали стрелять частыми залпами по убийцам, а Уолли, наблюдавший за происходящим с крыши офицерского собрания, послал джамадара Дживанд Сингха с двадцатью солдатами выбить противника с территории миссии. Это была четвертая вылазка, предпринятая с утра разведчиками, и они снова оттеснили афганцев назад и страшно отомстили за искромсанного, чудовищно изуродованного человека, отрубленная рука которого по-прежнему сжимала пропитанную кровью записку с отчаянной мольбой о помощи, обращенной к ничтожному трусу, сидевшему на троне Афганистана.

Ашу, который в бессильной ярости метался взад и вперед, пытаясь придумать способ выбраться наружу, казалось, что он провел в этой маленькой душной клетушке целую жизнь. Тянется ли время так же медленно для разведчиков, которые без передышки сражались все жаркое, бесконечно долгое утро и вот уже несколько послеполуденных часов, – или же они, со всех сторон теснимые противником, не замечают течения времени, зная, что каждый вздох может оказаться последним, а потому живут только настоящим моментом, дарованным милостью Божьей?

Наверняка есть какой-нибудь способ выбраться отсюда… должен быть.

Вечность назад Аш обдумывал возможность прорубить дыру в глиняном потолке между балками, но потом, услышав глухой топот ног по крыше, понял, что там люди, много людей, судя по частому треску мушкетных выстрелов – столько же, сколько на крышах и в окнах всех домов в пределах видимости, не говоря уже о домах, остающихся вне поля зрения.

Тогда Аш обратил внимание на пол. Проделать в нем отверстие не составило бы особого труда: как и повсюду в здании, пол состоял из сосновых досок, опертых на толстые балки и покрытых слоем глины с добавлением резаной соломы. И если бы не было очевидно, что комната внизу занята мятежниками, которые вели огонь из окна, расположенного сразу под окном конторы, с помощью своего длинного афганского ножа Аш в два счета расковырял бы сухую глину и, подцепив лезвием, выломал бы одну доску, после чего смог бы руками выдернуть пару соседних. Но в случае с окном нож был бесполезен.

На какое-то время Аш сосредоточился на окне и даже изготовил веревку, разорвав на полосы хлопчатобумажное покрывало с помоста, на каких сидят с поджатыми ногами писцы за работой. Но с металлическими прутьями он справиться не сумел. Внутренние боковые стены комнаты были довольно тонкими (по сравнению со стеной возле двери), но даже если бы он проделал отверстие в одной из стен, это не помогло бы делу: справа находилась кладовая без окон, заваленная до потолка старыми документами, а слева – библиотека мунши, и оба помещения всегда запирались на замок.

Тем не менее Аш потратил немало времени и сил на то, чтобы пробраться в библиотеку в надежде, что оконные прутья или замок там окажутся менее прочными. Но когда ему наконец удалось прорубить, проскрести и проковырять в стене достаточно большую дыру и протиснуться в нее, он обнаружил, что в двери там стоит точно такой же замок, а окно, так же надежно забранное металлическими прутьями, даже меньше по размеру, чем у него в комнате.

Аш прополз сквозь дыру обратно и снова занял позицию у окна, напряженно всматриваясь и вслушиваясь, надеясь вопреки всему и молясь о чуде.

Он видел все четыре вылазки, и хотя, в отличие от сирдара, не имел возможности наблюдать за первыми двумя атаками, в ходе которых разведчики выбивали мятежников с пустыря Кулла-Фи-Аранджи, он видел всю третью схватку от начала до конца. И именно следя за ней, он запоздало вспомнил, что у него есть не только пистолет, но также служебный револьвер и пятьдесят патронов, спрятанные в одной из многочисленных жестяных коробок, составленных рядами возле стены.

Если ему не судьба выбраться отсюда и сражаться вместе с разведчиками на территории миссии, он все же может хоть как-то помочь товарищам. Аш торопливо извлек револьвер из тайника, прицелился из окна – и только тогда сообразил, почему обе стороны прекратили огонь. Пока продолжался рукопашный бой, никто не решался стрелять из страха попасть в своего, и Аш тоже не рискнул. А когда враг дрогнул и обратился в бегство, он поборол искушение послать несколько пуль вдогонку афганцам. Расстояние было слишком велико, а патронов у него было слишком мало, чтобы тратить их впустую.

Выпущенные впоследствии двадцать три пули он израсходовал с толком, нисколько не опасаясь, что кто-нибудь определит, из какого именно окна произведены выстрелы. Когда свинец летит со всех сторон, такое практически невозможно. Пятью пулями Аш убил пятерых вражеских стрелков, которые вели огонь из забранных более редкими прутьями нижних окон справа и по неосторожности слишком далеко высовывались из них, чтобы получше прицелиться в сипаев, занимавших позиции на крыше казарм. Следующими четырнадцатью он убил или тяжело ранил людей в толпе, учинившей зверскую расправу над индусом-посыльным, а последними четырьмя уложил четырех мятежников, которые во время вылазки, возглавляемой джамадаром Дживанд Сингхом, попытались незаметно подползти к казармам под прикрытием низкой стены, отделявшей дом мунши от территории британской миссии.

Кода Дад-хан одобрил бы действия своего ученика, ибо стрелял он метко. Но поскольку дальнобойность револьвера мала, сектор обстрела у Аша был весьма ограничен, и он понимал, что перед лицом бесчисленной толпы, осаждающей резиденцию, любая его посильная помощь в лучшем случае смехотворна.

Территория миссии простиралась внизу подобно ярко освещенной сцене, какой она представляется взору из королевской ложи, и имей Аш возможность обменять револьвер на винтовку или хотя бы дробовик, он сумел бы ослабить огонь, который велся по казармам и резиденции со всех крыш в радиусе четырехсот ярдов. Но в его нынешнем положении он не мог сделать почти ничего. Охваченный мучительным страхом и отчаянием, он мог только смотреть, как враг прорубает бойницы в наружной глинобитной стене, получая возможность обстреливать гарнизон без всякого риска для себя, и как отдельные люди из толпы, оттесненной с территории миссии в ходе последней яростной атаки, начинают потихоньку пробираться обратно, сначала по двое, по трое, а потом, осмелев, группами по десять и двадцать человек – и в конечном счете несколько сотен афганцев укрываются в разоренных конюшнях, оставленных слугами лачугах и в лабиринтах полуразвалившихся оград между дворами.

Аш подумал, что это похоже на весенний прилив, медленно наступающий на побережье в безветренный день, неумолимо надвигающийся на низинные земли. Только прилив людского моря не бесшумен, а сопровождается выстрелами, воплями и криками, сливающимися в неумолчный громовый гул, который то набирает силу, то идет на убыль с размеренностью штормовых волн, набегающих на галечный берег. «Я-чарья! Я-чарья! Бей неверных! Смерть кафирам! Смерть! Маро! Маро!»

Однако со временем глотки охрипли от безостановочных криков, пересохли от пыли и удушливого дыма черного пороха, и воинственные кличи начали стихать. Голос толпы превратился в угрожающее глухое рычание, и резкий треск выстрелов зазвучал громче, как и неистовые вопли факира Бузург-шаха, который продолжал обращаться к своим последователям с неослабным пылом, призывая правоверных беспощадно убивать кафиров и напоминая, что всем, кто погибнет сегодня, уготован рай.

Аш многое отдал бы за возможность помочь факиру самому достичь сей цели, и он с надеждой ждал, когда этот человек окажется в пределах дальности огня. Но фанатичный подстрекатель черни, похоже, не спешил попасть в рай: он осмотрительно держался в середине толпы за конюшнями, вне поля зрения разведчиков, занимавших позиции на крыше казарм и в окнах резиденции, – и оставался далеко за пределами досягаемости для револьвера, хотя, к сожалению, в пределах слышимости. Пронзительный голос Бузург-шаха, поющий литанию ненависти, разносился далеко, как голос охотничьего рога, и часто повторяющиеся выкрики «Смерть неверным! Смерть! Смерть!» били по напряженным нервам Аша с такой силой, что он испытывал острое желание захлопнуть толстые деревянные ставни, только бы их не слышать.

Он и вправду уже хотел сделать это (готовый остаться в темноте и лишиться возможности видеть территорию миссии), когда его остановил другой звук, поначалу казавшийся лишь далеким приглушенным рокотом, но потом постепенно набравший силу и превратившийся в торжествующий рев. Толпа бурно приветствовала кого-то или что-то, волна громогласного ликования неуклонно нарастала, подкатывала все ближе и наконец заглушила и истерические вопли факира, и треск выстрелов. У Аша екнуло сердце: в голове у него промелькнула мысль, что эмир все-таки прислал казилбашийские полки на помощь осажденной британской миссии.

Но надежда мигом угасла, когда факир и толпящиеся вокруг него оборванцы запрыгали, заорали и в неистовом восторге вскинули над головой оружие. Аш понял, что они приветствуют отнюдь не полки, пришедшие на выручку гарнизону, а какое-то вражеское подкрепление – вероятно, новый контингент мятежных войск из лагерей.

Он не видел десятков мужчин, тащивших пушки по узким улочкам у арсенала, пока они не удалились за значительное расстояние от окружающих домов и практически не поравнялись с конюшнями. Но разведчики на крыше казарм заметили орудия, когда их протаскивали на территорию миссии через пролом в глинобитной стене. Один из сипаев побежал доложить Гамильтону-сахибу о новой опасности, а остальные открыли огонь по афганцам, тянувшим и толкавшим две пушки к казармам.

Принесенная сипаем новость распространилась по резиденции с быстротой молнии. Одно из преимуществ военной жизни заключается в том, что в критической ситуации любые вопросы решаются однозначно и солдат зачастую оказывается перед простым выбором: сражаться или умереть. Никто не собирался ждать приказов, и когда Уолли и его люди, находившиеся на верхнем этаже дома посланника, выбежали до двор, Уильям и все до единого дееспособные сипаи и совары в резиденции уже собрались там.

Уолли велел джавану, принесшему новость, предупредить своих товарищей, чтобы они сосредоточили огонь на противнике по периметру территории, и послал двух человек открыть двери в сводчатом проходе в дальнем конце казарменного двора. Но когда они перебегали через узкую улочку, обе пушки выстрелили почти одновременно. Земля сотряслась от оглушительного грохота, и мужчины покачнулись, но побежали дальше, кашляя и задыхаясь, сквозь кромешный ад, сотканный из дыма, сыплющихся дождем осколков и вони селитры.

Многократное эхо громового залпа раскатилось по окрестным улицам и ударило в дальнюю стену Бала-Хиссара, вспугнув стаи ворон, которые с истошным карканьем закружили над крышами дворца. Толпа испустила торжествующий вопль, увидев, как снаряды попадают в угол казарменного блока и взрываются. Но в отличие от хлипких дощатых стен двух зданий резиденции наружные стены казарм, сложенные из саманных кирпичей, имели толщину свыше шести футов, а два угла с западной стороны были дополнительно укреплены каменными лестницами, ведущими на крышу.

Поэтому снаряды причинили мало вреда людям на крыше. На несколько мгновений лишенные возможности видеть что-либо из-за дыма и оглушенные грохотом выстрелов, они после короткой заминки возобновили прицельный огонь по противнику, в то время как Уолли и Уильям с двадцатью одним разведчиком выбежали из сводчатого прохода и устремились к пушкам.

Схватка продолжалась недолго. Мятежники, притащившие орудия и выстрелившие из них, совсем выбились из сил, а городской сброд не имел желания вступать в рукопашную с хорошо обученными солдатами и, завидев их, обратился в бегство. После десятиминутного ожесточенного сражения бунтовщики последовали примеру товарищей, бросив пушки и оставив на поле боя свыше двадцати убитых и раненых.

Победа досталась разведчикам ценой двух убитых и четырех раненых, однако по сравнению с противником осажденный гарнизон, чья численность сокращалась с пугающей скоростью, понес тяжелейшие потери. И хотя они захватили пушки, а с ними снаряды, принесенные из арсенала и брошенные ударившимися в бегство артиллеристами-любителями, это тоже оказалось бесплодной победой. Орудия были слишком тяжелые, расстояние до казарм слишком большое, а многие десятки вражеских винтовок и мушкетов снова начали стрелять…

Несмотря на град пуль, разведчики предприняли отчаянную попытку доволочь свои трофеи до казарм, встав в веревочные упряжи и напрягая все силы, чтобы протащить громоздкие пушки по пыльной каменистой земле. Но скоро стало ясно, что задача им не по плечу: на нее потребуется слишком много времени, а если они будут упорствовать, дело закончится лишь тем, что весь отряд перебьют.

Они забрали с собой снаряды, но это мало утешало: было ясно, что в самом скором времени из арсенала принесут новые боеприпасы. Они даже не сумели вывести орудия из строя, ибо в горячке и суматохе сегодняшнего дня от внимания Уолли ускользнуло одно мелкое, но чрезвычайно важное обстоятельство: хотя он единственный из разведчиков был в форменной одежде, когда мятежники вторглись на территорию миссии, портупеи на нем не было, а потом он не догадался ее надеть да и не имел такой возможности. Но на портупее есть две маленькие детали, служащие не для украшения, а для сугубо практической цели, – так называемые «шпильки», которые, среди прочих предметов, используются для заклепывания орудий.

«Это моя вина, – горько подумал Уолли. – Я должен был подумать об этом. Будь у нас хотя бы гвоздь или что-нибудь вроде… У меня начисто вылетело из головы, что мы одеты не по форме. Ладно, нам остается только сосредоточить огонь на чертовых пушках, чтобы никто не смог перезарядить их».

Двери в арочном проходе снова закрыли и заложили засовами, и вернувшиеся из боя люди утоляли жажду холодной водой, принесенной в чатти из хаммама, – мусульмане наравне с неверными, поскольку полковой мулви объявил, что сейчас ведется война, а в военное время солдатам, участвующим в боевых действиях, разрешается нарушать пост Рамадана.

Напившись, они вернулись в резиденцию, которую покинули всего пятнадцать минут назад, и обнаружили, что там все заволокло густым дымом. Пока они отсутствовали, враг не бездействовал. Мятежники перекинули еще несколько лестниц с крыш соседних домов, и афганцы, перебравшиеся по этим опасным мостам, примкнули к товарищам, уцелевшим после схватки в здании офицерского собрания, а люди на улице прорубали тонкие стены у фундамента и бросали в дыры горящий уголь и пропитанные маслом тряпки.

Резиденция и вся территория миссии, осажденные с трех сторон, теперь подвергались еще и нападению сверху и снизу. Противник, захвативший конюшни и крыши всех домов в пределах видимости, занял позиции на крыше офицерского собрания и прорвался в здание через проломы, проделанные в стенах внизу.

Двор и комнаты на первом этаже были полны мертвых и умирающих, и из семидесяти семи разведчиков, видевших восход солнца сегодня утром, в живых осталось только тридцать. Тридцать… и «полчища мидян, с воем рыщущих вокруг», которые насчитывают – сколько тысяч? Четыре?., шесть?., восемь тысяч человек?

Впервые за весь день у Уолли упало сердце. Посмотрев в лицо фактам и трезво оценив перспективы, он осознанно отказался от всякой надежды. Но Уильям как представитель политического департамента и сторонник мира, достигнутого через переговоры и компромиссы, все еще не был готов сделать то же самое.

Возвратившись из последней бесплодной атаки, Уильям сменил непривычную саблю и боевой револьвер на свой дробовик, торопливо набил карманы патронами и бросился на крышу дома посланника, чтобы вести огонь по афганцам, которые собирались на крыше более высокого здания на противоположной стороне двора. Только тогда он увидел густой дым, валивший из окон первого этажа офицерского собрания, и понял: если там начался пожар, они пропали.

Однако даже тогда он не оставил надежды. Распластавшись на кровле среди пятерых джаванов, которые тоже пытались остудить пыл противника, занявшего позиции на крыше офицерского собрания, он нацарапал очередную отчаянную записку эмиру на странице, вырванной из маленького блокнота, лежавшего у него в кармане. Им долго не продержаться, писал Уильям, и, если его высочество не придет к ним на помощь, их судьба – и его собственная – решена. Они не в силах поверить, что его высочество намерен остаться в стороне и бездействовать, когда его гостей убивают…

– Отнеси это Гамильтону-сахибу, – распорядился Уильям, вырывая страницу и отдавая одному из джаванов. – Пусть он найдет какого-нибудь слугу, который доставит записку эмиру.

– Никто не пойдет, сахиб, – сказал мужчина, качая головой. – Все знают, что из четверых мусульман, уходивших с письмами, ни один не вернулся и что индуса-посыльного разрубили на куски у всех на глазах. И все же…

Засунув записку за ремень, он по-пластунски дополз до лестницы и спустился вниз в поисках своего командира, которого нашел на первом этаже офицерского собрания, где тот вел из окна огонь по группе мятежников, пытающихся перезарядить орудия. Уолли взял клочок бумаги, коротким кивком отпустил джавана и прочитал записку, с отстраненным любопытством спрашивая себя, почему Уильям считает нужным отсылать эмиру очередную просьбу о помощи, когда единственным осязаемым результатом всех предыдущих обращений явился уклончивый ответ, свидетельствующий о беспримерной слабости и лицемерии. В любом случае ни один из посыльных не вернулся, а следовательно, не исключалась вероятность, что их всех постигла та же участь, что и злополучного индуса, и Уолли не видел смысла отправлять еще одного человека на верную смерть. Но хотя вся ответственность за оборону резиденции теперь легла на его плечи, молодой мистер Дженкинс, будучи секретарем и политическим советником посланника, по-прежнему оставался представителем гражданской власти, а следовательно, коли такова воля Уильяма, записку надо отправить.

– Таймус, – позвал Уолли.

– Сахиб?

Совар, стрелявший из другого окна, опустил карабин и повернулся к командиру.

– Дженкинс-сахиб написал эмиру еще одну записку с просьбой о помощи, – сказал Уолли. – Как тебе кажется, ты сумеешь добраться до дворца?

– Могу попробовать, – ответил Таймус.

Положив карабин на пол, он подошел, взял листок бумаги, свернул в несколько раз и спрятал в складках одежды. Уолли улыбнулся и негромко проговорил:

– Шукрия, шахзада (принц). Кхуда хафиз!

Таймус ухмыльнулся, отдал честь и вышел. Он быстро пересек узкую улочку и поднялся на крышу казарм, чтобы изучить обстановку, но уже через полминуты убедился, что с той стороны выбраться с территории миссии невозможно: повсюду теснились толпы мятежников, и там даже ящерица не проскочила бы. Ему оставалось только вернуться в резиденцию и попытаться найти какой-нибудь другой путь наружу. Дверь в задней стене давно забаррикадировали, а поскольку открыть ее означало бы впустить во двор поток вооруженных афганцев, Таймус в отчаянии поднялся на крышу дома посланника, где один из джаванов, по-прежнему занимавших там позиции, помог ему взобраться на стенку, загораживавшую крышу от домов, расположенных за резиденцией.

Он встал там во весь рост, хорошо видный противнику на крыше офицерского собрания и на улице, и, поглядев на тесную толпу орущих людей с искаженными ненавистью лицами, внезапно исполнился такого же презрения к этому сброду, какое раньше днем чувствовал Каваньяри. Ибо совар Таймус, служивший в корпусе разведчиков, был принцем королевской династии – шахзадой – и афганцем. Он презрительно скривил губы, скользя взглядом по этим перекошенным лицам, а потом глубоко вздохнул и прыгнул вниз, в самую гущу толпы, прямо на головы и плечи, ослабившие падение.

Толпа, оправившись от потрясения, с яростным воем набросилась на него, но он принялся с боем пробивать себе дорогу, крича, что он принц и афганец и что несет письмо эмиру. Впрочем, это не спасло бы Таймуса, если бы там случайно не оказался один хороший знакомый, который кинулся к нему на помощь и умудрился, раздавая удары налево и направо, изрыгая проклятия и упрашивая, вырвать его из когтей толпы – избитого, окровавленного, но живого – и помог добраться до дворца. Но там Таймус преуспел не лучше всех прочих посыльных.

Рыдающий эмир укрывался за запертыми дверьми со своими женщинами. В конце концов он согласился увидеться с шахзадой Таймусом и прочитать доставленное послание, но при этом только сетовал на судьбу да повторял, что его кисмет несчастлива, что он ни в чем не виноват и не может сделать ничего, ровным счетом ничего.

Он приказал задержать шахзаду, и приказ выполнили. Но хотя эмирова кисмет, несомненно, была несчастлива, кисмет Тайму – са оказалась совсем иной. В комнате, куда его затолкали дворцовые стражники, лежал афганец, раненный в спину во время первой атаки территории британской миссии. Раненого предоставили самому себе, и он жестоко страдал от боли, но из-за царящей во дворце паники все о нем забыли. Таймус, за время службы в корпусе разведчиков научившийся оказывать первую медицинскую помощь, извлек пулю ножом, промыл рану, сумел остановить кровотечение и наложил повязку, воспользовавшись для сей цели кушаком страдальца.

Благодарный пациент, оказавшийся человеком довольно влиятельным, отплатил за услугу, тайно выведя своего спасителя из дворца и организовав его побег из Кабула. В тот день судьба улыбнулась Тайму су дважды, ибо всего через пять минут после его прыжка с крыши дома посланника, когда он еще отчаянно пробивался через разъяренную толпу, гарнизон в резиденции, так же отчаянно сражавшийся с пожаром, занимавшимся у фундамента здания офицерского собрания, бежал от пламени, мощно полыхнувшего в густых клубах дыма, – и через несколько секунд весь нижний этаж был охвачен огнем.

О спасении раненых нечего было и думать: пожар распространился слишком неожиданно и стремительно. Те, кто мог передвигаться самостоятельно, выскочили из огня и, покрытые ожогами, полузадохшиеся, полуослепшие, проковыляли через окутанный дымом двор, чтобы укрыться в доме посланника.

Афганцы на крыше горящего здания сразу поняли, что огонь в считаные минуты уничтожит ветхое строение из досок и штукатурки. Они спешно удрали оттуда по своим лестницам и мгновенно перевели внимание на противоположный дом. Перекинув другие лестницы на высокую парапетную стенку, с которой спрыгнул Таймус, они проползли по ним и соскочили на крышу, где полдюжины джаванов все еще держали оборону. Первые из мятежников погибли от пуль, падая вниз на улицу или на крышу, следующие за ними упорно продвигались вперед, а когда Уильям и джаваны стали перезаряжать оружие, они ринулись в атаку…

Надежды удержать крышу не было, даже если бы Уолли и все до единого оставшиеся в резиденции разведчики бросились наверх, чтобы попытаться остановить натиск врагов, которые прыгали с парапета, точно стая голодных мартышек на бахчу. Огромная численность противника делала подобную задачу невыполнимой и предрешала исход боя.

Гарнизон, сомкнув ряды и орудуя бесполезными винтовками и карабинами, как дубинками, отступил к лестнице и стал спускаться по ней, ступенька за ступенькой, пока наконец последний человек не захлопнул дверь на лестничной площадке и не задвинул засовы. Но эта дверь, как и все прочие в старом ветхом здании, не могла выстоять против решительного натиска, а времени да и предметов, чтобы ее забаррикадировать, не было.

В самом доме грозил вот-вот вспыхнуть пожар. Если афганцы, пробивающие стены внизу, еще не успели поджечь здание, снопы искр и языки пламени, вырывающиеся из всех окон и дверей офицерского собрания, сделают работу за них. И даже если этого не случится, удержать резиденцию все равно не удастся, ибо противник, воспользовавшись схваткой на крыше, под прикрытием дыма пробил очередную дыру в задней стене двора и, беспрепятственно расширив пролом, валил в него сплошным потоком.

Сквозь клубы едкого дыма Уолли мельком увидел кошмарную картину: афганцы расстреливали и рубили тулварами охваченных паникой слуг, спасшихся из горящего здания офицерского собрания и укрывшихся за кучей багажа, наваленного у задней двери во двор. Среди них он заметил носильщика сэра Луи и своего собственного носильщика, толстого Пир Бакша, который отчаянно защищался, держа в одной руке нож, а в другой сапожную колодку. Но Уолли ничем не мог помочь несчастным; он отвернулся, чувствуя дурноту, стремительно подошел к ближайшему из двух окон, выходивших на казарменный блок, рывком распахнул ставни и вскочил на подоконник.

– За мной! – проорал Уолли, взмахом руки призывая своих товарищей, и в следующий миг с силой оттолкнулся от подоконника ногами и, перелетев через узкую улочку в прыжке вперед и вниз, приземлился на крышу казарм.

Они не стали ждать дальнейших приглашений и без колебаний последовали за ним, один за другим перепрыгнув на крышу напротив: Дженкинс, Келли, джаваны, уцелевшие после схватки наверху, и полдюжины штатских, которые помогали бороться с огнем и прибежали с первого этажа.

Когда последний человек прыгнул и приземлился, крыша офицерского собрания обрушилась с грохотом, подобным грохоту пушечного залпа. Ослепительный фонтан искр, яркий даже при свете солнца, высоко взметнулся над погребальным костром, в котором горело тело сэра Луи, а вместе с ним множество солдат и слуг, сопровождавших посланника в Кабул.

«Точно вождь викингов, отправляющийся в Валгаллу со своими воинами и прислугой», – подумал Уолли.

Он отвернулся и приказал своему маленькому отряду спуститься с крыши вниз. Сейчас, когда резиденция сдана и дом посланника захвачен, афганцы смогут вести прицельный огонь из окон, откуда минуту назад выпрыгнули он и остальные уцелевшие, причем под таким углом, что возможность укрыться за невысокой парапетной стенкой исключается. Но внизу старые двери казарменные блока так же прочны, как наружные стены, а парусиновый навес над центральным двором хотя и не защищает от пуль, зато не позволяет врагу видеть, что там происходит.

– По идее, мы сможем продержаться здесь довольно долго, – задыхаясь, проговорил Уолли, окидывая взглядом массивные каменные опоры и кирпичные арки, за которыми находились прохладные комнатушки без окон. – Гореть здесь особо нечему. Если не считать дверей, разумеется. Не понимаю, почему мы раньше не перешли сюда.

– Потому что здесь мы не можем ни видеть противника, ни стрелять по нему, и вообще ни черта не можем, кроме как пытаться помешать этим дьяволам выломать двери, – раздраженно проговорил Рози.

Недавно он работал как одержимый, перетаскивая раненых во двор резиденции, но в результате оставил всех там, бросившись на защиту дома посланника, и теперь испытывал такое чувство, будто бросил беспомощных людей погибать от рук афганцев или гореть заживо в здании офицерского собрания.

– Да. Пожалуй, ты прав. Об этом я не подумал. Но по крайней мере, мы в состоянии помешать врагу прорваться сюда, и если они не подожгут двери…

– Или не пробьют снарядом дыру в стене, – сказал Рози, – или не…

Он пошатнулся, когда снова грохнули пушки и каменные столбы сотряслись от мощного удара и взрыва снарядов, которые попали в переднюю стену казарм, в стороне от сводчатого прохода, и погребли восточную лестницу под завалом битого кирпича.

Не требовалось быть профессиональным артиллеристом, чтобы понять, что второй залп произведен с гораздо более близкого расстояния, чем первый. Всем людям в казармах стало ясно, что после прекращения снайперского огня, который сипаи безостановочно вели из-за парапета на крыше, мятежники не теряли времени даром, быстро перезарядили и передвинули вперед орудия. А также что в следующий раз пушки выстрелят по входной арке практически в упор и снаряды разнесут в щепы обе двери, открывая врагу доступ в казармы.

Снова с небес посыпались осколки, и изнуренный доктор, который судорожно схватился за каменный столб, а потом бессильно сел и привалился к нему, увидел, как Уолтер Гамильтон и дафадар Хира Сингх бегут к внутренней двери сводчатого прохода и открывают створы. Он ошеломленно подумал, что оглушительный грохот взрыва, видимо, привел обоих к помрачению рассудка и они собираются выбежать наружу и атаковать толпу, пока пушки не перезаряжены. Но нет, они не притронулись к новой наружной двери, испещренной пулевыми отверстиями до состояния дуршлага. Они вернулись, коротко переговорили с хавилдаром Хасаном и ланс-наиком Джанки, потом Уолли резко кивнул и, вернувшись к Уильяму и Рози, отрывисто сказал:

– Так, нам необходимо добраться до орудий. Необходимо! Я не собираюсь их заклепывать. Я собираюсь захватить их. Если нам удастся притащить пушки сюда, мы сможем взорвать арсенал к чертовой матери – и вместе с ним уничтожить большую часть толпы, а заодно половину Бала-Хиссара. Нужно только послать один снаряд точно в цель – и хранящиеся там боеприпасы и порох взорвутся с такой страшной силой, что разрушатся все строения в радиусе нескольких сотен ярдов.

– Включая наши казармы, – с иронией заметил Уильям.

– Какое это имеет значение, черт возьми? – раздраженно осведомился Уолли. – К тому же нам это не грозит: казармы расположены гораздо ниже и стены здесь слишком толстые. Да, я понимаю, идея кажется безумной, но попытаться стоит – сейчас любая попытка имеет смысл. Если мы сумеем захватить орудия, у нас появится шанс, иначе нам остается только молиться.

Уильям заморгал, и его молодое лицо под маской запекшейся крови и пыли побледнело. Он устало сказал:

– У нас ничего не получится, Уолли. Мы уже пытались – и безрезультатно.

– В прошлый раз у нас было недостаточно веревок. Кроме того, тогда пушки находились слишком далеко от казарм. Но сейчас расстояние сократилось, и я готов поспорить с тобой на что угодно: сию минуту орудия подтаскивают еще ближе. Эти ублюдки уверены, что взяли над нами верх и мы больше не в силах ничего сделать. Мой хавилдар говорит, что факир, подстрекавший толпу весь день, вопит, чтобы они выбили пушечным выстрелом дверь, получив таким образом возможность посылать снаряды прямо через казарменный двор, и пробили заднюю стену, дабы их друзья в резиденции смогли напасть на нас с тыла. Вот почему я открыл внутреннюю дверь: если они вышибут наружную, у нас еще останется хоть какое-то прикрытие.

– Ты сумасшедший, – коротко сказал Рози. – Даже если мы захватим пушки, чем мы станем стрелять из них? Пулями?

– Снарядами, которые мы забрали с собой в прошлый раз, разумеется. Мы оставили их в одной из комнат – двенадцать штук. То есть по шесть на каждое орудие. Ты только представь, что можно сделать, располагая такими средствами!

Но Уильям остался при своем мнении.

– Я ничего не имею против того, чтобы пойти в атаку и снова захватить чертовы пушки, – сказал он. – Но если они окажутся у нас в руках, ради бога, давай просто заклепаем их и на том покончим с делом, не пытаясь притащить их сюда.

– Нет! – горячо возразил Уолли. – Если мы так поступим, нам всем конец, ведь у них есть другие орудия. К тому же у них полно боеприпасов, а у нас они иссякают. Как только у нас кончатся все патроны и афганцы поймут, что мы прекратили стрельбу, они бросятся в наступление всеми силами и захватят казармы за пять минут. Нет, нам остается одно: лишить противника источника боеприпасов, а сделать это можно, лишь взорвав арсенал – и убив по ходу дела как можно больше врагов. Говорю вам, нам позарез нужно захватить пушки! Хотя бы одну. Вторую мы заклепаем – я прикажу Такур Сингху сделать это, пока все остальные тащат другую к казармам. У нас должно получиться. Да, я понимаю, план кажется безумным, но это всяко лучше, чем укрываться здесь, пока они не поймут, что у нас иссякли боеприпасы и надо только притащить несколько приставных лестниц, взобраться на крышу и атаковать нас сверху, как они сделали в резиденции. Ты так хочешь умереть?

Майор медицинской службы Келли испустил хриплый смешок и с трудом поднялся на ноги.

– Успокойся, мальчик, – сказал он. – Мы с тобой. Затея безумная, спору нет. Но кто знает, что из нее выйдет. А если мы не предпримем попытку, нам в любом случае конец. Ну так давай, говори, что нам делать – и когда.

Уолли не ошибался насчет орудий. Пока они разговаривали, мятежники подтаскивали пушки все ближе и ближе, и теперь обе они, заряженные и нацеленные в стену слева от арочного прохода, находились на расстоянии менее семидесяти ярдов от казарм.

И снова за грохотом двойного выстрела последовал дикий торжествующий вопль. А когда раскатистое эхо утихло и толпа с иссушенными жаждой глотками умолкла, сквозь громкое стаккато мушкетных выстрелов, глухой рев пламени, треск горящего дерева и хриплый вороний грай Аш услышал пронзительный голос факира, воодушевляющего мятежников, которые тащили орудия к арке в стене казарменного блока.

Он не видел, как казарменная дверь распахнулась. Но внезапно в поле его зрения появился Уолли – вместе с Уильямом, Рози и дюжиной разведчиков он бежал к пушкам под градом пуль.

Во второй раз за день они обратили орудийные расчеты в бегство, а потом восемь мужчин развернули одно орудие кругом, направив на толпу, и шестеро из них впряглись в веревки, двое навалились плечом на колеса и начали тащить, толкать его к баракам, тогда как остальные отгоняли противника саблями и револьверами, а один джаван бросился к другой пушке, чтобы ее заклепать. Но задача снова оказалась им не по силам.

Град пуль убил двух мужчин, стоявших в упряжи, и совара, который пытался заклепать второе орудие, но, умирая, выронил «шпильку» в залитую кровью пыль под колесами. Еще четверо получили ранения, и Уолли крикнул остальным спасаться бегством, а сам вложил саблю в ножны и торопливо перезарядил револьвер. Уильям и Рози последовали его примеру, и, пока другие сбрасывали веревки и бежали к казармам, забрав с собой раненых, три англичанина прикрывали их отход, пятясь к зданию и безостановочно стреляя, причем столь метко, что афганцы дрогнули и остановились, позволив маленькому отряду благополучно добраться до сводчатого прохода и укрыться там.

В последний момент Уолли обернулся и, устремив взгляд на окно Аша, вскинул руку в римском воинском приветствии. Но прощальный жест остался без ответа. Аша там уже не было. Охваченный отчаянием при виде пушек, он, наверное, в сотый раз за день напряг ум, пытаясь найти способ выбраться из ловушки, и внезапно вспомнил одну вещь. Одну вещь, обдумать которую не догадался прежде: план нижнего этажа…

Он знал, какая комната находится непосредственно под ним, но напрочь забыл о помещениях, расположенных по обе стороны от нее, а когда вспомнил, сообразил: под библиотекой мунши находится пустующая каморка, где раньше была дверь на балкон. Сам балкон давно обвалился, и дверь впоследствии забили досками, но доски, вероятно, давно прогнили, и, если он проделает дыру в полу библиотеки и проберется вниз, ему не составит труда их выломать. После чего останется только воспользоваться веревкой, изготовленной из разорванного на полосы покрывала, и спуститься с высоты двадцати футов.

Любой афганец, увидевший, как он спускается из окна, примет его за союзника, одержимого желанием поскорее вступить в схватку с врагом. Единственная опасность состоит в том, что один из джаванов на крыше казарм тоже может заметить его и, придя к аналогичному мнению, застрелит, прежде чем он достигнет земли и укроется за низкой глинобитной стеной, отделяющей высокие дома от территории миссии. Но рискнуть так или иначе придется, и Аш выбросил из головы все тревожные мысли на сей счет и уже через несколько секунд лихорадочно выламывал доски из пола в библиотеке мунши.

Аш остался в живых по двум причинам. Во-первых, он был в афганском костюме и сжимал в руке тулвар; во-вторых, только люди в первых рядах толпы знали, что человек, с виду похожий на кабульца, какое-то время сражался плечом к плечу с ангрези-офицером. Когда толпа ринулась добивать смертельно раненного сахиба, бесчувственное тело Аша отпихнули ногами в сторону, и к тому времени, когда пыль улеглась, он лежал уже не там, где упал, а поодаль, и не среди убитых разведчиков, а среди трупов врагов, с неузнаваемым под кроваво-пыльной маской лицом и в одежде, алой от крови зарубленного гератца, упавшего прямо на него.

Удар по голове был скользящим – достаточно сильным, чтобы Аш потерял сознание, но не настолько сильным, чтобы он оставался в беспамятстве долго. Однако, очнувшись, Аш обнаружил, что на нем лежит не одно мертвое тело, а два – второе принадлежало дородному афганцу, меньше минуты назад убитому выстрелом в голову одним из джаванов на крыше казарм и рухнувшему ему на ноги.

Два тяжелых безжизненных тела крепко придавливали его к земле, и после безуспешной попытки пошевелиться Аш несколько минут лежал неподвижно, с затуманенным сознанием, ничего не соображая и понятия не имея, где он находится и что с ним случилось. Он смутно помнил, как протискивался через какую-то дыру… дыру в стене. И больше не помнил ничего… Когда сознание начало постепенно проясняться, он вспомнил Уолли и снова попробовал пошевелиться, но тщетно.

Голова у него раскалывалась от боли, все тело мучительно ныло, словно один огромный синяк, и размякло, словно долго пролежавшая в воде бумага. Но мало-помалу способность соображать вернулась к нему, и Аш понял, что не получил никаких телесных повреждений, если не считать удара по голове и побоев от рук или, скорее, от ног толпы. Выходит, ничто не мешает ему выбраться из-под трупов, придавливающих его к земле, и продолжить бой, как только он соберется с силами и избавится от этого ужасного головокружения – ведь подняться на ноги для того лишь, чтобы бродить, шатаясь, как пьяный, значит призвать мгновенную смерть и никому ничем не помочь.

Рев толпы и безостановочный треск выстрелов свидетельствовали, что битва продолжается. Лицо у Аша опухло и отекло, а веки слиплись от вязкого месива из крови и пыли, которое он не мог стереть, по-прежнему не находя в себе сил высвободить придавленные к земле руки, но все же он сумел совершить колоссальное усилие и открыть глаза.

Поначалу Аш не мог сфокусировать взгляд, но через минуту – другую зрение начало проясняться, и он увидел, что лежит в нескольких шагах от сплоченной толпы, остановленной решительным огнем трех сипаев, занимающих позиции над входом в казарменный блок. Но они стреляли все реже и реже, и Аш смутно осознал, что у них, видимо, кончаются патроны, а потом перевел блуждающий взгляд в сторону и заметил, что мятежники, собравшиеся у брошенных пушек, о чем-то совещаются.

Пока он смотрел, один из них – солдат Ардальского полка, судя по одежде, – вскарабкался на орудие и, выпрямившись во весь рост, принялся размахивать мушкетом с привязанным к стволу лоскутом белой ткани и кричать: «Сулх! Сулх… Кафи! Бус!»[49]

Треск мушкетных выстрелов стих, и сипаи за парапетной стенкой тоже прекратили огонь. В наступившей тишине мужчина слез с пушки, выступил на открытое пространство перед казармами и крикнул осажденному гарнизону, что хочет поговорить с главными.

Последовала короткая пауза – сипаи совещались между собой, а потом один из них отложил винтовку, встал, подошел к внутреннему краю крыши и громко позвал людей, находившихся внизу.

Через несколько минут еще три разведчика поднялись наверх, и все вместе они двинулись вперед и стали во весь рост за парапетом над аркой, невооруженные.

– Мы здесь, – сказал джаван, которого выбрали выступать от лица группы, поскольку он был патханом и мог свободно говорить с афганцами на их языке. – Что ты хочешь сказать нам? Говори.

Аш услышал, как человек, стоявший примерно в ярде от него, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и прошептал с благоговейным ужасом:

– Всего-то? Не может быть, чтобы их осталось всего шестеро! Наверное, там есть и другие.

«Шестеро…» – тупо подумал Аш. Но слово не имело для него никакого значения.

– Все ваши сахибы мертвы, – прокричал мятежник с флагом, – а против вас, оставшихся в живых, мы ничего не имеем. Какой смысл продолжать сражаться? Если вы сложите оружие, мы позволим вам вернуться домой. Вы бились достойно. Сдайтесь сейчас – и уходите с миром.

Один из разведчиков рассмеялся, и угрюмые закопченные лица его товарищей несколько смягчились, когда они рассмеялись вместе с ним, громко и презрительно, а афганцы нахмурились, заскрежетали зубами и начали поигрывать мушкетами.

Джаван, выступавший от лица группы, уже много часов не пил, и во рту у него пересохло. Но он набрал слюны и сплюнул за парапет, а потом, возвысив голос, громко спросил:

– Что вы за люди такие, что предлагаете нам запятнать свое доброе имя и покрыть позором своих мертвых товарищей? Или мы поганые псы, чтобы предать тех, чей хлеб ели? Наш сахиб приказал нам сражаться до последнего. И мы так и сделаем. Вы получили ответ, псы!

Он снова сплюнул, круто развернулся и двинулся прочь, остальные последовали за ним. Под яростное завывание толпы шестеро мужчин прошли по крыше к дальней лестнице и спустились в казарменный двор. Здесь они задержались для того лишь, чтобы выстроиться в ряд плечом к плечу: мусульмане, сикхи и индус – совары и сипаи Королевского корпуса разведчиков. Они подняли засов, распахнули створы двери и, обнажив сабли, вышли из-под арки навстречу смерти – твердой, четкой поступью, словно маршировали на параде.

Афганец, говоривший с ними, коротко вздохнул и проговорил словно через силу:

– Вах-иллах! Это настоящие мужчины!

«Это разведчики», – подумал Аш, захлестнутый жаркой волной гордости, и отчаянно напряг силы, чтобы выбраться из-под трупов, подняться на ноги и присоединиться к товарищам. Но в следующий момент сзади хлынула толпа, и он, полузадохшийся, беспомощно корчился среди удушливых клубов пыли и великого множества обутых в чапли ног, которые наступали на него, спотыкались об него и пинками отталкивали в сторону, словно тюк соломы. Он смутно слышал звон стали, хриплые вопли мужчин и очень ясно – чистый звучный голос, прокричавший: «Разведчики ки-джай!» Потом обутая нога ударила Аша в висок, и он снова провалился в темноту.