Авторы этих строк считают своим долгом уточнить, что события, описанные в этой книге, изложены честно и беспристрастно. Некоторые из них доказаны и неоспоримы. Другие являются предметом жарких дискуссий. И наконец, иные кажутся превосходящими вымысел; читатель будет вправе усомниться в их истинности.

Читателю-скептику авторы этих строк тем не менее ответят так: они предпочли бы никогда не писать этой книги. Люди, считают, что жестокость, как и знание, имеет границы. Ошибаются. Жестокость границ не имеет.

Пролетев приблизительно 3000 миллиардов километров, миновав Юпитер по меньшей мере на расстоянии 500 000 километров и пройдя без столкновения через Кольца Сатурна, некое небесное тело весом в 13,724 кг вошло в земную атмосферу и закончило свой путь в эту субботу, 27 августа, примерно в 16 часов 51 минуту в саду мадам Орели Лерош, пенсионерки из Сен-Кас-ле-Гилдо, очаровательной бретонской деревушки, притулившейся в двух шагах от скалы.

Мадам Лерош, которая наслаждалась последними летними днями, только что поднялась со своего удобного шезлонга, чтобы глотнуть прохладительного напитка в кухне. Примерно тридцать секунд она доставала лед из пластиковых ячеек. Это спасло ей жизнь. Когда она вышла со стаканом апельсинового сока в руке, то нашла свое кресло пробитым огромным камнем, который лежал в глубине образовавшейся воронки. Этот факт, засвидетельствованный множеством фотографий, стал достоянием местной прессы и неоспорим.

По словам самой мадам Лерош, она сначала подумала, что это чья-то злая шутка. Отметим, однако, что ее домик стоит изолированно, ближайшее жилье находится более чем в четырехстах метрах от него, прохожие появляются крайне редко. И тогда мадам Орели подняла взгляд к небу.

Поняв, что только сейчас произошло, она почувствовала ужасную слабость, и ноги у нее буквально подкосились. Ее кресло было теперь окончательно испорчено, и она решилась присесть на край воронки, минут десять собиралась с мыслями и наконец позвонила в полицию.

Четыре дня спустя взрыв в результате утечки газа разрушил лабораторию пятидесятипятилетнего профессора Хо Ван Ксана, известного астрофизика, автора всемирно известных трудов по датировке Вселенной. Разбор завалов в его кабинете, к сожалению, подтвердил самые печальные предположения: профессор Хо Ван Ксан погиб при взрыве. К счастью, если только можно так сказать в подобном случае, в момент взрыва он находился в лаборатории один и соседние помещения были пусты. Хотя и весьма значительные, разрушения, причиной которой стал взрыв, были просто ничтожны по сравнению с огромной утратой такой знаменитости, как профессор Хо Ван Ксан.

Достаточно пройти по улице Кювье, которая тянется вдоль территории «Мюзеума», Национального музея естественной истории, чтобы увидеть наверху, на третьем этаже старого здания из серого кирпича, зияющие окна и обрушившиеся стены. Чтобы быть совсем точным, говоря об этой трагедии, очень важно вспомнить, что подобного не случалось в «Мюзеуме» с 1921 года.

В дальнейшем окажется, что эта прискорбная смерть взбудоражила не одну душу.

Человек с сумкой на плече, который только что энергичным шагом перешел через Сену, выглядел типичным туристом: майка, бесформенные бермуды, стоптанные теннисные туфли, бейсбольная кепка на лохматой голове. И еще более выдавало в нем туриста его поведение: он все время крутил головой, стараясь не упустить ни одного нюанса в панораме этого лучезарного парижского утра. Мужчина приостановился на мосту, созерцая остров Сите и величественный собор Парижской Богоматери с его поднимающимися в прозрачное небо башнями, залитые солнцем фасады домов, которые петляли вместе с Сеной, мосты, перекинутые с одного берега на другой… всё, насколько видел глаз. Не в силах продолжить свой путь и оторвать взгляд от вида этого города, где сладость жизни кажется запечатленной в камне и где затененные улочки влекут к себе, он вдохнул полной грудью свежий воздух и издал радостный вопль, нечто вроде «Ги-и-ип!», от которого прохожие вздрогнули, а некоторые еще и покрутили пальцем у виска. Профессор Питер Осмонд наслаждался своим возвращением в Париж, тем более радостным, что еще три дня назад он такого себе и вообразить не мог.

Присутствие этого человека на пути к левому берегу и Национальному музею естественной истории не было случайностью. Волна потрясающих слухов, вызванная падением метеорита в Бретани, пересекла Атлантику и некоторым образом перевоплотилась в телефонный звонок профессору Питеру Осмонду, известному палеонтологу из Гарварда, который не так давно ошеломил научное сообщество своей теорией пунктуального равновесия. Его труды, в которых высказывалась мысль о грубом разрыве в процессе эволюции, освещали в новом свете знаменитые тезисы Чарлза Дарвина о естественной селекции.

Накануне у него был телефонный разговор с Лоиком Эрваном, биологом факультета естественных наук в Ренне, с которым его связывала дружба со времен коллоквиума в Цинциннати в 1997 году. Он был поглощен редактированием статьи для журнала «Наука», когда зазвонил телефон: он поколебался, отвечать ли. Эту статью Питер должен был закончить к завтрашнему дню… и еще подготовиться к лекциям… Но на другом конце провода абонент настойчиво продолжал звонить. В конце концов профессор взял трубку и зажал ее между щекой и плечом, чтобы не прерывать работу на клавиатуре.

— Osmond's speaking.[1]

— Питер? Это Лоик.

— Лоик Эрван! Как поживаешь, дружище?

Питер поудобнее устроился в кресле. Статья немного подождет. Он всегда испытывал какое-то особое удовольствие от беседы по-французски, каждую фразу произносил со смаком, словно пробовал лакомство. Но, как настоящий американец, он говорил во весь голос, полагая, что его слова должны перелететь через Атлантический океан без посредства телефона.

— Питер, у меня есть информация, которая могла бы тебя заинтересовать.

— Меня интересует все, ты же знаешь. Я… как вы говорите, уже… Oh, yes! Почти энциклопедист!..

— То, что мы только сейчас узнали, особенно касается тебя, Питер. Я думаю даже, что никого в мире это не касается больше, чем тебя.

— О чем ты говоришь? Ты… ты меня заинтриговал.

— Во Франции, в Бретани, если говорить точно, неделю назад упал метеорит. Мы его забрали сюда, в Ренн, и уже сделали первые анализы…

— И…

— …результаты странные.

Голос друга показался ему необычайно встревоженным. Он попытался разрядить атмосферу:

— Что ты подразумеваешь под «странные»? Вы, французы, все считаете странным! И главным образом нас, американцев!

— Так вот, этот метеорит не похож ни на что уже известное. По предварительному обследованию, он не из нашей Солнечной системы. По первым датировкам его возраст — шесть миллиардов лет.

— Well,[2] хороший возраст, чтобы начать жизнь на Земле. Но я не вижу…

— Есть и кое-что другое… Это касается некоторых его карбоксиловых составных. Мы решили послать его в Париж, в «Мюзеум», для более глубокого анализа. Я думаю, было бы хорошо, если бы ты поехал туда.

— О, Лоик… У меня нет времени, мне надо за три недели просмотреть тридцать шесть статей для моего журнала «Новое в эволюции», и к тому же уже начались лекции…

— Клянусь тебе, Питер, это потрясающе…

— А я клянусь тебе, что это невозможно.

— Питер… а если Фред Хойл[3] был прав?

У Питера Осмонда перехватило дыхание. Несколько долгих секунд он молчал. Лоик Эрван был серьезный ученый…

— Okay. Я при первой же возможности вылетаю в Париж.

Питер Осмонд положил трубку. Походил по кабинету, бросил рассеянный взгляд на ухоженную лужайку, которая тянулась между корпусами Гарварда, и вдруг вспомнил: черт возьми, ведь этот уик-энд он должен быть с Кевином! Он пообещал сходить с ним на баскетбольный матч нью-йоркской команды «Найк»… Но поездка в Париж… Он не мог отказать себе в этом… Может быть, это то самое, чего он ждал десятки лет…

В досаде он схватился за телефон, чтобы в нескольких словах объяснить сыну ситуацию. Мальчик понял. Да, это можно отложить. Да, он предупредит маму, когда та вернется с работы. Приятного вечера. Голос мальчика выдавал разом и тоску, и разочарование. Мучимый угрызениями совести, Осмонд положил трубку и несколько минут просидел, развалясь в кресле и глядя в пустоту. Его мозг всесторонне обдумывал некоторые слова Лоика Эрвана.

«А если Фред Хойл был прав?» Эта фраза была самой невероятной из всего, что он когда-нибудь слышал.

Всю ночь на борту «Боинга-737», который нес его в Париж, профессор Осмонд пытался работать. Но напрасно он стучал по клавиатуре своего ноутбука, его мысли все время возвращались к утреннему разговору, а взгляд обращался к небесному своду. Фред Хойл… В 1981 году этот американский астрофизик высказал гипотезу, согласно которой появление жизни на Земле произошло в результате падения метеорита на поверхность земного шара, метеорита, который, взорвавшись, расточил первые живые клетки, — и это произошло примерно три с половиной миллиарда лет назад. После публикации статьи Фред Хойл стал мишенью для бесчисленных нападок: его обзывали шарлатаном и фантазером, готовым утверждать невесть что, лишь бы заставить говорить о себе.

Сам Осмонд к подобным измышлениям испытывал только безразличие. Инопланетяне… это подходит для кино… И тем не менее… Лоик Эрван только что сказал ему, что метеорит с незнакомыми минералогическими компонентами, возрастом, по всей вероятности, в шесть миллиардов лет, содержит следы органических материй, из которых возникают живые организмы.

Такое открытие грозило поставить под вопрос все концепции возникновения жизни во Вселенной.

Под лучезарным солнцем молодая женщина, одетая в бесформенную майку и болтающиеся шорты, бегом поднималась по аллеям, обсаженным кленами. Ее длинные пышные каштановые волосы колыхались при каждом шаге. На памяти ученого такого еще не бывало: служащая «Мюзеума» бегала трусцой в Ботаническом саду! Каждое утро! В хорошем расположении духа! Это зрелище повергало более чем просто в изумление.

Сразу уточним, что Леопольдина Девэр была принята на работу в «Мюзеум» только два года назад, время недостаточное для того, чтобы подняться по научной лестнице. Она еще не вполне свыклась с такими своеобразными обычаями среды, где малейший поиск растягивается на многие годы и где единицей измерения служит тысячелетие. Надо также отметить, что терпение не было в числе ее главных достоинств. Леопольдина Девэр была слишком молода и слишком динамична, чтобы благоразумно сидеть в своем углу: в свои двадцать восемь лет она не желала терять время. Каждый день был настоящей гонкой. В ее обязанности входила инвентаризация библиотек и архивов разных лабораторий, а эта работа требовала отличной физической подготовки. Она бегала из одного здания в другое, из библиотеки в центральный запасник, от архивов к экспонатам, из галереи ботаники к галерее сравнительной анатомии, считая, что целый батальон шутников постарался именно перед ее приходом все перевернуть вверх дном. И следовательно, ей требовалась солидная тренировка.

Следует добавить также, что у Леопольдины Девэр не было своего кабинета. За два года администрация оказалась неспособна найти для нее место, где она могла бы расположиться со своими делами. И в результате она оставляла свои сумку и куртку где придется, а потом весь день бегала из одного конца в другой по сорока гектарам городка и была убеждена — вполне логично, — что «Мюзеум» в целом и есть ее служебный кабинет. Такая ситуация подходила ей тем более, что у нее не было намерения обосноваться где-либо окончательно. Ни профессионально, ни сентиментально. Она должна была зарабатывать, чтобы оплачивать свое жилье и кормить кота Титуса, но самой ей нужны были только книги. Итак, она готова была работать столько, сколько нужно, и — ничего не поделаешь! — даже если заработная плата была отнюдь не сногсшибательна. Что же касается какого-нибудь поклонника… Да, Леопольдина не была слишком разборчива. Она много работала и, следовательно, не ждала очаровательного принца, просто надеялась встретить мужчину немыслимого и преданного, который ослепит ее своими необыкновенными подвигами. Только так!

В общем, в двадцать восемь лет Леопольдина Девэр была молодой женщиной своего времени: ничего не видя вокруг себя, она носилась, боясь остановиться.

Она одно за другим обходила старые здания «Мюзеума», просторные строения в пять этажей, длинные и массивные, которые прожили два века, не утратив своей величественности, но и не получив тем не менее права на очистку фасада. Ансамбль вызывал в памяти затянутых в свои строгие и немного поблекшие старомодные костюмы господ, на которых взирают с уважением, смешанным с недоверием.

Она повернула направо и бросила взгляд на вереницу туристов, которые растянулись у жемчужины «Мюзеума» — Большой галереи эволюции, гигантского сооружения из дерева и стали, которое представляло ошеломленному посетителю панораму возникновения жизни начиная с самых простейших форм и до человека. Леопольдина вспомнила день, когда она впервые пришла сюда: сопровождаемая гидом, она обозрела это огромное пространство, где внушительные скелеты кашалотов, набитых соломой слонов и роскошных птиц теснились в феерии света. Тогда она, словно маленькая девочка, просто онемела…

В несколько прыжков она одолела крутую тропинку, которая вела к оранжереям, где причудливые тропические растения сплетались с корявыми стволами и с удивительными листьями, и вошла в зверинец Ботанического сада. У нее всегда щемило сердце при виде маленьких грязных клеток, в которых бились орлы, и слишком тесных загородок для каменных баранов. Искусственные скалы, предназначенные придавать этому месту естественный вид, позволяли кое-где видеть в бетоне арматуру. Застывшие в неподвижности яки с печальными глазами держались в тени разваливающегося сарая.

Чтобы немного приободрить местных обитателей, Леопольдина начала с ними разговаривать:

— Добрый день, зебры! Приятного аппетита, страусы! Вы хорошо спали ночью?

— Привет, красавица!

Она резко прервала себя. Так бесцеремонно обращаться к ней отваживался единственный мужчина: Александр.

И он гордо возник перед ней: руки на бедрах, легкая улыбка на губах, вид неотразимого обольстителя. Леопольдина наверняка поддалась бы его очарованию… если бы он не был ростом всего в один метр тридцать два сантиметра. По странному капризу природа сохранила этому молодому человеку, ровеснику Леопольдины, тело ребенка. И лицо у него тоже было лицом десятилетнего мальчика. Когда она увидела его в первый раз, то приняла за мальчика, потерявшегося в зверинце. Она уже готова была помочь ему отыскать родителей, как вдруг увидела, что он вошел в загон для буйволов, похлопывая по шее животных и наполняя их кормушки зерном, а потом совершенно спокойно вышел оттуда. Александр был одним из пятнадцати служителей зверинца. Увидев тогда Леопольдину, он предложил ей сигарету, и они стали друзьями.

— Да это мой малыш Алекс! Как поживаешь?

— Перестань называть меня «малыш Алекс»! Разве я зову тебя «дылда Лео»?

— Согласна. Ты предпочитаешь — Александр Великий?

— Это лучше. Что ты делаешь сегодня вечером?

— Пойду на репетицию хора, потом — домой.

— Брось ты этот хор! А что бы ты сказала о латиноамериканском вечере?

— Алекс, ночь существует для того, чтобы спать.

— Нет, ночь создана для того, чтобы создавать себе праздник!

Она заметила темные круги у него под глазами.

— И в воскресенье вечером тоже был праздник?

— Один приятель завалился с бутылкой виски «Джек Дэниелс». Мы давно не виделись, время прошло очень быстро. Затем… кажется, мы уснули на крыше дома. А поскольку пошел дождь, долго не проспали…

— Короче, ты целую ночь кутил.

— Можно сказать, что так. Ну так ты пойдешь сегодня вечером?

— Сожалею… Как-нибудь в другой раз!

Леопольдина продолжила свой бег, поприветствовала садовников, которые подправляли оградки вокруг вольеров. В чистом воздухе звучало беззаботное и радостное щебетание птиц. Утро обещало быть великолепным. Она покинула зверинец, обогнула здание администрации, чуть не налетела на какого-то ужасного туриста в бермудах и бейсболке и направилась к галерее ботаники, чтобы принять там вполне заслуженный душ.

Тем временем какая-то тень проскользнула в запасники «Мюзеума», просторное и мрачное помещение, загроможденное невероятным хламом, где набитые соломой чучела животных, ящики с книгами, развалившиеся скелеты и гравюры с потрепанными углами были нагромождены в бессмысленном беспорядке. Тень натолкнулась на металлический ящик, скрытый под кучей старых географических карт, ногой отшвырнула его и направилась к старой полке из массивного дуба, на которой как попало теснились несколько мраморных бюстов наиболее знаменитых в истории натуралистов.

Невозможно с точностью воспроизвести сиену так, как все произошло. Зато, как бы возмещая это, скажем, что человек, который шел к одному из этих бюстов, нес в одной руке зубило, а в другой — молоток. Открытие, которое последует, нельзя объяснить иначе.

Погруженный в созерцание гигантского кедра Жюссьё,[5] старого двухсотпятидесятилетнего дерева, в тени которого отдыхали гуляющие, Питер Осмонд едва не столкнулся с бегуньей.

— Эй! Смотреть надо перед…

Молодая женщина не замедлила бега, даже не сказала ни единого слова извинения. Эти француженки определенно… бесцеремонны!

Но ведь известно: ничто не поколеблет хорошего настроения американца. И он направился к главному административному зданию, где находился кабинет директора «Мюзеума», его старого учителя Мишеля Делма. Сколько времени прошло! Больше двадцати лет! Мишель Делма, всемирно известный геолог, читал лекции в Гарварде, когда Питер был еще студентом. Он поддержал Питера в его исследовательских работах и именно он, несколько лет спустя, добился для совсем молодого профессора Осмонда командировки для работы в «Мюзеуме». Восемнадцать месяцев, проведенные в Париже, навсегда остались в памяти палеонтолога. Париж и сладость жизни…

Директор «Мюзеума» с распростертыми объятиями встретил его на крыльце и долго пожимал ему руки.

— Питер! Я счастлив, так счастлив, что ты сумел выбраться!

Осмонда в этом невысоком мужчине, таком утонченном, таком… exquis,[6] как говорят французы, всегда завораживала страстность и умение покорять. Назначение на должность главы Национального музея естественной истории было признанием его замечательных заслуг.

— Поклониться тебе, мой дорогой учитель, — это самое главное…

— О, ты мне льстишь… Здесь есть кое-что куда более важное, чем такой старый хрыч, как я!

Волосы мэтра поседели, талия округлилась, но Питер нашел, что он все тот же мужчина с изящными жестами и позами, с живым и игривым взглядом, с безукоризненной бабочкой и в отутюженном костюме. Дорогой Мишель Делма был дорогим во всех смыслах этого слова.

Осмонд посмотрел на ухоженные руки директора.

— Ну как, ты все еще не женат?

— Ученость — требовательная дама, Питер, но никогда не знаешь… — ответил директор, от души рассмеявшись.

Мишель Делма никогда не скрывал своих сексуальных предпочтений, ставших больше объектом шуток, чем причиной стеснения между ними.

— А ты, Питер? Как поживают твои жена и сын?

Осмонд с фатальным видом развел руками:

— Мы расстались… Возможно, на время, не знаю…

— О, сожалею…

— Наука — дама требовательная.

Директор «Мюзеума» тихонько хлопнул его по плечу и пригласил пройти в свой кабинет. Мужчина скромного вида в черном костюме, что уже сидел там, поднялся, когда вошел американец.

— Питер, я рад представить тебе отца Марчелло Маньяни, выдающегося специалиста по звездным траекториям. Именно он участвовал в европейских программах космических исследований. Это отец Маньяни рассчитал орбиты вращения спутников, запущенных в последние годы по программе «Ариан». Министерство с полным основанием сочло, что его помощь и его знания принесут огромную пользу в нашей работе.

Питер Осмонд застыл и улыбка сошла с его лица при виде римско-католического воротничка и маленького крестика, пристегнутого на отвороте пиджака священника. Отец Маньяни тем не менее протянул ему руку:

— Это для меня большая честь, профессор Осмонд. Я ярый поклонник вашего труда.

— Сомневаюсь, что мы занимаемся одним и тем же, — процедил сквозь зубы американец, не приняв его руку.

— Напротив, напротив! — воскликнул директор. — Будущее в научных исследованиях принадлежит тем, кто ведет диалог.

— Что касается меня, — высокомерно ответил Осмонд, — то я интересуюсь исключительно материальными результатами. А недуховными выводами.

Он с категоричным видом скрестил руки. Мишель Делма сделал примиряющий жест.

— Питер, я знаю твои философские взгляды, но думаю, что в науке хорошо было бы оставить в стороне свои предубеждения.

— Это я и собирался сказать. Потому что именно это побуждает меня на дело.

Отец Маньяни улыбнулся, выражение глубокого смирения осветило его лицо.

— Профессор Осмонд, да, я человек Церкви, но я и человек науки. И я считаю, что главное — двигаться к истине.

— Истина, that's all right![7] — сказал американец, назидательно подняв палец. — Истина, даже если она не соответствует тому, что мы ищем.

— Прошу тебя, Питер, — пытался унять его директор, — мы здесь для исследования, которое, возможно, изменит наше представление о Вселенной. И в таком случае маленькие личные обиды…

Питер Осмонд с удивлением взглянул на своего учителя. Он сразу вспомнил, что его жизни не хватит, чтобы оплатить свой долг этому старому человеку, который дал ему смысл существования.

— Okay, оставляю свои рассуждения при себе.

— Спасибо, Питер. А теперь я покажу вам ваши новые рабочие места. Мы оборудовали лабораторию в галерее минералогии. Там вам будет спокойно.

Осмонд пробурчал что-то невнятное, что могло быть также принято за демонстративное выражение недовольства. И бросил на священника мрачный взгляд. Тот смущенно опустил глаза.

Леопольдина спешила в Центральную библиотеку. Как назло, ей не удалось избежать встречи с Югеттой, и теперь она опаздывала. Ну и дура она!

Югетта Монтаньяк, ассистентка, занимающаяся гербариями, устало бродила из одного коридора в другой и, словно паук, поджидала какую-нибудь проходящую мимо жертву, чтобы наброситься на нее.

— О, Леопольдина, как я рада вас видеть! Какая сегодня чудесная погода!

— Да, Югетта, добрый день. Простите меня, но я очень спешу…

— Понимаю вас. У меня тоже тьма всяких дел. Я бы шла еще быстрее, если б не куча всех тех лекарств, которые я принимаю. Но врач сказал мне, что это очень важно, иначе я рискую сойти с ума…

— Да, конечно, вы правы. Впрочем…

— И впрочем, я чувствую себя намного лучше. У меня еще бывают иногда сердцебиения, но доктор сказал, что и они скоро прекратятся. Вы знаете, Леопольдина, это потому, что я еще немного в депрессии… И потом, я видела странный сон этой ночью…

— Югетта, я…

— Да, ужасный сон… Просто кошмарный…

— Это пройдет, это…

— Но у меня есть одна мысль, я… Вчера я рассказала об этом господину кюре… Здесь происходят странные вещи. Вы понимаете, Леопольдина, мне тридцать пять лет, и я знаю жизнь, так вот я дам вам один добрый совет: будьте осторожны. Потому что Зло — повсюду. Вы меня слышите, Леопольдина? Я скажу даже больше: Зло и в этих коридорах. Я это чувствую.

— Я не сомневаюсь в этом, Югетта… Приятного вам дня.

И вот десять минут потеряно… Вначале Леопольдина часами слушала эту старую деву, которая рассказывала ей о своих болезнях и огорчениях. Единственный мужчина, который когда-либо коснулся ее, и то исключительно в медицинских целях, был ревматолог: наверное, по поводу седалищного нерва. Кроме того, Югетта была убеждена, что ее тетушка навела на нее порчу, но господин кюре отказался изгонять бесов, чего она требовала, и посоветовал ей ежедневно принимать антидепрессанты. И вот в результате она проводила день за днем, неторопливой меланхолично бродя по галерее ботаники. Леопольдина обычно сравнивала ее с Тотором, ленивцем из зверинца, который медленно, с задумчивым видом и печальными глазами, головой вниз, степенно перебирался с ветки на ветку. Поэтому ни Церковь, ни наука не в силах были помочь ей, и уж конечно, Леопольдина не была из числа тех, кто намеревался разрешить ее проблемы.

Она широким шагом пересекла сад и увидела небольшую группку людей — они оживленно беседовали. Директор «Мюзеума» мсье Делма объяснял что-то, явно страстным тоном, священнику с небольшим животиком и высокому небрежно одетому типу. Леопольдина узнала в нем туриста, который загородил ей дорогу во время пробежки. Контраст между собеседниками был разителен, но мужчина в бермудах, казалось, не придавал этому ни малейшего значения. Молодая женщина отметила, однако, что он вызывает у проходящих чувство недоверия и восхитительное оцепенение. Стоило пройти мимо него какому-нибудь студенту или ученому, и они смотрели на него оторопевшим взглядом… Еще один профессор Нимбус,[8] наверное.

Но Леопольдине было недосуг пялить глаза на всяких странных личностей, которые бродили по «Мюзеуму»: их там всегда слишком много. За два года наблюдений она пришла к выводу, что люди науки определенно живут на другой планете.

Перепрыгивая через ступеньки, она одолела лестницы, которые вели в Центральную библиотеку, толкнула дверь и на цыпочках вошла в читальный зал. Благоприятная для работы и собранности атмосфера царила в этих боготворимых местах. Читающие в благоухании воска от натертых полов склонялись над одетыми в кожу толстыми томами.

Она поздоровалась с Жаклин, жизнерадостной библиотекаршей родом из Гваделупы, которая любезно и строго царствовала здесь.

— Добрый день, Леопольдина! — сказала она и добавила шепотом: — Выпьем кофе?

— Сожалею, но нет времени, — ответила молодая женщина. — Я по горло в инвентаризации.

— Тогда пообедаем вместе?

— Согласна, я зайду за тобой.

Мимоходом Леопольдина удостоверилась, что хранилище редких книг надежно заперто. Это дополнительное помещение, где хранились древние манускрипты, было доступно лишь горстке посвященных людей, и книги оттуда выдавались исключительно по письменному разрешению главной хранительницы. Не могло быть и речи о том, чтобы разбазаривать библиографические сокровища «Мюзеума».

Она взяла перчатки из латекса и закрыла дверь грузового лифта, который привез ее на восьмой этаж, в хранилище Центральной библиотеки. Там на двух рядах стеллажей, которые терялись в полумраке, теснились книги, атласы, французские и иностранные журналы, гравюры, рукописи с изъеденными жучком страницами и толстые, с большим трудом перетянутые шпагатом, папки.

Леопольдина попыталась сориентироваться в бесчисленных рубриках: «Завоевания Наполеона, 1802–1813»; «Казаманс, 1890–1930»; «Фонды Лёркена, 1906»; «Вторая мировая война, посольство Франции в Берлине, 1944»; «Камбоджа, 1900–1950»… Наконец она добралась до полок, на которые тратила свою энергию уже целых две недели: «Лаборатория отдела биологии, 1980–1990». Она натянула перчатки, вытащила ящик, переполненный книгами и старыми бумагами, и устроилась с ними у окна.

В облачке пыли она доставала один за другим документы и переписывала их: первая книга — «Двойная спираль: персональный отчет об открытии структуры ДНК» Джеймса Уотсона; вторая — «Цитометрия в морском приливе» Филиппа Метезо, Роже Миглиерина и Мари-Элен Ратино; рукопись «Генеалогия эукариотной клетки», реферат Жана Оствальда, соискателя на степень доктора биологии, руководитель Анита Эльбер, докладчик Франсуа Серван; фотография профессора Ричарда Голдмана, ученого-генетика из Калифорнийского университета… Леопольдина вскинула взгляд на десятки тысяч ящичков, которые годами, если не веками дожидаются своей очереди… Имеет ли все это смысл? Новый главный хранитель коллекций «Мюзеума» мсье Кирхер уже начал приводить в порядок коллекции натуралистов, и ему не потребовалось много усилий, чтобы убедить мадам Жубер, директрису библиотек, сделать то же самое с книгами и архивами.

Иоганн Кирхер… Леопольдина вздохнула и снова принялась за работу.

— Вот ваша лаборатория, господа. Здесь вы сможете работать в прекрасных условиях.

Директор «Мюзеума» сиял от радости. Четверо служащих заканчивали устанавливать ящик с перчатками, предназначенными для того, чтобы предохранять метеорит от любого прикосновения рук. Питер Осмонд не разделял энтузиазма директора. Он никогда не мог понять, как могут европейцы работать в таких старых и так мало приспособленных к требованиям современных исследований помещениях. Лаборатория была оборудована в небольшом зале, меблирована старинными деревянными столами и разрозненными стульями по меньшей мере девятнадцатого века! Что касается оборудования, то оно и правда выглядело ультрасовременным, но его было явно недостаточно.

— А электронный микроскоп?

— Он есть в здании напротив, в отделе ботаники, — ответил Мишель Делма. — Ты увидишь: это новейшая модель. Держу пари, что даже у вас в Соединенных Штатах нет ничего подобного!

— А сканер?

— Служба дифрактометрии находится в отделе энтомологии, а спектрометр массы в отделе геологии. Но не беспокойся, как только они вам понадобятся, их для вас зарезервируют, достаточно сказать Валери, секретарше отдела ботаники. Ее кабинет находится в конце коридора, в отделе минералогии. Кстати, — продолжал Делма, протягивая каждому из них пластиковый прямоугольничек, — вот магнитный пропуск, он позволит вам свободно передвигаться по всей территории «Мюзеума».

Франция и организованность… В Соединенных Штатах для исследований такой важности построили бы специальную лабораторию. Поставили бы в десять раз больше оборудования, и к тому же тут же, под рукой! А отцу Маньяни, похоже, вполне подходило то, что им предложили. С удовлетворенным видом он разглядывал сияющий новизной компьютер, стоящий на маленьком неустойчивом столике.

— А где объект исследования? — спросил Осмонд, который, сам того не осознавая, уже готов был взяться за дело.

Мишель Делма взглянул на часы.

— Скоро увидишь. Ты пойдешь со мной? Сейчас мы отправимся получать его.

Бронированный фургон, который медленно двигался по аллее, остановился перед лестницей галереи минералогии. Двое вооруженных мужчин вытащили из него деревянный ящик. Питер Осмонд с изумлением взглянул на директора «Мюзеума».

— Ты, конечно, считаешь, что такой экспонат требует исключительных мер безопасности. Но мы ни капельки не рисковали. Ему ничто не угрожает, его местонахождение держится в тайне.

Не веря своим ушам, Осмонд покачал головой. Решительно, эти французы… Как всегда… стремление к театральности!

— Привет, Питер!

— Лоик!

Лоик Эрван выскочил из фургона. Два друга обменялись энергичными рукопожатиями. Солидный бретонец с квадратным лицом совсем не изменился: та же широкая улыбка и тот же вечный нелепый вид старого морского волка. Если бы он не был биологом, то являл бы собою тип настоящего корсара. Кто бы мог заподозрить, что в этом здоровом детине ростом в метр девяносто сантиметров скрывается специалист по микроводорослям… и ярый поклонник писателя Блеза Сандрара?[9]

— Я не мог оставить без попечения наше космическое сокровище, — сказал Эрван. — И доставил себе радость повидаться с тобой. Наконец-то знаменитый Питер Осмонд посетил нас!

— Ты же знаешь, как я живу, Лоик… Все по хронографу…

— По хронометру, ты хочешь сказать?

— Yes… по хронометру. Но поскольку ты сказал мне, что речь идет о величайшем открытии, игра стоит плеч…

— Свеч… — со смехом поправил Делма.

Два охранника перенесли ящик в лабораторию, где технические служащие теперь трудились над сейфом, за ними наблюдали отец Маньяни и какой-то элегантный мужчина. Мишель Делма представил их друг другу.

— Питер, представляю тебе Иоганна Кирхера. Он занимается сохранностью наших научных и природных собраний. Мсье Кирхер, я полагаю, вы знаете профессора Питера Осмонда.

Кирхер дружелюбно улыбнулся:

— Естественно. Это большая честь для меня, профессор. Поверьте, мы сделаем все, чтобы предоставить вам идеальные условия для работы. Если вам что-то потребуется, не стесняйтесь обращаться ко мне.

Кирхер был высок, худощав и выглядел весьма импозантно. Его светлые волосы и бородка подчеркивали синие, очень ясные глаза и приятное, с четкими чертами лицо. Ему, наверное, было лет сорок, не больше, но он не выглядел на свой возраст. Питер Осмонд подумал, что сам он в своей поношенной одежде и с физиономией, помятой после бессонной ночи, должно быть, походит скорее на бродягу, чем на научное светило.

Иоганн Кирхер не придал значения его виду и сердечно объяснил ему, как управляться с сейфом:

— Вы один будете знать комбинацию из четырех цифр, которые дадут ему команду открыться. Вам достаточно составить шифр, который он запомнит раз и навсегда. Отец Маньяни специально попросил меня предупредить вас, что он не хочет знать шифр, во всяком случае до того, когда вы сами пожелаете сообщить его ему. Таким образом, мы гарантируем вам полную конфиденциальность.

— Огромное спасибо, — сказал Осмонд, на которого произвела впечатление такая демонстративная осмотрительность.

— Мы стараемся соблюдать все меры предосторожности. Через несколько дней на первом этаже этого здания состоится открытие выставки драгоценных камней, мы приготовились к большому потоку посетителей. Но главное то, что вы сможете работать в тишине.

Кирхер попрощался с Осмондом и отцом Маньяни и удалился. Служитель Церкви оглядел Осмонда с несколько насмешливым видом. Задетый за живое, Осмонд посмотрел на свое отражение в зеркале, которое висело в лаборатории над раковиной: сравнение было не в его пользу. Да, у этих французов есть… как это сказать… шик. Но когда он очень хотел, то тоже мог постараться и приобретал шарм. Сколько раз читал он в глазах своих студенток явный интерес к своей персоне. Но он всегда был слишком поглощен своими изысканиями, чтобы думать о… о всяких фривольностях. Что же касается отца Маньяни, то он, конечно же, не такая уж шишка, чтобы судить об этом.

— Well… А если мы склонимся над нашим малышом? — воскликнул Осмонд, не глядя на своего коллегу.

— Прекрасно! — вскричал Мишель Делма. — Наука не ждет! Но я покидаю вас, мне надо отдать последний долг профессору Хо Ван Кеану.

Отец Маньяни, пораженный, поднял брови:

— Профессору Хо Ван Кеану? Он умер?

— А вы не знали? Он скончался на прошлой неделе. Ужасный несчастный случай. Утечка газа в его лаборатории. К несчастью, в момент взрыва он находился там. Прискорбно…

— Какой ужас! Я знал его, он был выдающимся астрофизиком. Это невосполнимая потеря.

— Да, правда. Вот поэтому мы решили публично отдать ему дань уважения в эту среду. Сейчас там необходимо некоторое мое вмешательство. Увидимся позже!

Отец Маньяни откинулся на спинку стула, он явно был очень взволнован. Что касается Питера Осмонда, то на его лице читалась некоторая растерянность. Вдруг американец хлопнул в ладоши:

— Итак, задело!

Он поставил ящик на рабочий стол, не спеша открыл его и с глазами, блестящими от вожделения, посмотрел на кусок черного камня,[10] который пересек всю Вселенную, чтобы задать ему вопрос.

— Леопольдину Девэр ожидают в кабинете мадам Жубер. Повторяю: Леопольдину Девэр ожидают в кабинете мадам Жубер.

Металлический голос донесся из громкоговорителя оперативной связи, что находился у входа в хранилище библиотеки. Леопольдина в досаде поморщилась: едва она принялась за работу, как ее прерывают. Она готова была держать пари, что сейчас ей, как обычно, поручат какое-нибудь «срочное» дело. Она уже представляла себе, что скажет ей мадам Жубер: «Дорогая Леопольдина, вы вернетесь к своей работе, как только покончите с этим!» Некоторые документы ждали больше двухсот лет, пока их обозначили самыми неотложными делами! Она бросила перчатки на подоконник и на грузовом лифте отправилась на третий этаж.

В крыле минералогии Леопольдина с трудом сориентировалась: технические служащие и грузчики сновали во все стороны. По всей видимости, открытие выставки, намеченное вначале на неделю позже, было причиной спешки. Ничто не ново под луной, подумала Леопольдина, которая начинала принимать как должное такой ритм работы: долгие и бурные рассуждения, а потом бешеная гонка. Однако каждый раз чудо свершалось: выставка открывалась вовремя. Посетитель и вообразить себе просто не мог, что еще накануне его взору предстал бы здесь развороченный муравейник.

Леопольдина вышла из лифта на четвертом этаже и спросила секретаршу отдела ботаники Валери, где расположились два новых ученых. Секретарша, невысокая худощавая шатенка неопределенного возраста, искривленный рот которой явно свидетельствовал о неизбывной горечи, махнула рукой в сторону левого коридора. И так как Леопольдина не поняла, крикнула:

— Идите по коридору налево, потом повернете направо! Зал Теодора Моно! Не так уж сложно!

Леопольдина в раздражении повернулась. Это из-за грозы? Кажется, у всех сдают нервы. Воздух поистине наэлектризован…

Она свернула в главный коридор. В полумраке можно было видеть теснящиеся в старых витринах темные камни или прозрачные кристаллы, они несли в себе свидетельства тектонических сдвигов. Одна из витрин, своей формой напоминающая египетский саркофаг, возвращая к образованию галактик, хранила осколки метеоритов, которые по прихоти движения небесных тел были низвергнуты на орбиту Земли. Тишина, минеральная, если можно так выразиться, нарушалась лишь эхом шагов молодой женщины.

Одна из дверей была приоткрыта. Она толкнула ее и увидела какого-то молодого бородача. С наушниками в ушах он склонился над чем-то, стоящим на столе.

— Простите, я ищу зал Теодора Мо…

— Это не здесь, — пробурчал молодой человек и хлопнул перед ее носом дверью.

Еще один! В ярости она прошла дальше, клянясь, что если еще кто-нибудь отнесется к ней так же по-хамски, она пошлет все это к черту.

Наконец на массивной дубовой двери она увидела табличку с надписью «Зал Теодора Моно», выгравированную золотыми буквами. Леопольдина в ярости стукнула кулаком. Они сейчас увидят то, что собирались увидеть, эта парочка!

Дверь открылась так внезапно, что Леопольдина вздрогнула. В проеме стоял высокий тип в белом халате, небрежно одетый и лохматый. Утренний турист! Застыв, он рассматривал ее, словно завороженный таким явлением. Смотрел словно на какое-то упавшее с неба создание. Леопольдина обернулась: в коридоре никого, кроме нее, не было. Она мельком оглядела себя: вид вполне приличный, джинсы и просторный пуловер, скрывающий слишком пышные для ее долговязой фигуры формы. «Сексуально привлекательна, как мешок», — заявил ей как-то Алекс со своей обычной деликатностью…

Все более и более чувствуя неловкость, она решилась нарушить молчание:

— Здравствуйте, я Леопольдина Де…

— Yes! Вы документалистка, не так ли?

— Не совсем так, я…

Он горячо пожал ей руку и пригласил войти, крича во весь голос:

— Нам так вас не хватает! Меня зовут Питер Осмонд!

Придя в себя, Леопольдина обнаружила в другом конце комнаты священника, который рассматривал сделанную с воздуха фотосъемку места падения метеорита. Он поднялся и галантно пожал ей руку:

— Здравствуйте, мадемуазель. Я отец Марчелло Маньяни.

Она уже видывала подобных странных типов в лабораториях «Мюзеума», но здесь она просто рот раскрыла. Переросший хиппи и священник, каждый в своем углу… Когда она расскажет это Алексу…

Американец остановился перед ней и, улыбаясь во весь рот, уставился на нее.

— Леопольдина… Как дочь Виктора Гюго? Это просто замечательно.

Сконфуженная тем, что он разглядывает ее с таким вниманием, молодая женщина опустила голову. Она не могла отделаться от него, потому что он принялся объяснять ей (кричать, если сказать точно), почему он нуждается в библиографических материалах, и потащил ее к экрану компьютера.

— Нам необходимы все последние публикации, касающиеся органических материй, обнаруженных в небесных телах. Необходимо также найти статьи, появившиеся за последние двадцать лет, о взрывах сверхновых звезд. И наконец, мне, по-видимому, потребуются последние изыскания обсерватории в Сан-Фернандо за последние полгода относительно метеоритной активности в Кольцах Сатурна.

Как истинный джентльмен, он придвинул к ней стул, а потом вернулся к своей работе, напевая арию Бизе: «Любовь — дитя боге-е-емы…»

В этом доме есть еще здравомыслящие люди?

Добрую часть ночи свидетели провели в амфитеатре. Мишель Делма, которого допрашивал лейтенант Вуазен, предоставил ценные сведения о жертве.

Профессор Анита Эльбер была биологом, но начинала свою карьеру тридцать лет назад как этнолог и занималась главным образом изучением примитивных народов. В связи с этим она совершила множество поездок в леса Амазонки, во Французскую Гвинею. А впоследствии переключилась на изучение биологических факторов в эволюции человеческого общества — на то, что специалисты называют социобиологией.

— Социобиология, — объяснил Делма, — хочет доказать, что социальное поведение человека зависит исключительно от его генов. К примеру, некоторым личностям предопределено стать музыкантами, другим — мусорщиками, счетоводами или полицейскими. Все заранее решено генетической наследственностью.

— И вы, вы-то верите в эту теорию? — спросил Вуазен, машинально поглаживая свою небритую щеку.

— Я думаю, что такое видение мира несколько упрощенное. Нельзя сбрасывать со счетов окружение индивидуума. Вы можете быть генетически расположены к тому, чтобы стать виртуозным пианистом, но, если вас не посадят за музыкальный инструмент, вы за всю свою жизнь этого так и не узнаете.

— Несомненно.

— Надо думать, такое происходит не со всеми. Во всяком случае, это не случай Аниты Эльбер. Для нее человек есть биологический механизм, и ничто другое. У госпожи Эльбер было множество противников в «Мюзеуме». Многие утверждают, что человек не может сводиться к кучке молекул.

— Не думаете ли вы, что кто-нибудь из них был бы способен…

— …убить ее из-за этого? Невозможно! У нас здесь цивилизованные люди!

— Однако, — вмешался комиссар Руссель, — она все же убита. И то, в каком виде находится тело, заставляет думать об убийстве ритуальном.

— Такой способ препарирования не имеет никакого отношения к «Мюзеуму»! — вскричал Делма.

— Возможно, вы правы, — ответил комиссар. — Но тот, кто это сделал, очень хорошо знал свое дело.

— Что вы хотите сказать? — резким тоном спросил директор, которого эти слова явно глубоко задели.

— Я хочу сказать, что убийца проявил довольно необычные хладнокровие и изобретательность. Насколько я понимаю, лаборатория госпожи Эльбер расположена не в этом крыле «Мюзеума»?

— Да, она работала в отделе клеточной биологии, это в другой стороне Ботанического сада.

— Следовательно, ее нужно было привести сюда. Если я могу судить по тому, что мне рассказали о ее характере, она была не из тех людей, кем можно командовать. Следовательно, она добровольно пошла в галерею палеонтологии.

— Может быть, ее убили в лаборатории, потом перенесли сюда, чтобы… сделать эту инсценировку, — предположил Мишель Делма.

— Я не хочу быть грубым, — сказал комиссар, — но при такой тучности жертвы маловероятно, что ее тело протащили через всю территорию «Мюзеума», чтобы здесь устроить эту… инсценировку, как вы изволили выразиться.

— Следовательно, она пришла по своей воле, — заключил лейтенант Вуазен.

— Именно, — сказал Руссель. — И если она оказалась здесь, у нее были на то веские основания. Можно предположить, что она знала своего убийцу и что убийца вошел в здание после закрытия сада, поскольку судебно-медицинский эксперт утверждает, что смерть наступила в промежутке между восемью и девятью часами вечера.

— Увы, комиссар, — в знак бессилия развел руками Мишель Делма, — в «Мюзеуме» работает более двух тысяч человек! И большинство из них имеют доступ в помещения как днем, так и ночью! Невозможно же допросить всех!

— Согласен с вами, но мы должны по крайней мере ограничить наши расследования теми людьми, у которых были основания негодовать на госпожу Эльбер.

— Как я вам уже сказал, у нее было много недругов. Мне прискорбно повторять это, но у Аниты был скверный характер. И все же я не вижу, кто мог бы… так безрассудно…

— Не так уж безрассудно, — поправил его комиссар Руссель. — Убийца продуманно выбрал место и время. Гроза, раскаты грома заглушили крики жертвы, в нескольких сотнях метров вовсю шла репетиция хора.

— Я ничего не понимаю… — обхватив руками голову, произнес Делма.

— К тому же тот, кто нанес удар, должен был быть хорошо информирован о том, ходят ли здесь постоянно. Он не побоялся, что его застигнут в самый разгар дела.

— Он все хладнокровно продумал, — подтвердил лейтенант Вуазен.

— Да, и проявил невероятную смелость. Согласно заключению судебно-медицинского эксперта, он явно обладал профессиональными навыками. Я не хочу возвращаться к трупу…

— Прошу вас, — взмолился Мишель Делма, у которого это воспоминание вызывало тошноту.

— Разрезы сделаны чисто и точно. И это при том, что убийца рисковал быть застигнутым и потому должен был действовать быстро.

— Быстро и хорошо, — вдохновенно заключил лейтенант Вуазен.

— Хотел бы я знать, где вы там находите «хорошо», молодой человек? — бросил Мишель Делма, метнув на него яростный взгляд.

— Выражение и правда неподходящее, — согласился комиссар Руссель с огорченным видом. — Я бы скорее сказал, что этот человек действовал энергично. Но есть еще одна смущающая деталь…

— Вы не находите, что уже и этого достаточно? — спросил удрученный директор.

Комиссар раздумывал, словно взвешивал последствия того, что он собирался заявить.

— Есть еще рана на голове. Удар был достаточно сильный, чтобы убить жертву. Этот окровавленный камень, что был найден на полу, похоже, стал орудием преступления.

— Полагаю, это все, что он имел под рукой, — сказал директор.

— Так вот, согласно нашим сведениям, речь скорее всего идет о каком-то метеорите типа хондритов.[17] Следовательно, такого рода экземпляры хранились не в галерее палеонтологии и не в зале сравнительной анатомии, где было обнаружено тело.

— И что это означает? — с тревогой спросил директор, которого начинал беспокоить такой оборот дела.

— Что автор содеянного принес предмет, о котором идет речь, с собой. Согласно нашему расследованию, об исчезновении этого метеорита из коллекции было заявлено неделю назад. Хранитель господин Кирхер только что информировал об этом одного из наших коллег.

— Конечно, это досадно, — согласился Мишель Делма, — но, видите ли, в «Мюзеуме» постоянно исчезает большое количество экспонатов, а потом они находятся. У нас мало места, и некоторые комнаты иногда превращаются во временные склады, для которых они вообще-то почти не предназначены.

— То, к чему я клоню, — сказал комиссар Руссель, который становился все более и более задумчив, — это заключение, которое только что передал мне судебно-медицинский эксперт, о вскрытии тела профессора Хо Ван Ксана, погибшего на прошлой неделе.

— Не возвращайте меня к этому ужасному воспоминанию, — простонал Мишель Делма.

— Так вот, выяснилось, что смерть профессора Хо Ван Ксана вызвана не только взрывом. Теперь установлено, что жертве сначала был нанесен смертельный удар каким-то предметом.

— Вы хотите сказать…

Делма не осмелился закончить фразу. Лейтенант Вуазен взял это на себя.

— …что профессор Хо Ван Ксан был убит.

— И по всей вероятности, с помощью того же самого метеорита, который послужил для убийства профессора Эльбер, — добавил Руссель. — Судебный эксперт утверждает это с достоверностью почти стопроцентно.

Директор «Мюзеума» потрясенно уставился на комиссара Русселя.

Что касается Леопольдины, то она смогла сказать юному лейтенанту Коммерсону лишь то немногое, что сама видела и слышала: о репетиции хора, о криках Питера Осмонда, о том, как она бежала по коридорам и как увидела тело Аниты Эльбер. Она также описала позу американца: он стоял, прислонившись к шкафу, метеорит лежал у его ног. Аниту Эльбер она знала лишь по имени и никогда не разговаривала с ней.

Теперь возникает вопрос: почему Леопольдина не сказала полицейскому о том, что профессор Осмонд снял бирку, которая свисала с пальца ноги жертвы? Была ли она еще в шоке? Хотела ли сама понять его поступок, прежде чем выдвинуть обвинение, которое в такой ситуации могло обернуться крайне тяжелыми последствиями? Тайна. Во всяком случае, самое меньшее, что можно сказать это то, что американский ученый проявил невероятное хладнокровие. И тем более Леопольдина не упомянула о ссоре, которая за несколько часов до этого произошла между Анитой Эльбер и Аланом, молодым служителем зверинца. Она просто забыла о ней? Сочла Алана неспособным на такой поступок? Предпочла говорить как можно меньше, чтобы не оказаться втянутой в это грязное дело? Или у нее были другие мотивы, менее благовидные?

Хранитель коллекций Иоганн Кирхер не оказал большой помощи в расследовании. Он повторил то же, что сказала Леопольдина: профессора Аниту Эльбер он знал лишь понаслышке, и этого ему вполне хватало. Во всяком случае, хотя сам он признанный ученый, с научными сотрудниками у него контакты были минимальны, ведь Кирхер в «Мюзеуме» для того, чтобы привести в порядок коллекции. Впрочем, в рамках этой работы один специалист, занимающийся метеоритами, профессор Жорж Мюлле, поставил его в известность о пропаже одного.

А вот американцу пришлось объяснять свои злоключения: почему он прошел в здание не через главный вход, а через дверь, оставленную открытой, несомненно, убийцей; подробно рассказать, как он блуждал по галерее палеонтологии, как прошел в полуподвал и случайно обнаружил ужасную картину. Он не постыдился сказать, что эта сцена потрясла его до такой степени, что он принялся кричать и звать на помощь. Очевидно было, что Аниту Эльбер он не знал по той простой причине, что прибыл в Париж лишь этим утром.

Необходимо отметить два главных момента: что его блуждание по галерее палеонтологии продлилось двадцать минут между восемью и девятью часами и что он ни словом не обмолвился о бирке, которую обнаружил на большом пальце ноги жертвы. Протоколы категоричны на этот счет.

Главные действующие лица этой истории провели остаток ночи в возбуждении. Леопольдина, к примеру, не сомкнула глаз. Она пыталась углубиться в роман, но ее разум не воспринимал слов — так колесико скользит без передышки на зубчатой передаче. Одна в темноте, она снова и снова видела бездыханное тело Аниты Эльбер и американца, украдкой снимающего смертную бирку. А Питер, наоборот, свалился от усталости, но сон не принес ему отдохновения, ему виделись кошмары; вспомним в его оправдание, что перед тем он провел бессонную ночь, да и день оказался для него морально тяжелым. Итак, в лаборатории только отец Маньяни в это утро выглядел вполне бодрым.

Атмосфера была довольно тягостная. Леопольдина продолжала свои библиографические изыскания, священник, потрясенный трагедией, о которой ему рассказал Питер Осмонд, выстраивал полученные данные на своем компьютере, а американский профессор манипулировал с метеоритом, что лежал под стерильным стеклянным колпаком. Просунув руки в специальные отверстия, он производил зондаж внутренней части метеорита, с необычайной осторожностью скобля ее в самой середине, чтобы извлечь крохотные частички и положить в чашки для культуры микробов.

С целой пачкой листков Леопольдина подошла к нему и положила на видное место статьи, которые она только что вытащила из принтера. Питер Осмонд коротко улыбнулся, не отрываясь от работы.

— Oh thanks,[18] Леопольдина. Хорошая работа.

Леопольдина сказала тихо, так, чтобы ее не услышал отец Маньяни:

— Похоже, вы любите окружать себя множеством источников…

— Это моя работа, — ответил американец. — Мне надо быть в курсе последних открытий в моей области. Я должен быть неукоснительно точным, иначе мне не удастся ничего доказать с уверенностью.

Леопольдина посмотрела ему прямо в глаза:

— А что вы пытаетесь доказать в случае с Анитой Эльбер? Вам не в чем себя упрекнуть.

Осмонд понял намек. Не прерывая своей работы, он склонился, чтобы прошептать ей на ухо:

— Это не то, что вы думаете. Я хочу понять, зачем эту штуку оставили на виду.

— Это дело полиции, профессор.

— Я уже поработал с полицией в Соединенных Штатах. Есть вещи, которые она понять не может. Свидетельства, которые она не может… исполнить.

— Да нет, использовать, — поправила Леопольдина и скептически добавила: — А вы, конечно, можете?

— Наверняка. И я вам это докажу. Поверьте мне. Пусть это будет нашим секретом, right?[19]

Он подмигнул ей. У Леопольдины создалось впечатление, что этот странный человек знает нечто большее, но не пожелал ей сказать. И так как отец Маньяни смотрел в их сторону, она предпочла продолжить разговор, не понижая голоса, без недомолвок.

— Так из чего же состоят ваши пробы?

— О, все очень просто, — ответил ученый американец тем же непринужденным тоном. — Мы пытаемся определить природу этого метеорита. Следовательно, нужно сделать анализы его молекулярных и изотопических составляющих.

— Но я думала, что, входя в атмосферу, метеорит обычно полностью распадается и сгорает!

— Да, но только его поверхностная часть. А внутри он остается холодным как лед. И вот эта часть меня и интересует.

— В самом деле?

— Мой коллега Лоик Эрван из Реннского университета сделал несколько предварительных исследований. И пришел к потрясающим результатам. Настолько потрясающим, что он попросил меня подтвердить их. Если это так, я немедленно опубликую их в моем журнале «Новое в эволюции».

— Это так важно?

— Еще как! Лоик Эрван выделил органические конкреции! — Осмонд метнул взгляд на молодую женщину. По ее недоуменному лицу он понял, что некоторые пояснения необходимы. — Я хочу сказать о субстанциях, выделяемых живым организмом. Обследование в этом метеорите некоторого типа молекул углерода вывело нас на след. Итак, его возраст определяется в шесть миллиардов лет. Следовательно, если существование этих живых организмов факт подтвержденный, на что, кажется, указывает наличие конкреций, метеорит, который находится перед вами, является доказательством того, что жизнь развилась до рождения Солнечной системы. И следовательно, жизнь рождена вне Солнечной системы.

— Вы хотите сказать, что это — доказательство существования инопланетян?

Осмонд широко улыбнулся.

— Не в смысле маленьких зеленых человечков. Нет, скорее — простейших бактерий. Некоторые биологи, такие как Френсис Крик[20] и Лесли Оржель,[21] утверждали это еще в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, но не смогли предоставить даже самых минимальных доказательств и не были приняты всерьез. Во всяком случае, мною. Другой ученый, Фред Хойл, потом претендовал на то, что простейшие организмы, вероятно, происходят от какого-нибудь метеорита, упавшего на земную поверхность многие миллиарды лет назад. В итоге Земля выполнила функцию чашки для культуры микробов, и именно этот процесс я собираюсь воспроизвести.

Леопольдина снова остановила взгляд на куске метеорита, лежащем под защитой стеклянного колпака.

— И этот…

— Этот булыжник, возможно, сможет дать нам окончательное доказательство, вот так. Но вы понимаете, что мы должны проявить крайнюю осторожность. И прежде всего нужно определить происхождение этого метеорита.

Он бросил насмешливый взгляд в сторону священника и сказал вполголоса, но недостаточно для того, чтобы святой отец этого не услышал:

— Отец Маньяни этим займется. Чудеса — его специальность.

Священник оторвал взгляд от экрана и улыбнулся молодой женщине.

— Я пытаюсь смоделировать его траекторию в зависимости от небесных тел и сил гравитации, которые могли отклонить его полет. В расчет входит много переменных величин, в том числе и угол встречи, но я думаю, что это возможно.

Леопольдина обернулась к Питеру Осмонду:

— Если я правильно понимаю, это заставит нас пересмотреть все теории возникновения жизни на Земле, а ей…

— …три с половиной миллиарда лет. Да, Леопольдина, если гипотеза Лоика Эрвана подтвердится, придется переписать немалую кипу книг и учебников.

Леопольдина вдруг почувствовала себя совсем обескураженной при мысли, какую работу пришлось бы ей сделать, чтобы навести порядок в архивах. Да тогда этому просто конца не будет!

А Питер Осмонд с ехидным видом добавил:

— Но это заставит нас переписать еще и другие книги… Не так ли, святой отец? — обратился он к священнику, словно его слова были недостаточно ясны.

Отец Маньяни улыбнулся ему поверх экрана.

— Я полагаю, вы намекаете на Священное Писание?

— К примеру. Главное, все его начало. Вы знаете. Книга Бытия… Небо, планеты, животные, Адам и Ева…

— Вы слишком умны, профессор, чтобы не знать, что Бытие — текст символический, и не может быть и речи о том, чтобы принимать его в буквальном смысле. Для меня он скорее поэтическое размышление о всемогуществе Господа.

— Okay, — сказал Осмонд. — Не мешало бы добавить одну деталь: вначале был Бог. А потом уже появился метеорит.

Отец Маньяни от души рассмеялся:

— Не будьте вероломны! Можно спокойно рассуждать о механизме, который руководит Вселенной, не отбрасывая гипотезу о первом Творце. Вопрос о происхождении будет стоять всегда. Мы имеем столько самых разных мнений по этому вопросу, я знаю это, но цель наша, нас обоих, найти истину. Только это идет в счет.

— Да, но Галилей…

Отец Маньяни посмотрел на собеседника с бесконечной благожелательностью.

— Но Галилей жил триста пятьдесят лет назад, Питер. С тех пор Церковь изменилась.

— Допустим…

— А я могу принять участие в разговоре? — послышался женский голос.

— Лоранс! Невероятно! — обернувшись, вскричал Питер.

Ему не удалось скрыть ни свое удивление, ни смущение. Во всяком случае, женщина, которая только что вошла в лабораторию, для него была гораздо больше, чем просто ученый.

В свои сорок лет Лоранс Эмбер нравилась мужчинам, и она это знала. Очень обольстительная, она представляла собой крайне редкий экземпляр ученого, ведь они обычно уделяют своей внешности минимум внимания. Один костюм с вызывающим декольте свидетельствовал о желании обольщать. Реакция Питера Осмонда лишь частично оправдала ее ожидания: он сконфузился и бросил смущенный взгляд на Леопольдину, которая предпочла сделать вид, будто ее очень интересует работа отца Маньяни.

Осмонд обнял Лоранс Эмбер за плечи и расцеловал в обе щеки.

— Даже подумать не мог…

— Почему ты не известил меня, что собрался в Париж? Я бы приехала в аэропорт встретить тебя.

— Я решил… экспромтом, как говорят французы. Отец Маньяни, познакомьтесь, Лоранс Эмбер, очень талантливый биолог, специалист по эмбриологии.

— Очень рад, — сказал отец Маньяни, вставая, чтобы с присущей ему любезностью пожать коллеге руку.

— И я тоже, — ответила Лоранс Эмбер. — Я недавно прочла одну из ваших работ, и она произвела на меня огромное впечатление.

— Благодарю вас.

Осмонд повернулся к Леопольдине:

— А это…

— Вы занимаетесь библиотеками, не так ли? Как кстати вы здесь, мне надо кое-что у вас попросить, — прервала его Лоранс. — Я хотела бы получить некоторые книги. Вы можете зайти ко мне в кабинет после обеда? Отдел эволюционной биологии, это на улице Кювье. — И, не дожидаясь ответа, она погрозила пальцем американцу: — А тебя, Питер, я веду в ресторан. И не отказывайся, это я приглашаю.

И тот не отказался. Весьма загадочные законы, определяющие отношения между мужчинами и женщинами и законы взаимного притяжения, — одна из наиболее трудных тем для описания. Законы же, которые определяют связь между женщинами, со своей стороны являются непостижимо сложными. Леопольдина Девэр не была здесь исключением. Она сразу почувствовала неприязнь к Лоранс Эмбер. Она расценила тон, которым та обратилась к ней, высокомерным и презрительным, хотя это было вовсе не так.

Что же касается отца Маньяни, то его положение представителя Церкви ограждало его от подобных конфликтов. Он в некотором роде чтил строгое соблюдение нейтралитета. Во всяком случае, нам хотелось бы так думать.

Леопольдина внимательно перебирала документы, которые ей удалось вырвать у равнодушной Валери. Она допустила ошибку, зайдя к секретарше отдела ботаники в самый разгар ее трапезы. Реакция не заставила себя ждать.

— Здесь когда-нибудь можно побыть в покое? — с полным ртом вскричала Валери. — Я едва нашла время перекусить, и вот приходят мне мешать!

— Валери, успокойтесь. Я хочу только узнать, куда положили папку с документами, которую обнаружили вчера в галерее ботаники. Она была вместе с чемоданом.

— Да я спокойна, что вы там говорите? — завопила секретарша. — Ваша папка, наверное, в коридоре!

— Хотела бы поверить в это, но там не те папки, нет той, которая нужна, — спокойно возразила Леопольдина.

— Дайте мне вспомнить… Кажется, ее положили рядом с ксероксом. Вы не можете не заметить ее, она вся в пыли.

— Спасибо, Валери, — сказала Леопольдина с преувеличенной мягкостью. — Приятного аппетита.

Она в сердцах хлопнула дверью и подождала, когда до нее донеслось глухое гневное брюзжание, смешанное с чавканьем. Вот, возможно, что послужит для нее уроком вежливости, этой воображалы!

Обнаружив наконец папку, Леопольдина занялась пачкой документов. Разумнее было бы поместить документы в надежное место, пока кто-нибудь по рассеянности старательно не засунул их туда, где они окажутся забытыми еще на несколько десятков лет. Она поднялась на шестой этаж, в свободный маленький зал под самой крышей, проглотила бутерброд, натянула перчатки из латекса и принялась за работу.

Прежде всего ее удивила наклейка отправителя, явно китайская. Она прочла «Пекин» и год «1941». И потом, не было никаких сомнений в получателе. А именно: «Национальный музей естественной истории, Париж, Франция». Но вот что было необычно: можно было подумать, будто решили избавиться от документов, не дав себе труда подумать, кто их принял бы. Наконец, документы были составлены на китайском и французском языках и даже на латыни, и, казалось, собирали их в спешке.

Леопольдина пробежала записи, которые заполнял и страницы небольшого блокнота. К великому ее удивлению, он был помечен датой «декабрь 1932». «Черепной купол, фрагменты челюстей и фрагменты бедренных костей, принадлежавших примерно дюжине индивидуумов. Они были найдены в гроте, расположен ним в городище Чжоукоудянь, в пятидесяти километрах к юго-западу от Пекина. Раскопки были начаты в 1932 году[22] и происходили в городище…»

В другом документе она обнаружила зарисовки костей. Еще там находилась карта Китая, на которой нетвердой рукой был помечен путь и крестик, наверняка обозначающий место раскопок, о которых шла речь. И наконец, она нашла заметки о «Желтом автопробеге».[23]

Все это оставляло очень странное впечатление. Предположение, что документы были навалом сунуты в эту папку и отправлены в спешке, усиливалось. Кто мог быть отправителем? И, главное, где находится чемодан?

Было 15 часов 24 минуты, когда Леопольдина Девэр постучала в дверь Лоранс Эмбер.

— Войдите.

Голос безразличный, не слишком приветливый. Леопольдина не стала придираться к этому. Лоранс Эмбер подняла глаза от отпечатков, сделанных с рентгеновских снимков.

— А-а, это вы, — произнесла она. — А я уже подумала, что вы забыли обо мне.

Это замечание вполне могло бы вывести Леопольдину из себя, но она, однако, проявила стоицизм и внимание.

— Что я могу сделать для вас?

Лоранс Эмбер поднялась — даже в белом халате она выглядела представительно, с этим не поспоришь.

— У меня проблема с профессором Серваном. Он отказывается возвратить кое-какие книги, которые взял в библиотеке отдела, а я тоже хотела бы ознакомиться с ними. Я много раз требовала их у него, но все впустую. И я подумала, что вы…

— Почему я? Вы знаете его лучше, чем я.

— Увы, да… — вздохнула Эмбер, облокотившись на край письменного стола. — Дело в том, что он не желает меня видеть. Он считает, что не обязан отчитываться ни перед кем, так как его исследования финансируются частным институтом, а не «Мюзеумом». Я даже не знаю, в чем они состоят! Но с вами, может быть, он поведет себя иначе.

— Я не вижу, почему…

— Вы хранительница библиотек, он вас не знает. И потом, может, у вас найдутся более веские аргументы, чем у меня, — сказала Лоранс Эмбер, подталкивая Леопольдину в коридор. — Вон дверь в глубине, слева.

Леопольдина почувствовала, как на ее плечо легла демонстративно дружеская рука. Короче, выбора у нее не было.

Она углубилась в мрачный коридор. Здесь тоже были витрины со всякими уродами: утробные плоды, задумчиво плавающие в формалине головы, бесформенные эмбрионы и другие образцы капризов природы. Атмосфера была весьма давящая. Леопольдина двигалась вперед в этом замкнутом удушающем пространстве. Среди того, что дает начало жизни, самых сокровенных уголков организма. Да, так и было: ей казалось, что она движется во вселенной… утробной вселенной. Эти гримасничающие монстры стояли в своих банках, как бы представляя этапы какой-то хаотичной эволюции, иногда нелепой, оставшейся на эмбриональной стадии.

Превозмогая дурноту, она тихонько постучала в дверь лаборатории профессора Сервана. Дверь со скрипом приоткрылась. Она позвала:

— Профессор Серван?

Никакого ответа. Она сделала несколько шагов, вошла. Там была еще более странная атмосфера. Десятки вскрытых моллюсков, осьминогов, кальмаров, спрутов плавали в желтоватой жидкости с чудовищным запахом. Леопольдина почувствовала тошноту. Помещение было явно вредно для здоровья: старые металлические шкафы гнулись под тяжестью книги папок, краска на стенах потрескалась, длинные ржавые полосы разрисовывали эмаль раковины. Потолок был покрыт пятнами сырости, а пол — хлопьями пыли. Установки и инструменты для научных работ, напротив, были ультрасовременные: стерилизатор инструментов, центрифуга, спектрофотометр, логический контроллер — все было новенькое и хранилось в отдельной комнате, отгороженной пластиковой занавеской.

Леопольдина бросила взгляд через потрескавшееся стекло окна. Вид отсюда был довольно красивый, на зверинец. Там она увидела Норбера, ведущего группу посетителей от вольера к вольеру и демонстрировавшего свою немыслимую страсть к живой природе. Можно было не сомневаться, что он намеревался поделиться с ними и своей концепцией защиты животных! С его точки зрения, поскольку в цепи живого существует преемственность, абсурд, что человек презирает животное, использует его как какой-то предмет, вплоть до того, что сводит его существование к индустриальному скотоводству или объекту для фармацевтических изысканий. В этом нет логики. Даже хуже, это негуманно. Часто Норбер в возбуждении затевал в аллеях Ботанического сада долгие дискуссии с Теодором Моно. На закате своей жизни известный ученый, который разделял его убеждения, щедро давал ему советы и сыпал одобрительными словами, заверяя, что будет поддерживать его в работе. Норбер, неутомимый единомышленник «Гринписа» и многих других экологических обществ, неустанно защищал свои идеи и даже имел некоторые трудности с правосудием — какая-то темная история с бесцеремонным вторжением в лаборатории космических исследований.

Леопольдина вздрогнула. Она только сейчас заметила немного в стороне от группы экскурсантов высокую фигуру Иоганна Кирхера. Она вздохнула: этот мужчина производил на нее необыкновенное впечатление, во всяком случае, он как-то странно завораживал ее. Ее и многих других женщин…

Но Леопольдина взяла себя в руки: она здесь не для того, чтобы грезить. Она оглядела лабораторию. Взгляд ее остановился на книжных полках и ряде переплетенных в кожу томов: «Генеалогия морали» Фридриха Ницше, «Левиафан» Томаса Гоббса, «О происхождении нравственных чувств» Поля Ре, «Основы психологии» Герберта Спенсера… Эти книги — из запасников ценных книг. Почему они здесь? Она сняла их с полки, остальные принадлежали библиотеке отдела биологии. На письменном столе она обнаружила небольшой, in octavio,[25] томик с латинским названием: «Collectiones ex Novo Lumine Chymico quae ad Praxin sectant — Collectioum explicationes»[26] Исаака Ньютона. Она отложила в сторону стопку книг и перелистала его: там были странные описания химических экспериментов, причудливые рисунки и математические опыты. Под этими набросками она прочла: «Воздух порождает Железо или Магнит, и это обнаруживает его. Так же и отец его Солнце (Золото), а мать Луна (Серебро). Это то, что носит ветер в своем чреве: то есть Растительная соль Щелочь или Арманьяк, спрятанная в чреве Магнезии (или Стибины)».

Она нахмурила брови и полистала чуть дальше: «Лучшая вода получена благодаря власти Нашей Серы, которая скрывается в Сурьме. Поэтому Сурьма была названа древними Ариес, ибо Ариес есть первый Знак Зодиака, в котором Солнце начинает становиться пылким и в котором Золото особенно пылает в Сурьме». Что означает эта абракадабра?

Резкий голос неожиданно заставил ее вздрогнуть и опустить томик.

— Что вы делаете в моей лаборатории? Кто разрешил вам войти?

Солидного вида мужчина с седыми волосами и неприветливым лицом с суровым видом разглядывал ее. Он отобрал у нее томик Ньютона и сунул его в карман своей черной вельветовой куртки.

— Профессор Серван, — пробормотала Леопольдина, — я хранительница библиотек и пришла…

— Вас прислала Эмбер, не так ли? Сразу же вам заявляю, я не обязан отчитываться перед этой женщиной. Стоило мне отлучиться на две минуты, как она уже засылает ко мне своих шпионов… Немедленно уходите.

— Профессор, у вас здесь находятся книги, числящиеся за Центральной библиотекой, которые всегда должны быть доступны. Я хочу знать, по какому праву…

— А вы, по какому праву вы приходите мешать мне работать? Эти книги мне нужны. Вам этого достаточно? Сейчас из-за вас у меня нарушится процесс миграции протеинов. Убирайтесь отсюда, ради Бога!

Но Леопольдина Девэр была не из тех людей, которые отступают. Она встала перед ним подбоченясь, глаза ее метали молнии.

— Я запрещаю вам говорить со мной таким тоном! Вы прекрасно знаете, что не имеете права выносить книги из хранилища! Здесь им не место, и я не уйду отсюда без них! Если же вы будете стоять на своем, я потребую от дирекции «Мюзеума» начать процедуру расследования против вас!

Они обменялись недружелюбными взглядами. Наконец Серван сдался, и Леопольдина завладела книгами. Но одной все же не хватало: она требовательно протянула руку. Серван, брюзжа, протянул ей томик Ньютона, который она сунула в карман своих джинсов и затем вышла с гордо поднятой головой не обернувшись.

Офицеры полиции Вуазен и Коммерсон осматривали тело и готовились положить его в пластиковый мешок. Узнав о несчастном случае, они покинули находящийся всего в сотне метров кабинет Аниты Эльбер, который методично обследовали в поисках улик. Но к их приходу в зверинец все уже было кончено.

Они расспросили Анни Брайтман, которая нервно курила сигарету. Она трясла головой, все еще не веря в случившееся.

— Такое ни в коем случае не должно было произойти. Мы скрупулезно соблюдаем меры безопасности. Никто никогда не входит в клетку хищника один. Я не понимаю, почему Алан оказался там.

— Может, он просто не знал о правилах безопасности? — рискнул предположить лейтенант Коммерсон, который, как обычно, все записывал в свой блокнот.

— Нет, — уверенно ответила ветеринар. — Алан работает здесь всего несколько месяцев, но он знает правила. Правда, он не относился к числу тех, кто проявляет особое усердие, и вообще должен был уйти по меньшей мере полчаса назад.

Лейтенант Вуазен взглянул на часы: было 17 часов 30 минут.

— У него рабочий день кончался в семнадцать часов? — спросил он.

— Да. Но если можно было уйти раньше, он не заставлял себя просить.

— Похоже, Алан не был добросовестным служащим.

— У нас с ним были трудности. Он не очень старался.

— Он не устраивал вас?

— Это скорее вопрос его поведения. У него было много неприятностей, в частности в личной жизни, которые он топил в алкоголе. Или в другом.

— Он принимал наркотики? — спросил Коммерсон.

— В последнее время да, и много. Это делало его особенно агрессивным. Я много раз просила его остановиться, но это ни к чему не привело. Это должно было плохо кончиться…

— Что вы хотите сказать? — озадаченно спросил Вуазен.

Анни раздавила на земле свой окурок.

— Кто старается делать невесть что, рискует нарваться на несчастье, вот и все.

— Скажем так: поведение Алана не было нормальным?

— Он был одурманен наркотиками, это очевидно. Особенно сегодня днем. Но это не объясняет, почему он оказался в клетке…

— Может, галлюцинации?

— Может быть… Извините меня, я уже на грани нервного срыва, и, если вы во мне больше не нуждаетесь, я предпочла бы отдохнуть.

— Понимаю, — сказал Вуазен. — Кстати, вы знаете некоего Годовски?

— Эрика Годовски? Конечно, он орнитолог. Он работает в другой части «Мюзеума». А почему вы спрашиваете о нем?

Лейтенант Вуазен поскреб свой заросший подбородок. Потом пожал плечами, но его непринужденность была наигранной.

— Нам хотелось бы немного побеседовать с ним.

Леопольдина со вниманием следила за этим разговором.

Она не решалась сказать полицейским, что была свидетельницей перепалки между двумя ныне покойными, которая произошла меньше суток назад. Может быть, это просто какое-то зловещее совпадение? Во всяком случае, теперь, когда Алан мертв, чему бы это послужило? Что касается Эрика Годовски, то какое отношение имел он к смерти Аниты Эльбер? Этого сорокалетнего типа, всегда одетого в черное, с неухоженной бородой и мрачным взглядом, Леопольдина заметила в столовой. С огромными перстнями на пальцах и вечно в кожаной куртке, он, по правде сказать, вызвал у нее какой-то страх.

Алекс прервал ее мысли.

— Вот, это сейчас выпало у тебя из кармана джинсов.

Он протянул ей томик Ньютона.

— Спасибо, Алекс. Какое счастье, что ты оказался рядом!

Он переминался с ноги на ногу. Она почувствовала, что он хочет что-то сказать ей.

— Что, Алекс? Ты что-нибудь заметил? — всполошилась она.

— Ты можешь отойти в сторонку? Я кое-что тебе покажу, — сказал он, кивнув.

Они отошли. Убедившись, что никто за ними не наблюдает, Алекс вытащил из кармана конверт.

— Алан мне дал его сегодня утром.

В конверте находилось несколько засохших листиков.

— Что это?

— Не знаю. Он сказал: «Коли я люблю курить разный табак, я должен попробовать и это». Он курил его накануне вечером и, по его словам, никогда не чувствовал себя так хорошо.

— Откуда у него эти листики?

— Понятия не имею.

— Ты их не курил, надеюсь?

— Не успел.

— И ты думаешь, из-за этой гадости он отключился?

Алекс бессильно вздохнул. Он хотел бы, чтобы Леопольдина поняла сама, но, видимо, она знала Алана не так хорошо, как он.

— Слушай… Алан не любил животных. А хищников он просто боялся. И, можно сказать, никогда не приближался к ним.

— Ты подозреваешь, что его втолкнули в клетку?

— Я этого не знаю, но не думаю, что курево помешало ему видеть, куда он идет. Он никогда не вошел бы в клетку леопарда один. В этом я убежден.

Леопольдина вытаращила глаза:

— Но ты понимаешь, что говоришь, Алекс? Выходит, это преступление! Почему ты не сказал это полиции?

Казалось, Алекс оскорбился, что ему приходится оправдываться.

— С тем, что у меня было в кармане? Я не ненормальный! У меня уже были проблемы подобного толка… Я не хочу быть обвиненным в сообщничестве.

Леопольдина удрученно потерла виски. Уже несколько часов она чувствовала себя втянутой в какой-то хаотичный вихрь, в своего рода черную дыру. Она приняла решение.

— Ты отдашь мне этот конверт.

— Зачем? Лучше я его уничтожу. Так он не принесет мне вреда.

— Не может быть и речи. Я хочу знать, что за растение в нем находится.

Алекс бессильно развел руками: если Леопольдина приняла решение, спорить бесполезно.

— И в наказание сегодня вечером ты меня провожаешь, — добавила она.

— Но сегодня вечером я иду…

— Есть более важное дело. Мы приглашены к одному человеку, который, возможно, нам кое-что разъяснит.

Карета «скорой помощи», увозящая тело Алана, проехала мимо них.

Леопольдина в несколько прыжков одолела лестницу галереи ботаники и торопливо направилась в кабинет профессора Флорю. Его на месте не оказалось, но служащий сказал ей, что видел профессора в зале гербариев. Тогда она спустилась на третий этаж.

Она всегда испытывала своего рода священный трепет перед этими рядами папок — двадцать метров в ширину и более чем сто в длину, — размешенных на четырех ярусах общей высотой в пять метров: самый большой гербарий в мире. Образцы, наверное, всех видов растений, собранные за века, хранились здесь в этих тяжелых картонных папках. Воздух был пропитан запахом пыли и разложения самих экспонатов коллекции, защищенных папиросной бумагой, и это создавало сладкий, с примесью горечи, аромат плесени. После того, что она только что пережила, Леопольдину замутило.

Старого ученого она обнаружила стоящим на приставной лесенке и поглощенным созерцанием какого-то засушенного цветка.

— Профессор! Вы мне нужны! — крикнула она.

Ученый вздрогнул.

— А-а, малышка Леопольдина! И часто вам случается заставать людей врасплох? Мне не двадцать лет, у меня слабое сердце!

— Извините, профессор, но я хочу попросить вас оказать мне услугу. Это очень важно.

— Услугу… Не знаю, смогу ли я… У меня нет ответов на все, я… И потом, я еще не нашел цветок, который искал… Помните, тот, что был на шляпе королевы Англии… Это трудно…

— Это очень важно, профессор! Прошу вас…

— Ладно, согласен… — проворчал профессор Флорю, который ни в чем не мог отказать ей.

Он осторожно положил цветок между двумя листами бумаги и вложил все это в огромную пухлую картонную папку, которую поставил на предназначенное для нее место. Поскольку малейшая неточность в расстановке могла иметь неисчислимые последствия, он проделал это не спеша, размеренно, в то время как Леопольдина сгорала от нетерпения около лесенки.

— Чем я могу служить вам, Леопольдина? — спросил он наконец.

Она уже готова была достать из кармана конверт, как вдруг увидела, что к ним неторопливо и неумолимо, с улыбкой гиппопотама-неврастеника приближается Югетта Монтаньяк. Леопольдина была не в состоянии противостоять сейчас этому океану меланхолии.

— Пойдемте к вам в кабинет, профессор. Там мы сможем поговорить более спокойно, — предложила она.

Она властно взяла его за руку и подвела к лифту. Югетта застыла в раздумье, пытаясь понять, что произошло.

Зал был погружен в полумрак. Внезапно в самой середине его, в большом аквариуме, вспыхнула молния. Осмонд, Эрван и отец Маньяни в лихорадочном волнении смотрели на образцы проб, взятых от метеорита, пытаясь воссоздать условия генезиса.[27] Биохимик Антуан Бюкле послал новый электрический импульс, вспышка которого отразила на стенах фантастические силуэты ученых. Измерительные приборы, возвышающиеся над аквариумом, где воссоздавались первые мгновения жизни на Земле, с глухим урчанием регистрировали данные. Буравя взглядом пробу, Осмонд, казалось, молча вопрошал этот небесный объект. Раскроет ли он им свои тайны? Удастся ли им вернуть его в первоначальное состояние, в «первичный бульон»,[28] в котором зародилась жизнь?

Когда зажгли свет, Осмонд едва вернулся к действительности, потрясенный сознанием, что он коснулся последней тайны: происхождения живого.

— Наши предположения и правда подтверждаются? — спросил Эрван тихим голосом, вопросительно поднимая голову. — Иногда я говорю себе, что это открытие просто непостижимо.

— Я отвечу тебе завтра, — выдохнул Осмонд, потирая глаза. — Мы узнаем об этом больше после анализа культур. Если все пойдет хорошо, мы поймем, кроется ли жизнь в этом метеорите.

— В самом деле… А пока не пообедать ли нам вместе? — предложил Эрван.

— Oh sorry,[29] дружище, я еще поработаю. А завтра вечером я буду посвободнее.

Они попрощались, и Осмонд вернулся в зал Теодора Моно. Отец Маньяни уже сидел за компьютером, невозмутимо продолжая свое дело. Под смиренным, скромным видом этого добряка крылось незаурядное упорство, и Питер Осмонд должен был признать, что научные критерии священника полностью согласуются с исследованиями в астрофизике. Осмонду нелегко было признаться молодому коллеге, что он устал. Разница в годах у них была в добрый десяток лет, но американец, человек крепкого сложения, решил немного расширить пределы своей выносливости. Отец Маньяни, от которого не ускользнул усталый вид коллеги, предложил ему отдохнуть, ибо он вполне заслужил это.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Осмонд. — Мы неплохо продвинулись. Остается только хорошо поспать ночью. — Он указал на чашки с культурами, стоящие в ряд под стерильным колпаком: — Эти маленькие твари в них поработают вместо нас.

Осторожно взяв метеорит, он положил его в сейф и повернулся к священнику.

— Вы вовсе не обязаны мне давать код, — предварил его предложение тот.

— И все же я это сделаю. Я был немного груб с вами вчера. Сожалею, я понял, что вы заслуживаете доверия. Это…

— Тысяча шестьсот тридцать три, — сказал отец Маньяни.

Потрясенный, Осмонд посмотрел на него:

— Вы подглядывали за мной?

— Ни в коем случае, — сказал отец Маньяни с доброй улыбкой. — Простая дедукция.

— А именно?

— Я провел историческую аналогию. Я был уверен, что вы числите меня как ограниченного служителя Церкви, а себе присвоили роль одержимого наукой. Вы наверняка подумали о Галилее, вынужденном Инквизицией отказаться от своих убеждений в тысяча шестьсот тридцать третьем году…

Питер Осмонд тихо покачал головой. Решительно, он недооценил этого человека.

— Согласен, отец Маньяни, я убежден в вашей честности.

— Благодарю вас, Питер. Вы пойдете завтра утром в большой амфитеатр почтить память профессора Хо Ван Ксана, в десять часов?

— Думаю, да.

— Значит, там увидимся.

Отец Маньяни закрыл компьютер, собрал свои бумаги и положил их в портфель.

— Чем вы собираетесь заняться сегодня вечером?

— О… Я вернусь в гостиницу и рано лягу спать, — ответил американец. — Я… совсем трухлявый.

— Вы хотите сказать — разбитый?

— Yes… разбитый… А вы?

— Думаю, что последую вашему примеру. Нас ждет завтра трудный день. Доброго вечера, Питер.

— Доброго вечера.

Отец Маньяни вышел из лаборатории. Питер Осмонд подождал, пока стихнут на лестничной площадке шаги астрофизика. И снова принялся за работу.

Скрытые полумраком, несколько сотен лиц внимали обстоятельному докладу молодого ученого, который с помощью графических таблиц распутывал клубок десятков геометрических фигур.

— Таким образом, профессор Хо Ван Ксан сумел сформулировать свою теорию множественности миров. Эта смелая теория ставит под вопрос некоторые концепции, связанные с идеей о Вселенной законченной и измеримой. Она позволяет заново приблизиться к теории Большого Взрыва,[31] выдвигая гипотезу о более или менее организованном хаосе. Если б эти воззрения подтвердились, нам пришлось бы рассматривать исходную основу в ином аспекте, который уже не будет ограничен только строгим дарвиновским детерминизмом. Эту загадку профессор Хо Ван Ксан не успел разгадать, и продолжить его дело надлежит молодому поколению ученых.

Выступление было принято аплодисментами. Зажгли свет. Словно потеряв чувство ориентации, присутствующие крутили головами направо и налево, пытаясь понять, в каком мире они находятся. После путешествия на края Вселенной, или, скорее, в иные миры, возвращение на Землю было благодатным.

Переполненный амфитеатр Вернике, в котором было двести пятьдесят кресел, собрал весь научный цвет «Мюзеума», некоторые из пришедших отдать последний долг профессору Хо Ван Кеану даже стояли. Среди присутствующих был и Питер Осмонд, еще более небрежно одетый, чем обычно, всем своим видом демонстрировавший скептицизм. Он не был сторонником рискованных обобщений, и теории Хо Ван Ксана, несмотря на их оригинальность, не вызывали у него энтузиазма. Сам он еще затруднялся определить контуры Вселенной и уточнить происхождение в ней одного метеорита, в то время как некоторые… Все это казалось ему… абракадаброй. При этой мысли он улыбнулся.

А через два ряда от него, напротив, один мужчина, открыто выражая свою враждебность, в раздражении стучал по подлокотнику. Осмонд узнал в нем Эрика Годовски, похожего на Че Гевару. Около входа в амфитеатр он заметил одного из полицейских, которые допрашивали его накануне вечером. Чуть дальше — отца Маньяни, он опоздал и сидел в последнем ряду. Питер Осмонд был доволен, что не оказался рядом с ним: несмотря на уважение, которое он испытывал к научным познаниям священника, он не стремился всенародно афишировать свою близость с ним. Тем более что приход его самого сейчас не остался незамеченным. Одни приветствовали его, другие круглыми от удивления глазами поглядывали на него издали. Такое демонстративное восхищение всегда очень смущало американца. К счастью, Лоранс Эмбер, помахав рукой, пригласила его сесть рядом с ней…

Внимание Питера Осмонда обратилось к помосту, где Мишель Делма с микрофоном в руке готовился взять слово. На верхней части черного табло была спроецирована фотография седеющего мужчины азиатской внешности, он доверчиво улыбался.

— В свете прослушанного сообщения, — начал Делма, — мы можем оценить, до какой степени будет недоставать профессора Хо Ван Ксана научному сообществу…

Чей-то четкий голос прозвучал в тишине:

— И религиозному!

Напряженная тишина повисла в зале. Все оглядывались, ища, откуда могла прозвучать эта фраза.

Директор «Мюзеума» нахмурился:

— Прошу прощения?..

Эрик Годовски встал, все головы повернулись к нему.

— В какой степени Хо Ван Ксана будет недоставать научному сообществу, ведь его исследования носили главным образом духовный характер?

— Профессор Годовски, — ответил Мишель Делма, — прискорбно, что мы упрекаем человека, которого нет среди нас, и он не может защитить себя, мы знаем ваши воззрения, но мы собрались здесь, чтобы почтить память большого ученого, а не для того, чтобы обвинять его. Никогда профессор Хо Ван Ксан не смешивал свои внутренние убеждения со своей работой.

— Простите меня, — с иронией сказал Годовски. — В таком случае, я надеюсь, что в своих множественных мирах он по крайней мере, вероятно, нашел рай, который искал. — Возмущенный ропот покрыл слова Годовски. Однако это нимало не смутило его. — Но все же стоило бы вспомнить, какую роль сыграл Хо Ван Ксан в создании Научного общества, в котором, чего некоторые, может быть, не знают, нет ничего научного, кроме названия. Я обращаюсь особенно к тем из присутствующих здесь, кто сотрудничает в его симпозиумах и публикуется в его журнале «Параллели». Я полагаю, это касается и вас, господин директор.

На этот раз присутствующие загалдели. Мишель Делма вынужден был повысить голос.

— Я думаю, мсье Годовски, что ваши замечания абсолютно недостойны…

— …недостойны Научного общества? — оборвал его Годовски. — Надеюсь! Я не смешиваю науку и религию, господин директор! Я не участвую в бесполезных симпозиумах, таких как «Наука и буддизм» или «Конец Дарвина». И я не ищу Бога на каждом углу на улицах, как Лоранс Эмбер со своим «космическим притяжением»! Это нагромождение всякого вздора! — закричал он, потрясая, словно вещественным доказательством, книгой. — У Лоранс Эмбер, как и у всех членов Научного общества, нет иной цели, кроме как разрушить фундаментальные базы научных знаний, чтобы заменить их самыми худшими суевериями! Можно подумать, что мы вернулись на полвека назад, в эпоху досужих вымыслов Тейяра де Шардена![32]

Аплодисменты смешались с возмущенными выкриками. Осмонд повернулся к Лоранс Эмбер, она, побледнев, встала.

— Годовски, вы просто непорядочный человек! Вы высмеиваете идеи ваших противников с одной-единственной целью — принизить их до вашего уровня. Никто не обманется вашей игрой!

— А вы, наоборот, слишком хорошо дурачите других, дорогая моя! Когда вы приглашаете нобелевских лауреатов на ваши беседы, спонсируемые большой группой фармацевтов, компанией «Оливер» к примеру, то делаете это лишь для того, чтобы крепче втянуть их в западню ваших истинных побуждений. Вот что я называю интеллектуальной нечестностью. Религии и науке нечего делать вместе!

Весь амфитеатр гудел. Годовски, казалось, властвовал с уверенностью морского прилива. Что касается Осмонда, то он лишь в досаде качал головой. Ох уж эти французы… Готовы устроить скандал по любому поводу!

Мишель Делма, багровый от ярости, вцепился в микрофон:

— Ваша нетерпимость не делает вам чести, профессор Годовски! Вы уходите от дискуссии, чтобы остаться в тепле и холе вашего интеллектуального уюта!

— Пусть поиск истины идет через отказ от манипуляций и суеверия, да, здесь я нетерпим! И тем горжусь!

Гвалт поднялся невообразимый. Осмонд взглянул на отца Маньяни, тот явно был поражен этим половодьем гнева. Неожиданно какой-то человек, уже немолодой, тихо встал и попросил слова. И почти тотчас же наступила тишина.

— Я профессор физики, наверное, в некотором роде ученый… — начал он.

Это остроумное вступление благотворно подействовало на присутствующих, многие улыбнулись: пожилой ученый был не кем иным, как Альбертом Леви, лауреатом Нобелевской премии по физике. В зале не было человека, кто не отдавал бы дань его авторитету.

— Должен признаться вам, — сказал он с лукавым видом, — я участвовал во многих симпозиумах Научного общества, и меня туда привели не под дулом ружья меж лопаток. Я приходил туда добровольно. Ученый должен, я полагаю, уметь разобраться в своих самых потаенных убеждениях. К примеру, теория эволюции Дарвина — замечательная теория, но она несовершенна, мы все прекрасно это знаем. Некоторые аспекты эволюции не объяснены, и Лоранс Эмбер в своей книге убедительным образом показывает, сколько возражений следует принимать всерьез. Но это тем не менее не делает ее заговорщицей.

В зале рассмеялись, но Годовски не дал себя смутить.

— Эта книга, профессор, открывает дверь для различного рода неприемлемых отклонений. Лоранс Эмбер доходит до того, что доказывает эволюцию Вселенной исключительно существованием человека. Согласно ее теории, что бы ни говорили, человек есть одна и единственная цель Творения, и она отвечает Высшему Замыслу. А мы, наоборот, знаем, что человек обязан всем процессу, включающему элементы случайности, хаотичности. Эта книга такая же глупая, как Библия, и расчищает путь теориям, таким же абсурдным, как и креационизм![33]

При этих словах зал буквально взорвался, одни вопили от гнева, другие с жаром одобряли. Флегматик Осмонд пришел к мысли, что Французская революция должна была происходить именно так. Страшная словесная перепалка и немало пролитой крови… При мысли, как прошли эти первые два дня в «Мюзеуме», ему стало не по себе.

По просьбе Мишеля Делма постепенно наступила тишина.

— В науке всегда была конфронтация по этому вопросу, — продолжил профессор Леви, храня спокойствие, — нужно ли отбрасывать теорию потому, что она не объясняет все, или оставить ее, потому что она не самая плохая? Мы все осознанно, и профессор Хо Ван Ксан тоже, пользуемся теориями, которые кажутся нам наиболее логичными до тех пор, пока не докажут противное. Это не мешает нам постоянно искать, как их улучшить, и даже превосходить их, когда свершаются великие открытия. Это сделал Эйнштейн со своей теорией относительности. Он не упразднил физику Ньютона, он ее дополнил, расширив рамки ее исходной основы. Сам Ньютон допускал несовершенство своей системы.

— То, что допустимо в физике, не обязательно подходит для биологии, — сухим тоном бросил реплику Годовски. — Не надо смешивать безусловный вопрос и неправомерное толкование, дорогой собрат! Если не так, то мы созрели для квантовой астрологии!

Провокацию приняли с одобрительным шумом. Старый профессор не сумел скрыть свои чувства, но не смутился. И тон его стал еще более ироничным.

— Я согласен с вами, но мы должны признать, что всякая теория упирается в свои границы. Физика даже не может доказать, что мир существует, тогда как…

И снова смех разрядил атмосферу. Годовски, не сдаваясь, кинулся в контратаку:

— Это именно то, что лежит в основе моего выступления: заполнить пробелы в наших знаниях. Но это не значит, что надо наполнять их спиритуалистическими[34] аргументами, как это делает Научное общество: все его публикации заменяют эти пробелы Богом! Настоящее чудо! Это абсолютно антинаучно! Их работы ничего не стоят!

И, подкрепляя свои слова, он швырнул книгу Лоранс Эмбер в стену.

Питер Осмонд смотрел на Эрика Годовски. Сухощавый, настырный, одетый во все черное, он все больше вызывал чувство антипатии. Он навел его на мысль о революционных прокурорах, которые послали тысячи невиновных на гильотину во имя чистоты и неподкупности. У тех, кто считает себя вправе говорить от имени Истины, руки часто бывают в крови…

Но другое чувство, намного более тревожащее, постепенно охватывало его, и, как ему казалось, его разделяло большинство собравшихся. Все эти видные ученые в глубине души задавали себе один и тот же вопрос, тщательно замалчиваемый: кто из них убил Аниту Эльбер?

Каждый из этих возбужденных умов имел свою теорию. Эти концепции в данном случае были только гипотезами, и в них было много темных пятен. И каждый предчувствовал, что в этом деле тень намного превосходит свет.

Далекая от этой смуты, Леопольдина возвращалась в хранилище редких книг Центральной библиотеки, нагруженная томами, которые она забрала у Сервана. Она воспользовалась этой небольшой передышкой, чтобы хоть немного навести там порядок. У нее было такое чувство, будто она забыла что-то важное, но никак не могла понять, что именно.

К ее великому изумлению, дверь была приоткрыта, а комната погружена во тьму. Чей-то гнусавый голос, перекрывая негромкие механические щелчки и урчание мотора, говорил: «А сейчас — погружение в экзотику».

Она плечом тихонько толкнула дверь. На экране дрожащее зернистое изображение проходило рывками. Потом появились титры: «Визит на Колониальную выставку, Париж, 1931». А рядом с проектором она увидела высокую фигуру Иоганна Кирхера, он с невозмутимым видом стоял, скрестив руки.

Леопольдина постаралась пройти как можно тише и положила книги на стол. Любопытство — или какое-то другое чувство, более волнующее, — однако, помешало ей незаметно улизнуть. Она неслышно закрыла дверь, чтобы посмотреть кадры кинохроники.

«Жаркой весной 1931 года, — комментировал диктор, — в присутствии господина президента Республики Гастона Думерга и маршала Лиотея, руководителя этого амбициозного проекта, в Париже открылась Колониальная выставка. Посетители были приглашены полюбоваться радостной жизнью французской колониальной империи и ее цивилизаторскими достижениями».

Мужчины и женщины двигались по аллеям какого-то сада неестественным шагом, свойственным старым фильмам хроники, а дети бегали во все стороны и размахивали руками, указывая друг другу на самые захватывающие зрелища. Камера показала крупным планом африканца со свирепым взглядом, в национальной одежде, с украшенной перьями каской на голове. В ритме музыки, которая претендовала на туземную — в ней угрожающе звучал тамтам, — комментатор объяснял зрителю: «Вот дагомейский воин. Эти племена считаются одними из самых жестоких и самых безжалостных в Африке. Их враги дрожат при одном упоминании о них». Далее следовал панорамный план на восстановленную деревню из хижин, обитатели которой на почтительном расстоянии от визитеров стояли за загородкой.

«Негры Дагомеи являются одним из самых развитых племен Африки. Вы видите, как выглядит эта женщина. Она жена вождя». Камера задержалась на молодой чернокожей женщине, которая унылым взглядом молча уставилась в объектив. Журналист поспешил снова принять жизнерадостный тон: «Но просветительская миссия Франции не знает отдыха. Она призвана к другим делам, далеким от африканского континента, по другую сторону океана, на другом конце света. Чтобы убедиться в этом, парижане приглашаются посмотреть, помимо Колониальной выставки, представление насколько сенсационное, настолько и устрашающее, которое состоится в начале апреля в „Ботаническом саду“[35] Булонского леса».

Толпа хохочущих зевак теснится у металлического барьера, насмешливо тыча пальцами в аборигена, на котором лишь одна набедренная повязка, а рядом табличка: «Каннибалы». «Негры Новой Каледонии еще живут в дикости. Чтобы удовлетворить свои животные инстинкты, они без колебаний питаются человеческим мясом! Эти примитивные существа познают судьбу, которую они уготовили своим заклятым врагам».

Посетители приходят в дикое веселье при виде женщин с голой грудью, исполняющих танец, который комментатору приходится квалифицировать как «варварский ритуал», и мужчины, делающего вид, будто он с вожделением раздирает кусок сырого мяса. «Благородная Франция взяла на себя труд воспитания этих несчастных, чтобы вывести их на путь счастья, прогресса и цивилизации. Тяжелая задача, которую отважные колонизаторы будут решать с честью!» Последняя фраза, прозвучавшая победно в сопровождении вдохновляющей музыки, сопровождалась видом черного ребенка, который с безнадежным видом смотрит в объектив.

Фильм резко оборвался. Пустая бобина крутилась в тишине.

Леопольдина не могла сдержать волнения. Как такое могло быть возможно? Как могли выставлять напоказ людей, словно зверей в клетке? И еще называть это «цивилизаторской миссией»? Она обернулась к Иоганну Кирхеру: на лице хранителя коллекций были слезы. Леопольдина не знала, что сказать. Она предпочла бы незаметно удалиться, но в то же время ей так хотелось утешить его…

И тут заговорил он, голосом твердым, хотя в нем все же проскальзывало волнение.

— Извините меня, — сказал он, утирая глаза. — Этот фильм меня потряс. Я знал, что подобные выставки бывали, но увидеть это своими глазами — непереносимо. Когда думаешь, что наши деды могли присутствовать при такой гнусности…

— Да, верно… — осмелилась сказать Леопольдина. — Подумать, что эта выставка состоялась в тысяча девятьсот тридцать первом году, когда рабство давно уже было упразднено…

— Люди, которые организовали этот спектакль, чувствовали себя облеченными важной миссией, а на деле демонстрировали этих несчастных людей только на забаву презренной вульгарной публике… — Казалось, хранитель был погружен в бездонную меланхолию. — Я тем более тронут этой мыслью, что вышел из семьи очень верующей. Мой отец всегда воспитывал меня в уважении к человеку, в этом было его благородство. Никогда я не слышал от него, что черный человек ниже белого. «Человек, — говорил отец, — незыблемая ценность. Никто не имеет права унижать его, какой бы цвет кожи у него ни был. Жизнь, — говорил мой отец, — дар неба. И ее всячески нужно уважать».

Леопольдина ответила не сразу.

— Однако, — осмелилась наконец она, — организаторы этой выставки называли себя учеными, антропологами, этнологами… Они были уверены, что делают это во имя науки.

Иоганн Кирхер подошел к широкому окну и поднял шторы. Мягкий свет окутал комнату. Кирхер повернулся к Леопольдине и взглянул синими глазами в ее глаза.

— Все так, но нужно поставить под сомнение то, что они подразумевают под словом «наука». Наука не может оправдывать все. Не будем забывать, что ее создают люди, и, следовательно, она так же может ошибаться, как и люди. Главное, нельзя терять из виду, что она состоит у них на службе, а не наоборот. Наука не может позволить себе все, Леопольдина. Люди науки несут моральную ответственность, о чем они слишком часто забывают. Человек — не животное. Человек…

Иоганн Кирхер не закончил фразы. Он внимательно смотрел на Леопольдину, которая буквально впитывала его слова. Казалось, время остановилось.

Неожиданно хлопнула дверь. Кирхер отступил на два шага в сторону, прежде чем его ассистент Меди вошел в комнату.

— Вы нашли то, что искали, мсье Кирхер?

Тот вновь принял чопорный и немного отстраненный любезный вид. Он улыбнулся молодому человеку и вытащил из проектора бобину.

— Да, это превосходно. Мы сохраним этот фильм для ближайшей выставки. Благодарю вас. Меди, вы можете поставить фильм на место.

Леопольдина не хотела, чтобы так закончился их разговор, и непринужденным тоном попыталась продолжить его:

— Кстати, мсье Кирхер… Недавно на шестом этаже галереи ботаники нашли чемодан. Профессор Флорю сказал мне, что его отправили вам. Вы в курсе?

— Чемодан? Я об этом ничего не слышал. Что в нем?

— Согласно документам, которые я сама держала в руках, речь идет об образцах костей и окаменелостей гоминидов.[36] Этот чемодан был прислан из Китая в тысяча девятьсот сорок первом году.

Кирхер, застыв словно статуя, раздумывал. Леопольдина вдруг почувствовала себя одной в комнате, настолько этот человек казался далеким. Наконец он посмотрел на нее:

— Я разберусь с этим. Благодарю вас, Леопольдина.

Он вежливо улыбнулся и молча вышел из комнаты. Леопольдина взялась за свою работу. Она смотрела на корешки книг, которые положила на стол, чтобы поместить их на соответствующие полки, и вдруг остановилась.

Он назвал ее по имени. А ведь они до того ни разу не разговаривали друг с другом. Откуда он узнал его?

В ее сердце вспыхнула искра приятной тревоги и согрела все ее существо.

После перепалки с Годовски профессор Осмонд тут же начисто забыл о ней. Он спокойно направился в лабораторию, где, как он думал, найдет за работой отца Маньяни.

Уже издали он заметил группу людей на площадке галереи минералогии. Он узнал Мишеля Делма и Иоганна Кирхера, которые здоровались с каким-то господином в жемчужно-сером костюме с атташе-кейсом, пристегнутым к его запястью браслетом. Зрелище было достаточно необычное, чтобы возбудить его любопытство. Он подождал, когда эта группа войдет в здание, и потом сам скользнул следом, спрятался за передвижной перегородкой, предназначенной для выставки, и наблюдал сиену. И от этого у него перехватило дыхание.

Мужчина в сером костюме поставил на стол и открыл свой атташе-кейс: внутри него в полумраке зала засверкал десяток алмазов самой чистой воды. Когда владелец чемоданчика повернулся в профиль к Осмонду, тот выругался:

— God damn![38]

Визитер, мужчина лет шестидесяти, был на удивление полон энергии и воли. Квадратные челюсти и безупречная стрижка выдавали в нем человека делового и общительного. Но было в нем еще нечто более серьезное, чем все это. Он был крайне опасен, Питер Осмонд знал это прекрасно.

Американцу показалось вдруг, что рядом кто-то есть. И увидел справа отца Маньяни, тот тоже наблюдал эту сцену. Призывая его молчать, священник приложил к губам палец и жестом пригласил его пройти с ним к выходу. Они поднялись по лестнице, перешептываясь, словно два конспиратора.

— Что вы здесь делали? — спросил Осмонд, с трудом стараясь говорить тихо.

— Я мог бы задать вам тот же вопрос, — ответил священник с легкой улыбкой.

— Я так и предполагал, что вы ответите мне… шуткой. Вы ведете не fair-play,[39] отец Маньяни.

— Скажем так, у меня много миссий.

— И одна из них — шпионить за мной?

— Я не шпионю за вами, Питер, я вас охраняю.

— Какая милость… Всевышний заботится обо мне! Я достаточно большой, чтобы самому защитить себя, монсеньор.

— У меня еще есть миссия «следить», если вы позволите мне употребить это слово.

Неожиданно американец замер между двумя пролетами лестницы.

— Вы следите за Тоби Паркером?

— Мы бдительно следим за ним уже много лет. Его связи с торговцами алмазами не касаются Ватикана, но его духовное влияние заботит нас гораздо больше…

По случайности слова отца Маньяни пали на благодатную почву, если можно так сказать: Питер Осмонд много раз по настоятельной просьбе американских ученых разоблачал этого телепроповедника. Благодаря средствам массовой информации он приобрел славу, все растущую известность, он пользовался своими огромными финансовыми ресурсами, проистекающими частью из его деятельности проповедника, но главным образом из торговли драгоценными камнями, чтобы строить храмы фундаменталистов[40] и поддерживать многочисленные псевдонаучные институты вроде Документального центра мироздания в Пасадене, который излагает самые фантастические тезисы о происхождении Вселенной или о возникновении жизни на Земле. Эти фанатичные христиане хотели принудить ученых принять дословно текст Книги Бытия: мир создан в шесть дней, и ни на один день больше! Настоящие сумасшедшие, готовые отправить экспедицию на вершину горы Арарат в Турцию, чтобы отыскать там остатки Ноева ковчега.

А отец Маньяни перешел на шепот. Осмонду казалось, что он в исповедальне.

— Нас проинформировали, что Тоби Паркер привез в «Мюзеум» на выставку несколько экземпляров из своей коллекции. То, что метеорит находится рядом, возможно, всего лишь совпадение, но мы предпочитаем ясность.

— Кто — мы? Астральные существа?

— Мы. Те, кто живет там, где Петр построил свою Церковь.

— Какое целомудрие… — усмехнулся Осмонд. — У вас, в Риме, конечно, есть чувство реальности. Вы знаете, что Паркер пользуется подобного рода случаями, чтобы потихоньку сбыть алмазы, которые он добывает на своих африканских рудниках…

— …совершенно верно, в содружестве с президентом Бубейа, диктатором и его другом. У Паркера свое весьма своеобразное понимание христианской благотворительности.

— Странный… тип.

— Прекрасное определение, Питер. Кто бы он ни был, его появление в Париже в высшей степени подозрительно.

Как настоящий американец, Питер Осмонд обладал неисчерпаемым оптимизмом.

— Не тревожьтесь… Метеорит в надежном месте. И в это здание все же не входят, как в гараж!

— Вы хотите сказать, как на мельницу?

— Yes. Я плохо помню «Дон Кихота».

Американец улыбнулся, представив себя рыцарем из Ламанчи, героем мечтательным и горячим, сопровождаемым пузатым оруженосцем Санчо Пансой. Ему, наверное, очень потребуется такое же радостное отношение к жизни, чтобы перенести то, что ему предстояло обнаружить.

Первым, что заметил Питер Осмонд, была бледная полоска света, которая струилась из приоткрытой двери. В недоумении он и отец Маньяни в едином порыве поспешили в лабораторию.

Чашки для культуры микробов были открыты и купались в ультрафиолетовом свете. Все пробы исчезли. В приступе дикой ярости Осмонд схватил какую-то колбу и в сердцах швырнул ее о стену. Стекло разлетелось на тысячу осколков.

Подавленный отец Маньяни стоял перед сейфом: пусто. Метеорит исчез.

— God damn! — завопил Осмонд и грубо выругался.

Он склонился над дверью: ни единого следа взлома. Осмонд выпрямился, с большим трудом сдерживая себя.

— Подумать только, я доверился вам… Ну и кретин же я!

— Питер, вы ошибаетесь. Я сам решительно потрясен…

— Избавьте меня от вашего… притворства! Почему вы опоздали на собрание?

— Я застрял в пробке…

— Естественно! И вы были уверены, что сделаете свое грязное дело спокойно, поскольку меня послали туда. Поздравляю, отец Маньяни! Ваши начальники будут гордиться вами!

— Это абсурд, я…

Осмонд усмехнулся. Ему было стыдно, что он позволил одурачить себя, словно какой-нибудь дебютант.

— Абсурд, of course…[41] То, что исчезли доказательства, которые сводят на нет вашу веру, — это абсурд? Можно подумать, что такое впервые! Я прекрасно знаю, что вы, служители Церкви, готовы на все, чтобы спасти своего Бога. Вы не сжигаете больше людей на кострах, но довольствуетесь тем, что мешаете им говорить правду.

Отец Маньяни, не дрогнув, запротестовал:

— Нет, Питер. Враг вам — не я! Не я и не моя Церковь!

— Но вы не будете отрицать, что все совпадает. Мы наконец получили доказательство, что библейские сказания о сотворении мира — всего лишь набор глупостей, и мы могли бы сказать Паркеру и его сподвижникам: «Вот теперь заткнитесь!» И — бац! — доказательство исчезло!

Отец Маньяни сел, на глазах его выступили слезы.

— Я так же потрясен, как и вы. Я к этой истории непричастен. И чувствую себя ужасно виноватым в том, что не смог хорошо исполнить свою миссию.

Осмонд посмотрел на отца Маньяни. Он выглядел искренним. Американец пнул ногой стул так, что тот отлетел на другой конец комнаты. Самое грандиозное открытие за последние сто лет исчезло у него под носом. Он должен был остерегаться, он должен был… должен был спать здесь, чтобы ни на секунду не выпускать метеорит из виду. «Мюзеум» — настоящий проходной двор. Все ходят здесь кому куда вздумается. Ах, если бы они были в Соединенных Штатах, все было бы иначе…

Но что толку пережевывать свою злость? Осмонд встал у окна, и его мысли побежали вместе с машинами, которые поднимались по улице Бюффон.

Питер Осмонд, отец Маньяни и Мишель Делма взвешивали все «за» и «против». Бактериальные культуры были непригодны, но проба метеорита, которая послужила для опыта в лаборатории профессора Бюкле, оставалась в их распоряжении, равно как и данные измерений, сделанные там.

Американец, смирившись, пожал плечами:

— Во всяком случае, без метеорита я ничего не смогу опубликовать. Меня тоже обвинят в мошенничестве. Представляете себе это? Питер Осмонд — жулик! Какая удача для Паркера и его клики! Мне не остается ничего другого, кроме как вернуться в Соединенные Штаты…

Мишель Делма молчал. Он знал, что его друг прав. Без убедительных вещественных доказательств все рухнуло.

Американец снова упрекнул себя в неосмотрительности. Черт возьми, эти помехи на экране радиографа… Как он не догадался? Ведь электромагнитные помехи свидетельствовали о наличии микро! Он тогда так был поглощен важностью своей научной миссии, что забыл об элементарной осторожности.

Осмонд вдруг нахмурился:

— Почему Паркер сегодня утром оказался здесь?

Директор явно был в замешательстве.

— Да вот… он владеет коллекцией довольно необычных алмазов… Но, заверяю тебя, я персонально этой выставкой не занимался. Контакт с различными участниками поддерживал главный хранитель коллекций Иоганн Кирхер.

— Паркер связан с некоторыми организациями фундаменталистов. Ты это знал?

Мишель Делма был явно очень смущен.

— Я узнал об этом недавно. Вначале он был для меня просто коллекционер, как другие. И потом, я вынужден заниматься столькими делами… У меня нет времени все уточнять…

Питер Осмонд положил руку ему на плечо, чтобы показать, что не судит его строго. А вот отец Маньяни казался настроенным более скептически и настойчиво, вопрошающе смотрел на директора «Мюзеума». Но тот отвел взгляд.

В этот день к вечеру снова поднялся ветер. Тучи мало-помалу затянули небо. Лето всегда так кончается, подумала Леопольдина: воздух, невесть почему, вдруг становится холодным, небо более тяжелым, и каждый чувствует, что теплые деньки явно миновали. Несмотря на некоторую мягкость, осень уже проявляет себя, сопровождаемая свойственными ей дождями и туманами.

Легкая грусть овладевала Леопольдиной, которая сидела, глядя на грациозно падающие листья клена. Это было неплохо, ведь они готовились лежать один на другом в тепле, под защитой стен. Она чувствовала тихую печальную радость из-за того, что лето кончилось: одно время года завершается, а другое, более медлительное и более спокойное, приходит ему на смену. Осень — лучшая пора для мечтателей, таких как Леопольдина, которые любят погружаться в книги.

А вот Питера Осмонда такая перспектива не устраивала. В одиночестве прогуливаясь по аллеям Ботанического сада, он остановился около детской площадки, где под веселую музыку со смехом бегали ребятишки. Леопольдина подошла к нему, ей захотелось отвлечь его от грустных мыслей. Он повернул голову и невесело улыбнулся.

— Ну, Леопольдина, вы уже закончили…

Вид у него был еще более удрученный, чем недавно, словно его неистощимая энергия вдруг обратилась против хозяина и гложет его где-то внутри. Леопольдина попыталась вселить в Осмонда немного надежды.

— Вы уверены, что ничего нельзя спасти? Ведь вы прекрасно провели опыты, наблюдения…

Он покачал головой, глядя в пустоту, и немного расслабился.

— Нет, все кончено. Я возвращаюсь домой. Если полиция не воспротивится, в понедельник утром улетаю. Я соскучился по сыну. Мне его не хватает.

— У вас есть сын? — удивилась Леопольдина.

— Да, ему двенадцать лет. Он живет в Принстоне. Его мать и я в процессе развода. Я редко его вижу.

— Мне жаль…

— Тебе не о чем жалеть. Леопольдина. Такова жизнь, как говорится.

Леопольдина поняла по этому неожиданному «ты», что американцу захотелось довериться ей и что ее молчание будет лучшим ответом. Осмонд глубоко вздохнул и продолжил так, словно говорил сам с собой:

— Я очень много работаю. Я не уделял достаточного внимания своей семье. Джоанна не смогла вытерпеть это. Она упрекала меня в том, что меня больше интересуют мои исследования, чем ребенок… Профессор Осмонд должен поддерживать свое положение в обществе… — сказал он с горькой усмешкой. — Жена была права. Но я был слеп. Я даже не заметил, как она отдалилась от меня.

Осмонд отвернулся от детской площадки; вид детишек слишком жестоко напоминал ему об отсутствии сына. Он повлек Леопольдину в аллеи.

— А потом я схлестнулся с сектой фундаменталистов, мне угрожали смертью. Джоанна не смогла больше жить в такой обстановке. Она увезла Кевина и потребовала развода. — В его взгляде вдруг блеснул огонек гнева. — И чтобы словно напоминать мне об этом, мой злейший враг сегодня утром оказался в «Мюзеуме».

Леопольдина похолодела.

— Ваш злейший враг? Здесь?

— Да, телепроповедник Тоби Паркер. Религиозный экстремист, торговец алмазами — в свободное время. Он поддерживает деньгами движения ультраконсерваторов, против тезисов которых я многие годы выступаю. И плюс ко всему случилось так, — добавил он, сжимая кулаки, — что он явился именно сегодня утром, когда украли метеорит…

— Вы думаете, что это его рук дело?

— Я не знаю. У меня нет уверенности. Но подозрения есть. Мне нужна помощь, Леопольдина. — сказал Осмонд, неожиданно положив руки ей на плечи. — Ты хочешь мне помочь?

— Я? Но что я могу сделать? — робко спросила она.

— Прежде всего узнать, кто стоит за этой выставкой и почему в ней участвует Паркер. Затем найти следы, касающиеся смертей, которые произошли в последние дни. Я не верю в случайности.

— Вы хотите сказать, что смерть Аниты Эльбер…

— …и смерть Хо Ван Ксана, и смерть служителя зоопарка, и кража метеорита. Все взаимосвязано, я в этом убежден. В «Мюзеуме» есть кто-то, кто действует по какому-то плану. Я хочу знать, что все это означает.

И тогда, к большому удивлению Леопольдины, Осмонд рассказал о результатах анализа ДНК, который он сделал накануне на материале бирки, что была привязана к телу Аниты Эльбер. Размышляя о том, что она только что услышала, Леопольдина машинально подняла голову к галерее ботаники и в окне на четвертом этаже заметила рыхлое лицо Югетты: та смотрела на них.

Югетта Монтаньяк не спеша направлялась к лифту и на несколько секунд остановилась, чтобы перевести дыхание. Она провела тревожную ночь. Кошмары, один другого мучительнее, буквально иссушили ее мозг. А ведь она, как и каждый вечер, приняла свои лекарства и помолилась. Но словно какой-то дьявол завладел ее снами. Ей чудилось, будто господин директор Мишель Делма высмеивал ее перед господами в напудренных париках и костюмах XVIII века. Он кричал ей: «Вас надо разбудить, Югетта, вас надо разбудить!» А она, Югетта, только этого и хотела — проснуться. Но как это бывает в кошмарах, ей приходилось ждать, когда все кончится. И в результате когда утром она открыла глаза, то была еще больше измотана, чем накануне.

Если бы Югетта только могла, то осталась бы в постели. Но ничего не поделаешь, надо идти на работу. Итак, чтобы немного прийти в себя, она вымыла голову, что ее окончательно пробудило. Но так как беда никогда не приходит одна, Югетта набрала полные уши воды. Пришлось оторвать клок туалетной бумаги, скатать его и вложить в слуховые проходы, в конце концов воды в ушах не осталось, она была уверена в этом.

В метро пассажиры странно поглядывали на нее. Наверное, потому, что виду нее был изможденный, это бросалось в глаза.

В лифте Югетта уже собиралась нажать на кнопку, как чей-то возглас заставил ее вздрогнуть;

— Добрый день, Югетта, как поживаете?

Мсье Кирхер, главный хранитель коллекций «Мюзеума», нес старые пропыленные папки для бумаг. Мсье Кирхер очень красивый мужчина. И очень вежливый. Она уже рассказала о нем своему психологу, и еще господину кюре, чтобы те поняли: на Земле еще сохранились вежливые мужчины.

— О, добрый день, мсье Кирхер, — ответила она с самой обаятельной улыбкой. — Простите, я не услышала, что вы подходите. Я сегодня утром вымыла голову, и, представьте себе, в ушах до сих пор вода, и я плохо слышу. Но через час станет легче. За это время, вы понимаете, вода впитается, потому что…

Иоганн Кирхер посмотрел на жгуты бумаги, торчащие из ее ушей, в растерянности кивнул и предпочел сразу оборвать ее.

— Я понимаю, Югетта. Скажите, вы знаете, где находятся гербарии Валуа? Вы понимаете, что я имею в виду? Те, что «Мюзеум» недавно купил…

Югетта надолго задумалась. Из-за всех этих лекарств она не очень быстро соображала.

— Гербарии Валуа… А-а, припоминаю… Вы сделали прекрасное приобретение, мсье Кирхер. Они, должно быть, очень старые. Наконец, я думаю, хотя и не уверена…

— Вы хорошо их протравили? — оборван ее Иоганн Кирхер, который знал склонность Югетты к пространным разглагольствованиям.

На лице бедной женщины отразилась явная растерянность. Казалось, она рылась во всех закоулках своей памяти, пытаясь найти ответ.

— Югетта, — строго сказал хранитель, который не хотел терять время, — быстро бегите, убедитесь в этом! Это очень важно! Нельзя допустить, чтобы какие-нибудь паразиты или грибки попортили наши коллекции!

Придя в ужас от этой мысли, Югетта с резвостью, на какую только была способна, повернулась и нажала на кнопку лифта. Но она все же успела услышать последнее предупреждение Кирхера;

— Будьте осторожны! Не забудьте надеть противогаз!

Югетта спустилась в полуподвал, надела рабочую спецовку и вошла в небольшую комнату, где высился огромный металлический куб автоклава. Она внимательно осмотрела пульт управления и увидела, что контрольная лампочка горит; автоклав был включен. Может быть, она уже провела дезинсекцию гербариев накануне вечером? Югетта попыталась припомнить, но тщетно. И правда, лекарства действуют так, что она иногда забывает, чем занималась пять минут назад. Если автоклав включен, значит, она все сделала и просто забыла его выключить.

Для большей надежности она пустила в ход цикл промывки. Послышался долгий свист, и автоклав загудел, как обычно; внутри вакуум уничтожал все виды паразитов. Югетта придвинула стул и села; нужно было подождать пятнадцать минут. Она пыталась думать о чем-нибудь, но на ум ничего не шло.

Наконец операция закончилась. Югетта выключила автоклав и открыла бронированную дверцу. Внутри, среди гербариев, она увидела… тело Мишеля Делма — с налитым кровью лицом, со свисающим изо рта языком, с вылезшими из орбит глазами, со струйками крови, вытекающими из ушей и носа.

Югетта Монтаньяк издала душераздирающий крик, который никто не услышал, потому что его приглушил противогаз. И так как это ничего не меняло в сложившейся ситуации, она сочла самым разумным упасть в обморок.

Наливая кофе в чашки, профессор Флорю дрожал как осиновый лист. Еще не отойдя от шока, он пригласил Питера Осмонда выпить по чашечке крепкого эспрессо. Прислушавшись, он убедился, что никто не ходит мимо его лаборатории, и с видом конспиратора достал из шкафа, забитого бумагами, бутылку коньяку.

— Вот что нам поможет, — сказал он, наливая немного алкоголя в чашку американца.

Они молча выпили.

— До сих пор не могу поверить, — сказал Осмонд несколько минут спустя. — Мишель был замечательный человек. Кто мог иметь на него зуб? У него не было врагов. Он был воплощенной любезностью.

— Да, я помню, мы совершали с ним прекрасные прогулки. Я прекрасно помню и вас, Питер, когда вы читали в «Мюзеуме» лекции. Мишель вами восхищался.

— Он был моим учителем. Это он научил меня всему. Я лишь повторял то, что получил от него.

— Мишель был настоящий естествоиспытатель… Почтенный человек, как говорили в девятнадцатом веке. Жаль, что он в последние годы не противостоял некоторым дискуссиям… несколько фольклорным…

— Что вы имеете в виду?

Профессор Флорю досадливо поморщился. Не слишком ли много он сказал? Потом безнадежно махнул рукой;

— Может, это из-за возраста… Он благожелательно относился к некоторым довольно спорным теориям…

— Это я понял вчера, во время панихиды по Хо Ван Кеану.

— Его тоже не миновал этот возврат к мистическому пылу… Я не понимаю этого, и, хотя дожил до семидесяти четырех лет и знаю, что долго не протяну, я не стану верить в Бога из-за такой малости!

— Мишеля осуждали за подобные суждения?

— О нет! Коллектив «Мюзеума» весьма терпим.

— Однако я слышал этого типа… Эрика Годовски…

Профессор Флорю широко раскрыл глаза;

— Годовски! Это настоящий анархист! Возможно, он сведущ в науке, но что касается человека — здесь он доверия не внушает! — В глазах профессора Флорю сверкнул хитрый огонек, он склонился к Питеру Осмонду. — Если хотите, я дам вам совет; избегайте его! — проговорил старик, сделав недвусмысленный жест своей деформированной артритом рукой: — Метлой его!

Они выпили еще по чашечке кофе с коньяком.

Возвращаясь к себе, Питер Осмонд заметил в коридоре Иоганна Кирхера: стоя на коленях на полу, он просматривал кипу старых журналов. Потом сложил их в папку, которую отодвинул в сторону, поднялся, изящным жестом стряхнул пыль с брюк и открыл шкаф. Странный человек, подумал Осмонд. Только что четырьмя этажами ниже совершено убийство, а он уже занимается своими делами, словно ничего не случилось…

А ему, Питеру Осмонду, остается признать, что его миссия завершена. Больше нет никакого конкретного дела, на которое он мог бы направить свою неистощимую энергию. Эта перспектива приводила его чуть ли не в ярость. Но чтобы со всем покончить, он должен действовать по порядку. Сделать все дела, одно за другим. Он собирался провести свое расследование событий, с научной точки зрения.

Марчелло Маньяни тоже сидел один перед своим ноутбуком и в десятый раз детально рассматривал трехмерную анимацию, которую он сконструировал, нарисовав траекторию метеорита в пространстве. Каким же все это казалось теперь смехотворным… Смерть Мишеля Делма глубоко потрясла его. Кто мог дойти до такого безумия, чтобы разработать план убийства человека таким жестоким способом?

Когда он подошел к телу, чтобы прочесть над ним молитву, он заметил на лице директора следы ударов. Можно было утверждать, что он с недюжинной силой был поднят и перенесен из своего кабинета в автоклав. Как похититель или похитители могли совершить это? В саду было полно народу и, главное, два офицера полиции, которых он заметил, когда шел на встречу с Делма. Убийцы не могли пойти на такой риск… Но полицейские ничего не увидели…

Его размышления прервал Питер Осмонд, который вошел в зал Теодора Моно и уселся перед ним. Американец вглядывался в его лицо, словно пытаясь найти на нем малейшие следы хитрости.

— О чем вы думали? — вдруг спросил он.

— Я полагаю, Питер, — ответил отец Маньяни, не изменяя своей обычной вежливости, — догадаться нетрудно. Я думал о Мишеле Делма. Об этом ужасном преступлении.

— И кто, по вашему мнению, совершил его?

— Об этом я знаю не больше, чем вы. Но кто бы он ни был, он должен быть человеком, абсолютно лишенным разума… Сначала смерть Аниты Эльбер, потом смерть Мишеля Делма…

— И смерть Хо Ван Ксана…

Отец Маньяни озадаченно поднял брови:

— Но то был несчастный случай…

Питер Осмонд покачал головой:

— Я хорошо осмотрел здание. Повреждения от взрыва весьма значительны. Следовательно, утечка газа была большая. Вы верите, что Хо Ван Ксан спокойно оставался в кабинете, когда весь этаж был загазован? Невозможно!

Отец Маньяни посмотрел на Питера Осмонда с изумлением, спрашивая себя, как же сам он мог пройти мимо такого очевидного факта.

— А служитель зверинца?

— Это еще одно преступление, выдаваемое за несчастный случай. Я в этом убежден.

— Но это ужасно…

— И очень опасаюсь, что это не коней.

Отец Маньяни взглянул на собеседника более сдержанно.

— Зачем вы все это рассказываете мне?

— Мне нужны данные. Марчелло. И эти данные я один не соберу. Вы же, напротив, с поддержкой своих… друзей… сможете их раздобыть. Итак, я говорю вам все, что мне известно, а вы — то, что узнаете через ваших начальников. Услуга за услугу.

Отец Маньяни какое-то время помолчал. Взвешивал все «за» и «против». Его глаза блеснули хитрецой.

— Мне казалось, что мы были, как бы сказать, врагами?

Осмонд подумал, прежде чем ответить.

— Скажем так: мы подписываем пакт о ненападении… Пора распутать эту… сложную ситуацию.

— Это дело полиции.

— Полиция ничего не добьется по двум причинам. Первая — научная: я думаю, что для того, чтобы разоблачить гадину, которая совершила эти преступления, нужно иметь склад ума, которым полицейские не обладают. Только ученый может понять ход мыслей убийцы, потому что он принадлежит к нашему… сообществу.

— Вы тоже думаете, что это совершил кто-то из «Мюзеума»?

— Of course! Он знает все места. Он может расчленить тело, знает токсические растения, продумал убийство в автоклаве… Он необыкновенно умен… и обладает научными знаниями.

Отец Маньяни подумал еще несколько секунд.

— Но почему вы думаете, что именно я могу быть вам полезен?

Питер Осмонд встал.

— Это вторая причина. Я убежден, что побудительный мотив носит духовный характер. Об этом свидетельствует присутствие Тоби Паркера.

— И правда, — согласился отец Маньяни, — совпадение странное.

— Более чем странное. Сражаясь с фундаменталистами, я понял нечто главное; они ничего не оставляют на волю случая.

Отец Маньяни серьезно вгляделся в лицо собеседника.

— Я удивлен, что вы обращаетесь за помощью к Церкви.

— Я прошу помощи у вас, не у Церкви.

— Это одно и то же.

Американец посмотрел священнику прямо в глаза.

— Хорошо… Предположим, что у меня есть довод. Довод Паскаля,[50] если хотите. Всего на несколько дней.

Питер Осмонд протянул руку. Отец Маньяни пожал ее. Американец с силой хлопнул себя по бедрам, словно этот простой shake-hands[51] снова влил в него энергию.

— Okay… Вы можете найти мне сведения о биохимике Иве Матиоле?

— Вы не теряете зря время…

— Потому что уже нельзя терять ни секунды.

Действительно, в «Мюзеуме» царила удручающая обстановка, он гудел словно улей, был полон слухов и шушуканья. Известие о смерти Мишеля Делма промчалось по всем зданиям со скоростью звука, точнее, человеческих голосов, которые неслись из кабинета в кабинет. Было ясно, что каждый сотрудник имеет свою версию событий последних дней, но предпочитает выражать ее сдержанно: бурная полемика во время заседания памяти профессора Хо Ван Ксана оставила свой след.

Имя профессора Эрика Годовски снова было у всех на устах, одни отстаивали его непричастность, другие клеймили его злобность в стычке с директором «Мюзеума». В начале дня орнитолог после строгого допроса был взят под арест. Реагируя на такую неожиданную развязку, одни полагали, что он ни в коем случае не мог совершить это убийство, ведь все указывало бы на него как на главного подозреваемого, а другие подчеркивали, что его горячность нашла свое логическое и рациональное завершение в переходе к действию.

Люди сходились, разговаривали вполголоса, расходились, потом шептались в тиши лабораторий, в лифтах, в темных полуподвалах. Каждый старался обосновать свои аргументы. Обсуждали жертвы, искали связи между Эльбер и Годовски, между Эльбер и Делма, не забывая и растерзанного хищником служителя зверинца. Случайность смерти Хо Ван Ксана все больше и больше подвергалась сомнению. Самые бредовые объяснения возникали в полысевших за тридцать лет бесконечных размышлений голов, склонившихся друг к другу с тайными догадками. Один выдвигал гипотезу убийств из ревности, другой вспоминал сатанинские церемонии, третий наводил на мысль о существовании посмертной мести и даже о парапсихологии и колдовстве. И правда, перед лицом невероятности событий некоторые ученые, даже видные, отвергали рациональные объяснения, чтобы пойти по извилистым фантастическим и эзотерическим путям, вспоминая о фантомах и силах зла, и, не стесняясь, призывали не забывать о тамплиерах или предсказаниях Нострадамуса.

Умы, более склонные к экспериментальному методу, все же временами переживали периоды сомнения и переосмысления… Должны ли мы все-таки сбросить со счетов многие века картезианства?[52] Конечно, серия убийств, которая поразила «Мюзеум», вполне могла привести в смятение человека с самой уравновешенной психикой, а их зловещий характер не оставлял места равнодушию. Но достаточный ли это был повод для тех интерпретаций, где разум уже не имел влияния?

Следует добавить, что брожение удваивалось беспрестанным вмешательством прессы. Новость об убийстве Мишеля Делма мгновенно распространилась по всем редакциям, и каждая спешно отправила своих самых опытных ищеек на места событий. Уже стало не счесть журналистов с испытующими взглядами, которые, как только представлялся случай, набрасывались на служащих «Мюзеума», чтобы получить любую информацию. В результате все версии находили благодарных слушателей, и журналисты затруднялись лишь в выборе нелепых сенсаций для своих репортажей. Вскоре самые безумные домыслы восторжествовали над чисто фактическим аспектом событий. Алекса осаждали бесчисленные репортеры, и он без стеснения поставлял им свои размышления и с усердием передавал большинство слухов, которые ходили по «Мюзеуму». Он и сам не был уверен в точности того, что говорил репортерам: его версии менялись от одного журналиста к другому. Однако и ситуация менялась так быстро, что домыслы одного дня могли на следующий день оказаться правдой; и потом, журналисты не погнушались бы внести необходимые изменения, которые придали бы их репортажам большую пикантность. Поэтому возникал еще и вопрос о пунктуальной точности свидетельств Алекса. Но как бы там ни было, вскоре у него уже не хватало дня, чтобы собрать все статьи, где фигурировала его фотография.

Кстати, отметим, что личность Югетты Монтаньяк приобрела в этот период статус почти мифической, ставшей нелепым символом ученого — жертвы долга и своих напряженных поисков научной истины.

Пусть скептический читатель погрузится в то время и найдет материал для множества романов.

Как и предполагал Питер Осмонд, профессор Ив Матиоле был очень любезен и принял гостя в своем кабинете с величайшим уважением. В роскошной библиотеке Осмонд заметил множество трудов с именем этого французского биохимика. На письменном столе стояла фотография: Ив Матиоле получает орден Почетного Легиона из рук президента Республики.

— Видите ли, — говорил Матиоле, упиваясь собственными словами, — Научное общество не представляется мне серьезной организацией. Это шарлатаны. Несколько месяцев назад я выступил на одном коллоквиуме, не зная, что это они его организовали! Они поймали меня в ловушку. Впрочем, они часто действуют таким образом, чтобы привлечь участников со стороны. Они прячутся под подходящими фасадами, главным образом какого-нибудь общества, название которого придумывают сообразно обстоятельствам. Если бы я знал, что там происходит, я, естественно, отказался бы от участия.

Француз явно считал, что его личность и превосходный ум заслуживали иного применения. Его физическая форма отражала его ум: импозантный и напыщенный.

Щеки Матиоле задрожали в презрительной ухмылке.

— Их методы безнравственны. Они создают себе имя за счет известных ученых.

— А что вы думаете об их философской направленности?

Профессор Матиоле сжал кончики своих толстых пальцев.

— Я слышал, что они близки к некоторым тезисам последователей Тейяра… Бог мой, каждый думает так, как ему угодно… Если они желают верить в Бога, это их дело. Но совершенно очевидно, что слишком близкое кровное родство может иметь лишь губительные последствия. Во всяком случае, их уловки безрассудны. Рано или поздно им придется предстать перед правосудием, поверьте мне.

Полчаса Ив Матиоле топил Осмонда в своих блистательных риторических конструкциях, позаботившись, однако, нив чем не выявить своих взглядов. Как рыба, он выскальзывал. Американец попытался пробить панцирь этого милейшего человека.

— Научное общество не отвергает эволюционное учение. Это главное, — провокационно заметил он.

— Действительно, это главное. В этом плане по крайней мере они играют честно. Однако я не желаю больше иметь с ними дело. Тем более что мне доверили новую ответственную должность. Я теперь советник Комиссии по разработке школьных программ, а это дело требует полнейшей самоотдачи. — Он взглянул на часы и изобразил удивление. — На этом я вынужден покинуть вас, меня ждет важное собрание.

Он поднялся. Осмонд отметил, что стоя он выглядит еще более высоким, чем когда сидел. Профессор Матиоле поправил свой галстук, застегнул пиджак и проводил Питера Осмонда к двери.

— Для меня была большая честь встретиться с вами, профессор Осмонд.

Кичливое выражение его лица полностью опровергало эти вежливые слова. Осмонд пожал пухлую руку ученого и отправился в «Мюзеум», говоря себе, что он мог бы расспрашивать этого типа десять часов подряд и так и не узнать, каковы же его взгляды на самом деле.

Научное общество помещалось в современном пятиэтажном здании из стекла и бетона на бульваре Сен-Мишель, в двух шагах от Люксембургского сада. В вестибюле за просторными стойками светлого дерева сотрудницы в форменном платье галочками отмечали фамилии в списке приглашенных. В фойе другие сотрудницы разносили подносы с бокалами шампанского и печеньем. Мужчины в пиджаках и элегантные парижанки в жемчужных колье непринужденно вели светские беседы. В своих бермудах и майке «Ноу лого» Питер Осмонд чувствовал себя не в своей тарелке. По правде сказать, он выглядел арканзасским фермером, который, возвращаясь с работы, случайно забрел на светский коктейль. Присутствующие, если не считать нескольких женщин с понимающими улыбками, выказывали хорошее воспитание и делали вид, что не замечают его нелепого наряда. А он думал, что приглашение Лоранс не было разумной идеей. Однако он довольно быстро смирился со своим положением эксцентрика и завладел бокалом шампанского, который ему любезно предложила девушка в форменном платье. А вот чего Питер Осмонд явно не подозревал и что ему одному пришло в голову потом: все эти гости собрались здесь исключительно ради этой маленькой вечеринки.

Пока у его спутницы брал интервью какой-то журналист, он прошелся по залу. Информационные афиши напоминали о различных коллоквиумах, организованных Научным обществом. Под фотографиями ученых с преисполненными важности взглядами в нескольких словах сообщалось, что некоторые коллоквиумы проходят под эгидой ЮНЕСКО или ООН, а иногда даже под высоким патронажем президента Французской республики. На фотографиях политические мужи отличались уверенным, самодовольным видом, который замечательно скрывал полное непонимание того, во что они ввязались.

Осмонд вспомнил Ива Матиоле. Он позволил ввести себя в заблуждение? Вряд ли. Решительно — этот француз не внушал доверия. Еще Осмонд заметил на отворотах костюмов служащих женщин и афишах презентации зеленый с красным логотип компании «Оливер». Было ясно, что эта большая фармацевтическая компания финансировала вечер. Это ему что-то напоминает? Он быстро порылся в памяти: Годовски в амфитеатре Вернике. По его словам можно было понять, что союз компании и Научного общества не был гарантией ни прозрачности, ни объективности. Этот Годовски, возможно, преувеличивал, но он очень хорошо осведомлен. Питер дал себе слово еще раз поговорить с ним… если полиция разрешит.

Он пробрался сквозь толпу, теснившуюся около бара, и сумел-таки убедить нанятого по этому случаю официанта с бандитской физиономией, что он приглашенный и тоже заслуживает бокала шампанского. Официант окинул его скептическим взглядом и нехотя протянул бокал. В конечном счете, решил Осмонд, возвращаясь в зал, вечер забавный. Он открыл в себе сходство с энтомологом, внимательно разглядывающим различных насекомых. Вон тот невысокий мужчина, дородный и лысый, напоминает жука-навозника, а та высокая дама в вечернем платье, что вежливо слушает его, — стрекозу. Или, скорее, богомола — у нее хищная улыбка. А вон тот, худой, с живыми глазами под огромными очками, настоящий муравей…

Но довольно скоро это занятие ему надоело, и он прошел в угол, где собрались почетные гости и где Лоранс Эмбер, восхитительная в своем платье от Шанель, под прицелом камер отвечала на вопросы уже другого журналиста.

— Итак, вы утверждаете, что эволюция происходит по внутренней логике, целесообразно?

— Было бы справедливее сказать, что, если эволюция происходит по внутренней логике, целесообразность зависит от каждого. В своей последней книге я раскрываю, в какой последовательности меняется живое, и это — начиная с эмбриональной стадии. Если человек достигает этой стадии сложности, это не может быть только результатом случайности и естественной селекции. Приспособление к окружающей среде не объясняет всего.

— Эти гипотезы перекликаются с более свежими теориями, которые группируются под определением «разумный замысел»?

Кажется, вопрос поставил Лоранс в затруднение.

— Хорошо… За этим выражением кроется многое. Я в данном случае предпочитаю подтвердить, что мои слова иногда используют для того, чтобы поддержать тезисы, которые ничего общего не имеют с моими исследованиями.

— Согласен, но вы печатались в некоторых духовных журналах, таких как «Параллели»…

Она резко оборвала его:

— Ну и что? Я не имею на это права? «Параллели» — журнал не научный… Другие делали это до меня и не встретили порицания…

— Но что вы думаете о критиках, которые обвиняют вас в том, что в своих убеждениях вы выдвигаете на первый план религиозность, в то время как наука должна быть полностью нейтральной?

Лоранс Эмбер раздраженно вздохнула. Улыбка медленно сошла с ее губ.

— Сожалею, но должна ответить, что нейтралитета в науке не существует. Это миф, в который большинство ученых систематически верят, чтобы лучше оправдать свою безответственность и свою слепоту. Разве нейтрален факт поощрения ядерной индустрии или клонирования человека? Мы не можем ручаться невесть за что под предлогом, что это движет науку! Эти ученые считают себя нейтральными, в то время как они играют лишь роль лоббистов, которые извлекают выгоду из своих опытов. Это лицемерие в чистом виде!

— Но Научное общество, в котором вы фигура символическая, получает поддержку от такой компании, как «Оливер», разве не так?

— Да, и мы этого не скрываем. Тем не менее обращаю ваше внимание на то, что мы абсолютно независимы. Мы не обязаны отчитываться перед руководителями «Оливера». Они не вмешиваются в наши исследования, и здесь я отдаю им должное.

Осмонд улыбнулся: Лоранс явно не осознает двусмысленность своих слов. Она порицала официальных ученых и их мнимую беспристрастность, одновременно подчеркивая свою ту самую объективность, чтобы поставить себя под защиту могущественного спонсора. Но этот вопрос так же стар, как и сама наука, и он наверняка не будет разрешен в этот вечер.

Американец еще немного побродил в толпе. Первое имя в афише вечера еще, наверное, ответит на бесчисленные вопросы приглашенных. Осмонд задержался около высокой витрины, где на видном месте стояли книги Мишеля Делма, Хо Ван Ксана и Лоранс Эмбер. Он полистал книгу Делма, и у него кольнуло в сердце при виде фотографии на задней обложке: его старый учитель в безупречной бабочке, улыбающийся и воодушевленный, словно молодой ученый, бодро выходит с факультета… Человек, которому он обязан всем, его духовный отец…

Он поднял голову: какая-то дама, прекрасная во всех отношениях, украдкой следила за ним, словно подозревала, что он хочет украсть книгу. Скорее из раздражения, он положил книжку на место, повернулся к бестактной даме и, скорчив ей гримасу, высунул язык, совсем как Эйнштейн на известной фотографии. Бедняжка вытаращила глаза, как курица-несушка и, кудахтая, отошла подальше.

Оскорбление, нанесенное буржуазной даме, немного утешило сердце Питера, и он вдруг отметил один неопровержимый факт: из трех авторов выставленных на витрине книг двое совсем недавно умерли насильственной смертью. Это не было суеверием, но в том, что Лоранс Эмбер оказалась в компании с этими ушедшими из жизни людьми, было что-то леденящее.

К счастью, в эту минуту подошла Эмбер. Явно довольная всеобщим вниманием, она буквально сияла.

— Я вижу, ты успел познакомиться с лучшими источниками! — воскликнула она, громко рассмеявшись.

Ее эйфория явно объяснялась как шампанским, так и общением с прессой. Осмонд счел разумным не охлаждать ее энтузиазма тем, что, возможно, было просто глупым предчувствием.

— Так вот, — поддразнил он ее, пожимая плечами, — если ты подаришь мне свою книгу, обещаю прочесть ее до конца…

— Но я и так собиралась! Знаешь, она уже получила благожелательный отзыв в «Новом обозревателе» и в «Экспрессе»? И даже была рецензия в «Монд»!

— Годовски должен быть доволен…

— О, Годовски… Если бы ты знала, насколько мне наплевать на него… Что он воображает себе, этот предвестник несчастья? Что я жертвую сотнями человеческих эмбрионов, дабы соответствовать неприкосновенным критериям репродуктивных экспериментов?

Осмонд предпочел оставить свои аргументы до другого случая. Он улыбнулся;

— Согласно ему, эволюция имеет единственный смысл; твой пупок.

— Правда? Главное, у него не слишком изысканный запас слов. Он поносит тебя еще за… как это слово… за ханжество!

— Узнаю его…

Лоранс взяла два бокала шампанского. С радостным видом подняла свой.

— За что пьем? — хитро спросила она.

Осмонда охватили воспоминания. Когда-то они часто чокались за их любовь, и совершенно очевидно, что тогда они, пожалуй, считали это незыблемым и вечным. Потом, как и всё на Земле, это ушло в небытие…

— За науку? — предложил Осмонд тост нейтральный, благоразумный и очень профессиональный.

— Пусть… — согласилась она. — Это не слишком романтично, но по крайней мере в этом у нас нет разногласий.

— Yes… Потому что насчет внутренней логики эмбриона…

— Я знаю, — сказала Лоранс, поднимая глаза к небу, — ты не веришь ни во что, ты довольствуешься тем, что рассматриваешь факты, не задумываясь о последствиях…

Осмонд подумал, что их разговор неизбежно скатится к большому теоретическому спору, как всегда случается, когда ученый встречает коллегу. Он не хотел полемизировать, но все же не мог оставить без ответа подобные слова! Внезапно он весь предался спору, и хрустальные люстры, элегантные платья и подносы с печеньем перестали для него существовать.

— Я задумываюсь о последствиях, Лоранс, как и все… Но, право, я не вижу, что Бог сотворил в этой истории! Что, в конце концов, хочешь ты доказать? Химическую формулу божества? Сколько атомов водорода и сколько атомов углерода?

— Питер, не будь дураком! Можно подумать, что я слышу Годовски! По его понятиям мы то ли неудовлетворенные, то ли выжившие из ума старики. И даже агенты американского империализма, как ты!

— My God! — с негодованием воскликнул Осмонд.

— Не рассуждай о том, в чем не разбираешься, — подтрунила над ним Лоранс. Неожиданно она помрачнела. На ее лицо легло выражение тайной боли. — Я думаю, ты не оцениваешь трудности, с которыми я сталкиваюсь ежедневно. Постоянная борьба, чтобы добиться кредитов и опубликовать результаты своих работ… При той важности, какую это означает для моих программ по исследованию изменяющихся свойств генома человека… И все из-за того, что такие, как Годовски, выставляют меня фантазеркой или, еще хуже, невеждой. Откровенно говоря, когда их слушаешь, то говоришь себе, что обскурантизм[53] сменил поле деятельности. Сегодня ученые заняли место инквизиторов и приговаривают всех тех, кто думает не точно так же, как они: верующий ученый — шарлатан, и точка. Подумай сам, как бы на меня накинулись, будь я буддисткой?

Осмонд посмотрел на свою подругу и почувствовал ее смятение; никогда он не рассматривал проблему под этим углом.

Увлеченные разговором, они пришли теперь в темный зал, где демонстрировали 3D-анимации Большого Взрыва и также воспроизведение взрыва какой-то сверхновой звезды. Осмонд оглянулся, убеждаясь, что никто их не подслушивает, и понизил голос.

— Но что отвечаешь ты Годовски, когда он утверждает, что во время ваших коллоквиумов вы представляетесь не Научным обществом, а прячетесь за «Оливером»?

Глаза Лоранс Эмбер вспыхнули гневом.

— Ты явно считаешь, что участники наших собраний приходят, не понимая, куда идут? Мы собираем более десяти тысяч человек во время наших дебатов. Нельзя так ошибаться в людях! И мы ставим себе в заслугу, что приглашаем ученых, которые совершенно не разделяют наши идеи. Ученых, как ты, если тебе угодно…

— У меня достаточно врагов такого толка в Соединенных Штатах… Но это говорит не один Годовски. Есть еще и биохимик Ив Матиоле.

— Матиоле? — воскликнула Лоранс Эмбер. — Но он пришел по доброй воле! И в проспекте презентации коллоквиума, на котором он выступил. Научное общество было обозначено без всяких сокращений. Он или лгун, или тупица.

Осмонд словно снова увидел этого представительного мужчину; он мог быть кем угодно, но только не тупицей.

Лоранс повела друга в главный зал, где публика уже начинала редеть.

— Пойдем, я познакомлю тебя с вице-президентом Общества Жаком Руайе.

Осмонд уже видел приближающегося к ним невысокого мужчину лет пятидесяти с радостным красным лицом. Еще один тип с внешностью агента безопасности и ненамного более живым умом. Это для американца было уже слишком.

— О нет, продолжим вечер где-нибудь в другом месте! — воскликнул он, беря Лоранс за руку. — Здесь я чувствую себя чужаком!

На первом этаже галереи минералогии, полностью безлюдной в этот час, Леопольдина увидела витрины, в которых десятки алмазов блестели в полумраке, как звезды на небе. Под мягким направленным светом камни сверкали чистотой и неуловимым изяществом. Лежа на бархатных подушечках гранатового и темно-синего цвета, они напоминали росинки.

Буквально околдованная, Леопольдина созерцала это великолепие, так изящно оформленное. Она чувствовала себя маленькой девочкой, ослепленной видом сокровищ, рожденных из минеральной росы, ведь каждый алмаз являл собою своеобразную иллюстрацию того, что земля породила самое изысканное.

Обогнув одну витрину, она неожиданно оказалась перед сверкающим платьем и буквально вытаращила глаза. Это было настолько красиво, что казалось нереальным; длинное платье, украшенное маленькими разноцветными алмазами, словно плетенное на коклюшках кружево, изящное и сияющее. Леопольдина долго не могла оторваться от этого зрелища. Она никогда ничего не видела столь прекрасного.

— Вам нравится это платье?

К шоку, который поразил ее при виде этой красоты, прибавился шок при звуке голоса, донесшегося из темноты, голоса, который заставил ее задрожать. В рассеянном свете показалось лицо Иоганна Кирхера. Какое-то время они вместе полюбовались смешением фибры[54] и камней.

— Оно великолепно, не правда ли?

— Да. Прекрасно. Откуда оно?

Кирхер не ответил. В тишине слышно было их дыхание. Леопольдина чувствовала взгляд Кирхера и наконец нашла в себе силы тоже посмотреть на него. Она была словно в тумане. Они долго стояли лицом к лицу, не говоря ни слова.

Иоганн Кирхер достал из кармана ключ и открыл витрину. Леопольдина поняла, что он собирается сделать. Она не хотела этого, но в то же время тем более не хотела противиться воле этого мужчины, который уже снял платье с манекена и протянул ей.

— Доставьте мне удовольствие, — сказал он ласково. — Наденьте его, прошу. Мне так хотелось бы увидеть его на вас.

Леопольдина взяла платье кончиками пальцев, боясь, что оно вдруг рассеется как сон. Она не могла опомниться от того, что держит это чудо в своих руках. Кирхер дотронулся до ее плеча:

— Прошу вас, Леопольдина.

В полной растерянности она поискала глазами затененный уголок. Она отошла туда, разделась и облачилась в светящуюся ткань. Рядом с ней глубоко и тяжело дышал Кирхер.

Двое мужчин вполголоса беседовали в зале Теодора Моно. Если судить по их виду, можно было бы поклясться, что они собирают свои личные вещи, чтобы покинуть это место. Именно тем и занимались Питер Осмонд и отец Маньяни. Но, разбирая и раскладывая свои записи, сделанные в процессе исследований, они еще и вырабатывали настоящий план битвы.

— Я знаю немного больше об этом Иве Матиоле, — проговорил священник. — Он учился в Соединенных Штатах, если точно — в Остинском университете в Техасе. Был блестящим студентом.

— А потом?

— Окончил лучшим из своего выпуска семьдесят девятого года, несколько лет преподавал в Остине, потом, в восемьдесят восьмом, вернулся во Францию. Был назначен на должность сначала в Монпелье, потом, в девяносто втором году, в Лионе. С девяносто пятого преподавал в Париже, в Дофине. А потом он утратил свой престиж в университетской среде.

— Вы на редкость хорошо осведомлены, Марчелло.

Священник скромно улыбнулся.

— Мы имеем доступ ко многим источникам. Скажем так: сотрудничество между Ватиканом и французским государством оказалось эффективным.

— И тем не менее я не ожидал такого от вас…

— Все каналы информации ведут в Рим, Питер. В данном случае они стали для нас ценной помощью.

— Что вы хотите сказать?

— Ив Матиоле близок к одной евангелистской церкви, к храму Клер-Вуа. Эта церковь славится своими тесными связями с самыми ярыми приверженцами традиций, с протестантскими кругами, а именно с американскими.

— Of course! В восьмидесятом году Остинский университет находился в центре многих научных споров. Там некоторые ученые тоже решили оспорить в суде правомерность преподавания эволюционных теорий.

— Верно. Смута продлилась несколько лет, пока Верховный суд не вынес решение в пользу сторонников Дарвина. Но я обнаружил другое. И это наверняка вас заинтересует. — Отец Маньяни порылся в своих бумагах — в тех, что он уже разобрал, — и протянул Осмонду листок. — Взгляните, кого я отыскал среди бывших учеников Матиоле в Остине.

Осмонд застыл от удивления.

Кирхер бросился к двери, которую открыл своим магнитным пропуском, и вместе с Осмондом и Леопольдиной быстро прошел через длинные коридоры старого павильона, заполненные чучелами мелких млекопитающих и грызунов, лесных мышей и лис — в естественных позах или стоящих на задних лапах, с оскаленными, блестящими зубами пастями. Немного поодаль в тусклом, падающем из окна свете видны были десятки чучел птице разноцветными оперениями и распущенными крыльями.

Среди этой застывшей фауны в тусклом свете стояла в белом халате, словно призрак, Лоранс Эмбер. Убийца скрестил ей руки и поставил тело на прозрачную подставку с металлической подпоркой. Лицо Лоранс было ужасающе невыразительно.

К блузе была пришпилена бирка, похожая на ту, что Осмонд снял с трупа Аниты Эльбер. Но на этот раз на ней была надпись, два слова, написанные большими буквами:

— Итак, вы провели весь день в библиотеке? — спросил лейтенант Коммерсон Иоганна Кирхера.

— Да. Вы хотите знать, есть ли у меня свидетели? — с раздражением спросил главный хранитель.

Полицейский был удивлен его агрессивным гоном. Он счел необходимым объяснить:

— Полно, мсье Кирхер. Я просто веду расследование.

Его слова сопроводил оглушительный раскат грома. Началась гроза. Группа уголовной полиции примчалась на место происшествия и, как всегда, вынуждена была убедиться, что прибыла слишком поздно. Комиссар Руссель шагал взад и вперед по немного душному читальному залу, где производилось дознание, разгневанный всем и ничем разом, главным образом самим собой, тем, что он не сумел положить конец этой серии убийств, хотя и наводнил «Мюзеум» полицейскими в штатском. Как можно было перетаскивать трупы под носом стражей порядка так, чтобы остаться никем не замеченным? Это был вызов здравому смыслу. К тому времени как обнаружили тело Лоранс Эмбер, большинство посетителей уже покинули сад. Следовательно, убийца смог установить тело у окна при относительном безлюдье. И все же какая смелость! Чтобы выполнить это, он должен был бы прятаться, воспользоваться инструментами, столом… Впрочем…

Комиссар Руссель обратился к шефу бригады криминальной полиции:

— Барнье, вы можете объяснить мне, как этот сумасшедший сделал такое?

— По правде сказать, комиссар, сработано умело. Убийца воспользовался сложным методом изготовления чучел. Выпотрошив тело, он сохранил его форму с помощью полиуретана, потом заполнил пустоты пенистым полистиролом, зашил тело и закрепил все с помощью синтетической смолы. К ней он добавил очень сильный отвердитель, чтобы быстро добиться полимеризации. Этот синтетический полистирол затвердевает меньше чем через час. Таким образом убийца сумел подготовить тело и быстро перетащить его без всяких помощников. Тщательная работка.

— Спасибо за лестную оценку его труда. Когда я поймаю этого негодяя, то передам ему ваши поздравления. Ну а остальное?

Барнье недоумевающе посмотрел на Русселя. Он уже тоже потерял голову?

— Что — остальное, комиссар?

— То, что оставалось от тела, черт возьми! Где это?

— Вы хотите сказать — внутренности и…

— Да, но давайте без подробностей…

— Понятия не имею. Мы ищем.

Комиссар Руссель в ярости взмахнул рукой. Ищут… Он четыре дня только это и делает… Допрашивает людей, которые ничего не видели, ищет невидимые улики… Начальство ему заявило, что если он не добьется результата в самое ближайшее время, то может сдать дело. С ним такого ни разу не случалось за двадцать пять лет службы! На кон поставлена его репутация.

Лейтенант Вуазен между тем допрашивал Питера Осмонда. Американец отвечал на его вопросы односложно. Да, он хорошо знал Лоранс Эмбер. Да, он расстался с ней этим утром, около восьми часов. Нет, у него нет ни малейших предположений, кто убийца. Да, у него есть алиби, отец Маньяни может засвидетельствовать, что они почти весь день провели в разговорах в зале Теодора Моне. Он упомянул мимоходом о стычке между Лоранс Эмбер и Серваном. Но когда обнаружили тело Лоранс Эмбер, Сервана видели в другом конце «Мюзеума», около галереи геологии, и это в какой-то мере отметало подозрения.

— Приведите ко мне этого Сервана! — крикнул комиссар Руссель. — Я хочу сам допросить его. Что же касается вас, профессор Осмонд, то попрошу вас пока оставаться в пределах досягаемости французской юстиции!

Американский ученый поднял голову:

— Простите?

— Не хочу вас обязывать, — продолжил комиссар, — но я отмечаю, что преступления следуют одно за другим с тех пор, как вы приехали в «Мюзеум». Вы не будете отрицать, что такое совпадение заставляет задуматься.

Питер Осмонд рывком вскочил и закричал:

— What are you saying, bastard?[56] Вы считаете меня способным на такое?

— Спокойно! — крикнул Руссель. — Мы продолжим этот разговор в моем кабинете!

Стиснув кулаки, Осмонд взял себя в руки, глубоко вздохнул и пронзил комиссара взглядом. Потом ударом ноги открыл дверь и вышел из комнаты, оттолкнув встревоженного криком полицейского в форме.

Леопольдина и Осмонд бесцельно бродили по мокрым улицам. Тихо и печально Осмонд рассказывал о своей страсти к юной и безумно влюбленной в него диссертантке Лоранс Эмбер. Он перебирал обрывки воспоминаний, словно самородки, которые навсегда перестали блестеть и превратились в простые камни. О прогулке в Версаль, о пикнике на Мосту искусств, о том, как она слушала его, поддразнивая, положив голову ему на плечо… Он не упомянул ни о последней ночи, ни о тяжелом предчувствии, которое возникло у него в Научном обществе. Но в эту минуту его охватила глубокая ностальгия, смешанная с яростью, и он замолчал. Питер смотрел на фасады домов на берегу Сены, которые еще несколько дней назад находил столь романтичными, и, опершись на парапет, смотрел на реку, которая текла, безразличная к времени и к трагедиям.

Леопольдина положила руку на его плечо.

— О чем выдумаете? Скажите мне, Питер…

Он медленно повернулся к ней и прижал ее к себе. Он чувствовал потребность обнять кого-то просто для того, чтобы ощутить себя менее одиноким. Чтобы абсурдность жизни показалась ему менее безоговорочной. Смущенная Леопольдина не отстранилась. Потом, почувствовав, что Осмонд немного расслабился, тихонько похлопала его по спине. Она не была уверена, но дрожь Питера очень напоминала рыдания.

— Пойдемте, выпейте что-нибудь горячее. Вам станет легче.

Леопольдина толкнула дверь своей квартиры. Было бы слишком жестоко оставить американца одного в парижской ночи. Она усадила его в комнате, а Тит тем временем мяуканьем выражал свое недовольство ее опозданием. Возвращение к мелким домашним заботам было, в конце концов, лучшим способом немного отрешиться от ужасных событий, которые они пережили за последние дни.

— Хотите кофе?

— А у тебя не найдется немного виски? — спросил Осмонд. — Мне, думаю, необходимо… немного подзавести мой механизм.

— Тонизирующий напиток? Сейчас.

Леопольдина порылась в шкафчике и достала бутылку рома. Этого было бы вполне достаточно, чтобы прогнать заботы, как говорил Алекс. Она налила Осмонду на дно стакана, он залпом выпил. Вторую порцию постигла та же участь. Только после третьей порции Осмонд пришел в себя и немного расслабился. Его взгляд все еще был блуждающим, но голова уже работала хорошо. Он начал рассуждать вслух:

— А что за человек, по-твоему, этот Серван?

Леопольдина ненадолго задумалась. Она искала наиболее подходящее определение и нашла только одно:

— Сумасшедший.

И она всем понятным жестом покрутила пальцем у виска.

— Ты видела его лабораторию?

— Да. И до сих пор не могу забыть этот мой визит.

— И на что она похожа?

— Настоящий бордель! Грязь, затхлый воздух, окна побиты, всюду разбросаны книги…

Леопольдина вдруг запнулась: она в эту минуту вспомнила нечто важное… Томик Ньютона! Она забыла его в кабинете профессора Флорю! Завтра надо обязательно его забрать!

А Осмонд продолжил свою мысль:

— А оборудование у него новое?

— Последние модели. Все новехонькое.

— А между тем он не финансируется «Мюзеумом», как сказал мне… Тогда откуда у него средства?

— От частных институтов, я полагаю…

— Да, но от каких? Я хотел бы также узнать о роли компании «Оливер» в Научном обществе…

— У вас уже есть какие-то мысли по этому поводу?

— Да, но мне нужно подтверждение. Я хотел бы, чтобы завтра утром ты нанесла визит руководителям «Оливера», чтобы официально узнать их мотивации. Если Тоби Паркер вложил деньги в это Общество, то у него были основания.

Леопольдина подняла брови.

— Но как я должна буду объяснить им свой визит?

— Well… Ты хранительница «Мюзеума» и готовишь докладную записку о спонсорстве науки. Когда речь заходит о том, что о них заговорят, дарители никогда не говорят «нет». Но избегай упоминать мое имя, это может настропалить… нет, насторожить их!

Леопольдина улыбнулась, отхлебнула глоток чаю, который она приготовила для себя.

— Я попробую добиться встречи, но боюсь столкнуться с теми же трудностями, что и с Серваном.

— Поверь мне, — сказал Осмонд, опустошая очередной стакан рома. — Эти большие компании нуждаются в связях и никогда не упускают случая. Все пройдет хорошо.

Леопольдина покачала головой, потом нахмурилась, словно воспоминание о встрече с Серваном покоробило ее.

— Но я хотела спросить вас вот о чем: над чем он работает, этот Серван? Никто ведь не принимает его всерьез.

— О, он изучает размеры мозга… Старый миф. Еще расистские теоретики девятнадцатого века считали, что существует связь между величиной мозга и интеллектом человека. Не говоря уже об опытах нацистов… Но все эти глупости уже давно отвергнуты. Что он надеется доказать?

— Генетическое подтверждение социальной иерархии? — рискнула предположить Леопольдина, которая теперь сидела на полу, упершись подбородком в колени.

— Доказать, что некоторые созданы для того, чтобы повелевать, а другие — подчиняться… Снова старая история… С тех пор как Дарвин высказал свои мысли о естественной селекции, ученые захотели воспользоваться ими, чтобы применить к человеческому обществу. К примеру, его собственный племянник, Франсис Гальтон,[57] ратовал за селекцию людей согласно их биологическим способностям. И даже в двадцатом веке лауреат Нобелевской премии по медицине Макфарлен Бернет[58] считал, что преступность обусловлена генетически и нужно заблаговременно изолировать всех тех, кто рискует стать преступником.

— Но это чудовищно! И ему дали Нобелевскую премию?

— Да… Поначалу люди такого толка действительно занимаются наукой. Но стоит им получить Нобелевскую премию, как они ударяются в философию. И тогда…

Осмонд широко развел руки, как бы очерчивая пределы глупости в ее бесконечной глубине.

— Но ведь вы, Питер, тоже философ… Когда вы выступаете против этих креационистов в Соединенных Штатах, вы должны им противопоставить философские аргументы.

— Скорее, псевдофилософские… — вздохнул Осмонд, окончательно завладевая бутылкой рома. — Но верно, ты права, наука не может обойтись без метафизических рассуждений. — Он снова наполнил стакан и теперь смаковал напиток. — Если хочешь знать мое мнение, то в деле, которое касается нас, мы целиком увязли в философии. Или, если быть более точным, в бреде человека, который считает себя философом…

— Выдумаете…

— Взгляни на факты: Хо Ван Ксан, Мишель Делма, Доране Эмбер — все трое ученые, но и все трое — верующие. Это не случайное совпадение.

— А Анита Эльбер? А Алан?

— Здесь у меня пока нет ответа. Но я убежден, искать надо в сфере метафизического спора, который кончился плохо. Или же…

— Или?

Леопольдина внимательно слушала Питера Осмонда. Тусклый свет лампы под абажуром освещал лицо американца в этом мистическом полумраке.

— Спора на религиозной почве.

Леопольдина глубоко задумалась над этими словами. Черт возьми, все-таки Франция двадцать первого века… Уже не убивают больше во имя Бога… Во всяком случае, в «Мюзеуме»… Она отказывалась верить в это… И все же… Все случилось так, словно под эгидой учреждения, где царит порядок, где соблюдаются самые строгие правила научных исследований, развертывалась какая-то подпольная жизнь, тревожная, наполненная демонами и странными идеями…

— Подпольная жизнь, — пробормотана она.

Осмонд взглянул на нее:

— Что ты хочешь сказать?

— «Подпольная жизнь»… почему?

Питер рывком вскочил. Истинный ученый, эмпирик вдруг взял верх над человеком, подавленным обуревающими его сомнениями.

— Леопольдина, вот, может быть, ответ на наши вопросы! Все было перед нами, достаточно было посмотреть!

Она недоуменно широко открыла глаза. Какая муха его укусила?

— Подвалы! Ведь в «Мюзеуме» много подвалов, разве не так?

Потерев рукой подбородок, Леопольдина обдумывала его слова.

— Действительно. Кажется, в начале восьмидесятых годов, когда строили Зоологический музей, вскрыли какие-то галереи под эспланадой. Но это подземное сплетение — как спрут, там легко затеряться. В тридцатых годах там обнаружили труп одного ученого, Виктора Жакмона,[59] умершего в незапамятные времена.

— Как это могло случиться?

— Виктор Жакмон умер во время миссии в Бомбей в тысяча восемьсот тридцать втором году. Его тело было перевезено в ящике в «Мюзеум» в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Ящик, как это часто случается, где-то поставили и забыли о нем… а потом случайно обнаружили через пятьдесят лет. Жакмон был предан земле под Большой галереей, с почестями.

Потрясенный Питер Осмонд слушал, как молодая женщина объясняет это невероятное событие как нечто вполне естественное. Ох уж эти французы… Они могут потерять свои штаны, и это их не покоробит… настолько они ни во что не ставят собственный престиж. Но Осмонд отмел эти очень ненаучные антропологические размышления.

— Надо посмотреть планы «Мюзеума» времени сооружения Зоологического музея. Ты можешь достать их? Прямо сейчас?

Как обычно бывало у Осмонда, все должно было свершаться в минуту. Но Леопольдине не нравилось, что ею так командуют. Она встала и умиротворяюще махнула рукой:

— Послушай…

Осмонд поднял брови и улыбнулся:

— Теперь и ты мне тыкаешь?

Чтобы скрыть свое явное смущение, которое окрасило ее щеки, Леопольдина принялась собирать со стола посуду.

— Я думаю, что мы уже можем говорить друг другу «ты»… Впрочем, я предпочитаю… Ладно, что касается планов, завтра посмотрю, что я смогу сделать. Сначала схожу в офис компании «Оливер», а потом со свежей головой займусь планами. А пока нам, быть может, хорошо бы немного поспать, ты так не думаешь?

Какое-то время они пребывали в смятении, ведь, в конце концов, они были двумя незнакомцами, оказавшимися в тесной парижской квартирке. Но если Питер и был смущен, он не показал этого. Леопольдина тоже старалась скрыть замешательство.

Он разрядил атмосферу, указав на диван:

— Я могу лечь здесь? Если это тебя не побеспокоит…

— Хорошо. Я принесу тебе одеяло…

Осмонд снова сел и откинулся на спинку дивана. Его снова охватили дурные предчувствия. Пожалуй, ему лучше не слишком часто показываться в своей гостинице. Плохие случайности так стремительно нарастают.

Именно это в полной мере доказал грядущий день.

Поиски полиции на этот раз увенчались успехом: останки уважаемого биолога Лоранс Эмбер, оскверненной после смерти, были найдены на следующее утро. С прискорбием следует добавить, что их обнаружили в месте, которое обычно называют «выгребной ямой»: огромный металлический куб пять на три метра, находящийся на лужайке «Мюзеума», на хозяйственном участке, приблизительно в трехстах метрах от галереи геологии и административных корпусов. Это, безусловно, самое зловещее место на территории «Мюзеума» использовалось натуралистами для подготовки костей животных к дальнейшей работе. Вместо того чтобы применить шлифовальные или какие-то химические материалы, предназначенные для разрушения мягких тканей (способы, могущие повредить деликатную структуру кости), зоологи доверяли эту работу легиону червей, которые справлялись буквально за несколько дней. И оставалось только собрать скелет и восстановить его в лаборатории, чтобы получить великолепный образец.

Несмотря на относительную изолированность и, как считалось, закрытость этого сооружения, зловонный запах навел полицейских на след. Один из них толкнул тяжелую стальную дверь и сразу увидел синий мешок для мусора, в котором лежали внутренние органы. У полицейского хватило духу бегло оглядеть их, прежде чем он выскочил оттуда и его обильно вырвало. Зная, что за последние недели ни одно животное не готовилось к изготовлению чучела, полиция без труда пришла к мысли о связи между смертью Лоранс Эмбер и обнаруженными останками.

Кроме чисто патологического аспекта содеянного, следователи вынуждены были признать, что убийца демонстрировал беспрецедентное в практике уголовной полиции презрение к человеческой жизни. Не было бы преувеличением сказать, что они имели дело с монстром.

Силы правопорядка попытались скрыть эту новую деталь от многочисленных специальных корреспондентов, которые теперь день и ночь сменяли друг друга на подступах к Национальному музею естественной истории. Но, как и опасались, новость облетела редакции уже через несколько минут после зловещей находки. Тринадцатичасовой выпуск телевизионных новостей собирались начать именно с этого неожиданного поворота в деле о музейном убийце.

Автобус долго простоял в пробке, и Леопольдина уже бегом влетела в логово профессора Флорю. Тот наливал себе первую чашечку кофе. Всерьез озадаченный, он посмотрел на молодую женщину, которая, задыхаясь, вырисовывала руками нечто вроде прямоугольника.

— Итак, милая Леопольдина, вы освоили обезьяний язык? Очень интересная инициатива! Обучение глухонемых наукам действительно слабое место в «Мюзеуме».

Леопольдина махнула рукой и, немного отдышавшись, с трудом выговорила;

— Книга… Ньютона… забыла… здесь… не видели?

Немного ошарашенный этой бессвязной речью, профессор Флорю пригласил Леопольдину сесть и освободил стул, конечно же, заваленный бумагами и кляссерами.

— Отдохните минутку, Леопольдина. Вы выглядите утомленной… А знаете, я определил, как называется цветок, что был на шляпе королевы Англии! Не без труда мне далось это… Она может похвастаться тем, что заставила меня поработать, эта славная дама… Куда я подевал эту бумагу? — проворчал он. — Я же положил ее рядом… вместе с письмом того господина… Ну вот тут… А-а, вот она!

Леопольдина постепенно приходила в себя. Она смотрела теперь на море бумаг, которые лежали перед ее глазами, и думала, где сейчас может прятаться предмет ее вожделения. Она уже почти отступилась от своей затеи, когда старый профессор поднял знаменитый отчет о деятельности «Мюзеума» в 1979 году и вытащил листик, прикрепленный к письму канцелярской скрепкой. Леопольдина вытаращила глаза: под письмом лежал томик Ньютона! Она схватила его с радостным криком.

Профессор Флорю надел очки, оценив ее возглас как дань уважения его таланту ботаника.

— Спасибо, милая Леопольдина… Это Corrigiola litoralis, еще ее называют корригиолой песчаной, это вьющееся растение из семейства гвоздичных…

Леопольдина чмокнула профессора в щеку, и тот с улыбкой проворчал;

— Знаете, это не так уж и трудно было… По правде сказать, даже довольно просто… Достаточно было…

Но Леопольдина уже выскочила на лестницу.

Явно измученный, профессор Франсуа Серван сидел на стуле выпрямившись, скрестив руки, полный негодования. Комиссар Руссель и лейтенант Коммерсон кружили вокруг него, словно желая понять, как велико сопротивление, в преодолении которого ни одному из них пока не удалось продвинуться ни на йоту. С самого утра, когда его вызвали в полицейский комиссариат квартала Мобер, ученый противопоставлял им лишь свое ледяное презрение.

— Вы знаете, что Лоранс Эмбер подала на вас жалобу в Наблюдательный совет? Она обвиняла вас в том, что вы мешаете нормальной работе ее отдела. Она также требовала права ознакомиться с вашими опытами.

Не отрывая взгляда от стенной панели перед ним. Серван соблаговолил бросить несколько фраз;

— Мне решительно плевать на это. Все, что исходило от Лоранс Эмбер, меня абсолютно не интересовало. Я никак не был связан с ней и при этом прекрасно себя чувствовал.

Лейтенант Коммерсон решил внести в разговор свою лепту;

— Однако один свидетель сказал, что застал вас в разгар вашей перебранки с мадам Эмбер, это было накануне ее смерти.

— Американец, я полагаю… Ну и что это доказывает? Особенно при том, что они были близко знакомы… Не исключено, что даже спали…

— Вы не можете отрицать, Серван, что мадам Эмбер заняла пост руководителя отдела биологии, в то время как на эту должность рассчитывали вы. А психологические травмы, как вы знаете… Вы даже попали в психиатрическую клинику…

Напоминание об этих событиях вывело Франсуа Сервана из себя, он потемневшим взглядом уставился на офицера полиции.

— Могу я попросить вас, лейтенант, кое о чем? Называйте меня «профессор». Профессор Серван. Вы лейтенант, я профессор. Благодарю вас.

Руссель счел нужным вмешаться:

— Согласны, профессор. Но между вами была некая вражда. Это всем известно.

На этот раз Серван счел за лучшее внести уточнения:

— И что? В течение многих лет мои исследования финансировались главным образом частными фондами. Знайте, что я имею особый статус: официально я не числюсь в штате «Мюзеума». У меня еще есть административные связи с институтом, но я не принадлежу ни к какому подразделению. И, следовательно, не зависел от Лоранс Эмбер и не поддерживал с ней больше ни малейших профессиональных отношений. Тогда зачем мне было убивать ее? Из мести? Но за что я должен был бы мстить такой дуре? Она сама достаточно подняла себя на смех своими невероятными теориями! Гармоничное притяжение! Если уж на то пошло, обвините меня и в том, что я толкнул служителя, этого дебила, в клетку хищников! Или запихнул этого дегенерата Делма в автоклав! Или убил старую клячу Эльбер, которая, несмотря ни на что, была одна из тех немногих, кто хоть что-то понимает в генетике! Тогда где доказательства? Тем не менее я заявляю на всякий случай, что я находился на другом конце «Мюзеума», когда обнаружили тело Эмбер. Вы можете себе представить меня, прогуливающегося по Ботаническому саду с таким огородным пугалом?

Комиссар Руссель закурил сигарету, отметив про себя, что допрос наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Контакт установлен. Теперь нужно включать магнитофон. И для начала разрядить обстановку.

— Мы ни в чем не обвиняем вас, профессор Серван. Вы приглашены сюда как свидетель.

— Счастлив узнать это.

— Знаете, мы в чем-то схожи с учеными: в своей работе мы не двигаемся вперед без доказательства.

— Этим вы обрадовали меня. Но теперь я спрашиваю: что я до сих пор делаю здесь?

— Я понимаю ваше удивление, — сказал с улыбкой Руссель, — но мы хотим прояснить некоторые темные места. Закрыть кое-какие двери, как говорится на нашем жаргоне.

— Прекрасно, если вы намереваетесь закрыть двери, позвольте мне перед этим выйти. Я должен работать.

— А в чем, собственно, заключается палеонтология мозга? — спросил лейтенант Коммерсон.

Профессор Франсуа Серван с обреченным видом глубоко вдохнул. Он явно считал недостойным в таких условиях объяснять суть своих исследований такому болвану, как этот офицер полиции. Он посмотрел на него и ответил безразличным тоном:

— Палеонтология мозга изучает соотношение между размером, структурой и степенью эволюции мозговых полушарий. Вы понимаете?

— Я думаю, что мой мозг достаточно развит, — согласно кивнул лейтенант Коммерсон.

Серван не уловил искры юмора, юмор, — что верно, то верно, не входил в число понятий, которые он воспринимал.

— Но я сомневаюсь, что ваш мозг может оценить выводы, вытекающие из моих исследований.

Молодой офицер полиции немного обиделся, а комиссар Руссель перехватил эстафету. Нужно было отстранить мелочное личное самолюбие, чтобы любой ценой не утратить контакт.

— Вы имеете в виду последствия в биологическом смысле?

— Не только. Я опираюсь на духовное осознание. Видите ли, этот… криз, который вы сейчас вызвали… стал для меня источником настоящего ослепления. Я понял в эту минуту, что я владею ключом к достижению глобального и окончательного познания человека.

— Что же это за ключ? — спросил Коммерсон, явно заинтересовавшись.

— Генетика! Генетика разрешит все вопросы, которые мы задаем себе о человеке и его эволюции. И хотя я столкнулся с враждебным отношением большей части научного сообщества, и даже с настоящим бойкотом, если судить по назначению Эмбер на пост, который по праву заслуживал я, знаю, что теперь я на подступах к решающему открытию.

Полицейские быстро переглянулись. При внешнем спокойствии Сервана его речи обнаруживали признаки того, с чем они часто встречаются, когда имеют дело с параноиками и страдающими манией величия.

— Что вы подразумеваете под «решающим открытием»? — спросил комиссар Руссель.

Серван ответил не сразу. Он окинул своих собеседников пренебрежительным взглядом и самодовольно улыбнулся. Тем не менее его пристальный взгляд и сбивчивая речь выдавали его все возрастающую нервозность и то, что его психика подверглась сильному потрясению.

— Я вижу, вы принимаете меня за сумасшедшего, но, заверяю вас, все, что я вам говорю, — чистая правда.

— Мы охотно вам верим, — сказал комиссар. — Ноя не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Но это совсем просто, — начал Серван, буквально впиваясь в них взглядом. — То, что генетика поможет создать, станет завершением эволюции в ее окончательном понимании: сверхчеловек. Сверхчеловек как конкретизация божественного процесса, как решающее проявление его всесилия. Сверхчеловек всеведущий наподобие своего Создателя! — Это пророчество встречено было глухим молчанием. Но Серван на этом не остановился: — Благодаря генетике мы сможем изменить механизмы эволюции, потом увеличить их силу. Все в наших генах, понимаете? Это материальные источники нашего сознания, нашей памяти и знаний. Вот что я испытал в своем теле во время этого криза. Я только сейчас достиг состояния предельной ясности сознания, что есть признак человека в высшей стадии развития. Ген — это ценное средоточие, в котором происходит вся эволюция. Да, эволюционный процесс во всей своей полноте. И благодаря мне мы ускорим этот процесс с невообразимой быстротой. Способности мозга будут увеличены в тысячу, в миллион раз! Поймите меня правильно: раскрытие генетического потенциала завершено. Я буду создавать гениев по заказу. И все то, что Бог задумал для человека, предстоит реализовать мне, Франсуа Сервану.

Снова наступило молчание. Ученый смотрел на полицейских с надменным видом беспредельного превосходства. Комиссар Руссель выдохнул последний завиток дыма и, нахмурившись, притушил сигарету. Лейтенант Коммерсон знал, что означает этот жест; еще один полоумный, из него ничего не выудишь.

— Спасибо, профессор, — проговорил комиссар. — Если вы нам потребуетесь еще, мы вас пригласим.

Серван высокопарным тоном произнес;

— «Изменение тел в свете и света в теле полностью соответствует законам Природы, потому что Природа будет восхищена трансмутацией».

— Исаак Ньютон… — сказал лейтенант Коммерсон.

Комиссар Руссель взглянул на своего подчиненного с удивлением, в котором сквозило уважение. Профессор Серван кивком подтвердил слова лейтенанта и с достоинством покинул кабинет.

Отец Маньяни, склонившись над блокнотами Тейяра де Шардена, осторожно пальцем листал страницы.

— Вы говорите, Леопольдина, что эти блокноты были присланы с чемоданом, а чемодан исчез? Это очень прискорбно…

— Для кого именно, святой отец?

В смятении после последнего разговора с Иоганном Кирхером, Леопольдина чувствовала потребность разобраться наконец с этими блокнотами. Отец Маньяни согласился высказать свое мнение.

Скрестив руки и чуть откинувшись на спинку стула, он глубоко задумался, созерцая потолок мансарды, в которой Леопольдина собрала все документы.

— Досадный случай для всех. И прежде всего для Церкви. Видите ли, Леопольдина, — продолжил он, разделяя каждое слово, как бы тщательно взвешивая их, — отец Тейяр де Шарден остается во многом личностью сложной для Римской курии. Тейяр был так убежден в существовании Бога, что никакие научные открытия, казалось, не смогли бы поколебать его веру. И тем не менее создается впечатление, что не все слуги нашего Господа, пожалуй, верили в его замыслы.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Леопольдина, все более заинтересовываясь.

— А то, что Тейяр де Шарден был настолько поглощен своими поисками, что в конце концов породил вокруг себя больше душевного смятения, чем мира. А ведь Церковь не любит смуты; тем более что в ту пору она еще была креационистской. И тогда она отправила Тейяра де Шардена в изгнание, в Китай. Как примерный иезуит, уважающий вышестоящих, он повиновался. Но после его смерти в пятьдесят пятом году появление его религиозных сочинений спровоцировало настоящую революцию. Представьте себе, Леопольдина: он не только полностью признавал теорию эволюции, но еще к тому же преуменьшал понятие Зла! В его глазах Зло — всего лишь следствие эволюции, а не первопричина несчастья людей!

И так как молодая женщина, казалось, не осмыслила важности этих теологических тон костей, отец Маньяни поднял брови, чтобы лучше подчеркнуть очевидное.

— Если Зла не существует, Леопольдина, зачем бы тогда Господь послал к нам Своего Сына? Чтобы искупить какие ошибки? Выходит, Его Жертва была напрасной? Значит, все доктрины Церкви надо пересмотреть! По Тейяру, не было первородного грехопадения, не было искупления. Христос — завершение эволюции. Он в каждом из нас, Он повсюду. Тогда Церковь теряет смысл своего существования… В пятидесятые годы этот новаторский демарш радикально изменил взгляд верующих на веру. Наконец они могли знать, а не слепо верить! Наука становилась вектором знания и освобождения, в том числе и для верующих. Хотела она или нет, но католическая Церковь вынуждена была признать, что с середины двадцатого века она перестает утрачивать свое влияние. Многие из числа самых ярых консерваторов возложили вину за это на Тейяра де Шардена и так и не простили его. Они говорят также, что его исследования о происхождении человека оборвали связь человечества с Богом. Они утверждают даже, что к концу жизни Тейяр де Шарден подался в своего рода примитивный пантеизм.

— Но ведь он остался верен католической Церкви…

— Конечно. Но, видите ли, если католическая Церковь любит своих святых, она недоверчиво относится к тем, кого считает мистиками. Все святые известны как таковые, и они «под контролем». Мистики, они непредсказуемы. Сама их вера делает их очень опасными в глазах церковных властей.

— В некотором роде они еретики… — вслух подумала Леопольдина.

Отец Маньяни дрожащей рукой листал блокнот.

— Еретики… Может, это слишком сильное определение… Люди, которые ставят под сомнение установленный порядок, так будет вернее. Если бы эти блокноты были опубликованы… Я не знаю, что сказать… То, что вы извлекли на свет, — настоящая бомба. Потому что, если вы говорите верно, если в этом чемодане и правда находятся останки синантропа…

Отец Маньяни выпрямился, стиснул руки и замолчал. Леопольдина заметила тогда, что распятие, которое было у него на груди, походило на его черной сутане на золотую рану.

— Я думаю, Леопольдина, что самым разумным будет спрятать эти блокноты. Пойдемте, советую вам положить их в сейф. Вряд ли кому-нибудь придет в голову искать их. А у нас будет время подумать и поискать этот чемодан.

И священник, словно успокаивая, улыбнулся ей. Она согласно кивнула. Действительно, это лучший выход.

Сначала Осмонд услышал грохот, потом большой пласт земли упал на его ноги. Он открыл один глаз и увидел, как огромный лемех механической лопаты постепенно закрывает горизонт, толкая землю в траншею. Осмонд попытался приподняться, но не смог даже шевельнуться. Хотел загородиться рукой, но та отказывалась повиноваться. Тогда, поняв замысел убийцы и то, что не сможет противостоять ему, Питер закрыл глаза и смиренно приготовился умирать. Его единственным желанием было, чтобы все кончилось быстро и без особой боли.

Но смерть не пришла.

Комиссар Руссель в двадцатый раз задал один и тот же вопрос:

— Никто не видел вас, когда вы шли к строительной площадке? Ни одного свидетеля?

Отец Маньяни сгорбился на стуле в полицейском комиссариате Мобер. Смотрел на стены с официальными объявлениями и открытками с видами природы рядом с календарем с эротическими фотографиями. И в двадцатый раз ответил «нет».

— Как вы объясняете то, что мы не обнаружили ни малейшего следа напавшего на профессора Осмонда?

— У меня нет объяснения.

— А мадемуазель Девэр? Где она?

— Повторяю: я этого не знаю. Я непричастен к ее исчезновению.

— Это много, святой отец. Много темных пятен для одного человека.

Марчелло Маньяни поднял голову. Он явно был потрясен.

— Что вам надо еще? Я сказал правду. Если вы мне не верите, бросьте меня в тюрьму. Больше мне сказать нечего.

Комиссар Руссель направил свет настольной лампы в лицо священника — старый способ вывести из равновесия подозреваемого, это всегда срабатывало — и сделал вид, будто что-то записывает. Потом вздохнул.

— А дубинка в вашем кармане? Это вы можете мне объяснить? В Риме все священники разгуливают с дубинками?

Отец Маньяни не ответил. Слышалось только, как в кабинете тикают стенные часы.

Питер Осмонд и отец Маньяни молча шли по набережной Монтебло. Они смотрели на группы туристов, которые останавливались, чтобы посмотреть на речные трамваи, плывшие по Сене и освещавшие фасады домов своими мощными прожекторами. Словно фантомы, скользили по стенам тени деревьев.

— Я предпочитаю не описывать вам эту сцену, — вполголоса нарушил молчание отец Маньяни. — Это выше человеческих сил. Это… нечто дьявольское.

Осмонд понял боль священника. Видел, что ему необходимо облегчить душу.

— Когда я вышел на путь, который указал мне Господь, я обрел свободу. Это произошло так, словно все возможности, которые приготовила для меня жизнь, мгновенно осуществились. Все дороги открылись предо мною… Но теперь я спрашиваю себя… — Отец Маньяни умолк и глубоко вздохнул. — Я спрашиваю себя, куда ведет меня этот путь.

Они прошли по мосту и направились в сторону острова Сите. Перед ними купались в огнях величественные башни собора Парижской Богоматери, вырисовываясь на светлом небе, словно две освещенные колонны.

— Сегодня я понимаю, что чувствовал Христос на кресте, когда воскликнул: «Eli, lama sabactani?» Именно это хочу сказать Ему я: «Отец, почему Ты покинул меня?»

Три голубя дрались из-за крошек хлеба, которые им бросал какой-то тип в сером свитере и помятых голубых джинсах, что сидел на скамье перед церковью в Батиньоле. Около девяти часов другой мужчина в черных брюках и простом темно-синем пуловере, явно усталый, но спокойный, вышел из церкви и быстрым шагом направился к своему сообщнику, сидевшему на скамье.

— Я готов.

Питер Осмонд бросил последние куски багета птицам, которые теперь, вовсю воркуя, сбились в кучу, и повернулся к священнику. Его странно было видеть в гражданском, в одежде, которая к тому же была великовата, но он все же выглядел вполне пристойно — так сказать, освободившись от своего священнического одеяния, являл собой неплохой образец настоящего мужчины… Римский тип, смугловатый, такие нравятся женщинам. Но заботы итальянца были бесконечно далеки от подобных пустяков.

Осмонд встал, и они двинулись по улице Лежандр. Несмотря на крайнюю усталость и возбуждение от беседы и составления дальнейших планов действий, схожесть взглядов придала им энергию, о которой они даже не подозревали. Коллеги проходили всю ночь и зашли в гостиницу американца лишь для того, чтобы принять душ и переодеться — особенно Марчелло Маньяни. Там, куда они направлялись, одеяние служителя Бога было бы неподходящим. Священник попросил сделать крюк к церкви в Батиньоле, и Питеру Осмонду было трудно отказать ему в этом. Воскресенье должно быть днем истины для большинства верующих, днем милости. Небольшое чудо не было бы лишним, Питер счел небесполезным положиться и на это.

Бодрым шагом они прошли в свежести раннего осеннего утра. Издали доносился шум машин, квартал еще был погружен в сон.

— Все начинается с убийства Хо Ван Ксана, — продолжил Осмонд. — Банальная утечка газа? Не только. Прежде всего мы знаем, что Хо Ван Ксан, перед тем как взрыв разворотил весь его этаж, был оглушен в своей лаборатории. Если б его хотели просто убить, хватило бы удара по черепу. Ясно, что взрыв был чисто символический: убийца на свой манер иллюстрировал Большой Взрыв, который положил начало процессу эволюции. Сильный взрыв следует за катастрофой: вот к чему ведут ваши нечестивые теории, кажется, говорит он нам.

— Взрыв может многое означать в науке, — сказал лейтенант Коммерсон. — Какой-нибудь химический опыт базируется на сгорании…

— Но есть и дополнительные знаки, и это ведет нас ко второму убийству, — сказал отец Маньяни.

— Метеорит, — вмешался лейтенант Вуазен.

— Точно, — кивнул Осмонд. — Метеорит послужил орудием и в случае с Хо Ван Ксаном, и в случае с Анитой Эльбер. Метеорит, который возвращает нас к космическому пространству, то есть к Большому Взрыву.

— Заметьте также, что именно метеорит привел нас, профессора Осмонда и меня, в «Мюзеум», — добавил священник на всякий случай. — В глазах наших недругов кража этого метеорита была необходима.

— Хорошо, но какой символ был в смерти Аниты Эльбер? — с беспокойством спросил комиссар Руссель. — Надо быть сумасшедшим, чтобы сотворить такое.

— Напротив! — воскликнул Осмонд. — Профессор была очень близка к научной школе, называемой «социобиологией»: селекция индивидуумов по генам. Это в чистейшем виде дарвинизм, селекция в природе, восходящая до уровня человеческого общества.

— Евгеника, если я не ошибаюсь, — вставил слово Коммерсон.

— В конечном счете действительно евгеника: ликвидация индивидуумов, биологически несообразных. В общих чертах, можно сказать, что человек обладает правом на жизнь и смерть других людей, включая аборт. Абсолютное отрицание Божественного завета и шестой заповеди: «Не убий».

— Но ее убили, — заметил лейтенант Вуазен.

— С добрыми намерениями, если позволите так выразиться, — сказал отец Маньяни. — Согласно фундаменталистам, справедливо убить убийц, пока они не добрались до других человеческих жизней, иными словами — защитников абортов. По всей видимости, Анита Эльбер принадлежала к их числу.

— Произведя это своего рода вскрытие, — продолжил Осмонд, — убийца показал нам, к чему сводится человеческое существо, когда его рассматривают как простое биологическое тело. К потенциальному трупу. Анита Эльбер была перенесена в галерею сравнительной анатомии с очень явным намерением, к которому я вернусь позже, и там хладнокровно изуродована. А потом около нее оставили метеорит с целью подчеркнуть мотив преступления.

Комиссар прикурил сигарету от окурка предыдущей, что было знаком усиленной умственной деятельности, выпустил струю дыма и поудобнее уселся в кресле.

— Допустим, что так, но я не вижу, что конкретно мы можем извлечь из этих убийств. Я не слишком верю в немотивированное преступление.

— Помимо символа, есть еще и цель: Научное общество, в котором Хо Ван Ксан был одним из самых почетных членов. В случае с Эльбер можно думать о ее должности советника Комиссии по разработке школьных программ. Я не принадлежу к числу людей, которые верят в совпадения.

— Я тем более, — согласился комиссар Руссель. — Но вы мне говорили об убийствах из принципа и убийствах по обстоятельствам.

— Сейчас я поясню. Третье убийство — служитель зверинца Алан.

— Вы считаете, следовательно, что это не было несчастным случаем? — спросил лейтенант Вуазен.

— Нет, нужно было избавиться от неудобного человека. Почему? — Все трое внимательно внимали словам Осмонда, который пояснил свою мысль: — Я убежден, что Алан был использован убийцей для грязной работы. Мы знаем, что он какое-то время уже употреблял наркотики в виде токсичных растений, украденных для него в гербарии. Очень действенные, которые полностью подавляли его волю. Взамен убийца потребован от него кое-какие услуги.

— Например.

— Сунуть записку в карман Аниты Эльбер. Но очень многие в тот день были свидетелями размолвки между ними в столовой. Возможно, убийца воспользовался этой ссорой и через Алана подкинул ей записку с просьбой прийти в галерею сравнительной анатомии.

— Это несколько легковесно, — сказал Коммерсон.

— Есть и другое, и я сейчас представлю вам доказательство. — Осмонд достал из кармана бирку: — Вот что было привязано к большому пальцу тела Аниты Эльбер. Это используют в моргах для идентификации трупов. Но к этой бирке прилипли шерстинки какого-то животного.

Комиссар Руссель рывком выпрямился в кресле.

— Вы взяли улику, не поставив в известность следователей?

— Okay, согласен, это нехорошо. Но я был заинтригован. Профессора убили очень сильным ударом в голову, вспороли живот и, словно этого было недостаточно, оставили небольшой сувенир. Я хотел узнать, что это означает. Профессиональная привычка.

— Но вы провели частное расследование важного момента!

— Комиссар, — лукаво спросил отец Маньяни, — могли бы вы догадаться, к чему ведет это расследование?

В комнате повисло тяжелое молчание. Комиссар недовольно вздохнул:

— Я полагаю, что у вас есть ответ…

— Действительно, — торжествующе заявил Осмонд. — ¦ Речь идет о шерсти леопарда, и она из зверинца, из помещения для процедур. Я утверждаю, что эта шерсть — от живого животного, а не от чучела. Одному из леопардов за несколько дней до этого была введена вакцина и сделана татуировка. Следовательно, Алан без проблем мог подхватить шерсть.

— По-вашему, служитель вполне мог оказать услугу убийце, вырвав у зверька три шерстинки? — спросил Вуазен, со скептическим видом пощипывая подбородок. — И еще при случае сунуть записку в карман женщины?

— Шерсть хищника не валяется невесть где, лейтенант, — ответил отец Маньяни не без иронии. — Кстати, вы думаете, что ее можно вырвать у этого очаровательного «зверька», как вы изволили выразиться, не испросив у него разрешения? И не забывайте, что смерть Алана тоже носит символический характер. Может быть, именно с ним убийца поступил особенно цинично. Вообще что представлял из себя этот парень?

— Социально неприспособленный человек, — пожал плечами Коммерсон.

— Именно, — подтвердил Осмонд. — Он был отвергнут всеми, жил вне общества, был необузданный и неуравновешенный. Короче, человек, приговоренный исчезнуть, потому что не приспособился к своей естественной среде.

— Словом, убийца решил абсурдом доказать ересь дарвиновской теории, — пояснил отец Маньяни, — если виды исчезают из-за невозможности приспособиться к естественной среде, проведем эту логику до конца и отдадим этого человека хищнику. Как первые христиане в Риме, впрочем, если мне позволено будет отметить это…

— И это несмотря на то, что убийца постепенно завоевал доверие Алана, — вставил Осмонд. — Он усыпил его бдительность, завязав с ним доверительные отношения благодаря наркотикам, чтобы легче было принести его в жертву. Он выждал, когда служитель полностью подпадет под его влияние, назначил ему встречу рядом с помещением для хищников и подтолкнул его в клетку. При таком положении дел я утверждаю, что был проявлен верх цинизма.

— Есть еще один знак, не такой явный, — уточнил отец Маньяни, — который усиливает нашу мысль, что убийца — опытный ученый: растение, о котором идет речь, Datura pignalii, из очень старого гербария, гербария Ламарка. Ламарк был первым ученым, который использовал концепцию эволюции. Дарвин вдохновился его идеями и создал свои собственные теории, пусть они довольно сильно отличаются от теории Ламарка.

Комиссар Руссель потер лоб, пытаясь осмыслить все параметры этого криминального уравнения.

— А какая связь с Мишелем Делма? Потому что следующим был он, если я правильно помню?

— Эффективный метод, — сказал Осмонд. — Здесь я должен признать, что отец Маньяни и я долго были в тупике. В то время как решение снова состояло в эффективном методе: автоклав. Куб, который служит для стерилизации и протравки гербариев.

— Ведь Алан сам был отравлен травой! — вскричал лейтенант Вуазен.

— Right, — подтвердил Осмонд. — Но вот почему убийца перетащил тело Мишеля Делма в автоклав? Нужно было оставить следующий знак!

— Но почему именно Мишель Делма? — вмешался комиссар Руссель. — Он мог бы выбрать кого угодно другого. Зачем нужно было брать такую личность, как Мишель Делма? Потому что он был директором «Мюзеума»?

— Не только, — помолчав, сказал Осмонд. — Прежде всего Мишель Делма был президентом Научного общества. Здесь я хочу обратить ваше внимание на одно главное обстоятельство: креационисты, судя по всему, плотно взялись за ученых-атеистов, таких как Анита Эльбер или я, но главные их цели, те, кого они действительно хотят наказать, — это ученые, которые примиряют научные исследования и религиозную веру. В глазах креационистов это предательство, и если религия постепенно потеряла свое влияние из-за науки, считающейся атеистической и материалистической, — это их вина. И если ассистентка Югетта Монтаньяк явилась невольной виновницей смерти Мишеля Делма, это не случайность. Она женщина очень набожная, образец истинной христианской веры.

— Не следует забывать, что среди священников тоже были крупные ученые, — уточнил отец Маньяни. — Не углубляясь слишком далеко, можно упомянуть астрофизика Коперника, биолога Менделя, астрофизика бельгийца Жоржа Леметра, первого теоретика Большого Взрыва, и палеонтолога Пьера Тейяра де Шардена — конечно, человека самого ненавистного для современных фундаменталистов.

— Никогда не слышал… — начал лейтенант Вуазен.

— Да, в спортивных газетах их упоминают редко, — пошутил комиссар Руссель.

— Мишеля Делма сменил во главе Научного общества Жак Руайе, никому не известная знаменитость, который объявился очень кстати, — продолжил Осмонд. — Тут следует подчеркнуть один чисто научный аспект. Дарвин опирался на три дисциплины в создании своей теории естественного отбора. Первая — сравнительная анатомия, и можно предположить, что Анита Эльбер послужила для убийцы ее представительницей. Затем палеонтология, изучение ископаемых и костей. Ископаемых, в которых Мишель Делма тоже был большим специалистом, как и в геологии отложений.

— А третья? — с тревогой спросил комиссар Руссель, ища новую пачку сигарет.

— Эмбриология, — ответил Осмонд. — Изучение зародышевого развития организма.

— Тело Мишеля Делма немного напоминало плод, погибший в матке, — уточнил отец Маньяни. — Для фундаменталистов это очень сильный образ: вот что вы делаете с детьми, когда прерываете их жизнь. Между прочим, в тот вечер, когда он исчез, а я ждал его у него в кабинете, меня поразила одна деталь: на камине стояли два стеклянных сосуда, в одном находился плод обезьяны, а в другом — человека, причем в одинаковой стадии развития. Было очевидно, что этим сосудам не место в кабинете геолога. Убийца принес их туда и поставил на видное место, чтобы сказать нам: для дарвинистов не важно, человек вы или обезьяна. И Лоранс Эмбер креационисты тоже заставили расплатиться за то, что они рассматривают как мерзость.

Питер Осмонд глубоко вздохнул при этом воспоминании, которое только подкрепило его решимость.

— Потом они попытались устранить и меня, — добавил он. — Я думаю, что эту попытку можно отнести к убийствам по обстоятельствам: я начинал становиться для них нежелательным. Эффективный способ был не менее символичен: они должны были закопать меня в землю. Прекрасная иллюстрация к тезисам креационистов: чрево планеты несет свидетельство великих природных катастроф, таких как Потоп, например. Я был приговорен к той же судьбе. К счастью, убийцу спугнуло появление отца Маньяни.

— Я вовремя вернулся, чтобы увидеть записку, которая ввела в заблуждение профессора Осмонда, — сказал священник. — Знак Провидения…

— …но еще и доказательство того, что наш убийца не мог предусмотреть все. И это дает нам шанс поймать его, — вставил свое слово комиссар Руссель.

Питер Осмонд сжал кулаки и продолжил:

— Лоранс Эмбер была превращена в чучело, и ее тело помещено в галерею млекопитающих и птиц. Короче, убийца превратил ее в обыкновенное чучело, вполне пригодное для возрождения, как для упрочения биологического вида.

— И это ведет нас к убийству Норбера Бюссона, — добавил отец Маньяни, от которого не укрылось волнение Питера Осмонда. — Диссертант, очень близкий к идеям экологов, и противник опытов на животных. Защитник прав животных. Для креационистов это уже новая ересь: даже Дарвину никогда и в голову не пришло давать права животным! А этот молодой человек представлял собой предельное завершение дегенерации дарвинизма: он не только низводил человека до уровня обезьяны, более того, он возвышал обезьяну до уровня Homo sapiens!

Комиссар Руссель погрузился в глубокое раздумье.

— Предположим, вы правы. Я говорю именно так: предположим. Это гипотеза. Вы и правда думаете, что человек способен убить шестерых себе подобных единственно ради того, чтобы доказать, что Дарвин кое в чем ошибся?

— Мы не только так думаем, комиссар, — тоном дипломата сказал отец Маньяни, — но мы утверждаем это.

— Но вы все еще не дали мне никаких сведений об убийце. Ваши рассуждения прекрасны, но мне нужно имя и доказательства.

— У нас есть кое-какие подозрения, но нет ни одного весомого доказательства, — признался священник.

— Тем не менее мы должны поймать его прежде, чем он совершит следующее убийство, — резко сказал Осмонд. — А для этого мне нужно иметь доступ ко всем источникам информации, имеющим отношение к «Мюзеуму».

Наступила гнетущая тишина. Как всегда, лейтенант Вуазен взял на себя смелость задать вопрос, который мучил всех троих полицейских:

— Кто вам сказал, что будет еще убийство?

Отец Маньяни повернулся к нему и серьезно посмотрел на него:

— Потому что сегодня воскресенье. А воскресенье — день, когда вспоминают о смерти Христа, о Самопожертвовании. Вот на что намекают нам скрещенные руки несчастного Норбера Бюссона.

Темно-синий автомобиль «рено» двигался в сторону «Мюзеума». Лейтенант Коммерсон решил применить свои правила уличного движения, которые не одобрил бы, пожалуй, даже Алекс. К счастью, движение в этот воскресный предвечерний час было довольно спокойное. По пути Питер Осмонд позвонил Леопольдине и попросил ее как можно скорее присоединиться к ним. И молодая женщина пустилась в путь, сопровождаемая своим наконец-то проснувшимся суровым телохранителем.

В преддверии открытия выставки ряды службы безопасности пополнились. В ближайших оранжереях и на террасах служащие в белых куртках устанавливали столы, ряды стульев, холодильники, наполненные бутылками с шампанским. Столпившись за веревочным ограждением, телеоператоры и зеваки смотрели на происходящее, терпеливо и упорно ожидая, что еще произойдет.

Комиссар Руссель, два лейтенанта, Питер Осмонд, отец Маньяни и Леопольдина собрались в подвале Большой галереи эволюции, в небольшом зале, где стоял широкий стол для набивки чучел. Коммерсон и Леопольдина подключили свои ноутбуки. Леопольдина еще в дверях потрясла картонным свитком с планами подземелий.

Осмонд заговорил властно, на что ему давал право его непререкаемый авторитет:

— Да, мы почти убеждены, что новое убийство будет совершено сегодня и что убийца уже указал нам свою ближайшую жертву. Проанализируем последнее преступление, чтобы обнаружить верный признак. Что знаем мы о Норбере Бюссоне?

— Что он был защитником природы и прав животных, — сказал комиссар Руссель. — И еще — рьяным борцом за экологию.

— Я сказала бы — воинствующим, — вмешалась Леопольдина. — Норбер утверждал, что все живые существа наделены сознанием, даже животные, и ко всем надо относиться с уважением.

— Возможно, мадемуазель, — возразил Руссель, — но он также был возмутителем спокойствия, осужденным за неправомерное использование исследовательской лаборатории…

— Он просто боролся за свои идеи! — негодующе воскликнула Леопольдина.

В ее словах словно крылась какая-то угроза, и напряжение мгновенно усилилось. Осмонд счел своим долгом сдержать излишние эмоции.

— Please,[62] Лео, успокойся! Мы здесь для того, чтобы проанализировать реальные факты. Итак, мы пришли к выводу, что идеи Норбера Бюссона для убийцы были провокационны: делая животное равным человеку по правам, он низводил человека до животного. Чтобы его наказать, убийца низвел его самого в состояние животного. Но что означает инсценировка преступления? Лейтенант, вы можете показать нам фотографию?

Коммерсон вывел на экран своего ноутбука снимок страшно изуродованного тела. Потрясенные, все на какое-то время застыли. Леопольдина не смогла удержать крик ужаса. Осмонд заставил ее отвернуться, тоже потрясенный этой апокалипсической картиной, однако заставил себя серьезно продумать увиденное.

— Эти цвета, красный и желтый, напоминают раскраску какой-нибудь птицы. Птицы или рептилии… или, быть может, насекомого… — Все не спускали с него глаз. Неожиданно его лицо осветилось. — Да, насекомого. Я не энтомолог, но держу пари, что это так. Даже точно — жужелицы. Леопольдина, ты можешь найти в базах данных «Мюзеума» фотографию Brachinus?

Молодая женщина вышла на сайт «Мюзеума» и принялась лихорадочно нажимать на клавиши компьютера. И скоро на экране появилось изображение какого-то жесткокрылого насекомого. Питер Осмонд хлопнул ладонью по столу:

— Я был прав! Brachinus cordicollis! Или его близкий сородич Brachinus cyanochromateus…

Лейтенант Коммерсон смиренно посмотрел на Осмонда:

— Неплохо для человека, не являющегося специалистом по насекомым…

— Здесь нет ни какой моей заслуги. Это так называемая жужелица-бомбардир, она была использована креационистами, чтобы попытаться доказать существование некоего разумного замысла, а именно Божественное подтверждение Творения.

— Жужелица-бомбардир? — с удивлением переспросил лейтенант Вуазен.

— Да, это жесткокрылое обладает одной довольно редкой особенностью: перед лицом хищника оно может выпустить из заднего конца брюшка защитную жидкость. — Взяв карандаш, Осмонд набросал рисунок. — Это довольно просто. Brachinus имеет две железы, выделяющие одна — гидрохинон, другая — перекись водорода, две сообщающиеся камеры заготовки и две — горения. А смесь гидрохинона и перекиси водорода взрывоопасна. Жужелица-бомбардир в обычное время добавляет туда ингибитор,[63] чтобы сдержать взрыв. Но если хищник близко, она сразу выделяет антиингибитор, что позволяет ей выбросить свою «бомбу».

— И это вы называете простым? — спросил лейтенант Вуазен.

— По правде сказать, удивительно, что такой сложный механизм существует в таком элементарном организме. Для креационистов это знак, указывающий на «чудесный» характер мироздания.

— Понятно, — сказал Коммерсон. — Но если бы виды подчинялись естественному отбору, эта жужелица никогда не смогла бы выжить, потому что ей не хватило бы времени создать, этап за этапом, такой процесс защиты, как это утверждает дарвинизм.

Оба его коллеги переглянулись, пораженные его эрудицией. А Питер Осмонд продолжил не смутившись:

— Верно. То, что одно насекомое может производить две жидкости, создающие взрывчатую смесь, но само при этом не взрывается, в глазах креационистов отклонение от нормы, что нельзя объяснить без предположения о Божественном. Но они не имеют никакого понятия о сложности: что бы вы об этом ни думали, лейтенант, эволюция, этап за этапом, защищает себя.

Комиссар Руссель нетерпеливо вмешался:

— Все это очень интересно, но отнюдь не помогает нам определить следующую жертву.

Питер Осмонд начал размышлять вслух:

— Тело Норбера Бюссона было представлено словно насекомое, пришпиленное на витрине…

— Следовало бы узнать, кто в «Мюзеуме» занимается изучением этих насекомых, — сказал отец Маньяни, который выслушал довод Осмонда с величайшим вниманием.

Леопольдина принялась за работу. Через несколько минут она разочарованно помотала головой.

— Никто специально, — сказала она. — Есть один специалист по жужелицам Южной Америки, но он сейчас в Бразилии.

Наступило молчание. Питер Осмонд в раздражении стукнул кулаком:

— Мы идем по ложному пути! На этот раз наш эффективный метод ни к чему не ведет!

Несколько секунд слышалось только тяжелое дыхание шестерых человек. Потом в тишине раздался голос отца Маньяни:

— А если знак — это сама сцена преступления?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил комиссар Руссель.

— Что место, где было обнаружено тело Норбера Бюссона, само по себе указывает след. Норбера нашли в зоотеке, среди птиц, а именно — попугаев… Леопольдина, в «Мюзеуме» есть специалист по попугаям?

Леопольдина вошла в различные базы данных на своем компьютере. И со своей обычной оперативностью отыскала ответ.

— Я нашла здесь множество статей по эволюции различных видов попугаев. И все они подписаны Эриком Годовски.

И каждый из присутствующих вспомнил в эту минуту записку, обнаруженную в кабинете Аниты Эльбер: «О. приехал в „Мюзеум“. Предупредить Годовски».

Годовски. Он тоже мог воссоздать логику событий, которые привели к убийству шестерых человек в ужасных условиях. Может быть, он владел, как и Анита Эльбер, неизвестной информацией об убийце. Во всяком случае, одно было ясно: он следующий в списке жертв.

Комиссар Руссель распорядился:

— Коммерсон, Вуазен, быстро в лабораторию Годовски. А к нему домой я направляю патруль.

— Я пойду с ними, — сказал Питер Осмонд. — Леопольдина, тебе удалось разобраться в планах?

— Я восстановила подземные ходы вплоть до зоотеки.

— Прекрасно. Постарайтесь вместе с отцом Маньяни проследить все пути, которые ведут в лабораторию Годовски.

Трое мужчин покинули Большую галерею эволюции, бегом проскочили улицу Бюффон и мгновенно оказались перед мрачным зданием, увитым плющом. Четверо полицейских в форме проследовали за ними.

Лейтенант Вуазен толкнул дверь и не спеша достал из кобуры револьвер. В коридорах стояла полная тишина. Слева дверь лаборатории Годовски была приоткрыта. Неслышным, нетвердым шагом Вуазен подошел к двери и резким движением толкнул ее свободной рукой, выставив вперед оружие.

В лаборатории царил ужасный хаос. Стопки книг и разбитые скелеты птиц валялись на полу, стулья были перевернуты, содержимое мусорной корзины вывернуто. Лейтенанты Вуазен и Коммерсон прошли вперед медленно, словно они боялись увидеть то, что ожидало их за массивным письменным столом. И действительно, густая полоса крови, местами уже свернувшейся, растеклась по полу. Вуазен, побледнев, в шоке опустил руки, едва удерживая тошноту.

В поисках вещественных доказательств полицейские тщательно обследовали лабораторию Годовски. В углу лейтенант Вуазен пытался прийти в себя.

— Я не думал… я никогда не думал, что такое может быть. Ведь даже невозможно опознать жертву…

Перед его глазами снова был вид этого безжизненного, лежащего в луже крови обезглавленного тела. Плоть щей, куски хрящей, зияющие раны, резким ударом перерезанные артерии.

— Это Годовски, думаю, я не ошибаюсь, — ответил ему Осмонд.

— Какая дикость… — пробормотал Вуазен.

Внимание Питера Осмонда вдруг привлекло что-то поблескивающее под столом. На полу валялся блокнот со спиралью, испачканный небольшими красными пятнами, словно он упал во время сопротивления, которое Годовски оказал своему убийце.

Почерком четким и аккуратным орнитолог вел личный дневник своих исследований:

«Я не являюсь нетерпимым человеком, каким представляют меня мои соперники. Вся моя жизнь была подчинена одному идеалу: Науке как подлинному гуманизму. Теория Дарвина определила природный источник происхождения морали, где рождаются чувства сострадания и солидарности путем естественной селекции. Религии не нужны больше для того, чтобы их объяснить. Его теория главным образом напоминает нам, что все люди, несмотря на различия, — родственники.

Перед лицом клеветы я хотел здесь установить мою истину. Меня не поняли. Возможно также, что я плохо объяснил. Я был ведом всего лишь одной заботой об истине».

Питер сразу перешел к последней странице:

«Могучие силы поднялись, чтобы заставить меня молчать. Я не знаю, оставят ли они мне время, чтобы разоблачить их.

Анита Эльбер поняла это раньше всех. К сожалению, ей не удалось предупредить меня своей запиской. Из-за обвинений, выдвинутых против меня, я потерял много времени. В случае, если мне придется исчезнуть, я хочу верить, что тот, кто пойдет по моим следам, дополнит мои исследования.

Истина — в книге, я всегда так думал. Я слышу, как они идут. Я ее спрятал здесь».

Питер вспомнил одну фразу Годовски, сказанную в этом кабинете; «Если бы они заглянули в некоторые архивы, они нашли бы ответ на все свои вопросы…»

«Истина — в книге… Я ее спрятал здесь». Осмонд огляделся вокруг. Стены были закрыты рядами книг. Над письменным столом Годовски взгляд Антонина Арто казался еще более блуждающим.

Шейх Ануар аль-Каад, наследник трона Объединенных Арабских Эмиратов и полномочный представитель своей страны, прошел с другими приглашенными, поздоровался с господином Самюэлем Робертсоном, послом Соединенных Штатов Америки во Франции, который заверил его в доверии и дружбе своего народа. Шейх Ануар аль-Каад ответил, что он счастлив приветствовать представителя страны великой демократии, каковой являются Соединенные Штаты Америки, и выразил надежду, что доверие и дружба, которые соединяют их уважаемые страны, с годами будут только крепнуть.

В двух шагах от них главный хранитель коллекций «Мюзеума» Иоганн Кирхер, облаченный в безупречный смокинг, принимал президента компании «Оливер», официального партнера устроителей этой «восхитительной выставки, достойной вписать дату в историю „Мюзеума“». Он представил ему Жана Кайо, временного директора «Мюзеума», тоже одетого с иголочки, и Ива Матиоле, советника Комиссии по разработке школьных программ, выглядевшего еще более важным, чем когда-либо.

Чуть поодаль, около пирожных и шампанского, мужчины в двубортных костюмах и дамы в легких платьях беседовали, не скрывая своего высокомерия по отношению к ученым «Мюзеума», тоже приглашенным на коктейль и легко узнаваемым по джинсам и помятым рубашкам — со своим чисто научным мышлением они не считали это обыденное событие столь важным, ради чего стоило бы приодеться. Официальные гости обменивались любезными словами о необходимости финансировать большие группы фармацевтических исследований, о ярких впечатлениях о туристических поездках и природном разнообразии, в то время как ученые мужи яростно спорили о том, можно ли, если ДНК лягушки проанализировать с помощью электрофореза в геле агарозы,[64] а потом последовательно клонировать в плазмиде,[65] узнать, появится изучаемая бактерия в течение суток или для этого потребуется больше времени. Итак, все шло своим чередом.

Иоганн Кирхер переходил от одной группы приглашенных к другой, одинаково непринужденно держась как с влиятельными политиками в костюмах от Черутти, так и в компании с небрежно одетыми учеными в очках с огромными стеклами в облупившейся оправе. Он остановился, чтобы сфотографироваться с послом Робертсоном, подошел поприветствовать Тоби Паркера, но едва обратил внимание на отца Маньяни, который, как всегда в сутане, мелькал в толпе.

Леопольдина и трое полицейских вышли на свежий воздух через проход, расположенный под галереей ботаники. Никогда молодая женщина даже не подозревала, что за штабелем просроченных огнетушителей, которые она видела каждый день, спокойно ржавевших здесь десятки лет, скрывалась решетка, которая вела в чрево Национального музея естественной истории. Она посмотрела на старые здания другими глазами. Их внушительный вид, их почтенные фасады скрывали нечто другое, непристойную тайну, побуждение к смерти, огромное количество секретов, отвергнутых наукой, но которые снова появлялись путями самыми хитроумными, удесятеренной ненавистью.

Поглядывая издали на празднество, комиссар по рации передал приказ: двадцать человек должны немедленно прочесать сеть подземных галерей. В ответ он получил информацию, которая его едва ли удивила: профессора 1 Сервана дома не оказалось. Интуиция ему подсказала: генетик скрывается на территории «Мюзеума». И еще он узнал о смерти какого-то человека, по предположению — Годовски.

Вы так считаете? Как мы можем считать, что это именно он?

Узнав об обстоятельствах его смерти, он побледнел и провел рукой по лицу.

Старая деревянная лестница была окутана темнотой. Присев на корточки на лестничной площадке, Леопольдина с тревогой прислушивалась к шумам в хранилище. Она отчетливо слышала скрежет ящика, который тащили по полу. Затаив дыхание, она спустилась на несколько ступенек. Луч света струился через приоткрытую дверь. Глухой звук упавшего металлического предмета заставил ее подскочить. Леопольдина попыталась успокоиться, и приглушенное ругательство привело ее в оцепенение. Однако надо было выяснить, кто там. Неслышным шагом она сошла вниз и тихонько толкнула дверь.

В полумраке среди чучел животных и старой мебели кто-то, согнувшись, тащил металлический чемодан, который скрежетал по бетону. Леопольдина сделала несколько шагов по залу, освещенному пыльными лампочками, подошла к полке, где стояли мраморные бюсты, которые она увидела накануне, в том числе изуродованный бюст Дарвина. На полу валялись старые географические карты.

Человек наклонился, и она услышала резкий стук. Леопольдина мгновенно поняла, что происходит, и бросилась в ту сторону. Слишком поздно: незнакомец уже вовсю орудовал молотком.

Несколько ударов — и единственный в мире известный экземпляр синантропа исчез с лица земли. Леопольдина бросилась на осквернителя, но тот оттолкнул ее и резко выпрямился. Лицо его было страшно — возбужденное, демоническое. Дышал он прерывисто.

— Подумать только, он торчал у меня перед глазами… Довольно думать о Дарвине! Об этом негодном безбожнике Дарвине! Кому пришла в голову мысль положить старые географические карты на этот чемодан, Леопольдина? Странные вещи происходят в «Мюзеуме», вы не находите?

Леопольдина в ужасе отшатнулась. Полубезумный человек, что стоял перед ней, был Иоганн Кирхер.

Его смокинг был покрыт пылью, «бабочка» болталась на шее, его руки лихорадочно сжимали молоток и зубило.

— Они ничего не смогут доказать, Леопольдина, — сказал он, немного успокоившись. — От костей синантропа осталась одна пыль. Такова воля Бога: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься».[68] Я лишь выполнил Его волю.

— Это Бог велел вам толкнуть Алана в клетку хищников?

— Этот несчастный парень… настоящее оскорбление мирозданию. Но он все же оказал мне большую услугу.

— Теперь я вспоминаю… Вы были в зверинце… Вы слышали угрозы Норбера Бюссона…

— Еще один нечестивый. Он получил то, что заслуживал.

— И вы этим воспользовались, чтобы избавиться от Алана?

— Вовсе нет, Леопольдина. Я всего лишь инструмент Божьего замысла. Нужно было навести небольшой порядок в «Мюзеуме». Установить истину. Вернуть Богу то, что Ему принадлежит.

— А Серван? Он инструмент Бога или ваш?

С удрученным видом Кирхер положил молоток и зубило на полку, между бюстами знаменитых ученых.

— Серван… Он убивал для нас, но он всех нас обманул в конце концов. Он утверждал, что работает для нас, мы финансировали его работы. Он должен был постоянно противодействовать всем продвижениям вперед этих дарвинистов. А на деле он не уважал путь Бога! Он вообразил себе, что дополняет замысел нашего Создателя генетикой. Он утверждал, что может доказать абсолютное совершенство Божественного мироздания. Но он лишь пытался стать на место Бога, чтобы создать сверхчеловека. Он присвоил себе право жизни и смерти человека! А этим правом обладает только Бог! — Кирхер прокричал последнюю фразу в каком-то отчаянии. Он сделал шаг к Леопольдине, но она отшатнулась от него. — А ведь это благодаря вам, милая Леопольдина, я понял, что Серван нас обманывает. Вы вспоминаете?

— Труд по алхимии Ньютона…

— Да… «Ученик чародея»… Это ваши слова, Леопольдина. Без вас я не понял бы… Серван был чудовищем…

— А вы, кто тогда вы? Вы толкнули его совершить эти убийства, чтобы утолить свою мстительность, Кирхер… Или, скорее, я должна называть вас Жаном Оствальдом?

Он усмехнулся:

— Анита Эльбер получила то, что заслуживала. Отказавшись утвердить мою диссертацию, она оскорбила Бога. Тогда на мою защиту встал один Серван. Я поклялся когда-нибудь вернуться сюда и восстановить истину. Подчинившись воле своего отца, я отправился в Соединенные Штаты. Братья по вере меня приняли, финансировали мои исследования, я взял фамилию своей матери — Кирхер — и терпеливо ждал, когда придет мой час. Я знал, что он придет, мой Спаситель заботится обо мне. И вот, когда я получил это назначение в «Мюзеум», я узнал, что мой Спаситель возложил на меня миссию: вернуть Ему Его место в центре мироздания. Еретики отобрали его у Него, а я его вернул Ему и наказал виновников, всех этих негодяев, которые мнят себя христианами и предают своего Создателя во имя науки, этих Хо Ван Ксана, Делма, Эмбер… Этих гнусных людей, которые утверждают, что почитают Бога, а раболепствуют перед статуей Дарвина, своего учителя… Я наказал нечестивцев, особенно эту самую Аниту Эльбер, я ненавидел ее больше всех на свете… Серван согласился помочь мне, у него с ней тоже были свои счеты. Я же должен был тем временем уничтожить все коллекции «Мюзеума», которые могли вести людей к ошибке. Этот метеорит — естественно, с помощью другого брата. И эти останки синантропа, — я никогда не догадался бы об их существовании, если бы вы не сказали мне о них. Я благодарю вас, Леопольдина. Теперь все люди должны раскрыть глаза: Бог — хозяин мироздания, больше ничто и никто не может опровергнуть эту очевидность.

— Вы сумасшедший!

На лице Кирхера отразилось полное непонимание.

— Почему нас, христианских братьев, всегда называют сумасшедшими, в то время как мы довольствуемся лишь тем, что служим нашему Богу? Мы всегда будем объектом презренных атак со стороны нехристей, мы это знаем. Но мы посвятили себя нашему делу и, чего бы это нам ни стоило, готовим возвращение Бога на Землю. Мы готовы пойти на высшие жертвы перед лицом Христа, нашего Спасителя!

— Даже убивая невиновных?

— Невиновных нет, Леопольдина. Мы все ответственны за Грех. Зло живет в нас с рождения. Мы должны искупить его, все. Я грешник, я должен искупить грех. Уничтожая этих паразитов, которые оскорбляют Бога, я искупаю свой грех, Леопольдина. Я благодарю Бога.

Казалось, Кирхер сейчас расплачется. Он сделал два шага к ней и взял ее за руку.

— Я вас любил, Леопольдина, — добавил он, глядя ей в глаза. — Я вас любил, я никогда не думал, что так полюблю земное создание. Но я не смел поддаться такому чувству.

Моя миссия запрещала мне это. Я посвятил себя Богу.

— Оставьте меня! Дайте мне уйти!

Он вытащил из кармана револьвер.

— Я не могу, Леопольдина. Моя миссия не закончена.