«Ну наконец-то: вот он — Париж!» — подумал молодой школяр, на протяжении многих дней двигавшийся по почти прямой дороге, что соединяла Орлеан с Парижем и была своеобразным «наследством», доставшимся от древних римлян. А теперь в излучине Сены он увидел возвышавшиеся над берегом башни и колокольни. Слева осталась маленькая церквушка Нотр-Дам-де-Шан, оправдывавшая свое название тем, что стояла она в чистом поле; направо — аббатство Сент-Женевьев на вершине холма, на склонах которого уступами располагались виноградники. Он миновал приземистое здание, более походившее на крестьянскую постройку, чем на монастырь, тем более что поблизости виднелся пресс, на котором отжимали виноградный сок; окружавшие монастырь виноградники и мощные, крепкие его стены только увеличивали сходство этого старинного, вернее, очень древнего здания, именовавшегося в эпоху правления Юлиана Отступника Дворцом терм, с крестьянским строением. И вот уже наш школяр оказался вблизи Малого моста, слева от него находилась церковь Сен-Северен, справа — церковь Сен-Жюльен-ле Певр, а впереди, на западе, он различал очертания Сен-Жермен-де-Пре. Поднявшись на мост и лавируя между домами и лавками, нависающими над рекой, он продолжал повторять про себя: «Наконец-то, наконец-то я в Париже!»

Но почему Пьер Абеляр так жаждал увидеть Париж? Почему он считал прибытие в Париж самым главным, самым решающим моментом в своей жизни? Ведь о Париже того времени можно было сказать то, что сказал о нем поэт — современник Абеляра: «Париж в те дни был очень мал».

Париж, теснившийся в границах острова Сите и не выходивший за его пределы, тогда был весьма далек от того, чтобы быть и считаться столицей. Конечно, король появлялся иногда в Париже и проводил какое-то время во дворце, но все же чаще его можно было видеть в других резиденциях: в Орлеане, Этампе или Санлисе. Определяющей в желании увидеть Париж не могла быть в данном случае и «притягательность» большого города; кстати сказать, в ту пору, то есть около 1100 года от Рождества Христова, такой притягательной силы вообще не существовало. К тому же для двадцатилетнего юноши могло найтись множество иных причин отправиться в путь-дорогу.

Год 1100… Всего шесть месяцев прошло с того момента, как Готфрид Бульонский и его рыцари вновь завладели святым городом Иерусалимом, более четырех веков назад утраченным для христианского мира, казалось, навсегда; один за другим возвращались теперь из Крестового похода владетельные благородные сеньоры и простые воины, выполнившие свой обет, а навстречу им уже двигались другие, воодушевленные стремлением с оружием в руках поддержать горстку рыцарей, что остались за морем: зов Святой земли стал отныне столь же привычным, как и призыв отправиться в паломничество по святым местам. На дороге, по которой шел Пьер Абеляр, на дороге, ведущей не только в Париж, но и в Сантьяго-де-Компостела, он встретил немало таких паломников, следовавших группами от одного пристанища, или приюта, находившегося на так называемых «остановках», до другого; вероятно, видел он на этом пути и немало торговцев, гнавших впереди себя вьючных животных, они добирались с рынка на ярмарку, с берегов Луары на берега Сены…

Но ничто из того, что он видел, не волновало Пьера Абеляра. Если его и вдохновляла жажда славы, то утолить ее он рассчитывал отнюдь не рыцарской доблестью. Абеляр был старшим сыном своего отца, то есть наследником отцовского состояния, и только от его решения зависело обретение славы на военном поприще. Однако Абеляр, старший сын владетельного сеньора-рыцаря из Пале, владевшего землями у границ Бретани, уступил свое право первородства одному из своих братьев — то ли Раулю, то ли Дагоберу. Он разделял со многими своими современниками страстную веру в Господа и усердно, с великим пылом предавался молитвам, но в Париж он отправился все же не для того, чтобы принять постриг и стать монахом одного из аббатств: Сен-Дени, Сен-Марсель или Сент-Женевьев. Нет, цель у него была иная…

Что больше всего привлекало его, что притягивало словно магнитом? Как он сам объясняет в «Письме к другу»,[9] Париж в то время уже был воистину «городом свободных искусств» и «в особенности процветала среди них диалектика, то есть искусство вести полемику». Ибо быть школяром (или, выражаясь современным языком, студентом) в XII веке означало заниматься диалектикой, то есть вести бесконечные споры по поводу тех или иных тезисов или антитезисов, высшего и низшего, основного и второстепенного, «предшествующего» и «последующего». У каждой эпохи есть свой «конек» — излюбленное увлечение, излюбленная тема дискуссий. В наше время великим человеком может считаться тот, кто осуществляет исследования в сфере генетики или в области атомной энергии, но всего лишь несколько лет назад мощный поток увлекал множество молодых людей к идеям экзистенциализма, и живейший интерес заставлял их вести споры по поводу бытия и небытия, сущности и существования. Можно смело утверждать, что во все времена движение человеческой мысли обретало некое доминирующее, главное направление, которое было способно оказать огромное воздействие на целое поколение, и в этом XII век ничем не отличался от XX века.

Более всего занимала тогда умы людей образованных диалектика, то есть искусство рассуждать, искусство вести полемику. Диалектика почиталась действительно истинным и высоким искусством, ее считали, как писал за 200 лет до того Рабан Мавр, «наукой наук, ибо она обучает тому, как надобно обучать, она учит учить, именно в ней разум открывает и показывает, что он есть и чего он желает, что он видит».

Итак, понятие «диалектика» в XII века охватывало примерно ту же сферу, что и понятие «логика»; диалектика учила использовать тот инструмент, который был главным орудием человека — разум, рассудок, для поисков истины. Однако логика может быть инструментом деятельности одинокого мыслителя, следующего от одного рассуждения и умозаключения к другому для того, чтобы сделать какой-либо вывод, к которому приводят его поиски, причем поиски индивидуальные; диалектика же в отличие от логики предполагает дискуссию, беседу, обмен мнениями. И именно в такой форме, в форме спора или диспута, то есть публичного обсуждения, и осуществлялись тогда поиски истины. Возможно, именно это и отличает существовавший тогда «мир школы», «мир обучения» от существующего сегодня «мира образования»; все дело в том, что в те времена не представлялось возможным достижение некой истины, которая прежде не подверглась бы процессу обсуждения. Вот чем обусловлена важнейшая роль диалектики, обучающей ставить вопросы, которые могут служить предпосылками беседы; диалектики, обучающей тому, как надо правильно, сейчас сказали бы «корректно», формулировать некие предположения, как надо упорядочивать высказывание и употреблять термины, как и в какой последовательности выстраивать части речи, элементы спора и выражать свою мысль, — то есть в конце концов обучающей всему тому, что позволяет дискуссии быть плодотворной.

Именно так и судил о диалектике Пьер Абеляр, изучению именно диалектики и совокупности ее доводов он отдавал предпочтение среди прочих разделов философии. Одержимый жаждой знаний и страстно желавший учиться, Абеляр прежде всего «объехал провинции», по его собственному выражению, чтобы побывать на уроках прославленных диалектиков, где бы они ни находились. Как он сам пишет (а следует заметить, что стиль его произведения возвышен и весь пропитан воспоминаниями об Античности), он «покинул совет Марса, чтобы найти прибежище в лоне Минервы», он променял «все военные доспехи и оружие на оружие логики и пожертвовал блеском побед на полях сражений ради состязаний в ходе диспутов и ради побед, обретаемых в дискуссиях». Но не следует видеть в нем сына знатного семейства, решившегося на разрыв с семьей: Абеляр отрекся от своего права старшинства и от причитающейся ему доли наследства с согласия своего отца — Беренгария; тот сделал все, чтобы ободрить сына и помочь ему следовать своему призванию, каковое уже тогда было явным, ибо Пьер весьма рано продемонстрировал, что он от природы наделен недюжинным острым умом, и блестящие способности сына очень радовали отца и соответствовали отцовским наклонностям. «Отец мой, прежде чем перепоясаться воинским поясом, получил некоторое образование, а позднее он проникся к наукам столь страстной любовью, что пожелал дать своим сыновьям образование в области словесности еще до того, как приступить к обучению их военному делу. Именно так он и поступил. Я был его первенцем, его любимцем, и с тем большим тщанием и рвением он пекся о моем образовании».[10]

Подобное явление вовсе не было в те времена исключением, достаточно вспомнить, что в тот же период граф Анжуйский Фульхерий Хмурый собственноручно составлял историческую хронику своего рода; граф Блуасский Этьен, отправившийся в первый Крестовый поход, писал жене письма, которые представляют собой драгоценнейший источник сведений о том историческом событии, в коем он принимал участие; не забудем также и о графе Пуатье Гийоме VII, герцоге Аквитанском, которого можно назвать самым первым, самым ранним в рядах наших трубадуров.

Итак, Пьер Абеляр покинул родную Бретань, свой родовой замок, свою семью и, по его собственному выражению, «постоянно ведя диспуты», путешествовал из одной школы в другую, движимый неуемной, неутомимой жаждой, страстным желанием (которое было сродни алчности) наполнить свою память и свой рассудок всеми средствами и способами дефиниций, а также приемами и методами аргументации, что были «в ходу» в ту пору. Он научился правильно использовать философские термины, без чего нельзя было приступать к изучению «категорий» Аристотеля, чтобы «познать, что такое есть род, отличие, порода, вид, что есть сущность, что есть свойства, присущие чему-либо, и что есть случайность, акциденция, внешний признак». Далее в связи с этим Абеляр писал: «Возьмем некоего человека, индивидуума, например Сократа. Он имеет нечто особенное, некое свойство, определяющее его сущность, нечто, что делает его именно Сократом, а не кем-то другим. Но если пренебречь этим отличительным свойством („сократичностью“), то в Сократе нельзя будет видеть никого, кроме просто человека, то есть разумного и смертного животного, и вот это и есть род (род человеческий). Если же при рассуждениях, производимых в уме, пренебречь еще и тем фактом, что он разумен и смертен, остается только то, что означает термин „животное“, и это и есть род…» и т. д. Абеляр научился устанавливать связи, существующие между родом и видом, которые представляют собой связи и отношения между целым и частью; он научился отличать сущность от случайности, овладел правилами построения силлогизмов, научился верно использовать посылки силлогизмов и ставить их на соответствующее место, чтобы иметь возможность делать выводы (все люди смертны, Сократ — человек, а потому Сократ…). Короче говоря, Абеляр овладел всеми основами отвлеченных рассуждений и умозаключений, суть которых по моде того времени выражали в коротких мнемотехнических стихах: «Коль есть солнце, значит, есть свет; сейчас светит солнце, значит, есть свет; без солнца света нет; сейчас есть свет, значит, светит солнце; не может быть такого, чтобы светило солнце, но была бы тьма; сейчас светит солнце, значит, есть свет» и т. д.

Эти первые элементарные понятия, эти «начала» диалектики Абеляр, несомненно, постиг еще в родных краях. Разве Бретань не пользовалась доброй славой края, рождавшего людей, «одаренных живым умом и прилежных в обучении искусствам?». Он сам заявляет, что обязан «проницательностью и изворотливостью ума» родной земле. И действительно, в многочисленных текстах мы находим упоминания о существовании в те времена в Бретани множества школ, появившихся уже в XI веке: одна находилась в Порнике, другая в Нанте, и преподавал там некий Рауль Грамматик; имелись школы и в Ване (Ванне), и в Редоне, и в Кемперле и т. д. Однако ни одна из них не могла сравниться известностью со знаменитыми крупными школами Анжера, Манса и в особенности со школой Шартра, которую прославили два земляка Абеляра, два бретонца, Бернар и Теодорик Шартрские. Когда Абеляр писал, что он побывал во многих провинциях в целях обретения знаний, то речь, несомненно, шла о Мене, об Анжу и о Турени, и совершенно точно известно, что он учился в Лоше у знаменитого диалектика Росцелина. Позднее Росцелин напомнит Абеляру, что тот долгое время «сидел у его ног как самый ничтожный из его учеников» (между тем за прошедшее время ученик и учитель стали врагами).

Любопытная фигура этот Росцелин, он стоит того, чтобы немного поговорить о нем, потому что он сыграл определенную роль в судьбе Абеляра. Жизнь Росцелина была весьма бурной. Сначала он преподавал в школе в Компьене, но вскоре рассорился с церковными иерархами. В 1093 году Росцелин был осужден на церковном соборе в Суассоне и оказался вынужден провести какое-то время в изгнании, в Англии; однако и там проявился его неуживчивый характер, ибо не нашел он ничего лучшего, как возвысить голос против нравов, царивших среди представителей английского духовенства; надо сказать, что в ту эпоху церковь Великобритании была не слишком строга в вопросе о соблюдении целибата (обета безбрачия), и Росцелин крайне возмущался тем, что в Англии в ряды духовенства допускали сыновей священников. Он вернулся во Францию и стал каноником в городке Сен-Мартен-де-Тур. Почти сразу же по возвращении из Англии у Росцелина начался конфликт с Робертом д’Арбрисселем (тоже земляком Абеляра), знаменитым странствующим проповедником, чье слово неизменно приводило к Богу тех, кто слушал его проповеди, и заставляло следовать за ним огромную толпу почитателей, где перемешались рыцари и клирики, благородные дамы и продажные гулящие девки. Росцелин, о котором можно сказать, что он «видел зло повсюду», очень сурово судил о «разношерстной» толпе, следовавшей за Робертом д’Арбрисселем и вскоре «осевшей» вместе с проповедником в аббатстве Фонтевро, где и был основан новый орден. Великий знаток канонического права Ив Шартрский обратился к Росцелину с призывом «отказаться от желания выказать себя более благонравным и целомудренным, чем следует», и Росцелин, вняв этим увещеваниям, вернулся к преподаванию в Лоше, и именно от него Абеляр, вероятно, впервые услышал о великом идейном споре, занимавшем умы всех мыслящих людей той эпохи, о споре по вопросу об универсалиях. Суть спора заключалась в следующем: когда, следуя логике категорий Аристотеля, говорят о роде и виде, то обозначают при этом какие-то реальные явления или имеют в виду лишь отвлеченные понятия, порождения человеческого ума, или речь идет вообще просто о словах? Вправе ли мы с полным на то основанием говорить о человеке вообще, о животном вообще и т. д? Существует ли в таком случае в природе какое-либо реальное явление или реальная вещь, некий архетип, своеобразная модель, по отношению к которой каждый человек является как бы более или менее удачным воплощением этой модели, отдельным экземпляром, отлитым в образцовой форме? Или, напротив, термин «человек» есть всего лишь слово, искусственное средство языка? И нет ли какого-либо элемента тождества между одним человеком и другим человеком? Все эти вопросы обсуждались во время горячих, страстных дискуссий и разделяли великих диалектиков эпохи, ибо каждый из них предлагал свою собственную систему воззрений и свои ответы.

Действительно ли Абеляр был «самым ничтожным», то есть наихудшим из учеников Росцелина? Надо сказать, что Абеляр на протяжении всей жизни нес на себе некий отпечаток воззрений своего первого учителя, ибо для Росцелина универсалии, такие, как род и вид, были всего лишь словами и ничем иным. И если однажды ученик и отошел от этой концепции, если он в конце концов и выступил в качестве противника своего бывшего наставника из Лоша, то все же легкий намек на приверженность идеям, воспринятым в самом начале обучения, сохранился.

Без сомнения, образование Абеляра не ограничивалось изучением одной только диалектики. Как и все школяры того времени, он был приобщен к «семи свободным искусствам», на которые тогда подразделялись разнообразные области или ветви знания; естественно, он изучал начало всех начал в образовании — грамматику, не только и не столько то, что мы сейчас обозначаем этим словом, но и все то, что ныне подразумевается под более общим термином «филология», то есть литературу. Он был очень хорошо знаком с произведениями древнеримских (тогда говорили: латинских) авторов, чьи тексты в ту эпоху были известны и изучались: Овидия, Лукана, Вергилия и многих других. Он изучал риторику и упражнялся в искусстве красноречия, к которому питал естественную склонность, а также, как мы уже знаем, и в диалектике, то есть в умении вести дискуссию; что касается других областей знания, таких, как арифметика, геометрия, музыка, астрономия, они интересовали его гораздо меньше; Абеляр признавал, что чрезвычайно слаб в математике, хотя он и прочел трактат Боэция, составлявший основу основ этой отрасли знания.

Заметим, что Абеляр, подобно большинству представителей духовенства того времени, обладал кое-какими познаниями в древнегреческом и древнееврейском языках, не очень обширными, но достаточными для того, чтобы постичь смысл некоторых отрывков из Священного Писания. Из наследия великих греческих мыслителей он был знаком только с произведениями, переведенными на латынь и получившими распространение в странах Запада: из творений Платона — «Тимей», «Федон», «Государство», из произведений Аристотеля — «Органон»; к тому же следует заметить, что знакомство с произведениями авторов Античности в основном происходило посредством изучения комментариев различных авторов, писавших на латыни, авторов как античных, таких, как Цицерон, так и средневековых, таких, как Боэций.

«Наконец я прибыл в Париж». Это слово «наконец» очень сближает Абеляра с нашим временем, ведь сегодня любой студент, изучающий философию и начавший постигать курс наук в провинции, в одном из университетов, выразился бы именно так и никак иначе. Абеляр не сообщает нам никаких подробностей о своем путешествии. Примерно в тот же период некий монах из Флери (Сен-Бенуа-сюр-Луар) Рауль Тортер, проделавший путь от городка Кан до городка Байё, оставил нам очень живое, красочное описание этого маршрута; он с восхищением описал все товары, увиденные им на рынке в Кане, и рассказал о том, как повстречал на дороге кортеж короля Англии Генриха I, о том, что король был облачен в пурпурную тунику, что ехал он в окружении свиты, состоявшей из оруженосцев и щитоносцев, и что за королевским кортежем следовал настоящий зверинец, где имелись дикие животные, в том числе один верблюд и один страус. Монах рассказал, как он, оказавшись на морском побережье, стал свидетелем охоты на кита, каковую он и живописал в самых красочных выражениях, а завершалось повествование сообщением о том, что ему показалось, будто бы его отравили неким напитком, а именно кислым вином из виноградных выжимок, — им он угостился, добравшись до Байё. Но мы должны отказаться от поисков как в «Истории моих бедствий», так и в иных произведениях Абеляра описаний конкретных деталей, ибо Абеляр — философ, а не повествователь. Представляется наиболее вероятным, что Абеляр, сын богатого (или просто состоятельного) сеньора, ободрявшего его в стремлении продолжать учение, не оказался в той толпе, состоявшей в основном из очень бедных, даже нищих школяров, что брела по дорогам в облаках пыли; вероятно, он совершал путешествие так, как путешествовал в те времена всякий состоятельный человек, то есть верхом, быть может в сопровождении слуги, останавливаясь на ночлег в придорожных кабачках; следуя с запада, он направлялся, вероятно, по той дороге, чьи следы даже сегодня заметны на плане Парижа: это прямая линия, образованная улицами Томб-Иссуар, Сен-Жак и Сен-Мартен.

Быть может, Абеляр приближался к Парижу в небольшой группе школяров. Школы Парижа еще только обретали известность и доброе имя; да, разумеется, школа Нотр-Дам-де-Пари собора Парижской Богоматери существовала уже давно, основана она была, вероятно, еще во времена правления королей из династии Каролингов, но только в конце XI века, совсем незадолго до прибытия в

Париж Абеляра, стал нарастать поток школяров, желавших продолжить образование в Париже. Так, известен лотарингец Ольбер, ставший впоследствии аббатом в Жемблу и обучавшийся в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре; известен и некий Дрогоний, который, вероятно, преподавал в одной из школ на острове Сите; совсем близко к Абеляру по времени шла молва и об уроженце Льежа по имени Губальд, преподававшем в школе на холме Святой Женевьевы; известно также и то, что земляк Абеляра бретонец Роберт д’Арбриссель тоже прибыл в Париж, чтобы совершенствоваться в науке, которую мы называем словесностью, или филологией. Но только с появлением в Париже прославленного диалектика Гийома из Шампо и самого Абеляра в качестве учителя утвердилась слава Сите как средоточия учености. Поэт Ги де Базош, живший во второй половине XII века, утверждал, что Париж выбрали в качестве места жительства семь сестер, то есть семь муз искусств, а англичанин Готфрид Винсальвский, живший чуть позднее, сравнивая Париж и Орлеан, заявил:

«Париж в области искусств распределяет хлеб, коим питают сильных, Орлеан же питает своим молоком тех, кто еще лежит в колыбели».

Современник Абеляра, Гуго Сен-Викторский в одном из своих трактатов, написанных в форме диалога, нарисовал очень живую картину, изображающую толпу парижских школяров и ту страсть к познанию, тот пыл, что ими движет:

— Повернись в другую сторону и смотри.

— Я повернулся и смотрю.

— Что ты видишь?

— Я вижу много школяров. Толпа их велика; я вижу здесь людей всех возрастов: детей, подростков, юношей, стариков. И изучают они разные дисциплины. Одни учатся произносить новые звуки и издавать необычные слова. Другие прилагают усилия к тому, чтобы познать правила склонения слов, их состав, их образование, сначала их слушая, а затем многократно повторяя вслух и про себя, как бы записывая их в памяти. Другие трудятся над восковыми табличками, выводя на них при помощи стилей[11] буквы. Другие рисуют разнообразные фигуры, чертят линии, набрасывают контуры различных очертаний и разных цветов, уверенно водя перьями по пергаменту, ибо руки их тверды. Другие же, горя более пылкой страстью и побуждаемые большим усердием, ведут между собой споры о важных вещах, по всей видимости, взаимно и обоюдно стремятся одержать победу над соперником при помощи изворотливости ума и изощренных аргументов. Я вижу также и тех, кто занят вычислениями. Другие, пощипывая пальцами струну, натянутую на деревянной подставке, извлекают разнообразные мелодии; иные объясняют, что означают разнообразные линии и рисунки, что есть такое меры длины и объемов; другие описывают расположение светил и их ход по небосклону и объясняют при помощи разнообразных инструментов явления, происходящие на небесах, и вращение планет; есть и такие, кто рассуждает о природе растений, о телосложении человека, о его свойствах, о различных особенностях и действиях.

Такова была среда, в которой Абеляру предстояло найти свое место, и, конечно же, это место было среди тех, «кто шел на приступ» секретов изворотливости ума и изощренной аргументации, то есть среди диалектиков. Если он прибыл в Париж, то не за тем ли, чтобы услышать самого прославленного из них — мэтра (магистра) Гийома из Шампо? И здесь надо представить слово ему самому, потому что никто лучше не сумеет столь кратко и в то же время полно описать жизненное поприще школяра, которое очень быстро превратится в жизненное поприще учителя.

«Я провел какое-то время в его школе. Сначала он принял меня хорошо, но вскоре я не замедлил стать ему неприятным и неудобным, ибо я старался опровергнуть некоторые из его идей и так как я, не боясь вступать с ним в спор, иногда имел преимущество и побеждал его. Подобная отвага и дерзость возбуждали гнев у тех из моих соучеников, что почитались первыми, и гнев их был тем сильнее, что я был младше их по возрасту и так как я пришел в школу позже всех. Так начались мои бедствия, которые продолжаются и по сию пору».

Конечно, надо обрисовать сцену, на которой происходили события, и действующих лиц. Итак, имелся преподаватель, пользовавшийся хорошей репутацией, можно даже сказать, прославленный; имелись ученики, теснившиеся вокруг наставника; и вот появился новичок, в котором остальные ученики сразу же усмотрели лицо подчиненное, того, кем можно помыкать, и того, кто будет смиренно все сносить; но предполагаемый смиренник не замедлил выказать свой независимый нрав и вызвать к себе всеобщую ненависть, ибо он прерывал всех (в том числе и учителя), кстати и некстати, постоянно оказываясь зачинщиком состязаний в красноречии и в рассуждениях, которые приводили всех в раздражение, тем более что он часто выходил из них победителем. В среде учеников начались «разброд и шатания», начался раскол, ибо прилежные ученики встали на сторону наставника, другие же, более независимые, более отважные и дерзкие, приняли сторону новичка, и вот уже там, где еще совсем недавно царили согласие и безмятежный покой, возникает всеобщее замешательство, воцаряется смута.

Абеляр, констатируя тот факт, что именно тогда началась череда его бедствий, совершенно прав: на протяжении всей своей жизни он будет для других человеком докучливым и несносным, тем, кто вечно спорит и приводит неопровержимые доводы, кто всем надоедает, ко всем пристает и всех раздражает, кто повергает многих в отчаяние. На протяжении всей своей жизни он одновременно будет возбуждать противоположные чувства: восторг и негодование. Разумеется, именно таким неудобным людям, именно таким «возмутителям спокойствия» человечество и обязано своими самыми значительными и неоспоримыми успехами. Но замечательные качества и дарования Абеляра несколько «подпорчены» непомерной его самоуверенностью. Кстати, подобная вера в себя, подобное тщеславие и кичливость относятся как раз к тому разряду недостатков, что любой преподаватель, наставник не прощает молодым людям, когда те бросаются в наступление и атакуют его престиж, то есть покушаются на самое для него драгоценное. Короче говоря, Абеляр был «постылым, ненавистным» учеником, и Гийом из Шампо реагировал на него так, как будут реагировать в будущем на таких учеников и студентов все университетские преподаватели: он проникся к нему ненавистью и ненавидел его так, как умеют ненавидеть интеллектуалы — яростно, упорно и неизменно.

Чтобы все отчетливо представить, надо постараться мысленно поставить себя в условия, в которых в эпоху Абеляра осуществлялось преподавание. Следует заметить, что между лекциями в том виде, что существуют сегодня в наших университетах, когда преподаватель говорит, а студенты делают записи, и уроками (или лекциями) в средневековых школах нет ничего общего. Чтобы представить себе царившую во время тех занятий атмосферу, скорее надо вспомнить о семинарах, что постепенно входят в практику во Франции в подражание университетам «англо-саксонских стран», где сохранились некоторые традиции, унаследованные от университетов Средневековья. На таких занятиях между наставником и учениками происходило то, что мы называем сегодня «диалог», — взаимный обмен мнениями. Кстати, процесс обучения неотделим в данном случае от процесса исследования, научного поиска; процесс обучения является как бы отражением процесса исследования и порождает ответную реакцию; всякая новая идея тотчас же становится предметом изучения, критики и споров, в ходе которых она видоизменяется и из нее произрастают новые побеги мысли; можно сказать, что динамизм в области философии тогда был весьма схож с тем динамизмом, что наблюдается сегодня в различных областях техники.

В основе подобного процесса обучения лежит чтение и изучение некоего текста, «lectio», а преподаватель — это тот, кто «читает». Данная практика наложит на систему преподавания столь глубокую печать, что и поныне на наших факультетах существует звание или должность «лектор». Соответственно, «читать» означает «преподавать» — именно в таком смысле следует понимать этот термин, когда заходит, скажем, речь о том, что в XII веке некоторые епископы запретили «читать» Аристотеля, то есть опираться на его наследие в системе образования; надо все же заметить, что этот запрет имел совсем иной смысл, чем запрет, налагавшийся особым списком запрещенных католической церковью книг, который появился в истории Церкви только в XVI веке.

Итак, «читать текст» означало изучать этот текст и давать к нему комментарии. Наставник, после вводной краткой части, сообщив ученикам сведения об авторе текста, сведения о его творчестве, конкретном изучаемом произведении и об условиях его создания, а также о его композиции, переходил к изложению темы, то есть собственно к комментариям. Традиция требовала, чтобы комментарий затрагивал три аспекта: словесность, то есть объяснение текста с точки зрения грамматики, смысл, то есть содержание текста с точки зрения разумности, и, наконец, сентенцию, то есть глубинную сущность текста, его содержание с точки зрения научной доктрины. Совокупность всех возможных комментариев составляла так называемую глоссу, и в наших библиотеках содержится великое множество манускриптов, являющихся «отражениями» подобного метода преподавания: в самом центре страницы помещается изучаемый текст, а на полях — разнообразные глоссы, относящиеся к областям, именуемым на латыни «littera», «sensus» и «sententia». До наших дней дошли глоссы, начертанные рукой Абеляра, — он сделал их в период «чтения» текстов Порфирия.

Но изучение текста, в особенности когда школяры добирались до глубинной его сущности, порождало массу вопросов, и завязывался диалог между наставником и учениками; вопросы переходили в «диспут», то есть дискуссию; определенно, дискуссия являлась необходимой составной частью упражнений, выполнявшихся школярами, в особенности в области диалектики, которая представляла собой, как мы уже видели, не только искусство рассуждать и делать умозаключения, но искусство вести спор. Надо сказать, что подъем, нет, даже взлет диалектики в XII веке был столь велик, что сей метод «публичных обсуждений спорных вопросов» получил распространение во всех науках, во всех областях знаний, как связанных с религией, так и чисто мирских, светских. В середине XII века появятся различные произведения Фомы Аквинского под названием «Сумма…», и подобно многим трактатам той эпохи все они будут иметь подзаголовок «Questiones disputate»,[12] что является своеобразным свидетельством того, в каких условиях создавались эти произведения; они состояли из высказываний, из суждений, изучавшихся и обсуждавшихся в ходе диспутов, то есть представляли собой результаты, плоды преподавания в той же мере, в которой являлись результатами развития индивидуального мышления. Кроме дискуссий между наставником и учениками школяры иногда присутствовали и на диспутах, завязывавшихся между преподавателями, и о некоторых из этих споров до нас дошли определенные сведения: так, например, в эпоху, когда Абеляр постигал начала диалектики, монах Руперт, преподававший в Льеже в монастырской школе, игравшей очень важную роль в научной жизни того периода, отправился в Париж, чтобы принять участие в диспуте с Ансельмом Ланским и с Гийомом из Шампо по поводу теологической проблемы зла. Он не смог вступить в спор с Ансельмом Ланским, ибо тот незадолго до начала дискуссии умер, но, как свидетельствуют тексты, сошелся в яростном словесном поединке с Гийомом.

Что касается распределения времени занятий (мы сейчас называем это расписанием), а также разнообразных упражнений, которыми были заняты дни школяров, то мы располагаем свидетельством человека очень известного, прославленного — Иоанна Солсберийского, который был весьма близок с Томасом Бекетом и королем Англии Генрихом II Плантагенетом еще до того, как был возведен в сан епископа Шартрского, каковым и оставался до конца дней: «Мы должны были ежедневно вспоминать часть того, что нам сказали накануне, каждый в зависимости от его способностей. Таким образом, для нас каждый последующий день был последователем предыдущего; вечерние упражнения, именуемые упражнениями в склонении, были посвящены столь насыщенному изучению грамматики, что тот, кто предавался этим упражнениям с усердием и рвением в течение года, если он не был слишком скудоумен, уже мог по истечении этого срока излагать свои мысли устно и письменно должным образом и понимать смысл того, что нам обычно говорили на занятиях».

Итак, утро посвящалось проверке работы и знаний ученика, а вечер — собственно преподаванию. Иоанн Солсберийский упоминал также о таком явлении, как «collation», «чистка» или «поверка», то есть о собрании, в ходе которого наставник и ученики совместно в конце дня перебирали в памяти все пережитое и услышанное, делали краткие выводы; вероятно, всякий раз проходили совместные беседы, когда ученики стремились проявить свое остроумие, читались проповеди и наставления ради блага учеников.

О повседневной жизни школяров можно составить себе представление и при чтении советов, которые дал в следующем веке Робер де Сорбон.[13] Существовало шесть правил, которым школяры должны были следовать неукоснительно:

1. Предназначить строго определенный час для каждого рода занятий или изучения текстов.

2. Сосредоточить свое внимание на том, что школяр читает.

3. Извлекать при каждом чтении текста некую основную мысль или истину и зафиксировать ее (сохранить) в памяти.

4. Составлять краткое резюме всего прочитанного.

5. Обсуждать свою работу с соучениками; и споры по поводу изученного материала королевскому духовнику казались более важными, чем собственно чтение текстов; наконец, в шестом пункте называлась молитва, ибо молитва, — утверждал Робер де Сорбон, есть истинный путь к пониманию.

Общее впечатление о школах, возникающее при чтении подобных заметок, рассыпанных там и сям по текстам той эпохи, таково: жизнь в школе того времени была «бурной, шумной, суматошной и отмеченной печатью непосредственности»; точно такое же впечатление оставляет и повествование Абеляра.

Что касается споров Абеляра с Гийомом из Шампо, походивших на состязания, то мы знаем о них как «от самого Абеляра», так и из единственного труда его наставника, дошедшего до нашего времени под названием «Sententie vel questiones XLVII».[14] Разумеется, предметом этих споров-состязаний был вопрос, возбуждавший самый живой интерес среди тех, кто изучал диалектику, а именно вопрос об универсалиях. Позиция Гийома из Шампо была прямо противоположна той, что занимал Росцелин. Гийом был реалистом: для него термины, перечисленные «Во введении к Порфирию», о котором упоминалось выше, соотносились с реально существующими вещами и соответствовали им; итак, он поучал своих учеников в таком духе и утверждал, что вид есть нечто реальное и что он «проявляется» всегда один и тот же и целиком в каждом отдельном индивидууме.

Однако аргументы, приведенные Абеляром, заставляли Гийома отказаться от своей системы воззрений, ведь, доведенная до логического конца, эта система приводила к совершенно абсурдным выводам: из нее следовало, что Сократ и Платон, относящиеся к одному виду существ, являли собой человека. Гийом из Шампо был вынужден несколько подправить свой первый тезис: Сократ и Платон вовсе не один человек, но и в том, и в другом «проявляется» один и тот же вид, человеческая природа того и другого одинакова. Но подобное мнение, изложенное таким образом, может ли снискать милость Абеляра? Нет! Ученик вынуждает наставника уточнить употребленные термины и признать, что человеческая природа Сократа и человеческая природа Платона не идентичны, что они только схожи между собой.

Именно так можно изложить вкратце суть спора-состязания, длившегося много лет, в ходе которого соперники делали резкие выпады друг против друга и пускались в пространные рассуждения по поводу того, что собой представляет в Сократе его «сократичность», то есть особенность, а в человеке — его разумность и т. д., стремясь как можно точнее аргументировать каждое положение дискуссии. Свидетельством того, что соперники выстраивали целые «здания», громоздя массу умозаключений и выводов в попытке утвердить собственные мнения, можно считать отрывок из манускрипта, являющегося, вероятно, результатом трудов одного из учеников Абеляра, в котором автор этого текста, перечисляя положения, высказанные Гийомом («Наш учитель Гийом говорит…»), тут же приводит опровержение («Что касается нас, то мы заявляем…»). Как уже говорилось, Абеляр, прежде чем стать учеником Гийома, был учеником Росцелина, а это означает, что он владел целым «арсеналом» аргументов, которые можно было бы противопоставить аргументам Гийома из Шампо. Но вне всяких сомнений, Абеляр не ограничился повторением суждений и умозаключений первого наставника, ибо он вскоре создал собственную систему воззрений, отличную одновременно и от реализма Гийома, и от номинализма Росцелина, причем отличную до такой степени, что превратил первого учителя в своего непримиримого врага.

Сам же Абеляр тем временем начал карьеру преподавателя, и начал ее с поступка, о котором мы сейчас бы сказали, что он наделал много шуму.

«Так как я возымел о самом себе очень высокое мнение, не соответствующее моему возрасту, я, будучи еще очень молод, осмелился мечтать о том, чтобы стать главой школы».

Позже, много позже Абеляр, давая советы своему сыну, начнет их с рекомендаций, исполненных для него самого огромного смысла: «Хлопочи более о том, чтобы учиться, а не о том, чтобы учить». Далее он настоятельно советует: «Учись долго, преподавать начни поздно и обучай только тому, в чем уверен. Что же касается письменных трудов, то не торопись».

Таким образом Абеляр пытался уберечь дорогого ему человека от тех испытаний, через которые прошел он сам. Совершенно очевидно, что за обретение жизненного опыта пришлось дорого платить, что испытания были тяжкими и болезненными, по крайней мере те, которые ему выпали в середине и в конце пути, так как его первые шаги сопровождались оглушительным успехом, который он сам описывает с большим вдохновением и пылом: «Мысленно я уже наметил себе место, театр моих действий, это был Мелен, бывший тогда значительным городом и королевской резиденцией. Мой учитель заподозрил, что у меня есть подобные намерения, и тайно привел в действие все средства, коими он располагал, для того чтобы отдалить мою школу от своей; он пытался, пока я не покину его школу, помешать мне открыть мою школу, а также стремился не допустить меня в избранное мной место. Но среди сильных мира сего было немало его недоброжелателей, и при их поддержке и содействии мне удалось осуществить мое желание, а проявленная им зависть даже породила благорасположение ко мне».

Итак, Мелен стал первым «местом действия», где предстояло совершать подвиги Абеляру, перешедшему из разряда учеников в разряд преподавателей. Это был «королевский город», и в него легко можно было приехать из Парижа по дороге, которую, как и дорогу, связывавшую Париж с Орлеаном, проложили еще римляне. Школы этого города пользовались известностью и доброй славой, быть может, именно благодаря тому, что Абеляр провел там некоторое время… Роберт из Мелена, англичанин по рождению, впоследствии преподававший теологию в Париже, обязан своим именем как раз тому обстоятельству, что он жил и учился в этом городе, когда был школяром. Существует предположение, что Абеляр преподавал в школах коллегиальной (то есть обладавшей капитулом) церкви Нотр-Дам-де-Мелен. Однако пребывание Абеляра в Мелене было недолгим — жажда успеха и честолюбие заставляли его обращать свои взоры к другому городу. Он явно желал выступить в качестве соперника своего бывшего учителя Гийома из Шампо. Вдохновленный и ободренный своими успехами Абеляр, если верить его утверждениям, был окружен многочисленными учениками и теперь мог быть уверен в том, что отныне и впредь его слава знаменитого диалектика утвердилась прочно. «Так как успех только укрепил мое высокое мнение о моих способностях, я поспешил перевести мою школу в Корбейль, городок, расположенный неподалеку от Парижа, дабы иметь возможность приумножить количество моих нападок на моих соперников и противников».

Таким образом, можно смело утверждать, что в начале пути Абеляр выказывает основные черты своего характера, которые будут проявляться на протяжении всей его жизни: умение чрезвычайно искусно вести дискуссию на философские темы, благодаря чему он приобрел славу лучшего «спорщика» своего времени, замечательные способности к преподаванию, а также активность, воинственность, напористость. Невозможно представить себе Абеляра без свиты, состоящей из школяров, из восторженных учеников, из свиты, которая буквально преображается, как только он открывает рот или всходит на кафедру, предназначенную для наставника юношества; невозможно также представить себе Абеляра и без соперника, без врага, с которым предстоит сойтись в поединке и которого он должен одолеть. Похоже на то, что его первое призвание, унаследованное от воинственных предков-рыцарей, призвание воина, проявившееся не на поле битвы, а на мирном поприще, все же реализовалось, ибо Абеляр всего лишь перенес в область философских дискуссий присущий ему от природы боевой дух и воинственный нрав, и он сам не может удержаться, чтобы при описании первых шагов своей карьеры преподавателя не употреблять термины, свойственные скорее речи воина-стратега, а не магистра-философа или богослова.

Однако в Корбейле Абеляру пришлось на время прервать свою карьеру, так сказать, отступить… Начало ее оказалось воистину триумфальным, но этот великий успех был достигнут ценой чрезвычайно напряженной работы, за которой последовала неизбежная расплата: переутомление. Абеляр стал жертвой того недуга, что так хорошо известен нашему поколению: нервного и умственного перенапряжения. На человека легковозбудимого и впечатлительного, каким был Абеляр, успехи и неудачи оказывали одинаково сильное воздействие, истощая нервы и лишая сил к сопротивлению; надо заметить, что дальнейшая история его жизни представит и другие примеры подобного плачевного эффекта.

Как бы там ни было, но в результате то ли чрезмерно напряженной работы, то ли излишних треволнений Абеляр испытал внезапный упадок сил и, страдая от болезни, которую он называл «изнеможением», был вынужден вернуться в родные края, в Пале, чтобы поправить пошатнувшееся здоровье в кругу семьи. По сему поводу в своей автобиографии он не преминул заметить, что «об его отсутствии страстно сожалели те, кто питал страсть к диалектике».

Укрепив здоровье, Абеляр поспешил вернуться в Париж, полагая, что пребывание в Бретани, в лоне семьи, слишком напоминает изгнание. Похоже, тогда он задался целью когда-нибудь приступить к преподаванию в Париже, а это означало, что ему надлежало выйти победителем в споре, в котором он в философском плане противостоял своему бывшему наставнику Гийому из Шампо. Когда Абеляр возвратился в Париж, Гийом из Шампо преподавал уже другой предмет — он читал курс риторики, и Абеляр вновь поступил к нему в обучение. Быть может, Гийом не особенно обрадовался, увидев, что Абеляр восседает у подножия его кафедры, ведь он вновь «оказался под огнем» сыпавшихся на него вопросов и доводов несносного ученика. Именно тогда Гийом изменил свою первоначальную позицию по отношению к знаменитому вопросу об универсалиях. «Гийом из Шампо был принужден изменить свое мнение, а затем и вовсе отречься от своих прежних воззрений, и он увидел, что к его лекциям ученики стали относиться с таким пренебрежением, что ему едва позволяли преподавать диалектику». Хотя повествование в данном месте страдает нечеткостью изложения, все же мы узнаем от Абеляра, что он сам спустя несколько месяцев вновь приступил к преподаванию, и не где-нибудь, а в самом Париже, в школах собора Нотр-Дам. «Самые ярые приверженцы этого знаменитого наставника покинули его ради того, чтобы присутствовать на моих лекциях; сам преемник Гийома из Шампо явился ко мне и предложил занять его место на кафедре, а также для того, чтобы смешаться с толпой моих слушателей в том самом помещении, где когда-то блистал его и мой учитель». Данная фраза Абеляра означает, что Гийом из Шампо, разочарованный и павший духом от неудач, оставил кафедру в пользу одного из своих учеников, которого Абеляр не замедлил вытеснить, то есть выжить с места.

Однако для того, чтобы составить себе полное и верное представление о героях этой истории и происходивших в те времена событиях, надо знать, что причиной этих событий было не только соперничество Абеляра и Гийома из Шампо. Действительно, если верить тому, что написано в «Истории моих бедствий», все это происходило после 1108 года, то есть после того, как Гийом из Шампо основал Сен-Викторское аббатство уставных каноников на месте, где прежде находился небольшой монастырь. Итак, на левом берегу Сены, ниже холма Святой Женевьевы, там, где можно было вброд перейти речушку Бьевр, в доме настоятеля монастыря вокруг Гийома из Шампо однажды собрались несколько священнослужителей и приняли решение, следуя «веяниям» времени, вести совместную жизнь. Вскоре на этом месте возник крупный монастырь, превратившийся в монашеский орден со своими школами, где впоследствии будут блистать некоторые из самых выдающихся мыслителей XII века, такие, как Гуго, Ришар и Адам Сен-Викторские и многие, многие другие. Однако не вызывает никаких сомнений то, что Гийом из Шампо, удалившийся за стены Сен-Викторского аббатства, не мог спокойно отнестись к замене наставника в школах собора Нотр-Дам, ведь оставил он там после себя одного из самых верных своих последователей, а на его месте вдруг оказался нелюбимейший из учеников. «Не имея никаких оснований для того, чтобы объявить мне войну открыто, он выдвинул против того, кто уступил мне свою кафедру, гнусное, позорное обвинение, дабы иметь повод отстранить его от дел и поставить на его место другого в школах собора Нотр-Дам, дабы нанести мне удар». У Абеляра не было иного выхода, кроме как вернуться в Мелен и вновь открыть там свою школу. «Чем более я подвергался преследованиям со стороны завистника, тем более я выигрывал в уважении других согласно словам поэта: „Величье — мишень для зависти; бури обрушиваются на горные вершины“» («Высшее — зависти цель. Бурям открыты вершины», цитата из «Лекарства от любви» Овидия). После того как Гийом из Шампо прочно обосновался в Сен-Викторском аббатстве, Абеляр, движимый честолюбием и непреходящей жаждой успеха, возвратился в Париж. «Но так как он посодействовал тому, что мою кафедру занял мой соперник, я разбил свой лагерь вне города, на холме Святой Женевьевы, так, словно собирался держать в осаде того узурпатора, что незаконно получил мое место».

«Мою кафедру… мое место…» Итак, если судить по этим словам, то можно утверждать, что Абеляр рассматривал школу собора Нотр-Дам в качестве своей личной собственности. Именно вокруг него собирались теперь ученики, именно к нему они стремились попасть, и поток этот все ширился, к вящей досаде его бывшего наставника. «При сем известии Гийом, утратив всякий стыд, возвратился в Париж, переведя остававшихся при нем учеников и немногочисленную братию в прежний монастырь, словно для того, чтобы освободить от моей осады того наместника, что он там оставил». Далее Абеляр «приставляет к своим устам рог», чтобы протрубить о своей победе: «Но желая оказать ему услугу, Гийом его погубил. В действительности у сего несчастного [у главы школы собора Нотр-Дам-де-Пари] еще оставалось несколько учеников, в основном из-за его лекций о Присциане, благодаря коим он и обрел свою репутацию. Когда же учитель [Гийом] вернулся в Париж, он их всех тотчас же потерял, был вынужден отказаться от руководства школой и вскоре, совсем отчаявшись обрести мирскую славу, принял решение приобщиться к жизни в монашеской обители. Всем давно хорошо известно о том, что мои ученики вели споры с Гийомом и его учениками после его возвращения в Париж, о том, сколь успешны для нас были исходы этих битв, ибо фортуна даровала нам победу, а также о том, что победами этими мои ученики были обязаны мне. Все, что я могу с гордостью сказать о себе, если вы спросите меня о том, каков был итог сего сражения, то, питая чувства более скромные, чем питал Аякс, все же повторю его слова: „Спросите ль вы об исходе битвы меня, то отвечу я вам: побежденным я не был“». Абеляр цитирует Овидия, он, как это было принято в его время, буквально «усыпает» свои труды цитатами из творений античных авторов и из трудов отцов Церкви; но общая тональность «Истории моих бедствий» — это тональность античного эпоса, и выпады в адрес противника здесь следуют один за другим, как в ходе поединка на рыцарском турнире. Несомненно, Абеляр теперь обладал всеми преимуществами победителя. Но рассказ об этих событиях, но сам тон повествования, в котором скромность всего лишь «позаимствованная», напускная, выдают нам нашего героя с головой. Да, Абеляр — совершенный, безупречный диалектик, несравненный учитель, великолепный наставник, и перед нами он раскрывается как человек величайшего ума, но, щедро наделенный всем, что касается интеллекта, он был, увы, гораздо скупее одарен собственно человеческими добродетелями. Зависть — ее приписывает Абеляр своему старому учителю, Гийому из Шампо, — явление вполне вероятное и понятное, ведь подобные чувства может испытывать всякий учитель, наблюдающий, как бывший ученик превосходит его в учености. Однако Абеляр на этом не останавливается и не стесняется приписать Гийому из Шампо чувства и намерения, безусловно, несовместимые с теми фактами, что известны нам из биографии Гийома. Когда Абеляр пишет, что Гийом «совлек с себя свои прежние одеяния, дабы вступить в монашеский орден, руководствуясь мыслью о том, что проявление ревностного усердия, как поговаривали, поможет ему продвинуться по пути обретения высокого сана, что и не замедлило случиться, ибо он был назначен епископом в Шалон», то обвинение это легко можно опровергнуть, поскольку известно, что Гийом из Шампо трижды отказывался от места епископа Шалонского. К тому же очень трудно вообразить, что созданием такой обители, как Сен-Викторское аббатство, Церковь обязана всего лишь честолюбию человека, который мог бы с гораздо большим успехом привлечь к себе всеобщее внимание и гораздо быстрее продвинуться по пути «обретения высокого сана», проповедуя в парижских школах, чем удалившись в глушь, в безвестный монастырь на берегу реки Бьевр.

Абеляр проявил боевой дух и принялся растрачивать присущую ему пылкую страсть к борьбе в ущерб своему бывшему учителю; он доказал свое превосходство в искусстве рассуждений и умозаключений, подвигнув Гийома дважды пересмотреть собственные воззрения на метод рассуждений; наконец, Абеляру удалось покорить сердца парижских школяров, вызвав у них восторг и восхищение и отвоевав их у старого учителя, — все это факты неоспоримые; хотелось бы, чтобы герой повествования, рассказывая о своих подвигах, не чернил понапрасну того, кто стал его жертвой. Увы, при чтении первых же страниц «Истории моих бедствий» читатель принужден задаваться вопросом, каков человек этот Абеляр и достигает ли он тех вершин, которых достиг Абеляр как философ.

Что касается славы Абеляра-философа, то в те годы, когда он преподавал на холме Святой Женевьевы, была она громкой. И можно было бы прибегнуть к его собственному выражению, чтобы описать, как школяры предпринимали «мирный штурм», взбираясь на холм, который прежде никогда не видел такого наплыва народа, за исключением разве что сборщиков винограда, стекавшихся на его склоны по осени.

А ведь в те годы склоны холма Святой Женевьевы еще были покрыты виноградниками; огороженные участки располагались уступами (так сказать, этажами) друг над другом и друг под другом от церкви Сент-Женевьев до маленькой церквушки Сен-Жюльен на берегу Сены и до отдаленного местечка Сен-Марсель, где с великим благоговением относились к захороненным там бренным останкам первого епископа Парижского. И вот этот самый пейзаж на протяжении XII века претерпит огромные изменения из-за наплыва жадных до знаний толп школяров, которые будут все прибывать и прибывать, чтобы внимать речам сменяющих друг друга преподавателей. Битва интеллектуалов, в которой приняли участие Гийом из Шампо и Абеляр, приведет к весьма неожиданным последствиям: значительному увеличению Парижа в размерах именно «за счет» левого берега, где будет формироваться свое, особое население, а именно школяры, в будущем — студенты; это народ молодой, шумный, горластый, и приток его со сменой столетий станет только нарастать. Биограф одного праведника, Госвена, которому предстоит в будущем быть причисленным к лику святых, рассказывает, что тот в юности посещал школу на холме Святой Женевьевы; по словам биографа, сей праведник не дал Абеляру убедить себя своими доводами, он якобы ему не поддался и не побоялся бросить ему вызов, более того, даже изобличил Абеляра, доказал ошибочность его воззрений, а затем, спустившись с холма, отпраздновал свою победу с некоторыми школярами, жившими у Малого моста. Правдив ли этот рассказ? Действительно ли проходили подобные события? В любом случае эта история вполне правдоподобна, и даже если ее кто-то выдумал, она служит ярким свидетельством того, что для безвестного школяра спор с таким великим мастером дискуссий, каким считался Абеляр, был настоящим подвигом, возвеличившим этого школяра в глазах соучеников.

История эта также подтверждает то, что холм Святой Женевьевы действительно обрел некую притягательную силу, заставлявшую школяров устремляться к его вершине. Прежде в разнообразных документах, дошедших до нас от той далекой эпохи и позволяющих судить о развитии города и общества, встречались упоминания лишь о виноградниках или полях; они простирались повсюду: и вокруг церкви Нотр-Дам-де-Шан, и у Сент-Этьен-де-Грез (маленькой церквушки во славу Святого Стефана, ныне не существующей, что стояла на том месте, от которого на равном расстоянии сейчас возвышаются здания юридического факультета Сорбонны и лицея Людовика Великого), и вокруг Дворца терм, и вокруг самой церкви Святой Женевьевы; крохотные поселения существовали тогда только вокруг церквей Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Медар и Сен-Марсель. При каждом аббатстве имелась школа или школы, так что эти поселения представляли собой «зародыши» очагов студенчества, но только великий «взлет» школы на холме Святой Женевьевы положил начало росту «левого берега», то есть той части Парижа, где впоследствии сосредоточилась его интеллектуальная жизнь, «берега интеллектуального», как бы противопоставившего себя берегу правому, куда уже в тот период устремлялись торговцы, привлеченные удобным песчаным берегом, к нему могли легко приставать торговые суда, как раз чуть ниже того места, где стояла церковь Сен-Жерве. Именно в XII веке складывается и определяется облик Парижа, именно тогда появляется знаменитое «Чрево» — прославленный рынок, именно тогда он «обосновывается» как раз в том месте, на котором просуществует до наших дней; именно тогда на склонах холма Святой Женевьевы начали вырубать виноградные лозы, чтобы приступить к постройке домов, в которых скоро поселятся преподаватели и школяры, а впоследствии — студенты Парижского университета, и можно смело утверждать, что в определенной мере своим преображением Париж обязан мэтру Абеляру и его успехам в обучении молодежи.

«В то время, когда происходили все эти события, Люция, моя любящая мать, настоятельно попросила меня не замедлить вернуться на родину, в Бретань. Беренгарий, отец мой, постригся в монахи, и она приготовлялась поступить точно так же». Итак, Абеляр вернулся в Пале, где он и пробыл столько, сколько требовалось для того, чтобы присутствовать на церемонии пострига матери и уладить все семейные дела, ведь он был старшим сыном. Уход в монастырь был в то время делом обычным, ибо многие люди, достигнув определенного возраста, про который мы бы сейчас сказали, что пора выходить на пенсию или отправляться на покой, принимали решение удалиться от мира и закончить свои дни в молитвах, в тиши и уединении монастырских стен.

Но Абеляр не мог долго жить вдали от Парижа. Исполнив свой долг старшего сына и главы семьи, он торопился вернуться «во Францию». Францией называли тогда то, что было ее сердцем, ее центром, королевский домен — Иль-де-Франс. И вот здесь нас ожидает новый сюрприз, преподнесенный магистром Абеляром: можно было с полным основанием ожидать, что он возобновит чтение лекций по диалектике или по риторике на холме Святой Женевьевы. Но нет, он изменил направление поисков, решил заняться изучением «божественности», изучением того, что именуют «Sacra pagina»,[15] а мы называем теологией, или богословием. Абеляр тотчас же называет причину подобного решения: «Гийом, преподававший богословие на протяжении некоторого времени, начал уже обретать известность в этой области, утвердившись на престоле епископа Шалонского». Пожалуй, можно задаться вопросом, не продиктованы ли резкие последовательные смены направлений поисков Абеляра желанием вступить в состязание с тем, кто был когда-то его учителем. Правда, следует признать, что в тот период богословие почиталось как завершающий этап исследований, как венец изучения светских, мирских областей знания; после штудирования свободных искусств переходили к постижению науки наук; таков был нормальный (но вовсе не обязательный) путь преподавателя; мы можем обнаружить в поведении Абеляра черту, характерную для его эпохи, и проявляется она в той легкости, с которой Абеляр, уже будучи преподавателем с именем в одной из областей знания, вновь сам становился учеником и осваивал другую область.

Гийом из Шампо «прежде прошел курс обучения на уроках Ансельма Ланского, считавшегося в то время самым большим авторитетом в области богословия». И вот Абеляр стал учеником Ансельма, он провел в Лане на зеленом холме, весьма почитаемом в народе и сохранившем некий ореол бывшей столицы королевства, несколько месяцев. Вплоть до наших дней в библиотеках можно обнаружить многочисленные свидетельства великой жизненной силы, которой обладали тамошние школы, и свидетельствами этими будут служить многочисленные манускрипты, посвященные в основном различным направлениям и ответвлениям богословия, манускрипты, написанные учениками и учителями школы собора Ланской Богоматери (Нотр-Дам-де-Лан).

В то время, когда Абеляр прибыл в Лан, там было очень неспокойно. В 1112 году Лан буквально потрясла настоящая городская революция, о которой некий свидетель тех событий, а именно монах Гвиберт Ножанский оставил очень живое и красочное повествование. Власть над городом частично находилась в руках короля Франции, а частично — в руках местного епископа. И вот случилось так, что в 1106 году место епископа в Лане занял некий Годри,[16] человек во многих отношениях недостойный столь высокой чести, причем он едва ли не захватил епископство силой, не приняв пострига и еще не будучи официально возведен в сей высокий сан. Очень быстро Годри восстановил против себя все население Лана. Горожане объединились в коммуну, епископ воспротивился созданию коммуны в подвластном ему городе — и тогда в городе начались бунты, переросшие в восстание; огню были преданы собор и дом епископа, а вместе с ними заполыхал и целый городской квартал; Годри, которого бунтовщики обнаружили в подземелье его дома, был убит на месте.

Только один человек имел достаточно влияния на восставших горожан и убедил их должным образом по христианскому обычаю предать земле останки убитого епископа, и этим человеком был глава школы при кафедральном соборе Ансельм; кстати, за шесть лет до тех событий он также в одиночестве выступил против кандидатуры Годри, претендовавшего на место епископа Лана. Он и его брат Рауль, тоже преподававший в школах при кафедральном соборе, пользовались тогда огромной известностью, вернее, славой; школяров в связи с этим в Лане было столь великое множество, что там ощущался настоящий «жилищный кризис»; так, сохранилось письмо одного клирика-итальянца, адресованное его соотечественнику: обитатель Лана просил своего знакомого в том случае, если тот надумает к нему присоединиться, известить его заблаговременно, до наступления зимы, иначе будет весьма затруднительно найти для него комнату даже за высокую цену.

В Лане учились школяры из всех уголков Франции, там можно было встретить уроженцев Пуату и Бретани, а также бельгийцев, англичан, немцев. Немного позднее, вспоминая о том времени, когда Рауль и Ансельм Ланские преподавали в Лане, англичанин Иоанн Солсберийский назвал их «splendidissima lumina Galliarum», то есть самыми блистательными светочами Галлии.

Но Абеляр придерживался иного мнения. По отношению к Ансельму Ланскому он употребляет лишь слова, выражающие пренебрежение и даже презрение: «Я отправился послушать этого старца. Своей репутацией он был, по правде сказать, обязан скорее лишь рутине, силе привычки, чем уму и памяти… Он обладал поразительной, чудесной легкостью речи, но речь его была бедна содержанием и лишена смысла». Далее следуют не очень лестные сравнения: Абеляр утверждает, что Ансельм подобен огню, производящему лишь дым, но не дающему света, что он похож на мощное дерево, которое при ближайшем рассмотрении оказывается бесплодной смоковницей, той самой, что упоминается в Евангелии, и т. д.

Укрепившись в своем мнении, Абеляр демонстрирует на уроках Ансельма все меньшее усердие. Если верить Абеляру на слово, то некоторые из его соучеников, уязвленные подобным поведением, рассказали о нем учителю, дабы пробудить его ревность и обратить ее против Абеляра. Среди этих учеников-ябед были два человека, сыгравшие свою особую роль в истории Абеляра, — Альберик Реймсский и один из его друзей, некий уроженец города Новары (Италия) по имени Лотульф, впоследствии ставший именоваться Ломбардским. Мы вскоре встретимся с ними обоими, когда они будут преподавать в Реймсе. Несомненно, они находились в той группе школяров, которые однажды вечером после лекции и после окончания ученого спора завели с Абеляром вполне свойский и, быть может, несколько шутливый разговор. И один из них спросил у Абеляра, что ему дает изучение Священного Писания, ему, прежде занимавшемуся лишь свободными искусствами. (Совершенно очевидно, что Абеляр уже тогда обрел достаточную известность своими познаниями в этой сфере, чтобы его мнения и впечатления представляли определенный интерес для соучеников). Абеляр ответил, что чтение и изучение Священного Писания — самое полезное, самое благотворное занятие, но, по его мнению, вполне достаточно было бы иметь собственно текст Библии и глоссы для того, чтобы истолковывать некоторые темные места; итак, комментарий наставника представлялся ему совершенно бесполезным. Собеседники Абеляра принялись выражать свое изумление, и вот уже мэтр Пьер оказался втянут в спор и вынужден принять вызов. Его спрашивают, способен ли он сам «сымпровизировать», то есть сделать без подготовки комментарий к Священному Писанию. Бретонец не вправе уклониться от выполнения данных обещаний, а ведь Абеляр — бретонец… Он предлагает, чтобы для него выбрали отрывок из Священного Писания с одной-единственной глоссой, и он «прочтет» его публично. Присутствующие расхохотались; школяры договорились между собой, что предложат Абеляру для исследования и толкования отрывок из Книги пророка Иезекииля, чьи пророчества не могут считаться легкими и ясными для понимания. «Общий сбор» был назначен на следующий день.

Абеляр уединился с текстом и глоссой, провел ночь за подготовкой и на следующий день прочитал свою первую публичную лекцию по богословию. Слушателей было немного: школяры не верили, что он зайдет так далеко, вернее, выполнит свое, вроде бы шутливое, обещание. Однако, по словам Абеляра, «те, кто меня слушал, пришли в такое восхищение от моей лекции, что принялись расточать ей похвалы и побуждали меня продолжить применять тот же метод в следующем комментарии. Слух о моей первой лекции распространился среди школяров, и те, кто не присутствовал на ней, поспешили прийти на вторую и третью, горя желанием записать мои толкования». Абеляру было достаточно подняться на кафедру, и успех уже был обеспечен, ибо доводы его обладали, как мы сейчас скажем, «железной», или «неумолимой» логикой, а комментарий был столь изящен и утончен, что свидетельствовал о чрезвычайной изощренности его ума. Абеляр, почти не изучавший прежде богословие, мгновенно превратился в глазах слушателей в знатока науки всех наук, которую вскоре нарекли теологией.

Но, погрузившись в постижение теологии, Абеляр сам создал себе нового врага. Вот что он пишет: «Сей успех пробудил зависть старого Ансельма. Как я сказал выше, он уже и так был прежде восстановлен против меня некими злонамеренными наговорами, и он начал преследовать меня из-за моих лекций по теологии так же яростно, как прежде преследовал меня Гийом из-за занятий философией». Ансельм, как мы видели, был весьма далек от образа того ничтожного человечка, который рисует Абеляр, его мнением нельзя было пренебрегать. Он сделал много полезного в области изучения Священного Писания, именно ему и его приверженцам наука обязана возникновением того, что в Средние века называли «обычной глоссой», то есть результатом кропотливого отбора из комментариев самых авторитетных толкователей Библии наиболее удачных; эта «обычная глосса» станет чем-то вроде учебника, которым будут часто пользоваться школяры в XII–XIII веках. Абеляр не испытывал почтения ни к самому Ансельму, ни к его трудам; действительно, Ансельм был тогда уже стар, вскоре после упомянутых событий, в 1117 году он умрет; вполне понятно и то, что он был глубоко уязвлен неблаговидной затеей своего ученика, намного превосходившего знаниями и умом остальных соучеников, а потому Ансельм нанес Абеляру ответный удар, в грубой форме запретив ему заниматься толкованием Священного Писания. «Известие о сем запрете распространилось по школе, и возмущение по сему поводу было велико, ибо никогда еще зависть не наносила удары столь явно. Но чем более открытым и явным было нападение, тем более оно оборачивалось к моей пользе, и преследования со стороны Ансельма только способствовали увеличению моей славы».

Абеляр был вынужден покинуть Лан, но с почестями, достойными победителя. Он вернулся в Париж, и на сей раз — поскольку его репутация затмила собой авторитет и славу всех иных кандидатов — на пост главы школы собора Нотр-Дам. Он пишет: «Я вновь взошел на кафедру, давно мне предназначенную, откуда я был изгнан». На сей раз он «царил безраздельно». Он был в Париже, всегда влекшем его к себе и всегда возбуждавшем его честолюбивые помыслы, самым известным, самым прославленным преподавателем, и не только в области диалектики, но и в области теологии, ибо тотчас же вновь начал комментировать Книгу пророка Иезекииля, то есть вернулся к занятиям, столь резко и грубо прерванным в Лане. Теперь у него более не имелось соперников, ибо ему не было равных.

Гийом из Шампо после 1113 года окончательно покинул Париж и обосновался в Шалоне, куда был назначен епископом. Итак, Абеляру сопутствовал ни с чем не сравнимый успех. Он пишет: «Лекции эти были столь хорошо приняты, что вскоре мое влияние и мой авторитет в качестве теолога достигли того же высокого уровня, что я имел прежде в области философии. Воодушевление и восторги по поводу моих лекций множили количество слушателей двух читаемых мной курсов». Никогда прежде парижские школы не видели такого наплыва школяров, и на сей счет мы располагаем свидетельствами не только Абеляра. «Далекая Бретань направляла к тебе на обучение своих невежественных, крепких телом сыновей. Уроженцы окрестностей Анжера, подавляя свою грубость и преодолевая неотесанность, принялись тебе служить. Жители Пуату, гасконцы, иберийцы, нормандцы, фламандцы, тевтоны и швабы сговаривались, дабы восхвалять тебя и посещать твои лекции, проявляя при этом великое усердие; все жители города Парижа и обитатели всех провинций Галлии, как близких, так и далеких, жаждали внимать твоим речам, словно никакая мысль, имеющая отношение к науке, не могла быть высказана ничьими устами, кроме твоих». Так выражал свои восторги в адрес Абеляра его современник, некий Фульк (Фульхерий) Дейльский, настоятельно подчеркивавший тот факт, что слава Абеляра гремела по всему миру: «Рим посылал к тебе в учение своих учеников; этот город, прежде даровавший слушателям своих школ знания по всем искусствам, теперь, отправляя к тебе своих школяров, показывал, что, будучи городом большой учености, он признает, что ты обладаешь еще большей ученостью. И ни дальняя дорога, ни высоченные горы, ни глубокие пропасти, никакие тяготы пути не могли помешать школярам спешить к тебе, невзирая на все опасности и на грабителей». Известны имена некоторых учеников Абеляра, тоже прославившихся в веках, и среди них итальянец Гвидо де Кастелло, которому было суждено стать папой римским под именем Целестина II, а также англичанин Иоанн Солсберийский.

Другие, менее известные, тоже сыграли определенные и весьма значительные роли в свое время. Таков был Готфрид Оксерский, позднее выступивший против своего учителя; или Беренгарий из Пуатье, который, напротив, пылко и страстно выказывал Абеляру свою преданность в тяжелые минуты его жизни. Епископ Стефан в 1127 году принял решение вывести епископальную школу за пределы собора Нотр-Дам и с согласия капитула запретил школярам впредь собираться на занятия в той части монастыря, что именовалась Триссантией (где занятия проводились прежде), — произошло это, несомненно, потому, что приток школяров, порожденный притягательной силой лекций Абеляра, продолжал нарастать, и присутствие такого большого количества молодых людей, прибывавших в Париж для обучения в ставших знаменитыми парижских школах, нарушало тишину, которая, безусловно, должна царить в месте уединения каноников. Кстати, сам король немного позже пошлет своего сына, будущего короля Людовика VII, учиться в школу при соборе Нотр-Дам. Все это великое движение школяров, приведшее, как известно, к появлению Парижского университета, зародилось еще при Гийоме из Шампо, но именно Абеляр воистину способствовал утверждению славы парижских школ, в результате чего Париж был всеми признан «городом учености».

«Там процветают искусства, там беседуют с небесами», — воскликнул поэт.

Париж стал для школяров «райским садом наслаждений». И в этом «уголке, дарующем отраду», над всем царит мэтр, магистр, учитель, такой, каким его описывает поэт-сатирик того времени: «Нотабли, именитые горожане идут ему навстречу в сопровождении простолюдинов; толпа устремляется к нему и восклицает: „Вот идет учитель!“»

Современники, говоря об Абеляре, свидетельствуют: «Все спешили к тебе и собирались вокруг тебя, словно у самого прозрачного, самого чистого источника философии, потрясенные и вдохновленные ясностью твоего ума, сладкозвучием твоего красноречия, твоим умением и великой легкостью владеть языком, а также твоей проницательностью и твоей премудростью». Абеляр, непобедимый на поле логики, привнес в богословие все возможности и средства своего ясного рассудка и своей блестящей речи; его огромное дарование педагога сочеталось с потрясающе убедительной силой рассуждений и оригинальностью мышления. Абеляр, без боязни вступая в полемику с лучшими умами своего времени, выходил из этих схваток победителем и проявил себя в этих испытаниях как самый глубокий, как самый прозорливый мыслитель; именно ему были адресованы все восторги молодых людей, что теснились на скамьях в школах собора Нотр-Дам. «Он — Сократ галлов, он — наш Аристотель», — так скажет о нем позднее Петр Достопочтенный. Подданными его королевства были представители того беспокойного, шумливого и горластого народца, что погружался в дурман диалектики, а иногда опьянял себя и вином, изготовленным из винограда, что рос на холмах около холма Святой Женевьевы, с вершины которого вперемешку с псалмами доносились и так называемые «песни голиардов», чье эхо не затихает в Латинском квартале и в наши дни. Ибо среди школяров было, несомненно, немало и тех, кто походил на «автопортрет», нарисованный Ги де Базошом: «Ощущая склонность как к игрищам, так и к учению, я редко предавался первым и часто вторым, я учился и хотел учиться».

Но другие распевали песенки с таким припевом: «Оставим наши занятия, ведь так приятно веселиться. Так будем же наслаждаться счастливыми мгновениями свежей юности. Это для старости хорошо и приятно заниматься важными вещами. Предадимся же утехам, как положено молодым людям, пойдем на площади, где встретит нас хор юных дев».

Действительно, зачем нужно было так много читать Овидия, если самому не заниматься тем, что великий поэт называет «искусством любви» или «наукой любви»?!

«На службе у Венеры должно мне с радостью резвиться, когда я слышу, как щебечут птицы».

Любовная песнь вскоре появится и в «вульгарном» варианте, слова ее будут звучать не на латыни, а на народном, разговорном языке, «при помощи» трубадуров и труверов вскоре завоюет всю Францию. Эта любовная песнь процветает в пылкой, буйной среде школяров, иногда даже склонной к безумию, она соседствует с вакхическими песнями и с песнями о похождениях любимого героя школяров Голиаса, то есть Голиафа, которому в «Метаморфозах Голиафа» приписываются самые чудовищные поступки и самые абсурдные размышления, а в «Апокалипсисе Голиафа» дело доходит даже до того, что там пародируются тексты Священного Писания. Иногда ропот этой шумной, гогочущей толпы усиливается, школяры, распалившись в состязаниях в остроумии и «пребывая в ударе», ощущают стесненность в пределах монастырских стен и «выплескиваются» на улицы Сите подобно молодому вину, что бродит в бочках и в конце концов вышибает затычку. Так происходит на восьмой день после Рождества, ведь еще сохранились воспоминания о сатурналиях Античности. В тот день молодые клирики становились хозяевами в городе, им были дозволены все безумства, все чудачества, и они предавались кутежу и безудержному пьянству на веселых пирушках, где по случаю без всякого зазрения совести отдавали дань и любовным утехам; они словно все вместе, коллективно освобождались от повседневного гнета тяжких трудов школярской жизни и от суровой школьной дисциплины: «Вот и настал столь долгожданный день, друзья; как бы там ни было, другие с этим соглашаются; мы же будем руководить веселым хором: по мановению жезла ликуют сегодня духовенство и народ».

Школяры, именно школяры получали в тот день в свою власть «жезл», то есть палочку руководителя хора, знак силы и авторитета, ведь этот день называли «праздником жезла» и к участию в нем допускались только те, кто отличался широтой мышления и щедро открытым для других кошельком, прочие же, то есть глупцы и скупердяи, были обречены на позор и осмеяние школярами.

«Все вон те пусть удалятся подальше от празднества, ведь их жезл ненавидит. А вот эти пусть приблизятся, те, чья правая рука готова дать, чей кошель готов открыться».

Магистр Пьер Абеляр, несомненно, принимал участие в этих празднествах. Его возраст был совсем не помехой и не отделял его от толпы, на которую он оказывал несомненное влияние. Жажда познания, стремление к совершенству в этой толпе школяров сопутствовали друг другу, шли, как говорится, рука об руку и превосходно уживались с беспокойством, неугомонностью и буйством; обжоры, пьяницы, спорщики, забияки, а порой и распутники, парижские школяры были, однако же, очень требовательны к себе и к другим, когда речь заходила о рассуждениях и умозаключениях, о доказательствах и доводах. И Абеляр вполне соответствовал критическому настрою школяров, он не относился к числу тех, кто уклоняется от затруднительных вопросов или ссылается в подобных случаях на признанные авторитеты, проявляя разумную осторожность. При нем диспуты перестали быть просто обычными школьными упражнениями. «Они (мои ученики) говорили, что не нуждаются в пустых, бессодержательных разговорах, что возможно поверить лишь в то, что было понято, и что смешно проповедовать другим то, что человек понимает не более тех, к кому он обращается со своими речами». Но какая проблема, какой вопрос мог бы «не поддаться рассмотрению и рассуждениям магистра Пьера»? Ведь Абеляр в глазах учеников был Аристотелем, но Аристотелем заново родившимся, молодым и очень близким им, юношам. В то время в школах воссоздавали некий условный портрет старого перипатетика, к нему там относились с великим почтением; в воображении школяров и наставников Аристотель превратился почти в эпического героя, направлявшего своего блистательного ученика Александра и ведшего того от одной победы к другой. Аристотель, по мнению Абеляра, был почтенным старцем: «Чело его было бледно, волосы редки… Мертвенная бледность свидетельствовала о бессонных ночах… Худоба его рук свидетельствовала о долгом посте и воздержании… под кожей, обтягивавшей кости, совсем не было плоти…»

Сам же Абеляр вовсе не таков. Что-то непохоже, что он много и усердно постится, — его лицо лучится здоровьем и красотой молодости. Ему всего лишь 35 лет или около того, все в нем в высшей степени превосходно: и ученость, словно вдохнутая в него высшей силой, и теперь она переливается через край, и его дарование как в области диалектики и богословия, так и в области преподавания, и живость и острота ума, его красноречие, наконец, его обаяние, ибо он очень хорош собой, он красив, чрезвычайно красив, и это обстоятельство, несомненно, играет особую роль в упрочении его авторитета. «Кто, вопрошаю я, не спешил взглянуть на тебя, когда ты появлялся на людях, и кто не провожал тебя жадным взором, напряженно вытягивая шею, когда ты удалялся? Какая замужняя женщина, какая девушка не томилась по тебе от страсти в твое отсутствие и не воспламенялась страстью при виде тебя?» Кто из женщин не мечтал, чтобы ее ласкала бы эта прекрасная рука, чей указательный палец поднимался, когда господин наставник произносил некий силлогизм и тем подчеркивал его значение? На улицах Сите Абеляр заставлял прохожих оборачиваться ему вслед, ведь слава его давно уже была столь велика, что перешагнула через границы, обозначенные стенами монастыря собора Нотр-Дам. «Был ли кто из королей или из философов, кто мог бы сравниться с вами в славе? Какая страна, какой город, какая деревня не горели желанием видеть вас?»

Вместе со славой пришло и благосостояние, настоящее богатство.

«Какие бенефиции, то есть прибыль, и какую славу приносили мне мои ученики, о том вам должна была сообщить широкая молва», — пишет Абеляр. Да, он заставлял учеников оплачивать свои лекции и занятия, и это было вполне нормально, но в то время в большинстве своем преподаватели жили довольно бедно, а он зарабатывал денег много, поскольку много было у него учеников. Некоторые из преподавателей, его современников, похоже, терзались угрызениями совести из-за того, что им приходилось обучать молодых людей премудрости за деньги, но подобные угрызения, казалось, не мучили Абеляра. Оплата труда преподавателей всегда представляла собой общественную, социальную проблему, таковой она является и в наши дни, равно как и в эпоху Абеляра. Вопрос этот был неизменно также и вопросом совести, ибо люди всегда вопрошали себя: «До какой степени позволительно продавать сокровища разума, познания в области священной науки?» Но, однако же, всегда вставал вопрос и о том, не правомерно ли, чтобы преподаватель жил за счет своего преподавания, подобно тому, как священнослужитель живет за счет доходов от своей службы у алтаря? Чтобы как-то разрешить сию дилемму, для учителя (школьного) было предусмотрено право получения бенефиция, то есть определенного денежного дохода, позволявшего ему жить. Похоже на то, что сам Абеляр в школе собора Нотр-Дам получал так называемую пребенду[17] каноника, к коей присовокуплялась плата за уроки, по крайней мере от тех учеников, которые могли ее вносить. Правда, следует заметить, что наставник юношества, злоупотреблявший требованием подобной платы, подвергался в ту эпоху суровому осуждению современников. Подобно Бальдерику Бургейльскому, который бичевал «продажного учителя, торгующего продажными речами… учителя, наполняющего уши ученика только в том случае, если тот наполнил его сундук…», клеймили позором таких учителей и многие другие. И Бернар Клервоский тоже возвысил свой голос против тех, «что желают учить таким образом, чтобы продавать свою ученость либо ради того, чтобы извлекать из нее деньги, либо для того, чтобы возвыситься и получать всяческие почести». Абеляр получал одновременно и деньги, и почести, похоже, не испытывая по сему поводу ни смущения, ни тревоги.

Он не прогадал… Он добровольно отказался от славы, добываемой оружием, но зато какую славу снискал себе взамен на службе у разума! Только от него зависело, сумеет ли он увенчать свои подвиги иными победами… Следует учитывать, что в его эпоху часто и охотно противопоставляли «фигуру» клирика фигуре рыцаря; и вопрос о том, кто же наилучший возлюбленный для женщины — клирик или рыцарь, то есть тот, кто доказывает свое превосходство на турнире, или тот, кто завоевывает свой лавровый венок в словесных битвах, — этот вопрос занимал умы и порождал ожесточенные споры.

«Нежная дружба — вот в чем заслуга клирика; что бы ни говорили другие, они — люди очень одаренные; клирик весьма ловок, нежен и любезен».

Разумеется, под термином «клирик» (clerc) мы будем иметь в виду то, что им обозначалось в эпоху Абеляра, а именно: это не член высшей церковной иерархии и не священнослужитель, а вообще человек грамотный, образованный; сам Абеляр в своих письмах совершенно без всякого различия употреблял термины «школяр» и «клирик». В тот период было создано множество стихотворений и поэм в форме спора либо двух мужчин, либо двух женщин, в ходе которого каждая из сторон выступает в пользу либо рыцаря, либо клирика.

«Мой надевает пурпурную мантию, твой носит латы; твой живет в сражениях, мой — на своей кафедре; мой читает и перечитывает повествования о подвигах героев древности, он пишет, ищет и размышляет, и все это для своей подруги».

Итак, героиня одной из подобных поэм превозносит достоинства своего друга-клирика. Разумеется, в песнях голиардов предпочтение тоже отдавалось клирику. В них говорилось примерно следующее: «Из-за своей учености, как и из-за своих нравов именно клирик — самый способный в любви». Так порешил совет бога Любви, созванный для того, чтобы наконец разрешить нескончаемый спор, главный вопрос которого так и оставался открытым.

Ну так вот, если когда-либо и существовал на свете очаровательный, способный обольстить любую женщину, одаренный всеми возможными превосходными качествами и ума и тела клирик, то это, конечно, был Пьер Абеляр.

«Жила тогда в том же самом городе Париже некая юная девица по имени Элоиза».

Так могла бы начинаться какая-нибудь сказка: жила-была… Но нет, это не сказка, а история, происшедшая в жизни, история пережитая, и пережитая с таким напряжением, с проявлением такой великой душевной силы, что на протяжении многих веков она хранит в неприкосновенности свою власть порождать в людях волнение и сочувствие.

Эта юная девица по имени Элоиза, проходя по улицам, заставляла оборачиваться ей вслед. О ней говорили, и говорили не только в Париже. Ее репутация ученой девицы была такова, что весть о ней распространилась очень быстро по школам и монастырям, вообще в той среде, что именовалась «миром людей образованных». «Я прослышал о том, что некая женщина, еще скованная узкими рамками нашего времени, посвящала себя изучению грамоты, обретению учености и, что особенно было редкостью, постижению мудрости; я слышал также, что все удовольствия мира, все его легкомысленные пустяки и все его соблазны не могли отвлечь ее от мысли об учебе».

Человек, написавший эти слова, был в ту пору еще совсем молодым монахом, правда, из числа активнейших интеллектуалов своего времени, потому что в возрасте двадцати трех — двадцати четырех лет от роду он уже руководил монастырскими школами в Везеле, в тени и прохладе, под сводами совсем недавно возведенной монастырской церкви. Находясь на вершине холма в Бургундии, Пьер де Монбуазье, в очень юном возрасте вступивший в Клюнийский орден (в семнадцать лет он дал обет в монастыре в Соксилланже) и еще не получивший имени Петра Достопочтенного, каковым его нарекут позднее, иногда размышлял об Элоизе, об этой незнакомой девушке, весть об уме которой и о ее тяге к учению привлекла к ней внимание современников. Ведь она в то время была совсем еще юной девушкой, почти девочкой-подростком, но, по слухам, уже занималась изучением философии, уже читала философские трактаты, хотя вроде бы и не собиралась посвящать свою жизнь какой-нибудь обители. Когда какая-нибудь монахиня всецело погружалась в науки, когда она в стремлении получить образование забывала обо всем, это было вполне естественно, когда такая монахиня сначала становилась «грамматисткой», а затем и «теологи-ней», «богословкой», как напишет позднее Гертруда Хельфтская (или Эйслебенская), это было в те времена делом обычным и не вызывало удивления. Но чтобы молодая девушка, живущая в миру, не помышляла бы ни о чем, кроме обретения познаний, находясь в возрасте, когда другие девушки все свои дни посвящали только нарядам и заботам о своей внешности, чтобы у нее не было иных помыслов, кроме как об увеличении своих знаний, чтобы она с успехом «штурмовала» те «берега философии», что «отталкивали и отвергали» столь многих мужчин, — да, здесь было чему удивляться! «Когда весь мир представляет собой самое печальное и жалкое зрелище всеобщего равнодушия к учению, когда мудрость не находит себе места, я уж не говорю о женском поле, откуда она изгнана совершенно, но даже и в умах мужчин, вы при проявлении вашего усердия и вашего восторженного воодушевления возвысились над всеми женщинами, и мало найдется мужчин, коих вы бы не превзошли». Так выразит позднее свои мысли и чувства Петр Достопочтенный, обращаясь к Элоизе с посланием, в котором он признавал, что еще в юности был поражен сопутствовавшей ей славой.

Элоиза приступила к учению в одном из монастырей неподалеку от Парижа, в Нотр-Дам д’Аржантейль, при котором, как и при большинстве женских монастырей, имелась школа. Она проявила несравненные дарования к учению и чрезвычайное усердие. Образование она там получила вполне обычное для своего времени: учила псалмы, читала Священное Писание и произведения тех светских авторов, что изучали на уроках грамматики, произведения, что составляли основу основ «интеллектуального багажа». Она могла с легкостью цитировать труды отцов Церкви, а также строки Овидия и Сенеки; в обстоятельствах воистину драматических с ее уст сорвутся стихотворные творения Лукана. Пытливость ее разума была безгранична, потому она пожелала пройти не только полный курс или, как тогда говорили, «цикл» свободных искусств «во главе с диалектикой», но, если верить утверждениям Петра Достопочтенного, захотела изучить также и богословие. Быть может, не нашлось в Аржантейле монахинь, достаточно образованных, чтобы утолить столь сильную жажду познания, и именно поэтому дядя Элоизы по имени Фульбер, каноник, живший в Париже, предложил ей воспользоваться гостеприимством его дома в монастыре Нотр-Дам; каноник, придя в восхищение от ума и образованности племянницы, всячески способствовал ее дальнейшему образованию и не пренебрегал ничем, что могло бы помочь ей на этом пути.

Исследователи, изучавшие историю Элоизы и Абеляра, иногда удивлялись тому, что дядя так пекся об образовании племянницы; некоторые высказывали предположение, что ее родители умерли. В действительности нам практически ничего неизвестно о родителях Элоизы, на страницах истории осталось только имя ее матери — сестры каноника Фульбера, звали эту даму Герсиндой; но если соотнести поведение каноника с нравами того времени, то становится понятно, что нет никакой нужды предполагать, будто Элоиза была сиротой и именно поэтому ее дядя так о ней заботился. «Семья» в те времена истолковывалась в самом широком смысле, и дядюшки, тетушки и прочие родственники часто принимали участие в воспитании детей. Присутствие Элоизы в Париже, в доме ее дяди Фульбера, вполне объяснимо решением родителей, уверенных, что пребывание дочери в этом доме может способствовать ее дальнейшему образованию, основы которого были с их помощью заложены в монастыре в Аржантейле.

Для нас не менее удивителен и факт пребывания Элоизы, молодой девушки, в стенах монастыря Нотр-Дам, который, как нам кажется, предназначался для проживания только духовных лиц, состоявших на службе в соборе Нотр-Дам-де-Пари. Но следует учитывать, что в те времена словом «cloitre», которое теперь означает монастырь, называли вовсе не здание с крытой галереей для прогулок, окруженное монастырскими стенами, именуемое ныне монастырем, а нечто похожее на то, что в английском языке обозначается словом «close», под ним подразумевается соборная площадь в том виде, в котором она сохранилась в Уэлсе или в Солсбери, то есть скопление маленьких домишек вокруг собора, домишек, где жили каноники. Так вот, в эпоху Абеляра на оконечности острова Сите с восточной стороны стояли десятка четыре домиков каноников, быть может, окруженных монастырской стеной, поскольку территория того, что именовалось словом «cloitre», представляла собой подобие маленького городка, во все времена пользовавшегося правом неприкосновенности; привилегия эта состояла в том, что, к примеру, королевские высшие должностные лица (коннетабль, канцлер и пр.) не имели права ступать на эту территорию; а также в том, что это особое поселение было наделено правом убежища — это означало на деле, что тот, кто укрылся здесь, кто нашел приют на этой территории, оказывался в полной недосягаемости, даже если этот кто-то и являлся опасным преступником. Две небольшие капеллы (часовни), Сен-Эньян на севере и Сен-Дени-дю-Па на юге, со стороны левого берега (название объясняется тем, что именно в этом месте находился брод и можно было пересечь Сену верхом на лошади) возвышались за стенами этой обители; в XII веке эти капеллы постоянно претерпевали изменения и превратились в приходские церкви, дабы обеспечить потребности постоянно увеличивавшегося населения. Но в те времена, когда там жила Элоиза, кафедральный собор, похоже, посещали толпы простолюдинов. Кстати, следует заметить, что это был совсем не тот собор Нотр-Дам, который знаем мы с вами, он был возведен позднее, первый камень заложили в его основание за год до смерти Элоизы, в 1163-м. Итак, на месте современного собора тогда находились две церкви: церковь Сен-Этьен стояла как раз там, где находится паперть современного собора, и ее апсида, вероятно, немного выступала за пределы фасада Нотр-Дам-де-Пари; далее, на том самом месте, где сейчас располагается клирос «нашего» собора, возвышался собор тогдашний, но его размеры, конечно же, были гораздо меньше. Имелся рядом и баптистерий Сен-Жан-ле Рон, его разрушили в XVIII веке; чуть далее к югу располагалась другая обитель, обозначаемая словом «cloitre», под названием Триссантия, где ученики теснились вокруг Абеляра, чтобы лучше услышать его речи, обитель, из которой они будут изгнаны десятью годами позже. Итак, оконечность острова Сите занимал настоящий маленький «городок клириков» с его многочисленными домишками, церквями, капеллами, обителями и зданиями школ, монастырскими стенами и садиками; среди всех этих зданий находился и дом каноника Фульбера, по легенде он стоял на углу улицы Шантр и современной Кэ-о-Флер.

Таким образом, Абеляру не раз и не два могла представиться возможность увидеть Элоизу в городе. Он мог встретиться с девушкой случайно, когда, окруженный своими учениками, пылающими страстным желанием спорить, проповедовал основные идеи диалектики на свежем воздухе, следуя примеру своего прославленного учителя-перипатетика; он мог столкнуться с ней и по пути на лекции или во время празднеств, когда в соборе, уже явно тесном для растущего населения, собирались вместе и ученики, и учителя, и просто миряне. Кстати, присутствие в обители Нотр-Дам юной девицы, специально прибывшей в Париж для того, чтобы продолжить свое образование, было все же явлением не совсем обычным, что тоже умножало славу Элоизы; в то время грамотных женщин было немало в монастырях, некоторые знатные дамы в графских и герцогских дворцах могли блеснуть образованием, но в школах при соборе Нотр-Дам появление Элоизы произвело примерно такой же эффект, как и появление в конце XIX века в Сорбонне первой девушки, официально записанной в состав студентов. Множество взглядов было устремлено на нее, когда Элоиза выходила из дома каноника, где она проводила большую часть времени в занятиях и за уроками, которые она брала у учителей, выходила, направляясь на богослужение в церковь или просто немного прогуляться и отдохнуть от умственного напряжения.

На Элоизу смотрели охотно и с удовольствием — она была красива. Позднее Абеляр напишет, что «она соединяла в себе все, что может подвигнуть к любви». К сожалению, замечание это крайне расплывчато, неопределенно, а нам хотелось бы знать об облике нашей героини гораздо больше. За неимением лучшего исследователи попытались воссоздать физический облик Элоизы, тщательно изучая ее останки; известно, что останки Элоизы, как и останки Абеляра, «перенесли» немало злоключений, прежде чем их наконец захоронили на кладбище Пер-Лашез. В первый раз их извлекли в 1780 году, во второй раз они подверглись эксгумации во время Великой французской революции в 1792-м, и свидетели в обоих случаях письменно удостоверяли, что Элоиза, судя по ее скелету, была «высокого роста и имела соразмерное телосложение… а также покатый высокий лоб, гармонирующий с другими частями лица», и что челюсть Элоизы была «украшена зубами чрезвычайной белизны». Увы, приходится довольствоваться этими мрачными умозаключениями, ведь напрасно было бы искать в документах того времени какие-либо точные описания, поскольку искусство портрета, как живописного, так и словесного, зародилось и развилось лишь в конце XIV — начале XV века. Надо сказать, что литература того периода изобилует сравнениями, касающимися женской красоты, смысл которых — воспеть несравненный блеск и гармонию черт красавиц: волосы всегда непременно белокуры и блестящи, как шелк, они сияют, словно чистое золото, лоб красавицы обязательно отличается молочной белизной, брови у нее черные, глаза сияют, словно звезды, при сравнении цвета лица и прелести шейки и груди непременно упоминали розу, лилию и слоновую кость и чистейший, белейший снег, голосок сравнивали с хрусталем, а ножки — с мраморными колоннами. И следуя примеру тех поэтов начала XII века, что еще писали на латыни, к числу которых относятся Бальдерик Бургейльский, Матвей Вандомский и Гальфрид Винсальвский, иные поэты делали первые робкие попытки прославить женскую красоту на тех языках, что получили наименование «лангдок» (провансальский или окситанский язык) и «лангдойль» (язык северных районов Франции, позднее превратившийся в собственно французский). Например, Кретьен де Труа, описывая героиню своего романа «Эрек и Энида», говорит, что «лицо ее было белее лилии» и что «глаза ее излучали столь яркий свет, что походили на две звезды». Можно себе представить, что Элоиза, слывшая красавицей, соответствовала идеалу женской красоты того времени.

«Если по внешнему виду она была не последней, то по своим познаниям она была первой», — сообщает нам Абеляр, сохраняя и здесь свой ужасный стиль знатока риторики и напыщенного оратора. Следует заметить, что Абеляр, когда речь идет о других, охотно и с удовольствием прибегающий к фигуре красноречия, именуемой литотой, изъясняется гораздо более ясно в тех случаях, когда речь идет о нем самом, и открыто расточает в свой адрес щедрые похвалы: «Репутация моя тогда была такова, и я был наделен тогда такими прелестями молодости и красоты, что полагал, будто могу не опасаться отказа, какую бы женщину я ни удостоил своей любовью». И вот случилось так, что он, этот философ, до сего времени терзаемый лишь демоном диалектики, вдруг оказался во власти чувственных желаний, о которых он прежде не подозревал и не помышлял. Вероятно, Абеляр вполне мог «приложить» к себе слова песенки, которую примерно в те годы распевали школяры: «Без сомнения, тебе неведомы игры Купидона? О, было бы бесчестьем, если бы ты, молодой и хорошо сложенный, не посещал бы часто совет Венеры, дабы предаваться там играм».

Абеляр прямо, без обиняков объясняет нам, какого рода жар сжигал его тогда: «Тогда я, прежде пребывавший в состоянии умеренности, сдержанности и целомудрия, начал ослаблять узду моих страстей. И чем более я удалялся по пути изучения философии и теологии, тем более я в части нечистоты моей жизни удалялся от философов и святых… Меня пожирала лихорадка гордыни и сладострастия».

Другими словами, в этом высокодуховном интеллектуале заговорили инстинкты, причем заговорили столь же властно, как прежде говорило честолюбие. Абеляр знает, что отныне и впредь он является «первым и единственным философом на земле», его исступленная страсть к спорам постепенно утихает, однако взамен просыпается жажда чувственных наслаждений, о которых он прежде никогда не помышлял и которым никогда не предавался.

«Моя длань не ищет мою указку, и я с грозным видом не вопрошаю, к какой части речи относится то или иное слово; пусть ученики мои забросят подальше свои таблички, лучше попытаемся понять, как следует играть с женским родом вне зависимости от того, к какому из склонений, к первому или третьему, относится слово. Проспрягаем в настоящем времени глагол первого спряжения: я люблю, ты любишь, он любит; почаще будем повторять урок; устроим школу под сенью дерева и будем в ней учиться. Книга — это лицо девушки, и нам надо прочитать эту книгу, еще совсем свежую, нетронутую».

Абеляр желал утолить жажду сладострастия точно так же, как он желал утолить и свою жажду честолюбия, вызванную гордыней. Но каким образом этого достичь? «Я всегда питал отвращение к нечистым связям с распутницами; усердная же подготовка к моим занятиям в школе не позволила мне посещать общество женщин благородного происхождения, и я почти не имел знакомств среди горожанок-мирянок». Итак, ему требовалась Женщина, но не всякая женщина могла ею стать. В Париже в XII веке было немало проституток, блудниц или продажных девок, как их тогда называли, жили они в основном на другом конце города, но это вовсе не значило, что на их поиски следовало отправляться в дальнюю даль; однако Абеляр не желал довольствоваться ласками этих жалких и нечистых, на его взгляд, созданий; с другой стороны, у него не было свободного времени, чтобы завести знакомства в «хорошем обществе», где он, преподаватель, всегда «вращавшийся» лишь в среде клириков, мог бы познакомиться со знатными дамами или с дочерьми состоятельных горожан. Но, однако же, разве совсем рядом с ним не находилась юная девушка, отвечавшая всем его требованиям? С чисто физической стороны она ему нравилась, ведь он сам писал, что она «украшена всяческими прелестями, способствующими обольщению»; помимо многих прочих преимуществ она еще и образованна. «Я полагал, что, даже пребывая в разлуке, мы могли бы как бы всегда находиться подле друг друга, обмениваясь письмами».

И Абеляр вновь становится великим стратегом: он начинает лавировать и ловчить точно так же, как он лавировал и ловчил в то время, когда предпринял «военные действия» против Гийома из Шампо, обосновавшись на вершине холма Сент-Женевьев словно в военном укрепленном лагере, откуда можно было вести осаду вражеской твердыни и в конце концов захватить ее. Он был бы плохим логиком, если бы не воспользовался при таком стечении обстоятельств теми средствами и возможностями, которые предоставляла ему логика и которые так славно служили ему службу прежде. «Я намеревался вступить с ней в связь, и я удостоверился в том, что мне будет легко достичь в сем деле успеха». Во всех этих рассуждениях нет и тени чувства, а есть только рассудок и чувственность. Но подобная близость двух вроде бы противоположных полюсов, отстоящих далеко друг от друга только внешне, а не по сути, на самом деле явление обычное. Абеляр, как мы имели возможность не раз отметить при изучении его биографии, был превосходным прототипом университетского преподавателя.

Итак, оставалось лишь воплотить в жизнь стратегический план, тщательно упорядочив все его элементы. Абеляру нужно было найти «случай сблизиться с девушкой и видеться с ней ежедневно, что способствовало бы тому, что она бы к нему привыкла и с большой легкостью уступила бы его домогательствам». Надо заметить, что обстоятельства ему благоприятствовали даже более, чем он ожидал. «Я завязал знакомство с дядей девушки при содействии некоторых из его друзей. Они предложили ему взять меня к себе в дом нахлебником за цену, которую он сам назначит, ведь дом его находился неподалеку от моей школы. Причину моего желания поселиться у него я объяснял тем, что заботы о домашнем хозяйстве вредили моим научным занятиям и были для меня слишком обременительны. А Фульбер любил деньги, то есть был жаден до них. Присовокупите к этому еще и то, что он страстно желал предоставить своей племяннице возможность дальнейшего совершенствования в изучении наук. Потворствуя двум этим его страстям, я без труда добился его согласия и достиг желаемого».

Каноник действительно пришел в восторг от возможности заполучить в нахлебники знаменитого, прославленного преподавателя, к тому же его племянница могла брать у этого преподавателя уроки. Подумать только, каких успехов может достичь такая ученица под руководством такого наставника! И Фульбер сам предложил Абеляру то, о чем можно было лишь робко мечтать: «Он всецело препоручил племянницу моему руководству, он предложил мне посвящать ее образованию все свободное время, что будет оставаться у меня после занятий в школе, как днем, так и ночью, а также разрешил мне наказывать ее, ничего не опасаясь, если я сочту, что она в чем-то провинилась». Сам Абеляр, при всем своем самомнении, признает, что успех превзошел все его ожидания и что он «не мог прийти в себя от удивления». Он-то думал, что ему придется проявить немалую ловкость, добиваясь осуществления своих замыслов относительно Элоизы, и вдруг оказалось, что ему полностью доверяют ту, которую он вознамерился, так сказать, «присвоить», «словно отдают нежную овечку голодному волку!» Судьба посылала ему удачу за удачей, была к нему чрезвычайно щедра: он уже имел славу и почести, а теперь у него будет еще и любовь или по крайней мере то, что он искал: удовольствия.

Вот так магистр Пьер устроился со всем своим скарбом в домике в обители Нотр-Дам. Переступая порог этого дома, не ощущал ли он некоего беспокойства, не было ли у него какого-либо предчувствия предстоящей ужасной драмы? Похоже, никаких дурных предчувствий у него не было. Когда Абеляр пришел в себя от изумления, вызванного легкостью успеха, у него даже не осталось следа от того головокружения, что возникает иногда при быстрой и легкой победе. Ведь он — Пьер Абеляр, самый одаренный, самый умный, самый рассудительный человек своего времени; он составил некий план действий, и с успехом сейчас этот план осуществляется… что может быть естественнее?

«Сначала мы были объединены проживанием под одной крышей, затем нас соединило сердце».

Повествование Абеляра в этом месте очень выразительно даже в своей краткости; Элоиза, совершенно очевидно, не оказала ему никакого сопротивления. С первого же мгновения, как только их взгляды встретились, она принадлежала ему безвозвратно. Могло ли быть иначе? Элоизе было лет семнадцать-восемнадцать. В этом возрасте всякая девушка в физическом смысле ожидает того, кто поможет ей расцвести как женщине, потому что, согласно своей природе, женщина получает многое, когда отдает себя. Элоиза более, чем любая другая девушка, питала почтение к уму и образованности, ведь она сама посвятила себя учению, и она, подобно и Абеляру в том же возрасте, отреклась от пустых, фривольных удовольствий, отказалась от развлечений, дозволенных для девушки ее положения, чтобы посвятить все свое время грамматике, литературе, диалектике, философии. Если Фульбер, ее дядя, весьма охотно и любезно принял Абеляра, то можно себе представить, какие чувства и какое волнение испытала Элоиза, когда узнала, что станет его ученицей! Для нее вопрос о том, кто выйдет победителем в состязании между клириком и рыцарем, просто не возникал по той причине, что вообще не могло быть такого «состязания»; разумеется, все ее восторги предназначались клирику. А ведь тот, кто собирался поселиться в том же доме, где жила она, являлся истинным клириком в полном смысле этого слова; это был преподаватель, у которого имелось наибольшее количество учеников и к слову которого в то время более всего прислушивались, он воистину царил в школах при соборе Нотр-Дам и привлекал туда невиданное множество учеников. Он был Философом с большой буквы, Аристотелем своей эпохи, самым выдающимся мыслителем, оказывавшим на молодежь огромное и неоспоримое влияние. И это воплощение мудрости к тому же было щедро одарено красивым лицом, изящной походкой, превосходным телосложением, приятным убедительным голосом, короче говоря, всеми средствами обольщения. Ну и как было не поддаться воздействию этих чар? В первую же минуту их первой встречи Элоиза прониклась к Абеляру той великой любовью, которая горела в ее сердце вплоть до того мига, как она испустила последний вздох. Она воспылала любовью страстной, пылкой, которую ничто не могло ни остановить, ни ослабить, ни остудить, ибо Элоиза была натура цельная, совершенная. Она была слишком молода, слишком наивна, слишком влюблена, чтобы догадаться, что появление Абеляра под крышей дома ее дяди и в ее комнате стало результатом довольно низменных расчетов, что им двигало далеко не столь великое чувство, которое волновало ее. Она полюбила, и она будет любить всю жизнь. Абеляр пройдет несколько стадий, или фаз, в своем чувстве, оно будет изменяться, но чувство Элоизы останется неизменным. И в этом заключается ее величие, а иногда в этой любви проявится и ее слабость; ее любовь — чувство безупречное, без оттенков и недостатков, это Любовь с большой буквы.

Если когда-либо два человеческих существа и были созданы друг для друга, то это, несомненно, Элоиза и Абеляр. Физически они подходили друг другу, они сами об этом говорят, и этому можно верить. Но дело еще и в том, что уровень развития у них был одинаков, о чем свидетельствует их переписка. Абеляр — великий философ своего времени, а Элоиза была одарена умом не менее щедро, чем преподаватель, которого вскоре начала смущать и сбивать с толку его ученица. Гармония, установившаяся в их отношениях, оказалась тем полнее, что оба они в любви были новичками, неискушенными и невинными. Первый мужчина и первая женщина, полюбившие друг друга. Никто из них прежде не уступал соблазну, не предавался плотским утехам. Любовь предстала перед ними в самой цельной, самой совершенной форме, в том виде, в каком она явилась Адаму и Еве, как рассказывается в Книге Бытия, им открылся рай, сад радостей земных. «Чем более эти радости были новы для нас, тем более мы им предавались и тем долее мы не могли насытиться». И Абеляр несколькими фразами рисует картину, довольно яркую, дающую представление о времени наслаждений: «Под предлогом учения мы всецело предавались любви; уроки предоставляли нам возможность осуществлять те тайные слияния наших тел, стремление к коим порождала любовь; книги бывали раскрыты, но во время уроков чаще звучали слова любви, чем философские рассуждения, чаще раздавались звуки поцелуев, чем следовали толкования, мои руки чаще протягивались к ее груди, чем к нашим книгам, любовь чаще отражалась в наших глазах, чем наши взоры обращались к текстам. Чтобы отвести от нас подозрения, я иногда даже наносил Элоизе удары, но то были удары, наносимые любовью, а не гневом, нежностью, а не ненавистью, и были они слаще и приятнее любого бальзама. Что сказать? В нашей пылкой страсти мы прошли все фазы любви; все, что страсть может породить в воображении относительно изысканных любовных ласк, мы испытали, исчерпав сей источник до дна». Элоиза тоже развивает эту тему: «Какая королева, какая принцесса не позавидовала бы моим радостям и моему ложу?»

Эта несравненная страсть нашла свое превосходное выражение в литературе. Кроме дышащих жаром страниц переписки, дошедших до наших дней, она выразилась в стихах, то есть, следуя обычаю того времени, согласно которому поэзия неизменно сопровождалась музыкой, она выразилась в песнях. «Вы обладали двумя дарованиями, созданными для того, чтобы с первой же минуты встречи покорить сердце любой женщины: талантом поэта и талантом певца». В наше время можно только подписаться под словами Элоизы, и мы не без изумления отмечаем про себя тот факт, что во времена Элоизы и Абеляра поэт-певец обладал такой же силой притягательности и обольщения, которой обладает в наше время шансонье, ибо Абеляр не хранил в секрете и не поверял одной лишь Элоизе песнопения, что он слагал в ее честь. «Вы сочинили множество любовных песен и стихов, и их повторяли повсюду благодаря несравненной приятности и изяществу как в смысле поэзии, так и в смысле музыки, так что имя ваше постоянно было у всех на устах. Сладкозвучие ваших мелодий не позволило даже людям необразованным забывать их, именно это и заставляло женские сердца томиться и вздыхать по вам, и эти стихи, воспевая нашу любовь, не замедлили прославить мое имя во многих странах и возбудить ко мне зависть многих женщин». Чего бы только мы не отдали за то, чтобы иметь возможность прочитать и изучить любовные стихи Абеляра! Немало эрудитов склонялось над стихотворениями того времени, в особенности над так называемыми «творениями голиардов» в попытках распознать его перо, его руку, его стиль, его вдохновение, но никогда никто не мог с уверенностью сказать, что ему это удалось. Быть может, среди плохо изученных и плохо атрибутированных произведений кто-нибудь где-нибудь обнаружит стихи Абеляра, как однажды было обнаружено немалое количество сочиненных им гимнов в одном из манускриптов, хранящихся в библиотеке в Шомоне; произошло это уже после того, как была издана так называемая «Латинская патрология», считавшаяся изданием полным. Такая находка оказалась бы для нашей истории поэзии несомненным благом, значительно обогатив ее, к тому же любовные стихи Абеляра послужили бы замечательным дополнением к «Истории моих бедствий», являющейся по сути настоящим романом, повествующим об истории этих несравненных любовников, при жизни шагнувших в историю литературы, чтобы занять свое место рядом с такими героями, как Пирам и Фисба, Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда. Увы, из поэзии Абеляра, кроме его гимнов, предназначенных для исполнения во время литургий, до нас дошли лишь плачи, или кантилены.

«О злосчастная победа, одержанная мной в то время! Сколь незначительны и кратки были радости, что я из нее извлек».

Ныне утраченные любовные поэмы и стихотворения в тот период заняли в душе Абеляра место диалектики и теологии, ибо великий философ под воздействием новых чувств чрезвычайно переменился, чему сам был несказанно удивлен. Те вопросы, по поводу которых он всего лишь несколько месяцев назад столь яростно спорил со своими коллегами, теперь утратили для него интерес. Его помыслы занимает только любовная поэзия. Отвечая на призыв чувственности, он ни на миг не задумывался о том, что из этого ответа может зародиться чувство, способное изменить его самого. Позднее уже начавший стареть Абеляр выразит в своих строках то великое изумление, испытанное им, когда он осознал, что же произошло: «К какому бы виду хищных птиц ни принадлежала та, что наиболее способна приводить в восторг и обманом завлекать свою жертву, дабы превратить ее в добычу, женщина сильнее ее: никакое живое существо не может лучше женщины охотиться на мужские умы и души».

Неистовая сила, с которой Абеляр предавался этой новой страсти, отразилась на всем его поведении: «По мере того как страсть к удовольствиям все более и более завладевала мной, я все менее и менее думал о занятиях и о моей школе. Я испытывал огромную досаду оттого, что мне надобно было туда ходить и там оставаться. Я также испытывал чувство усталости, ибо ночи мои были отданы любви, а дни — работе». Что сталось с блестящим преподавателем, каким он был совсем недавно? «Я проводил мои занятия с равнодушием и холодностью. Я говорил более не по вдохновению, а по памяти. Я всего лишь повторял то, что говорил на прежних уроках, и если я и обладал достаточно свободным разумом, чтобы сочинять стихи, то их диктовала мне любовь, а не философия».

Славу, которую ему приносило поэтическое творчество, Абеляр явно считает явлением низшего порядка по сравнению со своей славой философа и богослова. «Многие из этих стихов, как ты знаешь, стали известны во многих краях, и до сего дня их распевают те, кто оказался под воздействием чар того же чувства». Разумеется, Абеляр испытывает удовлетворение от того, что стихи его известны и любимы народом, но подобное удовольствие все же меньше, чем то, что ему доставляли восторги его учеников.

Здесь нам предоставляется возможность еще раз отметить, что карьера Абеляра — это карьера преподавателя, педагога, она накрепко связана для него с тем влиянием, которое он оказывает на своих слушателей, и с той реакцией на происходящие в нем изменения, которые ученики первыми замечают в своем обожаемом учителе. В связи с этим «всплывала» тема «предавшегося праздности и удовольствиям рыцаря», столь часто развиваемая в рыцарских романах: таков герой романа Кретьена де Труа «Эрек и Энида» рыцарь Эрек — после женитьбы на Эниде он преисполнен счастья, превратившись в человека, совершенно равнодушного к идеалам рыцарства, не стремившегося более продемонстрировать ни свою ловкость, ни свою доблесть, а потому избегавшего турниров и помышлявшего лишь о любви, об удобствах, о легкой и праздной жизни.

На память приходит и еще один образ, который множество раз фигурирует в средневековых сказаниях и на средневековых гравюрах, а именно образ поруганного и осмеянного Аристотеля, в «честь» которого спустя сто лет нормандец Анри д’Андели сочинит преисполненную лукавых насмешек небольшую поэму (лэ); знаменитейший из философов там выступит в роли мужчины, порабощенного женщиной и покорно исполняющего все ее капризы, вплоть до принятия самых смешных поз, выражающих крайнюю степень уничижения.

Встретив Элоизу, Абеляр на собственном опыте познал, что существует нечто, способное обезоружить логику. Он полагал, что опасаться ему нечего, и вот, однако же, приключение, в которое он столь безрассудно «ввязался», дабы удовлетворить то, что сам считает влечением низшего порядка в человеке. Оказывается, это приключение начинает сразу же наносить ущерб и вредить его славе, а ею он дорожит превыше всего. И открывают ему глаза на сие плачевное обстоятельство именно его ученики. «Сколь велика была печаль, сколь горестны были жалобы моих учеников, когда они заметили, в каком состоянии я пребываю, нет, что я говорю, когда они обнаружили помрачение моего рассудка, — это едва ли можно себе вообразить».

Итак, ночи посвящались любви, дни — работе, но главными были ночи. Пребывая в нетерпеливом ожидании того часа, когда начнут тушить огни, когда в доме, погруженном во тьму, воцарится тишина, той минуты, когда можно будет, проявляя осторожность, проскользнуть по коридору и по лестнице к двери, что открывает доступ в сад наслаждений, Абеляр писал и писал любовные стихи.

«Да будет угодно Господу, чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы нам с моею подругой никогда не ведать разлуки, чтобы ночной дозорный не увидел никогда ни зари, ни дня… О, Боже, увы! Как рано приходит рассвет».

Многие поэмы и стихи, написанные в тот период, посвящены рассвету, столь жестокому к влюбленным; так называемая утренняя серенада альба («обада», так звучит это название по-французски) станет излюбленным жанром в поэзии трубадуров и труверов; широкое распространение получит и тема «неудачливого завистника», сплетника, завидующего счастью влюбленных.

«Злокозненные сплетники начеку, дорогая, дабы нас подстеречь».

Кстати сказать, сплетники и завистники не сыграли никакой роли в истории Элоизы и Абеляра. Да, их было немало в окружении каноника Фульбера, и они нашептывали ему о недостойном поведении его племянницы и ее учителя. Но он долгое время отказывался видеть то, что для всех было уже очевидно. Любовь Фульбера к племяннице, его доверие к философу, оправдывавшееся той незапятнанной репутацией, которой Абеляр пользовался прежде, были непоколебимы. Надо учитывать тот факт, что Фульбер принадлежал к разряду натур цельных, к разряду людей, которые любят и ненавидят искренне, чьи чувства не ведают нюансов, — такие люди либо даруют кому-то свою любовь и дружбу, либо проникаются совершенной враждебностью, причем раз и навсегда.

Любовные песни Абеляра способствовали тому, что имя Элоизы было у всех на устах, уроки, даваемые им в школе, несли на себе явный отпечаток того, что наставник юношества пребывал в смятении от обуревавших его чувств, и это было и видно и слышно его ученикам и, вероятно, на острове Сите, по крайней мере в кругу школяров и школьных преподавателей только и говорили об этой скандальной, почти открытой, нет, даже чуть ли не «афишируемой», то есть выставлявшейся напоказ любви, о которой Фульбер не хотел слышать и которую он не желал видеть, хотя о ней уже было всем известно. Абеляр не преминул по поводу Фульбера привести сентенцию святого Иеронима: «„Мы всегда последними узнаем о язвах, поражающих наши семейства, мы пребываем в неведении относительно пороков наших детей и наших жен, когда они уже стали всеобщим посмешищем“. Но столь благостное состояние не могло длиться долго. То, что известно всем, не может оставаться скрытым от кого-то; именно это и произошло с нами несколько месяцев спустя».

Далее Абеляр уточняет: с ними произошло примерно то же, что произошло, как известно из мифологии, с Марсом и Венерой (небожителей застали врасплох, когда они предавались любовным утехам). В то время все были знакомы с «Искусством любви» Овидия, можно смело утверждать, что Абеляр недвусмысленно дает понять: его с Элоизой, так сказать, «застали на месте преступления».

Застал их, без сомнения, сам Фульбер, потому что Абеляр восклицает: «Какую душевную боль испытал ее дядя при сем открытии!» И действительно, можно себе представить горе и ярость несчастного каноника, убедившегося, что рухнули все его надежды, что жестоко обмануто его доверие, питаемое к любимой племяннице; можно себе представить его горестное изумление, когда ему столь жестоким образом открылась правда, и его потрясение при мысли о том, что он сам, своими руками подготовил ловушку, в которую попалась Элоиза; можно легко себе представить, какую он ощутил злобу — по силе равную тому великому почтению, что он испытывал к Абеляру прежде.

Без особого труда можно себе вообразить, что последовало тотчас же за этим разоблачением. Для начала Абеляр был немедленно изгнан из дома Фульбера. Вот тогда-то он впервые начинает писать так, что у нас создается впечатление: он действительно любит. Все, что было прежде: любовные стихи, чувство тоски и скуки, возникавшее во время лекций по диалектике, — все это могло быть лишь результатом совсем новых, неведомых прежде чувственных радостей. Разлука с возлюбленной открывает для него самого нечто неожиданное: теперь им движет чувство, которое сильнее его. Войдя в дом Фульбера циником, жуиром, то есть искателем телесных наслаждений, Абеляр выходит из него истинным влюбленным: «Какое горе для влюбленных, вынужденных расстаться! Каждый из нас стенал не из-за своей участи, а из-за участи другого, каждый из нас оплакивал не собственное несчастье, а несчастье другого». То чувство, которое Элоиза ощутила внезапно и сразу, с первого взгляда, у Абеляра возникало постепенно, поэтапно; беспристрастный, четкий самоанализ, привычный для Абеляра, очень ясно свидетельствовал о том, что Абеляр совершал восхождение от простой, чувственной, физической любви к гораздо более глубокому, возвышенному чувству, захватившему все его существо; от того чувства, что древние называли «эросом», к тому, что они именовали «агапе»: «Разлука только усиливала слияние наших сердец: лишенная всякого способа удовлетворения, наша любовь разгоралась все более и более».

Без сомнения, Абеляр поселился где-то на острове Сите, где он, кстати, продолжал преподавать. Они с Элоизой, подобно Пираму и Фисбе, подобно Тристану с Изольдой, с изощренной хитростью влюбленных изобретали тысячи способов для того, чтобы если не видеться, то хотя бы переписываться.

«Как влюбленные, испытавшие много горя, они прибегали ко множеству хитрых уловок, чтобы иметь возможность встречаться, говорить, обмениваться письмами и забавляться».

Эти уловки, эти хитрости, столь свойственные влюбленным, — вот еще тема, хорошо знакомая поэтам той эпохи, от которых не ускользнули ни одна подробность, ни один из оттенков любви. Быть может, помощь какой-нибудь сообщницы-служанки, быть может, система заранее оговоренных условных знаков позволяли Абеляру и Элоизе украдкой обмениваться нежными словечками. Кстати, если Элоизе, как и Абеляру, приходилось опасаться гнева Фульбера и всячески обманывать его, поскольку он следил за племянницей, то надо заметить, что влюбленные теперь нисколько не стеснялись «третьих лиц», то есть учеников Абеляра и знакомых. «Мысли о пережитом позоре делали нас нечувствительными к позору». Так как каждый и всякий теперь говорил о них во всеуслышание и в полный голос все, что прежде произносилось шепотом, то они сами стали совершенно свободны от всякого стыда.

Но вот Элоиза ощутила, что станет матерью. Она поторопилась написать об этом Абеляру, выражая по сему поводу свои восторги. В ее послании не было ни тени тревоги, растерянности или подавленности, чувствовалось лишь легкое замешательство. «Она просила у меня совета, что ей следует делать». Удобный случай для решительных действий наконец представился. Каноник Фульбер куда-то отбыл по какой-то надобности, и Абеляр поспешил проникнуть в дом к Элоизе и похитил ее. Чтобы ее никто не узнал и чтобы она могла путешествовать без помех, Абеляр раздобыл для Элоизы одеяние монахини, не подозревая, какое тайное предзнаменование он потом сам усмотрит в этом поступке. Итак, Элоиза была переодета, и Абеляр переправил ее в Бретань. Выражение «переправил», употребленное Абеляром, не позволяет нам узнать, сопровождал ли он ее в этой поездке или поручил заботам преданных друзей. Элоизу приняли в Пале, в семействе сестры Абеляра, в доме его родителей. Там она родила сына, которого нарекла Пьер-Астролябий.

Рассказ об этих событиях требует кое-каких комментариев. О поведении и реакции Элоизы многие историки, несколько смущенные и сбитые с толку, судили, руководствуясь принципами поведения и менталитета своей эпохи, а потому и утверждали, что она «во многом и намного опередила свое время»; говоря другими словами, они отмечали, что она была совершенно «лишена буржуазных предрассудков». Но при этом забывали, что Элоиза жила до того, как расцвела буржуазная культура со свойственным этой культуре образом мышления. Вероятно, потребовалось бы написать несколько толстых томов, чтобы прояснить те недоразумения, что берут свое начало в представлениях о том, будто в Средние века менталитет был точно таким же, как в эпоху Античности и в эпоху расцвета буржуазии. Небольшая забавная история представляется мне чрезвычайно показательной, похоже, что она действительно основана на реальных событиях. Она представляет собой эпизод из жизни некоего Вильгельма Маршала, жившего при дворе одного из королей династии Плантагенетов; эта история может, как мне кажется, пролить свет на некоторые вопросы, возникающие по поводу поведения и мышления людей в эпоху Средневековья. Итак, однажды Вильгельм ехал по дороге в сопровождении щитоносца по имени Евстафий Бертримон; их обогнали всадники: мужчина и женщина; мужчина выглядел чем-то озабоченным, женщина плакала и тяжко вздыхала. Вильгельм вопросительно взглянул на своего спутника, и они оба одновременно вонзили шпоры в бока своих скакунов, чтобы догнать эту пару, весьма их встревожившую. Обменявшись на скаку несколькими словами, они удостоверились, что им обоим эта парочка показалась подозрительной, ведь мужчина походил на монаха-расстригу, сбежавшего из монастыря и похитившего женщину. Догнав беглецов и убедившись в том, что подозрения их верны, Вильгельм вместе с щитоносцем попытались несколько приободрить несчастных влюбленных и принялись громко сетовать по поводу того, что любовь заставляет людей совершать столько ошибок; они постарались утешить бедную женщину, явно пребывавшую в большой тревоге, и хотели уже было расстаться с влюбленными, когда Вильгельм задал им вопрос: «По крайней мере, есть ли у вас средства, чтобы как-то жить?» На что монах-расстрига, стремясь его успокоить, ответил, что у него есть туго набитый кошель, где лежат 48 ливров (фунтов), каковые он намеревается отдавать в долг под проценты, извлекать из них выгоду, и жить они станут за счет прибыли. О, какой взрыв негодования вызвали эти слова у рыцаря и его щитоносца! «Ах так! Ты рассчитываешь жить ростовщичеством! Клянусь моим мечом, клянусь карающей десницей Господней, не бывать этому! Отнимем-ка у него деньги, Евстафий!» Разъяренные воины набросились на монаха-расстригу, отняли его собственность, послали его и его спутницу к дьяволу, а затем возвратились в замок, где вечером принялись рассказывать эту историю и раздавать своим сотоварищам деньги, отнятые у монаха. Говоря другими словами, если ростовщичество почиталось непростительным преступлением, потому что оно обеспечивало жизнь и достаток за счет труда других, то к тем, кого страсть сбивала с пути истинного, относились вполне снисходительно, даже если они, как в данной истории, отреклись от монашеского обета, совлекли с себя монашеское одеяние и «забросили его в крапиву».

Желая проследить, в каком направлении происходила эволюция мышления и сознания, можно вспомнить о том, как менялось с течением времени отношение к незаконнорожденным детям, ведь положение бастардов чрезвычайно ухудшилось как раз в эпоху, считающуюся вроде бы свободной от всяческих предрассудков, а именно в XVIII веке; дело в том, что еще в XVII веке никому особенно в голову не приходило скрывать факт незаконнорожденности, подобная тенденция проявилась лишь в эпоху Регентства и окончательно утвердилась с появлением Кодекса Наполеона; именно тогда согрешившую женщину начали сурово осуждать, именно тогда общественное порицание стало обрушиваться на женщину, именно тогда запретили устанавливать отцовство и именно тогда незаконнорожденные дети были лишены всех прав. На протяжении всего Средневековья бастарды воспитывались в семьях своих отцов, а отпрыски людей благородного происхождения имели право с гордостью носить отцовский герб, впрочем, перечеркнутый особой чертой — знаменитой «чертой внебрачное™». Незаконнорожденных детей действительно не допускали до некоторых должностей, они не могли стать священнослужителями, но однако же из всех подобных правил делались многочисленные исключения, и такое исключение распространилось и на сына Элоизы и Абеляра.

Но есть некое явление, которое всегда существовало и будет существовать, явление всеобщее, как бы вневременное, которое в законодательствах различных стран с трудом могут ограничивать какими-то рамками: жажда мести. У такого человека, как Фульбер, злоба на обидчика бывает столь же велика, сколь велико его обманутое доверие. Когда Фульбер обнаружил, что Элоиза тайком покинула его дом, он, по словам Абеляра, «едва не сошел с ума… надо было видеть силу его горя и бездну его отчаяния, чтобы иметь представление о том, сколь велики они были». Дело дошло до того, что Абеляр всерьез начал опасаться за свою жизнь. «Я был настороже, так как был убежден в том, что он может осмелиться сделать все, что сможет, или то, что он сочтет возможным сделать». И действительно Фульбер позднее доказал, что он способен на все.

Только после рождения Астролябия, то есть спустя пять-шесть месяцев после бегства Элоизы, Абеляр наконец решился совершить поступок, которого от него следовало ожидать: отправиться к канонику, чтобы принести ему извинения и предложить некое «возмещение ущерба». Сей поступок дался Абеляру нелегко и непросто, и не только из-за страха за свою жизнь, а по той причине, что чувство, которое подтолкнуло его на подобный шаг, родилось и выросло в нем постепенно.

«Наконец, тронутый состраданием к его великому горю и обвиняя себя в совершенной мной краже, к коей подтолкнула меня моя любовь, как к наихудшему виду предательства, я сам отправился к этому человеку». Абеляр, чрезвычайно щедро одаренный в том, что касается интеллектуальных споров, гораздо скупее был наделен способностью к «движениям сердца», то есть умением чувствовать. Этот прославленный философ очень медленно, постепенно овладевал искусством сострадать горю других. Эта область была ему незнакома, чужда; он открыл ее для себя только при виде чрезвычайно глубокого горя, к тому же причиненного им самим. Не без удивления мы обнаруживаем в человеке подобные недостатки — черствость и сухость, но надо признать, они часто встречаются у интеллектуалов; высокий уровень развития ума, казалось бы, должен способствовать и надлежащему развитию чувств и нравов, но, увы, на деле все как раз наоборот. Можно с горечью отметить, что многие, очень многие университетские преподаватели на протяжении всей своей жизни в сфере человеческих чувств так и остаются на уровне школьников! Будучи признанным мастером искусства рассуждений, Абеляр оставался ребенком в сфере знаний о человеческой природе. Его интеллектуальная зрелость вовсе не означала, что он стал взрослым в области чувств.

По тому, как изменяется манера письма в рассказе Абеляра о пережитой им драме, можно вместе с ним проследить, через какие стадии он прошел в развитии своих чувств, можно увидеть, как этот приверженец законов логики открывал для себя истину: оказывается, на земле и на небесах существует нечто большее, чем способна дать человеку вся его философия. Уже одна встреча с Женщиной сделала его другим человеком; он был смущен, сбит с, казалось бы, раз и навсегда избранного пути страстью, о которой он думал, что сможет ее контролировать и «вести», как логическое рассуждение; после этой встречи на собственном опыте он познал другого Абеляра, из которого влюбленный вытеснил и изгнал преподавателя. И это были далеко не все открытия, которые ему предстояло сделать.

Вероятно, встреча двух мужчин представляла собой волнующее зрелище, ведь встретились старый, ослепленный яростью и отчаянием каноник и молодой магистр, наконец-то решивший признать свои ошибки и покаяться в грехах. Абеляр описывает эту встречу кратко, только с собственной точки зрения и ни разу он не предоставляет слово Фульберу. При чтении этого отрывка в «Истории моих бедствий» становится очевидно, что и в создавшихся обстоятельствах диалектик не был разоружен.

«Я умолял его простить меня и сулил ему всяческое удовлетворение, каковое ему только заблагорассудится потребовать, я убеждал его в том, что мой поступок не удивит никого, кто испытал на себе всю силу любви и кому известно, в сколь глубокие пропасти грехопадения увлекали женщины самых достойных, самых великих людей со дней сотворения мира». Если судить по обилию цитат из античных авторов и по многочисленным ссылкам на примеры из жизни древних, что украшают письма Абеляра к Элоизе, то можно себе без труда представить, что и в разговоре с Фульбером он не преминул упомянуть Самсона и Далилу, Сократа и Ксантиппу, Геракла и Омфалу, Цезаря и Клеопатру, Адама и Еву. Сей бурный поток красноречия в конце концов произвел должный эффект, так что мужчины вроде бы пришли к согласию. «Чтобы его еще более умиротворить, я предложил ему удовлетворение, превосходившее все, что он только мог ожидать: я сказал, что готов жениться на той, что я обольстил, с единственным условием, чтобы брак был заключен в тайне, дабы он не повредил моей репутации».

И здесь мы не можем скрыть своего удивления перед лицом столь явного самодовольства преподавателя, похваляющегося тем, что он предложил в качестве удовлетворения оскорбленному им человеку решение проблемы, которое мы бы сочли наиболее естественным, а именно женитьбу на соблазненной девице; мало того, кичась сим поступком, этот наставник молодежи еще и полагает, что его предложение превосходит в своем благородстве все, на что мог надеяться оскорбленный им каноник; поражает также и выставленное им условие: чтобы брак был тайным, — и причины, обусловливающие это требование, — известие о вступлении в брак с Элоизой якобы может нанести ущерб его репутации.

По завершении этого разговора Абеляр считал, что все дела урегулированы; он нашел решение проблемы, вполне удовлетворительное с точки зрения рассудка; Элоиза станет его женой, а он от этого нисколько не пострадает и останется первым философом своего времени. Итак, Абеляр поспешил отправиться в Бретань, собираясь, по его словам, «привезти оттуда свою подругу и сделать ее своей женой». Хотя он и не говорит этого прямо, но совершенно очевидно, что его сестра жила в Пале и Элоиза нашла приют под крышей отчего дома Абеляра — сейчас там на небольшом холме кое-где возвышаются остатки стен и стоит крохотная часовня, вероятно, на том самом месте, где находилась домовая часовня сеньора Пале во времена Абеляра. Из нее исследователи извлекли несколько надгробий, украшенных особыми крестами в виде буквы Т, увенчанной петлей (что является символом жизни), а на вершине холма был обнаружен врытый в землю каменный крест. Можно себе представить то волнение, которое испытывал Абеляр, возвращавшийся в родные края, то воистину невыразимое счастье, что испытали вновь соединившиеся после разлуки влюбленные, а также радость Абеляра при виде Пьера-Астролябия, своего сына (хотя он об этом не говорит ни слова). Вероятно, на протяжении всего путешествия из Парижа в Бретань, когда его пере-подняли радость и надежды, он представлял себе картины радостной встречи.

Но Абеляр не предвидел главного: как отнесется к его намерениям Элоиза, какова будет ее реакция, когда он посвятит ее в свой план. Именно в это время и начинает проявляться личность Элоизы. До сего момента все обсуждалось и решалось между мужчинами, помимо нее, без ее участия, хотя, конечно, же каждый из них, и ее дядя, и ее возлюбленный, имели в виду ее интересы. Каждый из них был уверен в ее согласии, и прежде всего Абеляр. Разве не знал он ее лучше, чем кто-либо другой? Разве до сей поры она не соглашалась на все, чего он ни пожелает, разве не соглашалась она отдаться ему, бежать с ним, скрываться в лоне его семьи?

Элоиза раскрывается (и здесь находит свое выражение диалектика человеческой пары, состоящей из мужчины и женщины) как личность, оказываясь одной из тех реалий бытия, изучение которых «не входило в программу» магистра-диалектика. Она уже не прежняя нежная и ласковая девушка, она уже не смиренная овечка, отданная на съедение голодному волку, уже не прежняя очарованная ученица, простирающаяся ниц перед учителем, соизволившим обратить на нее свой взор, нет, она теперь другая, ибо ее личность окрепла и выросла, и причина тому — история любви; «деяние», при помощи которого Абеляр намеревался утолить свою жажду удовольствий, способствовало созреванию истинной женщины, и теперь уже не он, Абеляр, главенствовал в этой паре, а она, Элоиза. Произошло явление, которое можно назвать «неожиданным ростом» или «взлетом», явление, которое не способна предвидеть логика, но которое иногда происходит, как о том свидетельствует житейский опыт. И вот впервые Элоиза отказывается от того, что ей предлагают. Она… она не желает вступать в брак, вне зависимости от того, тайным или публичным будет обряд.

Миновали столетия, но и сейчас в повествовании Абеляра мы явно ощущаем, в какое изумление пришел он при таком ответе на свое предложение, а потому он «предоставляет» слово Элоизе и долго пересказывает ее речи, приводит ее доводы, дает высказаться напрямую, — а это с ним случается очень редко.

Сказать по правде, изумление читателя «Истории моих бедствий» было столь же велико, как и изумление самого автора. Конечно, можно удивляться отчасти самодовольству и самомнению Абеляра (граничащему с чванством), с которыми он предлагал брак в качестве «удовлетворения, превосходившего все, на что можно было бы надеяться»; вероятно, повергало в изумление и условие заключения тайного брака, выдвинутое Абеляром якобы для того, чтобы весть о женитьбе не повредила его репутации. Но Элоиза, отвергнувшая саму идею брака, сбивает нас с толку окончательно! И потребуется долгое разбирательство в ее аргументации для того, чтобы в конце концов ее понять.

Возражение, которое прозвучало бы совершенно естественно для нас, Элоиза упоминает лишь мимоходом, не останавливаясь на нем подробно и не сосредоточивая внимание; а возражение это она формулирует так: «Неужто вы, клирик и каноник, отдадите предпочтение не сану священнослужителя, а возможности потворствовать своему постыдному сластолюбию?» Если бы мы не располагали письмами и текстами, содержащими сведения о нравах той эпохи, то могли бы прийти к выводу, что Абеляр, будучи клириком и каноником, соответственно являясь лицом духовного звания, просто не вправе был помышлять о браке, так как законами Церкви священнослужителю запрещалось вступать в брак. Но нам следует вспомнить о том, какое значение имели употребляемые нами термины в XII веке: мы уже знаем, что быть клириком в те времена вовсе не означало быть священником. Самый юный школяр тогда был клириком, и даже его слуга, если у него был слуга, считался таковым. Канонические тексты содержат разъяснения относительно того, что «духовенство» — это не монашеский орден; в те времена на протяжении всей жизни можно было именоваться клириком и пользоваться привилегиями, полагающимися клирику, и одновременно вести такой образ жизни, который мы бы сочли совершенно светским. Да, на голове у клирика была выстрижена тонзура, но ему дозволялось вступать в брак. Запреты, налагаемые на клирика, касались иных областей жизни. Так, клирик не мог заниматься торговлей или ростовщичеством. Что касается брака, то ограничения здесь были таковы: клирик мог жениться только один раз и только на девственнице; клирик, женившийся на вдове, получал обидное прозвище «двоеженца», а вернее — «мужа двоемужницы»; нам это может показаться странным, но в соответствии со взглядами того времени брак клирика должен был быть христианским браком во всей его чистоте, а потому он и та, на которой клирик собирается жениться, должны быть друг для друга «первым мужчиной и первой женщиной».

Что касается звания каноника, то оно в те времена вовсе не обозначало, как в наши дни, лица, пребывающего в сане священнослужителя. Известно, что тогда каноник обычно являлся членом церковного капитула, одним из лиц, помогавших епископу советами в делах управления диоцезом (епархией) как в духовных, так и в светских вопросах. Слово «каноник», вероятно, еще сохраняло в тот период свой первоначальный смысл, ибо каноником являлся человек, чье имя было занесено в церковную книгу записей, «in салопе». Ведь в ту эпоху собор был не просто каменным строением, нет, он являлся своеобразным средоточием общественной жизни, объединявшим множество клириков всех званий, а также местом, вокруг которого группировались различные учреждения (как мы бы сейчас сказали, «социальные институты»), возникавшие под «давлением» тех или иных обстоятельств. В числе таких учреждений были и школы, где порой преподавали простые клирики, пользовавшиеся правом получать пребенду каноника; такие клирики-каноники не имели «голоса в капитуле», они не могли ни избирать епископа, ни распоряжаться материальными благами, что находились в ведении собственно капитула; они представляли собой связующее звено, как бы осуществлявшее посредничество между церковными иерархами и мирянами, столь многочисленными и столь сильно отличавшимися друг от друга; следует заметить, что глубокая пропасть, отделившая духовенство от христиан-мирян, образуется гораздо позже, и только тогда под словом «Церковь» станут подразумевать только тех лиц, что занимают какое-либо место на церковной иерархической лестнице.

Итак, Абеляр мог жениться на Элоизе, не рискуя утратить никакие привилегии клирика и даже, вероятно, не «расставаясь» со своей пребендой каноника. Элоиза и не касается этой стороны создавшейся ситуации, а описывает те неудобства, которые могут возникнуть для Абеляра в связи с его новым положением женатого человека, и она, живописуя жизнь в браке, создает картину, способную устрашить любого интеллектуала: «Подумайте о том, в каком положении вы окажетесь, вступив в законный брак. Какая связь может быть между трудом в школе и домашним хозяйством, между пюпитром [партой] и колыбелью, между книгой или глиняной табличкой и веретеном, между пером или стилом и куделью с пряжей? Найдется ли человек, который, предаваясь размышлениям над Священным Писанием или над философией, мог бы выносить пронзительные крики новорожденного младенца, пение укачивающей его кормилицы, хождение слуг взад и вперед по дому, мужчин и женщин, и ту нечистоплотность, что связана с младенчеством?»

Каким падением, каким унижением было бы это для мыслителя! Мог ли тот, кто посвятил себя философии, представить себя на месте человека обыкновенного, рядового, мог ли он вести жизнь обычного человека, жизнь, заполненную заботами о материальном благе?

«Богатые люди так поступают и в сем преуспевают, скажете вы. Да, без сомнения, а все потому, что они имеют в своих дворцах или просторных жилищах особые, предназначенные только для них помещения, где они могут предаваться уединению, потому что деньги не играют никакой роли при их богатстве и потому, что им неведомы повседневные заботы. Но положение философов совсем не таково, как положение людей богатых, и те, что ищут богатства и удачи, или те, чья жизнь связана с этим миром, вовсе не посвящают себя изучению Священного Писания или философии». Похоже на то, что Элоиза излагает здесь постулаты некоего всеобщего закона, которые признавались истинными в ее время и признаются таковыми и в наше. Вот суть этого закона: перед человеком всегда стоит необходимость выбора между богатством и радостями, доставляемыми работой ума. Элоиза прежде всего высказывает желание, чтобы Абеляр неизменно принадлежал к числу людей, отстраняющих от себя все заурядное, все обыденное и возвышающихся над толпой. Таким он предстал перед ней в момент их первой встречи, таким она его желает видеть, и она сознает, что, именно оставаясь таким, он сохраняет верность как самому себе, так и ей. Мысль о том, что это выдающееся создание Божье может оказаться низведенным до положения отца семейства, — эта мысль для нее невыносима. Но в этом мнении так ли уж она далека от нас? Так ли чужды нам подобные идеи? Не без изумления мы обнаруживаем, что примерно такую же позицию занимает в наши дни женщина, относительно которой никто не посмеет отрицать, что она одновременно является весьма типичной, характерной фигурой для нашей эпохи и что она оказала на эту эпоху очень сильное влияние; имя этой женщины Симона де Бовуар. Когда ей представилась возможность вступить в брак с Сартром, она написала: «Должна сказать, что ни на миг у меня не возникало желания „дать продолжение“ его предложению. Нет, эта перспектива меня нисколько не соблазняла.

Брак увеличивает вдвое все семейные обязанности. Изменив наши отношения, сменив их на другие, мы неизбежно пришли к тому, что отношения, существовавшие между нами прежде, оказались бы испорчены. Меня не слишком терзали заботы о сохранении моей собственной независимости, но я понимала, чего бы стоило Сартру распрощаться с возможностью путешествовать, со свободой, с его юностью ради того, чтобы работать преподавателем в провинции, а вместе с тем и окончательно стать взрослым. Занять свое место в рядах женатых мужчин означало бы для него, что он совершил еще одно отречение от самого себя». Итак, отказ от вступления в брак по тем же самым причинам! Разумеется, все доводы у обеих женщин несли на себе отпечаток эпохи, были, так сказать, перекрашены в цвета своего времени, и все же общее, несомненно, имеется…

А Элоиза рассуждает еще радикальнее! Она опасается, что на Абеляра окажут отрицательное воздействие не только будущие малые дети, семейные и общественные обязанности, но и она сама. Элоиза не хочет превращать своего кумира, своего идола, которому она поклоняется как божеству, в «женатого мужчину». Ведь Абеляр — это сокровище, в нем так нуждается мир, а ее долг состоит в том, чтобы оставить его этому миру. Мудрец не должен жениться; тот, кто говорит о браке, тот говорит и о законных взаимных требованиях. Состоящие в браке имеют определенные обязанности друг перед другом, и Элоизе совершенно нестерпима мысль о том, что свобода Абеляра может быть подвергнута каким-либо ограничениям. Очень интересно посмотреть, какие примеры она приводит в связи с этим и в каком порядке. Она начинает с того, что цитирует слова апостола Павла: «Впрочем, если и женишься, не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит. Но таковые будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль» (1 Кор 7:28). «Спор» между личностью и супружеской парой здесь представлен во всей своей суровой простоте. В семейной жизни каждый из супругов утрачивает самостоятельность, перестает принадлежать самому себе, потому что второй приобретает на него определенные права. Вопрос о греховности жизни в браке, разумеется, не стоит, зато стоит вопрос о взаимных обязательствах и обязанностях — вот от таких обязательств и обязанностей должен быть свободен тот, кто принял решение посвятить свою жизнь высокой цели. Вот почему священнослужители должны подчиняться требованиям закона о целибате (безбрачии). В эпоху Абеляра и Элоизы об обязательности соблюдения священниками норм этого закона «напоминало» движение, направленное на реформирование Церкви (контуры этой реформы все более и более отчетливо проступали на протяжении предшествовавших пятидесяти лет). Было нечто парадоксальное в том, что именно Элоиза, страстная любовница, в своем письме напоминала как бы всем священнослужителям об их высших обязанностях, о том, что эти люди, посвященные в великие тайны, люди, само предназначение которых — служение Богу отдаляет и отделяет их от толпы людей обычных, и потому они должны сохранять полную свободу своей личности. Но еще лучше и глубже мы можем постичь психологию Элоизы и ее возлюбленного, прочитав следующие ее слова: «Если бы я даже не прислушивалась ни к советам апостолов, ни к увещеваниям и проповедям святых относительно тех пут и цепей, что представляют собой узы брака, я должна была бы тем не менее прислушиваться к мнению философов и принимать во внимание то, что написано ими самими либо о них». Элоиза, подобно своему учителю, сформировавшему ее, так сказать, «как телесно, так и духовно», была преисполнена такого восхищения и восторга к Античности, что для нее пример мудреца-философа был гораздо более убедителен, чем пример святого.

Не следует думать, что новый Аристотель легко позволил женщине распоряжаться. Ей пришлось привести множество примеров, которые, по ее мнению, могли бы убедить Абеляра в правоте его возлюбленной. Итак, Элоиза ссылалась на Цицерона, Феофраста, Сенеку (в особенности на его взгляды, изложенные в «Письме к Луцилию»), а также на примеры из Священного Писания, на библейских мудрецов и пророков, на назореев, фарисеев, саддукеев, ессеев, а затем вернулась к пифагорийцам и увенчала все примером из жизни Сократа, который был способен устрашить любого мудреца. Теперь, в свете всего вышеизложенного, мы можем лучше понять причины, предопределившие дальнейшее поведение Абеляра, о котором нам известно, ибо он рассматривал себя именно как выдающегося философа и полагал, что, предлагая канонику жениться на его племяннице, он предлагал тому «удовлетворение», превосходившее своим благородством все, что только можно было от него ожидать.

Существовала и еще одна причина, побуждавшая Элоизу отказываться от брака с Абеляром, но сути этой причины Абеляр так и не понял. А причиной этой было «качество» ее любви, любви абсолютной, совершенной, настолько абсолютной и совершенной, насколько способен достичь совершенства и абсолюта человек. Именно в этом кроется тайна Элоизы, именно в этом состоит причина ее отказа: высокое «качество» ее любви требует, чтобы эта любовь была, так сказать, ничем не обусловленной, жертвенной. Если мы хотим понять эпоху, в которую жила Элоиза, то нам следует уразуметь всю силу этого чувства. Вероятно, чувство такой же силы вдохновляло поэтов, воспевавших куртуазную любовь. Это была любовь столь всеохватная, столь великая, столь требовательная, что она не могла допустить какого бы то ни было вознаграждения; такая любовь питалась за счет своего дара самопожертвования, такая любовь вся была приношением, жертвой, и она отвергала все, что могло бы выглядеть как вознаграждение: так поэт доходит до самоуничижения перед Прекрасной Дамой и обретает радость и счастье в самом страдании, которое он испытывает от сознания, что дама эта навеки остается для него недостижимой и недоступной. И подобно тому, как куртуазный поэт отказывается сообщить имя своей Дамы сердца, ибо ее имя и есть его сокровенная тайна, подобно тому, как он отвергает все, что могло бы запятнать репутацию его возлюбленной, так и Элоиза отказывается бросить хоть малейшую тень на славу Абеляра, превратив его в обыкновенного человека, отягощенного узами брака, тем более ей ясно, что тайна этого брака сохранена не будет.

Абеляр, быть может, и сознавал всю серьезность отказа Элоизы, но сама причина казалась ему странной и непонятной примерно в той же мере, что и нам. Он довольно подробно пересказал то, что в речах и письмах Элоизы представлялось ему разумными доводами, а также вспомнил приводимые ею примеры из Античности, так как и то и другое было близко его образу мыслей, но этого таинственного мотива ее отказа Абеляр едва коснулся: «Она описала мне, насколько звание моей возлюбленной, а не жены, для меня гораздо более почетное, было бы и ей дороже и приятнее, для нее, которая желала сохранить меня для себя единственно лишь силой и очарованием нежных чувств, а не цепями брачных уз».

Позднее Элоиза будет горячо и яростно упрекать Абеляра в том, что он не понял главного — что именно любовь принуждала ее отказаться от брака, то есть отказаться от простого и легкого решения всех вопросов. Читая «Историю моих бедствий», она могла заметить, что если любовь

Абеляра и была столь же страстной, как и ее любовь, то все же она была иного «качества». «Вы не пренебрегли изложением некоторых доводов, при помощи коих я старалась отвратить вас от мысли о заключении нашего рокового, злосчастного брака, но вы умолчали о главных доводах, которые заставили меня предпочесть браку любовь, а оковам — свободу».

Элоиза испытала огромное разочарование, ведь Абеляр не понял того, что было в ее глазах главным. «Да будет мне свидетелем Господь, я никогда ничего не искала в вас, кроме вас самого, я любила одного только вас, а не ваше достояние. Я никогда не помышляла ни об условиях заключения брака, ни о вдовьей части наследства, ни о своих удовольствиях, ни о моих желаниях. Я желала лишь доставить наслаждение вам, я желала лишь удовлетворить ваши желания, хотя звание супруги представляется и более священным, и более значительным, другое звание всегда было милее моему сердцу, звание вашей любовницы или, если вы позволите мне это сказать, звание вашей наложницы, вашей сожительницы, вашей девки. Мне казалось, что чем более я унижусь ради вас, тем более я смогу снискать права на вашу любовь и тем менее я нанесу ущерба вашему славному предназначению и вашей славе».

Как ни пылко был влюблен Абеляр, речь не шла о грандиозности его любви. А именно в грандиозности чувства и состоит суть личности Элоизы, в том, что любовь она считала самым важным, даже священным для себя чувством. Дважды Элоиза призывала Господа в свидетели того, что она говорит чистую правду, правду, которая нам представляется чем-то весьма странным и парадоксальным. «Я призываю в свидетели Господа, что если бы император Август, этот властелин мира, счел бы меня достойной чести вступить в брачный союз и дал бы мне гарантию, что весь мир будет мне принадлежать, то звание куртизанки при вас показалось бы мне милей и благородней, чем звание императрицы при нем». Любовь для Элоизы — это полная самоотдача, полное самопожертвование, доведенное до наивысшей степени, до возвышенного. Абеляр этого не понял. Если в его душе и зародилась любовь, то он все же не дал ей вырасти до горних высот, не позволил ей выплеснуться за пределы его самого, вот почему, хотя он и попытался воспроизвести в «Истории моих бедствий» речи и рассуждения Элоизы, стремясь с видимым усердием изложить их как можно более полно и точно, все же нечто из этих речей и рассуждений от него ускользнуло, нечто, что было в них как раз самым главным. Будучи человеком очень большого ума, он вроде бы мог все понять, чрезвычайная его проницательность позволяла ему постигать самые высокие истины, проникать в суть самых сложных проблем, но все же что-то от него ускользало, что-то такое, что было для Элоизы ясно, как Божий день.

Да, Элоиза намного превосходила Абеляра в сфере человеческой, земной любви. Она привносила в это чувство такое великодушие и такое благородство, на которые он не был способен. Различия в чувствах стали заметны уже тогда, когда Абеляр со свойственным ему простодушием принялся описывать отчаяние, охватившее влюбленных в тот момент, когда они, застигнутые на месте преступления Фульбером, принуждены были расстаться. «С каким разбитым сердцем, — пишет он, — я оплакивал глубокую скорбь бедной девушки! И какую волну отчаяния подняла в ее душе мысль о моем позоре!» Здесь проявилась взаимность чувств, без сомнения, но одновременно можно ощутить, что Абеляр весьма далек от того, чтобы подобно Элоизе «забыть о собственном позоре» и думать лишь о ее позоре, за который он, собственно, и нес ответственность. Точно так же он будет поступать и дальше… Чуть позднее он оказался совершенно неспособен полностью довериться той, что предоставила ему доказательства своей абсолютной любви. Доводы Элоизы, ее несколько утомительное стремление привести как можно больше примеров из жизни великих людей Античности ставят ее для нас на один уровень с Абеляром, и мы понимаем, что имеем дело с двумя интеллектуалами; но Элоиза гораздо щедрее и благороднее в любви, потому что она — женщина, и именно как женщина она способна на великий дар — беспримерную самоотдачу и самопожертвование.

И именно потому, что Элоиза — женщина и потому, что она обладает истинно женской интуицией, она сразу же постигает суть реальных событий. Она понимает, что Абеляр неспособен увидеть то, что, казалось бы, не поддается действию законов логики: она понимает, что в любом случае брак будет обманом или самообманом, всего лишь уловкой, за которой последует разоблачение. Она знает, что Фульбер их не простил и не простит, ведь дядя и племянница — «люди одного закала» или, как бы мы сейчас сказали, «сделаны из одного теста», они — из разряда несгибаемых, непримиримых. Она знает, что Фульбер не сдержит слова, что брак не останется тайным, и только Богу известно, с какими опасностями им обоим придется столкнуться. «Затем, увидев, что все ее усилия, направленные на то, чтобы убедить меня отказаться от мыслей о браке, оказались тщетны перед лицом моего безумия, и не осмеливаясь оскорбить меня, она закончила так, проливая слезы и подавляя вздохи: „Нам остается только одно, если мы желаем погубить себя и предуготовить себе столь же великое горе, сколь велика была наша любовь“. И как было признано всеми, в данном случае ее разум озарил свет дара пророчества».

Решение проблемы, предложенное Абеляром, казалось, должно было «примирить» любовь и славу. Оно было вполне логичным, разумным, простым и легким. Но Элоиза — именно потому, что она любила великой любовью, — знала, что любовь несовместима с простотой и легкостью.

За логикой и разумом осталось последнее слово, и на короткое время они «взяли верх». Элоиза с Абеляром отправились в Париж, оставив сына на попечение сестры Абеляра, которой предстояло воспитать ребенка. И действительно, не могло быть и речи о том, чтобы взять дитя с собой, если брак должен быть тайным.

«Итак, мы препоручили дитя заботам моей сестры и тайно возвратились в Париж. Спустя несколько дней, проведя ночь в молитвах в одной из церквей, на рассвете в присутствии дяди Элоизы и множества его и наших друзей мы получили брачное благословение, затем мы тайком удалились из церкви, и каждый из нас отправился в свой дом, и с тех пор мы виделись редко и украдкой, для того, чтобы лучше хранить тайну нашего брака».

Желать хранить в тайне брак, который по своей сути был своеобразным «возмещением за нанесенный ущерб», брак, заключенный при свидетелях (точно таких же свидетелей в иные времена и в иных местах станут приглашать на дуэль, но называть уже их будут секундантами) — нет, это был очень наивный план, явно обреченный на провал.

Фульбер и его друзья тотчас же поспешили объявить во всеуслышание новость о заключении брачного союза. Конечно, оскорбление было публичным, публичным должен быть и акт «возмещения ущерба»; такова была, несомненно, отговорка, служившая оправданием канонику, весьма мало заботившемуся о соблюдении данного слова. «Элоиза, напротив, громко возражала и клялась и божилась, что все эти слухи лживы. Поэтому дядя, приходя от ее поведения в отчаяние, дурно с ней обращался».

Тогда Абеляр задумал прибегнуть к обману, и этот его поступок трудно не подвергнуть суровому осуждению. Допустим, что одна из его целей была вполне благородна: он, быть может, хотел избавить Элоизу от жестокого обращения со стороны Фульбера, пусть так, это вполне понятно, но вообще-то похоже на то, что принятое им решение было продиктовано скорее заботой о сохранении собственной славы, желанием заставить умолкнуть все злые языки и положить конец всем кривотолкам: «Узнав о сем положении дел, я отправил ее в один из женских монастырей неподалеку от Парижа, Аржантейль, где она была воспитана и где она обучалась в детстве; я распорядился, чтобы она надела монашеское одеяние, подобающее для монастырской жизни, за исключением покрывала». Читая описание этого поступка, трудно не разделить возмущение Фульбера и его друзей. Если Абеляр заставил Элоизу пойти в монастырь, сделал он это только для того, чтобы скрыть их брак, поскольку в глазах всех окружающих Элоиза вошла в монастырь не как воспитанница-пансионерка, а как послушница — ведь она надела монашеское одеяние, за исключением покрывала, которое надевали, когда давали обет. Самоотверженность Элоизы была возвышенна, но результатами ее жертвенности мог воспользоваться к своему благу один Абеляр… «Ее дядя и ее родные, — пишет он, — подумали, что я обманул их и что поместил Элоизу в монастырь, чтобы от нее отделаться».

Действительно, все, кто окружал Элоизу и Абеляра, могли так подумать, и кто сумеет когда-нибудь доказать, что намерения Абеляра были иными? О, несомненно, он еще любил Элоизу, он даже сам свидетельствует об этом, ибо вспоминает о своих чувствах и довольно точно описывает их в одном из писем:

«Вам известно, что после нашей свадьбы, в то время, когда вы находились в монастыре в Аржантейле, я тайно нанес вам визит, и вы помните, до чего меня довела моя чрезмерно пылкая страсть, когда я набросился на вас и заключил в объятия прямо в углу трапезной за неимением другого места, куда мы могли бы удалиться; вам известно, что нашему бесстыдному поведению не помешало то почтение, каковое должно было нам испытывать к месту, посвященному служению Богоматери».

Итак, монашеское одеяние, в которое Абеляр облачил Элоизу, вовсе не означало, что он собирался лишить себя ее тела, однако оно означало, что он лишил Элоизу свободы.

Абеляр, несомненно, был уверен в том, что Элоиза согласится на все, чего бы он от нее ни потребовал; то, что философ, пылко влюбленный не только в соблазненную им девицу, но и в собственную славу, выбрал столь двусмысленный способ положить конец слухам и спасти свою славу, то, что он прибег к такому «средству», всю тяжесть которого должна была нести только Элоиза, — все это бросает на него очень мрачную тень.

А далее разыгралась драма, о которой сам Абеляр повествует весьма сдержанно. По его словам, члены клана Фульбера, то есть сам каноник, его родственники и друзья, «придя в негодование от возмущения», составили против него заговор. «Однажды ночью, когда я спал у себя дома в отдаленном покое, один из моих слуг, подкупленный золотом, впустил их в мое жилище и в мои покои, и они отомстили мне самым жестоким и самым позорным образом, о чем все узнали с великим изумлением: они отрезали мне те части тела, коими я совершил то, в чем меня обвиняли, а затем обратились в бегство».

Абеляр более чем кто-либо заботился о сохранении и приумножении своей славы, и вот теперь он обрел… не славу, нет, а отвратительное, жуткое ее подобие! «Настало утро, и весь город собрался у моего дома». Можно себе представить эту сцену! Драма произошла на рассвете, люди услышали пронзительные крики, приглушенные звуки шагов, перешедшие потом в топот ног преследуемых и преследователей, вопли и стоны. Разумеется, разбуженные этим шумом соседи сбежались со всех сторон, они позаботились об изуродованном философе. Весть об этом происшествии передавалась из уст в уста, и к утру все клирики, все ученики Абеляра, все, кто слышал о нем, короче говоря, весь Париж, — все теснились в самой обители, либо на близлежащих улочках. Повсюду только и говорили о том, как именно был изуродован прославленный преподаватель. «Трудно, невозможно описать всеобщее изумление, все сетования, сожаления, крики и стоны, коими меня утомляли и мучили».

Не будем обвинять Абеляра в преувеличении. В письме одного из друзей Абеляра, Фулькона (Фульхерия), приора монастыря в Дейле, мы находим примерно такое же описание происшедших событий, а ведь письмо это написано человеком, пытавшимся как-то успокоить Абеляра и погасить его жажду мести. Картина, которую рисует Фулькон, еще более захватывающа и волнующа, чем та, что нарисовал сам Абеляр: «Почти все жители Сите страдали, разделяя с тобой твою боль. Она рыдала, эта толпа, состоявшая из каноников и благородных клириков; они, твои сограждане, проливали слезы вместе с тобой; ведь это бесчестье, это позор для их города; они скорбели от того, что их город был осквернен пролитием твоей крови. Что мне сказать о жалобных стенаниях всех женщин, проливших столько же слез (таков уж их женский способ выражать свое горе) из-за того, что они тебя потеряли, тебя, их рыцаря, ведь они вели себя так, словно каждая из них узнала о гибели своего супруга или возлюбленного!» Каковы бы ни были личные недостатки Абеляра, какими бы громкими ни были связанные с его именем скандалы (а быть может, отчасти именно из-за этих скандалов), Абеляр был для парижской толпы героем, настоящим кумиром, идолом школяров, которые широко распространили его славу, так что она вышла за пределы узкого мирка школ; его славу, как это ни парадоксально, можно сравнить со славой современных великих писателей, художников, артистов. Таким образом, удар, поразивший Абеляра, никого не оставил равнодушным. Женщины, тайком вздыхавшие по нему, девушки, завидовавшие счастью Элоизы, все те, у кого его стихи и песни были на устах, — все они ощутили как бы собственной кожей ту жестокость, жертвой которой он стал; о его участи сожалели, о ней скорбели так, словно какое-то бедствие обрушилось на город. У порогов своих жилищ, на улочках, где располагались лавчонки-мастерские ремесленников, на рынках, на папертях церквей, — повсюду говорили только об Абеляре. Молва «бежала» по дорогам вместе с паломниками, торговцами, бродячими клириками-вагантами; она распространялась с поразительной быстротой, и вскоре о несчастье Абеляра знали во всех странах Запада, по крайней мере всех тех центрах, где люди учились и преподавали, взращивая ученую премудрость.

«В особенности терзали меня своими невыносимыми стенаниями клирики, и прежде всего мои ученики; я более страдал от их сострадания, чем от моей раны; я сильнее ощущал чувство стыда, чем ощущал свое уродство, я более мучался от неловкости и срама, чем от боли».

Абеляр хотел прославиться изощренностью ума и умением виртуозно им пользоваться, и вот он прославился, но только его известности послужило самое унизительное членовредительство. Это была слава «наоборот», слава с отрицательным знаком. Никогда прежде о нем столько не говорили, но как раз причину, породившую эти пересуды,

Абеляр прежде всего и более всего хотел бы скрыть. Он, жаждавший восхищений и восторгов, вызывал теперь лишь жалость! «Какой славой я пользовался совсем недавно, и с какой легкостью она была в один миг низвергнута и уничтожена!» И действительно, всего лишь краткий миг, одно быстрое движение руки, один взмах клинком с блестящим лезвием, режущим плоть, — и вот первый из философов своего времени превратился в евнуха, в скопца, в кастрата. Всякий раз, вспоминая этот жуткий эпизод, Абеляр уверял, что физическая боль была для него не столь нестерпимой, как боль уязвленной гордости; он физически, телесно страдал менее, чем страдал душевно, вернее, «умственно» в своем тщеславии. Фульбер и его друзья нанесли точный удар: никакие мучения не могли сравниться с терзаниями уязвленной гордыни; несмотря на все физиологические последствия ранения, Абеляр страдал прежде всего от того, что удар был нанесен точно в цель, в самую болезненную точку, поразив его гордость. Отныне и навсегда он превратился в униженного Аристотеля.

Мысли, которыми Абеляр делится с нами в момент отчаяния и растерянности, весьма показательны. «Немало способствовала моему смущению и увеличивала мою растерянность и мысль о том, что согласно суровой букве закона, евнухи представляются настолько отвратительными перед Господом, что людям, приведенным в такое состояние путем отрезания или раздавливания тех частей тела, что являются признаками принадлежности к мужскому полу, воспрещается переступать порог Божьего храма как созданиям зловонным и нечистым». Далее он цитирует отрывки из книг Левит и Второзаконие, где говорится о том, что оскопленных животных нельзя приносить в жертву Господу и что евнуху запрещено входить в храм. Любопытно, что Абеляр здесь предстает перед нами как человек, подчиняющийся очень древним законам. Его реакция — это реакция древнего иудея, предопределенная скорее Ветхим, а не Новым Заветом. С точки же зрения философской его позиция сближается с позицией Аристотеля, хотя с религиозной точки зрения тот был язычником, а Абеляр — человеком Ветхого Завета. Разумеется, его воззрения развивались и эволюционировали, но сама внутренняя природа Абеляра скорее подталкивает его в сторону Закона, а не Милости. В этот переломный момент его жизни Абеляру не приходит в голову открыть Евангелие. Только много позже он найдет в Евангелии тот текст, где говорится о скопцах, «которые сделали сами себя скопцами для

Царства Небесного» (Мф 19:12), и сочтет это для себя неким утешением, а также припомнит и историю Оригена, про которого было известно, что он якобы оскопил себя добровольно, чтобы в точности следовать букве Евангелия и избавиться от соблазнов плоти. Но все это произойдет позднее, а пока Абеляр придерживается взглядов, изложенных в Ветхом Завете. И ничто не могло умалить чувства стыда, которое он испытывал, ничто не могло его избавить от осознания ужасного поражения и невозможности ничего исправить. «Как будут торжествовать мои враги, видя, сколь жестокое возмездие, равное вине, получил я! Какое безутешное горе удар, поразивший меня, доставит моим друзьям и родным! Как распространится весть о моем великом, невиданном позоре! Куда же мне деться? Как показаться на люди? Ведь все станут указывать на меня пальцами, все злые языки будут судачить обо мне, я буду выглядеть в глазах всех неким чудовищем».

Однако в чем-то логика приходит Абеляру на помощь, заставляя его признать: «Сколь справедлив был суд Божий, наказавший меня в той части тела, коей я согрешил! Сколь справедливо было отмщение Фульбера, отплатившего мне предательством за предательство!»

Все величие Абеляра с точки зрения морали выражено в этих фразах. Надо отметить, что написаны они от чистого сердца, это были те первые мысли (по его собственному свидетельству), что роились у него в голове сразу же после того, как он был изувечен. Его смирение перед Господом абсолютно, он беспрекословно принимает свою участь самого презренного, самого униженного человека, испытывая глубочайшее почтение к строгой и безжалостной логике и признавая возмездие, обрушившееся на него, справедливым.

«Я вижу, что это справедливое возмездие за мое преступление. За зло, что я причинил, я должен был быть подвергнут суровому наказанию. Мой грех столь велик, что я заслужил, чтобы сей меч нанес мне удар».

И чувство это останется у Абеляра неизменным. Много позже в письме к Элоизе, к человеку, с которым ему надлежало быть честным более, чем с кем бы то ни было, он повторит: «В соответствии с законами справедливости, та часть тела, что согрешила, была поражена и искупила болью преступление, совершенное ею при получении удовольствий». Если для Абеляра и могло найтись зерно, из которого должна произрасти надежда на спасение, то есть чувство, способное помочь преодолеть отчаяние, то именно в этом немедленном принятии своей участи и следовало его искать.

Но хотя чувство смирения и покорности своей судьбе и возникло у Абеляра тотчас же, оно не вытеснило мысли о справедливой каре для тех, кто повинен в его несчастье. Из письма Фулькона, настоятеля монастыря в Дейле, написанного спустя несколько месяцев после ужасного события, мы узнаем, что люди, напавшие на Абеляра, обратились в бегство, но по крайней мере двое из них были пойманы и сурово наказаны: «Некоторым из твоих обидчиков выкололи глаза и отрезали гениталии. Тот, кто отрицал, что сие преступление было делом его рук, тоже был подвергнут наказанию — его лишили всего имущества. Не обвиняй в своей утрате и в пролитии твоей крови каноников и епископа, которые стремились к тому, чтобы в отношении тебя была восстановлена справедливость, они делали это так, как умели. Послушай доброго совета от истинного друга и выслушай от него слова утешения». Подобные увещевания содержат в себе намек на то, что Абеляр считал приговор, вынесенный его обидчикам, недостаточно суровым. Добавим только, что одним из преступников, подвергнутых наказанию, с нашей точки зрения весьма жестокому, был тот самый слуга Абеляра, что предал его и благодаря содействию которого преступление и было совершено.

На этом история любви должна была бы завершиться. Да, роман Абеляра и Элоизы ждал неминуемый конец: продлился бы он года два, самое большее — три… Подобный роман мало что значил в жизни обычных мужчин и женщин. И можно легко себе представить, какова была бы «развязка» в судьбах людей заурядных: Абеляр — будь он обычным мужчиной — на время спрятался бы от позора в каком-нибудь монастыре, а затем вернулся бы к преподаванию где-то в далеком городке; Элоиза же — будь она обычной женщиной — постепенно предала бы забвению приключения, пережитые в ранней юности, и, желая вновь выйти замуж, добилась бы признания ее первого брака недействительным, так как заключен он был в необычных условиях. И все оказалось бы забыто, забыто ими самими, забыто окружающими, забыто навсегда…

Но история эта имеет продолжение, и имеет его потому, что Элоиза и Абеляр не были людьми обыкновенными, а также еще и потому, что они в полной мере «соответствовали» своему веку, в котором любовь не сводилась только к сексуальному влечению, к желаниям плоти. Невозможно достаточно хорошо их понять, не переносясь мысленно в их эпоху, в эпоху куртуазной любви.

«Увы, я думал, что так много знаю о любви, но я знаю о ней так мало! Та, которую я люблю, никогда не будет моей! Она забрала мое сердце, она забрала весь мой разум, и всего меня, и вообще все на свете; и когда любовь овладела мной, у меня ничего не осталось, кроме желания и ревнивого сердца».

Следует напомнить, что прежде чем заговорить вместе с трубадурами на провансальском языке, любовная поэзия говорила на латыни: «Они могут лишь взирать на нее, но это созерцание дарит им радость. Они рассчитывают на большие милости, питаясь тщетными надеждами, и терзаются муками, открывая глаза и глядя на нее».

Любовь Элоизы и Абеляра принадлежит эпохе, когда полагали, что основным свойством любви является способность превосходить самое себя, способность выходить за пределы тех простых телесных радостей и наслаждений, которыми любовь питается, способность возвышаться над ними, — таково и было чувство этих двоих, и именно поэтому их любовь пройдет через века. Как это ни парадоксально, но Элоиза и Абеляр представляют собой для множества грядущих поколений воплощение истинного союза двоих, воплощение Возлюбленного и Возлюбленной, Любовника и Любовницы, хотя они соединились на столь короткий срок и познали столь краткие мгновения наслаждений.

Надо заметить, что истинное слияние их душ произошло лишь в момент первого расставания, ведь мы знаем, какие низменные расчеты руководили Абеляром, когда он вознамерился «завладеть» Элоизой словно жертвенной овечкой, чтобы утолить свой голод. Как бы пылко ни была влюблена Элоиза, по сути она тогда была всего лишь соблазненной девушкой. И мы видим, что собственно любовь зародилась в сердце Абеляра только в тот момент, когда он был изгнан из дома Фульбера.

Итак, этих героев великого, несравненного любовного романа охватило примерно равное по силе чувство только в тот миг, когда на пути их любви возникли непреодолимые препятствия, когда дело пошло к жестокой развязке.

«Мы оба одновременно надели монашеское одеяние, я — в аббатстве Сен-Дени, она — в упомянутом выше монастыре в Аржантейле». Эта фраза, которая для Абеляра служит как бы эпилогом их любви, скрывает довольно неприятную, если не сказать более, истину, ибо двумя строчками выше он пишет с немного сбивчивой откровенностью: «Элоиза, следуя моим настоятельным просьбам, проявила полное самоотречение, уже к тому времени надела на себя покрывало монахини и вступила в монастырь». Из чего мы должны сделать вывод, что Элоиза по его настоянию стала монахиней в том самом монастыре, где она тогда находилась; поначалу она носила монашеское одеяние, но не покрывало — знак пострига и отречения от мирской жизни. Принятие покрывала состоялось по настоятельной просьбе Абеляра — прежде, чем он сам постригся в монахи. А это означает, что именно он принял такое решение и практически навязал его Элоизе. Быть может, он счел это совершенно естественным: ведь Элоиза была его женой перед Богом и перед людьми, но он сам не мог более быть ее супругом по причине своей телесной немощи, и узы брака могли быть разорваны только в том случае, если они оба вступают в монастырь.

Разумеется, вступление в монастырь в ту эпоху не было таким же деянием, каким оно представляется в наших глазах сегодня. Да, в наши дни такой поступок означает, что человек обрекает себя на жизнь за высокими стенами монастыря, на строгое затворничество, отрекается от всякой свободы и от всяческих мирских радостей; монастырь — это особое место, где избранники и избранницы в ответ на услышанный призыв Небес, призыв, обращенный к каждому из них лично, служат Господу; по мнению верующего, монашеский обет означает, что человек осознает свое высокое призвание и добровольно соглашается подчиниться требованиям, налагаемым этим призванием. Примерно так же обстояло дело и в XII веке, но в несколько ином «контексте»; монастырь был своеобразным общежитием, которое, как и всякое учреждение, вовлекало в свою сферу множество людей различного положения, имевших высокий сан, и простых братьев, монахов и послушников, людей, пожертвовавших свое имущество монастырю и проживающих в нем, а также мирян, которых связывала с монастырем определенная материальная зависимость, потому что они родились на его землях, выращивали на них пшеницу или виноград, а также и тех, кого соединяли с монастырем некие духовные узы, выражавшиеся в потребности приезжать туда на богомолье и для раздачи милостыни, а еще и тех, кто находился с монастырем в определенных отношениях в силу своей общественной функции — это поверенные в делах, управляющие делами общины, прокуроры, прочие должностные лица. Можно сказать, что концепция монастырской жизни на протяжении веков прояснилась, выкристаллизовалась, но зато оказался утрачен тот непосредственный контакт с обществом, который и превращал монастырь в убежище для преступника и в приют для бродяги. Весьма характерна для той эпохи пословица, существующая и поныне: «Не всяк монах, на ком клобук», или в другом варианте: «По наружности не судят». Это означало, что в тот период множество людей носили монашеское одеяние, не давая монашеского обета, который в строгом смысле слова и составляет суть монашеской жизни. Итак, в контексте жизни того времени выражение «пойти в монастырь» не имело точно такого же смысла и не вызывало таких чувств, как в наши дни, хотя правила монастырской жизни были столь же суровы и предъявляли к обитателям монастырей примерно одинаковые требования как тогда, так и сейчас.

Для Элоизы личная жертва была столь же значительна, как была бы значительна и в наши дни. Она, двадцатилетия я, безвозвратно отреклась от своей свободы. Абеляр принял решение принять постриг и удалиться в монастырь, и ни на единый миг он не усомнился в том, что Элоиза, может быть, не столь уж сильно расположена последовать его примеру; в своем повествовании он уточняет, что она это сделала «с полнейшим самопожертвованием». Позднее Элоиза отзовется на его слова эхом: «…после нашего совместного и одновременного пострижения, совершенного только по вашему решению…» Именно это решение позволяет с наибольшим основанием упрекать Абеляра, который настаивал на том, чтобы Элоиза первой надела монашеское покрывало (на что указывает Жильсон). Она была глубоко уязвлена. Ее любовь была такова, что она без малейшего колебания постриглась бы в монахини, чтобы последовать его примеру. Но Абеляр не выказал ей должного доверия, и это надолго оставило в ее душе глубокий след и чувство горечи. Позднее, много позднее эта горечь выльется в упрек столь резкий, что супруг Элоизы будет поражен его неистовой силой.

Однако в тот момент в поведении Элоизы нельзя было усмотреть ни сомнений, ни колебаний. Абеляр повелел ей надеть покрывало — она наденет его сама, по своей воле. В описании сцены, происходившей в монастыре в Аржантейле, заметны некие противоречия. Родные и друзья Элоизы выражали сожаление по поводу ее участи и убеждали отказаться от решения надеть покрывало; они говорили ей о ее молодости и о суровости монашеской жизни; они восклицали: неужели она наденет столь тяжкие оковы на свое будущее и на себя…

«Она отвечала на все уговоры только тем, что сквозь слезы и рыдания произносила жалобу Корнелии».[18]

«„О благородный супруг мой, ты не создан для столь позорного брака. Ужели моя злая судьба имела право занести свой топор над столь высокой головой? О, я преступница! Должна ли была я вступить в брак, чтобы стать причиной твоего несчастья? Так прими же во искупление это наказание, навстречу коему хочу я пойти по своей воле“. И с этими словами Элоиза приблизилась к алтарю, приняла из рук епископа освященное и получившее благословение покрывало и во всеуслышание произнесла слова монашеского обета».

Не раз исследователи обращали внимание на то, что это было довольно странно и необычно: вступать на монашескую стезю, приближаясь к алтарю со стихами Лукана на устах. Элоиза — достойная ученица Абеляра. Подобно ему, она глубоко прониклась духом классической древности. Если сам Абеляр ощущал себя раздавленным под тяжестью стыда — памятуя об участи евнухов в библейские времена, — то она чувствовала себя раздавленной, уничтоженной от отчаяния при мысли о том, что она, подобно героине «Фарсалии», стала причиной жизненной драмы своего супруга. Здесь становится очевидной направленность интеллектуального развития обоих наших героев.

Но если эти разнообразные цитаты из древних авторов придают повествованию Абеляра некий легкий налет искусственности, то собственно драма остается драмой и по прошествии многих столетий, касается ли это Абеляра, навсегда лишившегося надежды обрести ту славу, которой он так жаждал, или Элоизы, принужденной в двадцать лет согласиться на суровую жизнь вдали от мирских радостей, жизнь, которую выбрала не она сама. Вне зависимости от личных судеб Элоизы и Абеляра их история символизирует собой трагический конец несравненных историй любви, безвозвратное разъединение двух созданий, которые более не имеют возможности принадлежать друг другу, пусть даже и в мыслях. Две судьбы чрезвычайно одаренных людей на краткий миг сблизились и соединились; перед ними открылся сад наслаждений, но вот однажды их изгнали более жестоко, чем Адама и Еву, потому что теперь между ними воздвиглась та стена, что отделила Адама и Еву от земного рая.

«Признаюсь, скорее чувство стыда, чем склонность к благочестию заставило меня искать спасительную тень монастырских стен». Абеляр желал обрести забвение столь же страстно, сколь прежде он жаждал славы. Раньше его повседневная жизнь сопровождалась множеством знаков внимания, и он жаждал этих знаков: он хотел слышать, как люди перешептываются, когда он проходит мимо, хотел, чтобы прохожие на улицах оборачивались ему вслед, чтобы при его появлении на кафедре слушатели приветствовали его одобрительным, радостным гулом, — и вот теперь он столь же страстно желал везде и всюду проскальзывать незамеченным. Да, ему хотелось где-нибудь спрятаться, скрыться, похоронить себя, исчезнуть хотя бы на время, достаточное для того, чтобы забылось горькое событие, столь унизившее его человеческое достоинство… А когда-нибудь потом, когда возникнет уверенность, что вниманием к своей персоне он будет обязан не состраданию, не жалости и не иронии, можно будет появиться на людях.

Вот почему Абеляр принял постриг в монастыре. Но он не просто ушел в монастырь… В тот период монастырей, где можно было обрести спасительную и благотворную тень уединения, искомую им, в странах Запада, в самой Франции, да и в Париже и его окрестностях, было великое множество. Он мог остановить свой выбор на одном из монастырей: Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Маглуар, Сен-Мартен-де-Шан и прочих, прочих, прочих…

Но нет, он обратился за дозволением принять постриг в монастыре Сен-Дени и получил таковое. Выбор его весьма показателен.

Какое аббатство пользовалось тогда большей славой, какое аббатство было более почитаемым, чем Сен-Дени, королевское аббатство? Именно там, в монастыре Сен-Дени, папа Стефан II лично совершил обряд миропомазания короля Пипина Короткого, его жены королевы Бертрады и двух его сыновей, Карломана и Карла, того самого, что вошел в историю под именем Карла Великого; главный храм монастыря был освящен по завершении строительства в 775 году от Рождества Христова. И с той поры монастырь этот находился под покровительством императоров Священной Римской империи, а позднее — королей Франции.

Сознательно или бессознательно Абеляр искал и нашел ту среду, где его авторитет преподавателя и его качества мыслителя могли быть оценены по достоинству наилучшим образом. Не было тогда монастыря, который не почел бы за честь принять его в качестве собрата, но он хотел выбрать себе достойное прибежище, где ему было бы обеспечено забвение, но не заточение, не утрата свободы.

Надо заметить, что в эпоху Абеляра обряд миропомазания при восхождении на престол совершался в кафедральном соборе в Реймсе, но традиция требовала, чтобы повторное коронование королей происходило в Сен-Дени, там, где хранились меч и прочие регалии королевской власти, использовавшиеся во время торжественной церемонии. Один за другим короли Франции выражали желание быть захороненными в Сен-Дени: сам Пипин Короткий, Карл Лысый и многие их потомки, а следом и представители следующих династий — Гуго Капет и его сын Роберт Благочестивый. Разумеется, почетный статус королевского аббатства приносил Сен-Дени при каждой смене правителя все новые и новые щедрые дары и пожертвования, так что оно превратилось в «крупного землевладельца»; имеются и документальные свидетельства о щедрых дарах, как, например, пожалования плодородных полей, виноградников, даже целых лесных массивов, таких, как лес Ивелин; время сохранило для нас эти драгоценные документы, находящиеся сейчас в Национальном архиве. Материальное богатство монастыря Сен-Дени укрепилось огромным авторитетом в духовной сфере, ибо у него было славное прошлое, так как основан он в далекие времена «евангелизации» Галлии, то есть тогда, когда на ее земли пришли первые проповедники и принесли с собой веру Христову. И в эпоху Абеляра всякий монастырь гордился своим прошлым подобно тому, как каждый человек гордился своим родом. Первая, самая старинная церковь Сен-Дени была, как считают, возведена на том самом месте, где находилась могила святого — свидетеля событий, описанных в Евангелии. Рассказы о мучениях, принятых Святым Дионисием и его спутниками, получившие распространение еще во времена правления королей династии Меровингов, вплоть до наших дней подвергались сомнениям со стороны исследователей, изучавших письменные источники, и проверялись археологами. Раскопки, проведенные известным ученым С. Кросби, сделали очевидным следующий факт: все храмы, один за другим возводившиеся в Сен-Дени, а именно часовня, построенная приблизительно в IV веке, церковь конца V века, которую король Дагобер повелел перестроить вместе с госпиталем (приютом для бедных) и другими зданиями аббатства, наконец та самая церковь, которую видел Абеляр и при освящении которой присутствовал Карл Великий, — все они возведены над могилой, где покоятся останки Святого Дионисия и его спутников, принявших мученическую смерть на Монмартре и преданных земле на христианском кладбище под названием «Каталакус» (так во времена Античности называлось место, где теперь находится городок Сен-Дени).

Абеляр наверняка был очевидцем строительства новой церкви — прежняя, возведенная во времена правления Каролингов, стала слишком мала, и ежегодно в День Святого Дионисия (9 октября), когда совершалось торжественное богослужение, происходила невероятная давка, так что монахи, которым были поручены заботы о реликвиях, иногда оказывались вынуждены проносить их через окна, будучи не в силах проложить себе дорогу сквозь толпу. Абеляр не видел церемонии освящения нового храма, состоявшегося два года спустя после его смерти, 11 июня 1144 года, но во время своего пребывания в аббатстве он наверняка познакомился с тем, кому впоследствии была доверена честь совершить сей обряд, — аббатом Сугерием.

В «Истории моих бедствий» Сугерий нигде не упоминается. Это обстоятельство выглядит довольно странно, поскольку речь идет о человеке весьма и весьма необычном, выдающемся. В 1120 году он еще не был аббатом, монахи избрали его на сей пост только два года спустя, после смерти аббата Адама, о котором, кстати, в сочинении Абеляра мы находим упоминания. Можно задаться вопросом, почему эти два человека, Сугерий и Абеляр, жившие бок о бок, в одном монастыре, не прониклись друг к другу симпатией. Сугерий, человек очень низкого происхождения, тем не менее уже в ранней юности выделялся среди прочих своим умом и блестящими способностями. Король Франции Людовик VI — в юности он оказался соучеником Сугерия, так как учился в школе при аббатстве Сен-Дени, — достаточно высоко ценил ум Сугерия и сделал его своим советником. Сугерий, как и Абеляр, был тем, кого мы сейчас называем гуманистом. Его труды свидетельствуют об очень обширных познаниях как в сфере религии, так и светских наук; это был тонкий, остроумный человек, высококультурный, образованный, с поэтическим даром, настоящий художник-новатор; свою смелость и новаторство он доказал уже тем, что первым при реконструкции зданий аббатства повелел применять на практике так называемое «пересечение стрелок», что повлекло за собой появление стрельчатых арок. И эта «архитектурная дерзость», пожалуй, равна дерзости, проявленной в наши дни теми, кто при реконструкции церкви в Роншане осмелился обратиться не к кому-нибудь, а к Ле Корбюзье. Итак, сей смелый шаг в области архитектуры «имел огромный резонанс», став толчком к возникновению и расцвету искусства готики. Правда, интересы Сугерия лежали в сфере скорее конкретных дел, а не отвлеченных философских дискуссий. Однако в одном, пожалуй, он мог бы сойтись во взглядах с Абеляром, а именно по поводу необходимости реформирования Сен-Дени, которое он и осуществит, став настоятелем.

Аббатство, где принял постриг Абеляр, несомненно, относилось к числу тех монастырей, что настоятельно нуждались в проведении реформ. «В аббатстве предавались всем видам распутства, что свойственны мирской жизни. Сам аббат был первым среди всех только лишь в распущенности и развращенности нравов».

Таково тогда было положение дел во многих монастырях, к тому же и богатство Сен-Дени способствовало всеобщей распущенности братии. Надо сказать, что вся история монастырей в период феодализма вплоть до XIV века состоит из отдельных реформаторских движений, в результате которых монастыри на время становились тем, чем они должны были быть; когда же эта тяга к реформированию угасла, монастыри постепенно начали приходить в упадок, и сам образ монашеской жизни почти полностью деградировал в так называемую эпоху классицизма, то есть в XVII–XVIII веках. В Сен-Дени настоятельно требовалась реформа, и это было очевидно. Абеляр отчетливо сознавал ее необходимость: «Я не раз восставал против их греховной распущенности и постыдных излишеств, не раз возвышал свой голос как с глазу на глаз, так и во всеуслышание». Но его пылкое рвение реформатора не нашло ни в ком отклика. Вероятно, он выглядел в глазах своих новых собратьев несносным человеком с крайне неуместными воззрениями, тем более неуместными, что его новоявленная добродетель и благочестие возникли столь внезапно, вслед за общеизвестным скандалом и потому вызывали лишь безмерное удивление; кстати, все понимали, что Абеляр теперь сам, так сказать, оказался совершенно в «безопасном положении», ибо никаким соблазнам он был уже неподвластен, и потому с такой легкостью обрушивал свой гнев на слабости других! Короче говоря, усердие в призывах к добродетели этого монаха, чьи похождения еще вчера были на слуху у всего Парижа, выглядело весьма подозрительным. Так могли ли монахи, гораздо дольше, чем он, ведшие образ жизни, свойственный монастырям, допустить, чтобы он учил их праведности?

В действительности — и вся последующая жизнь Абеляра служит тому доказательством — усердие его в желании реформировать монастырскую жизнь в конкретной обители объяснялось совершенно искренним порывом, порожденным внутренними изменениями в душе и психике. Ужасное испытание, которому он подвергся, могло вызвать у него резко отрицательную реакцию к внешнему миру, уход в себя. Однако этого не произошло, напротив, он признал наказание справедливым, принял его полностью и сразу. Более того, он принял постриг и ушел в монастырь в силу стечения обстоятельств, не ощущая призвания быть монахом, но он стал им: именно монашеское одеяние, то есть сам факт ношения этого одеяния и превратил его в монаха.

«Что бы ты ни делал, даже если ты подчиняешься приказу, если ты делаешь это, если ты того желаешь, будь уверен, что это послужит к твоей пользе».

Это изречение, которое Абеляр записал в числе прочих изречений, составивших свод правил для его сына, стало правилом и для него самого. В этом и состоит его величие. В другие времена его станут воспринимать как поборника свободомыслия. Это вполне справедливо и правильно; сначала он воспользовался свободомыслием для того, чтобы внутренне принять ту трагическую ситуацию, в которой он оказался. Кстати, если уж мы заговорили о внутренней трансформации Абеляра, то можно вспомнить удивительное превращение, случившееся с еще одним очень известным человеком, современником Абеляра. Речь идет о Томасе Бекете, ведь этот страстно любивший роскошь и пышность канцлер короля Англии, будучи возведен в сан архиепископа Кентерберийского благодаря благоволению к нему государя и повелителя Британии, так сильно изменился, что почти мгновенно превратился в настолько же благочестивого, бедного и преданного служителя Божьего, насколько прежде он был энергичным, деятельным государственным деятелем, богатым, щедрым и предупредительным к желаниям короля. Подобные примеры характерны для эпохи, когда высоко ценили совершенство во всем и во всем стремились к абсолюту.

Но если у нас такое внутреннее превращение Абеляра, чья искренность, подтвержденная всей его дальнейшей жизнью, не вызывает сомнений, то с монахами, его собратьями по монастырю, дело обстояло иначе: рвение новичка их задевало, в чем-то ущемляло, в чем-то оскорбляло, причиняло беспокойство и мешало. Его усилия по осуществлению реформы монастырской жизни окончились поражением; кстати, реформа все же будет проведена, но несколько позднее, осуществит ее Сугерий под влиянием Бернара Клервоского. Бернара ожидает успех там, где Абеляр потерпел поражение, и это будет первое столкновение этих двух мужчин, которых сама жизнь в весьма драматических обстоятельствах противопоставит друг другу. Но ни тот, ни другой об этом пока еще не знали, и сам Абеляр ограничился тем, что подвел плачевный итог: «Я сделался ненавистен и непереносим для всех».

Правда, одно обстоятельство в тот момент вывело Абеляра из весьма затруднительного положения: он вновь вернулся к преподаванию. «Как только я оправился от моей раны, так тотчас же нахлынули толпой клирики и принялись досаждать своими настойчивыми просьбами и аббату, и мне. Они хотели, чтобы то, что я прежде делал из любви к деньгам или к славе, я теперь делал из любви к Господу. Они говорили, что Господь потребует у меня отчета о том, каким образом я использовал тот талант, коим Он меня одарил, они говорили, что прежде я занимался лишь с богатыми, что отныне я должен себя посвятить обучению и воспитанию бедных, что я должен признать, что если меня и коснулась десница Божья, то для того, чтобы я, избавленный от соблазнов плоти и шума бурной мирской жизни, мог посвятить себя изучению наук и Священного Писания и из философа мирского превратиться в истинного философа Господа». Стать истинным философом… философом Бога… Выражение это принадлежит не Абеляру, оно часто встречается в письменных источниках той эпохи; под философом Бога подразумевали монаха, ведь монашеская жизнь почиталась как «vera philosophia», ибо для властителей дум в духовной сфере того времени поиск мудрости был равносилен поискам Бога, а именно поиск Бога и был основной целью тех, кто принимал постриг и вступал в монастырь. Этот термин противопоставлял новую мудрость, в основе которой лежала Любовь, мудрости античной, чисто интеллектуальной. Под пером Абеляра он обретает некий новый смысл, ведь Абеляр лелеял тщеславную надежду примирить и согласовать обе мудрости — мудрость Аристотеля и мудрость апостола Павла. Философ по призванию, услышав некий внутренний голос, повелевавший ему стать монахом, Абеляр понял, что испытание, выпавшее на его долю, открывало перед ним новую «программу действий», что именно это и являлось его истинным призванием: быть философом Бога.

«Некоторые говорят, что все зависит от случая; однако все было совершенно очевидно предрешено Господом. Если ты признаешь, что некое событие не зависело от нашей свободной воли, значит, оно зависело от еще более свободной воли Господа. Ты окажешься не прав, полагая, будто что-то произошло понапрасну или было несправедливо или неправильно, ибо всяким событием руководит высший разум Господа. Что бы ни случилось, это не вызывает у праведника приступа гнева, ибо он знает: если так предопределил Господь, значит, все правильно».

Так формулирует Абеляр для своего сына то правило мудрости, которое он вывел из собственного горького опыта.

В монастыре Сен-Дени аббат и монахи ожидали только подходящего предлога, чтобы избавиться от несносного критикана. «Плененные ежедневными настойчивыми просьбами моих учеников, они воспользовались этим обстоятельством, чтобы от меня отделаться. Понуждаемый непрестанными просьбами школяров и уступая вмешательству аббата и братьев, я удалился в одну из обителей, чтобы возобновить там мои обычные занятия». И тотчас же вокруг него вновь сформировался кружок восторженных слушателей. Небольшая обитель, о которой упоминает Абеляр, находилась в местечке Мезонсель-ан-Бри. В наши дни трудно вообразить, что какой-нибудь преподаватель с превосходной репутацией светила науки обоснуется в Мезонсель-ан-Бри и к нему тотчас со всех сторон устремятся толпы учеников, но надо отдавать себе отчет в том, что в наши дни очень сильны тенденции централизации, чего во времена Абеляра не было, и мы уже неоднократно имели возможность в этом убедиться. Кстати, Мезонсель-ан-Бри находится неподалеку от Провена, а в те времена это был процветающий город; дважды в году благодаря проводившимся там ярмаркам (в мае и сентябре) он становился одним из самых важных экономических центров западного мира. Разумеется, мир торговцев — это не мир клириков, и все же, несмотря ни на что, школяры все прибывали и прибывали. «Приток слушателей ко мне был столь велик, что не хватало места, чтобы их разместить, и земли, чтобы их прокормить». Начался период в жизни Абеляра, который можно назвать наиболее плодотворным, период, когда он довел до совершенства свой метод преподавания и исследования, а также создал свои основные труды. Абеляр объясняет, как он собирался осуществить основную программу действий, намеченную им себе, дабы в полной мере отвечать своему призванию стать «философом Бога».

«Здесь я посвятил себя преподаванию Священного Писания. Однако я полностью не отказался и от изучения и преподавания и светских искусств, дела особенно для меня привычного и ожидавшегося от меня… И так как Господь, по-видимому, в Своей милости, даровал мне не меньше способностей в постижении Священного Писания, чем в изучении светской науки, то число слушателей моей школы, привлеченных чтением мною сразу двух дисциплин, не замедлило увеличиться, тогда как число слушателей у других преподавателей уменьшилось». Как мы видим, несчастья, обрушившиеся на Абеляра, нисколько не поколебали его необычайной уверенности в себе (вернее было бы назвать эту уверенность самомнением и самодовольством), которая, похоже, не только подкрепляла восторги его учеников, но и оправдывала их восхищение. Одна деталь представляется весьма характерной, указывая на то, какое влияние Абеляр оказывал на методику преподавания. Как видно из одной из максим Абеляра, методика эта должна была пережить своего создателя и способствовать блеску его славы и после его смерти: «Ученый живет своей славой и после смерти, философия гораздо сильнее природы».

Действительно, термин «теология», или «богословие», который стали использовать для обозначения систематического изучения догмата веры и вообще Священного Писания, до Абеляра употребляли только тогда, когда имели в виду языческие религии, в том смысле, который вкладывали в него античные авторы; когда же речь заходила о христианстве, о науке о Боге, тогда пользовались выражением «священное писание» («sacra pagina»), а когда хотели указать именно на само преподавание этой науки, то говорили о «божественном чтении» («lectio divina»). Похоже, что личному воздействию Абеляра мы обязаны появлением в словаре церковной и религиозной лексики термина, значение которого, как мы знаем, очень велико; интересно отметить и тот факт, что этот термин, с одной стороны, связан с Античностью, а с другой стороны, он станет обозначать все, чем будет заниматься в следующем веке схоластика. Итак, введение в научный оборот термина «теология» знаменует начало чрезвычайно важного этапа в эволюции как религиозной мысли, так и образа жизни в лоне Церкви. В эпоху Абеляра, как и в первые века распространения христианского вероучения, главным почиталось знание самого Священного Писания. Все усилия тех, кто в XII веке посвятил себя изучению Священного Писания, как и во времена отцов Церкви, были направлены на достижение целостного его восприятия; они внимательно вчитывались в его строки, то ли преследуя цель извлечь из его богатства теории, то ли для того, чтобы найти в нем доводы, способные укрепить и защитить их веру. Во времена Абеляра большая часть проповедей и научных трактатов ученых была посвящена толкованию Библии. В тот период вся жизнь верующего «питалась и поддерживалась» Библией — основой всех основ, все верующие — от самых прославленных магистров философии и до самых темных, самых необразованных крестьян — все были знакомы с Библией, все присутствовали на службах в приходских церквях, все знали псалмы, которые пел хор певчих, а также слышали, как проповедники комментировали различные события, описанные в Библии, в своих проповедях, иногда довольно нудных. К Библии обращались столь часто, необходимость знакомства с ней была столь насущной, а влияние библейских сюжетов на общественные нравы столь велико, что выражение «учиться читать» в то время означало не что иное, как «заучивание» Псалтири. Утверждается, что усилия школяра были направлены на то, чтобы найти в книге и назвать буквы и слова, которые он прежде заучил наизусть, чаще всего во время пения псалмов. Латинский язык Библии был тогда достаточно хорошо знаком многим для того, чтобы понимать псалмы, по крайней мере, наиболее популярные. Правда, в этой сфере, как и в сфере светской науки, в тот период уже начал властно «требовать употребления» народный разговорный язык, и Библию поспешили перевести на этот повседневный язык, комментарии к ней тоже стали давать на этой народной латыни; среди манускриптов, хранящихся в наших библиотеках, имеется немало экземпляров Библии на старофранцузском языке, некоторые переводы сделаны в технике мнемотехнических стихов.

Абеляр принадлежит к числу тех, кто способствовал систематизации религиозной доктрины, формулированию четких определений и доказательств (в следующем веке основу этой системы составили так называемые теологические суммы, то есть научные трактаты, посвященные различным областям религиозного знания). Именно такое систематическое изложение стали впоследствии обозначать термином «теология» (или богословие), которым мы обязаны Абеляру. Постепенно в преподавании теологии начали уделять больше внимания, чем самому Священному Писанию. Чтобы представить кратко, какую эволюцию на протяжении веков претерпело преподавание в сфере религии, скажем только, что изучение и заучивание псалмов сменилось зазубриванием Закона Божьего при помощи чтения катехизиса — сборника вопросов и ответов, что повлекло за собой огромные изменения в образе мышления и в форме проявления набожности, поскольку существует огромная разница между тем, кого научили исправно повторять «Бог всемогущ», и тем, кто сначала научился, обращаясь к Господу, говорить: «Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться?»

Результаты усилий Абеляра, воплотившиеся в его следовавших одна за другой работах, составили нечто вроде зародыша тех сочинений, содержащих систематическое изложение знаний, что во множестве появятся в XIII веке. В нем видят «отца схоластики». Дать свод четких определений, ясных и понятных — такова цель его преподавания. «Я сочинил „Трактат о божественном единстве и троичности“ для пользы моих учеников, требовавших от меня по сему вопросу философских и человеческих рассуждений, им, по их утверждениям, нужны были доводы, а не слова».

Этот первый труд Абеляра вызовет вокруг его имени новые пересуды, и вскоре появятся первые признаки надвигающейся бури; он породит в церковной среде беспокойство, вызовет множество подозрений, поспособствует возникновению недоразумений, и все эти подозрения будут рассеяны только в наши дни, когда мысли Абеляра подвергнутся тщательному, взвешенному анализу. Утверждение Абеляра, что «можно уверовать лишь в то, что ты прежде понял», долгое время воспринималось как «настоящая программа» чистого рационализма, а вернее, свободомыслия, что, как мы увидим, было весьма «далеко» от намерений мэтра. Этот труд заключает в себе, по крайней мере в виде «зерен», всю философию Абеляра, все то, что вызовет такое возмущение и смущение у его современников и из-за чего вокруг его имени не просто возникнет шум, а разразится настоящий скандал, — в работе содержится все то, что в глазах последующих поколений будет составлять своеобразие мышления Абеляра. Итак, именно по этим причинам нам необходимо остановиться на данном трактате, хотя предмет изучения и обсуждения и может показаться чрезвычайно сухим и неинтересным — пожалуй, для нашего времени это действительно неблагодарная тема, — но делать нечего.

Прежде всего встает вопрос, почему первый трактат Абеляра был посвящен Троице, или троичности Бога. Для историков науки XIX века, представлявших Абеляра как рационалиста и вольнодумца, намного опередившего свое время, было, как нам кажется, весьма затруднительно найти тому объяснение, ибо напрасно кто-либо попытался бы искать в этом трактате под названием «О божественном единстве и троичности»[19] малейшие следы отрицания или скептицизма по поводу догмата Троицы. Напротив, целью Абеляра в этом трактате, написанном для его учеников, является доказательство, по возможности четкое и ясное, великой истины: Бог един в трех лицах. Подход Абеляра к этой проблеме — это подход человека верующего, верующего искренне, человека, озабоченного тем, чтобы как можно понятнее изложить свой символ веры, а не тем, чтобы поставить его под сомнение, и уж тем более не тем, чтобы разрушить основу основ этой веры.

Кстати, тот факт, что первый трактат Абеляра был посвящен именно вопросу троичности Бога, свидетельствует о совпадении «интересов» Абеляра с «интересами», волновавшими его современников, ибо воистину поражает тот пыл, с которым тогда изучали и рассматривали со всех сторон основной догмат христианской веры. Эта проблема неотступно преследовала святого Августина, она же в некотором смысле стала причиной проведения в Никее так называемого Никейского собора, первого «экуменического» собора в истории, именно по этой проблеме высказались все первые богословы: святой Афанасий, Иларий из Пуатье и другие; эта же проблема в эпоху Абеляра была в центре исследований, размышлений, споров как философов, так и мистиков. Невозможно перечислить все трактаты и проповеди, посвященные вопросу о Троице и датируемые XII веком; назовем лишь несколько имен: следуя примеру таких известных магистров предыдущего столетия, как Фульберт Шартрский и Петр Дамиани, эту проблему разрабатывали Ансельм Кентерберийский, Ансельм Ланский, Гийом из Сен-Тьерри, Гонорий Отенский, Гильберт Порретанский и в особенности известные, прославленные преподаватели Сен-Викторской школы Гуго и Ришар Сен-Викторские; можно смело утверждать, что в то время не существовало ни одного сочинения, в котором не рассматривался бы данный вопрос в том или ином аспекте.

Подобное изобилие письменных источников указывает на грандиозность усилий религиозных кругов того времени, направленных на попытки раскрыть эту тайну, что ощущается даже в некоторых деталях повседневной жизни. Так, например, мы часто встречаем в официальных документах той эпохи, а именно в королевских хартиях и грамотах, а также и в простых документах, заверенных нотариусами, в самом начале следующую формулировку: «Во имя Святой и Непостижимой Троицы». Достаточно сказать, что в жизни христианского мира эту проблему почитали основной, краеугольной проблемой веры, притягивавшей к себе внимание мыслителя и являвшейся средоточием благочестия верующего. В школе вопрос о Троице являлся главным предметом изучения, преподавания и дискуссий. Сама терминология, употреблявшаяся относительно Троицы и троичности, была несколько нечеткой, расплывчатой, ибо говорили и о лицах, и о персонах, и о субстанциях, а также употребляли греческий термин «ипостась». В следующем веке все эти усилия, направленные на осмысление великой тайны, завершатся формулированием ее в выражениях, требовавших непременного признания истинности формулировки — в случае каких-либо сомнений или колебаний человек рисковал попасть в разряд еретиков. Характерно для XII века чрезвычайно острое соперничество исследователей и тот поразительный пыл, с которым они предавались спорам; один за другим иерархи Церкви собирались на соборы, епископы вступали в переписку друг с другом или встречались, чтобы обменяться мнениями по поводу той или иной доктрины, вызывавшей у них какие-то подозрения; дискуссия следовала за дискуссией, одна завершалась одобрением воззрений какого-либо ученого собрата, другая — осуждением, ибо риск совершить ошибку неизбежен в любой сфере, где осуществляется поиск истины.

Все это в наши дни может показаться бесплодными, пустыми спорами, но, однако же, углубляясь в атмосферу той эпохи, мы убеждаемся, что этот вопрос о Троице, троичности Бога открывает для нас новые, совершенно неожиданные горизонты. Если прочитать труды, написанные в стенах Сен-Викторского аббатства, оказавшего столь сильное влияние на мир интеллектуалов своего времени и вообще на все общество, то возникает ощущение, что изучение троичности Бога, изучение отношений между тремя божественными лицами затрагивает каждого верующего (а в тот период практически все были верующими), — проблема эта встает перед нами в новом свете, как проблема всеобщая и всеохватная. Когда, скажем, Ришар Сен-Викторский говорит о Троице, он ставит под вопрос и концепцию личности в человеческом значении этого слова, и концепцию любви. Для него, как и для большинства мыслителей того времени, Бог един, но это единство не воспринимается философом абсолютным, «монархическим» образом, ибо Бог одновременно и триедин, а единым Его делает любовь, Он и Сам есть Любовь. Эта Любовь представляет собой непрерывный и бесконечный обмен при полном равенстве участников, который приводит к возникновению полнейшей и всеохватной общности, ко всеобщему причащению. Таким образом, верующий, думая о Боге, представлял себе не статичное изображение Высшего существа, а лицезрел динамичное видение, являвшееся воплощением движения чувства, движения любви.

Ришар Сен-Викторский основывает свою веру в Троицу на потребности в глубинной, сильнейшей и значительнейшей природе любви: «Главнейшим элементом истинного милосердия и любви является не только способность любить другого, как себя, и быть им любимым таким же образом, но желание, чтобы другого любили, как любят тебя»; итак, истинная любовь будет полной только при условии стремления, чтобы это была «разделенная» любовь; совершенная любовь требует существования Третьего Лица, «чье равное участие в любви и радостях Двух других Лиц является требованием той же любви, доведенной до совершенства». Чтобы передать дух того времени, добавим, что красота этой концепции, основанной на абсолютной ценности и абсолютном значении любви, требующей множественности лиц, воспринималась как своеобразное доказательство истинности этой доктрины. Для Ришара Сен-Викторского подобное видение Бога «слишком прекрасно, чтобы не быть истинным».

Итак, «быть», «существовать» для Бога означает «любить». И человек как бы оказывается в положении, когда его словно «подстрекают» этим взаимообменом любви к такому же обмену. В тот период не считали, что божественная любовь может проявиться властно, так сказать авторитарным образом, принуждая человека любить или, напротив, патерналистским образом изливая на него потоки любви; любовь, напротив, приглашала человека принять участие в цикле триединства, то есть найти в себе самом «образ Божий». Тогда именно так понимали, воспринимали и представляли себе отношение Господа к человеку, и это отношение, как в зеркале, отражалось в соотношении священного, церковного и мирского, светского. «Любовь — это изобретение XII века…» — говорил Сеньобос. Человек получал живительную частицу духовности в тот момент, когда он оказывался в русле потока литургии, потока, пропитавшего живительной влагой всю повседневную жизнь, и нет ничего удивительного в том, что проблема, занимавшая умы духовных властителей эпохи, находила продолжение в различных способах выражения мыслей в искусстве и поэзии. Когда мы знакомимся с этим «задним планом», когда обнаруживаем, с каким рвением мистики и теологи склонялись над Книгой Песни песней Соломона, чтобы выявить в ней те поиски Невесты Божественным Женихом, то есть Иисусом Христом, тогда мы уже не удивляемся, что в литературе в те времена расцветала куртуазная любовь. Итак, тогда все было взаимосвязано, и все, казалось, действовало и развивалось одновременно, рождая то, что стало сутью философии эпохи. В такое время, как наше, когда невозможно обнаружить какое-либо сочинение, даже чисто литературное, которое не было бы написано под влиянием того или иного философского течения: марксизма, экзистенциализма и т. д., — в такое время не найти доводов и доказательств истинности какой-либо доктрины, которые оказались бы равноценны самой доктрине и были бы всеми восприняты и приняты одинаково. В XII веке можно было легко уравнять экстатическую любовь Ришара Сен-Викторского и то, что на языке трубадуров именовалось «joy» (радость), подобно тому, как различные концепции светской любви были изложены в «Трактате о любви» Андрея Капеллана или представлены в рыцарских романах.

Если мы хотим понять историю Абеляра, надо и ее поместить на уровень этого «заднего плана» и рассматривать на его фоне. Ее суть проявляется во всей своей парадоксальной силе только тогда, когда мы вспоминаем, что Абеляр был современником самых знаменитых представителей богословия, исповедовавших теорию экстатической, то есть восторженной, исступленной любви, таких, как учителя Сен-Викторской школы; Гуго умер на год раньше Абеляра, Ришар на тридцать лет его пережил, так что эта школа оказала на всю ту эпоху огромное воздействие, ибо она была в центре всех событий, а мысль Абеляра еще только робко «пробивалась из-под спуда». Парадокс заключается в том, что для нас Абеляр — прежде всего герой любовной истории, тогда как в свое время окружающие воспринимали его прежде всего как философа.

Если положение Абеляра в наших глазах выглядит парадоксальным, то на взгляд его современников оно было «чрезвычайно критическим» и заслуживало осуждения. Он взялся за разрешение проблемы, являющейся главной проблемой его времени, он начал разрабатывать тему, над которой трудились лучшие умы и по поводу которой собирались местные церковные соборы (весьма многочисленные); он начал ее разрабатывать не только как магистр богословия, как теолог, но и как диалектик — магистр искусства рассуждения. Он сам — мы уже могли в этом убедиться — подчеркивал то «двойное достоинство», которое отличало его методику преподавания и составляло ее ценность. Однако это не было таким уж «нововведением», другие делали до него примерно то же самое с разным успехом; если вопрос об универсалиях и заставлял бушевать страсти в мирке школяров и их преподавателей, происходило это потому, что данный вопрос, относившийся к сфере чистой диалектики, находил некий отзвук в вопросе о троичности Бога. Когда Абеляр вел споры с Гийомом из Шампо и своими доводами и доказательствами принудил бывшего наставника дважды изменить свое мнение на прямо противоположное, то есть изменить той доктрине, постулаты которой составляли основу его преподавания, это был не просто философский спор из-за мелочей, не просто необязательные рассуждения; нет, и учитель, и бывший ученик ощущали, насколько важны и серьезны занятые ими позиции, потому что эти воззрения могли проецироваться на чисто религиозную плоскость. Если универсалий не существует, если они являются всего лишь простыми словами, если между отдельными существами нет никакой тождественности, если допустимо говорить только об отдельных людях, не улавливая между ними никакой связи, не находя в них никакого общего элемента, присущего всему роду человеческому, то можно ли видеть в Единстве Бога нечто иное, кроме самого понятия? Догмат о троичности Бога, о Троице в таком случае предстает перед верующим, увлекшимся рассуждениями, только в виде тритеизма: есть три божества, три отдельных лица (персоны), но между ними не может быть того сущностного Единства, которое является предметом библейского откровения.

Трудясь над своим трактатом, Абеляр вступил в очень давний спор, в результате чего подверглись осуждению Беренгарий Турский и старый учитель Абеляра Росцелин. Возвысив свой голос против Росцелина, Ансельм Кентерберийский изложил суть всей проблемы следующим образом: «Еретики! Еретики все эти диалектики, которые думают, что универсалии есть всего лишь простые слова… все эти диалектики, чей разум настолько помрачен этими вымышленными представлениями о вещественности, о телесности всего сущего, что он не в силах выбраться из этих тенет и неспособен распознать то, что он один может созерцать в чистом виде! Тот, кто не понял, каким образом множество отдельных людей являются одним человеком как представители рода людского, разве сумеет понять, что в этом чрезвычайно таинственном явлении, в этой чрезвычайно таинственной породе есть множество Лиц, что каждое из этих Лиц есть совершенный Бог и что они есть Единый Бог?» Далее Ансельм продолжает приводить доказательства своей правоты, подкрепляя свои доводы многочисленными примерами такого свойства: «Если человек не в состоянии понять, что масть лошади может представлять собой нечто, отдельное и отличное от самой лошади, что стена может рассматриваться, как нечто иное, чем дом…» и т. д. Абеляр, кстати, последует в том же направлении и выступит против своего бывшего учителя Росцелина. Итак, однажды (установить точно дату практически невозможно, но совершенно ясно, что это было до Суассонского собора, состоявшегося в 1121 году) он написал письмо Гилберту, епископу Парижскому, сетуя на то, что является жертвой нападок и нечестных действий человека, чьего имени он не называет, но опознать которого довольно легко, ибо он давно привлек к себе внимание своей дурной репутацией и своим вероломством. «Некоторые из наших учеников, — говорится в этом письме, — пришли и сообщили нам, что сей старинный враг католической веры, чьи гнусные, отвратительные, еретические воззрения, заключающиеся в утверждении, что якобы существуют три Бога, а не один Единый, были разоблачены иерархами Церкви на Суассонском соборе (1093 года)… изрыгает в мой адрес проклятия, мерзкую брань и угрозы по той причине, что мы сочинили небольшой по объему труд касательно веры в Святую Троицу; труд сей направлен против той самой ереси, в коей повинен сей человек. С другой стороны, один из наших учеников известил нас о том, что этот человек только и ждет вашего возвращения, чтобы изобличить меня в якобы еретических воззрениях, изложенных в сем труде; таким образом, этот человек пытается опередить меня, обвинив меня перед вами, подобно тому, как он пытается поступить со всеми. Если дело обстоит именно таким образом, то мы просим вас всех, поборников Господа и защитников веры, чтобы вы приняли решение о подходящем месте, куда бы вы могли пригласить одновременно нас обоих, и чтобы мы там были выслушаны истинными католиками, достойными всяческого уважения, коих вы сами изберете; пусть люди услышат, в чем он меня обвиняет втайне от меня и за глаза, и пусть они вынесут свое суждение, основанное на их просвещенном мнении, так, чтобы всем стало известно, не понапрасну ли он выдвигает против меня подобные обвинения, не клевещет ли он на меня, или он прав и я виновен в том, что осмелился написать подобные вещи».

Любопытно, что Абеляр не говорит ни слова о предпринятом им против Росцелина демарше в «Истории моих бедствий», являющейся историей его жизни, вообще не упоминает о развернувшейся между ними полемике. Он заявляет там только, что другие преподаватели видели, как их школы пустеют, и «это обстоятельство, — пишет он, — возбудило ко мне зависть и неприязнь. Все они поносили и чернили меня, но двое из них особо воспользовались моим отсутствием, чтобы выдвинуть против меня обвинения: во-первых, монашескому обету противоречит дальнейшее изучение светских книг, а во-вторых, мной проявлено достойное порицания высокомерие и самомнение, поскольку я стал преподавать теологию без дозволения какого-нибудь теолога. Они хотели, чтобы мне было запрещено всякое преподавание в школах, и беспрестанно побуждали к тому епископов, архиепископов, аббатов, — одним словом, всех духовных лиц, имевших доброе имя в церковной иерархии». Далее он указывает на двух человек, особо желавших его погибели, на своих старых соперников: Альберика Реймсского и Лотульфа Ломбардского, — но о Росцелине не говорит ни слова.

Однако нам-то сейчас совершенно ясно, что в сложившихся обстоятельствах «открыл огонь» именно Абеляр; и смысл письма становился гораздо понятнее, если учитывать тот факт, что в работе Абеляра содержатся яростные нападки на так называемый номинализм Росцелина. О предмете и сути их научного спора можно достаточно полно судить по знаменитому примеру стены и дома, по доводам, приведенным Абеляром по сему поводу в трактате «О божественном единстве и троичности Бога», которые он будет развивать в последующих трактатах. Итак, для Росцелина части некоего целого были всего лишь словами, именами, таким образом, получалось, что «стена» — всего лишь слово, так как «дом» есть не что иное, как стены, крыша и фундамент. Абеляр опровергает Росцелина: «…если говорят, что дом есть стены, крыша и фундамент, это не означает, что дом представляет собой каждую из этих частей в отдельности, но есть единство всех этих трех частей, вместе взятых… Итак, каждая часть существовала и существует отдельно до того, как она образовывает некое целое, в которое она будет включена и станет составной частью». А далее Абеляр создает и развивает собственную оригинальную систему (из-за которой философа позднее нарекли концептуалистом). Абеляр превращает такие понятия, как вид и род, в некое «собирательное понятие», которое разум способен сформировать путем сравнений и отвлеченных рассуждений; так, например, человечество, то есть род людской, представляет собой совокупность людей, в чем-то схожих: «Всю эту совокупность, хотя и очень многочисленную, сложную и разнородную, люди, обладающие авторитетом, то есть влиятельные и пользующиеся уважением, именуют родом, универсалией, природой, натурой, подобно тому, как народ, состоящий из множества отдельных людей, именуют единым народом… Человеческая природа, состоящая из отдельных частей, из природ различных индивидуумов, сводится к одному и тому же концепту, к одной и той же природе». Иными словами, используя свою способность к отвлеченным рассуждениям, человеческий разум может выделить нечто общее в частном, в особенном, в отдельном. Эту доктрину Абеляр «выковал», то есть создал в ходе споров с Гийомом из Шампо и изложил в своих трудах: сначала в трактате «О божественном единстве и троичности», а позднее и в трудах, в которых содержание этого трактата было подвергнуто более глубокому изучению, а именно в работах «Введение в теологию», «Христианская теология» и «Диалектика», написанных Абеляром и многократно им переписанных для племянников, сыновей его брата Дагобера.

Мы можем констатировать следующие факты: в 1121 году Абеляр оказался жертвой яростных нападок со всех сторон, и нападки эти были вызваны как завистью к его успехам в преподавании, так и его воззрениями, изложенными в первом его труде. Положения, содержавшиеся в трактате Абеляра, уже самим фактом того, что они предлагали весьма оригинальную трактовку и столь же своеобразное решение вопроса об универсалиях, пробудили недоверие и опасения у церковных властей, крайне чувствительных ко всему, что имело касательство к проблеме, давно ставшей предметом ожесточенных споров; в особенности же пришли в ярость главы школ, или направлений, противоборствовавших в тот период, то есть лица, возглавлявшие так называемых реалистов, из числа учеников Гийома из Шампо, и так называемых номиналистов, в особенности старого Росцелина, который был, несомненно, весьма недалек от того, чтобы считать предательством со стороны бывшего ученика избранный им способ опровержения тех идей и мыслей, которыми он его в свое время питал и на которых он его взрастил. Если верить Абеляру, то из всех нападавших на него Росцелин был самым желчным и злобным. Во всяком случае, Абеляр полагал, что именно от нападок Росцелина ему следует защищаться, и он счел, что сделает очень ловкий ход и проявит большую хитрость, если, пытаясь защитить себя, опередит соперника и первым начнет наступление, обвинив Росцелина в ереси перед лицом епископа Парижского.

По этим действиям мы узнаем в Абеляре того юного стратега, что «разбил свой военный лагерь» на холме Святой Женевьевы как на некой возвышенности, откуда он мог вести наблюдение за противником. Кстати, в поведении Абеляра время от времени проявляется глубоко скрытая внутренняя воинственность, даже агрессивность, о чем свидетельствует «История моих бедствий»; к тому же ему была свойственна расчетливость: идет ли речь об открытии новой школы или о желании проникнуть в семейство Фульбера, Абеляр всегда действовал как опытный шахматист, всегда «расставляя свои фигуры» так, чтобы в конце концов заставить противника совершить промах, который и позволит Абеляру взять верх над соперником. Очень вероятно, что письмо Абеляра к епископу Парижскому было из разряда таких ловких маневров. Абеляр, чувствуя, что в глазах церковных властей он со своими идеями выглядит весьма подозрительно, решил опередить события и счел, что с его стороны будет весьма выгодно обрушить всяческие обвинения на человека со столь сомнительной репутацией и внушающего такие подозрения, как Росцелин, чьи философские воззрения, как известно, подверглись осуждению как еретические. Кстати, Абеляр не преминул указать пальцем на слабости своего бывшего учителя: «Этот человек осмелился написать клеветническое письмо, направленное против глашатая Господа нашего Иисуса Христа, Роберта д’Арбрисселя, после чего он стал настолько мерзок и дерзок, что осмелился посягнуть на доброе имя великого ученого, отца Церкви, Ансельма, архиепископа Кентерберийского, в результате чего этот бессовестный наглец, нашедший себе защиту у короля Англии, был изгнан с позором из этой страны, едва не расставшись с жизнью. И он хочет иметь сотоварища в своем бесчестье, чтобы его собственное бесчестье утешалось, видя, какой позор выпал на долю людей праведных и достойных».

Ответ не заставил себя долго ждать и, вероятно, поверг Абеляра в глубокое уныние. Мало того, что он не сумел добиться столь желанного открытого столкновения, но вдобавок Росцелин на его письмо ответил длинным посланием, достаточно процитировать несколько отрывков, чтобы иметь представление о его тоне: «Ты направил письма, преисполненные нападок на меня, и как же зловонны и отвратительны те непристойности, коими они наполнены, как мерзко и гнусно то сквернословие, к коему ты прибегаешь, чтобы описать мою особу, якобы запятнанную множеством бесчестных и позорных деяний, похожих на коросту прокаженного… Нет ничего удивительного в том, что ты распространяешь поносные речи против Церкви, ты, который проявил себя противником Церкви самим образом твоей жизни. Правда, мы приняли решение простить тебе твое высокомерие, ибо ты совершаешь поступки не как разумное существо, а как существо, утратившее разум под влиянием испытанной тобой великой боли; как ущерб, причиненный твоему телу, из-за которого ты так страдаешь, невозместим и непоправим, так и боль, под воздействием коей ты выступаешь против меня, нельзя устранить и умалить». Далее следует отрывок, процитировать который не представляется возможным, ибо он содержит «ужасную» игру слов и непристойных сравнений, среди прочего упоминается пчелиное жало и змеиный язык. Затем Росцелин приступает к рассмотрению и обсуждению одного за другим всех пунктов письма Абеляра. Он отбивается от нападок Абеляра, обвинившего его в том, что некогда он сам нападал на Роберта д’Арбрисселя и Ансельма Кентерберийского, а затем яростно протестует против обвинений в ереси, от которых, как Росцелин утверждает, он уже давно очистился: «Никогда я не защищал ни своих, ни чужих заблуждений, напротив, нет никаких сомнений в том, что я никогда не впадал в ересь; а ты твоим нечистым, гнусным умом измыслил и изрыгнул на меня клеветнические измышления, будто бы я — человек недостойный, бесчестный, позорящий Церковь, будто бы я был осужден на соборе, но я докажу, что все это — ложь, приведя в свидетели служителей и паству тех церквей, в лоне коих я был рожден, воспитан и обучен; раз уж ты вроде бы являешься монахом монастыря Сен-Дени, я прибуду туда, чтобы помериться с тобой силами; не сомневайся, тебя поставят в известность о моем прибытии, ибо тебя известит о том твой аббат, и я буду ожидать тебя столько, сколько тебе будет угодно. И если ты проявишь непослушание по отношению к твоему отцу-настоятелю, что ты, вероятно, не преминешь сделать, то, где бы ты ни спрятался на этой земле, я сумею тебя найти. И как ты ухитрился сказать, будто бы я был изгнан отовсюду, из всего христианского мира, тогда как Рим, глава этого мира, охотно принимает меня, еще более охотно меня слушает и, выслушав меня, следует моим советам и разделяет мое мнение? И церковь в Туре, и церковь в Лоше, где ты, самый ничтожный из моих учеников, сидел у моих ног — у ног твоего учителя, и церковь в Безансоне, в которой я являюсь каноником, разве они расположены вне пределов христианского мира, они, эти церкви, где все меня уважают и принимают меня с радостью, а также внимают мне и принимают то, что я говорю, питая тягу к познанию?» Далее большой пассаж этого письма посвящен доказательству того, что доктрина автора о Троице не содержат никаких еретических воззрений, что подозрение в ереси основывалось лишь на путанице при употреблении терминов. После чего озлобленный старец возвращается, пылая еще большей яростью, к истории самого Абеляра, к истории, в которой, как он говорит, нет ничего нового, ибо подобное происходило еще в библиотеке, и, однако же, он принимается без устали напоминать о самых отвратительных, самых болезненных для Абеляра деталях, чтобы поставить под сомнение искренность его обращения в истинную веру и законность его пострига и вступления в монастырь. «Я утверждаю, ибо я слышал это от тех, кто проживает вместе с тобой в монастыре, что, возвращаясь вечером в монастырь, ты несешь деньги, которые собрал отовсюду в виде платы за те ошибочные и лживые идеи, коим ты обучаешь, и ты спешишь, презирая всякий стыд, отдать их твоей гулящей девке, и таким образом ты платишь ей за блуд в прошлом». Наконец, заключительный пассаж, весьма достойный всего послания: «Так как у тебя было отнято то, что делает мужчину мужчиной, тебя надо называть не Пьером, а неполным Пьером. И превосходно свидетельствует о низости и бесчестье такого „неполного“ человека, как ты, печать, которой ты запечатывал свои зловонные письма, на которой изображены две головы, мужская и женская. Как можно усомниться в том, что тот, кто не побоялся снабдить свое послание изображением этих двух голов, до сей поры не изжил любовных вожделений? Я мог бы написать еще очень и очень много, дабы усугубить твой позор, ибо мне известны многие истины, весьма явные, но так как я имею дело с человеком неполным, то я, пожалуй, оставлю неполным и начатый мной труд».

Так кончается это письмо; поразмыслив над ним, мы можем понять, почему Абеляр предпочел о нем умолчать, ибо некоторые низости и гнусности требуют умолчания. Любопытно, что это письмо — единственное сочинение Росцелина, которым мы располагаем в полном виде; от всех прочих сохранились лишь те отрывки, что приведены Ансельмом Кентерберийским в труде, где он опровергает воззрения Росцелина; единственный документ, дошедший до нас в неприкосновенности, то есть в том виде, в каком он вышел из-под пера автора, дает нам яркий портрет этого старца, чьи уста извергают непристойности и сквернословие. Весьма вероятно, что Росцелин умер вскоре после того, как было написано это письмо, иначе не объяснить тот факт, что он никак не проявил себя на соборе в Суассоне. Для Абеляра же скоропостижная смерть Росцелина могла быть еще одним поводом умолчать об этом послании, появление которого, надо признать, он сам же и спровоцировал.

«Да убоятся те, кто пишет книги, многоглавого судьи, ибо толпа принимается их судить».

Письмо Росцелина послужило своеобразным «предисловием» к тем несчастьям, что обрушились на Абеляра в 1121 году.

У нас нет источников, из которых мы могли бы узнать все обстоятельства, сопутствовавшие осуждению Абеляра на Суассонском соборе в 1121 году, кроме рассказа самого Абеляра, содержащегося в «Истории моих бедствий». Быть может, этот рассказ и неполон, но он достаточно драматичен и позволяет представить различные «фазы» Суассонского собора, не особенно утомляя пересказом довольно нудных дискуссий — дискуссий, порой производящих на нас впечатление какой-то болтовни, преисполненной хитрых уловок и крючкотворства, настолько сам предмет спора кажется нам далеким от наших повседневных забот.

Абеляр возлагает всю ответственность за созыв этого собора на своих бывших соучеников, Альберика и Лотульфа, проникшихся к нему глубокой завистью. «После смерти наших общих учителей Гийома и Ансельма они претендовали на главенство и на то, чтобы быть как бы единственными наследниками умерших. Оба они возглавляли школы в Реймсе. Они осаждали своими наговорами, направленными против меня, своего архиепископа Рауля и побудили его призвать Конона, епископа Пренестинского, осуществлявшего в то время во Франции миссию папского легата, с тем чтобы созвать собрание в Суассоне и назвать его собором, пригласив на него меня и призвав представить собору мой известный труд о Троице».

Итак, Абеляр отправился в Суассон со своим весьма спорным, на взгляд церковных иерархов, трудом. Приняли его в Суассоне очень враждебно: когда он шел по городу, из толпы раздавалась брань и летели камни, — горожан заранее настроили против Абеляра и его доктрины; все думали, что он — опасный еретик, утверждающий в своих трудах и речах, будто существуют три Бога. В наше время, отличающееся религиозной терпимостью, такая неистовая злоба по отношению к предполагаемому еретику кажется крайностью, но, пожалуй, довольно легко понять причины враждебности народных масс, если вспомнить, что подобное случалось и в наши дни. Для простого народа той эпохи вера в Троицу была чем-то основным, главным, столь же основополагающим, как, например, вера в истину марксистской доктрины, бытующей в странах «за железным занавесом». Разве не наблюдали мы в XX веке, как некие доктрины навязывались целым народам и оказывали на них такое влияние, что под их воздействием ставились под сомнение и отвергались даже данные, полученные в ходе научных исследований? Так, теорию Лысенко навязали в СССР в области генетики те, кто стоял у руля политической власти, а теория Менделя была отвергнута; и это произошло в XX веке, в эпоху великого научного прогресса, в эпоху, когда, по мнению многих, наука заняла то место, которое прежде занимали религия, мораль, философские учения и т. д. Так вот, представим себе, что было бы, если бы какой-нибудь приверженец теории Менделя или так называемый «уклонист» заявился бы в какой-нибудь колхоз или город в СССР лет тридцать назад, и мы поймем, почему появившегося в Суассоне Абеляра, якобы утверждавшего, будто существует три Бога, встретили градом камней.

Прибыв в город, Абеляр явился к папскому легату Конону Уррахскому, епископу Пренестинскому, и передал ему свой труд. Он заявил, что готов «либо внести определенные изменения в свою доктрину, либо понести за нее наказание», если в ней обнаружатся какие-либо еретические положения. Легат, вероятно, ощущавший некоторое смущение, предложил Абеляру отдать труд на суд архиепископу Реймсскому Раулю, а также и тех двоих, кто выдвинул против него обвинения в ереси, о чем Абеляр пишет не без горечи: «…сами враги наши — судьи», цитируя Священное Писание (Втор 32:31).

Однако вопреки ожиданиям Абеляра собор начался, но о его труде не говорилось ни слова. «[Альберик и Латульф], пролистав весь трактат, изучив его вдоль и поперек в надежде найти что-либо предосудительное и не обнаружив ничего, что позволило бы им обвинить меня перед собравшимися на собор, отложили осуждение книги, коего они так жаждали, до окончания собора». Тем временем Абеляр, пытаясь противостоять надвигающейся буре, принялся публично излагать основы своего учения в церквях и прямо на площадях, как это было принято в те времена; в своих речах он стремился, по его выражению, «сформулировать основы католической веры согласно с тем, что было написано», то есть, по сути, он стал комментировать догмат веры, подкрепляя свои воззрения отточенными аргументами. Благодаря красноречию Абеляра мало-помалу общественное мнение переменилось в поддержку философа: многие поняли, что речь идет вовсе не о еретике, а напротив, о человеке, который открывает слушателям новые соображения относительно великой тайны Троицы. И народ, как мы уже видели, принимал активное участие в жизни Церкви, и клирики начали интересоваться, кто же такой этот странный еретик, проповедующий постулаты воистину безупречной доктрины, и почему собор продолжает заседать, но дело этого еретика так и не рассматривается. «Неужели судьи признали, что скорее ошибаются они, нежели он?» — вопрошали люди. Альберик совершил несколько тщетных попыток в ходе частных бесед уличить Абеляра в еретических воззрениях, но не сумел смутить его и привести в замешательство.

«В последний день собора до открытия заседания папский легат и архиепископ долго совещались с моими двумя соперниками и с некоторыми другими особами о том, какое решение следует принять относительно меня и моих книг, каковые и были основной причиной созыва собора». Тогда взял слово один из прелатов, принимавших участие в заседаниях. Речь идет о Готфриде Левском, епископе Шартрском, человеке в те времена очень почитаемом. Он тогда уже пять лет был епископом в Шартре, и в этой должности ему предстояло находиться тридцать лет, ибо умрет он в 1148 году, прослыв человеком великой мудрости и святости. Готфрид, епископ Шартрский, был верным другом Абеляра, он никогда не терял его из виду и всегда старался защитить не только от врагов, но и от него самого, избавляя от тех трудностей и несчастий, которые Абеляр навлекал на себя своим неосторожным поведением. Не о нем ли думал Абеляр, когда обращался к «другу», которому была адресована «История моих бедствий»? Воспевая дружбу, Абеляр использовал следующие выражения: «Истинный друг превосходит все дары Господа / Среди всех богатств предпочтение следует отдать другу. / Человек, обладающий таким сокровищем, уже не беден./ Сокровище же это тем более драгоценно, что является большой редкостью».

Далее следуют двустишия, в которых автор прославляет дружбу. Надо сказать, что кроме гипотетического «друга», которому была адресована «История моих бедствий», мы не видим рядом с Абеляром никого, о ком могла бы идти речь в данном контексте.

Известный исследователь-эрудит выдвинул предположение, что в одном из очень красивых плачей («planctus») Абеляра, написанном им в конце жизни и прославляющем «друга» в образе библейского Давида, содержится намек на верную дружбу епископа Шартрского и на его постоянное покровительство.

Абеляр воспроизводит речь Готфрида в том виде, в каком она была произнесена, от первого лица, и речь эта преисполнена симпатии к обвиняемому и призывов проявить к нему справедливость: «Вы все, присутствующие здесь владыки Церкви, знаете, что всеобъемлющая ученость этого человека и его превосходство во всех исследованиях в любых областях знаний, коим он бы себя ни посвящал, способствовали тому, что он приобрел верных сторонников и последователей, что его слава затмила собой славу его и наших учителей и что его виноградная лоза, если так можно выразиться, распростерла свои побеги от моря до моря. Если вы возложите на него тяжесть осуждения, не выслушав его (чего я не допускаю), то — даже если это осуждение будет справедливым — оно оскорбит и больно уязвит многих, и найдутся в немалом количестве и такие, что пожелают его защитить, тем более что в представленном здесь письменном труде, вменяемом ему в вину, мы не можем усмотреть ничего, что походило бы на явное покушение на католическую веру. Можно сказать, припомнив слова святого Иеронима, что сила, проявляющая себя, всегда привлекает к себе завистников, а также можно вспомнить и слова поэта,[20] что молния разит высочайшие горы… Если же вы желаете действовать в соответствии с правилами, тогда пусть учение этого человека или его книгу подробно рассмотрят собравшиеся, пусть ему зададут вопросы, пусть ему предоставят возможность ответить на них, с тем, чтобы в том случае если он запутается в своих доводах и придет в замешательство, он мог бы признать ошибочность своих воззрений или окажется принужден умолкнуть».

Но соперники Абеляра вскричали: «Вступить с ним в спор — значит обречь себя на поражение! Никому на свете не удастся опровергнуть его аргументы и софизмы». Несомненно, Альберик Реймсский помнил о тех частных беседах, когда он не сумел опровергнуть доводы Абеляра. Тогда Готфрид предложил другое, весьма мудрое, решение: поскольку собрание слишком малочисленно (на этот первый Суассонский собор, вероятно, собралось не более двух десятков лиц духовного звания) для того, чтобы принимать решение об осуждении по столь важному вопросу, пусть Абеляра препроводят обратно в монастырь Сен-Дени и там созовут многочисленный настоящий собор, на который надо пригласить наиболее сведущих в данном вопросе людей, чтобы они тщательнейшим образом изучили труд Абеляра. Папский легат, находясь в явном замешательстве, поспешил выразить свое согласие с предложением епископа Шартрского, и все собравшиеся на заседание участники собора поднялись со своих мест, чтобы прослушать мессу, которой обычно открывалось заседание.

Но не такого решения ожидали и желали противники Абеляра. «Полагая, что все будет потеряно, если дело станут рассматривать вне пределов их диоцеза, то есть в месте, где они не обладают правом „вести осаду“ судей и оказывать на них давление, мои противники, не питая доверия к справедливому суду, уверили архиепископа в том, что для него будет большим позором, если это дело передадут на рассмотрение в другой суд. Затем Альберик с Лотульфом тотчас же отправились к легату и стали настаивать на немедленном осуждении моей книги».

Конон Уррахский не был истинным богословом и не мог по достоинству оценить всю значимость дискуссии. Немец по происхождению, он в глубине души считал, что духовенство Франции состояло, с одной стороны, из опасных резонеров, а с другой — из столь же опасных фанатиков. Конечно, было бы правильнее полагаться на мнение того, кто обладал большим авторитетом в группе епископов, а именно архиепископа Реймсского, но, к сожалению, архиепископом Реймсским манипулировали Альберик и Лотульф, враги Абеляра. Готфрид Левский понял, что дело проиграно…

«Предчувствуя, каковы будут результаты этих интриг, он предупредил меня об этом и настоятельно убеждал меня отвечать на очевидную жестокость, проявляемую по отношению ко мне, лишь выказыванием удвоенной кротости, Эта столь явная жестокость и столь очевидное насилие, — говорил он, — могут лишь повредить моим врагам и мне принести только пользу… Вот таким образом он, мешая свои слезы с моими, утешал меня как мог».

Итак, как только заседание собора открылось, туда был призван Абеляр. «Там без всякого обсуждения и рассмотрения меня силой принудили своей собственной рукой бросить в огонь мою книгу». Собравшиеся хранили молчание. Один из противников Абеляра, испытывая, вероятно, потребность как-то оправдать собственное поведение, взял слово, чтобы объявить, будто он нашел в осужденной на сожжение книге еретическое положение. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы среди участников собора завязался ожесточенный спор. Один из них, тот, кого Абеляр назвал «некто Тьерри», принялся с великим жаром защищать его и громогласно произнес слова, которые в Священном Писании вложены в уста юного Даниила, защищавшего невинную Сусанну: «Итак, неразумные сыны Израилевы, не узнав истины, осудили вы дочь Израилеву», — только вместо «дочь Израилеву» он сказал «сына Израилева». Тогда вмешался архиепископ и наконец предложил выслушать самого Абеляра: «Будет хорошо, если брат наш изложит перед нами свое вероучение — тогда мы сможем соответственно либо не одобрить, либо одобрить его». Далее приведем слова Абеляра: «Когда же я поднялся с места, дабы исповедаться и изложить мое вероучение с намерением употреблять свойственные мне выражения, на мой лад, мои противники заявили, что мне требуется лишь одно: прочесть символ веры Святого Афанасия». Речь идет, как всем известно, о символе веры, в котором излагается доктрина о Троице, главная доктрина Церкви, традиционно приписываемая выдающемуся епископу из Александрии Афанасию Александрийскому; этот символ веры Афанасия, включенный в наши дни в состав богослужения в монастырях, тогда входил в собрание текстов, с которым был знаком «средний» христианин. «Любой ребенок мог бы его прочесть с тем же успехом, что и я», — замечает Абеляр, он воспринимает как еще одно тяжкое оскорбление тот факт, что его противники принесли ему письменный текст символа веры Афанасия, словно его содержание было Абеляру неизвестно. «Я прочел его, как мог, рыдая, вздыхая и проливая слезы».

Тотчас объявили об окончании собора. Было решено, что Абеляр должен быть наказан и заточен в стенах расположенного неподалеку монастыря Святого Медарда, настоятель которого присутствовал на соборе. Без сомнения, аббат не разделял чувств лиц, возглавлявших слушания, так как сам Абеляр пишет: «Аббат и монахи этого монастыря, уверившись в том, что я останусь у них, встретили меня с великой радостью и расточали мне всяческие знаки внимания, тщетно пытаясь меня утешить». Увы, рана Абеляра была слишком глубока. Вот в каких, буквально терзающих душу выражениях описывает он свои страдания:

«Какая боль, какое горе, какой стыд и какое отчаяние терзали меня тогда, все, что я тогда чувствовал, я не могу сейчас высказать. Я сравнивал муки, которые испытывала моя душа, с муками, которые прежде испытало мое тело, и считал себя несчастнейшим из всех людей. При сравнении с нанесенными ныне тяжкими оскорблениями прежнее предательство казалось мне ничтожным, и я менее сожалел о том, что мое тело было изувечено, чем о том, что было обесчещено мое имя».

Было бы ошибкой услышать в этих словах лишь жалобы уязвленной гордыни. Абеляр был поражен в самое болезненное место: стараясь как можно доходчивее изложить свои взгляды, он так и не смог добиться того, чтобы его поняли, не сумел рассеять подозрения, явно рожденные в результате происков недругов, и его несправедливо наказали за то, что было всего дороже его сердцу. «Гонения, коим я подвергался, не имели иной причины, кроме моих честных намерений и моей приверженности вере, каковые и подтолкнули меня к написанию книги». Абеляр смиренно принял жестокий удар, обрушившийся на него ранее, потому что это было возмездие, это была кара за совершенную ошибку, за грех. Здесь же кара оказалась незаслуженной, ибо он не совершил ни ошибки, ни преступления, на нем не было вины, к тому же его «наказали в той области», которой он посвятил всю свою жизнь. Абеляр, вполне способный при случае выказать определенный цинизм, тем не менее был человеком чувствительным, и у него вырвался вопль уязвленного сердца: «Боже! Праведный судия! С какой желчью в душе, с какой горечью я осмеливался восстать и обвинять Тебя в моем безумии, часто повторяя ту жалобу блаженного Антония, что звучит как вопрос: „Благой Иисус! Где же Ты был?“».

Только с течением времени становится понятна вся глубина страдания, заключенная в этих жалобных сетованиях: увы, в тот момент Абеляр еще не знал, что эти страдания всего лишь прелюдия к трагедии, которая произойдет в его жизни.

Однако был человек, который, похоже, то ли предчувствовал, то ли действительно предвидел такой печальный конец. Далеко в Бургундии, за крепкими монастырскими стенами, в тени высоких башен монастырской церкви Клюни о чем-то размышлял человек… Всего лишь несколько недель назад он, Пьер (Петр) де Монбуазье был простым приором небольшого монастыря Домен в Дофинэ. Узнав о смерти аббата Клюнийского монастыря tyro, он, как и все остальные приоры ордена, отправился в главное аббатство. Если верить хроникам того времени, едва он вошел в зал, где собрались все члены капитула, так «тотчас же все монахи встали, устремились к нему, подняли его с места, и, как того требует устав, препроводили его к месту настоятеля и объявили о своем ему повиновении». Петр, которого вскоре нарекли Достопочтенным, стал с того дня аббатом монастыря Клюни; ему еще не исполнилось тридцати лет, а он уже полновластно управлял орденом, в составе которого было более 1500 монастырей, церквей и небольших обителей, ибо, как он сам написал, «великое множество монахов образовало толпу… покрывавшую всю сельскую местность во Франции». И произошло это в основном под влиянием монастыря Клюни — своеобразной «отправной точки» религиозного пробуждения, начавшегося в XI и достигшего расцвета в XII веке. Тот, кому на протяжении тридцати лет предстояло управлять насельниками монастырей, был человеком скромным, слабого здоровья, как будто совершенно неприметным, кроме одной выдающейся черты — поразительной способности проникаться ко всем симпатией и порождать в других ответные чувства. «Он, казалось, был любезен со всеми и потому был всем приятен, — пишет тот, кто провел рядом с ним многие десятилетия, монах Клюнийского монастыря Рауль, — из-за своей доброты он стал благом для всех». Петр Достопочтенный прослышал о том, что произошло на Суассонском соборе, он узнал об осуждении Абеляра. И вот этот человек, которому его важный пост и многочисленные связанные с ним обязанности, казалось бы, не должны оставлять ни сил, ни времени ни на что другое, пишет известному философу письмо. Настоятелю была известна история Абеляра, впрочем, она была известна всем, однако она привлекла его особое внимание, потому что еще в ранней юности он слышал об Элоизе, интересовался ее судьбой и, несомненно, был потрясен произошедшей драмой. Он догадался, какая тоска снедала Абеляра, в каком отчаянии тот пребывал, натолкнувшись на стену непонимания, и тревожился, опасаясь, что постепенно Абеляр может замкнуться в своем одиночестве.

«Почему, дорогой друг, надобно вам вот так скитаться из школы в школу? Зачем попеременно становиться то учеником, то учителем? Зачем искать среди такого количества речей и ценой таких тяжких трудов то, что вы можете найти, если пожелаете, произнеся лишь одно слово и без всякого труда?» И так как Петр Достопочтенный, зная, что обращается к философу, желающему найти опору в мудрости древних, быстро набрасывает картину завоеваний этих мудрецов, сумевших выйти за пределы доступного пониманию знания, за пределы своих возможностей благодаря тому, что на каждого из них снизошла Высшая Мудрость: «Мудрецы Античности изнуряли себя в поисках счастья; они пытались, прилагая огромные усилия, извлечь из недр земли тайну, ускользавшую от них, несмотря на все их потуги. Вот таким образом были изобретены искусства, вот откуда берут начало двусмысленные доводы и аргументы, а также из-за этого появились и расплодились бессчетные секты, постоянно враждовавшие друг с другом: приверженцы одних усматривали счастье в чувственных удовольствиях, другие — в духовных добродетелях, третьи искали его вне человека, выше его, четвертые отвергали все эти теории и выдумывали новые. В то время как они вот так заблуждались и бродили во тьме, прося у человеческого разума того света, который им мог дать один только Бог, Истина взирала на них с небес, наконец, она сжалилась над их убожеством и явилась на землю. Чтобы сделаться видимой для всех, она облеклась в телесную оболочку, сделавшись похожей на грешных людей, разделила с ними их страдания и сказала им: „Придите ко мне все страждущие, и я утешу вас…“ Вот так, без помощи размышлений платоников, диспутов в академии, хитросплетения тонких словесных уловок Аристотеля, высказываний философов нам одновременно были явлены местонахождение блаженства и путь к его достижению…» Увещевания Петра Достопочтенного становятся все более настойчивыми: «Зачем терять время, зачем выходить на сцену подобно комедианту, зачем говорить напыщенно, высокопарно подобно трагику, зачем что-то изображать подобно куртизанке?.. Бегите, сын мой, туда, куда призывает вас Владыка мира… Ступайте на путь духовной бедности… Вот тогда вы станете истинным философом Христа… Я приму вас как сына… У нас не будет недостатка в помощи Небес, мы одолеем врага, а одолев его, мы будем увенчаны как победители, и тогда мы, истинные философы, достигнем цели философии, то есть вечного блаженства».

Петр Достопочтенный открывал для Абеляра ворота Клюни. Но его приглашение осталось без ответа. Он написал второе письмо, более короткое и более настойчивое. Тщетно. Рана, нанесенная Абеляру, оказалась слишком болезненной. И философ, несомненно, тогда еще не был готов произнести «да», что для него означало бы акт отречения от самого себя, от права на собственный выбор, отказ от личных чаяний и стремлений. Ему требовалась и была необходима победа — победа любой ценой. Да, он хотел стать философом Христа, но следуя своим собственным путем, и это не был путь самоотречения и отречения от мира. По крайней мере пока он был не таков.

Готфрид Левский правильно поступил, посоветовав Абеляру выказать смирение и покорность. Жизнь в монастыре Сен-Медар (Святого Медарда) в Суассоне оказалась для Абеляра пребыванием в тихой гавани. Те, кто способствовал его осуждению на соборе, не замедлили перессориться и принялись взваливать друг на друга ответственность. Что касается папского легата Конона Уррахского, то он постепенно догадался, что его хитростью принудили к несправедливости по отношению к философу, и он начал осыпать французское духовенство резкими упреками и укорами — по его мнению, эти люди были всегда готовы растерзать друг друга по причинам самым незначительным и неясным. Через какое-то время он публично отменил решение об осуждении Абеляра и позволил тому вернуться в Сен-Дени. Описывая в «Истории моих бедствий» — причем весьма высокопарным слогом — события, связанные с Суассонским собором, Абеляр целиком и полностью возлагает ответственность за свое осуждение на бывших соучеников, с которыми он овладевал наукой в Лане, — на Альберика и Лотульфа. Если послушать Абеляра, только их зависть стала причиной возникновения «дела по обвинению» Абеляра в ереси, именно они, подстрекаемые личными соображениями и желанием ниспровергнуть соперника, в конце концов добились его осуждения на соборе. Нет ничего более цепкого, неистребимого, уязвляющего, чем зависть бывших соучеников — это факт, истинность которого установлена опытным путем, и подтверждение этой истины мы видим ежедневно. Однако, если присмотреться ко всему данному «делу» внимательнее и осознать, что речь идет не о единственном, отдельно взятом факте из жизни Абеляра, станет ясно, что этот «эпизод» порожден не только и не столько соперничеством бывших соучеников. В этом «эпизоде», словно в зеркале, внезапно отражается и проявляется суть спора, завязавшегося вроде бы по недоразумению, но в результате его была «поставлена на карту» целая человеческая жизнь. Для нас, имеющих возможность воспользоваться своим знанием истории и прошедшим временем для того, чтобы по достоинству оценить значение тех событий, ясно, что идеи, вокруг которых разгорелся спор, «обогнали» не только то время, но в чем-то «обогнали» и «превзошли» самого Абеляра: драма жизни конкретного человека позволяет проследить направления исторической эволюции. И именно это делает Абеляра чрезвычайно интересным персонажем — ведь он, являясь героем великого любовного романа, не знающего себе равных, в области мысли был носителем некоего зерна, которое прорастет и даст побег, а тот в свой черед заколосится и вызреет, и весь процесс займет целое столетие, а значимость и этого зерна, и этого процесса смогли верно оценить лишь в наше время и никак не ранее.

Абеляр «определил свое положение» со всей возможной и желанной ясностью, объявив, что на Суассонском соборе он решил «исповедать и изложить свою веру, полагая выразить свои чувства и воззрения собственными словами, на свой лад». В своих трудах он сформулировал положения, граничащие с ересью; рассмотрение этих положений, интересующих исследователей только с точки зрения истории развития религиозных доктрин, в этой работе, пожалуй, оказалось бы излишним; кстати, Абеляр никогда не испытывал сомнений и без колебаний представлял свои труды на суд Церкви, а затем смиренно принимал любые решения этого суда, так что в нем не было ничего от упрямого еретика. Углубленные исследования, проведенные уже в наше время различными учеными, изучавшими историю философии, позволили как-то уравновесить и «привести к общему знаменателю» многочисленные разнообразные суждения и заключения по поводу его трудов, иногда очень поверхностные, направленные либо на то, чтобы осудить или разбранить Абеляра, либо на то, чтобы прославить и воспеть ему хвалу, — в зависимости от склонности их «авторов». Однако, как нам кажется, уже во времена Абеляра один из его современников, Оттон Фрейзингенский, дал довольно верную оценку его творениям, заявив, что Абеляр «неосторожно» смешал теологию и диалектику.

«Собственные слова», или «свой собственный лад», — это выражение Абеляра, обдумывавшего, как ему следует вести себя на Суассонском соборе, означало не что иное, как возможность прибегнуть к логическим рассуждениям в подходе к истинам веры. Для верующего, как в эпоху Абеляра, так и в наши дни, между сферой логики и сферой веры пролегает расстояние, не поддающееся измерению в самом буквальном смысле, расстояние неизмеримое, потому что у этих двух сфер нет общих единиц измерения; это, однако же, не означает, что человек должен запретить себе применять логику и рассудочные рассуждения, то есть разум, для истолкования истин веры: именно этим занимались все ученые мужи, все отцы Церкви со времен апостолов. В эпоху Абеляра мнение людей религиозных, то есть общественное мнение сделалось особенно чувствительным к вопросу об отношениях между разумом и верой. Вопрос этот возбуждал всеобщий интерес. За три десятилетия до Суассонского собора Ансельм Кентерберийский, человек недюжинного ума и обширных познаний, сумел обобщить эти отношения разума и веры — вот его знаменитая формулировка мысли, высказанной еще Святым Августином: «Я не пытаюсь понимать, чтобы верить, но я верую, чтобы понимать». Итак, если для него вера первична, если она опирается на некую полученную в откровении данность, то тем не менее человеку необходимо прилагать усилия для того, чтобы понимать разумом — во что же он верит. «Тот, кто не верил, не будет ничего познавать на собственном опыте, а тот, кто не пытался ничего познать на собственном опыте, ничего не поймет, ибо в той же мере, в какой собственный опыт по знания какой-либо вещи превосходит все, что можно было о ней услышать, в той же мере и знание того, кто все пробует сам и познает все на собственном опыте, превосходит знание того, кто только слушает». Другими словами, вера для него — главное, потому что она представляет собой внутренний опыт, и превзойти этот способ познания не может ничто; но, с другой стороны, добавляет он, «через диалектику [подразумеваем: через логические рассуждения] человеческий разум возвышается до таких высот, что обретает способность предчувствовать радость Господа».

Именно потому, что Абеляр по природе своей был диалектиком, он сумел сделать шаг вперед в теоретическом, рациональном, то есть основанном на разуме изучении истин веры. Все его творчество посвящено тому, чтобы поставить логические рассуждения на службу доктрине. Само собой разумеется, Суассонский собор не положил конец деятельности Абеляра-мыслителя и Абеляра-учителя. Да, его труд «О божественном единстве и троичности» был предан огню, но Абеляр поспешил углубить и развить идеи, в нем изложенные, в следующей работе под названием «Введение в христианскую теологию». Он не утратил своего воинственного духа и поочередно принимался нападать на различных ученых мужей, преподававших Священное Писание, не называя их прямо, но указывая на то, в каких краях они родились, и описывая их таким образом, что опознать их современникам не составляло никакого труда. Так, он говорит о некоем преподавателе, трудившемся в окрестностях Буржа; понятно, что речь идет о том, кто должен был стать епископом Пуатье, о Гильберте Порретанском, который, в противоположность Росцелину, исповедовал идеи «интегрального», то есть всеобъемлющего реализма; затем Абеляр обратил свой взор на известного преподавателя, жившего в графстве Анжу, то был некий магистр Ульгерий, пользовавшийся в те времена большим авторитетом; после него он «взялся» за некоего жителя Бургундии — несомненно, речь шла о Гильберте Универсале; раздражению Абеляра нет предела, когда он говорит, что «…есть еще один во Франции…», имея в виду Альберика Реймсского, и вот как его характеризует Абеляр: «Он считает себя единственным истинным знатоком божественной науки и яростно оспаривает идеи других… он даже дошел до того, что заявил — я это слышал! — что Господь Бог породил Себя сам, ибо Бог Сын порожден был Богом Отцом. И вот это существо, более чем кто-либо преисполненное высокомерия, называет еретиками всех тех, кто не исповедует его веру…»

В другом труде — «Христианская теология» Абеляр делает особый упор на то, что, по его словам, составляет его умысел: использовать диалектику, то есть умение приводить рациональные доводы и доказательства для того, чтобы установить истинность веры, религиозную истинность в глазах неверующих, ибо диалектика есть «владычица всякой рассудочной деятельности и всякого рассуждения». «И так как они подвергают нас нападкам, применяя философские рассуждения и доводы, и мы тоже в основном используем такие же рассуждения и доводы, которые, как я полагаю, никто не может понять в полной мере, кроме того, кто долгое время посвящал себя философии, в особенности диалектике. Надо было оказывать сопротивление нашим противникам, употребляя те же аргументы, что используют и приемлют они сами, ибо никого ни в чем нельзя убедить, кроме как теми доводами, что он допускает и приемлет». В этой работе Абеляр обрушивается на двух братьев, Бернара и Тьерри Шартрских, ярых сторонников идей платонизма. Сам Абеляр был приверженцем аристотелевского направления развития философской мысли, и эта дуэль между двумя обновленными (по сравнению с Античностью) системами воззрений представляет весьма волнующее зрелище, если мысленно поместить себя в те исторические условия, в которых она происходила. Итак, столкнулись два направления, две своеобразные попытки создания некоего синтеза, способного примирить христианское откровение и великих мыслителей древности; Шартрская школа опиралась на идеи Платона («божественность есть основная форма всякой вещи… Святой Дух соответствует тому, что Платон именовал мировой душой…»), Абеляр же находил себе опору в логике Аристотеля. Следует отметить, что Абеляр как бы вновь открывал основные положения аристотелевской мысли в то время, когда исследователи в странах Запада располагали лишь небольшой частью наследия Аристотеля. Эти попытки осуществить подобный синтез были всего лишь неясными, легкими набросками, эскизами той философско-теологической системы, что будет создана в следующем веке такими учеными мужами, как Альберт Великий и Фома Аквинский; правда, за это время произошло нечто чрезвычайно важное для развития западноевропейской философской мысли, а именно: в научный оборот вновь вошли произведения Аристотеля при посредничестве философов-арабов. Аверроэс, или, правильнее, Ибн-Рушд родился в 1126 году, то есть тогда, когда Абеляр создавал свои основные произведения. В тот период на Западе были известны лишь фрагменты «Органона» Аристотеля или отдельные цитаты из его произведений, приведенные Порфирием и Боэцием. Только позднее появились переводы и других произведений того, в ком начали видеть Философа с большой буквы. Таким образом, можно сказать, что мысль Абеляра в каком-то смысле опережала и предваряла процесс повторного открытия творений Аристотеля. С другой стороны, она была неким наброском, «эскизом» тех великих «сумм»,[21] в которых найдет свое воплощение философия схоластов, вся средневековая схоластика. Ведь по сути работа «Введение в христианскую теологию» уже была «суммой», ведь она представляла собой не простой комментарий к Священному Писанию, а глубокий анализ трех вопросов: веры, таинств и милосердия. Метод такого рассмотрения вопросов и написания подобных трактатов нашел свое развитие и окончательно обозначился в другом труде Абеляра, быть может, оказавшем наибольшее влияние на философскую мысль того времени, а именно в трактате под названием «Sic et Non», то есть «Да и Нет».

Возможно, из всех работ Абеляра именно трактат «Да и Нет» пробудил самые сильные волнения и тревоги его современников. В глазах же последующих поколений именно этот труд способствовал тому, что Абеляра считали скептиком; следует отметить, что метод написания этого труда и способы рассуждений весьма характерны для его автора; название указывает — и очень красноречиво — на природу этого трактата: да и нет, за и против; по поводу некоторых вопросов (ста пятидесяти восьми, если уж говорить точно), касающихся христианской веры и догмата христианского вероучения. Абеляр составляет своеобразный, очень подробный перечень противоречий, которые можно обнаружить в Священном Писании и в трудах наиболее сведущих и авторитетных комментаторов, у отцов церкви и иных ученых мужей, наиболее искушенных в вопросах веры и потому и пользовавшихся наибольшим авторитетом. «Да и Нет» по сути своей — это разум, сталкивающий авторитеты, сопоставляющий различные мнения… подобный подход, безусловно, требует огромной и несомненной отваги. Понятно, почему Абеляр вызывал такие восторги у своих учеников: в нем не было ничего от среднего, то есть посредственного комментатора, прилагающего невероятные усилия для того, чтобы избежать затруднительных положений; когда требуется прояснить какой-либо вопрос, он ничего не оставляет в тени, не уходит ни от каких противоречий. Кстати, среди рассматриваемых вопросов есть немало и таких, что можно назвать банальными, но большинство из них все же относится к числу жгучих и животрепещущих; они касаются веры и остаются очень острыми для верующего во все времена; есть среди них и вопросы, занимавшие лучшие умы Церкви в XII веке. В качестве примера достаточно привести один из них: «Основана ли вера на разумных рассуждениях человека и доводах или наоборот?» Далее Абеляр предлагает многочисленные цитаты, подтверждающие мысль о том, что основные положения веры «не поддаются» рациональному суждению и рациональных, разумных доводов, подтверждающих их истинность, не существует, потому что такого не может быть, а далее приводит цитаты, напротив, подтверждающие мысль, согласно которой правоверный христианин должен использовать разум при доказательстве истинности того, что дано ему в Откровении.

Если воспринимать трактат Абеляра вот так прямо, упрощенно, то в нем действительно можно усмотреть произведение скептика, забавляющегося тем, чтобы попеременно громоздить аргументы «за» и «против», не имея иной цели, кроме как уничтожить один другим. На самом же деле намерения Абеляра были совершенно иного свойства. Он довольно подробно все объяснил в прологе трактата «Да и Нет», а именно: его труд — это труд исследователя, использующего диалектику для достижения позитивного результата; он хочет показать, что относительно одного и того же вопроса в различных текстах содержатся прямо противоположные мнения, но вместо того чтобы «аннулировать» друг друга, они выявляют различные аспекты одного явления; усилия исследователя, мыслящего логически, должны быть направлены на анализ причин таких противоречий, на выяснение сути этих противоречий, чтобы в конце концов противоречивость была преодолена. «Так как в таком множестве текстов некоторые слова святых не только разнятся по смыслу, но и противоречат друг другу, нам следует — принимая во внимание нашу слабость — полагать, что скорее нам не хватает Божьей милости и благодати для того, чтобы понять эти слова, чем не хватало святым отцам Божьей милости и благодати для того, чтобы их написать». Затем Абеляр в общих чертах обрисовывает метод исследования и толкования, открывающий путь к комментированию и критическому изучению текстов, таким методом изучение и истолкование производятся и в наши дни. Он объясняет то, с чем мы соглашаемся и сегодня: различия могут быть поверхностными, они могут проистекать из того, что один и тот же термин подчас имеет различные значения, они могут оказаться результатом даже ошибок переписчиков, могут возникать из-за того, что тот или иной текст был искажен либо по небрежности, либо из-за невежества, однако причины возникновения различий могут быть и более глубокими: иногда случается и так (именно это и произошло в случае со святым Августином), что автор от работы к работе уточнял и развивал свою мысль, в результате чего два текста представляют два различных этапа его пути, проделанного для достижения истины. Или расхождения и различия могут возникнуть потому, что один текст содержит в себе намек или указание на правило, а другой — на исключение из того же правила. Когда расхождения превращаются во вроде бы непреодолимые противоречия, Абеляр советует прежде всего установить некую «иерархию текстов», чтобы выявить те из них, что «опираются» на самые высокие авторитеты. Подытоживая этот вопрос, Абеляр объявляет, что существует только один текст, совершенно лишенный ошибок: Библия. «Если там что-то и кажется абсурдным, непозволительно говорить, что автор этой книги не ведал истины, а допустимо сказать лишь, что в рукопись вкралась ошибка, либо ошибся переводчик, либо ты сам чего-то не понимаешь».

Подобный труд является в истории развития критической мысли трудом этапным, дающим начало целому направлению. Он свидетельствует о том, что мышление его автора было чрезвычайно острым и требовательным, что автор с презрением относился как к легкости, так и к трудностям, то есть не искал легкого пути, но и не избегал сложностей, чрезвычайно заботясь о строгости и чистоте анализа и проявляя неистощимый пыл в исследованиях: «Первый ключ к мудрости, — говорит он, — это умение усердно и постоянно задаваться вопросами… именно сомневаясь мы приходим к необходимости вести исследования, именно исследуя, мы постигаем истину». Подобная программа превосходно подходит для того, чтобы увлечь молодежь, очень требовательную в поисках истины, молодежь, пренебрежительно относящуюся к ложной осторожности, той самой, что проявляют люди, которые, страшась поставить под угрозу всеми признанную истину, соглашаются на искусственное сближение и примирение различных воззрений либо на уклончивое истолкование тех или иных текстов.

Трактат «Да и Нет» закладывал основы метода, которому предстояло позднее стать методом схоластики; Абеляр не был создателем этого метода, но он дал ему рациональное, разумное основание, «установив технический закон всякого умозрительного построения в философии и в теологии». Различные трактаты Фомы Аквинского тоже будут последовательно «выстраивать» для сопоставления противоречивые мнения и идеи, касающиеся определенного предмета рассмотрения, для того чтобы в конце концов при симметричном их сличении из явных противоречий «извлечь» некое позитивное заключение. Итак, чтение или изучение текста позволяло извлечь глубинный, иногда скрытый смысл (что тогда именовали «сентенцией», «sententia»). Это происходило благодаря спору (или дискуссии, «disputatio»), в ходе которого подвергался анализу сам текст, производились сличения и сравнения, ставились вопросы для того, чтобы выявить сокровенный смысл этого текста во всей его полноте. Понять, насколько велико было влияние Абеляра на других философов, можно, если мы обратим внимание на следующий факт: вопросы, им поставленные, «перешли» почти в неизменном виде в книги, которые стали впоследствии классическими учебниками средневековых школяров, а позднее — студентов, например в книгу Петра Ломбардского «Сентенции»; так было с вопросом № 2, каковой касался «материи», имевшей основополагающее значение для верующего, ибо речь шла об определении веры: «Вера распространяется лишь на вещи неявные». Абеляр собирает цитаты из текстов, где определяется сфера веры: «fides est de non visis», «вещи невидимые». Доказательства, приводимые им, а затем воспроизведенные всеми схоластами, в конце концов заставляли признать, что относительно феноменов, доступных органам чувств, или же истин, которые можно постичь одной только силой разума, вопрос о вере не стоит, а речь идет всего лишь о рациональном, разумном знании; вера имеет отношение к тому, что неподвластно чувствам, разум не может самостоятельно воспринять и постичь: «Понимать и верить — это разные вещи, подобно тому, как знать и воспринимать явным образом — тоже разные вещи; вера есть суть принятие вещей неявных, невидимых, знание же есть суть познание вещей самих по себе на собственном опыте, поскольку они в данный момент нам представлены».

Однако Абеляр в своей работе не делал никаких заключений. Он приводил противоположные друг другу понятия и выражения, но не осуществлял синтеза. Его творению предстояло быть завершенным и принести свои плоды, как мы знаем, только после его смерти. Трактат «Да и Нет» мог вполне способствовать тому, что Абеляр выглядел в глазах своих современников человеком очень и очень подозрительным; что же касается нас, то из всех его работ именно этот трактат лучше всего позволяет нам по достоинству оценить силу его мысли, вечно находящуюся в движении, а также манеру вечно задаваться вопросами, что была ему свойственна. Этот преподаватель, всегда находившийся в поисках истины, вероятно, действовал на молодых людей завораживающе, они его слушали как зачарованные, и он увлекал их за собой на путь использования того метода, что он называл «непрерывным дознанием» (употребляя при этом термин «инквизиция»). Инквизиция… сам этот термин несет в себе слишком тяжелый отрицательный смысл, невольно заставляя нас вздрогнуть;

но следует отстраниться от его юридического значения, которое напоминает нам об общественном институте, «родившемся» в XIII веке, а именно в 1233 году, в совершенно определенных исторических обстоятельствах, и тогда прояснится первоначальное, природное значение этого слова, в котором его употреблял Абеляр и которое было известно всем в период феодализма: дознание, расследование, поиск.

Под этим углом зрения и сквозь призму тех направлений, которым она будет давать толчки для развития на протяжении столетий, мысль Абеляра предстает перед нами во всем своем величии; да, Абеляр был, разумеется, одним из «отцов» схоластики, а следовательно, и одним из «отцов» тех методов рационального, разумного познания, что оставят столь значительный след в истории эволюции западной мысли и станут, по сути, единственными методами познания. Следуя именно в этом направлении, в направлении развития аристотелевской мысли, Декарт даст впоследствии новый толчок этой эволюции, поставив «во главу угла» своего метода не поиск и не вопрос, а сомнение и низведя истину к очевидности (к тому, что видно извне). Это направление развития мысли оказалось чрезвычайно «продуктивным»; XX веку была предопределена участь и «предоставлена честь» выявить недостатки, слабые места и границы этого направления, с одной стороны, благодаря открытиям, сделанным в области так называемой глубинной психологии, поставившей под угрозу то полнейшее доверие, которое прежде питали к разуму, способному пускаться в долгие рассуждения, а с другой стороны, благодаря развитию самой науки. Приходится признать, что использование воображения, к примеру, может быть полезно даже ученому, потому что «инструменты» исследования, которыми он сейчас располагает и которые превосходят все, что до сего дня было известно на протяжении всей истории человечества, рождают у него предчувствие и предвидение того, что могут существовать во вселенной области и сферы, еще не доступные для анализа и для наблюдения, потому что они пока превосходят возможности познания.

После того как было отменено осуждение, тяготевшее над Абеляром с момента закрытия Суассонского собора, он недолго пробыл в монастыре Сен-Медар в Суассоне и вернулся в аббатство Сен-Дени без особой радости. «Я нашел там в лице почти всех братьев своих старых врагов». Вне всякого сомнения, большинство монахов Сен-Дени вели тогда образ жизни, мало соответствовавший уставу и правилам монастырской жизни, не подлежит сомнению и то, что Абеляр не был создан для жизни в коллективе. Конфликт был неизбежен, и он случился всего несколько месяцев спустя. Повод может показаться нам весьма незначительным, но это нам…

«Однажды во время чтения мне случайно попалась на глаза одна фраза из отрывка труда Беды Достопочтенного „Деяния апостолов“, в которой автор утверждал, что Дионисий Ареопагит был не афинским, а коринфским епископом. Это мнение вызвало живейшее беспокойство монахов аббатства Сен-Дени, похвалявшихся тем, что основатель их монастыря, некто Дионисий, и был тем самым Дионисием Ареопагитом». Следует признать, что Абеляр обладал прямо-таки способностью, талантом, даром создавать и плодить себе врагов, и вот, побуждаемый этим своим талантом, он прикоснулся, и прикоснулся довольно грубо, к старой, но плохо затянувшейся ране, образовавшейся еще во времена правления династии Каролингов. За три столетия до Абеляра аббат Хильдоний, духовник короля Людовика Благочестивого, самовластно правивший аббатством более сорока лет (814–855), взвалил на себя тяжкий труд доказательства тождества трех личностей: Дионисия, члена ареопага, который, как свидетельствуют «Деяния апостолов», был обращен в христианскую веру апостолом Павлом; Дионисия, первого проповедника, принесшего христианство в так называемый Парижский регион, его останки покоились под главным алтарем аббатства, и, наконец, автора труда под названием «Небесные иерархии» — персонажа весьма загадочного, которого сегодня называют псевдо-Дионисием. Самый старый манускрипт, содержащий произведения этого третьего Дионисия, дошедший до мыслителей Запада, был передан на хранение в аббатство Сен-Дени, и аббат Хильдоний сам перевел это произведение с древнегреческого языка на латынь. Но его познания в истории и его способности как историка, очевидно, были гораздо ниже его способностей лингвиста. Попытка аббата соединить три личности в одном персонаже стала предметом спора еще при жизни аббата Хильдония. Монахи монастыря Сен-Дени защищали эту идею с большим пылом. Надо сказать, что в ту эпоху люди чрезвычайно гордились своими «корнями», своим происхождением. Кстати, подобная гордость, пожалуй, проявляется во все времена, в том числе и наши дни не являются исключением из общего правила: многочисленные фирмы занимаются изысканиями в области генеалогии, осуществляя поиски в архивах по просьбам граждан, желающих знать историю своих родов. В эпоху Абеляра подобные желания обуревали и частных лиц, и различные группы лиц, и общественные институты, и проявлялись они не только в педантичности, с которой аббатства вели и хранили свои анналы, то есть летописи и хроники, но и в настойчивости, с которой, к примеру, члены цеха золотых и серебряных дел мастеров объявляли, что устав их цеха был написан самим святым Элигием, а башмачники считали своим покровителем святого Криспина; в некоторых монастырях даже изготавливали фальшивые грамоты или хартии в стремлении доказать, что привилегии, которыми они пользовались, были дарованы им Карлом Великим или даже Хлодвигом.

Итак, совершенно ясно, что ставить под сомнение личность Дионисия Ареопагита в монастыре Сен-Дени означало накликать на свою голову бурю. И она тотчас же грянула: «Я ознакомил некоторых братьев из числа окружавших меня с отрывком из труда Беды, противоречившим нашему мнению; и тотчас же они, придя в негодование от возмущения, воскликнули, что Беда был лжецом и что они считают гораздо более достойным доверия свидетельство Хильдония, их аббата, — он долго путешествовал по Греции ради интересующего нас факта и установил истину, вследствие чего совершенно устранил все сомнения в своем жизнеописании Дионисия Ареопагита». От Абеляра потребовали, чтобы он сказал, кто, по его мнению, имел больший авторитет в данном вопросе — Беда или Хильдоний, и Абеляр усугубил свое положение, высказавшись в пользу Беды. В монастыре всех охватило страшное волнение. «Придя в сильнейшее раздражение от ярости, они начали кричать, что я всегда был настоящим бедствием для нашего монастыря, злейшим его врагом, что я предатель и по отношению ко всему королевству: я пытаюсь отнять у него честь, коей оно особенно дорожило, отрицая тот факт, что Ареопагит был его покровителем». Обо всем происшедшем поспешили сообщить аббату, и тот очень дурно воспринял известие о ссоре. «Перед всеми собравшимися по его зову он осыпал меня жестокими угрозами, объявил, что немедленно направит меня к королю, чтобы тот покарал меня как человека, покусившегося на славу королевства и поднявшего руку на его корону. Затем он повелел следить за мной и стеречь меня, пока меня не передадут в руки короля».

Дело оказалось в буквальном смысле государственной важности, ведь Абеляр поставил под сомнение то, что мы в наши дни назвали бы национальной славой. Вероятно, можно было бы поразиться тому, что король сочтет для себя возможным вмешаться в какой-то спор по столь ничтожному поводу, если не знать, что представляла собой королевская власть во времена Абеляра. Людовик VI пользовался реальной властью только в своем домене, простиравшемся между Орлеаном и Санлисом и включавшем Париж, где королю принадлежал, по сути, один дворец; на всем остальном пространстве королевства король имел лишь право сюзеренитета, то есть право сеньоральной власти над феодалами, которым в основном принадлежало больше прав, чем ему, и гораздо большие доходы; но как бы взамен король принимал активное участие во всем, что имело касательство к жизни его домена, то есть его вотчины, а монастырь Сен-Дени был частью этого домена. Среди всех аббатств, находившихся в пределах королевского домена, именно это аббатство пользовалось особым вниманием и расположением короля, ибо это была жемчужина его короны. Король провел в этом аббатстве большую часть детства и не раз объявлял во всеуслышание, что желал бы умереть именно там. Вот почему нам представляется весьма вероятным, что настоятель монастыря Сен-Дени мог без особого труда убедить короля строго наказать Абеляра — человека, чей скандальный образ жизни давно стал предметом пересудов, человека, своими воззрениями и действиями способствовавшего тому, что его осудили за ересь, человека, сейчас причиняющего ущерб доброй славе королевского аббатства, а это представляет собой почти преступление, и не какое-нибудь пустяковое, а оскорбление величества.

Абеляр счел за лучшее не дожидаться королевского вердикта. При содействии нескольких монахов, проникшихся к нему жалостью, он следующей ночью тайно бежал из монастыря Сен-Дени и отправился искать себе убежище во владениях Тибо, графа Шампани. Там, в городке Мезонсель-ан-Бри он уже преподавал ранее и был вынужден его покинуть только по причине осуждения на Суассонском соборе. Приняли Абеляра там радушно и благосклонно. «Я был немного знаком с самим графом. Он был наслышан о моих бедствиях и сочувствовал мне». Абеляр вначале провел какое-то время в замке в Провене, в старом дворце графов Шампани, от которого ныне остались развалины, что находятся неподалеку от церкви Сен-Кириас (один из залов, сегодня оказавшийся под землей, и часть капеллы в романском стиле); в те времена над дворцом царил донжон, который народная фантазия, желавшая во всем видеть наследие времен Античности, нарекла «Башней Цезаря».

Даже если предположить, что король Людовик VI затаил злобу против философа за то, что тот якобы вознамерился нанести ущерб славе монастыря Сен-Дени, Тибо, граф Блуа и Шампани, предоставив убежище Абеляру, не рисковал ничем. Разве не был он одним из тех вассалов, что превосходили короля, своего сюзерена, богатством и могуществом? В результате сложной «игры» законов наследования и брачных союзов графские владения в буквальном смысле слова стискивали жалкий королевский домен. Граф держал под своим контролем не только Шампань, то есть графство Труа и Мо, простиравшееся от берегов реки Эн до Аржансона, но и графства Блуа и Шартр, от власти над которым как раз в году 1122-м от Рождества Христова отреклась его мать, принявшая монашеское покрывало в аббатстве Марсиньи. Это была прославленная графиня Адель Блуаская, дочь самого Вильгельма Завоевателя, одна из тех очень энергичных женщин, что были нередки в ту эпоху. Красоту этой дамы воспели самые знаменитые поэты того времени: Бальдерик Бургейльский, Готфрид Реймсский, Хильдеберт Лаварденский. Она практически самостоятельно управляла владениями во время двух продолжительных отлучек своего мужа, графа Этьена — сперва он был в Крестовом походе вместе с Готфридом Бульонским, а затем вновь отправился в Святую землю, где и умер. В тот момент, когда Тибо принял из рук матери родовое наследство, произошло ужасное событие, омрачившее жизнь всего семейства, то есть настроение и при дворе английского короля, и при дворе графов Шампани и Блуа: он оказался очевидцем кораблекрушения судна под названием «Бланш-Неф». Случилось это в 1120 году, Тибо тогда находился рядом со своим дядей, королем Англии Генрихом I, и оба они были раздавлены собственным бессилием. В результате ошибочного маневра корабль налетел на прибрежные рифы и пошел ко дну, увлекая в пучину цвет англо-нормандской молодежи; среди погибших были родная сестра Тибо Матильда, вышедшая замуж за графа Ричарда Честерского, и два его кузена — Вильгельм и Ричард, сыновья Генриха I, наследные принцы, которым был уготован трон Англии. Эта трагедия произвела на Тибо столь сильное впечатление, что через некоторое время он принял решение удалиться от мира и последовать примеру матери, то есть принять постриг и уйти в монастырь. Каноник Норберт, основатель монастыря в Премонтре и ордена так называемых премонстрантов, которому Тибо поведал о своих намерениях, отговорил его от подобного шага. Каноник уверил Тибо, что его долг состоит в том, чтобы остаться мирянином и послужить для других примером, доказав на деле, как много добра может сделать в своем домене его властитель, руководствующийся чувствами справедливости и милосердия. И действительно, на протяжении тех тридцати лет, что Тибо управлял своими обширными владениями, он мог служить примером благочестивого, добродетельного и благодетельного государя, проявлявшего поразительное внимание к сирым и убогим, — их он, как свидетельствуют предания, посещал лично. Легенды повествуют о том, что ежедневно он отправлялся мыть ноги прокаженному, ютившемуся в жалкой хижине рядом с его дворцом. И вот однажды Тибо, возвратившись в свой дворец после длительного отсутствия, вечером отправился навестить несчастного горемыку, дабы оказать ему обычную услугу. Когда Тибо уже выходил из хижины, соседи несказанно удивились тому, что он спокоен и выглядит как всегда, — ведь прокаженный, как оказалось, уже давным-давно умер. Так Тибо и все окружающие поняли, что на сей раз он вымыл ноги самому Господу, занявшему место несчастного. Таких историй о графе Тибо после его смерти существовало великое множество.

В тот момент, когда Абеляр попросил у Тибо убежища, граф сам переживал глубокий религиозный кризис. Он не замедлил предложить философу свое гостеприимство и самолично вступился за него перед аббатом Адамом из Сен-Дени. Тем временем Абеляра радушно приняли в монастыре Сент-Айоль, находившемся в зависимости от обители Мутье-ла-Сель (неподалеку от Труа). Приор, когда-то поддерживавший с Абеляром дружеские отношения, и сейчас выказывал к нему большое благорасположение, но надо было уладить официально и окончательно вопрос об убежище для философа. Абеляр очень рассчитывал на заступничество графа Тибо, надеясь получить разрешение удалиться в тихое место, которое ему подойдет. Но граф, как и приор, натолкнулись на слепое упрямство, на жестокое сопротивление со стороны аббата Адама и монахов из его окружения, когда аббат по какой-то причине посетил владения графа Тибо. «Они стали говорить друг другу, что в мои намерения входит перейти в другое аббатство, а это для монастыря Сен-Дени будет большим оскорблением. Действительно, они рассматривали тот факт, что я избрал их монастырь при пострижении в монахи как знак признания его славы, и они этим очень гордились, а теперь говорили, что для них будет большим позором, если я покину их монастырь, чтобы перейти в другой». Как мы видим, ситуация была довольно сложная. Абеляр стал своеобразным знаком славы монастыря Сен-Дени, без которого монахи не хотели обходиться, которого они не хотели лишаться, и в то же время он был для них докучливым, несносным человеком, от которого хотелось избавиться. Аббат Адам не прислушивался ни к мольбам, ни к разумным уговорам, он пригрозил Абеляру отлучением от Церкви, если тот не вернется в Сен-Дени, мало того, аббат пригрозил отлучением и приору Сент-Айоля, если тот станет упорствовать и по-прежнему будет «укрывать» у себя Абеляра. Итак, вероятно, каждому из героев этой истории было о чем задуматься, когда аббат Адам очень вовремя и весьма кстати… умер. Он успел вернуться в Сен-Дени и спустя всего лишь несколько дней, 11 января 1122 года, скончался, а 12 марта настоятелем был избран Сугерий. Абеляр, понимавший, что дела должны быть улажены как можно скорее, обратился за помощью к епископу из Мо, а затем и к фавориту короля Этьену Гарланду; после того как в защиту Абеляра выступил граф Тибо, король тоже попросил о снисхождении к философу. В присутствии Людовика VI и его советников было заключено соглашение, касавшееся дальнейшей участи Абеляра. «Мне было дано разрешение удалиться в любое уединенное место по моему выбору при условии, что я не подчинюсь никакому иному аббатству». Итак, Абеляр оставался монахом и номинально был связан с аббатством Сен-Дени, но только номинально, а по сути он был свободен удалиться туда, куда захочет.

Поддержка графа Тибо была слишком драгоценна, чтобы Абеляр мог помыслить поселиться не в его владениях, а где-то в ином месте. «Итак, я удалился в некую пустынь, уже известную мне, в окрестностях Труа, и там некие лица подарили мне небольшой кусок земли, где я с согласия местного епископа возвел из тростника и соломы нечто вроде молельни во имя Святой Троицы».

Итак, магистр Пьер удалился от мира и от людей, стал жить в уединении. Произошло это в 1122 году, то есть спустя четыре года с тех пор, как Абеляр стал любовником

Элоизы, с чего и начал он, сам того не подозревая, «череду своих бедствий». С вершины славы к полнейшему унижению — таков был путь, проделанный за эти четыре года. Он достиг цели, которую поставила перед ним его гордыня, достиг как преподаватель, добившийся чести взойти на ту кафедру, на которую он желал подняться, он достиг поставленной цели и как мужчина, добившись любви желанной женщины, а затем оказался низвергнут с этих высот на дно самой глубокой пропасти и был принужден «просить пощады», по выражению того времени, — его заставили перестать быть мужчиной и сжечь собственными руками свой труд.

Место, где обосновался Абеляр, расположено в пяти-шести километрах к югу от города Ножан-сюр-Сен. И по сей день здесь находится несколько заболоченная равнина, посреди которой бежит речка Ардюссон; это довольно обычная сельская местность Франции, слегка пересеченная, как это свойственно вообще равнинам Шампани, не лишенная определенного очарования, которое ей придают тополя, заросли тростника и небольшие пологие холмы вдоль берегов реки.

В жизни преследуемого со всех сторон философа начался новый период: он наконец обрел покой, обрел уединение, которые среди бурь и несчастий, обрушившихся на него в предыдущие годы, он воспринимал как проявление божественной милости, как высшую благодать, дарованную тому, кто прежде так страстно жаждал славы, почестей, успеха. «Там, спрятавшись от людей вместе с одним из моих друзей, я словно последовал за Христом, который „вышел и удалился в пустынное место, и там молился“» (Мк 1:35).

Уединенное место… пустыня… пустынь… Петрарка, поддерживавший сквозь время с Абеляром некие духовные дружеские отношения, написал большими буквами слово «solitudo»[22] на полях манускрипта «История моих бедствий», ему принадлежавшего. Можно долго размышлять вместе с Петраркой, вероятно, уподобляясь самому Абеляру, над тем, какой ценой удалось ему достичь мира и покоя в уединении, ощутить тишину, царившую над полями, над безлюдными лесами, над топкими берегами речки Ардюссон.

Однако долго пребывать в одиночестве Абеляр не мог, ибо одиночество в общем-то несовместимо с его глубокой натурой учителя, педагога, а мы уже видели, что он от природы был именно таков; итак, ему необходимо окружение, та жизненная среда, которую олицетворяла собой шумная толпа учеников. Желал ли он действительно оказаться в одиночестве, в уединении? Возможно, он был истерзан, измучен, доведен до исступления в результате крайне болезненного для него конфликта, происшедшего на Суассонском соборе; возможно, он не желал более вести совместную жизнь с монахами, на которых его проповеди и увещевания не оказывали никакого благотворного воздействия, но как бы там ни было одиночество само по себе не имело для него особого смысла. И вот уже Абеляр в «Истории моих бедствий» с легким сердцем переходит к рассказу о том, как толпы учеников начали заполнять пустынные берега реки Ардюссон. «Едва стало известно о месте моего уединения, как ученики принялись отовсюду стекаться ко мне, покидая города и замки, чтобы поселиться в пустыне, покидая свои просторные жилища, чтобы жить в маленьких хижинах, построенных собственными руками, променивая изысканные кушанья на дикие травы и хлеб из грубой муки, мягкие постели — на солому и мох, столы — на возвышения, покрытые дерном». Сквозь эти льстившие Абеляру противопоставления следует разглядеть реальность, состоявшую в том, что на берегах реки Ардюссон вскоре возник настоящий маленький городок. Сегодня мы легко можем себе представить нечто подобное, потому что в наши дни вновь сильна тяга к жизни на природе в самых разнообразных формах, когда молодые люди многочисленными группами отправляются после сессии в походы, проводят слеты или организуют трудовой лагерь либо около монастыря бенедиктинцев, либо в кибуце. Итак, без особого труда мы можем себе представить это скопление хижин из тростника или глины, крытых соломой, где нашли себе прибежище толпы молодых людей, сгоравших от желания услышать речи мэтра Пьера. Абеляр не мог более лишать себя такой услады, как преподавание, к тому же к этому виду деятельности его понуждала нехватка средств на самое необходимое. Перефразируя евангельские слова, Абеляр говорит так: «Я не имел сил обрабатывать землю, а просить подаяние стыдился». А потому он вновь открыл школу. Его ученики в обмен на знания, которыми он с ними делился, умудрялись обеспечивать его всем необходимым. Они строили для себя жилища, обрабатывали несколько участков земли, снабжали провизией свое небольшое сообщество, а вскоре приступили и к осуществлению более дерзновенного плана — к строительству обширного помещения для школы, ибо та молельня, которую построил Абеляр, не могла вместить их всех. Они возвели настоящую часовню из камня и дерева, и в тот момент, когда Абеляр освящал здание во имя Святой Троицы, он нарек новую школу «Параклет».[23] Ведь он нашел здесь для себя убежище, нашел утешение… вероятно, это был дар самого Духа Святого…

Кроме рассказа самого Абеляра мы не располагаем никаким иным описанием школы под названием «Параклет». Только в одной маленькой поэме, очаровательной и изящной по форме, мы встречаем описание шумной, веселой молодежи, собравшейся вокруг Абеляра. В этой поэме автор, некий школяр-англичанин по имени Иларий, сетует, правда не без юмора, по поводу неожиданного прекращения занятий: учитель узнал о том, что некоторые школяры предавались распутству, и возмущенный прервал занятия. «По вине этого презренного увальня учитель закрыл свою школу… О, сколь был к нам жесток этот посланец, говоря: „Братья, уходите отсюда, идите жить в Кенже, иначе монах более не станет „читать“ для вас“. А затем следовал припев на французском языке: „Учитель не прав по отношению к нам!“

Иларий задавался вопросом, что же ему самому делать дальше: „Почему ты колеблешься? Почему не уходишь в город? Понятно: тебя удерживает здесь то, что дни коротки, дорога длинна, а ты весьма тяжел на подъем“.

А далее он разражается горькими жалобами по поводу того, что источник логики иссяк, что школяры, испытывающие жажду познания, не могут ее утолить и что так называемая оратория, то есть молельня, превратилась в „плораторию“.[24]

Имел ли этот эпизод место в действительности? Остался ли он без последствий? Или оказал решающее влияние на уже вызревшее у Абеляра решение покинуть Параклет? Школярская среда, как сегодня среда студенческая, была обществом довольно беспокойным. Условия, в которых пребывали школяры в Параклете, явно не способствовали поддержанию строгой дисциплины. Когда миновал первый период всеобщего вдохновенного стремления к знаниям, в этом временном лагере наверняка случались шумные пирушки, превращавшиеся в настоящие попойки, а в хижинах происходили всяческие „подозрительные шалости и забавы“, то есть вызревали плоды легких побед над дочками местных крестьян. Как бы там ни было, Абеляр хотел по крайней мере снять с себя ответственность за поведение школяров, понуждая их найти себе приличные пристанища в деревнях, но о подобном эпизоде не упоминает ни словом.

Кстати, англичанин Иларий вскоре отправился завершать свое обучение в Анжер. Почему так случилось? Почему Абеляр недолго преподавал в Параклете? Сам Абеляр на сей счет дает лишь весьма расплывчатые объяснения. По словам философа, его успехи вновь пробудили зависть тех, кого он именует своими „соперниками“, несомненно, имея в виду бывших соучеников, Альберика и Лотульфа. „Чем больше был приток учеников, чем более суровым лишениям они подвергали себя в соответствии с моими строгими предписаниями, тем больше мои соперники видели в том славы для меня и позора для них. Они сделали все, дабы мне навредить, и теперь страдали при виде того, как все обернулось к моему благу… Вот за ним пошел весь свет… преследования с нашей стороны ни к чему не привели, мы только увеличили его славу. Мы хотели, чтобы блеск его имени погас, но сделали его еще более ярким“.

Отзвуки соперничества двух преподавателей, Абеляра и Альберика Реймсского, слышны в поэме того времени, написанной Гуго Примасом, знаменитым клириком и прославленным „голиардом“. Он превозносит школу в Реймсе, которая не сотрясается, как многие другие, от шума споров и от доводов диалектиков, а является убежищем, где в тиши процветает „священная наука“, там школяры не найдут „…ни семи искусств Маркиана, ни томов Присциана, ни пустых и никчемных сочинений поэтов, а найдут только великие откровения пророков. Там не читают поэтов, а читают Святого Иоанна и других пророков. Там не обучают тщеславию, там преподают доктрину истины, там не произносят имя Сократа, а взывают к вечной Святой Троице“.

Далее автор обрушивается на Абеляра; нет, он не называет прямо его имени, но указывает на него достаточно ясно, именуя Гнафоном, то есть называя именем приживала-прихлебателя („парасита“) из комедии Теренция „Евнух“:

„О вы, страдающие от жажды доктрины и пришедшие к источнику, дабы услышать слово Иисуса Христа, станете ли вы слушать этого мошенника? В этом святом месте будете ли вы внимать этому Гнафону? О ты, достойный презрения и насмешек, как осмеливаешься ты находиться здесь? Возвращайся к своему клобуку, надень вновь одеяние, прикрывавшее тебя…“. Тон сего произведения не оставляет сомнений в том, каким злобным нападкам подвергался Абеляр. В свою очередь, он обвинял Альберика и Лотульфа в том, что они пробуждали к нему недоверие, а затем и враждебность двух особ — их имен он не называет, но в них можно узнать двух очень известных людей, чье влияние на общество тогда достигло апогея. „Один из них похвалялся тем, что он возродил к жизни принципы уставных каноников, другой же кичился тем, что сделал то же самое с принципами монахов“. Без сомнения, речь шла о Норберте, основателе монастыря в Премонтре и ордена премонстрантов, и о Бернаре Клервоском.

С этого момента нам становится все труднее доверять рассказу Абеляра и видеть все только с его точки зрения. Если мы вынуждены — в крайнем случае и за невозможностью это проверить — принимать на веру его оценку таких фигур, как Ансельм Ланский или Гийом из Шампо, то счесть хотя бы „приемлемыми“ его взгляды на результаты трудов всей жизни таких религиозных деятелей, как Норберт или Бернар, мы не можем. Ведь и тот и другой занимались не только тем, что „похвалялись“ или „кичились“, нет, они делали и кое-что другое — они оба осуществили реформы, которых требовала эпоха: один из них вернул к общинному образу жизни духовенство соборов и приходов, другой же возродил строгий устав святого Бенедикта. Влияние, которым они оба пользовались, столь велико и общеизвестно, что не требует доказательств, как и их добродетель, способствовавшая их канонизации. Абеляр сам ставит себя в весьма затруднительное положение, когда, говоря об этих людях, вдруг обвиняет их в „бахвальстве“, в „хвастовстве“, а затем пишет: „Эти люди, проповедуя по всему свету, бесстыдно нападали на меня и сумели на какое-то время возбудить против меня злобу и презрение некоторых представителей светских и церковных властей; распространяя как о моей вере, так и моей жизни чудовищные слухи, они сумели отвратить от меня даже кое-кого из моих друзей. Что же касается тех из моих друзей, кто еще сохранил какую-то любовь ко мне, то они более не осмеливались мне ее выказывать“.

Иными словами, горести, преследовавшие Абеляра, были плодами настоящей клеветнической кампании.

На чем основаны подобные подозрения? Мы не видим никаких следов клеветнических измышлений в тех проповедях и письмах Норберта и Бернара, что дошли до нас. Самое большее, что можно предположить, в трактате Бернара Клервоского „De baptismo“, адресованном Гуго Сен-Викторскому, были перечислены и разоблачены ошибки, приписываемые Абеляру, но имя его там не называется. Правда и то, что все наследие как Норберта, так и Бернара не дошло до нас полностью, и, конечно, биографы вольно или невольно могли умолчать о некоторых эпизодах их жизни.

Но можно задаться и вопросом, в какой мере Абеляр был жертвой собственного поведения и своей позиции. Бесспорно, в нем была какая-то неуравновешенность, в его душе жили недоверие и опасения, питаемые к себе подобным, и с возрастом все эти страхи обострялись и углублялись. Беды, обрушившиеся на Абеляра, весьма своеобразно на него повлияли, „привили ему вкус к горю“, и так как он был сосредоточен на себе самом, то стала развиваться склонность видеть в других людях лишь врагов и завистников. Проследить, как углублялась эта ипохондрия, можно, вчитываясь в главы „Истории моих бедствий“: если суждения Абеляра о других и вызывают сомнения, то нельзя не поражаться тому, насколько трезво и точно он анализирует свои действия и судит о себе. Уже тогда, когда Абеляр бежал из Сен-Дени, он заявил, что, находясь в отчаянии, воображал, будто против него „строит козни и составляет заговор целый свет“. Именно это произошло с ним вновь и в Параклете: „Бог да будет мне свидетелем, всякий раз, когда я узнавал о каком-либо собрании лиц духовного звания, то не мог не думать, что оно было созвано с целью моего осуждения“. Печальных воспоминаний о Суассонском соборе вполне достаточно для того, чтобы оправдать подобные предположения, но, быть может, и склад ума Абеляра способствовал возникновению всяческих страхов и подозрительности, превращавшихся постепенно в манию преследования; можно, пожалуй, даже задаться вопросом о том, как развивались бы события, будь Абеляр менее сосредоточен на себе самом. Быть может, он тогда легче преодолевал бы свои страхи… и судьба его сложилась бы иначе…

Однако все эти опасения, обоснованные или мнимые, оказались достаточно сильны, чтобы вынудить Абеляра покинуть Параклет. Сам Абеляр так описывает те, порой весьма экстравагантные планы, которые как бы сами собой возникали у него под воздействием всяческих страхов: „Господу ведомо, как часто я впадал в столь великое отчаяние, что помышлял о бегстве из христианского мира и о переселении к язычникам, с тем чтобы там ценой уплаты некоей дани купить себе право жить по-христиански среди врагов Христа. Я говорил себе, что язычники окажут мне радушный прием, поскольку обвинения, выдвинутые против меня, заставят их усомниться в моих чувствах и воззрениях христианина, а потому они будут питать надежду легко склонить меня к идолопоклонству“.

Тем временем до Абеляра дошло поразительное известие: монахи одного дальнего монастыря, расположенного в Бретани, в епископстве Ваннском, избрали его отцом-настоятелем. Речь идет о монастыре Святого Гильдазия Рюиского, который находился недалеко от родных мест Абеляра. Возможно, именно это обстоятельство, а также слава Абеляра и предопределили выбор монахов. Абеляр поспешил ответить на сей „призыв“ согласием, ибо, по его словам, был чрезвычайно утомлен теми притеснениями, которым он подвергался, и теми обидами, что сыпались на него в изобилии. Быть может, школа причиняла ему слишком много хлопот, быть может, мысль о том, что он будет управлять аббатством самовластно, польстила ему, ибо в силу своего нового положения он, согласно канону, становился равным Сугерию из Сен-Дени и Бернару из Клерво. Увы, надеждам и чаяниям Абеляра суждено было столкнуться с жестокой реальностью: „Местность дикая, варварская, язык ее жителей мне был незнаком, народ проживал там грубый и необузданный, а образ жизни монахов в монастыре был таков, словно они не ведали никакой узды“.

Сен-Жильда сегодня летом представляет собой живописное курортное местечко, где толпы отдыхающих собираются у очень красивого храма, сохранившего со времен Абеляра свою строгую, даже суровую архитектуру и великолепные капители в том виде, в каком, вероятно, видел их и он. Но когда курорт с приходом зимы пустеет и над ним начинают завывать ветры, приносимые бурями, тогда там без труда можно вновь ощутить чувство заброшенности, удаленности от мира, одиночество, то чувство „края земли“, о котором говорится в письме Абеляра и которое он испытывал, глядя на простиравшуюся перед ним плоскую, голую, поросшую чахлыми, редкими деревцами равнину, где вдоль берега возвышаются одинокие скалы, словно свидетели медленного, происходившего на протяжении тысячелетий неумолимого и неотвратимого наступления океана на сушу. Бретань, и в наши дни столь резко отличающаяся от всех других районов Франции, Бретань, сохранившая в наших глазах свой странноватый, несколько даже чужеродный характер, в XII веке действительно казалась краем диким, непостижимым и неприступным для пришельца из Иль-де-Франса. Власть сюзерена и авторитет сюзерена (а таковым вскоре предстояло стать королю Англии Генриху Плантагенету, а потом — его сыну) для местных владетельных сеньоров на протяжении долгого времени были понятиями более или менее теоретическими. Однако в Бретани находилось множество монастырей, и искусство романского стиля там процветало, находя свое воплощение в местном граните, вроде бы непокорном резцу, этому орудию труда резчика по камню. Вне всякого сомнения, реформаторское движение в церковной сфере затронуло тогда еще только узкую полоску Бретани: Нант, и его окрестности.

Прибытие Абеляра в монастырь Святого Гильдазия послужило появлению забавной истории, которую рассказывали долго — даже в следующем веке. Итак, легенда гласит, что Абеляр, добравшись „до места назначения“, оставил своих лошадей на постоялом дворе, а сам направился в монастырь пешком, закутавшись в рваный плащ; монахи его якобы приняли весьма нелюбезно и отправили ночевать в монастырский приют среди бродяг и нищих, коим в ту пору всякая обитель давала убежище. На следующий день он прибыл в монастырь вновь, но на сей раз с большой пышностью, на своих лошадях и в окружении слуг; монахи якобы засуетились, принялись оказывать ему знаки внимания, приличествующие духовному лицу в звании аббата; его с помпой ввели в зал капитулов, где тотчас собрались монахи. И вот тогда он начал свою первую проповедь с того, что пристыдил их, говоря, что если бы сам Христос пришел бы к ним в одеянии бедняка и босой, то они оказали бы Ему очень дурной прием, ибо их гостеприимство распространяется не на людей, а на богатые одежды, хороших лошадей и большой багаж. Автор, передавший нам свою версию этой легенды, некий Этьен де Бурбон, жил лет на сто позже Абеляра, и вполне возможно, что его „историйка“ представляет собой чистую выдумку. Однако она свидетельствует о том, что Абеляр с великим усердием собирался осуществлять реформы в церковной, а именно в монастырской жизни; усердие, вернее, рвение это было столь велико, что вполне могло породить устные предания, героем которых стал тот, кто горел этим рвением. Можно смело утверждать, что монастырь Святого Гильдазия Рюиского был, пожалуй, наилучшим местом, где подобное рвение могло найти себе приложение. „Сеньор, властвовавший в тех краях и имевший власть и могущество воистину безграничные, воспользовался тем, что в монастыре царил беспорядок, и уже давно подчинил себе монастырь. Он завладел всеми домениальными[25] землями, а монахов обложил тяжкими поборами, быть может, даже более тяжкими, чем те, что принуждены были платить иудеи. Монахи осаждали меня просьбами об обеспечении их ежедневных нужд, ибо в монастыре не было никакого общего имущества, каковое я мог бы распределить среди них, и каждый из них, чтобы поддерживать свое существование, а также существование своей наложницы и своих сыновей и дочерей, брал некоторую долю из тех средств, что он когда-то принес в монастырь при вступлении в него. Не довольствуясь зрелищем моих мучений от их настоятельных просьб, монахи крали и тащили все, что только могли взять для того, чтобы создавать для меня новые трудности и принудить меня либо ослабить дисциплину, либо покинуть монастырь. Так как все местные жители представляли собой дикую орду, не ведавшую ни законов, ни узды, то не было там никого, к кому бы я мог воззвать о помощи. Между нами не было ничего общего. Вне стен монастыря меня преследовали и подавляли уже упомянутый местный властелин и его стража, а внутри мне беспрестанно устраивала ловушки вся братия“. Надо признать, что удручающая картина, нарисованная Абеляром, способна повергнуть в смятение любого, и хотя Абеляр, вероятно, несколько сгущает краски, она вполне может соответствовать действительности. Достаточно точно воспроизведена ситуация, существовавшая во многих монастырях и приходах до григорианской реформы, когда повсеместно представители местной феодальной знати „накладывали лапу“ на имущество духовенства, мало того, подчиняли себе это духовенство, которое в результате оказывалось в положении сословия зависимого, ибо аббаты и монахи, епископы и простые священнослужители вынуждены были потакать капризам владельцев замков и поместий. В конце правления династии Каролингов Церкви предстояло преодолеть глубокий кризис, который в X веке усугублялся еще и катастрофическим положением, в котором находился сам институт власти папы римского. Институт папства пребывал в состоянии глубокого морального разложения, оказавшись „в руках“ известного римского семейства Теофилактов, которое сажало на святой престол кого ему заблагорассудится. Реформа, проведенная в Клюни, была первым шагом на пути реформирования всей Церкви. Итак, религиозное возрождение становилось все более явным, а папы римские, оказывавшиеся у власти в XI веке, побуждаемые к действиям тем самым монахом Гильдебрандом, которому предстояло стать папой Григорием VII, постепенно освобождали Церковь от тяжкого гнета светской власти феодалов, распределявших по своему усмотрению и бенефиции, и должности священнослужителей в приходах и аббатов в монастырях. В Бретани, по всей видимости, движение в сторону реформ еще не сказывалось на положении дел в полной мере в тот момент, когда Абеляр прибыл туда, чтобы возложить на себя все тяготы, связанные с должностью аббата: монахи вели беспорядочный образ жизни, иными словами, предавались распутству, капризы и прихоти местного властителя-феодала были законом — здесь требовалось реформировать все и в сфере духовной, и в сфере материальной, в сфере бенефициев духовенства.

Как и в Сен-Дени, Абеляр, теперь обладавший полной властью, достаточной для того, чтобы быть услышанным, предпринял попытку восстановить образ жизни, соответствующий идеалу монашеской жизни. Но если Абеляр и проявлял рвение, достойное реформатора, то все же у него не было для этого необходимых свойств характера. Кстати, именно в то время Сугерий проводил в своем аббатстве ту самую реформу, которую хотел бы, но не мог осуществить Абеляр, и делал он это по наставлению и с благословения Бернара Клервоского. Увы, у Абеляра на подобный подвиг не было сил. „Всем известно, какие муки днем и ночью терзали мое тело и мою душу, когда я размышлял над тем, сколь велико было непослушание монахов, коими я взялся управлять. Мне было совершенно ясно, что если я попытаюсь заставить их вновь вступить на путь той праведной монашеской жизни, на который они обязались вступить, давая свои обеты при постриге, то тем самым подвергну свою жизнь большой опасности, на сей счет у меня не было никаких иллюзий. С другой стороны, не предпринимать никаких шагов для проведения необходимых реформ, не делать ничего, что было в моих силах, означало призвать на свою голову вечное проклятие“. Да, здесь требовался человек действия, а Абеляр обладал гораздо большим талантом к произнесению речей, чем к действию. Некоторые отрывки из „Истории моих бедствий“ дают нам живо и ясно почувствовать, какое ощущение всеобъемлющего ужаса он испытывал в этом диком краю: он был бесконечно одинок и очень далек от своего привычного окружения, от учеников, с которыми можно было бы поспорить, порассуждать, прийти к каким-то выводам; и жизнь его протекала на фоне дикой, суровой природы, составлявшей столь разительный контраст с приятными для взора пейзажами Иль-де-Франса или Шампани:…на берегу океана, откуда неслись ужасающие, зловещие звуки, я оказался на краю земли, границы коей лишали меня всякой возможности бежать далее». Бежать, бежать как можно дальше — вот каково отныне единственное желание Абеляра, и, естественно, это не способствовало его успокоению, тем более что психическая неуравновешенность всегда была ему присуща. Ведь теперь положение его было совсем иным — это уже не тихое уединение на берегах речки Ардюссон, нет, это была изоляция, полнейшая отчужденность от людей, и находился он в изоляции среди величественной, но явно враждебной к нему природы, которая была чужда ему, человеку из другого мира, из мира городов и школ.

Впрочем, вскоре ему представился случай (вернее, была дарована свыше возможность) совершить побег из сего места заточения.

Вероятно, Абеляр провел в монастыре Святого Гильдазия два или три года (он был избран настоятелем в 1125 году и прибыл в аббатство лишь несколько месяцев спустя после избрания), когда до него дошли встревожившие его известия о том, что Элоиза и находившиеся под ее руководством монахини изгнаны из монастыря в Аржантейле и распределены по другим обителям.

Что же произошло на самом деле? Историки зафиксировали только сам факт изгнания монахинь из монастыря, не прояснив должным образом сего события. Все дело в том, что монастырь в Аржантейле во времена основания, а именно в эпоху царствования Пипина Короткого, находился в зависимости от монастыря Сен-Дени. В период правления Карла Великого он был отделен от Сен-Дени и превратился в женский монастырь, настоятельницей которого стала дочь императора Теодрада; после смерти аббатисы было оговорено, что обитель в Аржантейле будет возвращена в зависимость от королевского аббатства, и аббат Хильдоний, о котором уже речь шла выше, добился того, что сын императора Людовик Благочестивый дал слово исполнить обещание и вернуть аббатство под управление Сен-Дени, — Людовик не мог отказать Хильдонию, ведь тот был его капелланом, то есть отправлял службу в королевской капелле. Однако, несмотря ни на что, монастырь в Аржантейле долгое время, почти на протяжении трехсот лет, оставался женским монастырем, где одна аббатиса сменяла другую. Но вот на должность аббата Сен-Дени был избран Сугерий. Он сам рассказывал, как в юности изучал с великим рвением и тщанием различные документы, в том числе и монастырский устав Сен-Дени и разнообразные грамоты, и изумлялся тому, какое огромное множество нарушений и отклонений обнаруживалось в ходе изучения этих документов. И вот, оказавшись во главе Сен-Дени, Сугерий стал проявлять талант управителя опытного, искушенного и даже алчного в том, что касалось соблюдения прав и привилегий, которыми аббатство было наделено, но которых оно лишилось, причем лишилось незаконно при его предшественниках; в одном из трудов, дошедших до нас, Сугерий сообщает о результатах своих усилий, отмечая с гордостью, что такой-то участок земли, дававший прежде всего 6 мюи зерна, теперь приносит 15, что в Вокрессоне, где земля раньше не обрабатывалась и где, как считали, было настоящее логово разбойников, по его повелению поля вспахали, построили дома и церкви, и теперь в этом месте проживают около 60 крестьянских семей новопоселенцев. Памятуя о том, что монастырь в Аржантейле некогда был составной частью имущества монастыря Сен-Дени, Сугерий поспешил предпринять действия, чтобы вернуть его в первоначальное положение, и отправил посланцев в Рим передать представителям церковной власти старинные устав и грамоты, написанные еще при основании монастырей, дабы заставить папу римского Гонория признать права монастыря Сен-Дени и провести по этому поводу расследование.

Все было бы довольно просто, если бы выражения, употребленные в грамоте, датированной 1129 годом и составленной папским легатом Матье д’Альбано, не бросали бы некую тень сомнения на все это дело. «Недавно, — говорится в грамоте, — в присутствии Его Величества Короля Франции Людовика, мы с нашими братьями епископами Рено, архиепископом Реймсским, Стефаном, епископом Парижским, Готфридом, епископом Шартрским, Иосцелином, епископом Суассонским и другими, коих было большое число, обсуждали в Париже вопрос о реформе священного ордена [следует понимать: вопрос о реформе монастырей] и вспомнили о различных недостатках, существующих в тех аббатствах Галлии, в коих рвение в служении Господу значительно охладело; внезапно среди собравшихся возник ропот по поводу скандального и позорного положения дел в одном из женских монастырей, прозываемом Аржантейль, в коем некоторые монахини вели себя самым гнусным, самым отвратительным образом, к бесчестью их ордена, уже давно запятнав все окрестности своим скандальным и непристойным поведением».

Разумеется, Сугерий, воспользовавшись этими обстоятельствами, тотчас же предъявил документ, свидетельствовавший об определенных правах аббатства Сен-Дени на этот монастырь, и без промедления было принято решение, что королевское аббатство вновь вступит во владение утраченной собственностью, что монахинь из обители в Аржантейле выдворят, а их место займут монахи. Позднее особая папская булла прибыла из Рима, и в ней подтверждалось решение о возврате монастыря в Аржантейле королевскому аббатству Сен-Дени; там содержалось уточнение: на Сугерия возлагается ответственность проследить, чтобы монахини, изгнанные из монастыря в Аржантейле, были помещены в обители, пользовавшиеся хорошей репутацией, «из опасения, — как говорилось в папской булле, — как бы одна из них не сбилась с пути истинного, не впала в грех или не лишилась бы рассудка и не погибла бы по его вине».

Итак, монахинь изгнали из Аржантейля в результате гнусных обвинений, и обвинения эти тем более значимы для нашего повествования, что Элоиза в то время была заместительницей настоятельницы этого монастыря, то есть занимала самую высокую должность после аббатисы и несла самую тяжелую ответственность после нее. Если она не принимала участия в тех «бесчинствах», в которых обвинили насельниц монастыря, то, по крайней мере, несла ответственность за состояние дел в монастыре. Совпадение во времени, когда появились эти, быть может, основанные на клеветнических измышлениях обвинения и были предъявлены требования Сугерия, представляется весьма и весьма странным, чтобы без сомнений согласиться с тем, что такое совпадение оказалось просто результатом игры случая. Но, с другой стороны, эти обвинения нигде и никем не были опровергнуты, даже Абеляром. Он, всегда готовый возвысить свой голос против клеветы, он, не убоявшийся открыто, во всеуслышание бичевать монахов королевского аббатства — в котором он и сам жил — за их неблаговидные поступки и за царившее там распутство, так вот, он не говорит ни слова о скандале, разразившемся в связи с поведением монахинь из Аржантейля, скандале, случившемся столь своевременно, что это облегчило осуществление намерений Сугерия. Элоиза тоже нигде не упомянет о сих печальных обстоятельствах, и подобное умолчание такого важного вопроса дает нам богатую пищу для догадок. В «Истории моих бедствий» сказано только следующее: «Случилось так, что аббат Сен-Дени, потребовав вернуть во власть аббатства Сен-Дени якобы когда-то подчинявшуюся его юрисдикции обитель в Аржантейле, в которой приняла постриг и проживала скорее сестра моя во Христе, чем супруга, добился своего и жестоко изгнал оттуда общину монахинь, приорессой коей была моя бывшая супруга».

Итак, мы никогда не узнаем, имелась ли доля истины в тех обвинениях или они были абсолютно ложными. Но можно с уверенностью сказать, что поведение Элоизы и чувства, о которых свидетельствуют ее письма, ставят ее вне всяких подозрений.

Что же касается Абеляра, то его отныне одолевала одна забота: Элоиза лишилась надежного убежища. Кстати, на протяжении всего своего пребывания в монастыре Святого Гильдазия Рюиского он мучился мыслью о том, что его молельня под названием Параклет оставалась пустой, поскольку «крайняя бедность тех мест едва позволяла прокормиться одному служителю». Провидению было угодно подсказать Абеляру решение сразу двух проблем. Узнав, что Элоиза и ее монахини оказались рассеяны по разным обителям, он понял: «…что Господь предоставил мне благоприятный случай позаботиться о том, чтобы в моей молельне совершались службы. Я отправился туда, я пригласил туда прибыть Элоизу с монахинями из ее общины, когда же они туда прибыли, я подарил им эту молельню со всем принадлежащим ей имуществом; затем с согласия и по ходатайству местного епископа папа Иннокентий II подтвердил сам факт дарения и навечно закрепил за ними все привилегии — за ними и за их преемницами».

У Этьена Жильсона есть замечательные строки, посвященные этой истории дара Абеляра Элоизе. Вот что он пишет: «В его горестной, тяжелой, преисполненной всяческих бедствий жизни можно с легкостью найти десятка два моментов, гораздо более трагических, но я не уверен, что найдется момент, который был бы столь волнующий… Ведь Абеляр не владел ничем, кроме жалкого клочка земли, подаренного ему неким благодетелем; на нем и возвели его ученики эту убогую молельню и несколько хижин. Но как только Абеляр узнает, что Элоиза лишилась убежища и, по сути, превратилась в бродяжку, он устремляется к ней из бретонской глуши и отдает ей в собственность то немногое, чем он обладал, отдает безвозвратно, и мы можем только едва-едва догадываться, какие богатства, какие великие сокровища чувств таятся за этим великодушным и величественным жестом». Этот благородный жест свидетельствует «о любви священнослужителя к своей Церкви», о милосердии, проявленном аббатом-бенедиктинцем к своей сестре во Христе, о нежности, питаемой супругом к супруге.

Кстати, именно этот благородный, возвышенный жест открывает перед Абеляром весьма приятную, ведущую к счастью перспективу: быть может, он, несчастный, гонимый странник, найдет наконец «место отдохновения»? Почему бы ему не обосноваться в Параклете? Почему бы ему не стать аббатом в этом новом монастыре, где аббатисой будет его жена перед Богом? Дойдя до «поворота», то есть до пятого десятка лет жизни, Абеляр увидел, как впереди начали вырисовываться контуры печальной старости; он принес в жертву свои честолюбивые чаяния и стремления, он пожертвовал ими так же, как пожертвовал и телесными радостями. Повсюду он наталкивался на враждебность, на преследования и травлю: «Люди приписывают мудрецам наличие нечеловеческого разума, будучи неспособны понять, какую боль испытывают их сердца».

Хуже того: Абеляр осознавал, что вся его жизнь — это поражение, ибо она была «бесплодна, бесполезна» для него самого, как и для других, и доказательством тому для него служила хотя бы его полная неспособность оказать какое-либо влияние на монахов монастыря Святого Гильдазия Рюиского, аббатом которого он был избран. Но здесь, в Параклете, являющемся его собственным детищем, в этой молельне, возникшей среди тростниковых зарослей по его воле, почему бы ему не приступить к исполнению своих обязанностей священнослужителя, аббата, преподавателя? Почему бы ему не найти наконец здесь добрый прием и внимательных слушателей, в которых он так нуждается? Почему бы ему не забыть о прошлых невзгодах, став центром общины, которая обязана ему выживанием?

Явное удовольствие, с которым Абеляр «развивает» сей план в «Истории моих бедствий», свидетельствует о том, что речь идет о давно лелеемой им мечте. У него было много причин и оснований, в том числе и самого благородного свойства, для того чтобы действовать: прежде всего он осознавал свой долг, понуждавший его помогать материально общине, изо всех сил боровшейся за существование в этой бедной и безлюдной пустынной местности. «Соседи всячески осуждали меня за то, что я якобы не делал всего возможного, чтобы помочь пребывающим в нищете сестрам этого монастыря, тем более что мне не составило бы большого труда это сделать, например, произнося проповеди». Разве святой Иероним не поступал так же, когда в Вифлееме обосновались Паула и ее подруги? А разве апостолов и самого Иисуса Христа не сопровождали женщины, внимавшие их проповедям, разделявшие их апостольские труды? Слабый пол не может обходиться без сильного пола. К тому же разве он, Абеляр, не находился вне всяких подозрений? Будучи евнухом подобно Оригену, разве он не мог посвятить себя обучению женщин, нашедших убежище в Параклете благодаря ему? «Не имея сил и возможности творить добро среди монахов, я полагал, что, быть может, смогу сделать что-то доброе для монахинь».

Нам неизвестно в точности, по каким причинам Абеляр был все же вынужден вернуться в монастырь Святого Гильдазия Рюиского, сам же он лишь невнятно упоминает о происках недоброжелателей, чьи наветы и измышления заставили его отказаться от осуществления своей мечты, заставили оторваться от клочка земли на берегу реки Ардюссон, ставшей отныне и впредь вдвое дороже его сердцу.

«Те действия, которые побуждали меня предпринимать чистейшее милосердие, коим я руководствовался, мои враги в их обычной злобе истолковывали дурно и низменно, что приводило к выдвижению против меня гнусных обвинений. Они говорили, будто я якобы все еще одержим чарами плотских наслаждений, потому будто всем якобы видно, что я не могу переносить разлуку с женщиной, которую я прежде любил». Существует большое искушение припомнить по сему поводу письмо Росцелина, который обвиняет Абеляра в том, что тот якобы «принес Элоизе плату за прежний грязный разврат», но весьма маловероятно, чтобы Росцелин был еще жив в 1131 году, а его письмо было написано явно раньше первого осуждения Абеляра, состоявшегося десятью годами ранее.

Быть может, Абеляра отозвал из Параклета епископ Труаский, в подчинении у которого и находился Параклет? Или же его отозвал епископ Ваннский, в чьем подчинении находился монастырь Святого Гильдазия Рюиского? Вероятно, Абеляр и сам осознал, что его частые приезды могли повредить формирующемуся женскому монастырю… Как бы там ни было, Абеляр с глубокой тоской в душе опять отправился в Бретань. Но отметим, что его «творению» было суждено намного пережить его самого. Благородный жест, который Абеляр совершил по вдохновению свыше, оказался деянием благотворным и плодотворным вопреки всем ожиданиям и превзойдя все самые смелые надежды, ибо это аббатство, по сути основанное Абеляром, просуществовало несколько столетий, вплоть до Великой французской революции. Только в 1792 году, после того, как монахини разбрелись кто куда, монастырь был продан, и новые хозяева монастырского имущества (среди них был слуга местного кюре, потом на смену ему пришел местный нотариус, у которого его долю перекупил какой-то парижский старьевщик) приступили к его разрушению. Параклет разделил участь большинства французских монастырей в XVII–XVIII веках: с течением времени он превратился в своеобразную вотчину семейства Ларошфуко, по традиции «поставлявшего» для него аббатис после того, как в 1599 году там обрела приют Мари де Ларошфуко де Шомон; монастырь постепенно приходил в упадок, подобно всем монастырям в XVII–XVIII веках, точно так же, как упадок и разложение были присущи монашескому образу жизни. Из всего, что создал Абеляр на протяжении своей жизни, Параклет вместе с его письмами представляется наиболее успешным его творением, наиболее бесспорным. Философские труды Абеляра подвергались критике, несмотря на то что они оказали большое воздействие на современников; впоследствии о них порядком позабыли; его поэтическое наследие, частично утерянное, оценено по достоинству только редкими избранными эрудитами, занимавшимися изучением этого наследия. И в то же время на протяжении шестисот лет после смерти Абеляра монахини, сменявшие друг друга в Параклете, жили в соответствии с уставом, выработанным им, и пели гимны, которые он сочинил.

Но Абеляру было суждено увидеть лишь первые робкие «шаги» своего самого успешного начинания, его же участь состояла в том, чтобы с горечью нести груз поражения, поражения еще более тяжелого из-за того, что

Абеляру было свойственно излишне драматизировать жизненные тяготы.

Итак, Абеляр вернулся в монастырь Святого Гильдазия Рюиского. Состояние дел в аббатстве за время его отсутствия нисколько не улучшилось, скорее наоборот, усугубилось; монахи вконец обезумели. Если верить Абеляру, они даже не останавливались перед попытками убить его.

«Сколько раз они пытались отравить меня, подобно тому, как отравили когда-то святого Бенедикта… Так как я всегда был настороже и следил, насколько то было в моих силах, за тем, что мне давали есть и пить, то они попытались отравить меня во время совершения таинства причастия, бросив в чашу некую ядовитую субстанцию. В другой раз, когда я отправился в Нант проведать заболевшего графа и остановился в доме одного из моих братьев по плоти, они вознамерились избавиться от меня при помощи яда и использовать для этой цели одного из сопровождавших меня слуг, рассчитывая, без сомнения, на то, что я гораздо меньше буду остерегаться такого рода козней вне стен монастыря; но Небесам было угодно, чтобы я даже не прикоснулся к пище, для меня приготовленной. Один монах, коего я привез с собой из аббатства, по неведению отведал ее и тотчас же умер; слуга же из числа прислуживавших мне монахов, бывший виновником сего происшествия, напуганный как угрызениями совести, так и очевидностью его виновности, бежал».

В довершение всех бедствий во время одного из частых переездов (Абеляр рассказывает, что он старался как можно меньше находиться в собственно аббатстве и подолгу жил в небольших обителях, хранивших ему верность) он упал с лошади и сильно повредил себе шейные позвонки; впоследствии он долго не мог оправиться от этого очередного несчастья. Он попытался было принудить самых опасных, самых непокорных монахов покинуть монастырь. По настоятельной просьбе Абеляра папа Иннокентий II назначил легатом его преданного друга Готфрида Невского, епископа Шартрского, чтобы помочь восстановить порядок в монастыре. Однако, как пишет Абеляр, монахи «не успокоились: недавно, после изгнания из монастыря тех, о ком я говорил, я вернулся в монастырь, доверившись тем, что внушали мне меньшее недоверие, но я нашел, что они еще хуже изгнанных. Теперь речь шла не о яде, а о железном мече, острие которого они направили прямо мне в грудь. Я едва-едва избежал гибели, меня укрыл у себя один из местных владетельных сеньоров».

На этом «История моих бедствий» заканчивается; Абеляр завершает свое повествование размышлениями, на которые его вдохновило изучение Священного Писания и истории святого Иеронима, чьим наследником Абеляр себя считал, поскольку оба они пострадали из-за клеветы и человеческой ненависти. Он приходит к выводу, что истинный христианин не может питать надежду на то, что в своей жизни не подвергнется гонениям, и поэтому призывает всех научиться переносить испытания с тем большим смирением, чем более они несправедливы. «А так как все происходит по промыслу Божьему, то каждый христианин должен утешиться тем, что Господь в Своей доброте и милости ничему не дозволяет совершиться вопреки Своим провидческим предназначениям, и Он сам берет на Себя труд все, что бы ни случилось, привести к хорошему концу». А потому Абеляр призывает своего друга, которому и адресована «История моих бедствий», написанная в виде письма, последовать его собственному примеру и, обращаясь к Господу, восклицать не только устами, но и сердцем: «Да будет воля Твоя!»

«Письмо, друг мой, которое вы написали одному из ваших друзей, дабы его утешить, недавно волей случая дошло до меня… Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь смог бы без слез читать или слушать рассказ о подобных испытаниях. Что до меня, то оно тем паче заставило меня вновь ощутить мою боль, что детали в нем были описаны с чрезвычайной точностью и очень ярко».

Так выражает свои чувства Элоиза. По ее словам, «История моих бедствий» попала ей в руки случайно. Надо сказать, что в то время рукописи ходили по рукам точно так же, как позднее станут передавать друг другу различные печатные произведения; их читали вслух в кругу друзей, их переписывали; скорость их распространения иногда удивляет. «История моих бедствий» получила широкое распространение в кругу людей образованных, в школах и монастырях, и процесс этот шел очень быстро. Кстати, а не преследовал ли Абеляр, создавая это произведение, некоей тайной цели? Не руководствовался ли он желанием немного «оживить» интерес к своей особе? Кое-что подталкивало исследователей к подобным мыслям, и нам эти предположения кажутся вполне обоснованными. В то время Абеляр уже покинул монастырь Святого Гильдазия Рюиского, быть может, найдя приют в лоне своей семьи, где он, вероятно, подготавливался к возвращению в Париж, дабы вновь приступить к преподаванию на холме Святой Женевьевы. Тогда же он добился освобождения от столь нежеланной для него должности аббата в монастыре Святого Гильдазия Рюиского.

Описывая свои злосчастья, Абеляр, сам того не ведая, затронул очень чувствительную струну, которой предстояло еще долго вибрировать от его прикосновения. На «Историю моих бедствий», облаченную в форму письма к другу, последовал ответ настолько неожиданный, что оказался повергнут в смущение тот, кому было адресовано это ответное послание, то есть Абеляр. Написала ответ на «Историю моих бедствий» Элоиза, положив тем самым начало их переписке.

Во второй раз мы слышим голос Элоизы. Впервые, как мы помним, она возвысила свой голос — совершенно неожиданно для Абеляра, — когда решительно воспротивилась заключению брачного союза между Абеляром и ею. На сей раз мы слышим не протест, а крик, преисполненный боли и возмущения; это крик женщины, настаивающей на своем праве быть рядом с супругом, пусть даже и для того, чтобы разделить с ним его страдания; женщины, не желающей быть отстраненной от событий его жизни и от его забот; наконец, в этом послании слышится крик боли страстной любовницы, не смирившейся с тем, что ужасная развязка положила конец ее любви и любовным утехам, воспоминания о которых и сейчас, годы и годы спустя, красной нитью проходят через бесцветность и скуку ее повседневной жизни.

Письмо Абеляра представляет собой хоть и горестное, но все же размеренное, спокойное повествование, письмо Элоизы — это вопль боли, изданный со столь необузданной силой, что он до сих пор волнует читателя, несмотря на разделяющие нас века, на устаревшие обороты речи и на приблизительность переводов. Прежде всего этот крик выражает ту боль, что испытывает Элоиза при мысли о страданиях Абеляра: «Гонения, коим вы подверглись по наущению ваших бывших учителей, гнуснейшие оскорбления и увечья, причиненные вашему телу, ужасная зависть и страстная злоба, с коими подвергли вас преследованиям ваши бывшие соученики Альберик Реймсский и Лотульф Ломбардский…»

Причиняли ей боль и воспоминания о тех унижениях, что вытерпел Абеляр на Суассонском соборе, о преследованиях, которым он подвергался как в Сен-Дени, так и позднее в Параклете, и наконец, мысли как о венце всех бедствий Абеляра, о жестокости и насилии, проявляемых по отношению к нему со стороны «этих скверных, гадких монахов, коих вы именуете своими детьми». Выслушав рассказ о столь ужасных невзгодах, по словам Элоизы, «маленькое стадо» невинных овечек, то есть монахинь, проживавших в Параклете, пришло в волнение и ежедневно с сердечным трепетом ожидало известия о смерти того, кто был их благодетелем и духовным отцом. Но к чувству сострадания, как мы явственно ощущаем, в письме Элоизы примешивается чувство не менее горестного и болезненного изумления: вне зависимости от того, существовал ли в действительности тот «друг», которому в форме письма адресована «История моих бедствий», или был он лицом вымышленным, придуманной фигурой лишь для того, чтобы поведать историю злоключений философа широкой публике, Абеляр сделал для этого человека (или для общества) то, чего с гораздо большим на то правом ожидала от него сама Элоиза: он написал письмо! Она почувствовала себя уязвленной в самом ранимом месте, в самой глубине души при чтении письма Абеляра, предназначенного не для ее глаз, адресованного не ей. И ее собственное первое послание написано с единственной целью: потребовать от Абеляра сделать для нее то, что он сделал для другого или для других; она выражает страстное желание — что бы с ним ни случилось, «разделить с ним его горести и его радости», для того чтобы либо облегчить его тяготы, либо узнать о том, что, по ее выражению, «буря улеглась». В Элоизе вновь просыпается женщина, мыслящая логически и прибегающая к логическим доводам, чтобы убедить Абеляра в своей правоте, ибо ее письмо является в равной мере и воплем страсти влюбленной женщины, и превосходной пылкой защитительной речью опытной дамы-адвоката.

Как и следовало ожидать, Элоиза начинает с того, что обращает свой взор к Античности: «Как приятно получать письма от отсутствующего друга, Сенека нам показывает на собственном примере»; далее она цитирует письмо Сенеки к Луцилию. Элоиза признает, что Абеляр, написав свое письмо, ответил на пожелание некоего друга и тем самым отдал долг дружбе, но следом она утверждает, что у Абеляра есть еще больший долг, повелевающий ему ответить на ее пожелания. И не только на ее личные, но и на пожелания ее подруг: «Еще больший долг лежит на вас перед нами, ибо мы являемся не просто вашими друзьями, не подругами, а скорее дочерьми; да, именно это имя нам подходит более всего, если нельзя придумать более нежное и святое имя для нас».

Вот какие доводы она приводит, сначала с предельной осторожностью, а затем начинает развивать их как истинная последовательница науки логики: она и ее подруги живут в монастыре, являющемся творением рук самого Абеляра, ибо он его основал. Он лично заставил сей монастырь «вырасти из земли» в этой пустыне, «которую прежде посещали лишь свирепые хищные звери да разбойники; в пустыне, никогда прежде не знавшей человеческого жилья, никогда не видевшей домов». По словам Элоизы, немногочисленные монахини, обитавшие в тот момент в этом монастыре, вели жизнь, полную лишений, и всем, буквально всем были обязаны только ему, и никому более. И, по мнению Элоизы, Абеляру следовало самому «возделывать этот виноградник», где он собственноручно насадил виноградные лозы, вместо того чтобы понапрасну тратить время на увещевания невосприимчивых к его проповедям монахов. «Вы затрачиваете так много труда на строптивых, вы отдаете себя врагам, подумайте же о том, что вы должны сделать для своих дочерей».

И наконец — и здесь Элоиза раскрывается полностью, здесь поклонница логики уступает место супруге — она напоминает Абеляру о том, что у него есть долг и перед ней, перед Элоизой. Слог послания здесь делается возвышенным, смешиваются горькие упреки и пылкие излияния чувств — она говорит языком любви. «Ведь вам известно, сколь великий долг лежит на вас, ведь таинство брака связывает нас с вами крепчайшими узами; и узы эти тем более крепки и тесны для вас, что я всегда любила вас пред Небесами и пред землей любовью безграничной… Это вы, вы один — причина моих страданий, и только вы один и можете быть мне в них утешителем. Вы — единственный источник моей печали, и только вы один и можете вернуть мне радость или принести некоторое облегчение моей скорби».

Прощание Абеляра и Элоизы. Ангелика Кауфман. Около 1780 г. Санкт-Петербург, Эрмитаж.

Аббатство Сен-Жермен-де-Пре. Гравюра XVII в.

Церковь Сен-Жермен-де-Пре, самая старая церковь Парижа. Основана в VIII в.

Фасады церквей Сен-Женевьев и Сент-Этьен-дю-Мон. Лавис Д. Дюшато. Париж, Национальная библиотека. Кабинет эстампов.

Неф церкви Сен-Женевьев. Лавис Д. Дюшато. Париж, Музей Карнавале.

Приорство Валь-дез-Эколье в Лане (XIII в.). Здесь преподавал Абеляр.

Учитель и ученики. Миниатюра XV в.

Колокольня церкви аббатства Сен-Виктор в XII веке. Гравюра XVII в.

Печать аббатства Сен-Виктор, употребляемая в середине XII века.

Западный фасад церкви аббатства Сен-Дени. Рисунок Шапюи. Около 1832 г.

Неф церкви Сен-Дени

Элоиза и Абеляр. Старинный рисунок

Бернар Клервоский. Миниатюра из часослова XVI в.

Западный фасад собора в Сансе — самого старого готического собора Франции, заложенного при жизни Абеляра.

Король Людовик VII. Миниатюра XVI в.

Аббатство Клюни в XII в. Общий вид. Старинная гравюра.

Аббатство Клюни. Фото середины XX в.

Фасад аббатства Клюни. Литография Е. Саго. 1839 г.

Главный неф церкви аббатства Клюни. Рисунок Лаллемана.

Клюни. «Сырная башня» и колокольня Нотр-Дам. Гравюра 1810 г.

Клюни. «Римский дом» и часть двора. Гравюра 1810 г.

Монах. Миниатюра из рукописи начала XV в.

Молитвенник с гербом аббатства Клюни.

Петр Достопочтенный читает проповеди монахам. Миниатюра из рукописи XIV в.

Преображение. Миниатюра из рукописи XII в.

Ангелы, поддерживающие раку Святого Марселя. Скульптура в монастыре Сен-Марсель-ле-Шалон, где Абеляр провел последние месяцы жизни.

Надгробие Абеляра и Элоизы на кладбище Пер-Лашез в Париже.

Далее Элоиза напоминает Абеляру об обстоятельствах заключения их союза, как бы дополняя те сведения, что содержатся в «Истории моих бедствий». Итак, мы имели мужскую версию событий, а теперь видим те же события глазами женщины, и надо признать, что под пером Элоизы они обретают особую напряженность и особую глубину — этого Абеляр не смог достичь. Все дело в том, что в этой любовной истории Абеляр изучал, исследовал самого себя, в то время как Элоиза изначально забыла о себе, преодолела себя и, как она пишет, «безвозвратно отдалась» возлюбленному. Ее язык столь живой и красочный, что нам следовало бы сначала восстановить ход событий по ее письму, а не по рассказу Абеляра. Невозможно описать лучше, чем это сделала Элоиза, что означало появление в ее жизни мэтра Пьера, философа, чья слава вполне могла сравниться со славой короля, человека, чей талант в поэзии и музыке затмевал таланты всех его современников, чья физическая красота, ум и образованность превращали его в настоящего героя, с которым никто не мог сравниться, человека, являющегося для женщин воплощением обольстительнейшего соблазнителя. «Один лишь вы можете судить, какие чувства вы всегда возбуждали во мне, вы, испытавший силу этого чувства». Далее Элоиза с еще большей горячностью повторяет упреки, с которых начинается ее письмо, и тон послания здесь меняется, ибо прежде Элоиза старалась сдерживаться, стремясь прибегнуть к помощи доводов рассудка, а здесь она забывает о сдержанности, и тайная страсть прорывается с неистовой силой: «Скажите мне только, если можете, почему после того, как мы оба одновременно приняли постриг, о чем решение вы приняли единолично, почему я была покинута в одиночестве и предана такому забвению, что не видела вас рядом, не имела от вас никаких известий, чтобы восстановить мои силы и укрепить мое мужество, не имела от вас письма, чтобы я могла утешиться в разлуке с вами. Ответьте же мне, повторяю, если можете, не то я скажу, что думаю по сему поводу я и что на устах у всех. А думают все вот что: вас привело ко мне скорее вожделение, а не нежность, скорее пыл чувственности, а не любовь, вот потому-то после того, как жар ваших желаний охладел, вместе с желаниями исчезли и все проявления нежных чувств, порождавшихся этими желаниями».

И от этого упрека, наиболее жесткого, который можно было адресовать Абеляру как мужчине, как мужу или любовнику, Элоиза вновь возвращается к нежным мольбам: «Обдумайте и уважьте мою просьбу, умоляю вас, ведь она так ничтожна и легко выполнима; если уж я лишена возможности видеть вас, пусть тогда нежность ваших речей по крайней мере передаст мне сладость вашего образа, ведь что вам стоит написать письмо». Разумеется, подобные высказывания можно было бы счесть изощренной ловкостью, плодом великой хитрости, если бы в них не проявлялась женская суть, ведь переход от упреков к мольбам, и от них к упрекам присущ именно женщинам. Разумеется, довольно трудно нам сейчас представить, что последующие строки начертаны рукой монахини, насельницы монастыря, обреченной на вечное целомудрие: «Моя душа не может существовать нигде без вас, но сделайте так, чтобы ей было хорошо с вами, умоляю вас, а ей будет с вами хорошо, если вы будете с ней доброжелательны и благосклонны, если вы отплатите ей любовью за любовь, если малым одарите за многое, словами за дела».

Думается, что, произнося эти слова, Элоиза все же осознавала, какая пропасть лежит между нею и Абеляром, что пропасть эта образовалась в результате их с Абеляром пострижения, ибо в конце письма она взывает к Господу: «Итак, во имя Того, Кому вы себя посвятили, во имя самого Господа заклинаю вас, верните мне возможность любым способом общаться с вами, отправив мне письмо из нескольких строк в качестве утешения; если вы не сделаете этого ради меня, то сделайте это хотя бы ради того, чтобы я, почерпнув в ваших словах новые силы, могла бы с большим рвением и пылом служить Господу».

Вероятно, Абеляр испытал настоящий шок, получив это послание. На протяжении долгих лет он в одиночестве шел своим путем, тем, по которому он следовал до встречи с Элоизой. Он вел жизнь мыслителя-монаха; термин «монашеский образ жизни» обрел для него свой этимологический смысл, ибо как в монастыре Сен-Дени, так и в монастыре Святого Гильдазия Рюиского он оказался очень одинок, неспособен приспособиться к другим, войти в некое сообщество. Письмо Элоизы вновь поставило его в положение человека, вынужденного размышлять над проблемами «диалектики супружеской пары». Он, разумеется, выказал глубину своего неравнодушия к ней, причем выказал самым благородным образом — подарив ей Параклет. Он ведь даже подумывал какое-то время пожить там, исполняя при той, что была его супругой, роль отца и священнослужителя — единственную роль, которая ему была теперь отведена. И отказаться от этой мысли означало для него принести немалую жертву. Но он, того не ведая, спровоцировал всплеск, нет, взрыв чувства, которого сам более не испытывал, не подозревая, что оно возможно по отношению к нему, — взрыв любви страстной, безграничной, ломающей любые рамки. Письмо Элоизы внезапно открыло ему глаза на разверзающуюся пропасть страданий, на все эти годы молчания, проведенные под монашеским покрывалом в облике безупречной монахини, столь безупречной, что ее подруги сочли Элоизу достойной стать сначала приорессой, а затем аббатисой, на все те чувства, которые испытывала она при их встречах в Параклете, когда она хранила молчание о том, что происходило в ее душе, наконец на горечь и обиду, таившиеся в ее сердце с того часа, когда Абеляр, будучи кастрирован, принудил ее первой постричься в монахини, словно усомнившись в ее непоколебимой верности, и сделал он это в момент, когда ей как женщине уже не на что было надеяться… Он осознал, какой всепоглощающей, абсолютной любовью Элоиза его любила, и увидел огромное расстояние, разделяющее их: ведь на пути человеческой любви она намного превзошла его, а он об этом даже не подозревал. Абеляр почувствовал сердцем, насколько эта преданность, хранимая день за днем, насколько это сердце и эта душа, оставшиеся совершенно нетронутыми вопреки тем ранам, что были им нанесены, и той холодности и тем суровым испытаниям, которым они подвергались сейчас, были выше его собственных чувств, — ведь он был озабочен прежде всего своей личной судьбой, сожалениями о своей утраченной славе, о нанесенных ему оскорблениях и о телесных страданиях!

Письмо Элоизы, этот крик страсти, было еще и настоятельным призывом возобновить отношения, обрести вновь — в иной сфере — тесноту супружеских объятий. Подобно тому, как прежде она в пароксизме страсти говорила, что предпочла бы называться его любовницей или наложницей, а не супругой, теперь она, предъявляя свое право супруги, хотела, чтобы Абеляр, не имея возможности доказать ей свою любовь физически, телесно по крайней мере взглянул бы ей в глаза, чтобы их взгляды вновь встретились. Она требовала соблюдения своих прав, прав испытывающей неудовлетворенность супруги, она считала эти права законными и хотела, чтобы их уважали, и ради этого даже готова была проявить непокорность, несмотря на то, что прежде выказывала полнейшее подчинение супругу.

И действительно, отношения возобновились, но в совершенно ином плане, чем предполагала Элоиза, ибо Абеляр, столь часто в сложных ситуациях демонстрировавший свою слабость и неспособность быть провидцем, на сей раз вел себя достойно в положении, которого он не предвидел.

Письмо Элоизы написано столь же искусно, сколь страстно. Ответ Абеляра ни в чем ему не уступает, более того, его послание еще более искусно, и в нем ощущается попытка направить страсть Элоизы, предметом которой является он сам, автор этого послания, на путь, им выбранный, ибо если Элоиза и превзошла его на пути любви человеческой, то сегодня он сам намного обогнал ее на пути любви божественной.

Абеляр позднее признавал, что оказался повергнут в изумление письмом Элоизы. Он не был готов к такому взрыву страсти, ибо ничто в поведении Элоизы не указывало ни в малейшей степени на подобное развитие событий, и как бы ни был он чувствителен к почестям, как бы ни был озабочен вниманием людей к своей персоне, как бы ни был, наконец, привязан к Элоизе, не таких почестей и не такого внимания и не таких свидетельств привязанности он мог себе пожелать. Читая его ответ, мы понимаем очень ясно, кем был Пьер Абеляр в тот период своей жизни, каким он был и насколько полным и всеобъемлющим были его смирение и его готовность принять страдание и унижения, ибо нам на страницах его письма предстает не просто человек, которому отныне и впредь недоступны и запрещены все удовольствия, нет, а именно человек, принявший окончательное решение посвятить себя служению Богу.

К тому же в ответном письме философа нет и тени упрека. Абеляр — и в этом заключается его величие — не снисходит до уровня обычной, обыденной морали. Он не разыгрывает из себя оскорбленную добродетель, он понял, что в человеческом плане любовь, выказанная Элоизой, настолько огромна и драгоценна, что способна однажды, в один прекрасный день, обратиться, то есть устремиться к Нему, к Тому, Другому, как именуют Господа, дабы не упоминать Его имени всуе. Причем Абеляр полагал, что обращение это уже произошло.

«Если с той поры, как мы с вами покинули все мирское ради Господа, я еще не обратился к вам ни с одним словом утешения, то причину сего надобно искать не в моем к вам небрежении, а в вашей мудрости, к коей я всегда питал полнейшее доверие и на которую всегда абсолютно полагался. Я никак не думал, что какая-либо помощь необходима той, кого Господь облагодетельствовал всеми дарами Своей милости, той, что своими речами, своим примером способна сама просветить помраченные умы, укрепить слабые души, обогреть тех, чьи сердца охладевают». Этих нескольких вступительных строк из письма Абеляра достаточно, чтобы понять: вся переписка пойдет на совсем ином, более высоком уровне, чем тот, что задан письмом Элоизы; вероятно, можно было бы предположить какое-то недоразумение, если бы каждое выражение не было тщательно выверено, а предполагаемый эффект этого послания не был бы столь же тщательно рассчитан. Именно такие приемы обеспечивали Абеляру успех как преподавателю, и здесь явно использованы приемы талантливого педагога; итак, преподаватель обращается с наставлением к хорошему ученику, и, зная, чего от него можно ожидать, он обращается к тому, что есть в этом ученике лучшего, — это не выговор, не нагоняй, не суровое предупреждение, нет, это призыв, это поучение, это проповедь, рожденная самыми благими намерениями. Что сделала бы Элоиза с письмами или наставлениями Абеляра, она, демонстрировавшая столь великое усердие и столь великую осторожность при управлении монахинями, которых ей вверили? И Абеляр в одной фразе напоминает Элоизе и о своем сане настоятеля, в котором пребывал недавно, и о ее сане аббатисы, в котором она продолжает пребывать. Вот таким образом он перемещает их обоих из прежнего состояния любовника и любовницы в состояние реальное, в состояние текущего момента, из чего следует вывод, что она — аббатиса недавно созданного монастыря, а он — аббат и потому не может ничего иного, кроме как обратиться к ней с чисто духовными увещеваниями. Но Абеляр живо ощутил, какое отчаяние скрывалось за строками послания Элоизы, и потому он произносит слова, которые, на наш взгляд, не представляют собой «категорический отказ»: «Однако если вы в вашем смирении и покорности судите об этом иначе и если вы испытываете нужду в нашем наставлении и в наших письменных советах, даже в вопросах, относящихся к Небесам, то напишите нам, насчет чего вы желаете, чтобы я вас просветил, и я отвечу вам тогда тем способом, что дарует мне Господь».

Тем самым он изменяет ситуацию на прямо противоположную: по толкованию Абеляра, если Элоиза и требует от него писем, то делает она это якобы из смирения и покорности; в этих посланиях предметом обсуждения могут быть только «вопросы, относящиеся к Небесам», и в ответах — Абеляр вовсе не отказывается отвечать — могут обсуждаться только вопросы, способные заинтересовать их обоих в равной мере, то есть те, что касаются их внутренней жизни. Отныне и впредь невозможно никакое недоразумение, невозможна никакая ошибка, ибо точно и четко определены два уровня переписки, подобно тому, как в музыке регистры на нотном стане обозначают нотными ключами, скрипичными и басовыми, и надлежит придерживаться указанного.

После такой преамбулы послание можно бы и не продолжать, если бы Абеляр далее не стал развивать в том же тоне и на том же уровне темы, особенно дорогие сердцу

Элоизы, темы, касавшиеся их взаимоотношений и опасностей, что могли грозить тогда его особе; он просит ее молиться за него, ибо ему ежедневно и ежечасно грозят опасности, а «Господь благосклонен к тем молитвам, что возносят женщины за тех, кто им дорог, и к молитвам супругов о супругах». Далее Абеляр приводит примеры из Библии, свидетельствующие о том, какой великой силой может обладать молитва, — иногда молитва способна изменить ход событий. Один из приведенных им примеров особенно важен: это история дочери Иеффая. Надо сказать, что эта библейская история вдохновила Абеляра на создание одного из самых его прекрасных стихотворений, так называемого плача, жанра, получившего широкое распространение в поэзии трубадуров. Известно, что Иеффай, персонаж из Ветхого Завета, «после произнесения неразумного обета еще более неразумным образом исполнил сей обет, принеся в жертву собственную дочь». Напомним, что этот человек, собираясь на битву с врагами, дал обет в случае победы принести в жертву первого, кто выйдет из его дома ему навстречу. Как сказано в Книге Судей Израилевых, одержал Иеффай победу, «и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и ликами». Этот намек на принесение в жертву человека очень дорогого и любимого, существа невиновного, для Элоизы, как, впрочем, и для самого Абеляра, был весьма прозрачен. Тема эта получит дальнейшее развитие в стихотворении Абеляра, в котором раскрылись таланты, прославившие Абеляра при жизни.

Абеляр на этом не останавливается, а продолжает рассуждать о силе молитвы и приводит доказательства того, что молитвам женщины Господь внимает: «Вам надобно лишь просмотреть Новый и Ветхий Завет, и вы найдете там свидетельства того, что самые великие чудеса воскрешения из мертвых были совершены исключительно или преимущественно перед взорами женщин, были совершены ради них или над ними». Далее в качестве примера Абеляр упоминает о вдове из Наина и о двух сестрах Лазаря — Марфе и Марии.

Наконец после пространных общих рассуждений Абеляр обращается лично к Элоизе: «Обращаюсь к тебе одной, к тебе, чья святая непорочность, совершенно очевидно, обладает великой силой перед Господом, к тебе, которая первой должна оказать мне помощь в испытаниях и бедствиях, преследующих меня». Итак, вся любовь Элоизы должна быть сосредоточена и высказана в молитве за него, которую Абеляр просит возносить Богу, молитве, которая представляется ему единственно возможной формой взаимоотношений. На этом он завершает свое послание, напомнив о том, что в Параклете она и другие монахини в те дни, когда он бывал там, ежедневно в положенные часы завершали молитвы особой молитвой за того, кто был основателем их монастыря, то есть за него, за Абеляра. Далее он советует им читать молитву, еще более уместную в данных обстоятельствах: «Не оставь меня, Господи, Отец и Владыка жизни моей, чтобы не пасть мне перед моими противниками и чтобы не радовался враг мой моей погибели. Охрани, Господи, Твоего раба, возлагающего на Тебя надежды…» И наконец, Абеляр сообщает Элоизе о своей последней воле, о своем последнем желании, которое надлежит исполнить после его смерти: «Тело мое, где бы оно ни было погребено или брошено, пусть будет вашими заботами, умоляю вас, перенесено на ваше кладбище, чтобы вид моей могилы побуждал наших дочерей, наших супруг во Христе, чаще возносить за меня молитвы к Господу». Призыв возвыситься над чисто человеческой земною любовью не мог быть выражен ясней и полней. «О чем еще я прошу вас более всего и прежде всего, так это о том, чтобы вы пеклись о спасении моей души столь же рьяно, как вы сейчас заботитесь о моем теле, терзаясь от того, что ему грозят опасности».

«Такова по сему поводу жалоба нашей Элоизы, которую она произнесла передо мной и которую она часто повторяла себе самой: „Если не может быть спасения без раскаяния в грехе, совершенном прежде, то нет для меня никакой надежды. Ибо радости, что мы вкушали вместе, были мне столь сладки, что при воспоминании о них я испытываю лишь удовольствие“».

Несомненно, по мысли Абеляра, диалог был закончен навсегда. Чего же еще желать? Письмо в ответ на письмо, просьба в ответ на просьбу… Он сумел с бесконечным тактом сгладить все, что в исполненном отчаянии послании Элоизы говорило о страданиях и страсти; крик души под его воздействием превращался в молитву; Абеляр полагал, что он обладает достаточной властью над душой Элоизы, чтобы убедить ее в необходимости верно следовать тем путем, который он для нее начертал и который он ей указал. Разве не объяснил он ей, как ненадежна и подвержена случайностям жизнь того, кого она любила, разве не направил он ее внимание, сосредоточенное на его персоне, на путь, более соответствовавший реальностям земным и небесным?

Но Абеляр не подумал о том, что тем самым он дал повод для других тревог, которые могли стать — и стали — источниками новых излияний чувств. Невозможно читать письмо Элоизы, не учитывая, какой ответ ей предстояло получить от Абеляра, и наоборот, — ведь если в первых письмах два уровня общения были еще различны и разницу эту легко заметить, то совершенно ясно, что впоследствии, при продолжении переписки Абеляр волей-неволей был вынужден «снизойти» до уровня Элоизы и согласиться на ее условия и на ее уровень.

Второе свое письмо Элоиза начинает с того, что еще раз демонстрирует свое искусство, чисто женское, которое может повергнуть «партнера» в замешательство; здесь она проявляет себя почти как светская женщина, мирянка, — владея ситуацией, в которой многие представительницы ее пола почувствовали бы себя весьма затруднительно, она вдруг принимается умело разбирать эпистолярный стиль того, кто написал ей письмо: «Удивляюсь я, о мой единственный, что вы, пренебрегая правилами эпистолярного стиля и пренебрегая естественным порядком вещей, взяли на себя смелость в самом начале письма, в приветствии, поставить мое имя прежде вашего, то есть поставить женщину впереди мужчины, жену — впереди мужа, служанку — впереди хозяина, монахиню — впереди монаха и священника, диаконису — впереди аббата». Правда, эта искусственная уловка как бы маскирует еще один ловкий ход Элоизы: ведь она, приводя целый ряд антитез, незаметно, но упорно противопоставляет себя Абеляру. И надо заметить, ее униженная поза смиренной просительницы (это она подчеркивает постоянно) представляет собой не что иное, как еще один способ требовать своего; ведь что бы ни случилось, перед Богом и людьми они — муж и жена, и что бы ни случилось, тот уровень, на который Абеляр отказался спуститься, все же их общий уровень. Кстати, у Абеляра не было никаких иллюзий по поводу истинного значения сего «протеста»: «Относительно той формулы приветствия, прибегнув к коей, я, по вашим словам, нарушил установленный порядок, то я всего лишь, поймите это, сделал все так, чтобы это было сообразно вашей мысли. Разве не существует общественного правила и разве не сказали вы сами, что при написании некоему лицу, занимающему по отношению к нему вышестоящее положение, человек указывает имя этого лица первым? Итак, знайте же, вы для меня — лицо вышестоящее, вы стали моей повелительницей, став супругой моего Владыки».

По поводу этого первого вопроса, вроде бы незначительного и не таившего в себе никакой опасности, Абеляр пустился в долгие рассуждения и привел пространное описание Христовой супруги из Священного Писания. «Правда, — пишет он, — слова эти употребляют обычно при описании души созерцательной, проводящей жизнь в молитвах и самосозерцании, которую и именуют особо супругой Христа. Однако же само монашеское одеяние, которое вы носите, свидетельствует о том, что они совершенно точно приложимы и к вам». Еще и еще раз возвращаясь к образу, довольно часто фигурировавшему в письмах и высокодуховных беседах того времени, Абеляр восклицает: «Сколь счастливые изменения претерпели супружеские узы! Вы, когда-то жена несчастнейшего из людей, оказались вознесены и удостоились чести разделить ложе с Царем царей, и эта беспримерная, не знающая себе равных честь поставила вас не только выше вашего первого супруга, но и выше всех служителей этого Царя царей». Под пером Абеляра теснятся образы из Песни песней — на протяжении всего XII века эта замечательная библейская поэма как бы лежала в основе всех сочинений, посвященных проблеме милосердия и божественной любви.

«Еще одно, — пишет далее Элоиза, — удивило и взволновало нас. Ваше письмо, которое должно было принести нам некоторое утешение, только усилило нашу боль, рука, которая должна была бы осушить мои слезы, только поспособствовала тому, чтобы этот источник забил с новой силой. Кто из нас смог бы без слез, в самом деле, выслушать то, о чем вы пишете в конце письма: „Если случится так, что Господь предаст меня в руки моих врагов и если мои торжествующие победу враги предадут меня смерти…“ Избавьте нас от слов, которые делают несчастнейшими тех, уже и так столь несчастных женщин, не отнимайте у нас до смерти то, чем мы только и живем». На что Абеляр ответил так: «Почему вы обвиняете меня в том, что я позволил вам разделить мои тревоги, если это вы сами своими настоятельными просьбами заставили меня это сделать!»

Его ответное письмо на второе послание Элоизы отмечено некоторой жесткостью, вероятно, преследовавшей цель как-то исправить, «выровнять» при свете доводов рассудка те излияния и всплески эмоций, что остались как раз на уровне чувственности.

Элоиза продолжает: «Ты пишешь о своей смерти так, словно мы сможем пережить тебя! Пусть Господь не забудет своих покорных служанок и не допустит, чтобы они пережили такую потерю! Да не оставит Он нам жизнь, которая окажется для нас более непереносима, чем любая смерть! Одна мысль о вашей смерти для нас уже смертельна!»

Абеляр же на эти слова отвечает так: «Если вы не можете найти для меня места в вашем счастье, то я не понимаю, почему вы желаете, чтобы моя столь несчастливая жизнь продолжалась, и не желаете мне смерти, которая для меня скорее высшее счастье, блаженство… Какие муки ожидают меня за пределами этого мира, мне неведомо, но мне ведомо, от каких мук я буду избавлен… Если вы меня действительно любите, то вы не найдете ничего дурного в моих постоянных мыслях о смерти. Более того, если вы питаете какие-либо надежды на то, что по отношению ко мне будет проявлено божественное милосердие, то вы пожелаете увидеть меня избавленным от испытаний этой жизни с тем большим пылом, чем очевиднее для вас их нестерпимость».

Перед нами диалог мужчины и женщины, диалог логики и чувства. Абеляр выказывает твердость, готовность встретиться с ситуацией лицом к лицу и противостоять ей, а все излияния чувств возмущают его и приводят если не в гнев, то в раздражение.

«Избавь нас от слов, что пронзают наши сердца подобно смертоносным мечам и делают нашу агонию еще более тяжкой, чем сама смерть», — восклицает Элоиза. «Избавь меня, умоляю, от этих упреков, окажи милость, избавь меня от этих жалоб, что столь далеки от того, чтобы исходить из лона милосердия», — отвечает ей Абеляр.

Элоиза пожелала получить от него известия, но ей предстояло смириться с тем, что известия эти могут быть и дурными, ей надлежало смириться с тем, что придется разделить с ним как его радости, так и его горести, однако она не может и не должна желать продления жизни, обреченной на непереносимые страдания. Здесь устами Абеляра говорит стоик.

Стоик не замедлит уступить слово богослову. Действительно, в своем письме Элоиза в весьма патетических выражениях описала горести и невзгоды своего существования: «Если бы то не было грехом и богохульством, разве не имела бы я права воскликнуть: „Великий Боже, как Ты жесток ко мне во всем!“» Вероятно, Элоиза не осмелилась уж слишком упрекать Господа за свои несчастья и винить Его в них, а потому она, подобно женщинам Античности, начинает поминать свою злосчастную судьбу: «Какую великую славу принесла мне судьба в виде вас! И какой же силы удары нанесла она мне вами! Какое неистовство проявила она по отношению ко мне, бросая из одной крайности в другую! Как в добре, так и в зле не ведала она никакой меры… пока наконец упоение наивысшего блаженства не сменилось унынием величайшего отчаяния».

Люди своего времени, Элоиза и Абеляр, несмотря на перенесенные страдания, все же не переступили последнюю черту, не дошли до отрицания Бога. Они могли бы сердиться на Него, могли бы пенять Ему за свои несчастья, и таковой, собственно, и является позиция Элоизы. Да, Бог к ним был жесток, хуже того — Он был нелогичен по отношению к ним, приверженцам законов логики: «Все основания справедливости по отношению к нам были разрушены, обращены против нас. Действительно, в то время, когда мы вкушали радости страстной любви, или — если использовать выражение менее стыдливое, но более выразительное, — пока мы предавались блуду, гнев Владыки Небесного не обрушивался на нас. Когда же мы узаконили эту незаконную любовную связь, когда мы покрыли покровом брака постыдное наше распутство, вот тогда-то гнев Господень и простер над нами свою тяжелую длань». Вот этого-то Элоиза и не могла принять, с этим она не могла смириться. Кара небесная обрушилась на них как на преступников в тот момент, когда они перестали грешить «по части блуда». «Для мужчин, застигнутых на месте преступления и уличенных в самом преступном прелюбодеянии, наказание, понесенное вами, было бы достаточно суровой карой, но то наказание, коего другие были бы достойны в качестве наказания за прелюбодеяние, вы навлекли на себя, вступив в брак». Итак, по мысли Элоизы, Бог оказался к ним несправедлив. Элоиза сохранила в неприкосновенности свою веру в Бога, но не веру в Бога, который есть Любовь. Она сердится и сетует на Него за проявленное к ним недоброжелательство — они, по ее мнению, не заслужили этого всей своей прожитой жизнью. Во времена Элоизы и Абеляра протест и непокорность могли привести к богохульству и святотатству, к кощунству, но не к отрицанию Бога. Господь остается с человеком даже в ту минуту, когда человек сердится на Него, обижается и упрекает. Даже проклиная Господа, человек осознает, что это Абсолют, в какие бы крайности ни впадал человек, доведенный до этих крайностей; выходом для него может быть ненависть или богохульство, но не небытие, не ничто. Человек может попытаться перехитрить Господа и даже сопротивляться Ему, но Бог остается с ним, остается в нем. Вот, вероятно, почему, заметим мимоходом, самоубийства были столь редки в ту эпоху: среди всех мерзостей и гнусностей жизни, среди всех гадких поступков, вопреки всем невзгодам в человеке жила неискоренимая вера в Бога, то есть в жизнь.

Но Абеляр не мог вынести того, что Элоиза вздумала сердиться на Господа и сетовать на Него: «Мне остается еще сказать об этих старых, вечно повторяющихся жалобах по поводу обстоятельств нашего пострига, нашего обращения в веру. Вы осыпаете Господа за это упреками, хотя должны были бы благодарить Его». Здесь Абеляр предстает перед нами во всем своем величии. Он, понесший наказание за совершенный им грех, поплатившийся своим телом, он, который мог бы сказать про себя, что его «наказали более сурово, чем саму Элоизу», он изменяет ситуацию одним-единственным словом, называя «обращением» то, что она упорно именует «карой, наказанием». Он прибегает здесь не к языку логики, а к языку божественной благодати. Одного этого отрывка достаточно для того, чтобы убедиться в невероятном богатстве внутренней эволюции Абеляра, происшедшей в результате того, что он в самом начале сказал «да», то есть беспрекословно смирился с ударом, нанесенным ему… Показавшийся нам человеком довольно жестким и суровым тогда, когда он порицал немного сентиментальные и чувственные жалобы Элоизы, Абеляр сумел воззвать к чувствам возвышенным, сделав это самым тонким, самым деликатным и самым благородным образом: «Вы прежде всего думаете о том, чтобы мне угодить, мне понравиться, как вы говорите; если вы хотите прекратить подвергать меня пытке, — я не говорю о том, хотите ли вы мне угодить и мне понравиться, — изгоните эти чувства из вашей души. Поддерживая и питая их, вы не сможете ни угодить мне, ни мне понравиться, ни достичь вместе со мною вечного блаженства. Позволите ли вы мне пойти туда одному, вы, которая объявляет о своей готовности последовать за мной куда угодно, хоть в огнедышащую адскую бездну? Возжелайте же изо всех сил, чтобы истинная набожность и истинная любовь снизошли в вашу душу, пусть хотя бы ради того, чтобы не разлучаться со мной в тот момент, когда я, как вы говорите, отправлюсь к Господу».

Далее Абеляр с большой нежностью обращается ко всему лучшему, что есть в Элоизе: «Вспомните то, что вы говорили, вспомните то, что вы писали по поводу обстоятельств нашего обращения в веру и пострига: что Господь выказал по отношению ко мне далеко не враждебность, а был ко мне явно милостив. По крайней мере, смиритесь с вынесенным мне столь мягким приговором, столь счастливым для меня, который и для вас станет столь же мягким и счастливым, как и для меня, в тот день, когда ваша боль утихнет и откроет для вас доступ к пути разума. Не жалуйтесь, не сетуйте на то, что вы стали причиной столь великого блага, того блага, ради осуществления коего, как это теперь совершенно очевидно, Господь вас и создал специально».

А кстати, был ли Бог несправедлив? Абеляр без особого труда доказывает, что если на них и обрушилась кара Господня, то оказалась она вполне заслуженной и соразмерной совершенному преступлению. Продолжая приводить все новые и новые доводы в защиту своей теории, он безжалостно указывает перстом на обстоятельства, которые в его глазах усугубляли преступность их деяний. Абеляр напоминает Элоизе о святотатстве, совершенном ими в Аржантейле: «Наше бесстыдство не было остановлено даже тем почтением, что следовало бы питать к месту, посвященному Пресвятой Деве. Если мы даже не были бы повинны в иных преступлениях, то за одно это разве не были бы достойны самой ужасной кары? Надо ли мне сейчас напоминать о наших давних позорных деяниях и о постыдном распутстве, коему мы предавались до вступления в брак? Наконец, должен ли я вспомнить о гнусном предательстве, в коем я был повинен по отношению к вашему дяде, я, бывший его гостем и сотрапезником, когда я столь бесстыдным образом соблазнил вас? И разве предательство, совершенное по отношению ко мне, не было справедливым мне воздаянием? Кто мог бы судить иначе? В особенности с позиции того, кого я сам первым предал столь оскорбительным образом?» Затем Абеляр «берется» за Элоизу: «Вам известно, что, когда вы были беременны и когда я направил вас к себе на родину, вы надели на себя священные одежды и этим дерзким переодеванием оскорбили род занятий, коему вы сейчас принадлежите. А теперь рассудите, была ли права справедливость, нет, да что я говорю, не справедливость, а Божественная милость и благодать, когда она подтолкнула вас на путь монашеской жизни, в которую вы не побоялись поиграть? Она пожелала, чтобы одеяние, которое вы осквернили, послужило вам для того, чтобы вы искупили свой грех, чтобы истина стала лекарством, исцеляющим от переодевания и искажения, и таким образом зло, причиненное обманом и святотатством, было бы исправлено».

Элоиза в своем послании горько сетовала по поводу участи женщин: «Женщины всегда будут бедствием для великих людей». Она ведь сама сыграла роль Евы, роль соблазнительницы; из-за нее Абеляр утратил возможность попасть в рай, из-за нее он был изгнан из школ собора Нотр-Дам, из-за нее его осудили на публичное унижение, из-за нее прервалась его блестящая карьера. Элоиза перечитывает страницы Библии, где содержатся рассказы о женщинах, ставших причиной смут и несчастий: начинает она с Адама и Евы, упоминает о женах Соломона, склонивших его к идолопоклонству, а также вспоминает и жену Иова, подстрекавшую супруга к богохульству; Элоиза считает, что и она сама из той же породы женщин… Можно легко себе представить, каким мрачным размышлениям предавалась она в келье монастыря в Аржантейле или в Параклете.

В ответном послании Абеляр продолжает заниматься самообвинениями и самобичеванием, а также развивает рассуждения Элоизы, основанные на примерах из Ветхого Завета, обратившись к Новому Завету, то есть переходя от царства закона к царству милости и благодати. Итак, что означает в их случае так называемое «проклятие» женщины? Далее Абеляр без обиняков вспоминает, какую роль сыграл он сам в их «излишествах» и их распущенности: «Вам известно, на какие гнусные мерзости осудили наши тела вспышки моей страсти. Ни почтение к благопристойности, ни почтение к Господу даже на Страстной неделе и в дни самых великих торжеств не могли вырвать меня из той трясины, в коей я погряз». Слова Абеляра можно понять так, что они с Элоизой нарушали обычаи того времени, требовавшие, чтобы даже супруги не вступали в интимные отношения в дни постов, в особенности в дни Великого поста, на Страстной неделе, накануне религиозных праздников, подобно тому, как в те же дни люди были под запретом радости чревоугодия; короче говоря, Абеляр с Элоизой, видимо, не соблюдали правил воздержания. «Правда, вы этого не хотели, вы сопротивлялись изо всех сил, вы делали мне внушения и осыпали меня упреками, но даже при том, что слабость вашего пола должна была бы защитить вас, я прибегал к угрозам и насилию, чтобы принудить вас к согласию. Я пылал к вам такой страстью, что ради этих гнусных, мерзких удовольствий сладострастия, одно воспоминание о коих вгоняет меня в краску, я забывал обо всем, о Боге, о себе самом. Так могла ли Божественная милость спасти меня иным способом, кроме как сделать для меня эти удовольствия запретными навечно? Итак, Господь явил полнейшую справедливость и милость, дозволив вашему дяде совершить свое предательство по отношению ко мне… В соответствии с законами справедливости тот орган тела, который согрешил, и был поражен и болью искупил совершенное им преступление… Такое лишение разве не сделало меня тем более предрасположенным ко всяческим честным, порядочным и приличным деяниям, что оно освободило меня от тяжкого гнета похоти?» Абеляр говорит, что они не должны пребывать в печали по поводу своей роковой участи, не должны чувствовать себя удрученными, напротив, им следует радоваться — ведь то, что может показаться слабостью в глазах мирян, для них есть повод для радости и для обретения богатства иного рода: «Какая бы то была прискорбная потеря, какое бы то было достойное сожаления горе, если бы вы, предавшись нечистоте и непотребству телесных радостей, произвели бы в болях и муках небольшое число детей для этого мира, вместо того, чтобы в радости производить и растить бессчетное семейство для Небес, которое вы породили и растите сейчас; если вы были всего лишь женщиной, вы, сегодня превосходящая мужчин, вы, совершившая превращение проклятия Евы в благословение Марии…» В данном случае Абеляр выражает мысль, получившую широкое распространение в тот период, а именно мысль о произведенном в Евангелии «преобразовании» имени Ева в имя Мария, — это в высшей степени «облагородило» ту, что в Ветхом Завете рассматривалась как прародительница страданий и несчастий, повинная в вовлечении мужчины во грех и тем самым толкнувшая его к падению. Эти два «полюса» в осмыслении роли женщины ощутимы во взглядах всех теологов того времени, а если говорить в более общем смысле, то они характеризуют эпоху, когда женщина занимала привилегированное место, о чем свидетельствовали все способы выражения чувств: поэзия, живопись, скульптура, — и находило оно воплощение в образе Прекрасной Дамы трубадуров и труверов, а также в образе Пресвятой Девы.

Абеляр сумел проявить себя истинным духовным наставником, поскольку ему удалось избавить Элоизу от чувства вины, весьма тяготившего ее. Ибо она не только считала себя виноватой («Да будет угодно Небу, чтобы я понесла за свой грех достойное наказание, чтобы могла принести достойное покаяние… чтобы те страдания, что претерпели вы в вашем теле, я, как было бы справедливо, претерпевала в уничижении души моей на протяжении всей жизни»), но она еще почти впадает в отчаяние, а это грех с точки зрения христианства. «Если действительно надобно показать во всей наготе слабость моего несчастнейшего и ничтожнейшего сердца, то я должна сказать, что не нахожу в себе такого раскаяния, которым могла бы умилостивить Господа, я не в силах удержаться от того, чтобы постоянно не обвинять Его в неумолимой и немилосердной жестокости из-за того оскорбления, коему вы подвергались, и я все более и более оскорбляю Его своим непокорным ропотом, ибо ропщу я против Его повелений — вместо того, чтобы пытаться своим раскаянием смягчить Его гнев. Разве можно сказать, что человек кается в грехах, как бы он ни умерщвлял свою плоть, если в душе его все еще сохраняются помыслы о грехе и если душа его еще пылает прежними страстями? Легко и приятно признаваться на исповеди в своих грехах и преступлениях, легко обвинять себя в них, легко даже подвергать свою плоть внешним истязаниям, но очень трудно вырвать свою душу из плена самых сладостных наслаждений».

Вот то зло, что живет в Элоизе, зло, которое она выставляет напоказ в следующем отрывке: «Любовные наслаждения, которым мы предавались вместе, были для меня столь сладостны, что я не могу заставить себя ни изгнать из моей памяти воспоминания о них, ни запретить себе любить вспоминать о них. Куда бы я ни обратила свой взор, они тотчас же являются перед моими очами и будят во мне желания. От этих призрачных видений меня не избавляет даже сон. Даже во время обедни, когда молитва должна быть особенно чистой, эти непристойные видения завладевают моим несчастным сердцем с такой силой, что я бываю более поглощена этими мерзкими гнусностями, чем молитвой. Я должна была бы сокрушаться и стенать по поводу содеянных мной ошибок и преступлений, я же вздыхаю о тех, что я не совершила и не могу уже совершить». А далее следует заключение: «Люди превозносят мое целомудрие, мою нравственную чистоту, а все потому, что не ведают о моем лицемерии». Страдания Абеляра прекратились, но Элоиза всем телом, и всем сердцем, и всей душой ощущает нестерпимую боль утраты, боль, причиняемую ей осознанием того, чего она лишилась.

И вновь здесь Абеляр выступает как замечательный духовный наставник, как руководитель человеческих душ. Неумолимо суровый тогда, когда жалобы Элоизы «истекали» через край чувственностью, столь же он выказывает доброту и понимание теперь, когда читает признания женщины, терзаемой угрызениями совести. В его ответе мы не найдем ни следа упреков или возмущения, а встретим лишь слова утешения: «Что касается вашего отказа принимать похвалы, расточаемые вам, то я его одобряю, вы тем самым показываете, что вы тем более достойны сих похвал». Он возвращается к теме понесенного им наказания и к теме Божественной милости и долго рассуждает о благотворности той внутренней борьбы, что происходит в душе Элоизы: «Господь одним ударом охладил во мне весь пыл сладострастия, сжигавший меня, ибо таков был эффект наказания, коему подверглось мое тело. Тем самым Господь уберег меня от грехопадения. Для вас же Господь, предоставив самой себе вашу молодость, оставив вашу душу во власти вечных искушений телесных страстей, для вас Господь уготовил терновый венец мученичества. Хоть вы и отказываетесь это слушать и хоть вы и запрещаете мне это говорить, однако же истина совершенно очевидна, и состоит она в следующем: тому, кто ведет борьбу неустанную, венец и принадлежит». И он предлагает Элоизе вступить в тот мистический брак, в котором соединяются достоинства, заслуги и страдания: «Я не сетую на то, что мои заслуги умаляются, в то время как ваши возрастают, ибо мы составляем единое целое во Христе; по закону о браке мы есть единое тело». Итак, видениям плотских утех, которые терзали Элоизу, как следовало из ее жалоб, Абеляр противопоставляет иную картину: картину добровольного мученичества, принятого ради блага двух супругов.

Выводы Абеляра полностью противоречат выводам Элоизы. Она заканчивала свое послание признанием совершенно откровенным: «Господу ведомо, что я на протяжении всей моей жизни до сего дня более всего опасалась оскорбить вас, нежели Его, и больше желаю угодить вам, чем Ему», — на что Абеляр отвечает: «Господь уже предуготовил условия, при коих мы должны вместе вернуться к Нему; действительно, если ранее нас бы не соединили узы брака в единое целое, то вы, после моего удаления от мира, под влиянием советов ваших родных и под воздействием притягательной силы телесных наслаждений, остались бы в миру. Удостоверьтесь же в том, как Господь позаботился о нас».

Неважно, чего они желали оба, — Господь привел их туда, куда они сами бы не попали…

Абеляр не ограничивается увещеваниями. Он был слишком типичным представителем своей эпохи, чтобы не призвать Элоизу последовать чьему-либо примеру; себя он охотно сравнивал с Оригеном и в данном письме возвращается к этому сравнению. Ориген был евнухом; как гласит легенда, он сам изуродовал свое тело, восприняв буквально фразу из Евангелия, где говорится о тех, кто сделался евнухом «для Царства Божия». Что касается Элоизы, то ей Абеляр напоминает о том, что ее имя есть одно из Божественных имен: «Неким священным предзнаменованием, связанным с вашим именем, Господь отметил вас особым для Небес знаком, назвав вас Элоизой, то есть именем, созвучным с одним из Его имен, Элои».

Письмо свое Абеляр завершает настоятельным требованием, чтобы Элоиза обращалась к Небесам с молитвой о нем, Абеляре, хотя она и не считает себя достойной столь почетного поручения; далее он приводит текст молитвы.

Молитва эта слишком характерна, чтобы мы могли пренебречь ею.

«Господи, Ты, который с самого начала сотворения мира создал женщину из ребра мужчины и установил великое таинство брака, Ты, оказавший женщине честь и вознесший ее на такую высоту, Ты, снизошедший к просьбе женщины и творивший чудеса во время свадьбы в Кане Галилейской, Ты, Своей волей даровавший мне исцеление от моей невоздержанности и слабости, не отвергай молитв Твоей служанки. Я униженно изливаю их у ног Твоих, о Божественный Владыка, чтобы Ты простил грехи мне и моему возлюбленному. Прости, о Господь Доброты… нет, что я говорю?! Прости, о Ты, кто есть сама Доброта, прости нам наши столь великие преступления, и пусть Твое бесконечное несказанное милосердие будет равно множественности наших грехов. Ты соединил нас, Господи, и Ты разлучил нас, когда на то была Твоя воля. Так заверши же сегодня милосердно и с состраданием то, что Ты милосердно и с состраданием начал. Соедини тех, кого Ты разлучил на один день в этом мире, соедини их в Себе навечно на Небесах, о Ты — наша надежда, Ты — наш удел, Ты — наше упование, Ты — наше утешение, да будешь Ты благословен во веки веков. Аминь».

Именно этой молитвой завершается этот взрыв любви, так как любовная переписка закончилась вторым ответным посланием Абеляра. Вообще-то это было вполне в духе времени… Разве самые известные, самые прославленные трубадуры не заканчивали свои дни в аббатствах? Бернар де Вентадорн — в аббатстве Далон, где в конце своей бурной жизни нашел себе убежище и покой Бертран де Борн; Пейр Овернский — в аббатстве Гранмон, Фульхерий Марсельский — в Тороне, откуда он отправился в Тулузу, чтобы занять кресло епископа; и здесь мы упомянули только самых известных…

Духу того времени соответствуют и обращения, которыми начинаются эти послания; по ним одним, даже если бы оказались утрачены тексты самих посланий, можно было бы судить об их содержании. В тот период существовало совершенно особое искусство речи. В качестве терминов выбирали тогда слова, выразительные сами по себе, а это требовало определенного постижения искусства слова, что проявлялось даже в повседневной жизни, например в форме прозвищ: так, одного короля Англии в народе называли Бо-Клерком (красивым клириком), другого — Кур-Мантелем (коротким плащом), а третьего — Плантагенетом (от латинского названия дрока — Planta genista — так как основатель династии Плантагенетов Готфрид Красивый любил украшать свой шлем веточкой дрока). Прозвище служило характеристикой того или иного человека в разговорной речи, подобно тому, как в письме личность бывала засвидетельствована печатью, а на турнире рыцаря характеризовали его доспехи, украшенные родовым гербом. Привычка давать прозвища, сегодня практически исчезнувшая, изжитая, до недавнего времени еще существовала во Франции в сельской местности; можно смело утверждать, что эта черта средневековой жизни все же сохранилась и в наши дни, потому что прежние прозвища превратились в наши фамилии.

Развитию искусства языка в том, что касается сочинений XII века, способствовали лаконичность и поэтичность распространенного тогда латинского языка (так называемой народной латыни), который очень сильно отличался от латыни классической. Вот откуда Элоиза черпает свои столь многозначительные, столь красноречивые, очень краткие выражения, которые даже Октав Греар, несмотря на всю свою искушенность и свой талант в искусстве перевода, сумел в точности передать только при помощи очень длинных и развернутых описаний.

Обращение в первом письме — своеобразный маленький шедевр, ибо каждое слово заключает в себе как бы эхо, отзвук одного из эпизодов очень печальной жизненной истории:

Domino suo, imo patri; Conjugi suo, imo fratri; ancilla sua, imo filia; ipsius uxor, imo soror; Abélardo Heloissa. Господину, или, вернее, отцу; супругу, или, вернее, брату; его служанка, или, вернее, дочь,  его супруга, или, вернее, сестра; Абеляру Элоиза.

Невозможно более точно определить и описать положение Абеляра и Элоизы по отношению друг к другу, как в плане духовном, так и в плане житейском.

Но обращение Абеляра не менее многозначительно:

Heloisse dilektissime sorori sue in Christo, Abélardus frater ejus in ipso. Элоизе, дражайшей сестре во Христе, Абеляр, ее брат во Христе.

На страстный призыв Абеляр отвечал четко сформулированной «программой дальнейших действий»: речь шла не о том, чтобы пристально смотреть друг на друга, не отводя глаз, но чтобы смотреть обоим в одном направлении, ибо таково было предопределение относительно этой супружеской пары, которую они теперь составляли и должны были составлять впредь. Но так как Элоиза еще не могла смириться с таким предопределением, она начинает второе письмо так: «Unico suo post Christum unica sua in Christo» — «Своему единственному после Христа, его единственная во Христе». Чтобы понять истинное значение этой фразы, надо несколько расширить значение каждого термина, и тогда получится вот что: «Тому, кто является для нее всем после Иисуса Христа, та, кто целиком принадлежит ему во Христе», но вторую половину этой фразы можно трактовать и так: «Та, что есть все для него во Христе». По сути это означает одно: полное принятие Христа. Да, Элоиза и Абеляр верили в Бога, верили оба; они были представителями эпохи, в которой нормальное существование подчиняется требованиям веры в Христа.

Письма эти представляют для нас такой интерес именно потому, что они очень близки нам, потому что они в своей совокупности настолько человечны, что их авторы стали в нашем представлении образами типичных Возлюбленного и Возлюбленной, Любовника и Любовницы. Но вернемся к Элоизе… Элоиза хочет напомнить Абеляру, что она должна быть для него всем, точно так, как он — все для нее. На что Абеляр отвечает: «Sponse Christi servus ejusdem», что значит: «Супруге Христа — служитель Христа».

Такой ответ на притязание женщины делает для нас явственным и ощутимым всю драматичность конфликта, лежащего в основе существования супружеской пары, в основе существования двоих. Здесь мы можем вспомнить целый сонм образов и картин, широко известных в XII веке, которые служили иллюстрацией для развития темы числа «два», числа «гнусного», «гадкого» «мерзкого», то есть пользовавшегося дурной славой, числа, предполагавшего и требовавшего противостояния, борьбы, непокорности. Если мы возьмем Библию, а именно Книгу Бытия, то обнаружим, что уже на второй день сотворения мира возникает «раздвоение», разделение: «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью». И во второй день творения Бог не сказал, что «это хорошо». Абеляр это подчеркивает (как, впрочем, это делают все современные комментаторы Первой книги Моисеевой) в своем «Гексамероне», представляющем собой комментарий к Книге Бытия и написанном по просьбе Элоизы: «Надобно отметить, что про тот день не сказано: „И увидел Бог, что это хорошо“, как сказано про другие дни». Вместе с разделением воды на два вида, на ту, что под твердью, и на ту, что над твердью, как бы появляются все будущие расколы, все раздоры, все противоречия и противопоставления… все «двойственности», все «дуэли», что будут иметь место в будущем. И внутри каждой супружеской пары, вообще каждой пары, будет вновь и вновь вспыхивать «первородный» конфликт, будет происходить извечная «дуэль», и конфликт этот на то короткое время, когда супруги (или мужчина и женщина, составляющие пару) оказываются «единым целым во плоти», а затем конфликт этот будет преодолен, когда появится ребенок, тот, кто притянет к себе взгляды этих двоих, прежде устремленные друг на друга; вот таким образом в супружеской паре устанавливается гармония. Для Элоизы и Абеляра гармония могла возникнуть и установиться (и Абеляр это понял сразу же) только тогда, когда их взгляды оторвутся от них самих и устремятся в другом направлении, то есть к Богу.

Патетический дуэт вполне мог бы и должен бы на этом завершиться. Элоиза пожелала его продолжить, но в третьем письме она выказывает свое смирение и как бы готовность следовать той «программе», что предначертал ей супруг, ставший ее духовным наставником. Итак, она пишет «Domino specialiter, tua singualiter», что можно перевести как «Принадлежащая Господу по роду, и тебе как личности». Здесь она вспоминает о диалектике и без особого труда находит нужные категории, мыслить которыми научил ее наставник и ее повелитель; чтобы ему угодить, она вновь становится аббатисой, и раз уж он того требует, отныне с ним будет говорить аббатиса Параклета.

«Чтобы ты не мог в чем бы то ни было обвинять меня в неповиновении и непокорности, я накинула на мое желание выразить мои чувства, всегда готовые выплеснуться наружу, узду твоей защиты. Изливая слова при помощи пера, я по крайней мере смогу остановить то, что в наших отношениях при личных встречах было бы трудно, да нет, что я говорю, было бы невозможно предвидеть и предотвратить. Действительно, нет ничего, что было бы менее нам подвластно, чем наше сердце, и мы вынуждены в большей степени ему подчиняться, чем можем им управлять и ему приказывать. Когда сердечные привязанности терзают нас, нет никого, кто мог бы сдержать их столь внезапные всплески и взрывы, которые тем легче воплощаются в движения и претворяются в слова, чем быстрее совершаются эти приводящие в восторг и эти доводящие до исступления порывы чувств… Итак, я буду силой удерживать мою руку и не позволю ей ничего, кроме того, что мои уста не смогут не сказать. Да будет угодно Господу, чтобы мое страждущее и скорбящее сердце было столь же расположено подчиниться мне, как и мое перо». Это нечто совсем иное, чем холодное молчание или непокорность, это желание преодолеть самое себя, доводящее до героизма в самопожертвовании. Сознательно и решительно Элоиза будет впредь принуждать к молчанию свои чувства, которые она не может искоренить, а так как она опасается самой себя и не доверяет себе, ей придется приложить немалые усилия, чтобы себя контролировать.

Но дело не обойдется без последней просьбы. И в этом Элоиза не испытывает угрызений совести, у нее нет чувства, будто она требует чего-то большего, на что имеет право, и она уверена — Абеляр должен осознавать, что имеет некие обязательства перед ней, и потому должен ответить на ее послание. Кстати, разберемся, не получила ли Элоиза в конце концов то, что она желала? Ведь после чтения «Истории моих бедствий» она пожелала, как она сейчас пишет, вступить в контакт душа с душой, сердце с сердцем с тем, кого она продолжала любить и обмениваться с ним письмами и чувствами, и хотя сей «обмен» и не совершился в том виде, в каком ей бы хотелось, но все же он происходил. Абеляр ей ответил, он был вынужден ради нее забыть о своей немоте и нарушить свое молчание, именно за молчание она его с такой горячностью упрекала. Она заставила его вспомнить о прошлом, столь дорогом ее сердцу. На последнее письмо Элоизы Абеляр также должен был ответить, ибо Элоиза обращалась к нему с вопросами о том, что составляло суть ее настоящего и будущего. «Мы все, служительницы Иисуса Христа и дочери Иисуса Христа, — пишет она от имени сообщества, которым руководит, — обращаемся с мольбой сегодня к твоей отеческой доброте, дабы ты согласился даровать нам две вещи, в коих мы ощущаем совершенную необходимость: первое, о чем мы просим, так это о том, чтобы ты поведал нам, откуда происходит наш монашеский орден и каков наш символ веры; второе, о чем мы просим, чтобы ты даровал нам устав и направил нам его текст; пусть свод сих правил будет специально предназначен для женщин и определяет окончательно состояние нашего общества и вид одеяния, которое мы должны носить, о чем ни один из святых отцов Церкви, насколько нам известно, не позаботился. Именно из-за отсутствия подобного устава сегодня мужчины и женщины в монастырях подчиняются одним и тем же правилам, так что тяжесть одинакового гнета принужден нести слабый пол наравне с сильным полом. Вплоть до сего дня мужчины и женщины в равной мере подчиняются уставу Святого Бенедикта, хотя совершенно очевидно, что правила эти были составлены только для мужчин и могут соблюдаться лишь мужчинами…»

Молчание, которое Элоиза хранила после завершения любовной переписки, — это всего лишь «литературный факт». Кроме этого письма, чей тон разительно отличается от тона предыдущих, мы располагаем иными свидетельствами того, что между аббатисой Параклета и Абеляром, игравшим роль духовного наставника, долгое время поддерживались определенные отношения и осуществлялся обмен посланиями: после двух писем, в которых был изложен монастырский устав, последовали еще и гимны, которые Элоиза попросила сочинить Абеляра, дабы исполнять их на различных «этапах» литургии; были сочинены еще и проповеди — их потребовала от Абеляра Элоиза по случаю возведения зданий монастыря; еще более глубокие взаимоотношения установились между ними во времена бурь и потрясений, которыми будут отмечены последние годы жизни Абеляра, и связующая нить не оборвалась даже после его смерти. Таким образом, можно сказать, что вся жизнь Элоизы была озарена светом Абеляра, на протяжении всей жизни он руководил ею и наставлял ее, вел ее за собой. Отныне и впредь объединены были эти двое общим желанием, общей волей; Элоиза успокоилась, получив от него то внимание и ту заботу, которые, как она считала, он обязан был выказать по отношению к ней, а Абеляр добился, чтобы все это внимание и вся эта забота укрепляли и ее и его в служении Господу.

Кое-какие дошедшие до нас свидетельства (гимны, сочиненные Абеляром, устав монастыря, им написанный) приоткрывают завесу тайны над жизнью Элоизы в Параклете. Те жалкие руины, что «дожили» до наших дней, не позволяют нам воссоздать фон ее существования. Там, где располагался монастырь, сейчас находится мрачное толстостенное здание с башенками, но возведено оно гораздо позднее, и только один сводчатый зал мог, пожалуй, быть построен во времена Элоизы; однако кое-что все же осталось неизменным: пейзаж и атмосфера этого довольно сурового уголка сельской местности, где чередуются поля и леса, по которым текут небольшие речушки и теряются в зарослях крошечные озерца; по осени и озер, и просто больших луж там становится больше и больше, в них отражается чудесное, ясное небо Шампани, а закаты там прекрасны и прозрачны, и горизонт залит нежным розовым светом.

На этом фоне «романтической гравюры» легко представить себе, как льются звуки монашеских песнопений; эти песнопения определяют весь ход, весь режим жизни монахинь, день начинается и завершается этими песнопениями, меняющимися в зависимости от времени суток и времени года. Огромные усилия, необходимые для сочинения гимнов, свидетельствуют о том, какое большое внимание Абеляр уделял молитве, которую надо было петь, а не просто проговаривать; и забыть об этой части его творчества означало бы его в каком-то смысле предать; наследие его очень велико: более 140 гимнов, созданных для того, чтобы подчеркнуть значение каждой фазы церковной службы. Все они наполнены реминисценциями, отсылающими к Священному Писанию, все они созданы на основе Библии и богатств церковной доктрины, многие из них отличаются совершенством размера и ритма и большой поэтической силой, как, например, знаменитый гимн «О, quanta qualia», предназначавшийся для исполнения во время субботней вечери, или гимн для первой всенощной службы в Рождество. Венцом поэтического творчества Абеляра с полным на то основанием можно назвать шесть его знаменитых «плачей», в которых слышатся отзвуки его собственной печальной истории, его и Элоизы; создавая их, автор вдохновлялся сюжетами из Библии, они были очень широко известны, и, как отмечено недавно исследователями, мелодия одного из этих «плачей», а именно «Плача подруг дочери Иеффая» (о ней речь шла выше), послужила основой для создания песнопения на старофранцузском языке — «песнопения девственниц», чрезвычайно популярного в XIII–XIV веках; таким образом, мелодия, сочиненная Абеляром, была у всех на устах и сто лет спустя после его смерти.

В уставе, написанном Абеляром для Параклета, той из монахинь, которой было доверено руководство хором, поручалось и обучение более юных сестер и послушниц; сочетание подобных обязанностей вполне отвечало духу времени, когда вообще всякое обучение начиналось с пения.

«Она научит других петь, читать, писать и записывать музыку, она также будет хранительницей библиотеки, она будет выдавать и принимать книги, станет заботиться о рукописях и о миниатюрах, украшающих эти рукописи». Устав Параклета, составленный Абеляром для этого монастыря, как о том и просила Элоиза, представляет собой устав Святого Бенедикта, но только специально «приспособленный» для женского монастыря, то есть с учетом нужд и особенностей женщин, с учетом их духовных запросов. Элоиза не раз высказывала пожелания относительно устава: надо учитывать особенности женского организма, и монахиням не следует выполнять непосильные работы (к примеру, обрабатывать землю, к чему обязывал монахов святой Бенедикт), излишним является и чтение чересчур длинных молитв, — это приводит к изнурению; так, Элоиза считала, что достаточно было бы «разделить» Псалтирь по дням недели таким образом, чтобы ни один псалом не читался дважды; она также выражала пожелание, чтобы устав предусматривал некоторое смягчение строгости «режима» повседневной жизни обители: чтобы было дозволено есть мясо и понемногу пить вино и т. д. Ее просьбы свидетельствуют об определенной умеренности — это составляет разительный контраст с тем, что нам известно о ее характере, чрезвычайно страстном; свидетельствует это и

о ее способности и склонности выполнять те обязательства, которые она взяла на себя, став аббатисой Параклета. «Да будет угодно Господу, чтобы наша вера вознесла нас на высоту Евангелия, но не позволила нам испытывать желание превзойти эту высоту; да не будем мы иметь честолюбивых помыслов быть более чем христианками».

Отвечая на это пожелание, Абеляр в свой черед проявляет великую мудрость: в его уставе не содержится никаких чрезвычайных требований относительно аскетического образа жизни. В уставе предусмотрено, что монахиням положено носить во все времена года черные шерстяные платья, а также полотняную рубашку, панталоны и мягкие туфли; еще они смогут носить «шкуру ягненка» и черный плащ; в дортуаре монахинь будут стоять постели с матрасами, с обычными подушками и подушками в виде валиков, с одеялами шерстяными и стегаными. Монахиням по уставу полагалось вставать довольно рано, чтобы присутствовать на заутрене и петь псалмы, но бодрствование и сон чередовались через равные промежутки времени, чтобы периоды бодрствования не были обременительны для организма. Что же касается пищи, то предписания Абеляра исполнены здравого смысла: «Если мы отказываемся от мяса, то будет ли это большой заслугой, если наши столы в то же время ломятся от других блюд? Мы за большие деньги покупаем разнообразную рыбу… словно качество, а не излишнее количество продуктов составляет суть грехопадения… Что нужно для этой быстротечной преходящей жизни? Не желать и не добиваться изысканности и высокого качества продуктов, а довольствоваться тем, что имеешь под рукой». Кстати, устав Абеляра ничем особым не отличается от уставов многих монастырей; самое необычное, что можно в нем найти, это особенности, свидетельствующие о приверженности его автора законам разума и логики, например следующее положение: «Мы категорически запрещаем отдавать предпочтение обычаю, а не разуму, а также запрещаем отстаивать какое-либо мнение или сохранять что-то в неизменном виде по той причине, что таков обычай, а не по той причине, что это разумно. Нужно сообразовываться с тем, что представляется нам хорошим, а не с тем, что принято и освящено обычаем».

Следует отметить, что, создавая устав Параклета, Абеляр не проявил отчаянной новаторской храбрости и дерзости подобно своему соотечественнику Роберту д’Арбрисселю, ведь тот при создании монашеского ордена Фонтевро предусмотрел существование «двойных» монастырей, то есть монастырей, где проживали — в строгой изоляции друг от друга, само собой разумеется, — монахи и монахини; управляли такими монастырями аббатисы; правда, в то время орден Фонтевро был далеко не единственным, где существовали, по сути, смешанные монастыри; такие обители были весьма многочисленны в краях, населенных по преимуществу кельтами, то есть в Англии и Ирландии.

В оправдание Абеляру скажем, что он в своем уставе предусмотрел существование неподалеку от Параклета мужского монастыря, его монахи и послушники должны будут оказывать некоторые услуги и помощь женскому монастырю при отправлении церковных служб и при проведении работ, требующих мужской силы. Он добавляет: «Мы желаем, чтобы женские монастыри всегда оставались в подчинении у мужских монастырей — чтобы братья заботились о сестрах, чтобы один аббат возглавлял как отец духовный обе обители, чтобы он пекся об их нуждах, чтобы во Христе у двух стад была одна овчарня и единый пастух, то бишь пастырь». Правда, далее он поправляет сам себя: «Мы желаем, чтобы аббат осуществлял руководство сестрами, но таким образом, чтобы он признавал супруг Христовых выше себя, то есть своими повелительницами, а себя — их слугой, и чтобы он находил радость не в управлении ими и не в отдаче им приказаний, а в служении им».

Можно было ожидать, что Абеляр — преподаватель по призванию, привыкший наставлять и обучать в школах, уделит особое внимание обучению и порекомендует монахиням проявлять истинное рвение в учении. По сему поводу он обращается к авторитету святого Иеронима, требовавшего от женщин, объединившихся вокруг Паулы в Вифлееме для ведения монашеской жизни, чтобы они изучали Священное Писание. «Учитывая то, что один из отцов Церкви, сей великий ученый муж, и эти святые женщины проявляли столь великое рвение в изучении Священного Писания, я призываю вас без промедления приступить к тому же, так как вы сейчас имеете возможность этим заниматься, и так как ваша матушка-настоятельница обладает познаниями в трех языках (греческий, латинский и еврейский), я выражаю пожелание, чтобы вы изучили Священное Писание наилучшим образом, дабы все, что могло бы породить какие бы то ни было сомнения из-за несовершенства различных переводов, вы смогли бы разъяснить и растолковать. Сама надпись на кресте Господа нашего, сделанная на еврейском, греческом и латинском языках, как мне кажется, словно бы предвосхищает подобные пожелания, вполне уместные, ибо знания этих языков в лоне Церкви должны быть распространены повсюду, поскольку текст Ветхого и Нового Заветов написан на этих языках. Вы можете, не совершая длительного путешествия и не делая больших затрат, обучаться им… как я уже сказал, у вашей матушки достаточно познаний в этих дисциплинах».

Первые шаги Параклета были очень неуверенными, и можно смело утверждать, что в самом начале жизнь монастыря была бедна и полна лишений, чему свидетелем стал сам Абеляр. Монахини нашли там, вероятно, только лишь хижины из тростника, сооруженные учениками Абеляра, а также возведенную ими часовенку; возможно, эта часовенка стояла на том же самом месте, где сегодня находится часовня, отмечающая предположительное захоронение останков Абеляра и Элоизы. Картулярий Параклета, сохранившийся до нашего времени, свидетельствует о том, что имущество монастыря постепенно неуклонно увеличивалось. В 1134 году епископ Меленский Манассес выделил несколько десятин в его диоцезе, на «облегчение, хотя бы частичное, крайней нищеты бедных служительниц Христа, благочестиво служащих ему в Параклете». Позднее, в 1140 году, как явствует из картулярия, монастырь был в больших долгах; однако уже 1 ноября 1147 года, когда папский легат в Шалоне от имени папы Евгения III подтвердил права Параклета на его имущество, он зачитал весьма внушительный список; как свойственно той эпохе, речь шла о множестве разнообразных привилегий монастыря: это право пользования лесами Куживо, Пуи, Марсильи и Шармуа, состоявшее не только в возможности пасти там стада, но и в возможности брать лес, необходимый для строительства; право получать пять су в качестве уплаты за пользование мостом в Бодемане; два сетье (то есть площадь, которую можно засеять двумя сетье зерна) во владениях Готье де Курсемена; двенадцать денье из чинша (поземельного оброка), выплачиваемого за пастбища Тьерри Гоэреля; один мюи овса и двадцать куриц, что жертвует Маргарита, виконтесса де Мароль и прочее. Имелись и более существенные пожертвования: мельница, дом, виноградники и луга, обрабатываемые поля, составлявшие довольно обширные владения.

Покровители монахинь из Параклета были люди очень и очень влиятельные, например сам граф Шампани Тибо даровал им ежегодно по одному мюи пшеницы, рыбу со своих рыбных промыслов около мельниц у Пон-сюр-Сен, а также шестнадцать сетье, засевавшихся злаками, около Мулен-де-л’Этан. Множество мелких владетельных сеньоров-рыцарей поспособствовали обогащению и процветанию монастыря своими пожертвованиями подобно некоему Арпену из Мери-сюр-Сен и неким Феликсу или Эмэ, а также тем безымянным, которых просто обозначили под понятием «множество» без дальнейших пояснений; многие простолюдины подобно жене Пайена-седельщика пожертвовали монастырю свое имущество: дом в Провене и три су поземельного оброка в Лизине. Похоже, что монахиням из Параклета благоволили, так сказать, и церковники: среди даров, ими полученных, есть, к примеру, дар архиепископа Сансского Генриха (у которого было весьма примечательное прозвище «Sanglier», каковое можно перевести, как «кабан», «нелюдим», «бирюк»), так вот, он даровал Параклету свою десятину в Лизине и часть десятины в Кюшармуа; архиепископ Труаский Аттон даровал сестрам во Христе половину своей десятины в Сент-Обене, а также половину свечей в день Сретения Господня (2 февраля); следуя примеру этих иерархов Церкви, многие священнослужители делали пожертвования монастырю, их имена значатся в списке донаторов: среди них Гондри из Тренеля, пожертвовавший участок, унаследованный от отца, а также священник из Периньи-ла-Роз по имени Пьер, пожертвовавший дом и виноградник.

Некоторыми приобретениями или пожертвованиями Параклет был обязан женщинам, принявшим в нем постриг. Так, некий Талон и его жена Аделаида подарили Параклету половину мельницы в Кревкере и виноградники, а также поземельный налог в размере сорока су, собранный то ли в Провене, то ли в Лизине; произошло это в 1133 году, когда Гермелина, сестра Аделаиды, дала в Параклете монашеский обет; очевидно, что монастырь начал пополняться монахинями за счет местных женщин; еще одну десятину даровали Параклету рыцарь Рауль Жельяк и его жена Элизабет, когда монашеское покрывало надела на себя одна из их племянниц.

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что Элоиза управляла монастырем превосходно; она была аббатисой бдительной, предусмотрительной и прозорливой, неустанно заботилась о благе и доброй славе своего монастыря, и вскоре этот монастырь, основанный в столь неблагоприятных условиях (ведь монахинями в нем стали те, кто был изгнан из своей прежней обители), стал пользоваться всеобщим уважением и милостями высокопоставленных особ. Сам король Людовик VI облагодетельствовал Параклет своими дарами. Не следует упрекать Абеляра в преувеличении, когда он описывает быстрый подъем Параклета.

«Господь соблаговолил даровать нашей дорогой сестре, возглавлявшей сообщество сестер, свою милость, способствовавшую тому, что она обрела благорасположение всех. Епископы любили ее как дочь, аббаты — как сестру, миряне — как свою мать; все равно восхищались ее благочестием, ее мудростью, ее несравненным терпением и ее мягкостью. Чем реже она показывалась на люди, уединившись в своей келье, чтобы погрузиться в размышления и молитвы, с тем большим пылом все жаждали видеть ее и выслушивать ее наставления».

Упоминание о том, что «все жаждали видеть ее и выслушивать ее наставления» означает, что в Параклете в ту эпоху, как и во всяком монастыре, принимали посетителей; это могли быть бедняки-просители, паломники или бродяги, — встречать их должна была монахиня-привратница, она же распределяла среди них милостыню, однако ноги мыть им приходили аббатиса или другие сестры; посещали монастырь и местные жители, а также время от времени наезжали туда священнослужители и иерархи Церкви.

Однажды весь монастырь пришел в большое волнение: сам Бернар Клервоский известил аббатису о своем скором приезде. Он был там принят не как простой смертный, а как «ангел небесный»; он, несомненно, провел в монастыре целый день, к великой радости монахинь, жаждавших услышать его поучения. Вероятно, одна деталь сильно поразила Бернара: не без удивления он услышал, как монахини Параклета читали «Отче наш»: вместо того, чтобы говорить «хлеб наш насущный дай нам на сей день», в Параклете произносили: «хлеб наш сверхсущий дай нам сегодня». Изумленный таким выражением Бернар расспросил аббатису, почему они говорят не так, как принято, и Элоиза, несомненно, должна была сказать ему в ответ, что подобная формулировка усвоена ими от Абеляра. Бернар, казалось, удовольствовался таким ответом и дальнейших последствий этот вопрос вроде бы не повлек.

Но некоторое время спустя Абеляр сам посетил монастырь, и Элоиза ему конфиденциально сообщила, что аббат Клерво, как ей показалось, был удивлен тем, что монахини Параклета нарушают общепринятую традицию. Абеляр тотчас же взялся за перо. Тон письма, адресованного Абеляром Бернару Клервоскому, был, как это ни странно, довольно резок. Впрочем, начиналось письмо достаточно почтительно: «Подумав, что сей обычай происходит от меня, вы могли счесть меня зачинщиком некоего новшества; и я решил написать вам и разъяснить мои доводы на сей счет, будучи крайне раздосадован на себя за то, что вопреки своей воле хоть чем-то задел и обидел вас, и пенял бы себе из-за вас более, чем из-за кого бы то ни было», но далее тон послания меняется. Абеляр указывает на источник, откуда он почерпнул это выражение, а также приводит и аргумент в пользу этого новшества. Он указывает на то, что святой Григорий Великий, Григорий VII, подчеркивал, что Господь сказал: «Я есмь истина», а не: «Я есмь обычай». Затем, все более распаляясь, Абеляр не без горячности принялся упрекать аббата Клерво в том, что тот и сам в каком-то смысле является новатором: «Вы тоже вопреки обычаю, бытующему как среди клириков, так и среди монахов, издавна и по сей день стали проводить богослужения у вас в монастыре по-новому, в соответствии с новыми положениями, и вы из-за этого не считаете себя виновным, преступником… Если говорить о том, какие обычаи вы нарушили, то позвольте напомнить вам, что вы пренебрегли теми гимнами, что принято исполнять при богослужениях, и ввели такие, коих мы прежде никогда не слышали и каковые были неведомы почти во всех церквях… Поразительная вещь: тогда как вы посвятили все ваши молельни памяти Богоматери, вы, однако же, не отмечаете в них торжественными службами ни один из ее праздников и ни один из дней иных святых. Вы почти исключили из вашей практики столь почитаемый обычай проводить торжественные процессии. Вы не только продолжаете петь „аллилуйя“ во время службы в первое из трех воскресений до Великого поста вопреки обычаю, бытующему в лоне Церкви, но в вашем монастыре „аллилуйя“ поют и в дни Великого поста!»

Затем Абеляр принимается требовать и для себя права вводить всяческие новшества: «Действительно, Тот, Кто хотел, чтобы Его прославляли на всех языках, Тот желал и почитал необходимым, чтобы Ему служили различными способами и путем различных богослужений поклонялись Ему… Я не пытаюсь никого уверить в том, что надобно следовать в этом моему примеру… Что касается меня, то я буду сохранять эти слова в неизменном виде, а также их смысл столько, сколько будет в моих силах».

Мы не располагаем никакими сведениями о том, что Бернар ответил на это письмо, в котором, кстати, не содержится ни одного намека на полемику, завязавшуюся между этими двумя выдающимися деятелями Церкви; вероятно, письмо это было написано некоторое время спустя после их первой встречи, когда Бернар и Абеляр — аббаты двух монастырей — присутствовали 20 января 1131 года на освящении папой Иннокентием II главного алтаря в соборе в Мориньи.

Но если рассматривать это письмо на фоне всей истории жизни Абеляра, письмо, так и оставшееся без ответа, письмо, в котором он сам первый открыл огонь по возможному противнику и в котором он явно кое-что преувеличил, хотя, по сути, повод для столь яростной атаки был в общем-то ничтожный, то можно сказать, что это послание выглядит своеобразной прелюдией к более острой и гораздо более серьезной полемике.

«О суетная бесполезная роса, которую ты ценишь столь высоко! Тебе неведомо, будешь ли ты завтра жив. Эта плотская слава, коей ты так желаешь, в Священном Писании названа плевелами, что ветер рассеивает подобно легкой соломе». (Из поэмы, приписываемой Абеляру).

«О моя сестра Элоиза, которая мне была дорога в миру и которая мне сегодня очень дорога во Христе, это логика сделала меня ненавистным для мира».

Такой констатацией факта открывается своеобразный символ веры Абеляра, написанный, как мы увидим, в обстоятельствах весьма драматических, — очевидно, что Абеляр совершенно здраво и ясно судил о своем творчестве и о тех ответных реакциях, которые оно породило.

Однако отметим, что на протяжении довольно долгих лет Абеляр имел возможность в полнейшем спокойствии преподавать на холме Святой Женевьевы, куда он все же смог вернуться. Вероятно, уже в 1133 году и никак не позднее 1136 года он встретился с привычной «аудиторией» и, как прежде, стал вызывать восторги учеников. Мы располагаем свидетельством, точно датируемым, англичанина Иоанна Солсберийского, прослушавшего у Абеляра курс и заявившего, что «вынужденный отъезд из Парижа показался ему слишком преждевременным», то есть таким образом выразившего сожаление по поводу того, что он не мог долее слушать поучения Абеляра.

Скорее всего, в тот период и были созданы Абеляром два небольших по объему научных труда, затрагивавших сферу нравственности: «Этика, или Познай самого себя» и «Комментарий к „Посланию к римлянам“». Не входя в подробное рассмотрение этих работ, отметим только, что в то время подобные сочинения были обречены на неуспех. Разве сам Абеляр не выдвигал предположения, что всего лишь интенция (то есть намерение, умысел) уже есть преступление? Это было равносильно отрицанию того, что грех сопряжен со скандалом, позором и соблазном окружающих, и подобная, слишком явно подчеркнутая позиция не могла вызвать симпатию в те времена, когда вина за преступление, ошибку или грех возлагалась не только на индивидуума. В ту эпоху отношения между отдельной личностью и группой были столь тесными, что всякое сообщество считало себя запятнанным преступлением, ошибкой или грехом одного из своих членов, вот почему скандал и позор выглядели в глазах общества столь же серьезными, как и сами преступление или грех. Индивидуалистический характер нравственности Абеляра долгое время подвергался рассмотрению и обсуждению в трактатах об этике, как и вопрос о том, какое значение он придавал наказанию и покаянию.

Вполне возможно, что именно в тот период Абеляр создал трактат, так и оставшийся незаконченным: «Диалог между философом, иудеем и христианином». Этот труд весьма характерен для того состояния ума и духа, в котором пребывал Абеляр. Автор рассказывает, что однажды ночью было ему видение:…пришли к нему три человека, каждый из них шел своим путем, и вот они ему говорят: «Все мы равно признаем единого Бога, но весьма разными способами поклоняемся Ему, а также у нас различный образ жизни. Один из нас — язычник, из тех, кого называют философами и кто довольствуется естественным законом; другие же двое живут согласно Писанию, один из них — иудей, второй — христианин. Долгое время мы сравнивали различные стороны наших вер и долго спорили. Чтобы покончить с этим, мы решили прибегнуть к твоему суду». Поначалу Абеляр дает слово Философу, ему и принадлежит инициатива постановки каждого вопроса, требующего рассмотрения, ибо, как он сам говорит, «самым высшим благом для философов является поиск и исследование истины путем рассуждения и следование во всем не мнению людей, а доводам рассудка». Этот философ, по его словам, решив принять ту веру, что покажется ему наиболее разумной, изучил доктрину иудеев, а затем и вероучение христиан. И вот теперь, когда каждый из них должным образом подготовил свои аргументы, они полагаются на суждение Абеляра. Абеляр же с тем немного наивным самодовольством, что никогда его не покидало, пользуется удобным случаем, чтобы вложить в уста своего собеседника льстивую похвалу самому себе: «Поскольку ты, как гласит молва, в равной мере обладаешь и остротой ума, и большими знаниями обоих Писаний, постольку ты сумеешь, это очевидно, подняться на высоту сего суждения… В действительности каждому известны и проницательность твоего ума, и богатство сокровищницы твоей памяти сентенциями как философскими, так и божественными (и богатство это намного больше того богатства, что обычно изучают в школах); и совершенно очевидно, что ты превзошел всех других учителей в изучении наук, как светских, так и теологических. И доказательством тому для нас служит тот замечательный труд по теологии, который зависть не смогла вынести и который она оказалась неспособна уничтожить, и который она, подвергая его гонениям, еще более прославила».

Без сомнения, Пьер Абеляр считал себя сведущим более всякого другого мыслителя-христианина в любом вопросе, имеющем касательство ко взаимоотношениям веры и разума.

Однако некоторые его современники были весьма далеки от того, чтобы разделять подобное мнение.

«Я испытываю смущение, я, ничтожнейший, последний из людей, оттого, что принужден обращаться к вам, моим владыкам и отцам. Ваш долг состоит в том, чтобы высказаться, но вы храните молчание по поводу дела наиважнейшего, затрагивающего интересы общего блага всех истинно верующих. Могу ли я молчать, когда вижу те опасности, коим подвергается вера нашей общей надежды, та вера, что Иисус Христос освятил собственной кровью, для защиты коей проливали свою кровь апостолы и мученики, вера, которая трудами и усилиями ученых святых мужей сохранена нам чистой и незапятнанной вплоть до злосчастных дней, когда мы живем, и никто не противится этим опасностям? Да, я томлюсь и чахну от боли, грызущей меня изнутри, и сердце мое сжимается и сокрушается, для облегчения такого состояния надобно, чтобы я возвысил свой голос в защиту дела, ради коего я почел бы за честь и умереть — если бы потребовалось и если бы представился случай.

Не подумайте, что речь идет о пустяках. Речь идет о вере в Святую Троицу, о личности Того, Кого мы именуем Искупителем, о Духе Святом, о Божественной милости и Божественной благодати и о таинстве искупления. Дело в том, что Пьер Абеляр опять принялся обучать новому и писать новшества. Книги его преодолевают моря и Альпы, они словно на крыльях перелетают из провинции в провинцию, из королевства в королевство. И повсюду их с восторгом расхваливают и защищают безнаказанно. Говорят даже, что к ним с доверием и уважением отнеслись в римской курии… Говорю вам и всей Церкви: молчание ваше опасно…

Не ведая, кому бы я мог довериться, я избрал вас, к вам обратился я и к вам взываю, вас призываю на защиту Господа и всей Церкви. Этот человек вас опасается, он вас страшится. Если вы закроете глаза, кого же он будет бояться? В тот критический час, когда смерть похитила у Церкви почти всех ее учителей и ученых мужей, сей внутренний враг набрасывается на как бы покинутое тело Церкви и словно бы захватывает господствующее положение в духовном влиянии. Он толкует Священное Писание точно так же, как некогда занимался толкованием диалектики…»

Это письмо было адресовано одновременно Бернару Клервоскому и Готфриду Невскому, епископу Шартрскому, верному другу и защитнику Абеляра. Кстати, автор послания утверждал, что некогда сам питал симпатию к Абеляру.

«Я тоже любил Пьера Абеляра и хотел бы любить его и впредь, Бог мне свидетель, но в подобном деле я не могу помнить ни о ближнем, ни о друге. Уже слишком поздно исправлять или устранять это зло путем советов или отдельных личных увещеваний, нет пользы в таких лекарствах, — заблуждения его стали общеизвестны и они распространяются вширь подобно тому, как расползается масляное пятно. А потому настоятельно требуется торжественное и публичное осуждение этих заблуждений».

Так изъяснял свои чувства монах-цистерцианец Гийом, бывший ранее аббатом монастыря Сен-Тьерри. Вероятно, в 1139 году, когда он составлял свой комментарий к книге «Песнь песней Соломона», в его руки попали два труда Абеляра: «Введение в теологию» и «Христианская теология». Гийом удалился тогда в аббатство Синьи в Арденнах — линия внутреннего развития неуклонно направляла его к жизни, подчиняющейся все более и более строгим правилам, к большей бедности и скудости. Гийом, уроженец Льежа, был примерно ровесником Абеляра, он принял постриг и надел монашеское одеяние в аббатстве Сен-Никез в Реймсе; примерно в 1119–1120 годах он стал аббатом в монастыре Сен-Тьерри, располагавшемся в окрестностях этого города, но лет пятнадцать спустя отказался от этой должности ради того, чтобы принять участие в реформе монастырской жизни — она проходила под непосредственным влиянием Бернара Клервоского. В 1135 году он принял решение подчиниться уставу цистерцианцев и отправился в аббатство Синьи; быть может, его даже манила перспектива еще более суровой и одинокой затворнической жизни, которую вели картезианцы, потому что какое-то время он провел в обители этого ордена в Мон-Дье.

Гийом из Сен-Тьерри был человеком образованным; посещал монастырские школы, вероятно, учился в школе в Лане; этот мыслитель сыграл важную роль в эволюции философской мысли XII века; подобно всем своим современникам, он питал интерес к вопросу о Любви, то есть в соответствии с воззрениями того времени к проблеме Троицы, и именно эта проблема была главным предметом исследований в его основных трудах: «О природе и достоинстве Любви», «О созерцании Бога», «Зерцало веры».

После столь пылкого начала далее в своем послании Гийом из Сен-Тьерри перечислял те заблуждения, что он обнаружил в трудах Абеляра; как он утверждал, он читал их с пером в руке и отмечал попутно те выражения, что показались ему не соответствующими общепринятой норме. Он свел все эти заблуждения, вернее, отклонения от «священной доктрины», — учения католической церкви — к 13 пунктам.

Так начался конфликт чрезвычайной важности не только для тех лиц, чьи взгляды в нем столкнулись, но и вообще для развития и философской, и богословской мысли, а также и для эволюции самой Церкви. Комментарии, которые породил этот конфликт, на протяжении нескольких столетий были столь многочисленны, что уже их безмерное количество свидетельствует о том, насколько важная и серьезная «разыгрывалась партия», — от исхода этой «игры» зависело направление развития религиозной жизни в XII веке и позднее.

Гийом из Сен-Тьерри обратился с посланием к Готфриду Левскому, одному из самых выдающихся и самых почитаемых епископов своего времени. Ведь кто такой епископ по своей функции? Пастух стада своего, то есть пастырь своей паствы, и соответственно он является хранителем и защитником вероучения. Гийом также обратился к Бернару Клервоскому, руководителю и наставнику ордена цистерцианцев, от которого он сам зависел; кроме того, аббат из Клерво был вдохновителем той реформы религиозной жизни, необходимость которой резко ощущалась в то время. Бернара Клервоского называли «сторожевым псом Христианства», его считали тем, кто неустанно преграждает путь всем заблуждениям, всем грехам и слабостям своего времени. В первый раз этот человек, вроде бы обрекший себя на молчание и на затворничество в келье монастыря в Клерво, был принужден прервать свое молчание и расстаться со своим одиночеством ради того, чтобы разрешить конфликт, возникший между архиепископом Сансским, епископом Парижским и самим королем Франции Людовиком VI. С той поры его беспрестанно призывали всюду, где ощущалась потребность в некоем высшем арбитре. Когда единство Церкви оказалось под угрозой в результате действий бывшего монаха Клюнийского монастыря Петра Леоне (Льва), который при стечении весьма необычных обстоятельств добился того, что его провозгласили папой римским под именем Анаклета,[26] тогда воззвали к Бернару Клервоскому; именно он, используя свой авторитет и влияние, сумел воздействовать должным образом на епископов, собравшихся в Этампе, они отринули все сомнения и высказались в пользу законно избранного папы Иннокентия II.

Такое положение Бернара Клервоского в христианском мире XII века вызывает у нас удивление, ведь он не исполнял никаких особых или официальных функций в лоне Церкви: Бернар не был ни епископом, ни кардиналом, он был аббатом, и, казалось бы, его полномочия должны были ограничиваться пределами его аббатства. Однако к нему взывали, когда требовалось разрешить какой-либо спор или прояснить те или иные «темные» места в ученых трудах или воззрениях, происходило это благодаря его личному авторитету, а авторитет этот постоянно возрастал: современники Бернара чтили его за праведность, слава о которой уже давно вышла за стены монашеской кельи. Бернар в глазах мирян являлся воплощением духа той реформы, которую тогда рассматривали как своеобразное возвращение Церкви к нормальному состоянию; вот почему все взоры инстинктивно обращались к нему, когда общество осознало необходимость реформирования. И именно потому этот монах, не жаждавший ничего, кроме тишины и покоя в уединении за монастырскими стенами, был призван стать человеком действия — этот человек слабого здоровья, постоянно находившийся на грани истощения физических сил, сам себя сравнивавший с «ощипанной птицей», побывал почти во всех европейских странах и посеял семена своих идей не только в души епископов и аббатов, но и в души папы римского, короля Франции, короля Англии и короля Сицилии, императора Священной Римской империи и т. д.

Так что нет ничего удивительного в том, что Гийом из Сен-Тьерри обратился к Бернару Клервоскому, сообщая ему об опасениях, возникших у него при чтении трудов Пьера Абеляра. Несколькими годами ранее Бернар Клервоский и Гийом из Сен-Тьерри уже состояли в переписке, обмениваясь мнениями по поводу всегда актуального вопроса о роскоши, присущей Церкви. По сему поводу Бернар написал ставшую знаменитой «Апологию Гийома из Сен-Тьерри», в которой он яростно бичевал тягу к богатству и роскоши во всех видах. «Скажите мне, бедные монахи, — если вы и в самом деле бедные, — что делает в святом месте золото?» — вопрошал автор «Апологии».

Бернар Клервоский получил послание Гийома во время Великого поста 1139 года. «Ваше волнение, — отвечал он ему, — показалось мне и обоснованным, и справедливым… И хотя я еще не прочел то, что вышло из-под вашего пера с надлежащим вниманием, но все же оно мне понравилось, признаюсь в этом, и я полагаю возможным побороть ту святотатственную, нечестивую доктрину. Но я не привык в столь серьезных делах доверять только моему собственному суждению и считаю, что было бы полезно нам встретиться, чтобы мы могли все это обсудить. Однако я не думаю, что это могло бы случиться до Пасхи, иначе подобные разговоры отвлекут нас от молитв, коих требует от нас нынешнее время…»

Эта встреча действительно состоялась после Пасхи. Бернар Клервоский более глубоко ознакомился с трактатом, написанным Гийомом из Сен-Тьерри. Было решено, что Бернар сам будет беседовать с Абеляром, дабы принудить того в ходе дискуссии либо привести доводы, оправдывающие некоторые положения его трудов, либо признать их ошибочность и покаяться. Греховные заблуждения, в которых обвинили Абеляра, касались в основном догмата о Троице, ему Абеляр посвятил свой основной труд; мы уже знаем, какое место занимал сей догмат в мировоззрении людей того времени. Иными словами, дискуссии предавалось чрезвычайно важное, решающее значение… Ни один из собеседников не был предрасположен к уступкам, намереваясь защищать свою позицию так пылко, как обычно защищают жизненно важные вещи.

Позиция Абеляра в данном вопросе нам уже известна. Мы видели, что основные аспекты веры он постигал путем разумного рассуждения, путем диалектики. Он ведь не отрицал, что вера зиждется на откровении, но настаивал на том, что «прелиминариями веры» (то есть предварительным ее условием) является разум. Так как Бог явил Свою волю человеку в откровении, Абеляр считает возможным привести доказательства его истинности. И весь его метод преподавания является иллюстрацией такой возможности.

Что касается Бернара Клервоского, то он, выражаясь современным языком, «позиционирует себя» как можно дальше от всякого интеллектуализма: «Вы спрашиваете, почему и как нужно любить Бога. Причина, по которой Его нужно любить, — Он Сам, а обширность любви не имеет меры». Таково начало трактата Бернара Клервоского под названием «О любви к Богу». Для него первична любовь, а не разум, не разумные доводы, не рассуждения. «Любовь есть единственное из всех движений, привязанностей и чувств души, через которое человек как создание Божие может обращаться к своему Создателю и общаться с Ним, если не на равных, то по крайней мере предлагая ему нечто сходное… когда Господь любит, Он желает только быть любимым, Он любит только ради того, чтобы Его любили, зная, что любовь сделает счастливыми тех, кто будет любить Его».

Для Бернара Клервоского не существует ничего, кроме этого первенства, этого главенства любви; именно любовь является основанием веры, она дает ей начало. «Никто не может Тебя искать, кто Тебя уже не нашел прежде, а это означает, что Ты хочешь быть найденным для того, чтобы Тебя искали, и Ты хочешь, чтобы Тебя искали для того, чтобы Тебя нашли». Само слово Божье останется «закрытым», то есть бессмысленным для того, кто внимает ему без любви. «Повсюду в книге Песнь песней Соломона, — пишет он, — любовь говорит; если человек желает понять, что там написано, надо любить. Бесполезно было бы читать и слушать песнь любви, если не любить; холодное сердце не может понять пламенное слово…»

Понятно, что такого человека методы Абеляра, гордившегося тем, что он сумел подойти к изучению сферы веры с позиций разума, могли повергнуть в ужас. Разве не является сущностью, свойством веры превосходство над разумом? Разве вера не выходит за рамки рационального познания? Разве вера может быть подвергнута доказательствам? Нет и нет!

Попытаемся изложить в нескольких словах суть их позиций по отношению друг к другу: Абеляр был склонен называть «проблемой» то, что для Бернара Клервоского было «таинством»; и ничто более не могло возмутить Бернара, чем попытка обсуждать и истолковывать таинство Святой Троицы наравне с обсуждением и истолкованием любой проблемы. Как пишет о Бернаре Клервоском его современник Оттон Фрейзингенский, «он ненавидел тех преподавателей, которые, доверяясь совершенно мирской мудрости, слишком уповали на доводы человеческого рассудка; и если ему говорили, что в чем-то они отклонялись в сторону от христианской веры, он внимательно прислушивался к таким сообщениям и настораживался».

Что представляли собой на самом деле встречи и беседы (ибо их было несколько, по меньшей мере две) Пьера Абеляра и Бернара Клервоского, мы не знаем, но можно усомниться в том, что между ними происходил настоящий диалог, — слишком различны были их позиции. Кстати, вполне возможно, что Бернар в этих беседах проявил себя гораздо слабее Абеляра в искусстве дискуссии, ведь он имел дело с лучшим «спорщиком» своего времени! Изучавший с ранней юности искусство диалектики и впоследствии приобщивший к этому искусству многие поколения молодых людей, Абеляр мог с жалостью и презрением взирать на представшего перед ним противника. Бернар не был интеллектуалом. «Ты найдешь в нашей пустыни гораздо более, чем найдешь в твоих книгах, — писал он в своем знаменитом письме Генриху Мюрдахскому, — деревья и камни научат тебя тому, чему не смог научить ни один учитель». Дело не в том, что он презирал учение и ученость; он был сам достаточно образован и просил и даже требовал от клириков, чтобы они «обладали познаниями в грамоте, словесности и вообще в науках». В то же время Бернар порицал пристрастие к объективному познанию как таковому, стремление к познанию самого себя, усматривая в этом своеобразную гордыню и цитируя по этому случаю стихотворение Персия Флакка, сатирика, известного в эпоху Античности: «Для тебя не важны знания о чем-то, если кто-либо другой не знает, что ты обладаешь этими познаниями». И все же, несмотря на всю свою образованность, Бернар Клервоский оказался совершенно безоружным и беззащитным перед тем мощным и грозным оружием диалектики, что направил против него Абеляр, дабы подкрепить и защитить положения своей доктрины.

Во всяком случае, нам известно, что состоявшиеся частные беседы только усилили взаимную антипатию, которую эти двое питали друг к другу и прежде. Еще более, чем по поводу теологических тезисов Абеляра, Бернар Клервоский вознегодовал по поводу его высокомерия и наглости: «Из всего сущего на Небесах и на Земле есть всего лишь одна вещь, которую он считает достойной быть ему неведомой, это выражение: „я не знаю“. Кстати, уже не в первый раз Абеляр создавал себе врагов именно своим провокационным, дерзким поведением и своим агрессивным тщеславием и высокомерием.

Но на сей раз враг, которого себе создал Абеляр, не ослабит хватку, не выпустит свою жертву из когтей… Отныне и впредь Бернар Клервоский будет пребывать в твердом убеждении, что Пьер Абеляр исповедует учение, уклоняющееся от истинной христианской веры; он признавал, что познания Абеляра в теологии глубоки, но в то же время считал, что они заражены, словно болезнью, совершенно мирской, светской, человеческой философией: „Этот человек всеми силами старается, чтобы сделать из Платона христианина, доказывая тем самым, что он сам есть не кто иной, как язычник“. Бернар говорит о том, что Абеляр в своем непомерном самомнении и редкостном самодовольстве воображает, будто сможет положить доводы рассудка в основание веры: „Таким образом, человеческий разум все приписывает себе и ничего не оставляет вере. Он стремится к тому, что выше него, он пытается проникнуть в нечто, что сильнее его, он устремляется к Божественным тайнам, он скорее оскверняет священные вещи, а не объясняет их; он не открывает то, что закрыто для него и скреплено печатью, он это разрушает и разрывает; и все, что он не находит ясным и понятным для себя, он считает ничтожным и гнушается в это верить“.

Далее Бернар подчеркивает, что столь опасный человек является преподавателем, наставником, оказывая на учеников огромное влияние, а потому необходимо как можно скорее положить конец этому злу.

Вполне вероятно, что именно после бесед с Абеляром Бернар Клервоский принялся сочинять трактат-опровержение „Против некоторых заблуждений Абеляра“. Возможно, он обдумывал сей труд уже со времени получения послания Гийома из Сен-Тьерри. Без сомнения, он счел необходимым четко и ясно заявить перед лицом аргументации философа о превосходстве веры, основанной на откровении.

„Наша вера берет начало в Божьей добродетели, а не в измышлениях нашего разума“. Следует заметить, что Бернара в какой-то момент охватило нечто вроде отчаяния, когда он услышал, как Абеляр раскрывал перед ним богатый арсенал своих логических доводов, и чтобы преодолеть это отчаяние, Бернар начинает иронизировать по поводу логики Абеляра, находя в иронии опору.

„Послушайте нашего теолога: „Зачем преподавать, если предмет нашего преподавания не может быть изложен таким образом, чтобы его можно было понять?“ Маня и своих слушателей возможностью понять то, что святая вера таит и скрывает в глубинах своей души, то, что святая вера содержит самого возвышенного, самого таинственного и священного, он открывает, устанавливая уровни и степени в Троице, меры — в величии, числа — в вечности“.

Хотя хронология представляется здесь несколько ненадежной, все же вполне вероятно, что именно в ответ на этот трактат Абеляр в свой черед создал свою первую „Апологию“. Сей труд, к несчастью, не сохранился. Мы знакомы с ним только благодаря пересказу, сделанному неким неизвестным аббатом специально для одного епископа. Переложение это известно под названием „Disputatio anonimi abbatis“. Насколько можно судить, труд Абеляра представлял собой трактат, в котором он пункт за пунктом, глава за главой рассматривал трактат Бернара Клервоского, чтобы оправдаться от обвинений, выдвинутых против его учения. Тон этого сочинения был чрезвычайно резок, Абеляр называл Бернара „демоном, представшим в облике ангела света“. Злоба, затаенная Абеляром против Бернара и уже ощущавшаяся в его письме по поводу посещения Бернаром монахинь в Параклете, здесь прорвалась и выплеснулась наружу. Произведение Абеляра наделало много шума в „школьных кругах“. Мы находим отзвуки этого скандала даже в переложении. „Апология“ [Абеляра], — писал безвестный аббат, — только усугубляет заблуждения, что свойственны его теологии. Он присовокупляет к старым заблуждениям новые, он защищает их с лукавой, обманчивой и коварной стойкостью, он впадает в ересь». Итак, ссора двух монахов стала явной, вышла из тени.

Можно себе представить, насколько должны были быть разгорячены умы учеников, что во множестве толпились около собора Нотр-Дам и на холме Святой Женевьевы. И — это было характерно для той эпохи — слухи очень быстро распространились по всей Франции и достигли даже самых глухих уголков, весьма далеких от самого места, где состоялся диспут; мы располагаем свидетельством тому — письмом каноника из Тула Гуго Метелла, человека очень умного, правда, любившего, как говорится, повсюду совать свой нос и посвящавшего значительную часть своего времени попыткам привлечь внимание к собственной особе — делал он это, сочиняя многочисленные письма, отличавшиеся весьма цветистым слогом. На сей раз он счел, что обстоятельства складываются очень удачно для него и он может вмешаться в дела, абсолютно его не касающиеся. Прежде он уже написал два письма Элоизе, «аббатисе, пользующейся огромной известностью и доброй славой, воспитанной среди сонма муз»; он писал о своем горячем желании вступить с ней в переписку, но желание это, похоже, Элоиза не разделяла, и переписка завершилась. В 1140 году Гуго Метелл весьма некстати вмешался в дебаты Абеляра и Бернара Клервоского, и его вмешательство существенно отягчило положение Абеляра, ибо Гуго Метелл назвал его «сыном египтянина и иудейки», — в соответствии с мировоззрением того времени означало, что Абеляр в буквальном смысле слова — правоверный приверженец Священного Писания («сын иудейки»), но, с другой стороны, он неверный в духовном смысле («сын египтянина»), поскольку Египет в те времена был символом язычества; Гуго Метелл противопоставил Абеляру Бернара Клервоского, этого истинного иудея и по отцу, и по матери как в смысле буквальном, так и в смысле духовном. Для нас его послание не имело бы никакого значения, если бы оно не свидетельствовало о том, что слухи о противоборстве двух ученых мужей распространились по всему христианскому Западу.

Еще один фактор усугубил ситуацию: среди людей, окружавших Абеляра и называвших себя его друзьями и учениками, встречались личности в высшей степени подозрительные, к примеру, Арнольд Брешианский; этот страстный приверженец реформ в религиозной сфере был из числа тех, кто путает два понятия: усердие и насилие, легко превращаясь в агитаторов и вождей. Известно, что население Брешии, поднявшееся на борьбу по призыву Арнольда, изгнало из епископского дворца епископа. По приказу папы римского Иннокентия II Арнольд был изгнан из Италии; он отправился в Париж и возобновил общение с Абеляром, своим бывшим учителем, оказавшим большое влияние на формирование его мировоззрения в юности.

Вопрос надлежало разрешить, и теперь он мог быть разрешен только в Риме. Именно тогда Бернар делает попытку привлечь внимание папы Иннокентия II к тому, кого сам Бернар называл теперь еретиком. Трактат Бернара (о котором речь шла выше) был посвящен папе римскому, но, похоже, он не привлек к себе внимания понтифика. Абеляр вообще-то льстил себя надеждой, что имеет в окружении папы верных друзей и влиятельных покровителей. Бернар Клервоский предпринял еще одну попытку очернить Абеляра и принялся рассылать многочисленные послания. Одно было адресовано всему составу Римской курии, остальные — кардиналам; один из них, Гвидо Кастелло (в 1143-м его изберут папой римским под именем Целестина II), был когда-то учеником Абеляра и считался его другом. Вот что написал ему Бернар Клервоский: «Я оскорбил бы вас и был бы к вам несправедлив, если бы счел вас способным любить кого-либо настолько, чтобы любить и его заблуждения; ибо любить кого-то таким образом означает совершенно не ведать, как надобно любить…» Завершает он свое послание следующим утверждением: «Было бы полезно и для Церкви Христовой, и даже для того человека, чтобы он был осужден на молчание». Другим получателем письма Бернара Клервоского был бывший монах Клерво Стефан Шалонский; тон послания к нему уже гораздо резче: «(Абеляр) бахвалится тем, что заразил он Римскую курию ядом своих новшеств, что он вложил в руки римлян свои книги и заронил в умы римлян свои мысли. И он берет в защитники своих заблуждений тех, коими должен быть судим и осужден». Как говорится, чернилами из той же чернильницы написаны послания, адресованные бывшим каноникам Сен-Викторского аббатства: «Магистр Пьер Абеляр, монах, не подчиненный уставу, прелат, не имеющий забот, не соблюдает правил и не сдерживается ими… Внутри Ирод, снаружи же Иоанн-Креститель… Он был осужден в Суассоне… но его новые заблуждения хуже прежних», — пишет Бернар Иву Сен-Викторскому и его другу Джерардо Каччанемичи, будущему папе Луцию II. Он сравнивает Абеляра с заклятым врагом Церкви Петром Леоне, антипапой Анаклетом: «После Петра-льва вот перед нами Петр-дракон».

Все эти письма были написаны, как говорится, одним духом примерно в одно время, в едином стиле, да и образы в них постоянно повторяются одни и те же. Вероятно, получили их адресаты в пасхальные дни 1140 года, и написаны они были с намерением закрыть слишком затянувшийся ученый спор в пользу Бернара Клервоского. Три других послания, сочиненных в том же духе, предусмотрительно не были отправлены вместе с остальными. В одном письме, предназначенном самому папе римскому, фигурируют образы льва и дракона и коварно сделан особый акцент на дружбе, связующей Пьера Абеляра с Арнольдом Брешианским: «Магистр Пьер Абеляр и этот Арнольд Брешианский объединились, и теперь они восстали и противостоят Господу и Христу». Второе письмо было адресовано канцлеру Гаймерику де Кастру, третье некоему аббату, чье имя осталось неизвестным. Эти три послания так и не были закончены, поскольку планы Бернара Клервоского оказались нарушены.

В тот год 2 июня, на восьмой день Пятидесятницы, в Сансе намечено было торжественное «явление» народу некоей реликвии, то есть реликвию эту должны были всем показать. Подобные церемонии обычно собирали массы простолюдинов, а также прелатов и владетельных сеньоров. Сам король Франции молодой Людовик VII повелел известить горожан о своем присутствии на церемонии; вокруг архиепископа Сансского должны были объединиться епископы-суффраганты,[27] а также аббаты соседних монастырей и пастыри из соседних диоцезов. Невозможно было себе представить более престижное собрание. И неожиданно Абеляру пришла в голову мысль превратить это собрание в публичную трибуну, а скорее, в арену самого захватывающего, самого серьезного поединка в сфере теологии. Он, Пьер Абеляр, изложит свои взгляды и на глазах у всех, нисколько не опасаясь Бернара, бросит тому вызов, чтобы аббат из Клерво попробовал их опровергнуть. Абеляр в спешке написал письмо архиепископу Сансскому Генриху с просьбой разрешить ему взять слово перед лицом собравшихся. И он уже грезил тем, как одержит блистательную победу над своими коварными врагами, прибегнувшими двадцать лет назад в Суассоне к гнусным козням; он уже предвкушал весь блеск ослепительного по красноречию и изысканного по остроумию спора, в ходе которого он, Пьер Абеляр, покажет и докажет чистоту и непогрешимость как своей доктрины, так и своих методов исследования и преподавания. Он действительно рассчитывал буквально уничтожить своего противника, стереть в порошок, и у него на это были основания: разве в предыдущих спорах он не ощущал своего явного и несомненного превосходства над собеседниками в области диалектики? Знаки доверия и почтения, даже восторга, что расточали ему ученики на протяжении последних четырех лет, когда он вновь занялся преподаванием, вернули ему всю его прежнюю отвагу, всю дерзость молодости. Перед лицом «всего мира» (по крайней мере, того «мира», что был значим для Абеляра, то есть мира клириков и школяров), перед лицом молодого короля, человека хорошо образованного, он заставит Бернара признать истинность своего учения и разоблачит происки аббата из Клерво, который тщетно пытается опозорить его в глазах членов Римской курии…

Архиепископ Сансский дал согласие предоставить Абеляру слово, не слишком вникая в эту несколько неожиданную просьбу парижского магистра, но известил обо всем Бернара Клервоского. Тот, казалось, сначала был несколько смущен, приведен в замешательство, ибо сей шаг Абеляра как бы упредил его собственные действия: он хотел известить обо всем папу римского и получить его суждение о данном «деле». «Мизансцена», созданная для проведения сего поединка в сфере теологии, не могла понравиться Бернару Клервоскому: он опасался публично «сойтись лицом к лицу» со столь прославленным «спорщиком», каким прослыл Абеляр. Свои сомнения Бернар довольно ясно изложил в письме Иннокентию II:

«По его просьбе [Абеляра] написал мне архиепископ Сансский и обозначил день, в который мы могли бы встретиться, дабы Абеляр смог бы защитить некоторые положения своего учения и некоторые главы из его сочинений, каковые я счел преступными и каковые я поставил ему в вину. Сначала я хотел было уклониться от спора с Абеляром хотя бы потому, что он — завзятый спорщик чуть ли не с детства, подобно тому, как Голиаф с детства был воином, в то время как я — сущее дитя по сравнению с ним, а также и потому, что я считал, что неуместно и неприлично, чтобы защита основ веры, имеющей основание столь непоколебимое, была представлена слабым аргументам человека. Я говорил, что его сочинения вполне достаточно для его осуждения, что сей процесс меня не касается, а скорее касается епископов, чья миссия состоит в том, чтобы судить о вопросах вероучения. Но Абеляр упорствовал в своей просьбе, он созвал своих друзей, он писал письма против меня своим ученикам, он распространил повсюду весть о том, что будет отвечать на мои обвинения в назначенный день. Все это сначала мало привлекало мое внимание, но в конце концов я принужден был уступить, подчиняясь советам моих друзей, которые объяснили мне, что если я не появлюсь в Сансе, то тем самым оскорблю истинно верующих и даже введу их во искушение, а мой противник будет иметь только лишний повод для бахвальства».

Это означало, что Бернар Клервоский, преодолев свои опасения, так сказать, вступил в игру, предложенную соперником. Но надо было слишком мало знать Бернара, чтобы предполагать, будто он бросится в бой без подготовки. Прервав свою прежнюю переписку, он пишет письмо, адресованное епископам и прелатам, настоятельно приглашает их прибыть в Санс и выказать там себя истинными приверженцами Церкви и решительными врагами ереси: «Повсюду распространилось известие, которое должно было достичь и вашего слуха: дело в том, что нас призывают в Санс на восьмой день Пятидесятницы и что нам навязывают участие в споре в защиту веры, хотя не подобало бы служителю Божьему оспаривать чье-либо мнение, а подобало бы проявлять терпение во всем. Если бы дело касалось меня лично, то, возможно, ваш слуга мог бы не без причины тешить себя надеждой, что он находится под покровительством Вашего Святейшества; но так как дело это ваше и даже более, чем ваше, то я вам смело советую и настоятельно прошу, чтобы вы в нужде выказали себя друзьями… Не удивляйтесь, что мы приглашаем вас столь внезапно и столь быстро, ибо противник наш со свойственной ему хитростью и ловкостью устроил все так, чтобы застать нас врасплох и заставить сражаться безоружными».

Абеляр хотел выступить перед многолюдным торжественным собранием, и собрание будет представительным, гораздо более многочисленным, чем он предполагал, ибо Бернар лично призвал всех епископов Франции в Санс, и повсюду клирики и миряне, монахи и прелаты собирались в дорогу, чтобы прибыть в старый центр архиепископства, где по приказу архиепископа уже лет десять как был заложен фундамент нового здания — прежний собор стал слишком маленьким. В Сансе, как и в Сен-Дени, начнет утверждаться новое направление в искусстве: союз архитектуры и логики создает своеобразный живой каркас (стрельчатую арку), предназначенный поддерживать всю конструкцию вкупе с дополнительными опорами в виде контрфорсов; короче говоря, начинает заявлять о себе искусство готики, а вместе с ним наступает расцвет продуманной, разумной архитектуры.

Абеляр, похоже, не проявил никакого интереса к развитию архитектуры своего времени. В его письмах мы не найдем ни малейших следов, никаких замечаний, свидетельствующих о внимании к данному предмету. Однако он, вероятно, не последним явился в Санс, он, должно быть, смешался с этой толпой, собравшейся присутствовать при обряде почитания реликвии. Видя, как в город устремляется разношерстная толпа всадников и пеших паломников, толпа, в которой высокородные сеньоры движутся бок о бок с простолюдинами, он, несомненно, не без самодовольства улыбался, размышляя над тем, что никогда прежде никакой философ не смог бы и мечтать заполучить такую аудиторию.

И действительно, то была весьма представительная аудитория. В тот день, 2 июня 1140 года, вокруг архиепископа Сансского Генриха собрались его основные епископы-суффраганты. Первым среди них был Готфрид Невский, епископ Шартрский, бывший ученик Абеляра, оставшийся его верным другом и в радостях, и в бедах; он некогда уже поддерживал Абеляра на Суассонском соборе, как только мог. Быть может, письмо Гийома из Сен-Тьерри глубоко потрясло его и привело в замешательство, как потрясло оно Бернара Клервоского, но можно все же предположить, что он еще продолжал доверять своему бывшему учителю; рядом с ним находился епископ Гуго Оксерский — близкий друг Бернара Клервоского. Присутствовали три других епископа из этой провинции: Элиас Орлеанский, Аттон Труаский, Манассес из Мо. Архиепископ Реймсский Самсон прибыл в сопровождении своих суффрагантов Альвизия Аррасского, Готфрида Шалонского и Росцелина Суассонского. Кстати, занимательная история, сочиненная, вероятно, уже после определенных событий, повествует о том, что среди прочих прибыл в Санс и будущий епископ Пуатье Гильберт Порретанский, которому Абеляр, проходя мимо, якобы прошептал на ухо знаменитую фразу: «Берегись: как бы не загорелся твой дом, когда горит дом соседа!» И действительно, Абеляр проявил прозорливость: семь лет спустя подверглись осуждению положения его учения. Но вернемся в Санс… Присутствовал там и молодой король. Быть может, рядом с ним был и граф Тибо Шампанский, с которым вскоре у короля под влиянием королевы Алиеноры возникнет конфликт; разумеется, был рядом с королем (о том свидетельствуют документы) и граф Гийом Неверский, человек очень благочестивый, которому было суждено закончить свои дни в одеянии монаха-картезианца. Но всеобщее внимание привлекли не эти высокопоставленные особы, а фигуры Бернара Клервоского и Пьера Абеляра. Как указано в некоторых текстах, Абеляр был в Сансе не один, а в окружении своих верных сторонников: несомненно, с ним был Арнольд Брешианский, Джачинто Бобоне, дьякон (будущий папа Целестин III), один из самых ярых защитников философа, доказавший это на протяжении нескольких последующих дней.

Все воскресенье было посвящено религиозным церемониям: народу продемонстрировали священные реликвии, состоялись торжественное богослужение и многочисленные процессии, которые в то время были для христиан символами шествия к Богу в земной жизни. Но уже вечером Бернар Клервоский собрал прелатов на закрытое заседание. По его призыву они принялись скрупулезно изучать отдельные положения и даже фразы, извлеченные из трудов Абеляра Гийомом из Сен-Тьерри, рассматривать их с разных точек зрения и обсуждать, насколько они соответствуют нормам истинной веры. В результате к концу заседания список еретических положений увеличился, так как особая комиссия перечислила 19 подлежащих осуждению положений или глав.[28] Прежде чем разойтись, прелаты приняли решение: Абеляру на следующий день предложить дать объяснения публично и либо защищать, либо признать ошибочность своих утверждений, и опровергнуть их. Публичная трибуна превратилась в трибунал.

«На следующий день многочисленная толпа собралась в соборе; служитель Господа [Бернар] представил труды магистра Пьера и изобличил ложные положения его учения; философу была дана возможность либо опровергнуть тот факт, что подобные заблуждения изложены в его трудах, либо покаяться в них со смирением, либо ответить — если он на то способен — как на предъявленные ему обвинения, так и на свидетельства отцов Церкви. Но Пьер отказался покориться и проявить смирение: ощущая свою беспомощность и неспособность успешно бороться против мудрости и ума того, кто его обвинял, он воззвал о помощи к апостольскому престолу. Его настоятельно убеждали дать ответ на выдвинутые обвинения… свободно и ничего не опасаясь… но он упорно отказывался взять слово…»

То была неожиданная развязка, повергшая всех собравшихся в изумление: Абеляр отказался вступить в спор, на который сам же и вызвал оппонента. Правда, он вовсе не ожидал, что ему предстоит выступать в этом споре в качестве обвиняемого. Повествование продолжает Готфрид Оксерский, намекая на внезапную физическую слабость, одолевшую Абеляра: «Он объявил позднее своим друзьям, по крайней мере они так рассказывают, что в тот момент почти полностью отказала память, рассудок помрачился и сознание покинуло его». Эту гипотезу подхватили и в наши дни, и, рассмотрев ее с учетом иных обстоятельств жизни Абеляра, в которых и ранее проявлялась его повышенная возбудимость, она стала предметом объяснений с точки зрения медицины, и объяснения эти вполне разумны и удовлетворительны. Однако все же можно предположить, что причиной подобного поведения Абеляра была не только внезапная потеря сил. Быть может, Абеляр, предупрежденный кем-то из друзей — возможно, это был дьякон Джачинто Бобоне, — о том, что произошло на заседании прелатов, состоявшемся накануне, сознательно отказался выступать перед собранием, ведь он намеревался изложить положения своего учения, а не оправдываться и не опровергать обвинения в ереси.

Какие бы комментарии ни высказывались в толпе мирян по поводу всего происшедшего, прелаты были обязаны вынести свое решение по данному делу и так или иначе положить ему конец. Абеляр покинул собор, епископы вновь вернулись к дискуссии, разгоревшейся накануне; все 19 пунктов обвинения были вновь пересмотрены, число их сократили до 14 и в конце концов приняли решение представить их в неизменном виде на суд Рима.

«Хотя сия апелляция и не соответствует в должной мере каноническим правилам по той причине, что не позволяется обжаловать решения суда, перед коим человек пожелал предстать добровольно и который он сам для себя избрал, — пишет Генрих, архиепископ Сансский папе Иннокентию II, — мы не захотели — из почтения к Святому престолу — выносить свой приговор Абеляру. Что же касается ложных положений его учения, многократно излагавшихся на публичных заседаниях, положений, чью ложность и даже еретичность доказал аббат монастыря в Клерво, опираясь на доводы рассудка, на труды Святого Августина и других отцов Церкви, то мы их уже подвергли осуждению накануне того дня, когда была сделана сия апелляция».

Подобное послание свидетельствует как об изумлении, в которое повергла прелатов «выходка» Абеляра, так и об их смущении, ведь они оказались вынуждены представить на суд Святого престола «дело», по которому ими уже был вынесен обвинительный приговор.

Поведение Бернара Клервоского свидетельствует о том, что он не испытывал в тот момент ни малейших сомнений в своей правоте. Ведь Абеляр в Сансе отказался от борьбы, и «дело» будет рассматриваться в Риме, а потому следовало вновь вступить в переписку с лицами, которым он уже писал, и через них воздействовать на события, происходящие в Риме. Он берется за перо и специально для Иннокентия II составляет подробнейший отчет обо всем «деле», составляет, не сдерживая себя и проявляя тот опасный пыл, что ему свойственен в тех случаях, когда, по его мнению, Церковь или Истина находятся в опасности. «Вот выступает вперед Голиаф, огромный ростом, перепоясанный своим благородным воинским поясом и закованный в превосходные доспехи, а впереди него шествует его щитоносец Арнольд Брешианский. Щит соединяется со щитом, и ни единое дуновение не может проникнуть сквозь сию преграду. Французская пчела нажужжала что-то пчеле итальянской. И вот они объединились вместе и выступили против Господа и против Христа… Он поносит и оскорбляет отцов Церкви и, напротив, восхваляет философов; их выдумкам и их новшествам отдает он предпочтение, а не учению Святых отцов и не вере. И все перед его лицом обращаются в бегство, и вот тогда он меня, самого ничтожнейшего из всех, вызывает на странный поединок!.. Но ты, о преемник Петра, рассудишь, должен ли найти, обрести прибежище около престола Петра тот, кто нападает на веру Петра?»

В последних строках сего послания мы можем различить отзвуки тех споров, что возникли среди прелатов, собравшихся в Сансе. «Джачинто Бобоне, — добавляет Бернар Клервоский, — выказал нам немало дурных чувств; однако выказал он их все же менее, чем мог бы пожелать: он не имел такой возможности. Мне все же кажется, что я должен со смирением терпеть его, ибо он в этом собрании не пощадил ни вашу особу, ни вашу курию».

Письма, остававшиеся до времени неотправленными, были теперь посланы адресатам с примерно такой же припиской, где речь шла о том рвении, что проявил Джачинто Бобоне, стремясь защитить Абеляра. Таким путем Бернар надеялся упредить и опередить те возможные «маневры», что мог предпринять вышеупомянутый Джачинто в Римской курии. Бернар в скором времени отправил еще три письма трем римским кардиналам, чтобы известить их о том, что философ воззвал к папе; необходимо было, чтобы в Риме по этому «делу» состоялся такой же суд, как и в Сансе.

Толпы людей, собравшиеся в Сансе, постепенно рассеялись, каждый из находившихся в этом городе возвратился к своему очагу, в свой монастырь, в свой диоцез, и всякий распространял вести о событиях, свидетелем которых он оказался. Итак, по рассказам очевидцев никакой «дуэли» не было. Жаркий спор, ожидавшийся с таким нетерпением, спор между двумя монахами, примерно равно красноречивыми и прославившимися именно силой воздействия этого красноречия на слушателей, не состоялся. В ту эпоху, о которой идет речь, люди весьма и весьма ценили всяческие «словесные состязания», они, если можно так выразиться, были невероятно падки на подобные развлечения, и, вероятно, многие почувствовали себя обманутыми в своих ожиданиях — ведь все уже было готово к турниру, соперники даже вышли на ристалище, и вдруг один из них отказался от борьбы! Если Абеляр был самым прославленным философом своего времени, то Бернар Клервоский был самым почитаемым проповедником; его проповеди воодушевляли и направляли огромные толпы, и даже сегодня, читая их, можно ощутить некое вдохновение, приводившее людей в восторг. К несчастью, мы не располагаем текстами тех преисполненных великого пыла проповедей, которые звучали четыре года спустя после описываемых событий на холмах около Везеле, но нам известно, какова была сила их воздействия: большая часть тех, кто внимал этим проповедям, осенив себя крестным знамением и воздев над толпой крест, отправилась в Святую землю, где христианские святыни вновь оказались под угрозой.

Для любителей изысканных и хитроумных речей Сансский собор стал большим разочарованием. Но это столкновение между двумя такими личностями, как Пьер Абеляр и Бернар Клервоский, хотя как бы и не получившее достойного развития и завершения, накладывает особый отпечаток на эпоху и знаменует собой начало нового этапа в развитии истории человеческой мысли. Мы уже обращали внимание на то, что Абеляр, называемый отцом схоластики, в каком-то смысле был провозвестником взлета и триумфа готической архитектуры. «Различные стороны его мысли опираются друг на друга, — писал один из исследователей его творчества, — подобно тому, как находят друг в друге опору эти стрельчатые арки сводов, которые, как он видел, сооружались в соответствии с совершенно новым принципом». Чтобы понять Бернара Клервоского, надо созерцать архитектуру цистерцианского монастыря и надо уметь различить ее способность к возобновлению, к повторению и возрождению, которую эта архитектура умеет «извлечь» из своей собственной бедности и убогости. Пожалуй, в Тороне, в Сенанке, в Понтиньи и в Фонтене можно постичь суть реформы, осуществленной Бернаром Клервоским, во всей ее глубине и во всей ее безудержной мощи. Ибо он отвергал возможность любых уступок роскоши, украшательству, тому, что может услаждать взор и убаюкивать душу, притуплять чувства; этот человек вернул романскому стилю в архитектуре его первичную, начальную энергию и силу; церкви, возводившиеся там, где ступала его нога и где звучали его проповеди, не представляют собой некие плоды рассудочных размышлений, нет, они словно берут на себя обязанность служить доказательствами неоспоримого превосходства истинной веры; их «голые» капители (то есть гладкие, не украшенные резьбой), их простые, строгие своды очевиднее, чем что-либо иное, красноречивее, чем любой комментарий, выражают тот сильнейший внутренний порыв, которым они и рождены; Бернар Клервоский пожертвовал всем ради чистоты этого великого порыва, ибо он начал с себя. Можно считать, что он проявил по отношению к Абеляру излишнюю жесткость, даже жестокость, можно возмущаться тем, что в борьбе с философом он проявил столь беспощадный пыл, суровость и рвение, но следует учитывать, что такую же неистовую силу и такую же горячность он проявлял и тогда, когда устранял из зданий своих монастырей любые лишние украшения, когда принуждал монахов своих монастырей подчиняться уставу во всей его строгости и следовать в точности всем правилам монашеской жизни, когда требовал неукоснительно блюсти целостность, неприкосновенность и незапятнанную непорочность веры, блюсти всегда, во всем и вопреки всему.

Надо сказать, что позиция и поступки Бернара Клервоского, как в его время, так и впоследствии, вызывали неоднозначную реакцию: кто-то их осуждал, кто-то восхвалял. Сансский собор в определенном смысле получил свое продолжение: повсюду в школах развернулась оживленная, страстная полемика, в ходе которой каждый становился на сторону одного из соперников. Мы можем найти отзвуки этой полемики в письме ученика Абеляра Беренгария из Пуатье; он не присутствовал лично на соборе в Сансе, но тем не менее описывал события «мощными мазками смелой кисти», подвергая яростным нападкам Бернара Клервоского. «Мы льстили себя надеждой, — пишет он, как бы обращаясь к аббату из Клерво, — найти в третейском суде твоих уст само заключенное в них милосердие Небес, безмятежное спокойствие и ясность воздуха, плодородие земли, благословение плодов. Голова твоя, казалось, касалась облаков, и, согласно известной народной пословице, тень от ветвей твоих превосходила тени гор… Ныне же, о горе! Проявилось то, что было прежде сокрыто, и ты наконец обнажил ядовитое жало прежде дремавшей змеи… Ты избрал Пьера Абеляра мишенью для твоей стрелы… Ты изрыгнул на него яд твоей злобы… перед лицом епископов, созванных отовсюду на Сансский собор, ты объявил его еретиком… Ты обратился к народу, чтобы народ возносил за него молитвы Господу, но в душе ты уже был внутренне расположен изгнать его из христианского мира». Далее Беренгарий описывает с большими преувеличениями в самых оскорбительных для Бернара выражениях сцену, на которой он лично не присутствовал, а именно собрание прелатов, состоявшееся вечером 2 июня. «После трапезы, на которую были созваны епископы и аббаты, Бернар тогда повелел принести труды магистра Пьера Абеляра, и после разыгравшейся сцены настоящей оргии он якобы легко добился от прелатов осуждения этих трудов, зачитав ловко и хитроумно, с большим коварством отобранные отрывки. Надо было видеть, как эти прелаты нападали на Абеляра, как его поносили, как стучали ногами, смеялись и шутили так, что любой по их поведению сделал бы вывод, что обеты свои они давали не Христу, а Вакху. Среди всего этого шума передаются из рук в руки бутылки, воздается должное чашам и кубкам, дегустируются вина и орошаются глотки прелатов». Далее автор описывает прелатов — одни пребывали во власти сна, другие сидели, раскачиваясь с закрытыми глазами, а третьи бормотали сонными голосами, еле ворочая языками: «Осуждаем! Предаем проклятию!» Весь этот памфлет написан в таком тоне; он был опубликован чуть ли не на следующий день после осуждения Абеляра и, разумеется, никоим образом не способствовал тому, чтобы настроить тех же прелатов благоприятно по отношению к Абеляру!

Несколько лет спустя Беренгарий из Пуатье отрекся от своего творения, сочиненного, по его словам, в дни юности, когда у него едва-едва пробивалась борода. И все же заслуга его, с нашей точки зрения, весьма велика, потому что он передал нам драгоценнейший текст «Апологии» Абеляра — работы, предназначенной Элоизе.

Действительно, вечером того дня, когда состоялся Сансский собор, Абеляр принял решение тотчас же отправиться в Рим, дабы выступить там лично по своему «делу». Но ему надлежало исполнить еще одно обязательство, еще один долг… Разве мог он забыть, что в столь дорогом его сердцу Параклете, в обители, им основанной, кое-кто терзается тоской и тревогой из-за него? Элоиза и окружавшие ее монахини, совершенно очевидно, знали о событиях в Сансе, ведь их монастырь находился в одном дне пути (верхом или в экипаже) от центра архиепископства, а это означало, что самое позднее на следующий день после преисполненного высокой патетики волнующего дня 3 июня Элоиза, ожидавшая с таким же нетерпением, как и все, а вернее, с гораздо большим, известий из Санса, узнала одновременно и о том, что Абеляр уклонился от участия в споре, и о том, что он был осужден собором. Вероятно, она с тревогой следила за нарастающим противостоянием. Должна ли она считать еретиком того, от кого она получила в дар свой монастырь, того, кто даровал этому монастырю устав, того, чьи мысли как бы составляли основу ее собственных размышлений? Абеляр знал, что в крайней ситуации Элоиза готова объявить себя еретичкой наравне с ним. И вот для Элоизы Абеляр пишет то, чего так и не смог от него добиться Бернар Клервоский: символ веры, столь ясный, столь четкий, какого от него мог бы желать самый требовательный и строгий критик. «Элоиза, сестра моя, некогда столь дорогая мне в миру, а сегодня еще более дорогая мне во Христе, логика сделала меня ненавистным миру. Ибо люди, эти коварные, развращающие все развратники, чья мудрость состоит в сотворении зла и в погибели для других, говорят, что я — великий знаток логики, но что я не слишком хорошо разбираюсь в учении святого Павла. Они признают прозорливость моего ума, но отказывают мне в чистоте христианской веры, о чем, как мне кажется, они судят как люди, введенные в заблуждение собственным мнением, а не как люди, умудренные опытом.

Я не желаю быть философом, если для этого надобно мне восстать против Святого Павла. Я не хочу быть Аристотелем, если для этого потребуется отринуть Христа, ибо нет под Небесами иного имени, кроме имени Его, в коем я обретаю свое спасение. Я чту Христа, правящего миром по правую руку Бога Отца, я поклоняюсь Ему, я обнимаю Его руками веры, когда Он творит в Своей Божественной милости великие чудеса в девственной плоти, рожденной в Параклете. И чтобы любая тревога, любое сомнение были изгнаны из сердца, что бьется в твоей груди, я хочу, чтобы ты узнала от меня: я создал мое сознание и мою совесть на том же камне, на котором Христос возвел Свою Церковь, и вот что на нем начертано:

Верую в Отца, Сына и Святого Духа, в единого Бога по природе и по сути, в Бога истинного, в коем Троица ликов не посягает ни в коей мере на Единство субстанции. Я полагаю, что Сын во всем равен Отцу, в вечности, в могуществе, в воле и в деянии… Я свидетельствую о том, что Святой Дух во всем равен и единосущен Отцу и Сыну, ибо именно Его я часто упоминаю в моих книгах под именем Доброты и Благости. Я также полагаю, что Сын Божий стал сыном человеческим, и таким образом одна персона заключается и существует в двух сущностях, в двух природах; Он, Тот, Что соответствовал всем требованиям человеческого состояния и положения, чье бремя Он взял на Себя и нес до самой смерти, затем воскрес и поднялся на Небеса, откуда Он придет на землю вновь, чтобы судить живых и мертвых. Я утверждаю также, что все грехи отпускаются во крещении, что мы нуждаемся в благодати и в Его милости как для того, чтобы приступить к совершению благого дела, так и для того, чтобы сотворить добро, а также я верую в то, что те, кто впал во грех, то есть падшие, путем покаяния преображаются. Что же касается воскресения плоти, то надо ли об этом говорить? Я бы льстил себя тщетными надеждами на то, что являюсь христианином, если бы не веровал, что однажды я воскресну.

Вот такова вера, коей я придерживаюсь, в коей я пребываю и в коей моя надежда черпает свою силу. В этом спасительном прибежище я не страшусь лая собачьих голов Сциллы, я смеюсь над жуткой бездной Харибды, я не опасаюсь смертельно опасных песнопений сирен. Если налетит буря, я ей не поддамся, я не дрогну, меня ничто не поколеблет, и ветры могут дуть сколь угодно сильно, но я не двинусь с места, ибо стою я на твердом камне».

Эта волнующая исповедь предназначалась для Элоизы, чтобы развеять любые сомнения, которые могли зародиться в ее душе. А для нас она служит свидетельством того, чем стали друг для друга Элоиза и Абеляр в то время, когда жизнь Абеляра уже близилась к концу; отметим, что много лет назад, на следующий день после завершения Суассонского собора, он не испытал потребности вот таким образом поверять Элоизе самые сокровенные мысли, а ведь тогда прошло совсем немного времени после их любовных приключений, и все же Элоиза тогда словно бы исчезла из его жизни, а он стал интеллектуалом, философом, одиночкой. Принудив Абеляра вспомнить о ней, потребовав от него обмена письмами, наставлений, проповедей и гимнов, Элоиза добилась того, что Абеляр отдал ей то лучшее, что было в нем, что он отказался от логических рассуждений, чтобы прокричать слова своего символа веры: «Я не желаю быть философом, если для этого мне надобно восстать против Святого Павла; я не хочу быть Аристотелем, если для этого потребуется отвергнуть Христа». Несомненно, никогда подобный вопль не вырвался бы у него, вопль, навеки исключавший всяческие кривотолки и недоразумения, если бы не Элоиза и ее сильная воля, не ее желание не быть забытой.

Абеляр. О quanta qualia

Итак, на следующий день после закрытия Сансского собора Пьер Абеляр направился в Рим. Он надеялся на то, что ему удастся самолично представить папе римскому свои труды; он полагал, что сумеет заставить признать их вполне, так сказать, ортодоксальными; более того, он рассчитывал, что сумеет доказать перед Римской курией важность своих методов исследования и преподавания, а также необходимость для религиозной доктрины разумного, рационального основания. Он был совершенно уверен в своей правоте и в правоте своего дела, он был сосредоточен и напряжен, собран, сжат, как пружина, в своем желании добиться успеха. Французские епископы могли позволить, чтобы Бернар Клервоский ловко провел их, обманул; но там, в Риме, все будет иначе. Там он, Абеляр, сможет свободно говорить; ему известно от дьякона Бобоне, что у него там есть сторонники.

И монах ехал верхом по дорогам, через горы и долины в летний зной; он миновал долину Ионны и реки Кюр, горы Морвана и холмы, над которыми столь часто собирались грозовые тучи, и в свете зарниц можно было различить вдали долину Соны; перегоны все удлинялись и удлинялись, как удлинялись и без того длинные июньские дни, и вот наконец в золотистом предвечернем сиянии появились семь башен Клюни, подобно короне венчавшие монастырскую церковь, сердце обширного ансамбля, в который входили различные строения собственно монастыря, мельницы, монастырские стены с башнями, домики и сады, мастерские и часовни, — и все это свидетельствовало о процветании своеобразного городка монахов. Двести лет назад, в период правления последних представителей династии Каролингов, когда происходил распад прежде могущественной державы и повсюду свирепствовали разбойники-норманны, а все Средиземноморье трепетало от ужаса перед угрозой «насилия, чинимого сарацинами», Клюни властно принудил мир, не признававший ничего, кроме силы, к признанию своего закона: закона мирного сосуществования, как сказали бы теперь. Восстанавливая свои монастыри в сельской местности, тем самым возрождая и жизнь мирных жителей, возводя обители и приюты на путях паломников, Клюни способствовал возникновению различных общественных институтов, постепенно, но неуклонно разрушавших власть человека-воина, то есть человека, профессией которого является война; эти институты способствовали освобождению простолюдинов, бедняков, жителей городков и городишек от «смертоносных объятий» сторон, ведущих военные действия. Главное же достижение заключалось в том, что под воздействием Клюни восторжествовало право убежища. Ведь один из его аббатов явил всему миру пример великого могущества этого права, когда сам отворил ворота монастыря убийцам собственного отца и брата, попросившим в монастыре убежища…

Вместе со многими другими людьми (паломниками, путниками, бродягами всякого рода, — всеми, кого летом дороги зовут в путь) Абеляр вошел в монастырскую гостиницу и назвал свое имя; оно произвело большое впечатление, началась какая-то суета и беготня в монастыре. Неужели с ним обойдутся как с осужденным, отверженным Церковью? Но думать подобным образом могли бы те, кто плохо знал правила клюнийского гостеприимства! Просто, услышав столь славное имя, монахи сочли, что следует известить о подобном посетителе самого аббата, Петра Достопочтенного.

Петр Достопочтенный — а его дела ордена часто призывали за пределы главного монастыря — в тот момент как раз находился в Клюни. Имя посетителя, произнесенное прибежавшими монахами, многое ему сказало: он знал, что это имя прославленного философа и теолога, обвиненного в ереси, а тот факт, что носитель этого имени находится у ворот его обители, еще и означал, что настоятель сейчас самолично получает ответ на два письма, посланных этому философу двадцать лет назад, после Суассонского собора. Наконец пробил час, которого Петр Достопочтенный, по его собственным словам, ожидал с «пылким терпением»; «я приму вас как сына», — написал он тогда Абеляру, и вот теперь настал час сдержать свое обещание, от которого Петр Достопочтенный никогда не отрекался.

Именно это Петр Достопочтенный и сделал, причем проявив несравненный такт. Каково было поведение настоятеля в сложившихся обстоятельствах, легко понять из тех писем, что он отправил тогда и в которых он описывал события, развернувшиеся в Клюни. Собственно, тогда монастырь этот стал центром истории Абеляра и всего, что было с ней связано. Ни единым словом не напоминал он о прошлом, нет там ни строчки, в которой можно было бы ощутить не то чтобы осуждение и порицание, но хотя бы укоризну или недоверие. «Недавно в Клюни прибыл магистр Пьер, следовавший из Франции; мы спросили его, куда он направляется. Он ответствовал нам, что, измученный гонениями и обидами со стороны людей, желавших представить его еретиком, чего он ужасно страшился и от чего приходил в ужас, обратился он с призывом о помощи и защите к папе римскому. Мы одобрили его намерения и посоветовали поспешить укрыться в убежище, известном всем нам». Принять, выслушать, приободрить— такова была линия поведения настоятеля Клюни. Кстати, вовсе не случайно Петр Достопочтенный в глазах современников был воплощением доброжелательства и благорасположения к людям. Без сомнения, его поставили в известность о том, что произошло в Сансе; быть может, он даже был в числе участников собора… Но всего лишь беглый взгляд позволил ему оценить меру одиночества Абеляра, а также понять и то, насколько плачевно физическое и моральное состояние монаха, постучавшего в ворота его обители. Петр Достопочтенный понял, что Абеляр прежде всего и более всего нуждается в том, чтобы его выслушали. И аббат Клюни слушал Абеляра, в чем-то его одобрял, в чем-то с ним соглашался, в чем-то поддерживал и старался приободрить. Он, правда, к словам ободрения прибавил один совет: пусть Абеляр немного, всего несколько дней, передохнет в Клюни, а он тем временем отправит к папе римскому гонцов с тем, чтобы известить наместника Господа на земле о пребывании Абеляра в обители.

Позволив себя убедить в том, что отдых пойдет ему на пользу, Абеляр внезапно ощутил, что буквально падает под грузом неимоверной усталости, под гнетом нервного напряжения, тяготившего его на протяжении нескольких предыдущих недель, под тяжестью переживаний и вообще целой жизни, исполненной изнуряющих испытаний; вдруг он почувствовал, что неведомая энергия, не позволявшая ему сдаваться, покинула его, как и упорное нежелание признавать жестокую правду, что понуждало его продолжать путь. А правда действительно была жестока: путь, который ему предстояло еще проделать, был слишком далек и долог, и у него уже не осталось сил преодолеть все его тяготы… Самое же главное состояло в том, что Абеляр вдруг осознал всю бесполезность предпринятого путешествия, всю тщету своих воззваний к папе — понтифик либо не ответит на его призыв о помощи, либо ответит отказом.

Петр Достопочтенный внес особый вклад в литургию Западной Церкви: он стал первым отмечать у себя в обители праздник Преображения Господня, который Восточная Церковь праздновала ежегодно 6 (19) августа с большой пышностью на протяжении нескольких столетий; он сам составил описание торжественного богослужения, очень красивого и возвышенного, совершаемого в этот день. Наилучший способ охарактеризовать этого человека — значит признать, что он обладал некоей таинственной силой, способствовавшей своего рода преображению тех, кто входил с ним в общение. Надо вспомнить о том, что некогда он сам «столкнулся» с Бернаром Клервоским в жестоком противостоянии, и полемика между ними, то есть между клюнийцами и цистерцианцами, в свое время привлекла всеобщее внимание, а также оставила определенный след в истории Церкви. Отметив тот факт, что между двумя монашескими орденами существовало нечто вроде соперничества, Петр Достопочтенный предложил принять меры, дабы разрешить сей конфликт; по его мнению, следовало братии двух орденов лучше знать друг друга, а для этого надлежало приезжать из одной обители в другую и подолгу жить среди монахов другого ордена; и так повелось, что с благословения Петра Достопочтенного приоры Клюнийского ордена ежегодно проводили в цистерцианских монастырях некоторое время, а цистерцианцы поселялись в Клюни.

Но, без сомнения, именно история Абеляра является самым ярким свидетельством особого дара Петра Достопочтенного способствовать преображению человека. Проявив к Абеляру свое доброжелательство и выказав ему свое участие, Петр Достопочтенный сумел добиться того, чего прежде не удавалось никому: безусловного отречения Абеляра от своего ошибочного в глазах иерархов Церкви учения и безоговорочного обращения в истинную веру. Ничего не осталось от той редкостной самоуверенности, что столь ярко и явно демонстрировал Абеляр как в своих трудах, так и в своих поступках. В Клюни впервые в жизни его «агрессивность», выражавшаяся в энергичности, воинственности, напористости, наконец в вызывающем поведении, исчезла, растаяла, словно воск под воздействием пламени. Абеляр обрел для себя столь благоприятный приют, что его жизнь, прежде столь беспокойная и хаотичная, завершится под таким же монашеским одеянием, что носили и другие монахи, в таких же усердных молитвах.

Положение, казавшееся безвыходным, положение, которое могло привести к открытому бунту и жестокому наказанию, изменилось — в этой перемене мы ощущаем несомненное влияние Петра Достопочтенного. «Тем временем, — пишет он папе римскому, — прибыл к нам владыка аббат Сито, который имел беседу с нами и с ним, дабы примирить его с владыкой аббатом Клерво по поводу спора, с коим он и обращался в Рим с просьбой о помощи и защите. Мы также постарались приложить усилия, чтобы успокоить его и примирить с аббатом Клерво, ради чего посоветовали ему отправиться вместе с аббатом Сито к аббату Клерво. Мы к нашим советам присовокупили еще один совет: чтобы Абеляр в том случае, если он когда-либо написал или произнес слова, оскорбительные для слуха истинного католика, согласился бы, по предложению аббата Сито, отказаться отныне и впредь от таких слов в своих речах и вычеркнуть их из своих трудов. Так и было сделано. Он отправился в Сито, а затем вернулся оттуда и поведал нам, что благодаря владыке аббату Сито он отрекся от своих прежних заявлений и помирился с владыкой аббатом Клерво».

Это был первый поступок, которого следовало добиться от Абеляра: примирения с Бернаром Клервоским. От кого же исходила инициатива? Аббат Сито Рено из Бар-сюр-Сен, похоже, прибыл в Клюни, не дожидаясь особого приглашения… Быть может, его послал туда сам Бернар, извещенный о местонахождении Абеляра? Вполне вероятно… Несколько лет спустя подобный поступок совершит аббат Клерво в сходных обстоятельствах, когда в 1148 году он после осуждения Гильберта Порретанского поручит Иоанну Солсберийскому устроить ему встречу с Гильбертом. Но Гильберт от встречи и беседы, а соответственно и от примирения, откажется. Абеляр же на встречу согласился. Вполне возможно, что в обоих случаях Бернар Клервоский желал, чтобы состоялась встреча, а за ней последовало примирение, встреча мужчины с мужчиной, человека с человеком. Характерно, что он желал этой встречи после принятия тех суровых, даже жестоких мер, вызванных его же собственными действиями и опасениями, будто сама Церковь и ее существование оказались под угрозой.

Как бы там ни было, между Абеляром и Бернаром Клервоским мир был восстановлен. Более того, Абеляр согласился сделать особое заявление, произнести во всеуслышание символ веры по всем пунктам или положениям, по которым его обвиняли в ереси на Сансском соборе. И это была его последняя апология, адресованная «всем сыновьям Святой Церкви Пьером Абеляром, одним из них и ничтожнейшим из них». С неистощимым терпением рассматривая одно за другим все положения своего учения, сочтенные ошибочными и приведенные в самом длинном обвинительном списке (составленном Гийомом из Тьерри и дополненном епископами на соборе в Сансе), Абеляр по каждому из них делал особое заявление о полнейшем согласии с вероисповеданием Церкви, при необходимости упоминая о своих заблуждениях и исправляя свои ошибки без всякого следа горечи или злобы против тех, кто уличил его в этих заблуждениях: «Да признаете вы меня в вашем братском милосердии и человеколюбии сыном Церкви, желающим получить во всей полноте и целостности то, что она получила, отринуть то, что она отринула, и никогда не имевшим намерений отделиться от союза истинной веры, хотя и был я прежде не равен другим ее сынам в моих нравах».

Теперь можно было сообщить Абеляру известие о его осуждении. Решение о его осуждении было принято в июле 1140 года, через несколько недель после завершения собора в Сансе. Иннокентий II по прочтении писем, содержавших список положений, извлеченных из произведений Абеляра и вмененных ему в вину, написал следующее: «Посоветовавшись с братьями нашими кардиналами и епископами, мы осудили на основании священных канонов главы и положения, собранные вашими заботами, и все превратные догматы этого Петра [Абеляра], а также и их автора, и мы присуждаем его, как еретика, к вечному молчанию».

Во втором послании, написанном в тот же день, папа римский приказывал «заключить раздельно» в те монастыри, что будут сочтены наиболее подходящими для этой цели иерархами французской Церкви, Абеляра и Арнольда Брешианского, «создателей превратных догматов и гонителей католической веры», а также повелевал сжечь все их книги, где бы таковые ни находились. По его повелению труды Абеляра были символически преданы огню в соборе Святого Петра в Риме.

Но письмо Петра Достопочтенного прибыло в Рим до того, как понтифик принял окончательное решение по «делу» Абеляра. Со свойственным ему тактом Петр Достопочтенный чрезвычайно деликатно извещал Иннокентия II о пребывании Абеляра в Клюни, о том, в каком состоянии он туда прибыл, и потому сумел внушить папе чувство жалости к старику, находившемуся в столь затруднительном, столь плачевном положении. «Мы посоветовали ему, — писал Петр Достопочтенный, — поспешить в убежище, известное всем нам. Мы сказали ему, что тот, кто восседает на престоле блаженного апостола Петра, никогда не отказывает в справедливом суде никому, будь то чужеземец или паломник; а потому, мол, будет проявлена справедливость и к вам. Мы ему даже посулили, что он найдет также и милосердие…» А далее Петр Достопочтенный предлагал, опять же чрезвычайно тактично, следующее решение проблемы: «Последовав нашему совету, а вернее, как мы полагаем, следуя некоему Божественному внушению, он [Абеляр] порешил впредь отречься от суеты и сутолоки школ и преподавания, чтобы навсегда остаться в Клюни. Это решение показалось нам вполне подходящим для его старости, для его слабости, для его веры; мы также полагаем, что его ученость, о которой вам, без сомнения, известно, может принести пользу многим нашим братьям, а потому мы пошли навстречу его пожеланиям. При условии, что сие будет угодно Вашему Святейшеству, мы с большой радостью позволили ему поселиться с нами, а мы, как вам известно, совершенно преданы вам. Итак, я вас молю, я, такой, какой я есть, я, полностью преданный вам и вам подчиняющийся, а вместе со мной вас униженно и смиренно умоляет весь монастырь Клюни, полностью вам преданный, а также умоляет и сам Пьер Абеляр от своего и от нашего имени, а также от имени подателей сего письма, каковые являются, как и мы все, вашими сыновьями, дабы вы соизволили повелеть ему закончить последние дни своей жизни и своей старости, коих, быть может, осталось не так уж много, в вашем монастыре Клюни, и чтобы из этого жилища, в коем сия перелетная пташка наконец обрела свое гнездо и оттого столь счастлива, ничье настойчивое требование не могло бы его ни изгнать, ни выманить. Ради того почтения, коим вы окружаете всех праведников и ради той любви, что вы к нему когда-то питали, да пребудет с ним ваше покровительство и ваша поддержка, да закроет его ваша апостольская милость своим щитом».

Таким образом, приговор по «делу» Абеляра (то есть его осуждение) исполнялся, но в условиях, обеспеченных стараниями Петра Достопочтенного, благодаря которому Абеляр нашел убежище в Клюни. Отныне жизнь «перелетной пташки», наконец примирившейся с Богом и людьми, двигалась к развязке, которой ничто вроде бы не предвещало и которой никто не мог предвидеть. Впоследствии Петр Достопочтенный добился отмены канонического наказания, что вернуло Абеляру право преподавать; настоятель знал: слушатели для Абеляра — жизненная необходимость, и он несказанно радовался тому, что монахи его монастыря смогут внимать наставлениям такого учителя.

В Клюни туристам показывают многовековую липу, чей мощный ствол высится в конце аллеи, что ведет к амбару, где хранились запасы муки, — это одно из немногих оставшихся в целости строений монастыря, в основном разрушенного в конце XVIII — начале XIX века (1798–1823) теми торговцами, что купили его при распродаже национального имущества во время Великой французской революции, чтобы, разобрав здания, продавать камни. Народное предание гласит, что Абеляр часто отдыхал в тени этой липы, «обратившись лицом в сторону Параклета». Спустя несколько столетий под ней, вероятно, подолгу сиживал Ламартин, предаваясь размышлениям над трудом, который он собирался посвятить Абеляру. И действительно, это место богато свидетельствами истории и само обладает богатой историей; прежде чем пасть жертвой меркантильной глупости и жадности буржуазной цивилизации, оно становилось сценой множества различных событий, и потому, наверное, здесь так хорошо размышлять. Может показаться воистину невероятным, чтобы в такой мирной атмосфере протекали последние дни человека, чья жизнь была столь бурной… И мы могли бы усомниться в истинности сего утверждения, если бы не располагали совершенно достоверным свидетельством Петра Достопочтенного.

«По поводу того поучительного, душеспасительного образа жизни, преисполненного самоуничижения, смирения и набожности, что он вел среди нас, в Клюни нет никого, — пишет Петр Достопочтенный, — кто не смог бы о том свидетельствовать, и никто бы не сумел описать сей образ жизни кратко. Я не думаю, чтобы мне прежде доводилось видеть кого-либо, равного ему в смирении как в поведении, так и в одеянии… Я часто дивился его виду, когда во время наших процессий он проходил мимо меня среди других наших братьев; я изумлялся тому, что человек столь известный, носящий столь прославленное имя, мог так смирять свою гордыню и проявлять такое самоуничижение… Он был скромен в одежде, довольствовался самой простой рясой и не искал ничего, кроме самого необходимого. Точно так же поступал он и в отношении пищи, питья и всего того, что требуется для ухода за телом. Все, что представлялось ему излишеством, все, что не было абсолютно необходимо, подвергалось в его устах и в его примере осуждению, как для него, так и для других. Он постоянно был погружен в чтение Священного Писания, усердно и ревностно молился, хранил молчание, если только не должен был отвечать на расспросы наших братьев или брать слово на наших совместных заседаниях по поводу различных божественных таинств, ибо сама обсуждаемая тема заставляла его заговорить. Он исповедовался и причащался так часто, как только мог, принося в жертву Господу бессмертного Агнца, да что я говорю, он делал это беспрестанно, и по моему письму и при моем посредничестве он вернул себе расположение Святого престола. Что могу я еще к этому прибавить? Его разум, его речи, его деяния постоянно были направлены на размышления, на преподавание, на обнаружение признаков божественного откровения, на поиск доказательств божественности многих явлений и вещей в сфере философии и науки».

Свидетель и активный участник сего преображения, Петр Достопочтенный продолжал следить за Абеляром с тем же доброжелательным вниманием, с каким он следил за ним с самого начала его истории. А ведь внимания Петра Достопочтенного требовало такое великое множество забот и просьб! Кстати, в 1140–1141 годах осуществлялось одно из самых главных дел всей жизни Петра Достопочтенного: перевод Корана. Основной характерной чертой личности этого человека было огромное внимание к различным вероисповеданиям: он повелел перевести Талмуд и первым озаботился тем, чтобы лучше узнать ислам и познакомить своих современников с вероучением этой религии. Благодаря предпринятым им усилиям впоследствии всем проповедникам, отправлявшимся в крестовые походы, рекомендовалось, а вернее, предписывалось непременно прочесть Коран. Следует отметить, что только в наше время мы вновь встречаемся с подобным стремлением и с подобным рвением к обретению взаимных познаний друг о друге у представителей разных народов и религий. Он не пренебрег ничем ради того, чтобы сие «предприятие» осуществлялось в наилучших условиях: собрал настоящую «команду» знатоков для перевода Корана, в которую входили два ученых клирика — один родом из Англии, звали его Роберт Кетенский, второй же был уроженцем Каринтии, некий Герман Далматинец; затем к ним присоединился некий мозараб[29] Педро Толедский и некий сарацин по имени Магомет, как он себя сам называл; наконец, Петр Достопочтенный поручил превосходному латинисту Петру из Пуатье работу по правке и уточнению перевода на латынь. В своем предисловии Петр Достопочтенный, обращаясь к мусульманам, писал, что хотел бы приблизиться к ним не с оружием, а со словом, не с силой, а с доводами, не с ненавистью, а с любовью. Подобное направление ума и мысли могло возникнуть у Петра Достопочтенного вследствие тесного и продолжительного общения с Абеляром. Ведь одной из излюбленных тем, разрабатывавшихся знаменитым философом, была идея распространения даже на язычников благодати Искупления… Философы Античности, греки и римляне: Сенека, Эпикур, Пифагор, Платон и другие, прославившиеся чистотой и незапятнанностью жизни, могли бы служить своеобразным свидетельством истинности этой идеи. Пророчицы-сивиллы якобы предсказывали рождение Спасителя и, следовательно, некоторым образом познали таинство Воплощения (кстати, во времена Абеляра в это верили практически все). Абеляр в своих трудах упоминал даже об индийских брахманах, которых он довольно неожиданно принимался восхвалять, хотя в тот период представления об их верованиях и вообще о верованиях, бытовавших на Востоке, были весьма расплывчаты, ведь, скажем, в «картине мира» Гонория Отенского можно было прочесть, что некоторые мудрецы в странах Дальнего Востока «бросаются в огонь из любви к существованию в загробном мире».

Заключительный этап трудов по завершению перевода Корана, а также всяческие заботы и хлопоты по обеспечению благосостояния Клюнийского ордена часто вынуждали Петра Достопочтенного покидать главный монастырь; в период пребывания в должности аббата он основал не менее 314 новых монастырей, увеличив количество обителей, находившихся в зависимости от Клюни, до двух тысяч. Однако эта напряженная деятельность не мешала ему уделять внимание Абеляру лично, то есть в наиболее тактичной форме держать того под наблюдением. Абеляр же тем временем вновь приступил к работе. Без сомнения, именно в Клюни он основательно переработал «Диалектику», посвященную племянникам; если судить по сохранившимся манускриптам, то становится ясно: он не раз возвращался к этому сочинению и не раз многое в нем менял. Вероятно, именно в Клюни он создал или закончил свое интеллектуальное и духовное завещание, воплощенное в форме длинной поэмы в двустишиях, предназначив его сыну Астролябию. Весьма вероятно, что именно в Клюни он составил и так называемый «Гексамерон», то есть комментарий к библейской Книге Бытия, в которой говорится о первых днях сотворения мира; правда, сей труд так и остался незавершенным. Комментарий этот Абеляр взялся составлять по настоятельной просьбе Элоизы, как о том свидетельствует предисловие, в котором Абеляр — и это следует особо подчеркнуть — обращается к Элоизе точно так же, как он обращался к ней в своей «Апологии»: «Сестре моей Элоизе, которая была мне столь дорога в миру и которая мне сейчас очень дорога во Христе…» Абеляр в соответствии со своим замыслом дает подробный комментарий ко всей первой главе Книги Бытия, но труд обрывается внезапно, и можно предположить, что в тот момент, когда автор отложил в сторону перо, его земная жизнь завершилась.

Последние месяцы жизни Абеляра были омрачены изнурительной болезнью, которую современная медицина определила как одну из форм белокровия, что побудило Петра Достопочтенного подыскать для Абеляра убежище в одной из обителей Клюнийского ордена, расположенной в местности с более благоприятным климатом, да и сама обитель отличалась спокойствием и умиротворенностью, а в многолюдном главном монастыре, где часто появлялись посетители, трудно было обеспечить ему покой.

«Я помыслил найти для него прибежище, — пишет Петр Достопочтенный, — в Сен-Марсель-де-Шалоне на берегах Соны из-за крайне благоприятного для здоровья, целебного местного климата, из-за коего эта местность считается едва ли не наилучшей частью нашей Бургундии».

Обитель Сен-Марсель-де-Шалон, расположенная на берегу Соны, имела славную историю: первый монастырь там был основан в 584 году от Рождества Христова, в эпоху правления династии Меровингов, и это была первая обитель, созданная по образу и подобию монастыря Сен-Морис-д’Агон, отличавшегося от всех прочих поддержанием давней традиции «laus perennis», что означает «постоянное, непрерывное восхваление Бога»; и действительно, там служили непрерывно днем и ночью, и монахи, разделенные на три хора, сменяя друг друга, постоянно пели псалмы, вознося хвалу Господу. Подобная «практика» зародилась в начале V века в Восточной Церкви и прежде всего была введена в старинном монастыре в кантоне Во, а затем постепенно получила некоторое распространение в других монастырях, но впоследствии так же постепенно и угасла среди смут и войн, которыми был отмечен конец эпохи Средневековья, именуемый Поздним Средневековьем.

Итак, именно в Сен-Марсель-де-Шалон, в этом святом месте, в месте «постоянного восхваления Господа» Абеляр провел последние мгновения своей жизни. «Там, возвращаясь к своим прежним исследованиям в той мере, в коей позволяло ему его здоровье, он постоянно склонялся над своими книгами и подобно Святому Григорию Великому не мог себе позволить хотя бы одну минуту провести в праздности, не молясь, не читая, не диктуя или не держа в руке перо. Именно за одним из таких богоугодных занятий и застал его гость, о посещении коего возвещает Евангелие».

Так 21 апреля 1142 года в мире и покое закончилась эта бурная, преисполненная тревог и невзгод жизнь; было Абеляру около шестидесяти трех лет.

Петр Достопочтенный не счел, что его миссия закончена со смертью Абеляра. Он не отделял Абеляра от Элоизы. О кончине Абеляра Элоизу известил один из клюнийских монахов по имени Тибо; Петр Достопочтенный, едва вернувшись в Клюни из поездки, когда ему «выпала минута передышки среди этой суеты и хлопот», по его выражению, сам написал Элоизе письмо. Из откровенных, доверительных бесед с Абеляром он хорошо знал ту, к которой обращался теперь со словами утешения. Он знал, какие сокровища любви воодушевляли и ободряли эту аббатису, знал он и о том, какое тайное горе, какая тайная боль терзала и подтачивала ее: ведь эта безупречная во всех отношениях монахиня, принявшая постриг ради любви к мужчине, по-прежнему пребывала в убеждении, что ее жертва ничего не значит в глазах Господа, потому что принесена она была не для Него и не ради Него, а для мужчины и ради мужчины, для Абеляра и ради Абеляра. Петр Достопочтенный мог бы ограничиться кратким посланием с выражением соболезнования, он мог бы легко найти для себя повод хранить молчание о прошлом, якобы руководствуясь тем благовидным предлогом, что ему надобно быть предельно скромным и деликатным, он мог бы, убоявшись тайн женской психологии, ограничиться туманными поучениями и назидательной проповедью… Однако его письмо к Элоизе не содержит ничего такого, что позволило бы упрекать его автора в человеческой осторожности, ибо письмо это того же уровня, что и вся история Элоизы и Абеляра, это свидетельство своеобразного преодоления человеком самого себя, неустанного поиска, того поиска, что поставил героев этой истории выше всяческих компромиссов и легких решений, требующих лишь согласия, смирения и покорности. Петр Достопочтенный обращается к Элоизе, которой он восхищался в дни своей юности и которой он об этом напоминает теперь, когда они оба достигли возраста зрелости. В выражениях, употребляемых Петром Достопочтенным, мы узнаем высокий стиль куртуазной любви к Прекрасной Даме: «Я хотел вам показать, какое место я приберег в моем сердце для той нежной привязанности, что я питаю к вам во Христе, и эту нежную привязанность я испытывать начал не сегодня, нет, а очень, очень давно, и я бережно храню ее в моей памяти». Далее следуют страницы, представляющие собой не что иное, как блестящее «похвальное слово» Элоизе, ее уму и образованности, ее рвению и усердию в учении, проявленным еще в юности. «Позднее, — пишет Петр Достопочтенный, — когда это стало угодно Тому, Кто отметил вас особой печатью еще у груди вашей матушки, дабы призвать вас к Себе Своей милостью и благодатью, вы направили свою ученость на лучший путь: вы женщина, действительно сумевшая постичь философию, вы отринули логику ради Евангелия, физику — ради Апостола, Платона — ради Христа, академию — ради монастырских стен». Затем Петр Достопочтенный искренне принимается восхвалять то высокое, совершенное мастерство, с которым Элоиза ведет к Господу доверенных ее руководству монахинь: «Это, моя дражайшая сестра во Христе, я говорю не для того, чтобы польстить вам, а для того, чтобы призвать вас и всех прочих оценить высшую степень блага, творимого вами так давно, и призвать вас и далее хранить это благо, и творить его с присущей вам мудростью, дабы ваш пример и ваши речи воспламеняли сердца тех святых женщин, что вместе с вами служат Господу нашему… Подобно светильнику, вы должны одновременно гореть, согревать и освещать. Вы — ученица и последовательница истины, но для должного исполнения той роли, что вам доверена, вы в то же время являетесь еще и учительницей, наставницей, обучающей других смирению и покорности». Далее Петр Достопочтенный сравнивает Элоизу с царицей амазонок Пенфесилеей, с пророчицей Израиля Деворой и напоминает ей о том, что имя Девора на древнееврейском языке означает «пчела»: «Вы создадите истинное сокровище, а именно мед… ведь все соки, что вы собирали и еще соберете там и сям со всех цветов, вы вольете своим примером и своими речами, а также всеми иными возможными способами в сердца женщин вашей обители или других женщин».

Подобное письмо в некотором роде ставило Элоизу лицом к лицу с ее личными обязанностями, заставляло ее погрузиться в размышления о собственной жизни. Абеляр умер, но ей не следовало предаваться соблазну жить только прошлым и в прошлом, понапрасну терзаться воспоминаниями и тщетными сожалениями, изнурять себя ими и чахнуть, ведь ее роль была еще очень далека от завершения. Ее жизнь, ее деятельность, ее личность были посвящены служению на благо монастыря, ее монастыря, именно в этом состояла реальность и правда ее жизни. Петр Достопочтенный, заканчивая эту часть своего послания, столь возвышенно написанную, дабы упрекнуть Элоизу, заставить ее воспрянуть духом и пробудить в ней чувство ответственности, все творческие силы ее глубокой натуры, продолжал так: «Мне было бы очень приятно переписываться с вами или вести беседы, настолько я очарован вашими познаниями, и в особенности меня привлекает в вас ваше благочестие, по поводу которого мне многие возносили в ваш адрес хвалы. Как было бы прекрасно, если бы по воле Господа ваш монастырь оказался в подчинении у Клюнийского ордена! Как было бы чудесно, если бы вы находились в стенах великолепного монастыря в Марсиньи вместе с другими служительницами Христа и вместе с ними ожидали бы там, в этом земном плену, небесного освобождения, небесной свободы!» Надо сказать, что женский монастырь Марсиньи был особенно дорог сердцу Петра Достопочтенного, потому что его мать Ренгарда приняла там постриг, как и две его племянницы.

После столь трогательного и возвышенного обращения к Элоизе Петр Достопочтенный переходит к воспоминаниям об Абеляре: «Если Божественное провидение, распоряжающееся всем на свете, отказало нам в тех преимуществах вашего личного присутствия, то оно по крайней мере даровало нам счастье присутствия того человека, того мужчины, что вам принадлежит, великого человека, коего не следует бояться с почтением именовать служителем и истинным философом Христа, оно даровало нам счастье присутствия магистра Абеляра».

«Человека… мужчины, что вам принадлежит…» Когда мы читаем эту фразу и отмечаем чрезвычайно сильное и яркое выражение, нам почему-то трудно себе представить, что оно вышло из-под пера аббата, написавшего письмо аббатисе, и мы не можем не задуматься над тем, какими словесными ухищрениями сопровождалось бы сегодня описание сходной ситуации в сходных обстоятельствах. Но церковная елейность, то есть слащавость и вкрадчивость — это «изобретение» XVII века, а здесь мы имеем дело с мощной, смелой и яркой простотой, которая присуща той же эпохе, что и словесные крайности Бернара из Клерво. Кстати, за этим выражением читалась конкретная реальность, ибо Элоиза обратилась к аббату Клюни с просьбой выдать ей тело Абеляра, дабы в соответствии с волей покойного захоронить его в Параклете. Петр Достопочтенный более чем кто-либо другой был способен понять, какие чувства скрывались за этой просьбой, о чем свидетельствуют завершающие строки его письма к Элоизе: «Того, с кем были вы соединены узами телесными, а позднее и узами более прочными, узами Божественной любви, того, вместе с кем и под чьим влиянием вы посвятили себя служению Господу, того, говорю я вам, Господь сегодня согревает на Своей груди… И в день пришествия Господа нашего, при звуках гласа Архангела, при звуках трубы, извещающих о прибытии Верховного и Всевластного Судии, спускающегося с небес, Он возвратит вам его в Своей милости и благодати, ибо Он хранит его для вас».

Таким образом, сам Господь, по мнению Петра Достопочтенного, становился «гарантом» и покровителем супружеской пары. Итак, по его мысли, Элоиза не должна была ощущать себя «объектом» божественного или человеческого осуждения, а могла обращаться к Богу, который теперь хранил того дорогого для нее человека, ради которого она жила.

Оставалось еще совершить одно благое дело, и Петр Достопочтенный пожелал лично сопроводить тело Абеляра в Параклет, в монастырь, что при жизни покойного был дорог ему вдвойне. Петр Достопочтенный повелел извлечь тело Абеляра из могилы на кладбище Сен-Мар-сель-де-Шалон (как он сам уточняет, сделано это было в большой тайне) и самолично сопроводил гроб к часовне, некогда возведенной философом и его учениками на берегу речки Ардюссон. При захоронении тела Абеляра Петр Достопочтенный впервые встретился с Элоизой; встреча эта произошла, весьма вероятно, 16 ноября 1142 года. Петр Достопочтенный отслужил в Параклете заупокойную службу, затем обратился к монахиням, собравшимся в зале капитула, с краткой проповедью и возгласил между Параклетом и Клюни отношения «духовного братства», что нередко устанавливались между различными аббатствами в Средние века. Элоиза вскоре написала ему благодарственное письмо, исполненное возвышенного волнения: «Мы радуемся тому, что вы, Ваше Преосвященство, соизволили снизойти до нас в нашем ничтожестве и в нашей слабости, и мы гордимся этим, ибо ваше посещение — большая честь для всех, даже для тех, кто выше и достойнее нас. Другим известно, как много преимуществ и какое великое благо даровало им присутствие Вашего Преосвященства. Я же сама не только не могу высказать, какое благодеяние совершили вы для меня, посетив нас, но даже неспособна этого постичь». Далее в письме изложены три просьбы Элоизы: она просит Петра Достопочтенного после ее смерти отслужить по ней тридцать заупокойных служб в аббатстве Югюни; она также просит его прислать ей на пергаментном свитке, скрепленном его личной печатью, текст полного отпущения грехов Абеляра, дабы она могла повесить этот свернутый в трубочку пергамент на его могиле, и таким образом мы можем сказать, что Элоиза настоятельно желала в глазах всех утвердить факт полнейшего примирения с Церковью человека, чья правоверность дважды была поставлена под сомнение. Наконец, Элоиза просит Петра Достопочтенного позаботиться об их с Абеляром сыне Пьере-Астролябии и добиться для него «пребенды от епископа Парижского или в каком другом диоцезе», то есть просит для сына либо доходного места, либо права получения дохода от церковного имущества. Это письмо — последнее письменное свидетельство, которым мы располагаем об Элоизе. Оно представляет собой в каком-то смысле ее завещание, ее последнюю волю. Весьма показательно, что Элоизу — относительно ее самой и Абеляра — не заботит ничто, кроме вечности и существования их вечных душ; однако же следует отметить и ее заботу о дальнейшей судьбе Астролябия. Кстати, о сыне Элоизы и Абеляра, занимающем так мало места в этой истории, о человеке настолько же скромном, настолько же тихом и незаметном, насколько известны и даже прославлены были его родители (хотя, надо признать, слава их носила несколько скандальный оттенок), известно очень мало, почти ничего. Исследователи многократно предпринимали попытки найти «его следы» в документах и картуляриях той эпохи, но все старания оказались тщетны. Правда, упоминается некий аббат, носивший столь редкое имя и возглавлявший аббатство Отрив в кантоне Фрибур в 1162–1165 годах; если бы речь шла об аббатстве, принадлежавшем Клюнийскому ордену, тогда возник бы соблазн отождествить этого человека с сыном Абеляра, ставшим духовным сыном Петра Достопочтенного (сама Элоиза напоминает об этом, когда пишет аббату Клюни об Астролябии так: «…ваш Пьер-Астролябий»). Но Отрив — аббатство цистерцианское, и очень маловероятно, чтобы сын Абеляра остановил свой выбор на одном из монастырей Сито. Более правдоподобной представляется гипотеза, основанная на записи в картулярии одной церкви в Бретани: речь идет о церкви в Бюзе, в картулярии которой в 1150 году среди каноников собора в Нанте упоминается некий Астролябий, племянник Порхерия, каковой вполне мог быть братом Абеляра. Список лиц, по которым в аббатстве Параклет совершались заупокойные службы и делались заупокойные поминания, содержит всего лишь указание на дату его смерти: 29 или 30 ноября, «Petrus Astrolabius magistri nostri Petri filius» (Пьер-Астролябий, сын нашего магистра Пьера). Запись о смерти самой Элоизы чуть более подробная: «Элоиза, первая аббатиса и мать нашего монашеского ордена, прославившаяся своими знаниями и благочестием, внушавшая нам надежду самой своей жизнью, блаженно отдала свою душу Богу». Произошло это 16 мая, но вот год назвать с уверенностью трудно, и только путем сопоставления различных фактов исследователи смогли прийти к выводу, что наиболее вероятной датой смерти Элоизы является 1164 год. Таким образом, Элоиза на двадцать лет пережила Абеляра и скончалась, как и он, в возрасте 63 лет.

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

(Ветхий Завет. Первая книга Моисея. Быт 1:27.)

Кто может мне писать? Откроем поскорей! Великий Боже! Это Элоиза! Едва-едва супруг ваш пришел в себя от изумленья…

Я покрываю поцелуями сие соблазнительнейшее послание, что проникает в мое сердце и наполняет его восхитительным удовольствием. Но должен ли Абеляр обращать внимание на ваши чары? Ваши страдания и ваши вздохи причиняют мне множество тревог.

Эти стихи представляют собой переложение, ответа Абеляра на письмо Элоизы (письмо II), сделанный в XVIII веке. Она же, по представлениям автора XVIII века, в письме I изъяснялась примерно в том же духе:

Какой новый раскат грома! Что слышала я сейчас? Я более не увижу вас! И вы можете мне об этом сообщить! О жестокий! Вы лишаете меня всего, и вашему сердцу доставляет варварское удовольствие мысль о том, что моя боль преумножается!

Можно сказать, что испытываешь некоторое замешательство, воспроизводя подобные наивные стишки после того, как надолго погружался в столь сложные тексты, после того, как познакомился со столь трагичными судьбами. Но, однако же, именно в такой форме, в таком виде XVIII век узнал историю Абеляра и Элоизы, и этот «перевод» имел тогда огромный, оглушительный успех, примерно такой же, какой сопутствовал «Орлеанской девственнице» Вольтера.

В наше время, когда так любят говорить о «развенчании» разнообразных мифов, подобный процесс произошел сам собой и самым простым путем: при обращении к подлинным текстам эпохи. Подобно тому, как вполне достаточно прочитать документы двух процессов над Жанной д’Арк, чтобы обнаружить истинную Жанну, чрезвычайно отличавшуюся от ее образа, сформированного множеством пошлых ура-патриотических работ, образа, скрывавшего и затенявшего ее настоящую, подобно тому, как ознакомления с этими документами достаточно и для того, чтобы развеять и рассеять в пыль и прах нелепые легенды о ней, что появились в XIX веке (о ее незаконнорожденности и т. д.), так достаточно напрямую обратиться к переписке Элоизы и Абеляра, чтобы открыть для себя историю их жизни во всей ее полноте и драматичности. И вот тогда эта история предстает перед нами в своем истинном значении. Ошибиться невозможно: если эта история с таким рвением и пылом передавалась из уст в уста из поколения в поколение на протяжении нескольких столетий, причем каждое поколение истолковывало и переделывало ее на свой лад в соответствии с присущим именно своему времени менталитетом, психологией и складом ума, то происходило это потому, что она действительно имеет огромное значение. Имена Элоизы и Абеляра, неразрывно связанные между собой, служат напоминанием о том, что собой представляют межличностные отношения в человеческой паре, состоящей из мужчины и женщины; а кроме такого прямого истолкования эта история содержит еще и некий тайный смысл, напоминая нам о том, каковы у каждого человека взаимоотношения разума и веры.

Приходится признать, что Абеляр предстает на страницах «Истории моих бедствий» личностью, весьма мало способной к поддержанию истинно человеческих отношений. От его особы не исходит никакого тепла, да и сам он симпатии тоже не вызывает, не найдем мы у него никакого намека на доброжелательство и благорасположение к себе подобным, никаких знаков проявления к ним внимания, если только речь не идет о его учениках (но в таком случае надо учитывать его склонность все оценивать с точки зрения личного авторитета и величия его самого как учителя). Чрезвычайно удивительным и даже почти невероятным представляется нам тот факт, что Абеляр в своей жизни встретил человека, являвшегося полнейшей противоположностью ему самому в сфере личных отношений, — Петра Достопочтенного, воплощение доброжелательства и благорасположения к людям; поразительно и то, что жизненный путь Абеляра подытожен именно Петром Достопочтенным в самом прямом смысле, потому что именно он произнес после его смерти те заветные слова отпущения грехов, что были записаны на пергаменте, каковой Элоиза и поместила на могиле супруга.

Но к моменту встречи этих двух столь разных людей Абеляр уже многое пережил и в нем произошли большие перемены, сделавшие его способным оценить по достоинству доброжелательство Петра Достопочтенного и почувствовать, насколько велико и насколько благотворно его воздействие на других, что, разумеется, было еще совершенно невозможно в тот период после Суассонского собора, когда Петр Достопочтенный написал ему письмо, так и оставшееся тогда без ответа. Абеляру потребовалось пройти через тяжкие испытания, чтобы перемены, происшедшие в нем, привели его к утвердительному ответу на вопрос Петра Достопочтенного и к согласию принять приглашение поселиться в Клюни, а также примирили его с людьми и с самим собой, к чему и призывал его Петр Достопочтенный.

Это примирение было со стороны Абеляра скрытым признанием властной силы и могущества, которыми наделен человек и о которых он ведать не ведал, несмотря на все свои познания. В поисках истины он порывал со своим временем, допускавшим существование и действенность двух инструментов познания: разума и любви, — Абеляр признавал один только разум в качестве орудия и способа познания.

Оказался бы сам Абеляр доволен теми результатами, к которым со временем привел его метод познания, усиленный и развитый возвращением к жизни аристотелевских идей и под воздействием арабской философии? В век торжествующего интеллектуализма епископ Жак Боссюэ, стремившийся поддержать и укрепить свою веру перед лицом разума, допускавшегося, а вернее, признававшегося в качестве единственного инструмента познания, был вынужден заявить: «Я ничего не знаю всем моим сердцем». Абеляр — как бы вопреки подобной формулировке — примирился не только с Бернаром Клервоским, но и со всей Сен-Викторской школой; действительно, мы находим у Ришара Сен-Викторского формулировку прямо противоположную, произнесенную явно умышленно: «Я ищу всем моим сердцем». Что касается Абеляра, то он, вероятно, довольствовался тем, что сказал: «Я занят непрестанным поиском». Такова суть его собственного метода познания, который он именует «постоянным дознанием»; тяжкие испытания, выпавшие на долю Абеляра, заставили его «претерпеть некую эволюцию», то есть занять позицию, близкую к формулировке Ришара Сен-Викторского. И те же испытания привели Абеляра к преодолению самого себя, привели к истинной любви.

К тому же можно смело утверждать, что эволюция Абеляра, та самая эволюция, что постепенно превращала интеллектуала в человека, в мужчину, эта эволюция началась с появлением в его жизни Элоизы. Именно благодаря ей Абеляр, намеревавшийся просто удовлетворить с ней свои инстинкты, испытал истинную любовь; именно благодаря ей и через нее тот мир материальности, мир реальности и вещественности, столь презираемый этим интеллектуалом прежде, превратился для него в мир конкретной действительности. И мы здесь не только намекаем на краткие мгновения удовлетворенных любовных желаний! Дважды Элоиза сумела заставить Абеляра признать себя как личность, принудив его к неожиданному для него самого преодолению себя; дважды заставила она его слушать слова любви, хотя и звучавшие на двух различных языках — языке страсти и языке преображенной любви.

Весьма примечательным представляется нам то, что после «их совместного» пострига Абеляр вновь становится прежним Абеляром, причем даже «более Абеляром», чем когда-либо ранее. На протяжении довольно длительного периода его жизни Элоиза буквально исчезает из нее — его заботили тогда только собственные невзгоды и бедствия, соперничество с прежними соучениками и те бури, что он сеял и вызывал повсюду на своем пути, где только ни появлялся: в Сен-Дени, в монастыре Святого Гильдазия и в иных местах; и вновь им двигали лишь его честолюбивые помыслы и стремления, его злопамятность, вновь им принимались в расчет только собственные труды, собственные успехи и неудачи. Он стал очень одиноким человеком, а соответственно неизбежно стал и интеллектуалом, наглухо изолированным от мира собственным к нему отношением. И понадобилось случиться ужасному: понадобилось, чтобы Элоиза была изгнана, выброшена из своего монастыря, и тогда взволнованный Абеляр откликнулся на эту невзгоду и подарил изгнаннице Параклет.

Но сей поступок, как бы ни был он благороден, продолжает казаться в определенном смысле недостаточным, и Элоиза была совершенно права, издав возмущенный вопль, положивший начало любовной переписке. Каковы бы ни были отношения героев этой истории между собой, каково бы ни было их положение в глазах общества, Элоиза в создавшихся тогда условиях сыграла свою роль настоящей женщины в полной мере и до конца — она заставила Абеляра отвести ей достойное место даже в его трудах философа и проповедника, она, именно она заставила его стать членом монашеского ордена и духовным отцом для многих, властителем дум в духовной сфере.

Элоиза привела Абеляра туда, куда он сам никогда бы не пришел, потому что был на это неспособен; и последовательные шаги по преодолению себя, которые принуждала его делать преображенная любовь, завершились его окончательным преображением. Можно утверждать, что все творения Абеляра, начиная с любовной переписки, в каком-то смысле являются и творениями Элоизы, даже если речь идет о комментарии к «Посланию к римлянам» или к первой главе Книги Бытия. Чем и кем был бы Абеляр без Элоизы? Первым интеллектуалом? Чистых интеллектуалов в его время не существовало, ибо в XII веке люди не верили в «бескорыстную», «беспристрастную» науку; тогда интересовались лишь тем, что могло каким-то образом изменить условия существования человека либо в «практической» жизни, либо — и прежде всего — в жизни внутренней, духовной. Эпоха Абеляра являлась в большей мере «эпохой технической», чем «эпохой научной», и всякая умственная, интеллектуальная деятельность была направлена на достижение духовного развития, и напрасно было бы искать в те времена «искусство для искусства» или «науку ради науки». Впрочем, и в наши дни звание «чистого интеллектуала» представляется весьма незавидным; а титул «отца схоластики», которого удостоился Абеляр, в общем-то в наших глазах тоже лишен какой бы то ни было притягательности. В действительности если имя Абеляра известно и в наши дни, то происходит это только благодаря тому, что он оказался героем любовной истории, не знавшей себе равных; именно эта история предает его жизни истинную ценность в наших глазах. Говоря иными словами, величие Абеляра для нас заключается в Элоизе: именно она и прославила его.

Oeuvres d’Abélard / Patrologie Latine de Migne (PL). Tome 178.

Charrier Gh. Héloise dans l’histoire et dans la légende. Paris, 1933.

Cousin V. Ouvrages inédits d’Abélard. Paris, 1836

Gibon E. Héloise et Abélard. Paris, 1938.

Grŭard О. Lettres complètes d’Abélard et Héloise. Paris, 1869.

Mac Leod E. Héloise. Paris, 1941.

Monfrin J. Abélard Historia Calamitatum. Paris, 1962.

Oursel R. La dispute et la grâce. Paris, 1959.

Bourin J. Très sage Héloise. Paris, 1966.

Jeandet Y. Héloise. L’amour et l’absolu. Lausanne, 1966.

Bezzola R. Les origines et la formation de la littérature courtoise en Occident. Paris, 1946–1963. 5 vol.

Brayne E. de. Études d’esthétique médiévale. Bruges, 1946. 3 vol.

Calmette J., David H. Saint Bernard. Paris, 1953.

Davenson H. Les troubadours. Paris, 1960.

Gilson E. L’ésprit de la philosophie médiévale. 2^e ed. Paris, 1944.

Lasserre P. Un conflit religieux au XII^е siècle, Abélard contre saint Bernard // Cahiers de la Quinzaine. 1930.

Leclercq Dom J. Pierre le Vénerable. Saint-Wandrille, 1946.

Lesne E. Histoire de la propriété ecclésiastique en France. T. V. Les écoles de la fin du VIII^e siècle à la fin du XII^е siècle. Lille, 1936–1940.

Lubac H de. Exégèse médiévale. Les quatre sens de l’Ecriture. Paris, 1960–1964. 4 vol.

Pare G., Brunet A., Tremblay P. La Renaissance du XII^e siècle. Les écoles et l’enseignement. Paris-Ottawa, 1938.

Raby F. J. E. A history of secular Latin poetry in the Middle Ages. Oxford, 1957. 2 vol.

Vacandard. Vie de saint Bernard, abbé de Clairvaux. 4^e éd. Paris, 1910. 2 vol. A compléter par les études citées de N. d’Olwer et Van den Eynde.

Абеляр П. История моих бедствий / Пер. В. А. Соколова. М., 1959.

Абеляр П. История моих бедствий / Пер. П. О. Морозова. Под ред. Трачевского. СПб., 1902.

Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского Средневековья. СПб., 2001. Т. 1.

Браг В. Антропология смирения // Вопросы философии. 1999. № 5.

Герье В. И. Западное монашество и папство. М., 1913.

Карсавин Л. П. Монашество в Средние века. М., 1992.

Неретина С. С. Верующий разум. К истории средневековой философии. Архангельск, 1995.

Памятники средневековой литературы X–XII веков. М., 1972.

Рабинович В. Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух. М., 1991.

Сидорова Н. А. Очерки по истории ранней городской культуры во Франции. М., 1953.

Средние века. Вып. 45. М., 1982.

Федотов Г. П. Абеляр. Собр. соч. Т. 1. М., 1996.

Перну Р., Клэн М.-В. Жанна д’Арк. М., 1992, Перну Р. Ричард Львиное Сердце. М., 2000.

Как известно, Шато-Шинон был местом исторической встречи Жанны д’Арк с дофином Карлом, будущим Карлом VII.

Lumière du Moyen Age. Р., 1946. Переиздана в 1988 году и удостоена престижной литературной премии.

Histoire de la bourgeoisie en France. V. 1–2. P., 1976–1977, переиздана в 1981 году.

Пьер Кошон — епископ, пославший Жанну на костер. По иронии судьбы, французское слово «кошон» (cauchon) означает «свинья». См. публицистический труд Р. Перну «Jeanne devant les cauchons». P., 1970.

Об Орлеанском центре Жанны д’Арк и коллоквиуме 1979 года см. Левандовский А. Жанна д’Арк. Издание второе, исправленное и дополненное. М., 1982. Книга 4, глава 7.

См. библиографию в конце книги. К ней из числа русскоязычных работ следовало бы добавить кн. Гаусрат Р. Средневековые реформаторы. Т. 1. Абеляр — Арнольд Брешианский. СПб., 1900.

Это произведение можно назвать его автобиографией, оно известно в русском переводе как «История моих бедствий». — Прим. пер.

Здесь и далее отрывки из «Истории моих бедствий» даны в переводе Ю. М. Розенберг.

Стиль — палочка для письма. — Прим. пер.

Обсуждаемые вопросы (лат). — Прим. ред.

Робер де Сорбон — духовник Людовика Святого, предоставивший средства для устройства в Латинском квартале Парижа коллегии для студентов, изучавших богословие; в его честь Парижский университет именуется Сорбонной. — Прим. пер.

47 нравоучений и вопросов (лат.) — Прим. ред.

Священное Писание (лат.) — Прим. ред.

Вероятно, в латинизированном варианте это имя звучало как Гальдерик. — Прим. пер.

Пособие, назначаемое собором. — Прим. пер.

Героиня «Фарсалии» Лукана. — Прим. пер.

Известен также под вторым названием: «Теология „Высшего блага“». — Прим. пер.

Имеется в виду Гораций. — Прим. пер.

«Summus» — букв. «верхний» (лат.) Термином «сумма» поначалу обозначалось краткое подведение итогов, или резюме, а к началу XII века он приобрел значение систематического и исчерпывающего труда в определенной области знания. — Прим. пер.

Уединение, одиночество (лат.). — Прим. ред.

В Евангелии этот термин употребляется для обозначения Святого Духа, он означает «заступник», «утешитель». — Прим. пер.

Обитель слез. — Прим. пер.

Землями, принадлежащими монастырю. — Прим. пер.

Избрание было незаконным, этого папу именуют антипапой. — Прим. пер.

То есть епископы, избиравшие архиепископа данной провинции и подчинявшиеся его духовной власти. — Прим. пер.

У Гийома из Сен-Тьерри в списке таковых значилось 13. — Прим. пер.

Мосараб — христианин из мусульманского государства. — Прим. пер.