Если бы кто-нибудь решился взвесить происходящее на неких абстрактных вселенских весах, вышло бы, что Бровь всё-таки питала к Ройшу достаточно тёплые чувства, иначе стала бы она во всё это ввязываться. За окном светило солнышко, падали листики, благодать и суббота, а она торчала в четырёх стенах. Кафешки. Звучит не очень трагично, но можно было потратить этот день на что-нибудь более весёлое — хотя бы вот в Хащину съездить, давно обещала Галку проведать.

— Убила бы к лешему!

— Кого?

— Кого-кого, Ройша, чтоб он провалился, сломал себе что-нибудь и провалился ещё поглубже!

Абстрактные вселенские весы покачнулись.

Младший служащий Ивин («Александр, очень приятно» — и поцеловать руку, беее), имеющий двенадцатый уровень доступа к информации и не имеющий прямого отношения к более значимым государственным структурам (точно-точно, честно-честно), живо ухмыльнулся:

— Провалился и сломал… пальцы?

— Причём все двадцать, и последовательно, а не параллельно, — Бровь обдумала вопрос решительного плевка на пол и выступила против подобного курса действий. — Пусть отныне складывает их в шкатулочку, а не как обычно. Беее.

— Это будет слишком ощутимая потеря для человечества! В его обычном шалаше из пальцев могла бы комфортно расположиться пихтская лошадь, — хмыкнул Александр. — А то и две.

Александр любил поминать пихтов, их карликовых лошадей и весёленькие нравы — к месту и не к месту. Расистские шуточки про малые народы Всероссийского Соседства — это, конечно, прекрасно, но почему именно пихты? В чём радость над ними шутить? Они сами над кем хочешь пошутят.

То ли дело могучие тавры, или там отделившиеся кассахи со своим плато, или кто ещё есть.

Ничего Александр не понимает ни в правильном расистском юморе, ни в ройшевских пальцах.

— Черви. Трупные черви. Сил моих больше нет созерцать это загробное шевеление конечностей. Ты бы знал, как он копошится, когда намеревается куда-нибудь изойти из квартиры! Каждый карман, каждую бумажку, каждую пуговицу, и портфель обязательно полностью перебрать, и газовую колонку проверить, и, конечно, я должна стоять в плаще, потеть и терпеливо ждать, потому что в одиночку мне, конечно, нельзя доверить даже такое ответственное дело, как поездку до Университета.

— А он-то, небось, думает, что так о тебе заботится.

И он правда так заботится.

Александр — придурок блондинистый.

Бровь, конечно, соврала бы, если бы сказала, что темп жизнедеятельности Ройша её никогда не раздражал (то есть правда, зачем каждый день проверять боковой карман портфеля, если он там ничего не носит?), но это ведь мелочи.

— Говорю же — невыносимо! И ладно бы просто медленный был. Меня Галка, подруга одна отрядская, аж с июля в гости зовёт, в Хащину. Я только на прошлых выходных собралась. И что ты думаешь? «Сиди дома, пиши курсовую работу»! Алё, сентябрь на дворе, какой курсовик? — Бровь попыталась выразить бездну своего негодования рукой, но вышло бледно. — На днях вон будет десятилетний юбилей Первого Большого Переворота, торжество, отрядские дети рядами, из дальних концов страны люди съедутся. Полторы недели всего осталось, за полторы недели я точно ничего не допишу. И что, на юбилей тоже нет? А если мне к государственному духу приобщиться хочется? У меня, между прочим, есть вполне живой, здоровый и молодой папа — ему и то виднее, где мне сидеть, а где не сидеть, — слегка задохнувшись от накала страстей, Бровь сделала медитативную паузу. — Ну ладно юбилей Первого Большого, ладно Хащина — далеко, страшно, дикие земли, полтора часа на электричке, но сегодня же вообще до маразма дошло. Собираюсь, чтобы сюда поехать — в кафешке с приятелем посидеть. С тобой, в смысле. Уже обулась, снимаю ключи — и снова-здорово: сиди дома и далее по списку. Совсем рехнулся.

Александр покачал головой с сокрушённым самодовольством (как одно вообще может сочетаться с другим?):

— Ревнует?

Вроде блондинистый, а корни у волос тёмные. Если бы не это, был бы, в общем-то, довольно красивым типом.

Что не повод лезть целовать руки, тем более каждый раз.

— Куда там, Ройш не опускается до низменных человеческих чувств, — Бровь вздохнула, — а ведь я даже не могла ему сказать, куда и зачем на самом деле еду. Если бы он хоть на секунду заподозрил, что я пытаюсь ему помочь, водил бы меня с пар и на пары под конвоем. Ну да, я у него не только курсовик пишу, я у него практически живу, и сперва было даже приятно, что ему это так важно. Но может же у меня хоть какая-то личная свобода быть, хотя бы в черте Бедрограда? — И испустила ещё один вздох весом в пару килограммов. — Как будто я многого прошу.

Александр почти посерьёзнел, но тут же исправился, налив ещё коньяку.

— Тебе, кстати, всё ещё интересно, как у него что? В свете последних событий.

Должно ли ей быть интересно?

Наверное, нет, но на самом деле — жутко интересно.

Интересно, что расскажет Александр. В свете последних событий.

— Ну скажи уж кратенько, зря, что ли, с боем вырывалась.

— Кратенько так кратенько, — Александр снова улыбнулся, открыто и до неприличия располагающе (то есть, конечно, развязно и самодовольно), — если кратенько, то всё у него в порядке.

Бровь выпятила челюсть с максимальной суровостью.

— Какая жалость. А если чуть подлиннее?

— Если чуть подлиннее, то — смотри: то, что ты мне принесла, — фотоснимок печати и кода с письма оттуда. Ну, с самого верха.

— Прям самого-самого?

— Настолько самого, что такую печать не подделывают. От тех, кто повыше и моего начальства, и бедроградского. Им ведь, хоть они и повыше, кто угодно может запрос послать — и они, если полагается по уровню доступа, ответят. Ты у Ройша в портфеле, соответственно, ответ на запрос и накопала. И мне, конечно, не полагается знать, что означает код, но у меня есть знакомые. Мы проверили, какой у Ройша уровень доступа, это по коду понятно. Четырнадцатый. А проблемы в Университете у какого-то полуслужащего — это, значит, девятый. То есть Ройшу — ну и тебе — волноваться нечего, он тут ни при чём, раз у него уровень доступа простой истфаковский. Как у любого рядового преподавателя или студента.

И всё-таки, всё-таки Александр был довольно красивым типом. Широкое, открытое лицо, широкие, открытые жесты — в общем, не парень, а одна сплошная рубаха (форменная, младшего служащего). Только брови какие-то дурацкие, слишком идеальные, разлетающиеся к вискам эдакими крыльями — выщипанные, что ли?

И зачем только люди это с собой творят.

Этими самыми бровями он периодически делал газетно-журнальное движение, от которого благодарная публика должна была, по всей видимости, падать к его ногам. Причём, кажется, непроизвольно делал. Может, у него тик?

Бровь (Брованна Андроньевна Шухéр, а не выщипанная часть тела некоего младшего служащего) познакомилась с Александром ещё в мае. Вернее, он с ней познакомился. Представился старым знакомым Ройша из Столицы и поделился тревожной вестью: над одним из полуслужащих в Университете вьются мрачные тучи, и вот бы узнать, какой уровень доступа у Ройша, не является ли он полуслужащим и, соответственно, потенциальной жертвой гнева туч.

Итак, не является. Значит, знакомство с Александром подошло к концу. Только так, как в мае, всё равно уже не будет. В мае всё обстояло чинно, церемонно и убийственно трогательно: зайти к Ройшу пару раз в неделю на чай, поговорить об академическом, о погоде, об академической погоде, послушать радиопостановку — в общем, сплошные старческие забавы, полные непередаваемого очарования.

А потом Александр с его тучами и боязнью спросить о проблемах или хотя бы уровне доступа у Ройша лично, потому что Ройш не примет помощь, Ройш ни от кого и никогда ничего не примет, Ройш всегда всё знает лучше всех, а потом —

В общем, так, как в мае, уже не будет.

Уровень доступа — простой истфаковский.

Бровь фыркнула.

— Уровень доступа! У него мозг четырнадцатого уровня доступа, как у любого рядового преподавателя, и ничего, кроме любого рядового преподавателя, в нём нет. Он больше ничем быть не умеет — даже человеком, я уж не говорю о мужчине. Педагогика головного мозга и всё.

Александр снова налил коньяку и окинул Бровь очень специфическим взглядом. Температура в кафешке бодро скакнула вверх. О неприкрытые интенции!

— Ладно тебе кипятиться, — изрёк он глубоко неискренним тоном и выпил, — всё же, вроде, хорошо было.

— Хорошо? Уж куда лучше! — Бровь вспомнила о своих трепетных чувствах и хлопнула по столешнице ладонью (да простит её скатерть, павшая жертвой чрезмерного количества коньяка в стопке). — Ты не понимаешь, мне от него некуда деться. Ройш — это не паренёк из дома напротив, он мой преподаватель, мне на этой кафедре ещё почти три года учиться! Курсовик, в конце концов, когда-то и в самом деле написать надо. У Ройша. Он же, разумеется, своё надо мной научное руководство уже во всех бумажках оформил. Не уйти, хлопнув дверью. Говорю же, — одним махом выпила она то, что оставалось в стопке, — только один выход и есть — убить его к свиньям лешим.

Александр прищурился на Бровь через графинную пробку. Наверное, это символизировало задумчивость.

Или ещё более неприкрытые интенции.

— Помиритесь, — буркнул он, — куда денетесь. В первый раз как будто поругались.

Консультант по отношениям сыскался тут, а.

— Не помиримся, — буркнула Бровь в ответ, — ругались уже, да, и я всегда уступала. Я же понимаю, что он странноватый человек. Тут надо либо с самого начала смириться, либо вообще не связываться. Но нет, выясняется, что у меня недостаточно смирения. Не на него. Хочу мести, и, желательно, связанной с тяжёлыми травмами.

— Помню-помню, переломать пальцы.

Самое время самостоятельно бухнуть коньяку — и побольше.

— Пальцы! Ну зачем напомнил? Ты же его знаешь, ты их видел — это не человеческие части тела, это древние подземные монстры, на каждом по двенадцать фаланг, все шевелятся, копошатся, перебирают что-то — и он этими руками норовит меня потрогать! Теми же, которыми подписывает прошение об исключении кого-нибудь из Университета только за то, что тот одет не по форме или эссе принёс на день позже! Ты как будто правда не понимаешь: Ройш — зло, и не только для меня ­— для всех, его все ненавидят! Я сперва жалела, думала, он только в Университете такой. Думала, он людей боится, а на самом деле всё по-другому — но не по-другому! Ничего там, кроме желания кому-нибудь подгадить и красивенько оформить это формуляром, нет! — Бровь всё-таки изобразила плевок, хоть и воображаемый. — Ненавижу!

Закурить бы — но курить в печали глупо.

Александр ещё немного посозерцал свою пробку, подкинул её, довольно ловко поймал, с аккуратным стуком поставил на стол и заговорщически улыбнулся. Выглядело это так, как будто с его лица грациозно вспорхнул индюк.

Когда человек печален и гневен, всё ему не то и не так. Даже красивые, хоть и какие-то неуместные, брови младшего служащего Александра.

— Ты в отряде сортиры взрывала? — спросил он решительно.

Мягко сменил тему беседы.

— Ничего не знаю, у меня алиби.

— Везучая, у меня вот в нужный момент не оказалось, — и лучезарно улыбнулся. — У нас тут буквально на днях смешной вызов был. Звонят, говорят: в одиннадцатом отряде экологическая катастрофа, приезжайте, разберитесь. Приехали, разбираемся. Всё чисто и благородно, только в туалете по колено. В общем, выяснилось, что дети то ли сами изобрели, то ли у кого-то похитили — взрывчатку не взрывчатку, а такие… сортирные дрожжи. Находка для отрядского терроризма, безопасно и неотвратимо. Кидаешь в унитаз — никаких последствий, а потом кто-нибудь смывает, и унитаз выворачивает наизнанку. Всё, что было в недрах, прёт наружу. Изо всех сил прёт. Плюс идеальное алиби, между забросом и эффектом ведь может пройти сколько угодно времени. В общем, — Александр распахнул замшевую куртку, которой даже в помещении стыдливо прикрывал форменный наплечник (интересно, ему не натирает?), и продемонстрировал внутренний карман, — я, памятуя о печальном детском опыте, один образец экспроприировал. На государственные нужды. Не удержался. Вот уже который день хожу и выбираю жертву.

Бровь несколько секунд тупо смотрела на обёрнутую салфеткой пробирку, а потом захихикала, не веря внезапной удаче.

— Это предложение?

— Как честный человек, предупреждаю: ты окажешься у меня в вечном рабстве. Где ещё я такой артефакт нарою? Хотя не могу не признать, что наши с тобой интересы в этом вопросе совпадают: Константин Константьевич — достойная жертва. Плюс, согласись, кровавая месть — это скучно и старо. Будущее за сортирной.

Хихиканье решительно отказывалось прекращаться.

— После пары-тройки десятков часов общения с сантехниками Ройш сам же меня выгонит. И от научного руководства откажется. Только это, — Бровь справилась-таки с бушующей диафрагмой и призадумалась, — важно, чтобы он понял, что это от меня и что это страшная месть, а не стихийное бедствие неизвестного происхождения. Записку, что ли, оставить. «Спасибо за всё и приятного купания. Обед для сантехников на плите».

— Слишком прямо, — решительно воспротивился Александр, — заподозрит ещё сантехнику в чём-нибудь нехорошем, а месть должна застигнуть его врасплох. Надо намёками, намёками.

— «За то, что Вы со мной сделали, Вам причитается именно это и никак не меньше», — гордо задекламировала Бровь. Александр расхохотался.

Потрясающий цинизм!

— Вот-вот, больше патетики и драматизма! Может, контрастный сортирный душ его даже чему-нибудь научит. Ты пойми меня правильно — я отношусь к Ройшу с огромным уважением. Если бы он оказался-таки полуслужащим и существовала бы вероятность того, что у него проблемы, я бы первый помчался ко всем знакомым и незнакомым, чтобы ему помочь. Но это не повод так гнусно себя вести — особенно по отношению к такой красивой девушке. Патологическую серьёзность надо лечить принудительной сортирной терапией. Авось осознает — и, может, всё ещё хорошо сложится, — Александр извлёк пробирку из кармана и протянул Брови. Она трепетно приняла дар и немедленно отковыряла угол салфетки.

Мутноватая белёсая жидкость, ничего подозрительного.

Никто никогда и не подумал бы, на какие великие деяния оная жидкость способна.

— Ага, «хорошо сложится». Сомневаюсь. Я теперь во всём, кроме сортиров, сомневаюсь и ничему, кроме сортирных дрожжей, не верю, — Бровь помахала пробиркой, — да ещё и попала к тебе в вечное рабство.

Александр, крайне пристально и не без ностальгии созерцавший бесценный дар, перекочевавший из его кармана в большой мир, оторвал взгляд и снова заулыбался.

И снова разлил коньяк. По чуть-чуть.

— За отрядский терроризм, — синхронно приподнял стопку и бровь, — а что касается рабства — будем считать, что ты расплатишься со мной, когда расскажешь, как всё прошло. Мне же тоже интересно. Только не затягивай с этим делом слишком сильно, меня в любой момент могут обратно в Столицу перевести.

— Чего затягивать, прямо сейчас поеду и всё сделаю. Он как раз, — Бровь отыскала на стене часы и изучила данные, — минут через двадцать в Университет уходит. У него, разумеется, и в субботу там дела найдутся. И да, по его изначальному плану я должна была сидеть дома и писать курсовик, пока он в своё удовольствие возится на кафедре с бумажками. Это, согласись, просто-таки низко. Но мне сейчас на руку: будет время и записку написать, и вещи свои собрать.

— И плюнуть ему на порог, — Александр пощёлкал пальцами в направлении официанта. — Поезжай тогда, я расплачусь. И помни: ты делаешь доброе, воспитательное дело.

— Что может быть добрее и воспитательнее недр сортира, — хмыкнула Бровь, сунула пробирку в карман сумки и встала.

— Да, ошиблись буквой при заполнении документов. Страшно извинялись, обещали как можно быстрее переделать. А у моего отца было своеобразное чувство юмора — и он решил оставить, как уж получилось.

Сепгей Борисович улыбнулся пожилой даме, отчаянно пытавшейся задвинуть какие-то бумажки вглубь стола с конторкой как можно незаметней. Пожилая дама даже рассмеялась.

Папино своеобразное чувство юмора пригодилось-таки Сепгею Борисовичу, хоть и с опозданием в тридцать с лишним лет: никто не любит медицинских ревизоров. Кроме Медицинской гэбни, которая и посылает их на проверки. В каждой, даже самой маленькой и самой скромной во всем Медкорпусе лаборатории обязательно есть что-нибудь, что ревизору видеть не нужно. По этому поводу все застигнутые проверкой сотрудники будут смотреть на ревизора как на живого лешего безлунной ночью. И очень удобно, если живому лешему при предъявлении удостоверения сразу найдётся, что сказать своим несчастным жертвам просто так, не по делу, чтоб хоть немного выдохнули, — потому что эти самые жертвы вытаращили глаза на нелепое имя. Всегда таращат. Как выяснилось за последние четыре года, это всё-таки очень удобно.

— Я утреннюю кровь вот ещё в бланке не расписала, надо доделать до обеда, — с надеждой в голосе защебетала пожилая дама после стандартной процедуры снятия напряжения смехом.

И уселась за свой несчастный стол, завертелась на месте, схватилась за первый попавшийся бланк, всё так же старательно отвлекая внимание Сепгея Борисовича от таинственных глубин конторки.

Сепгей Борисович, проведший большую часть своей службы государству на разнообразных допросах в разнообразных следственных и исправительных учреждениях, улыбнулся ещё раз. Неумелое враньё медицинских работников всё никак не могло перестать казаться ему трогательным.

— Вам премия в размере трёх окладов от Виктора Дарьевича лично, — сообщил он даме, твёрдой рукой выгребая сокрытые тенью бумажки, — вот за эти диаграммы.

Пожилая дама ойкнула.

Сепгей Борисович положил в опустевшую тень конторки квитанцию.

— Но как же…

— Он не может ждать, его озарило, — как можно дружелюбнее (ещё инфарктов тут не хватало, сам-то он не врач) пояснил Сепгей Борисович. — Вот и послал внеочередную проверку забрать результаты эксперимента прямо сейчас, до сравнительного анализа. Говорит, там всё и так ясно.

Виктор Дарьевич вообще много говорит, стоит только проявить минимальную заинтересованность в предмете работы очередной лаборатории, над которой нависает проверка. А Бенедикт Ростиславович на это делает кислую мину — он хороший бюрократ и до сих пор помнит, что не каждому человеку с удостоверением работника Медицинского Корпуса следует быть в курсе всех (пусть даже сорок раз любопытных) подробностей секретных разработок. Валентин Ананиевич мину не делает, но всё время косится то на часы, то на дверь. Совершенно не умеет отдыхать. И только Леонид Леонидович с неподражаемо благостным спокойствием внимает россказням Виктора Дарьевича и, кажется, действительно получает удовольствие.

А Сепгей Борисович — кажется — таки проникся любовью к Медицинской гэбне.

Несмотря на.

— Ну вот, — окончательно отпустило пожилую даму, — а я вас так перепугалась… мнэээ, Сепгей Борисович! Я-то как раз с диаграммами и возилась, новых-то цифр не пришло пока, но уже в этих прям на глаз видно такую красивую закономерность, просто праздник какой-то!

Праздник. Лаборатория ГСЭС №37.

ГСЭС — это гормональная составляющая экстремальных ситуаций. Никаких лишних бюрократических обозначений, в аббревиатуре всё очень предметно: создают экстремальную ситуацию, помещают в неё испытуемых и берут кровь на гормоны. До, после и (если условия эксперимента позволяют) во время. А потом обсчитывают, сравнивают и создают новую экстремальную ситуацию с учётом полученных данных.

№37 — это всё то же самое, только в качестве испытуемых — дети старшего отрядского возраста.

Диаграммы же сегодняшние, с красивой закономерностью — это что-то такое, от чего у Бенедикта Ростиславовича случился нервный тик половины лица, когда Виктор Дарьевич открыл было рот о них рассказать. И закрыл обратно, спустившись под действием нервного тика Бенедикта Ростиславовича на грешную землю, полную уровней доступа к информации и других ненужных Виктору Дарьевичу вещей.

Поэтому Сепгей Борисович очень искренне предложил впавшей в раж пожилой даме:

— Давайте обойдёмся без деталей. Гэбня не велит.

— Жаль, я думала, сейчас быстренько объясню, что там нарисовалось, а вы Виктору Дарьевичу и перескажете!

Сепгей Борисович в который раз подумал, что Медицинский Корпус попал на грешную землю, полную уровней доступа к информации, по какой-то нелепой ошибке. Добрая треть его сотрудников ночует на работе, подложив под голову документацию, не прошедшую ещё через Бюро Патентов, но активно использующуюся в дальнейших, и дальнейших, и дальнейших разработках. Добрая половина выполняет личные заказы голов Медицинской гэбни, а в отчётах пишет о всякой плановой ерунде. И абсолютно все сотрудники Медкорпуса — все, поголовно и без исключения — занимают государственную аппаратуру под личные проекты. Которые, может быть, как-нибудь, когда-нибудь (но точно не прямо сейчас, сейчас не до того!) и получат ну хоть какое-нибудь официальное разрешение на запуск. Примерно тогда, когда плодами этих проектов будут пользоваться все коллеги проектировщика и пара-тройка соседних лабораторий.

Сепгей Борисович созерцал пожилую даму, наспех строчащую на полях таинственных диаграмм послание Виктору Дарьевичу про красивые гормональные закономерности детей старшего отрядского возраста в не дай леший узнать какой экстремальной ситуации, и с облегчением думал, что бюрократические кошмары перестали ему сниться ещё до Медицинского Корпуса. Наснились уже, хватит.

Пожилая дама, исписав всё свободное и местами не очень свободное пространство одного из листов, с ощутимой болью оторвала его от сердца (и заодно от того самого стола с конторкой). Сепгей Борисович незамедлительно сокрыл лист в ревизорском портфеле.

— Подождите, ещё парочка осталась. — Дама полезла в нижний ящик, из которого по прошествии минуты, не меньше, ей удалось извлечь последние диаграммы и яблоко. —  У вас вид невыспавшийся, — пояснила она.

Это настолько не лезло уже ни в какие ворота, что Сепгей Борисович не смог, просто не сообразил отказаться.

Яблоко.

Вид невыспавшийся.

Невыспавшийся Сепгей Борисович и яблоко, картина маслом.

Надо заесть яблоком от пожилой дамы с секретными диаграммами несчастную любовь. Самое то в рамках общего безумия трёх последних месяцев.

Почему-то сразу вспомнилось, как в июне, сразу по приезде, Дима поставил банку с этой своей грязью в холодильник на нижнюю полку. Как раз рядом с яблоками. Поэтому яблоко — это как-то неожиданно сентиментально. Даже обидно, что Диминой грязи не место в легенде о несчастной любви.

Сепгей Борисович так и выбирался из тихого лабиринта ГСЭС №37 — с ревизорским портфелем в одной руке и яблоком в другой. Должно быть, он действительно не выспался, раз мягкий и сорок раз выверенный медиками свет общего коридора всё равно резанул ему по глазам. Осталось убедить себя в том, что от несчастной любви не высыпаются так же, как от большой политики. В общем, и правда примерно то же самое: так и так маяться сутки, не получая вестей от Димы. А потом ещё сутки, и ещё сутки, и ещё. Как пойдёт.

Связь пока что держать не стоит, да и незачем — роль у Сепгея Борисовича второстепенная, если не меньше. Затуманить мозги фалангам, спрятать хоть какие-то концы в воду. Выгородить самого себя, потому что он тут случайный человек, который случайно оказался в нужном месте в нужное время. «Обязательно выгородить!» — упрямо повторял Дима, закидывая вещи в сумку.

За несчастную любовь не карают, в отличие от. А ещё несчастной любви совершенно необязательно знать, откуда её предмет вообще взялся, когда и зачем устроился в Медкорпус, чем там занимался и куда потом пропал. По крайней мере, считается, что необязательно.

Из распахнутого настежь окна — сентябрь, почти лето! — донёсся взрыв хохота.

Все строения Медицинского Корпуса похожи: огромные, раздвигающие пространство окна общих коридоров, кафешек, регистратур, изредка встречающихся приёмных местных бюрократов —  в общем, окна всех тех мест, где даже буйно помешанные на своей работе медики отрывают взгляд от пробирок и бумажек, непременно выходят во внутренний двор. Поэтому если нужно, чтобы в сентябре малознакомые люди могли подтвердить дотошным фалангам факт наличия несчастной любви, весь июль придётся валяться на траве внутреннего двора. Чтобы всем-всем было видно. В рабочее время, с очередными нелегальными диаграммами для Виктора Дарьевича в ревизорском портфеле и Диминой лохматой башкой на коленях. Пока десятки людей ломают головы над политикой и один человек — над страшной заразой. Трёхнедельные гастроли Настоящей Бедроградской Конспирации перед невзыскательной столичной аудиторией, спешите увидеть.

А в сентябре на траве уже холодно. Должно быть.

Сепгей Борисович машинально пробежал глазами по двору. Действительно, на траве никого, зато все скамейки заняты. Но трава по-прежнему просматривается лучше.

— Сепгей Борисович, — негромко окликнули его со спины.

И яблоко по-прежнему в руке, что как-то глупо. Или сентиментально.

— Да? — обернуться, улыбнуться и побольше думать о яблоке.

В полутора шагах от Сепгея Борисовича стоял ничем не примечательный человек. Невыразительное лицо, невнятная осанка. Не первой свежести белый халат, пуговицы расстёгнуты, под халатом простая рубашка цвета ничего. То есть, конечно, серого, но совершенно пустого, такого, на котором невозможно задержаться взглядом.

С лета семьдесят шестого Сепгея Борисовича подташнивало что от таких вот рубашек, что от белых халатов. Только недавно отпустило.

 — К вам вчера Ильянов, Андрей Витальевич, не заглядывал?

В ответ Сепгей Борисович растерянно нахмурился.

Яблоко, яблоко, яблоко!

— А не вчера?

Ничем не примечательный человечек имел крайне примечательные глаза. Совершенно ничего не выражающие. Кроме разве что негромкого равнодушного любопытства.

До лета семьдесят шестого Сепгей Борисович не знал, что такие глаза вообще бывают.

— Ильянов? Не припоминаю такой фамилии, — с очень искренним дружелюбием посмотрел на непримечательного человечка Сепгей Борисович.

Микрофон, вероятно, между воротом халата и воротом рубашки.

— А лица не припоминаете? — непримечательный человечек извлёк из нагрудного кармана пропуск в Медкорпус на имя Ильянова Андрея Витальевича с фотографическим изображением оного.

По воскресеньям в любом общем коридоре любого строения Медкорпуса крайне безлюдно. А принуждать опознавать лица лиц высоких уровней доступа в месте, классифицируемом как публичное, — мерзкий приём.

Как и все остальные приёмы фаланг.

— Знакомое лицо. Но могу ошибаться — недостаточно крупный портрет, —  Сепгей Борисович ещё раз растерянно нахмурился. Это единственно верная стратегия.

А если ещё и не забывать о том, что фаланга допрашивает человека с ревизорским портфелем в одной руке и яблоком в другой, получается даже не очень раздражаться.

— А к Дмитрию Ройшу давеча знакомое лицо не заглядывало? — в лоб спросил фаланга.

И Сепгей Борисович в лоб ответил:

— Если у Дмитрия Ройша какие-то проблемы, я бы предпочел обсуждать их в более подходящей обстановке.

Невыразительные глаза фаланги символически выразили удовлетворение.

— У Дмитрия Ройша проблемы?

— Не издевайтесь, — отрезал Сепгей Борисович, — я давно выучил, что если вы кого-нибудь упоминаете, значит, у него проблемы.

Несчастная любовь позволяет на нервах нарушать субординацию. И переходить прямо к делу. Очень удобная штука.

Примерно как нелепое имя при службе медицинским ревизором.

Фаланга для приличия коротко сверкнул жетоном третьего уровня доступа к информации, развернулся и пошёл по коридору в направлении лестницы. Сепгей Борисович устремился за ним. Сердце крайне правдиво ёкнуло: кажется, план хоть в какой-то мере, но сработал.

Дмитрия Ройша они породили вместе: Дима — Настоящее Бедроградское Конспиративное Имя, в вымышленность которого не поверит ни один нормальный человек, потому что так вымышлять конспиративные имена не стал бы даже ребёнок старшего отрядского возраста в экстремальной ситуации, смоделированной Виктором Дарьевичем. Сепгей Борисович — концепцию мёртвой души всея Инфекционной Части Медкорпуса.

Суть примерно такова: Дмитрий Ройш очень занят возлежанием на траве с ревизором из Когнитивной Части, Дмитрию Ройшу некогда работать, поэтому распишитесь, пожалуйста, за Дмитрия Ройша в этом никому не нужном журнале, сдайте, пожалуйста, его заполненные на скорую руку бланки и вытряхните, пожалуйста, за него пепельницу в день, когда он отвечает за место для курения. А взамен можете брать на его имя подотчётные реактивы из хранилища, например. Ему сейчас всё равно не надо, а вам не выдадут на своё имя в двойном объёме. И ещё много мелких, но неприятных бюрократических моментов можно обойти, если иметь в кармане не только своё удостоверение, но и удостоверение Дмитрия Ройша со своей фотографией. Или чьё угодно ещё удостоверение со своей фотографией, но кто ж, кроме Дмитрия Ройша, на такое согласится.

В общем, как-то так и вышло, что к сентябрю Дмитрий Ройш поселился не в каждом, конечно, но очень во многих сотрудниках Инфекционной Части. Даже в тех, которые его самого в глаза никогда не видели.

Поэтому Инфекционная Часть будет отвечать на любые расспросы про Дмитрия Ройша как на расспросы про покойника: либо хорошо, либо никак.

Потом подключился самый настоящий Ройш, внук хэра Ройша. Не выходя из своей бедроградской квартиры, он каким-то чудом создал Дмитрию Ройшу в столичной Инфекционной Части некоторое количество настолько бюрократически возмутительных инцидентов, что по душу Дмитрия Ройша, рядового сотрудника Медкорпуса, пришёл фаланга.

Привлечь внимание фаланг тогда, когда тебе захочется, а не тогда, когда этого хочется им, — бюрократическое достижение немыслимых высот. Кажется, Настоящая Бедроградская Конспирация всё-таки взяла вчера эти высоты. Потому что сегодня фаланга пришёл уже по душу Сепгея Борисовича.

А Дима сел на поезд в Бедроград ещё позавчера вечером.

Почему-то жаль, что даже Настоящая Бедроградская Конспирация в курсе, что в такой ситуации лучше не устраивать прощаний на вокзалах.

Фаланга, протащивший Сепгея Борисовича на незримом поводке вниз по лестнице, прямо по коридору, направо по коридору, вверх по лестнице, налево по коридору, наконец-то скрылся за какой-то будто бы случайной дверью.

Сепгей Борисович в профилактических целях сжал яблоко покрепче и переступил порог.

Помещение за будто бы случайной дверью было плоть от плоти Медкорпуса — полное света и воздуха, с отделкой из какой-то пахучей древесины, со стульями, от которых никогда не заболит спина, и столом, к которому хочется прикасаться. Невзрачный фаланга за этим столом выглядел как оскорбление всему Медкорпусу.

Оскорблением всему Медкорпусу он, в общем-то, и являлся.

— Сепгей Борисович, вам нравится ваша работа?

На этот вопрос нет правильного ответа. Ни того, который бы хотел услышать фаланга, ни того, который хотел бы произнести Сепгей Борисович.

— Это немного не то, к чему я привык. И не то, к чему стремился, — Сепгей Борисович сел строго напротив неприметного человечка. Поставил портфель рядом. Выпустить яблоко из рук не получилось. — Но в моей нынешней работе есть свои плюсы. Мне нравится Медкорпус.

Фаланга сверлил яблоко стеклянными глазками:

— А вы ему скоро разонравитесь. Как только вскроется, что вы покрывали Дмитрия Ройша.

— Если бы я мог его покрывать, я бы, должно быть, и сделал это. Но увы.

Стеклянные глазки оживились. Оторвались от яблока, вперились в лицо Сепгея Борисовича с чем-то похожим на действительно сильное любопытство.

Неужели Настоящая Бедроградская Конспирация сделала верную ставку?

— Поясните, — в бесцветном голосе фаланги таки прозвучал охотничий азарт.

— Это вы поясните, что происходит с Дмитрием Ройшем. Или хотя бы поясните, как я должен сейчас себя вести, чтобы ему помочь.

Недоумение, охотничий азарт, лихорадочная дедуктивная работа. Впрочем, выдавали фалангу только очеловечившиеся глаза и задумчиво зашевелившиеся пальцы. Три невесомых постукивания по столу. Хороший знак.

— Ваше имя?

— Дата и место рождения?

— Номер отряда?

— Адрес полученного по распределению жилья?

— Место дальнейшей учебы?

— Работы?

И ещё много стандартных пунктов досье, прекрасно известных фаланге.

Сепгей Борисович удивился: он полагал, что достаточно хорошо знает методы работы фаланг. Три с половиной года под следствием — достаточный срок для того, чтобы иметь подобную уверенность.

Фаланги не любят стандартных пунктов, это лишняя информация.

Возможно, сейчас это способ взять передышку. Перед нестандартными.

Стандартные пункты досье Сепгея Борисовича становились нестандартными то ли в ноябре семьдесят третьего, то ли в мае семьдесят шестого.

Служба на Колошме.

Седьмой уровень доступа взамен десятого. Десятый — это всё мелкие сошки, управленцы вне крупных городов, тюремщики, начальники под более высоким начальством, рядовые сотрудники наиболее значимых служб. Медицинские ревизоры, например.

А седьмой — это уже самая настоящая большая политика. Колония для политических заключённых, самая знаменитая тюрьма Всероссийского Соседства.

В ноябре семьдесят третьего гэбня Колошмы сменила три из четырёх своих голов разом. Негласное распоряжение: «вы там поспокойней». Сепгей Борисович всегда был из тех, кто поспокойней. Тогдашний главный политический скандал (чего уж там, главный политический скандал всех последних лет) он воспринял с недоумением: голова гэбни Колошмы спутался с заключённым, переругался с другими головами, наделал глупостей, умер. Звучало немыслимо. Шептались все, у кого за плечами был хоть какой-нибудь институт госслужбы. В институтах тоже шептались. Старый институтский тренер по стрельбе, приятель Сепгея Борисовича, прямо перед назначением того на Колошму сказал, что, мол, скандал поостынет, случай введут в программу подготовки госслужащих. Показательный, мол, случай. Интересно, ввели?

После «показательного случая» сидеть в гэбне Колошмы было как-то неловко. Вся текущая рабочая документация, приходившая из внешнего мира, так и кричала между строк о показательном случае. Никто ничего не знал (расшифровки бесед того самого головы гэбни с тем самым заключённым появились хоть в каком-то доступе только через несколько месяцев), но все имели мнение. А Сепгей Борисович со своим седьмым уровнем слушал те самые пока не преданные публичной огласке внутри госаппарата записи и много думал.

А в мае семьдесят шестого на Колошме вспыхнула степная чума. Это было неожиданно — все уже успели забыть, что Колошма знаменита не только показательным случаем, но и показательными эпидемиями. Забыли, вовремя не среагировали, не выслали в срок лекарство  (как будто от степной чумы есть лекарство, но хоть иммунных препаратов бы тогда!). Пришлось справляться самим.

Медкорпусу и не снилось, что такое настоящий плевок в лицо бюрократии. Врачей не хватало, охрана выполняла приказы с переменным успехом, кое-кого из заключённых назначили санитарами. То есть не назначили, само собой вышло, что кто-то готов работать, а документы поправили на коленке — ждали помощи от Медицинской гэбни. Вместо Медицинской гэбни помощь оказали фаланги и подчиняющийся им Силовой Комитет.

Двойной кордон вокруг изолятора, куда согнали тех, кого ела заживо степная чума, и тех, кто один раз чихнул.

Внутреннее кольцо — огнемётчики, внешнее — броневики с автоматчиками.

Гэбня Колошмы узнала ночью накануне.

У фаланг третий уровень доступа, у Силового Комитета — четвёртый. Они не обязаны отчитываться перед гэбней Колошмы. Перед Медицинской гэбней — тоже, у нее всего-то пятый. Самый высокий уровень доступа для гэбен, не считая Бюро Патентов.

Медики во Всероссийском Соседстве — особые люди. Могут ночевать на работе и использовать государственную аппаратуру для личных проектов. Могут не отвечать ни перед кем, кроме Бюро Патентов, и устраивать экстремальные ситуации детям старшего отрядского возраста.

Могут потратить две недели на доведение до ума средства, которое позволило бы щетине не расти. Просто потому что это интересно.

У фаланг третий уровень доступа, и они едва терпят что особых людей, что стоящую над ними гэбню. Чтобы сделать этой гэбне гадость, готовы ухватиться за что угодно.

И прислать огнемётчиков.

Чуму на Колошме сожгли вместе с изолятором. По степи она ещё побродила, но кого волнует хоть что-то в степи, кроме Колошмы? Тем более что степняки умеют как-то охраняться от чумы своими наркотическим травами — теми самыми травами, которые вне экстремальной ситуации должны собирать на благо фармацевтики заключённые Колошмы.

Теми самыми травами, из которых один из заключённых, переквалифицировавшийся в санитара, смешал иммунный препарат. Работало кое-как, но работало. Даже тормозило развитие болезни у тех, кто уже успел заразиться.

Сепгей Борисович против всех правил безопасности послал-таки препарат в Медкорпус. Поверил, что Медицинская гэбня остановит эпидемию.

С тех пор Медицинская гэбня кровно заинтересована в Сепгее Борисовиче как в живом очевидце степной чумы и создания иммунного препарата.

С тех же самых пор в Сепгее Борисовиче заинтересованы фаланги. Как в голове гэбни, утерявшем во время вспышки эпидемии табельное оружие, при помощи которого кто-то прорвал кордон вокруг горящего изолятора.

Много народу не сбежало, выбралось в степь всего полдюжины человек — и те полегли в ближайшем поселении, уже охваченном чумой. Там же обнаружили пистолет Сепгея Борисовича.

Если бы доказали передачу табельного оружия кому-то из заключённых в экстремальных обстоятельствах с целью противостояния подразделениям Силового Комитета — Сепгею Борисовичу светил бы расстрел. Если бы не доказали, но подозревали — пожизненное лишение права на ношение оружия и какую-либо службу, кроме двенадцатого уровня под присмотром Силового Комитета.

Если бы не вмешалась кровно заинтересовавшаяся в Сепгее Борисовиче Медицинская гэбня, его жизнь была бы гораздо проще.

Или смерть.

А так расследование утери табельного оружия продолжалось три с половиной года. Медицинская гэбня хотела для Сепгея Борисовича службы под своим присмотром: Валентин Ананиевич любит вирусы, а Виктор Дарьевич — моделировать экстремальные ситуации, они помогают выявить возможности организма и связь физиологии с работой мозга.

Зато фаланги не любят Медицинскую гэбню.

И ничего (никого!) отдавать ей просто так тоже не любят.

Тайная многолетняя вражда на недоступно высоких уровнях доступа. Сепгей Борисович и не догадывался о ней, пока три с половиной года его жизни не были принесены в жертву этой вражде. Сама по себе его судьба ни для фаланг, ни для медиков большого значения не имела: есть Сепгей Борисович — отлично, нет Сепгея Борисовича — тоже неплохо, не такая и важная птица была. Но как только медики узнали, что он нужен фалангам, а фаланги — что он пригодился бы медикам, пути назад уже не было.

Аттракцион «кто выиграет Сепгея Борисовича».

Три с половиной года перетягивания бюрократического каната для фаланг и медиков. Три с половиной года допросов, периодических предварительных заключений и постоянной невозможности хоть где-то работать и хоть куда-то уехать.

— Год назначения на службу медицинским ревизором?

— Тысяча восемьсот семьдесят девятый.

У ревизорского портфеля, примостившегося рядом со стулом Сепгея Борисовича, истёрлась серебряная бляшка Медкорпуса. Назначение (читай: бюрократическая победа медиков над фалангами) было давно. Достаточно давно, чтобы Сепгею Борисовичу больше не хотелось расстрелять в упор Медицинскую гэбню из  неположенного ему теперь табельного оружия. Но недостаточно давно, чтобы не хотелось расстрелять любого фалангу, который зачем-нибудь негромко окликнет его со спины.

У яблока в руках был очень отчётливый запах лета.

— Год знакомства с Дмитрием Ройшем? — тем же протокольным тоном для заполнения стандартных пунктов досье вдруг спросил фаланга.

Сепгей Борисович всё-таки дёрнулся. Должно быть, его собственные навыки ведения допросов давно не на том уровне, чтобы предсказывать следующий ход фаланги. Так ведь просто, а пробрало.

— Нынешний, тысяча восемьсот восемьдесят третий. Июнь-месяц.

И ответить на это тоже так просто. Конкретные факты на конкретный вопрос.

С Дмитрием Ройшем Сепгей Борисович познакомился только в этом году.

Фаланга выжидательно молчал, последовательно изучая стеллажи вдоль стен.

Сепгей Борисович решился:

— Где он?

— А вы не знаете?

— Не знаю, — отстранённо подумалось, что летом стоило составить служебную инструкцию Настоящей Бедроградской Конспирации. Если бы таковая имелась, сейчас было бы гораздо проще. — Позавчера он не вернулся. До этого пропадал полторы недели.  Если вы спрашиваете о нём, значит, он уже никогда не вернётся?

Стол между Сепгеем Борисовичем и фалангой был усыпан чьим-то чужими отчётами. Свежими, без печатей канцелярии Когнитивной Части. Кажется, профилактика нервных срывов — плановые работы, которые Виктор Дарьевич считает скучными.

А пользоваться по своему разумению помещениями Медкорпуса, потому что с жетоном третьего уровня можно всё, — мерзкая манера.

Как и все манеры фаланг.

— И какая у вас с Дмитрием Ройшем была договорённость насчёт времени его возвращения в вашу квартиру?

— Это не называется договорённостью, — Сепгей Борисович усмехнулся, и вот это уже было действительно сентиментально, — это называется свободой выбора.

— Что вы имеете в виду?

— Что мне придётся вас разочаровать, если вы пришли ко мне как к сообщнику Дмитрия Ройша в каком бы то ни было деле. Общих дел у нас с ним, увы, не было.

— Увы? — всё-таки проглотил наживку фаланга.

— Увы. Наличие общих дел дало бы мне возможность знать, где он сейчас находится. А это имеет для меня значение.

— Что вы знаете о деятельности Дмитрия Ройша в Медицинском Корпусе?

Сепгей Борисович собрался с мыслями:

— Почти ничего. Могу добавить «увы» ещё раз. Знаю, к каким числам ему надо было сдавать отчётности, знаю, к какому часу он вставал по утрам в разные дни недели. Знаю, кто в его лаборатории всё время теряет в бардаке свои экспериментальные образцы. Одни бытовые подробности, словом.

— Он ничего существеннее не рассказывал?

— Ничего существеннее я не мог бы понять, я ведь не медик. И вам это отлично известно. Вряд ли я могу поддержать разговор о вирусологии за ужином — это даже не когнитивная наука лабораторий, которые я ревизирую.

— И поэтому Дмитрий Ройш не считал нужным посвящать вас в свои дела? — с сомнением уточнил фаланга.

— Разговор профессионала с непрофессионалом беспредметен. — Сепгей Борисович покачал головой. — Как будто вы станете общаться о расследованиях и допросах с тем, кто не состоит на государственной службе.

С учётом наличия во Всероссийском Соседстве уровней доступа к информации последний вопрос прозвучал предельно нелепо. То есть влюблённо. Фаланга оценил.

— И вы не попытались разобраться, что происходит, когда Дмитрий Ройш не возвращался в вашу квартиру полторы недели?

— Нет, не попытался. Как бывший тюремщик я знаю, как выясняют, кто где был и чем занимался на самом деле. — Сепгей Борисович посмотрел куда-то в пол. — Не всем это нравится.

Фаланга молчал.

— Вы надеялись обнаружить очередное должностное преступление, которое позволило бы всё-таки выдернуть меня из Корпуса назло Медицинской гэбне? — очень грустно и очень прямо спросил Сепгей Борисович. — Увы. Когда в августе я заметил, что Дмитрий Ройш приходит вечером на нервах, и попытался чем-то помочь, он попросил меня не влезать. И я не влезал — не хотел быть дома ни тюремщиком, ни ревизором. Как медицинский ревизор я знаю, что ничего сильно страшного медики в рамках своих профессиональных занятий не делают. То есть волноваться не о чем. — Взгляд фаланги опять начал бродить по стеллажам. — Я ошибся?

Из нагрудного кармана рубашки цвета ничего снова было извлечено удостоверение сотрудника Медкорпуса.

— Так вот, Ильянов Андрей Витальевич.

— Я уже ответил: лицо знакомое, но в голову ничего не приходит, — развёл руками Сепгей Борисович. Яблоко очень захотело выскользнуть.

— Напрягите память, — настойчиво порекомендовал фаланга, — и не ограничивайте её напряжение Медицинским Корпусом. Это не единственное значимое учреждение в вашей биографии.

Сепгей Борисович всмотрелся в мелкую чёрно-белую фотографию: цвет глаз неразличим,  волосы светлые, слегка вьющиеся, собранные в хвост, аккуратные усы и аккуратная бородка,  черты мягкие. Возраст между двадцатью и тридцатью, точнее сказать нельзя — взгляд на удивление ученический, выражающий уважение и готовность внимать. Человеку с таким взглядом непроизвольно хочется дать подробные объяснения, помочь разобраться в происходящем и в случае чего непременно за него заступиться.

Очень удобный взгляд.

Тем не менее, по фотографии на документах и в самом деле можно было бы не опознать.

— Андрей, — проговорил наконец Сепгей Борисович, продолжая изучать удостоверение, — но не Витальевич и не Ильянов. Андрей Эдмундович Зябликов, бывший голова гэбни Колошмы, переведённый в Бедроград и пониженный до десятого уровня после скандального инцидента в семьдесят третьем году.

Фаланга тут же отодвинул фальшивое удостоверение от Сепгея Борисовича:

— Нынешний голова Бедроградской гэбни.

— Был повышен в семьдесят четвёртом за успешно закрытое дело 66563, — согласился тот. — Место его службы на текущий момент было мне неизвестно. Для меня Андрей Эдмундович — в первую очередь мой предшественник на Колошме.

— Почему Дмитрий Ройш предпочитает компанию лиц, имевших отношение к Колошме?

Вот это был первый на сегодня действительно плохой вопрос.

— Ничего об этом не знаю, — для демонстрации досады не понадобилось особых усилий. А рука на яблоке сама собой разжалась. — Дмитрий Ройш прожил несколько лет в степном поселении — традиционная медицина малых народов часто вызывает интерес у специалистов. Хотя то поселение находится на значительном расстоянии от Колошмы, — но дать яблоку укатиться Сепгей Борисович всё равно не смог. — По крайней мере, он так говорил.

— Он интересовался деталями вашей прежней службы?

— Чумой, как и любой другой медик.

— А если подумать получше?

Грустная улыбка прилипнет теперь к Сепгею Борисовичу на ближайшие несколько дней.

 — Профессиональной деформацией, привившей стремление к контролю. Повторюсь: не всем это нравится.

— И не для всех безопасно, — фаланга меланхолично смотрел мимо Сепгея Борисовича. Три с половиной года под следствием подсказывали, что это обыкновенно означает: все точки уже расставлены. Ещё пара каких-нибудь мелочей для подтверждения выводов, и процедура завершится.

— Скажите, — прервал паузу Сепгей Борисович, — есть основания полагать, что Дмитрий Ройш намеренно искал контактов с теми, кто был на Колошме?

Фаланга вдруг выдал покровительственную усмешку:

— Нет таких оснований, просто в глаза бросается, хотя людей оттуда в его деле всего двое. Колошма всегда бросается в глаза, —  спокойный и человечный тон фаланги наводил на мысли о дружелюбии сытого удава. Добыча, правда, оказалась не кроликом, а какой-то безвкусной растительностью (яблоком, вестимо), но сытости это не отменяло. — Характер его контактов с Андреем Эдмундовичем Зябликовым пока что остаётся невыясненным, если вы это хотели узнать. Кстати, а с точки зрения медицинского ревизора, зачем Андрею Эдмундовичу фальшивое удостоверение сотрудника?

— Чтобы избежать лишнего внимания и лишней возни, должно быть, — пожал плечами Сепгей Борисович. — Для посторонних посещение Медкорпуса — даже по вполне законному поводу — сопряжено с бумажной волокитой.

— Вы всегда так хорошо думаете о людях?

— Я не думаю о людях плохо, не имея на то хоть каких-то оснований.

А в ревизорском портфеле до сих пор какие-то жуткие диаграммы, не проходившие ни через одну канцелярию. Попроси фаланга раскрыть портфель, у него были бы все основания выдернуть-таки Сепгея Борисовича из объятий Медицинской гэбни, заодно подловив её на незаконных экспериментах.

И встань беседа на опасный для Дмитрия Ройша и другой большой политики путь, Сепгей Борисович нашёл бы способ привлечь внимание фаланги к портфелю, сколько бы раз Дима ни просил не подставляться.

— А как так вышло, что он стал жить у вас?

Позвонил с вокзала через леший знает сколько лет и спросил, можно ли переночевать.

Только фаланга интересуется Дмитрием Ройшем.

— Его привёл ко мне старый приятель из Корпуса, Тахá Шапка.

— Шапка — сотрудник Инфекционной Части, а вы утверждали, что далеки от её работы, — перебил фаланга. Раз он уже ознакомился со стандартными пунктами досье очередного рядового медика Тахи Шапки, должно быть, всё на самом деле идёт по плану.

— Мы были знакомы ещё до моего назначения в Корпус. И на Колошму тоже, —  Сепгею Борисовичу было как-то неожиданно приятно рассказать для разнообразия хоть немного правды. — Таху Шапку я допрашивал в качестве главы следственного отделения при Столичной гэбне. Стандартная процедура: пропажу без вести госслужащего двенадцатого уровня хотели повесить на тавра. Допрашивали всех тавров, с которыми обвиняемый когда-либо пересекался в Столице, — как это всегда и делается, если поднимают таврский вопрос. Я дело раскрыл — там была попытка бегства с госслужбы, сам беглец улики тавру и подкинул. А Таха Шапка после снятия обвинений с его друга вдруг пришёл меня отблагодарить. Шестьдесят девятый год, кажется.

— Вернёмся к июню восемьдесят третьего, — удовлетворённо кивнул фаланга.

— Таха Шапка иногда ночует у меня. Производственный раж вынуждает — я живу в получасе от Инфекционной Части, а он в двух часах езды. В июне он как-то пришёл с Дмитрием Ройшем, который был три дня как с вокзала, сразу занялся вместе с Тахой Шапкой каким-то проектом и все три дня спал на чемодане в Корпусе, не дойдя даже до службы обеспечения жильём. На четвёртый они решили передохнуть в более подходящих для жизни условиях, но поближе к Корпусу. В результате мы всю ночь потратили на разговоры о жизни в степи и о последней чуме, а потом само собой вышло, что Дмитрий Ройш зашёл без Тахи Шапки. И остался.

Фаланга встал, с едва уловимым раздражением одёрнул непривычный для него белый халат, оглядел помещение и направился к двери.

— Дмитрий Ройш с самого начала пользовался вашим гостеприимством и вашим служебным положением, — сухо сказал он перед тем, как оставить Сепгея Борисовича в одиночестве. —  Вашей именной печатью заверен ряд фальшивых документов, вы знали?

Сепгей Борисович тряхнул головой и тоже поднялся со стула.

Яблоко сиротливо зеленело на чьих-то чужих отчётах по профилактике нервных срывов.

Надо отнести Виктору Дарьевичу его диаграммы, от которых на других голов Медицинской гэбни нападает нервный тик, и заодно спросить, что пьют от недосыпа. Второстепенная роль сыграна, фаланга убедился в неуловимости (а заодно и цинизме) Дмитрия Ройша, больше ничего не будет — только ожидание новостей из Бедрограда и возвращение бюрократических кошмаров про рубашки цвета ничего. После того, как поживёшь под следствием три с половиной года, даже самая безобидная встреча с фалангой даром пройти не может.

Только никому в Бедрограде об этом знать не стоит.

Когда дверь за фалангой захлопнулась, Сепгей Борисович положил яблоко в портфель и подумал, что нелепое имя — это всё-таки очень удобно.

Позволяет отыскать человека в телефонном справочнике с первой попытки.

Думать вредно.

Делать не думая — глупо. Правильно — делать и думать одновременно или перемежать одно другим. Понимание того, в какой фазе ты в данный момент находишься, приходит с опытом.

Когда пропадает один из голов твоей гэбни — человек, который каждый херов раз трезвонит из Столицы и сообщает всё нужное и ненужное о своих дальнейших перемещениях, надо прыгать в поезд и ехать. Десяти часов дороги от Бедрограда с лихвой хватит на то, чтобы разобраться, куда и чего; обойти в Столице своих людей, созвониться с двумя оставшимися головами гэбни — это всё рефлекторно, не занимает мысли.

Думать вредно, но ничего другого Гошке сейчас не оставалось.

Надо дождаться, пока в квартире Шапки погаснет свет.

Андрей уехал в Столицу прошлой ночью и исчез. Ездить в Столицу любому голове Бедроградской гэбни опасно — как и ездить по Бедрограду, и садиться в непроверенное такси, и ложиться спать; издержки профессии. Это все понимают, но это не повод не среагировать на тревожный звоночек.

То есть его отсутствие.

Шапка — тавр, и это вдвойне опасно. Не потому, что все тавры — чокнутые фанатики (поскольку не все, а лишь подавляющее их большинство); не потому, что учёный-вирусолог Шапка проходил национальные боевые тренировки в селе своей юности, славном Зажопейске; не потому даже, что ему могла коса в голову ударить и сподвигнуть на героический подвиг во имя добра и справедливости. Это всё было ясно с самого начала — как и то, что Андрей занимается в Медицинском Корпусе глубоко незаконными делами.

Шапка — тавр, и это значит, что на него удобно повесить любую политическую акцию. Мотивации тавра никому не надо объяснять, он же чокнутый фанатик с национальными боевыми тренировками за косой. А политическая акция в адрес Бедроградской гэбни имеет в Столице все шансы случиться — помнят ещё политические акции в адрес гэбни Столичной.

Шапка — тавр, и, сука, не желает ложиться спать.

Ещё десять минут — и упустит свою возможность решить вопрос полюбовно.

Пусть кто-нибудь потом попробует обвинить Гошку в том, что он не пытается искать безболезненных путей.

Лучи заходящего солнца (ути-пути, поэзия, красный столичный сентябрь) неистово отсвечивали в глаза, но лампа в таврском окне продолжала гореть. Значит, придётся пока ещё немного подумать. Так вот: все вот эти, которые так любят хвалиться своим интеллектуальным багажом и ставить его на вершину херова человеческого бытия, могли бы заняться чем-нибудь полезным и изобрести контактные линзы, которые нивелировали бы эффекты косых солнечных лучей. Не носить же Гошке поверх них ещё и тёмные очки, а.

Рабочий инструмент должен быть эффективным и многофункциональным.

И чтобы эти волшебные линзы учитывали, что зритель может располагаться на крыше дома напротив, где угол падения этих самых лучей ебёт угол отражения так, что глаза вываливаются у всех присутствующих.

На конспиративную квартиру в каждом столичном доме ресурсов не наберёшься, а кафешку на первом этаже успела занять другая слежка, которой Гошка вовсе не собирался попадаться. Соответственно, следить за Шапкиным жилищем (которому осталось испытательных две минуты) приходилось с крыши.

Соций залёг бы на крыше профессиональнее, но он не стал бы пытаться решить вопрос полюбовно, вломился бы и надавал по зубам. Поэтому и не поехал, хотя хотел. Дробление челюстных суставов в любом случае предвидится, но есть некоторая вероятность того, что с Шапкой можно ещё и поговорить. Бедроградской гэбне всего-то и надо — узнать, куда он дел Андрея.

Бáхта ехать даже не порывался: тавр без косы для своего малого, но такого гордого народа — отщепенец, сиди он хоть в гэбне, хоть в Бюро Патентов, хоть на вершине Вилонского Хуя; а вот с Социем пришлось что только не тянуть жребий.

Победили оптимизм и вера в полюбовность.

Вот и хорошо: у Соция с таврами проблем нет, он на другом малом народе зациклен — семь лет в армии даром не проходят, челюсть только так скрипеть начинает, но не на тавров, не на тавров. Да только всё равно — семь лет в армии, вся херня — Гошка полюбовность Социю не доверит, когда альтернатива есть.

Так, время вышло.

Шапке крышка.

И не одна. Не только кафешка напротив, но и лавочка по диагонали, и уж наверняка какая-нибудь квартира — все были засижены разнообразными людьми, изредка косящимися в сторону Шапкиных окон. Этих людей кто-то туда рассадил, а значит, кого-то в наши дни очень интересует некий конкретный таврский вопрос. Судя по количеству и профессионализму наблюдателей, Гошка для Шапки — это ещё лёгкая и безболезненная смерть.

Ещё поблагодарить должен.

Гошка легко проскочил в слуховое окно, в косом красном свете проверил обойму, одёрнул куртку и аккуратно открыл чердачный люк.

Как ни смешно, переходы с чердаков и на чердаки — чуть ли не самое сложное во всей операции. Лесенка стукнет о стенку, какой-нибудь чрезмерно добропорядочный гражданин потом стукнет Столичной гэбне, что по крышам бродят подозрительные элементы, — и о тебе вспомнят. Ничего не докажут, конечно, и уж тем более не опознают, но вспомнят, а потом случится какая-нибудь ещё политическая акция.

Которой легко избежать аккуратными движениями конечностей и мягкими ботинками.

Удача нынче была не совсем на стороне Бедроградской гэбни. Перед тем, как войти в подъезд Шапкиного дома, надо выйти из подъезда дома, на крыше которого Гошка залегал, — а он тоже просматривается из кафешки. Впрочем, специально следить не станут, так что нужно всего лишь не быть заметным.

Что не так уж и просто. Например, под курткой у Гошки форменная рубашка младшего служащего — для Шапки и вообще по привычке. Рубашка заметна, как и тёмно-голубая курточная подкладка — но ещё заметнее свалявшийся дядька под сорок, который в такую теплынь выскочил за пачкой сигарет и возможной поллитрой застёгнутым на все пуговицы. Так что застёгиваться нельзя, только ещё раз правильно одёрнуть, сделать себе походку вразвалочку и неспешно двигать из подъезда — квартала эдак полтора, пока не подвернётся хороший закоулок.

Столичная застройка в этом смысле куда хуже бедроградской. Делалась раньше, планомернее и вся просто сверкает чудесами архитектурной мысли — что ни улица, то проспект. Всё широкое, светлое, просматривается и продувается почти летним ветерком со всех сторон.

Короче, Гошке пришлось-таки заскочить в очередной произвольный подъезд подальше от дома Шапки и верить, что всем по барабану.

Тёмно-голубая подкладка превращается в тёмно-голубую куртку нехитрым методом выворачивания наизнанку. Вопрос — кто носит голубые куртки? Вестимо, поэты и прочие интеллектуально отягощённые личности.

Пригладить волосы, сделать умное лицо и вперёд.

Самое лучшее — что об этом тоже думать не нужно. Как естественно прикрыть кобуру не самой длинной курткой, помолодеть лет на десять только за счёт осанки, быть заметным и притом полностью выпасть из памяти — это всё не мысли. Это движения.

Шапка жил на последнем этаже. Без приключений войдя в соседний подъезд, вскрыв чердак, пробравшись по нему до искомой локации и спустившись на Шапкину лестничную клетку, Гошка обнаружил, что в вопросе удачливости, кажется, ещё не всё потеряно. Вместо дверного звонка возле соседней квартиры — той, что выходила окнами не к кафешке — поблёскивала круглая эмблема Распределительной Службы.

Не заселена.

Где ещё можно мирно и полюбовно побеседовать вечерком, как не в мирной, полюбовной, пустой и не просматриваемой квартире!

Это добавляло телодвижений, но избавляло от хлопот. Гошка весьма оперативно вылез обратно на крышу, перескочил её конёк, спрыгнул на балкон приветливо безлюдного помещения, выдавил стекло и через пару минут вышел на всё ту же лестничную клетку — уже изнутри, как простой столичный парень. Новый сосед, сегодня въехал, здравствуйте, я за сахаром —

И кому это на хер упало, пистолет-то — вот он!

Имело смысл провести рекогносцировку. Аккуратная площадка, очень жилая, пепельница у окна и какая-то туя в кадке. За дверьми — никакого ненужного шевеления: благопристойные добропорядочные граждане попивают чаи или слушают по радио о грядущем юбилее Первого Большого (в квартире по диагонали, и громко), в сводке можно потом с чистой совестью писать, что ничто не предвещало.

Гошка извлёк родной табельный пистолет из кобуры, выдохнул и позвонил.

Шапка распахнул дверь жестом человека, который не ожидает проблем, — кажется, даже в глазок не глянул. Заходи, народ, забирай, что хошь. Если такой тип что-то сотворил с Андреем, имеет смысл пересмотреть вопрос лёгкой и безболезненной смерти.

— Дружественно советую быть очень, очень тихим, — поприветствовал Гошка тавра дулом в его широкоформатные рёбра. С такой комплекцией никаких дополнительных средств защиты от огнестрельных ранений и не нужно, какая экономия.

Зато жрёт наверняка много.

Покорный Шапка смерил Гошку хмурым взглядом. Особенно его макушку.

— Сейчас ты спокойно выходишь из квартиры, прикрываешь дверь, перемещаешься вон туда, — Гошка кивнул в направлении приветливо безлюдного помещения, — и мы беседуем.

И чем дальше от десятка микрофонов, которыми наверняка напичкан один только национальный таврский коридор, тем лучше.

Шапка посмотрел на пистолет с глубокой думой на косоглазом лице, кивнул и выдвинулся в своё нелёгкое путешествие, позвякивая бубенчиками на левой руке. Учёный-вирусолог, кандидат наук — ростом в полтора нормальных человека, объёмом в два с половиной и с бубенчатым браслетом. Диссертацию небось силовыми методами защищал.

И беседовать предпочёл силовыми методами. Дверь приветливо безлюдного ещё не успела толком закрыться, а Гошка уже капитально влетел в неё спиной под чутким руководством громадной таврской руки. Спасибо хоть не на лестнице.

Многие полагают, что уязвимое место тавра — его коса, реликвия, фетиш и объект масштабного национального онанизма. В общем, и правильно полагают. Ошибаются те, кто думают, что въебать тавру — плёвое дело, достаточно только подобраться к уязвимому месту.

Хер ты к нему подберёшься.

Примерно с того момента, как у этих ублюдков начинают расти волосы, то есть с двух-трёхнедельного возраста, их начинают обучать Защищать Косу. И, суки, если что-то они умеют, так это Защищать Косу. Коса болтается на груди (или, в случае социальной успешности, брюхе) справа. И там, где жалкие дилетанты потянули бы лапки к священному волосяному отростку, Гошка просто сделал левой ладонью неопределённое движение, которое можно было расценить как угрозу, и хорошенько врезал Шапке рукоятью в регион левой почки.

Вот поэтому настоящие тавры носят левосторонние доспехи.

Тавр-вирусолог — это, в общем-то, и не тавр, куда ему.

Как славно, что в Бедроградской гэбне тоже есть тавр, пусть и без косы, и что Гошка не поленился прослушать у него курс полубиографических лекций про историю и культуру малых народов Южной Равнины.

— Беседа будет проходить на том языке, который ты сам выберешь, — сообщил Гошка, приставляя Шапке дуло к подбородку.

— Коноедова вша! — рыкнул тот, утихомириваясь.

— Хуй лохматый, — высказала свою политическую позицию Бедроградская гэбня, схватила тавра за основание косы и развернула. Это было тактически бессмысленно, но как тут удержишься.

— Р-р-руки!

— Ноги! Тебе предлагали вести себя по-человечески, нет? Сделал выбор — получай последствия, — Гошка любезно пнул тавра в направлении любовно зачищенного от нежилого полиэтилена стула. — Двигай давай, это твой путь к исправлению.

Сопротивление было подавлено, и вскоре Шапка слился с предметом мебели в вечном экстазе не без помощи не менее любовно заготовленной верёвки. Пока Гошка пыхтел над дополнительными узлами, тавр своевременно решил поинтересоваться, чего же от него, собственно, хотят.

— Могу поиграть в лицо высокого уровня доступа и предложить самому догадаться, — выдохнул Гошка, распрямляя натруженную спину, — но вообще-то ответа на вопрос. Где Андрей?

— Не самое редкое росское имя, — невозмутимо ответил пленник.

Не самая неожиданная реакция — скинуть ему косу с плеча за спину, чтоб хорошенько перекосило. Активирует сообразительность и остроту ума.

Шапка зафырчал, как здоровенный конь-осеменитель, оскорблённый в лучших чувствах.

— Ты при оружии, я связан. Ест’ ещё причины тебе отвечат’?

Это было сказано с подозрением (в принципе, почти оправданным), но беззлобно. Повод припомнить, почему в Столицу поехал Гошка, а не Соций, придвинуть себе ещё один стул — на сей раз в полиэтилене — сесть, закинуть ногу на ногу, закурить и представиться:

— Младший служащий Скворцов. Запрос Бедроградской гэбни.

Шапка крутил головой с явным неудовольствием.

— Стоит спрашиват’ яснее.

— Куда уж яснее? Андрей Витальевич Ильянов поехал в Столицу, ты последний, с кем его видели. Где он?

Кручение прекратилось, началась небыстрая обработка запроса. Шапка молча упялился на карман форменной рубашки — то есть на пуговицу с государственной эмблемой — и принялся активно недоумевать.

Эдак можно всю ночь просидеть.

— Как ещё тебе уточнить запрос, чтобы произошла коммуникация?

— Я говорил с Андреем Ил’яновым вчера до обеда. С чего его так быстро искат’? — медленно и подозрительно спросил Шапка у кармана. Медленно, как говорят люди, которые знают ответ на вопрос.

— Должен был вернуться в Бедроградский Мединститут сегодня утром. Срочная работа. Не вернулся.

Это примерно то, что может знать младший служащий Скворцов о некоем Андрее Ильянове. О привычке Андрея отзваниваться и о том, что сейчас творится в Бедрограде, он знать не может, а лучшей легенды по дороге в Столицу не сочинилось.

И так в последнее время пришлось слишком много думать — например, разбираться, нет ли у университетского Ройша второго уровня доступа, который мог бы попортить всю клиническую картину расстановки сил. Главное своевременно задаться вопросом! Сперва перестроить бедроградские канализации, озадачиться поиском вируса, разобраться, кто там где, и только потом сообразить, что ой, у Ройша-то может быть право вето на весь Бедроград.

Впрочем, кто в здравом уме может принять в расчёт второй уровень доступа? Второй уровень — это Хикеракли, Набедренных и прочие благополучно покойные Скворцовы-Скопцовы. Члены Революционного Комитета, коих более нет в живых и коим, положим, нужна была некая привилегированная позиция для доступа к информации, которой они, вероятно, знали примерно до хера.

Члены Революционного Комитета и почему-то их потомки. Этот аспект служебных инструкций касательно уровней доступа к информации вызывал у Гошки каление особого белого цвета ещё со второго курса. Ибо какого лешего? Что за пережитки древнеимперского наследного права, откуда в прогрессивном и даже здравом Всероссийском Соседстве это европейское гнильё?

Зачем это надо — хер проссышь, что они могут — тем паче. Вероятно, почти всё, Хикеракли вон целую гэбню шестого уровня доступа сотворил по своему хотению. К счастью, ни одного успешного прецедента обретения свежими лицами второго уровня доступа вроде как не зафиксировано. Гошка смирился с «потомками» в инструкциях, потому что формулировка была исторической, то бишь не имеющей никакого отношения к реальной жизни и нужной только в качестве реликвии.

А потом вспоминаешь, что где-то в Бедрограде бродит весь такой из себя Ройш, имеющий полное бюрократическое право вдохнуть в реликвию новую, доселе невиданную жизнь.

Выяснилось, что правом этим Ройш не воспользовался. Непонятно, почему, но вторым уровнем доступа он не обладает. Вроде как слишком гордый для таких мелочей.

Только все сегодня гордые, а завтра перенабрали Бедроградскую гэбню. Когда Ройш одумается, Гошка знать не мог, зато смог прикинуть, сколько недель занимает получение второго уровня при благоприятной погоде.

И, соответственно, сколько недель есть у Бедроградской гэбни на решительные действия эпидемологически-чумного характера при наихудшем раскладе. Вдруг Ройш рванул за своими привилегиями как раз вчера, пока Гошка с его девкой алкоголь распивал? Ему вроде бы и незачем, но ведь мог. Обнаружил, например, что в его сумке кто-то копался.

Потому Гошка и отдал девке пробирку. Нехер тянуть, когда есть вариант не тянуть.

Если б не это (ох заразна ты, болезнь паранойя), может, они бы отыскали на роль сортира судьбы кандидатуру получше ройшевой девки. Какого-нибудь в меру склочного и талантливого студента-медика, например.

Только план нельзя полировать вечно, рано или поздно он это замечает и начинает полировать тебя. Вот Андрей, к примеру, пропал, и теперь, чтобы ничего не развалилось, надо его поскорее отыскать.

Сложности, сложности.

Потому что за просто так в этом мире ничего не даётся.

— Говоришь, младший служащий? — тавр отвечал всё медленнее и медленнее, кажется, решая какую-то сложную таврскую морально-этическую дилемму. — Тебе хот’ рассказали, кого ты на самом деле ищешь?

Это интересный вопрос. Гошка вполне представлял, кого он ищет, и несколько хуже — кого предлагает Шапка.

Андрей был тепличным цветочком всея Бедроградской гэбни. Когда человек идёт на госслужбу сразу после отряда, в шестнадцать лет, он получает головокружительную карьеру и взамен теряет некоторые бытовые мелочи. Например, представление о том, что такое люди. Или что некоторым людям нужно доверять — требование к вакансии такое. Это неудивительно с учётом того, что единственный опыт Андрея в гэбне до Бедроградской закончился развалом Колошмы, и никто не возмущался, просто на синхронизацию с ним ушёл добрый год.

Удивительно, когда человек настолько обучаем, готов слушать, соглашаться и принимать твои условия игры — и при этом настолько закрыт и, леший дери, испуган. Поди достучись и не сорвись в выламывание дверей.

Не сорвались. Гэбня может хорошо работать только тогда, когда полное взаимодоверие не означает полного взаимоконтроля. Каждый имеет право на свои личные дела, предпочтения и специализации, просто ответственность за них несут все вместе.

Никаких допросов внутри гэбни, никакой всей подноготной. Это и есть херово доверие. Без него ничего не будет. Если один пошёл и что-то сделал — это победа всей гэбни безотносительно личных заслуг. Если сделанное развалилось нахер — это проблема всей гэбни, и отвечает за неё вся гэбня. Приходит и исправляет, без укоров и поиска виноватых.

И да, когда Андрей это наконец-то понял и принял, лично у Гошки случился херов катарсис.

А когда выяснилось, что у Андрея хватает связей в Медкорпусе — что его чуть ли не в Медицинскую гэбню растили, но не сложилось, — естественным образом все соответствующие вопросы легли на него. И ни Гошке, ни Социю, ни Бахте не приходило в голову выяснять детали — как и Андрею не пришло бы в голову врать или умалчивать. Знали, под каким именем ездит, знали, к кому, знали последние сводки новостей относительно вируса. Цвет Андреевых ботинок и методы обольщения регистратуры — знания уже лишние, они никого не ебут.

На то и четыре головы у гэбни, чтобы они делили работу на четверых и не грузили остальных своей частью.

Так что вопрос Шапки был действительно интересным — в чисто академическом смысле. Даже любопытно, что знают об Андрее его контакты.

— Кого ищу? — Гошка как бы покопался в памяти. — Ильянова Андрея Витальевича, сотрудника Бедроградского Института Медицинских Исследований. Молод, рост чуть ниже среднего, волосы светло-русые, усы и борода. Фотокарточка имеется. Чем именно он в своём институте занимается, мне знать не положено. Я исполнитель.

Шапка посмотрел исподлобья.

— В заднице ты, исполнител’.

А уж ты-то в какой, тавр-вирусолог!

— Поясни.

— Не Ил’янов он и не из Института.

Значит, Андрей всё-таки не предельно параноидален. Шапка, конечно, не только физически внушителен — как-никак, именно он сделал вирус, — но для Андрея это могло бы и не быть поводом представляться настоящим именем.

Мысль об отсутствии предельной параноидальности в Бедроградской гэбне грела.

Гошка нахмурился и изобразил смятение чувств.

— Да что ты говоришь? А кто же?

— Голова Бедроградской гэбни. Не вру. Заказ, который я для него делал, рядовому институтскому и не снился, дорого.

Для того и делал в столичном Медкорпусе, чтобы бедроградские медицинские учреждения спали крепко и спокойно. И не только потому, что дорого.

Гошка помолчал, сокрушённо покачал головой и цыкнул зубом:

— Слушай, Шапка, лично я против тебя вообще ничего не имею. Мне сказали, что тавр и имеет шансы оказать сопротивление — я с оружием. А так ты, может, и нормальный мужик, не знаю. Но что меня послали искать аж голову гэбни? Какого хера я должен в это поверить?

— Какого хера я должен знат’, как власт’ работает? Видел один раз — не понравилос’. — Шапка тоже покачал головой. — Ты пришёл меня спрашиват’ про Андрея — я могу тебе рассказат’ про Андрея. Но кто он такой и чем занимается, тебе знат’ не положено, раз не сказали. Меня это должно волноват’?

— Я исполнитель, но это не означает, что у меня нет мозгов. Выкладывай всё.

— Сразу говорю: не знаю я, где Андрей. Можешь не верит’, доказыват’ нечем. Но не знаю. Вчера позвонил, сказал, что он в Столице и что надо говорит’. Приехал в Корпус, поговорил, дальше не знаю ничего.

Кажется, кто-то из присутствующих не вполне откровенен.

Какая жалость, что младший служащий Скворцов не может знать, что на деле это как раз Шапка послал Андрею телеграмму со срочным приглашением «поговорит’» — у него, мол, другой покупатель сыскался. Что напоминает о том, что стоило бы ему ещё разок врезать.

Только вконец зажравшиеся у гэбенной кормушки столичные вирусологи способны помыслить о том, чтобы вдруг перепродаться куда-то ещё в ответственный момент.

— И когда ты его в последний раз видел?

— Перерыв в полпятого. Мы закончили говорит’ минут за сорок до него. Точнее не помню.

И куда Андрей потом направился ты, конечно, знат’ не знаешь, таврское рыло.

— О чём же говорили?

— Ты не поймёшь.

Как-то не складывается беседа. Но человека таких габаритов — да в придачу ещё и тавра, обитающего под уютным крылом Медицинской гэбни, запугивать бессмысленно, остаётся только быть понятливым и сдержанно дружелюбным. Шапка не очень похож на того, кто сам стал бы закапывать Андрея, у него для таких закидонов слишком хорошая жизнь. А вот загадочный другой покупатель легко мог возжелать избавиться от конкуренции.

— Объясни на пальцах, — хмыкнул Гошка и тут же вспомнил о дополнительных узлах, держащих таврские руки, — фигурально выражаясь.

— Много объяснят’, — упрямо буркнул Шапка. — Андрей сделал заказ, я заказ выполнил. Андрей приехал говорит’ про другой заказ на основе этого.

Вот-те новость.

— Это как?

— Было сырьё. Из сырья первый заказ. Андрей хотел узнат’, возьмус’ ли я за второй из того же сырья.

У вируса было сырьё? Совсем новая новость. Гошка не углублялся в медицинские подробности и формулы — тем более что и не было формул, Шапка продал только образец, — но подобная информация не могла не прозвучать. Если вирус делался из чего-то, гэбне не помешало бы знать, из чего.

Неясно, зачем, — медицинские вопросы-то всё равно Андрей решает — но не помешало бы.

— Сырьё? Это типа кровь смертельно больных? — И почти не забыл, что содержание заказа, которого по-прежнему не знает младший служащий Скворцов, ещё не обсуждалось. — Ну или чего ты там для него мог делать, вирусолог.

— Не кров’, — Шапка в который раз смерил Гошку тяжёлым взглядом, всем своим видом давая понять, что дела творятся крайне серьёзные, а младший служащий Скворцов конкретно попал. — Заказ секретный. Андрей отдельно проплатил молчание. Я думал, заказ сделала его Бедроградская гэбня. А раз тебя послали за ним, но ничего не сказали, может, это лично Андреевы дела, а они и сами не знают.

Гошка задумчиво постучал пальцем по пистолету.

— Они, может, и не знают, но ты-то знаешь. Значит, можешь рассказать.

— Сложно. Андрей платил. Андрей гарантировал безопасност’. Я ему тепер’ не слишком верю, но мы с ним давно работаем. Сама Бедроградская гэбня мне ничего не платила и ничего не гарантировала.

Бедроградская гэбня не платила? От расценок тавра, между прочим, городской бюджет покачнулся. Если верить Андрею, он, конечно, профессионал — за два месяца сляпал именно то, что было нужно. Но не охамел ли?

— Что значит «не платила»? Сам же сказал, что Андрей — голова Бедроградской гэбни. Значит, от них и заказ был.

— Не знаешь — не торопис’, — Шапка ещё покрутил головой, коса-то по-прежнему лежала не на месте. — Все дела со мной всегда вёл Андрей. Когда первый раз пришёл, никакой Бедроградской гэбней не представлялся. Представлялся потом, но я привык, что Андрей — Андрей, а для кого он заказы делал, обычно не уточнялос’. Если он голова гэбни, но свои дела делает без неё, я в эти проблемы влезат’ не хочу.

Нет в этом никакой проблемы, просто разделение обязанностей. Тем, кто никогда не сидел в гэбне, не понять.

— Так ему и незачем представляться. Или ты его в чём-то конкретном подозреваешь? — Гошке было всё любопытнее и любопытнее. — Когда он в первый раз к тебе обратился — что-то странное заказал?

— В первый раз? Смешное. Не помню уже, чем объяснял, сем’ лет назад это было. Просил сыворотку для формирования аллергии. Срок выполнения заказа назначил совсем короткий, меньше недели. Я работаю быстро, за то и платят, но Андрей хотел аллергию на сав’юр. Сав’юр как аллерген неудобен, на него естественной аллергии почти не бывает, полезная трава. За месяц я бы справился, за несколько дней — никто бы не справился, — решил вдруг поотстаивать свою компетентность Шапка, — а Андрею нужно было за несколько дней. Я сказал, что не воз’мус’, Андрей сказал, что раз на сав’юр прямо сейчас никак, подойдёт аллергия и на другую траву — твир’. Мол, тоже наркотик, тоже в степи растёт. Сыворотку я ему сделал, но догадался, что он не медик и не эксперименты ставит, если ему сроки и степ’ важны, а не близост’ по составу, например. Спрашиват’ не стал. Зачем не-медику аллергия на степную траву? Ясно же, что не наркотическую зависимост’ лечит’. Наверняка пытат’ кого-то.

Вот они, таврские представления о смешном. И увлечениях всех, кто не входит в Медицинский корпус. Впрочем, тут возмущаться нечестно, история тогда вышла паршивенькая: сыворотка семилетней давности и правда была нужна для того, чтобы пытат’ несчастных жертв на обломках разваленной Колошмы. Более того, это и правда была инициатива лично Андрея, он поехал строго от своего имени, не ставя в известность, — ну и поплатился, чуть не попал под степную чуму. Испугался и больше так не делал.

И с тех пор все хорошо живут.

Пожалуй, Гошка слишком часто думал о том, как важно быть с другими головами гэбни единым целым. Пожалуй, он жалел всех тех, кому не довелось.

Особенно тех, кому не довелось ебаться вчетвером с синхронизацией. По законам Всероссийского Соседства внутри гэбни — нормальной гэбни — ебаться можно только вчетвером.

У этой страны отличные законы.

— Ну ладно, вы давно работаете вместе. Захотел он представиться частным лицом сперва и захотел, кто их знает, может, это нормально. Даже не скрывал от тебя особо, что заказывает препараты для пыток и другой радости. — Гошка снова закурил; стекло балконной двери всё равно погибло, пытаться сохранить квартиру в первозданном виде смысла не было. — Что такого Андрей мог назаказывать сейчас, что ты вдруг уверовал в неосведомлённость Бедроградской гэбни?

— Ест’ поводы. Гэбня знает, только если в ней сумасшедшие сидят.

Так бы и оторвал ему косу к херам козлиным. Тут даже не клещами, тут производственными тисками весом в полторы тонны каждое слово вытягивать приходится.

Многие ошибочно полагают, что, если человек имеет шестой уровень доступа, он имеет также и железное терпение.

— Ты расскажешь, блядь, или нет, какой заказ был? Андрей платил, Андрей гарантировал, Андрей пропал! За тобой же следующим придут, слежку уже поставили. Излей душу, пойди Бедрограду на пользу хотя бы в последние часы жизни.

— Слежку? Кто? — зашевелился Шапка.

— А я знаю? Не Бедроград.

Тавр засопел и задумчиво покусал удила.

Шарль Дарвен ошибался. Гошка не был уверен относительно всего человечества, но тавры-то точно произошли от коней.

— Я вед’ говорил Андрею, что утечёт информация про его заказ — порвут нас всех на британо-кассахский флаг, — Шапка ещё немного почмокал губами, пережёвывая, видимо, своё будущее повествование. — Значит так. Андрей хотел, чтобы я сделал вирус, принципиально новый, чтобы лекарство было только у него. Требования ставил такие: чтобы передавался через жидкости, и передавался легко, не разлагался под воздействием некоторых веществ — подробности тебе ни к чему, — чтобы первые симптомы развивающейся болезни были максимально незаметными, и чтобы в результате — летальный исход.

И снова замолчал. Видать, столь длинные речи утомительны для представителей мира фауны. Но стоит нахмуриться: ах, как же так, смертельный вирус, младший служащий Скворцов впечатлён до корней своих сегодня каштановых волос.

— Сделал?

— Не сразу. Смертельных вирусов много, но устойчивых почти нет. Сложно сделат’ такой, который противостоял бы воздействию агрессивной среды. А список веществ, которым вирус должен противостоят’, Андрей дал большой и специфический.

Ещё бы! Теперь в бедроградских канализационных фильтрах протекают какие-то очень сложные химические реакции, и вирус, ясное дело, должен их обходить, иначе как его через канализации распространять. Наверняка это была непростая научная задача.

— К весне я вывел для Андрея один вирус, — продолжил Шапка, — который подходил по всем критериям. Но там была вероятност’ заражения воздушно-капельным. Небольшая, но была. Андрей заплатил.

Ввиду чего один из бедроградских отрядов остался без капремонта ещё почти на месяц, да. Зато у Шапки теперь наверняка золотой сортир и платиновые гондоны, ай да тавр, ай да умница. Хорошо пристроился. Может, прибить его всё-таки под конец беседы?

— Заплатил, но попросил работат’ дальше. Либо с этим вирусом, либо с чем-то ещё, но чтобы без заражения по воздуху. Я сказал, что и с этим вероятност’-то не самая серьёзная, Андрей сказал, что не должно быт’ даже такой. И стал объяснят’, зачем вирус нужен, — Шапка многозначительно помолчал — оваций ожидал, что ли. — Контролируемая эпидемия в пределах одного здания — говорил, что чут’ ли не самой Бедроградской гэбни. Учебная тревога для проверки готовности служащих. А если ест’ заражение по воздуху, может перекинут’ся на гражданских.

И Шапка правда это сожрал? Хотя да, сожрал. У них, живущих под тёпленьким и сытненьким медицинским крылом, нет никаких представлений о том, что в этом мире сколько стоит и какие ресурсы на самом деле можно выделить на подобные учебные испытания.

— Я в рассуждения пускат’ся не люблю, я работаю за деньги и интерес. Но тогда Андрею сразу сказал, что затея его — говно. Контролируемые заражения проводят. Список мер безопасности — длиной в три с лишним страницы. Там ест’ полная изоляция пространства и постоянная очистка воздушных потоков, даже если инфекция по воздуху вроде как не должна передават’ся. Можно такое в здании Бедроградской гэбни сделат’? Нет. Заражение через воздух — это вед’ тоже жидкости, недаром оно воздушно-капельное. Воздух принято исключат’, когда от контакта с ним происходит слишком быстрое разложение, но это не значит, что воздух вообще не участвует. Так что вероятност’ю больше, вероятност’ю меньше… — Шапка коротко пожал плечами. — А даже если представит’, что нет воздуха, лучше, что ли? «Только жидкости» проще контролироват’? Да конечно! Вот если б тебе, младший служащий, дали приказ полторы недели не трахат’ся, ты б что о своём начальстве подумал? То-то и оно. Я говорил Андрею: инфекция всё равно выйдет за пределы служебного здания. Андрей слушал, слушал, но сказал только, что за вирус с минимальной вероятност’ю воздушного заражения заплатит в два раза больше. И клал на безопасност’. Ёбнутый. Либо он сам, либо вся его гэбня.

Андрей, которому класть на безопасность, — вот это хохма. Шапка же всё меньше и меньше нравился Гошке — как и все люди, у которых поперёк всей широкой таврской морды написано ощущение собственной абсолютной безнаказанности и владения ситуацией. Думает, что если на его мощные плечи можно взвалить мешок интеллектуального багажа, то можно и кочевряжиться при первом удачном случае. Бесконечно сосать деньги, отвечать на вопросы с эдакой ленцой, высказывать свои бесценные мнения там, где никто не спрашивал.

Радел бы Шапка на самом деле за безопасность — продал бы обе формулы (вируса и лекарства, а не только вторую) и образцы в таких количествах, в каких надо, а не в каких попросили. А вот когда Бедроградскую гэбню ставят перед лицом необходимости самостоятельно преумножать количество, скажем, лекарства — безопасность и правда может пострадать.

Так и кто в этом виноват-то, если не поклонник платиновых гондонов?

— У Бедроградской гэбни есть ресурсы, — отрезал Гошка. — Наверняка они лучше тебя представляют, могут ли обеспечить безопасность своих проектов. И потом — лекарство ведь ты им тоже делал, правильно? А раз так — ну выберется инфекция за пределы одного здания, не умрёт же никто от этого. Вылечат.

Шапка посмотрел на него с тем сочувствием, за которое особенно больно бьют.

— Младший служащий, ты не понял. Инфекционное заболевание с летальным исходом, которое, к тому же, быстро передаётся и вышло из-под контроля, — это не только проблема «вылечат или не вылечат». Это проблема «узнает кто-нибуд’ или нет». Сколько я работаю — вся Инфекционная Част’ завалена подписками о неразглашении. Ты когда в последний раз слышал слово «эпидемия»?

— Сегодня утром. Один из бедроградских отрядов закрыли на карантин из-за эпидемии ветрянки.

— Вот именно, — кивнул Шапка. — Эпидемия — это отряды, детские болезни, ветрянка, кор’, крапивница. Несерьёзно, нечего боят’ся. А эпидемии смертельных заболеваний существуют только в учебниках по истории. Раньше экономика была хуже, государственная структура, медицина вообще ни к лешему — ни методов упреждения, ни анализа, ни лекарств. А во Всероссийском Соседстве всё иначе устроено, и серьёзных эпидемий не бывает и быт’ не может. Понимаешь? Их отсутствие — не просто достижение науки. Это символ того, как тепер’ в нашей стране хорошо жит’. — Шапка ещё немного почмокал губами: слова по-прежнему давались ему непросто. — Вот скажи, младший служащий, что такое чума?

Чумой в народе называют всякую болезнь, от которой умирают.

— Я всех ваших медицинских дрючек не знаю, — Гошка снова постучал пальцем по пистолету, мобилизуя запасы выдержки и терпения, — но обычно так говорят про любую смертельную болезнь. Кажется, есть настоящая чума, которая в степи, но это никого не ебёт.

— Именно, любую смертельную болезн’. А теперь представ’ себе заголовок в газете: «В Бедрограде эпидемия чумы». Начнётся такая паника, что никакая Бедроградская гэбня не справится. И экономику накроет медным бубном.

Платиновым гондоном, блядь.

— Заголовки газет и паника — не твоего ума дело. И не моего.

— Вот я тебе с самого начала и говорю, что не нам разбират’ся, куда пропал Андрей.

— Справится Бедроградская гэбня. Паника, заголовки — это если кто-то умрёт. Но никто не умрёт, вылечат, — младший служащий Скворцов кашлянул и вспомнил о своём уровне доступа. — Я так думаю. Ты не ответил — лекарство ведь к вирусу прилагается?

— Пятнадцат’ литров. Это столько, сколько Андрей просил — на одно здание с запасом. Если заражение выйдет из-под контроля, этого не хватит. Твоё начальство чем вообще думало? Угробят четверт’ города с такой подготовкой. Коноеды.

Завалил бы уже ебало, а? У тавров два объекта национального онанизма: косы и кони. Так что это Шапка, видимо, так ругается. Видимо, он считает Бедроградскую гэбню в чём-то неправой. Видимо, у него морально-этическое шило в жопе зашевелилось.

Видимо, он совсем охуел.

Заражение одного дома выглядит неестественно; для создания красивой клинической картины чума должна вспыхнуть последовательно в нескольких точках. Под чутким контролем Бедроградской гэбни, чтобы было безопасно. Но на такой проект даже самого безумно влюблённого в свою работу учёного не сподвигнешь, не говоря уж о чокнутых таврах. Так что заказано и вируса, и лекарства действительно мало — но если бы Шапка хоть немного шевелил мозгами за пределами своих формул, ему не составило бы труда догадаться, что и то, и другое можно воспроизвести.

Хотя разве это весело! Весело — оскорблять, ни хера не зная.

— Как будто лекарство без тебя нельзя размножить, — Гошка хмыкнул и язвительно прибавил, — если — если — ситуация выйдет из-под контроля. Если Бедроградской гэбне понадобится, она из твоих образцов и лекарства, и самого вируса наделает столько, сколько понадобится. А то ты прям думаешь, что за пределами Корпуса медицины нет.

Шапка вздыбился.

— Мы так не договаривалис’. Лекарства пуст’ сколько угодно делают, а вируса я Андрею ровно на одно здание продал. Без формулы. Контролируемое заражение служебного здания — это одно, можно, если что, и официально через Медицинскую гэбню оформит’, много смертельного вируса за пределами Медкорпуса — совсем другое. Я в этом участвоват’ не хочу. Вот и продал без формулы — вирус сложный, без неё синтезироват’ нельзя.

Какой любезный Шапка, какой заботливый, оберегает глупую-глупую Бедроградскую гэбню, чтобы она не ввязалась ненароком во что-нибудь опасное! Видимо, полагается сделать реверанс и рассыпаться в благодарностях?

Вместо этого можно вспомнить, что синтез — не единственный способ производства любого вируса, есть ещё батюшка-природа. Что нельзя собрать из деталей в пробирке, тому можно дать развиться естественным образом в организме какого-нибудь недостаточно рьяного младшего служащего. А потом ещё десяти. А потом загадочным образом на руках у Бедроградской гэбни обнаружится много-много крови с искомым вирусом — и всё без формул!

Какая жалость, что любезный заботливый Шапка, привыкший к подпискам о неразглашении, запросам на разрешение и сложностям при выбивании права проводить эксперименты на людях, об этом не подумал. Впору разрыдаться.

— Не договаривались так не договаривались. Не о вирусе речь, а о том, что если бы Бедроградской гэбне зачем-нибудь потребовалось больше лекарства — ну или вируса — чем ты дал, вряд ли это стало бы большой проблемой.

— Тебе не понят’. Без формулы можно разве что… — начал было Шапка и осёкся, посмотрел на младшего служащего Скворцова озадаченно, как будто только что его увидел.

Здравствуйте.

— Не понять, не понять, — махнул рукой Гошка, — я сюда не за высокотеоретическими дискуссиями явился. Мы занимались тем, что ты рассказывал мне всё, что может поспособствовать поискам Андрея.

Шапка молчал, визуально изучая рост, вес и прочие параметры собеседника. Да-да, Гошка в курсе, что он неотразим, но сейчас это, право, неуместно.

— Ты чего-то опять не догоняешь, кажется, — он нагнулся вперёд и изобразил проникновенность. — Все ваши предыстории крайне трогательны, но не ебут ни меня, ни Бедроградскую гэбню. А ебёт нас один простой вопрос: куда делся Андрей. И пока что ты по-прежнему последний человек, который с ним разговаривал. А значит, главный подозреваемый, и тебе отвечать за его судьбу.

— Ты неумный и впереди коня бежишь, — гулко отозвался Шапка. — Ещё раз объясняю: весной я сделал Андрею один вирус, он Андрею не подошёл. Потом я для Андрея не работал, пока в июне он не передал мне сырьё. Из этого сырья я сделал вирус, который подошёл, и пятнадцат’ литров лекарства к нему. Андрей расплатился. Вчера он приехал спрашиват’, могу ли я сделат’ из этого сырья ещё один вирус.

— Вот заладил-то: сырьё, сырьё. Ну сырьё и сырьё, это важно, что ли?

— Это самое важное, — Шапка кивнул каким-то своим мыслям. — Ты не медик, но ты хот’ знаешь, что степную чуму до сих пор не лечат?

Степную —

Кто-то тут чего-то опять не догоняет, кажется.

— Да, — педагогическим тоном, по слогам ответил Гошка, — только речь ведь идёт не о ней.

— Её потому не лечат, — невозмутимо продолжил Шапка, — что в Медкорпус ещё ни разу не попадал образец вируса степной чумы не на поздних стадиях. Он очень быстро развивается. Стадий около сотни. По поздним ничего не понятно даже с нашим уровнем медицины. Чтобы найти лекарство, нужен образец на ранней, а его нет. В 18-м году изолятор с больными сгорел случайно, пожарная безопасност’ подвела. Следующие две вспышки огнём гасили намеренно — слишком страшная болезн’, чтобы рисковат’. В последний раз хотели рискнут’, но вмешалис’ фаланги. Так и нет нужных образцов.

Если бы Гошка не был уверен в обратном, он предположил бы, что Шапку обучали поведению на допросе. Потрясающее количество бессмысленной информации, которой наверняка можно было бы запудрить мозги настоящему младшему служащему.

Вот поэтому и приходится столько работы делать самому.

— Невероятно ценная информация, — не удержался он, — очень полезная и имеет отношение к делу. Ты издеваешься?

— Опят’ вперёд коня помчался. Сырьё, которое я получил от Андрея — это то, из чего в естественных условиях и берётся степная чума. Скорее всего. Так оно или нет, я разобрат’ся не успел, но и это не стол’ важно. Важно, что в Андреевом сырье — первые попавшие в руки медиков образцы вируса вне клеток. В неактивной фазе. Медицинская гэбня за такое хот’ вес’ Корпус продаст, если узнает. Из сырья я сделал родственный штамм для контролируемого заражения — проще, безопасней, но родственный. — Шапка поднял глаза. — Вчера он просил саму степную чуму.

Гошка медленно затянулся: тавру не стоит видеть никакой чересчур бурной реакции.

Каковы факты?

Вирус, который они запустили в Бедрограде, родственен степной чуме.

У Андрея откуда-то есть её образцы.

Андрей возжелал её саму.

И пропал.

Это всё — если Шапка не врёт, разумеется.

Степная чума — это и правда важно. Простой народ боится её, как лешего; медики за ней исступлённо гоняются вот уже сколько лет. Опасна она или нет — похер, а вот как на эти ключевые слова реагируют различные слои населения — имеет значение.

Из-за конфликтов на высоких уровнях доступа Андрея когда-то не взяли в Медицинскую гэбню. Если бы он сейчас вернулся туда со степной чумой в кулаке, никто бы не вспомнил дурного.

Но младший служащий Скворцов не может злиться по этому поводу. Младший служащий Скворцов недоумённо хмурится.

— Саму степную чуму? И ты согласился?

— Мы не договорилис’. Мне это, безусловно, было бы интересно. Но в одиночку занимат’ся степной чумой под носом у Медицинской гэбни — зват’ проблемы на свою голову. Узнают — сожрут. Это опаснее любого нелегального заказа, тут нужны серьёзные гарантии со стороны заказчика. А заказчику этому я больше не верю.

— Почему? Потому что он когда-то давно представлялся частным лицом и заказывал пыточные инструменты? Это глупо.

— Срат’ мне на пытки, — пробасил Шапка. — Тут другое дело: сырьё Андрей не сам привёз и уж не по почте отправил. С сырьём ко мне приехал его человек. Доставит’ и дальше помогат’ в работе. И вроде как следит’, чтобы я про сырьё не болтал. На контрол’ я не в обиде, опасения понятные, и ещё одни руки не лишние. Нормальный человек, нормально помогал и сам держал связ’ с Андреем. Когда вирус был готов, Андрей на связ’ не вышел, и его человек поехал докладыват’ в Бедроград к гэбне. А его там какие-то Андреевы младшие служащие развернули и припугнули. Он подробностями не делился, но зассал всерьёз: если к гэбне не пускают, значит, она не в курсе. А если Андрей свои дела от гэбни скрывает, убрат’ связующее звено после изготовления вируса — первое дело. Потом вроде всё спокойно было, но на той неделе человек Андрея исчез. Мог сам сбежат’, но что-то я тепер’ сомневаюс’.

Шапке незачем врать. Если умный, понимает, что за враньё ему же и прилетит, и прилетит больно. На его месте лучшее — честно всё рассказать и устраниться из процесса, так его же самого меньше трогать будут.

Что у Андрея свои люди есть — понятно. У него с Колошмы ещё идея-фикс, что часть младших служащих должна присягать на верность лично ему. Положим. Но иметь свой штат — одно, а скрывать его от родной гэбни и не пускать — это хамство.

Опасное хамство.

Если Андрей хочет бросить Бедроградскую гэбню и приподняться до Медицинской — это грустно и неприятно. Но если он делает это втайне, старыми добрыми обходными путями — Гошка первый же его и закопает.

Нехорошо пускать по ветру годы синхронизации.

Это если Андрей со своим вирусом не пошёл прямо к фалангам, например. Известно, какая у него была голубая мечта.

Серая рубашка и пустой взгляд прилагаются к Андреевой голубой мечте.

Впрочем, это только усугубляет необходимость его как можно скорее найти.

— Что-то многовато у вас тут, в Столице, людей пропадает, — хмыкнул Гошка. — Не верю, что бесследно. Рассказывай, что знаешь про Андреева человека, буду искать.

— Много не знаю, мне это незачем. Говорил, что практикующий врач, учился в медицинском где-то в Средней полосе — в Кирзани или в Старожлебинске, не помню. После института уехал в степ’ лечит’ местных за спасибо, жрат’ траву и спат’ в юрте — гуманист. Не учёный, но голова соображает, кое-чем помог даже. Андрей его летом через свои каналы официально пропихнул в Корпус — то ли со мной работат’, то ли ещё зачем-то.

И снова тонны бесполезной информации, создающей иллюзию ответа.

— Зовут его как?

— Дмитрий Ройш.

Дмитрий Ройш.

У Гошки есть несколько рабочих привычек. Например, представляться младшими служащими. А в качестве псевдонимов брать фамилии членов Революционного Комитета — те из них, которые неизвестны широким массам. Скворцов в учебниках записан как Скопцов, давешний Ивин, поивший коньяком девку с истфака, — как Твирин; в общем, хватало простора для потряхивания лично гошковским интеллектуальным багажом. Знали об этой привычке немногие. И если бы кто-то из этих немногих решил вдруг истаять в неизвестном направлении, лучшего способа поглумиться, кроме как оставить после себя след человека по фамилии Ройш, который в учебниках записан как Ройш, просто не придумать.

Если это прощальный подарочек Андрея, то он хотя бы весёлый. Подобная наглость не в его духе, но ведь и правда же — этот человек отличается повышенной обучаемостью.

Поводы не доверять ему всегда были — он ещё Колошме зарекомендовал себя как тот ещё скунс. Но Гошка на оные поводы плюнул: доверять — это требование к вакансии такое. И сейчас он предпочёл бы о возможном предательстве не думать. В конце концов, они друг друга прекрасно знают. Если предательство имело место и Андрей попадётся, он должен понимать, что ему придётся очень, очень несладко.

Не стоит топтать чужое доверие.

Особенно доверие Гошки.

Так что на нынешний вечер сводка такая: где Андрей, непонятно, но это не повод. Эпидемия уже запущена, останавливаться сейчас — испортить всё в любом случае. Раз уж план пришёл в действие, нужно быть последовательными и продолжать. Хорошо бы поставить Университет на место (то есть уничтожить, поскольку места им в Бедрограде нет) и хорошо бы, чтобы Андрей был в Бедроградской гэбне, когда это случится. Но если нет — что ж, значит, не судьба.

А сейчас надо развязать тавра, извиниться за оказанные неудобства, доехать до ближайшего безопасного телефона и провести с Социем и Бахтой фактическую синхронизацию. И обдумать, кто такой Дмитрий Ройш и существует ли он в природе.

Леший еби, опять думать.

Дано:

Имена хранят тайны — неведомые, нелепые, проклятые; познай имя — и обретёшь власть над вещью, над душой, над вялым немощным тельцем. И откроются врата, и пропустят тебя внутрь по путаным землёй пахнущим ходам, и ты узнаешь тайну, сокрытую на дне, занавешенную тиной и мхом подоткнутую.

Имперская Башня, Небесное Таинство, Ллинвам, Вилонский Хуй — древний храм, пронзивший небо, падший сквозь землю и положивший начало людскому летоисчислению. Его не было, как не было двух древних богов — злого и доброго. Но боги смеялись над тем, что их не было, и смеялись над почитавшими их; боги манили, обманывали, менялись местами. Когда время закончилось и люди изошли из Первой Земли, боги, смеясь, сели на корабли вместе с ними. Но люди оказались — не хитрее, нет; злее, чем боги ожидали: люди украли их главное таинство и заточили его в вечном алтаре, и, когда алтарь пал, не осталось ничего — ни людей, ни богов.

И тем не менее, люди пришли.

Габриэль Евгеньевич прислонился лбом к стеклу.

Бедроград — город с морским климатом: летом пар, зимой мокрый снег хлещет наотмашь, весной воды, и только осенью — редкой, счастливой — бывает прохладно и золото. На днях лил дождь и пришлось брать зонт, но даже если осторожно, даже за двадцать метров до такси одежда жадно облепила тело, присосалась — и не спастись. Дожди идут снизу юркими брызгами, отскакивают от брусчатки, ползают по коже; им одним интересно, что там — под мясом, что там — внутри.

Спасибо, милые.

А за окном ещё не рассвело, и город смотрел на Габриэля Евгеньевича его же глазами.

Нет его, не должно быть — Имперской Башни, Вилонского Хуя. Легенде о начале времён место в легенде о начале времён — фантазии, кружевном человеческом вымысле. Историк не может не знать, что пророк Ибанутий, пожравший степную чуму и обрушивший Хуй, был слаб телом, паршив и кособок, а из имперского плена выбрался, вероятнее всего, взятками, но всё это — просто ещё одна вязь на теле вещей. И если кто-то вымыслил, что Хуй — был, и что в нём до сих пор живёт племя скопцов, поклоняющихся древним богам, — пусть так; но какое право они имеют быть живыми?

Зачем они так?

Так не может быть, Габриэль Евгеньевич знает точно: ведь он писал. Не очередную научную работу, нет — заказной роман о Хуе, скопцах, пророке, тех, кто искал его следы и верил его богам. В заказном романе — вольно: чудесные спасения, трагические смерти, и кособокость пророка можно по своему разумению замять, подчеркнуть, выбросить; в жизни — нет. В жизни проще и скучнее, жизнь безжалостней к красоте.

Габриэль Евгеньевич когда-то не мог мириться; думал, можно жить по-другому — и для того писал, и писал, и писал, много, не только на заказ. Чтобы на короткий миг, на одну хотя бы страницу найти в себе силы поверить: было так.

Но кому это нужно, когда скопцы приходят сами, Хуй до сих пор где-то там, под укрытой теперь пастбищами и заводами степью, и находятся те, кто видел глазами, трогал руками, жил острее?

В голове тупо шуршал дождь — не давешний напористый ливень, а ватная морось. Габриэль Евгеньевич, не открывая глаз, потёр виски, и по векам изнутри прошло сухой фланелью — прояснилось.

Они все смеются, говорят — рисуется, красуется; не верят, что ему правда помогает.

Если открыть окно, в лицо ударит упруго тугим воздухом, твёрдым и прохладным, как стекло. Зато — себя не видеть, а только город. Город, тонущий в парках и другом зелёном, по осени проступает на поверхность, обнажается костьми, и на твёрдый воздух можно опереться, прильнуть и спать — спать — навстречу городу —

— Габриэль?

Максим: чёрный, застёгнутый на все пуговицы — ему уходить затемно. Снова какие-то важные дела, такие большие, что занимают всего Максима, всю кафедру, весь истфак — и Габриэлю Евгеньевичу там не остаётся места.

Он устал быть лишним. Он устал слушать слова. Слова — ложь, чушь, пепел, и пеплом сыплются они с губ Максима, марают пол:

— Габриэль, я хотел поговорить. Извиниться.

Не надо, оставь; эти блёклые пятна — грязь. Ковёр дорогой, пушистый, топит шаги.

Испортишь.

— Ты знаешь, что мы рассказываем тебе не всё, что происходит в Университете. И в городе тоже. Уровни доступа, да тебе и незачем всё знать. Обычно. Ты сердишься?

Габриэль Евгеньевич мутно обернулся. Что за нелепица?

Люди вечно — покупают друг друга доверием и правдой, как будто есть у них какая-то цена.

Кому это нужно!

Дождь в голове снова зашелестел, но пока воздух твёрдый, можно просто стоять.

Вот только Максим снова зашевелил его словами:

— Я не хотел тебя бить. Но гэбня приняла решение о неразглашении информации, а ты вошёл… кажется, я запаниковал. Ты же знаешь, ты — добыча, потому что со мной. Бедроградская гэбня видит в тебе орудие для шантажа. Я не знаю, как полностью обезопасить, но подумал… если ты ничего не будешь знать, по крайней мере, не ввяжешься.

Здесь захотелось расхохотаться, но губы Габриэля Евгеньевича лишь растянулись в улыбке.

Он что, серьёзно?

А как же «предупреждён — значит, вооружён»?

Максим же, наивно ободрившись улыбкой, улыбнулся в ответ:

— Может, вышло и к лучшему. В конце концов, теперь тебе предписан больничный. Отдыхай и ни о чём не беспокойся.

Когда-то давно Дима смеялся над тем, что Габриэль Евгеньевич живёт в доме-башне — мол, как треклятая европейская принцесса. Живёт с детства, как отвоевал его у распределительной службы слезами и шантажом (даже на краю крыши стоял!). В башне прохладно, сухо и безопасно.

А Максим — Максим хочет вместо башни выстроить целую крепость, чтобы уж точно никто и ничего. Такую, чтоб ни ветерок, ни случайная капля не задели. Его можно понять: это любовь, забота.

Только разве она спасёт.

— И всё равно… я хочу рассказать тебе о том, что происходит. Хотя бы в двух словах. Дело… да ты хоть сядь, у тебя постельный режим!

За окном всё ещё темно, но в до сих пор почему-то не просохших лужах зарождается — ещё не солнце, но первое светлое небо. Максим, чуя его, чуя, как утекает серебром время, сорвался с места, но поймал себя — просто нервно шагнул.

— Как знаешь. Дело не в подписи, должности или разрешении. Просто так честнее.

Конечно, не в подписи, не в должности, не в разрешении.

Для подписи есть Стас Никитич, сотрудник лингвистического факультета, секретарь Учёного Совета, добрая душа, романтик, наркоман, гениально подделывающий почерк. Полуслужащий Университета, а раньше — больше: сам служил в гэбне. И не в какой-нибудь заштатной, а в той самой, которая управляет главной политической тюрьмой страны, сочинял фальшивые письма. Написать бумажку за подписью Онегина Г. Е. для него — рутина, сказали бы, какую.

Скажет Ройш — похожий на обугленную палку, всегда прямой и вышагивающий метрономом. Он козырная карта против любых должностей. У него четырнадцатый уровень доступа и магический бумажный посох в руках, он исполнит любое желание, если знаешь, как попросить. Зачем нужен завкаф одной отдельно взятой кафедры одного факультета, когда преподаватель методологии и истории древнего мира пропускает через свои руки весь документооборот Университета?

Про разрешения и говорить смешно. Максим — голова гэбни, глава гэбни, он эти разрешения и выписывает.

А Габриэль Евгеньевич — ставленый завкаф, харизматичная личность, нужная для вдохновения пламени в студентов и публичных выступлений. И всё бы ладно, всё бы хорошо — сиди и ваяй трактаты в своё удовольствие — пока не напомнят, да ещё и так.

Всё это чушь.

Дима (и что он всё крутится в голове, окаянный) тогда же, давно, спросил, не смешон ли он сам себе. Габриэль Евгеньевич помнил: позже, когда его не стало, стоял в туалете и смеялся в зеркало — упорно, с надрывом. Всё ждал, что поможет.

Не помогло, разумеется.

Ещё раньше, когда пропал Гуанако (Серёжа!), впрочем, не смеялся — и тоже не помогло.

А теперь есть Максим. Сперва казался скучным, Габриэль Евгеньевич держал его при себе — так, самолюбования ради, а потом вдруг понял: Максим не пропадёт. Разверзнется земля, небо пожрут языки пламени — а он всё равно будет рядом, со своими, пусть неповоротливыми, представлениями о любви и честности.

Когда только стали ночевать в одной постели, Максим полторы недели ходил с кругами под глазами — не мог спать, но и тронуть тоже не мог без разрешения.

Как цепной.

— Слушай меня! — Максим схватил Габриэля Евгеньевича за плечи и развернул к себе лицом — резко, почти больно. — Я знаю, знаю, что виноват. Можешь сердиться, не прощать — пожалуйста. Но сейчас не время для спектаклей. Бедроградская гэбня перешла к решительным действиям…

Спектаклей! Как тут не усмехнуться, не попытаться увильнуть, выскользнуть.

Никому, даже Максиму, честному и прямому, как кирпич, нет дела до того, что внутри. Только дождю — тому, что юлил вчера по мостовым, и тому, что в голове.

У Габриэля Евгеньевича сложный организм. Полубританец — значит, устойчивость к большинству наркотических веществ и нетипичный гомеостаз; полукассах — никогда не знал кровного родства, о кассахах после Революции молчат, они несуществующий народ, не заслуживающий знать правду о своих корнях; сын женщины — склонен к острым психическим отклонениям при обитании в стране, где население выпекают в алхимических печах. Да что уж там, у него справка есть и три месяца медикаментозной терапии за плечами.

Он знает, что все знают, что он странный.

Он знает, что злоупотребляет собой.

Когда пропал Гуанако, Габриэль Евгеньевич падал в картинный обморок перед тогдашним завкафом — полуслужащим при Бюро Патентов: вдруг поможет. Да что там; этим маем Максим же попросил его устроить обморок перед Ройшем — у него-де какие-то проблемы. Устроил, он хороший актёр, он даже — чего уж — любит это делать и по менее судьбоносным поводам.

Но ведь это не значит, что у него не может в самом деле моросить в голове, болеть живот или ломаться руки!

Почему они все отбирают у него право в самом деле чувствовать себя плохо?

У него сотрясение мозга — и справка, наверное, есть.

Пожалуйста, просто ещё немного постоять у окна, от открытой форточки так прохладно и свободно.

— Габриэль, послушай! Мы никогда с таким не сталкивались, они совсем одурели, опасность грозит всему городу! Я ходил к фалангам, я предъявлял доказательства — без толку. В Бедрограде настоящая политическая война.

— Если не ошибаюсь, Поппер сказал, что мне нужен покой.

Максим отпрянул, только зубы щёлкнули. Потряс волнистыми волосами (такими красивыми, когда растреплются), беспокойно спросил:

— Тебе плохо?

А как ещё ему может быть? Максим, когда бил, думал о безопасности, остальные же — так просто, смеясь. Потому что бить весело. Потому что он, Габриэль Евгеньевич, любит страдать, и никак им не объяснишь, что — нет, не любит.

Он ведь даже не против этого вертепа, он ведь даже готов сделать вид, что смеётся вместе со всеми; но неужели о том, чтобы не били и не издевались, нужно просить отдельной графой?

Попросить Ройша издать фальшивый указ о ненасилии над завкафом.

Шутники бы оценили.

— Всё как всегда, — Максим говорил тихо, не давал себе воли, но кого этим обманешь, — не отвечаешь. Всё время молчишь и отмахиваешься, как будто я идиот. И потом обижаешься, когда решения принимают за тебя. Хотя бы попробуй быть логичным, я тебя умоляю.

Когда-то Габриэль Евгеньевич влюбился в Гуанако, а тот пропал. Потом был Дима, и никто вроде как не влюблялся, но и он пропал. Потом обнаружился Максим, но влюбляться было страшно, дико и страшно, и только через много лет, когда Гуанако и Дима воскресли, всё прояснилось.

Даже ублюдок судьбы заслуживает какого-никакого, но — счастья.

Только тише, пожалуйста, тише. Когда Максим в ярости, он кричит; сейчас — не кричит, но воздух всё равно чуть вибрирует, и от этого комната ходит ходуном, и рвётся в глаза дорогой пушистый ковёр, топящий шаги, скачут книги и статуэтки, слепит глаза (не просил ведь включать свет!).

Максим выдохнул, махнул рукой.

— Я больше не могу ждать, пока ты смилостивишься. От меня сейчас зависит не только наше благополучие, но и судьба всего города, леший возьми. И я всё ещё готов тебе об этом рассказать. Когда надумаешь снизойти, позвони.

И вышел — не хлопая дверью, но всё равно всё вокруг зазвенело струнами. Габриэль Евгеньевич снова уткнулся в стекло и сжал виски.

Не злись на меня, прости.

Я бы с радостью ответил тебе, если бы ты мог говорить хоть чуточку тише.

А ещё говорят «тише едешь, дальше будешь». Росы и дураки говорят.

Бáхта Рука громко газанул и съехал с магистрали, наплевав на разметку. Из-под колёс разлетелис’ во все стороны брызги, окатили указател’ «Бедроград за спиной (20)».

За спиной, за спиной. Заднего хода уже не дашь.

Можно сейчас поехат’ тихо, опоздат’ и быт’ потом далеко-далеко — этак на Колошме — всей Бедроградской гэбней. Или не всей — Гошка вот вчера доказывал, что шансы оказат’ся за решёткой на другом конце Всероссийского Соседства у Андрея ест’, но уже не вместе с ними.

Говорят, «тише едешь, дальше будешь» — это метафора. Андрей умел быт’ тихим. Бахта Рука, Соций, Гошка — не умели, а Андрей умел. И как далеко он тепер’?

По обе стороны дороги угрожающе синел лес. Такое называется «свет в конце туннеля»: тебя обступили, зажали, задавили массой, но если чут’ поднапрячься, с рыком рванут’ вперёд, будет воля и воздух. Простор.

Бахта Рука не седлал коней на бескрайнем полотнище Южной Равнины, последнем осколке сказочного, никогда не бывшего Первого Пастбища, — он вырос в Бедрограде, в тесных закоулках Старого Города.

Бахта Рука даже не был тавром — очен’ давно, ещё до выпуска из отряда, так давно, как будто это тоже сказка и небыл’, всё в тех же тесных закоулках ему отрезали косу. Без косы ты не тавр, не тавр и точка, ятаган твоего отца и табуны твоего деда значения не имеют, значение имеет только одно — твоя отрезанная коса.

Бахта Рука давно забыл, как это — чувствоват’ тяжест’ косы, спат’ с ятаганом под правой рукой, сидет’ по пятницам за широким столом ресторана таврской кухни в окружении гулких великанов и медного звона бубенчиков. Забыл и не делал драмы, но иногда сам удивлялся, если вдруг в голову без спросу лезло что-нибуд’ таврское. Неконтролируемое, иррациональное, такое, которому неоткуда взят’ся, а оно р-р-раз — и берётся.

Любов’ к простору, например.

Когда ходили по паутине канализаций (сами, сначала надо смотрет’ самим, только потом можно посылат’ людей работат’), выгуливали среди дерьма жетоны шестого уровня доступа, Бахте Руке местами становилос’ беспричинно жутко, так жутко, что хот’ беги без оглядки. Как будто приземистые своды уже накренилис’, трещат, вот-вот рухнут.

«Отставить клаустрофобию в строю! — огрызался тогда Гошка. — Ну кто опять? Ты, дитя равнины? Кончай придуриваться, у меня из-за твоих национальных предпочтений ноги подкашиваются!»

Бахта Рука останавливался, опускал веки, вдыхал глубоко-глубоко и представлял, с какими лицами смотрят на него сейчас остальные головы гэбни. Чут’ раздражённый Гошка, он вообще быстро заводится. Скупой на мимику Соций, он ждёт — умеет ждат’, с семнадцати лет насиделся в засадах. Ободряюще улыбается Андрей — низачем, рефлекторно, потому что всегда смягчает углы. Бахта Рука распахивал глаза и видел ровно то, что представлял.

У них такая синхронизация, что мало не покажется.

Бахта Рука дольше всех сидит в Бедроградской гэбне — он помнит разные составы, но настолько полной, настоящей, оглушительной синхронизации у него раньше не было. Понимат’ других голов с полуслова, без слов даже; не созваниваяс’, приходит’ в одно и то же место к одному и тому же времени — это да, это у всех так, по-другому невозможно. Но чтоб от твоих припадков клаустрофобии немели мышцы у остальных!

Мало не покажется, какая синхронизация.

Мог Андрей на неё плюнут’?

Ну вед’ не мог!

Синие шторы леса наконец раздвинулис’. Колёса едва не завязли в грязи, левое переднее хлюпнулос’ в выбоину, рул’ упрямо потяжелел.

— Шшш, не дёргайся, — шепнул Бахта Рука куда-то в приборную панел’.

«Такси не конь, нашёл, с кем поговорить», — смеялся обычно Гошка.

Да не кон’, не кон’ — только говорит’ надо, и Андрей вон тоже всегда говорит, а его в коней носом не ткнёшь. Все говорят, кто водит.

Интересно, в Европах тоже говорят? В Европах не только такси и грузовики, там частные средства передвижения ест’ — кто попало водит’ может. Должно быт’, это неудобно: толкотня на дорогах, мельтешение, асфальт чаще менят’ надо — неразумный же расход ресурсов! Да и вообще, водител’ — это профессия, характер нужен правильный. У Гошки и Соция характер не тот, они и не суются. В Бедроградской гэбне водят Бахта Рука и Андрей, всегда кладут во внутренний карман чёрную таксистскую повязку — мало ли вдруг.

Бедроградская гэбня заведует городским таксопарком — они могут остановит’ почти любое такси, показат’ жетон и сест’ за рул’. И Бахта Рука, и Андрей делали это только по большой необходимости: любое не любое, а на своём служебном всегда сподручней. Кресло помнит контуры спины, зеркала подкручены точно под высоту посадки, каждый свист под капотом знаком и понятен, говорит напрямую: масло ли густеет, надтреснул ли где-то охладительный шланг, перегорит ли сейчас предохранител’. В чужом такси сразу и не разберёшь, что не так.

Когда сегодня поутру пришло извещение, такси Бахты Руки стояло в мойке — сентябр’, позавчерашний дожд’ уже оставил за собой следы надвигающейся на город слякоти. Срыват’ся надо было мгновенно, каждая минута на счету, ждат’ окончания мойки уж точно не стоило — и Бахта Рука как-то совсем естественно, не раздумывая, прыгнул в любимое служебное такси Андрея.

Может быт’ синхронизация с неживыми предметами?

Видимо, может.

Кресло пришлос’ отодвинут’ — разница в росте у них с Андреем значительная — а в остальном никакого дискомфорта. Бахта Рука не первый раз водил Андреево такси, случалис’ поводы, но когда так спешишь, когда так напряжены нервы, малейшее неудобство не-своего такси сразу лезет наружу. А тут — ничего никуда не лезет, даже рул’ стёрт в тех же местах, что у Бахты Руки, хотя ладони Андрея гораздо меньше.

Он и чувствовал всю дорогу как бы через рул’ эти ладони: чут’ прохладней, чем у Гошки, чут’ теплее, чем у Соция. Чувствовал в салоне призрак хвойного парфюма, хотя откуда ему взят’ся — Андрей уехал ночью с пятницы на субботу, сегодня вторник, выветрилос’ всё уже.

Выветрилос’, но всё равно помогало меньше психоват’, как всегда помогает присутствие кого-то из своих. Да и психоват’-то нечего, до склада пара минут, вон уже виднеется.

Соций и Гошка махнули на те склады, что в черте города, Бахта Рука — на самый дальний, потому что он водит и в окрестностях Бедрограда может вести хот’ вслепую, доберётся мигом.

Уже почти добрался, уже почти всё в норме.

Первый тревожный звоночек был в воскресенье — когда Гошка в Столице искал Андрея, — но Бахта Рука и Соций плюнули, не стали застреват’. Зашёл фаланга, это бывает, хотят и заходят иногда, зудел в шапку про отчёт по идеологии за лето.

Какая «идеология за лето» в колыбели Революции? Бедроград — да Петерберг тогда ещё, переименовали-то не сразу — всем этим насквоз’ пропитался раньше, чем в Столице мелкая аристократия шумет’ перестала, о чём вообще разговор.

Фаланга в воскресенье мимоходом спросил, где две другие головы-то.

Бахта Рука, не моргнув глазом, ответил: Андрей в области, там денег просят — монтаж временных укреплений для очередного Большого Переворота. С Первого-то десят’ лет прошло, юбилей — вот пусть фаланга и верит, что они тут по уши идеологией заняты.

Соций, тем более ничем не моргнув, подхватил: Гошка в Порту, встречается с информантом.

Это тоже было правдоподобно: Гошка любит встречат’ся в Порту со всеми подряд, чужая территория ему нервы щекочет. И вернут’ся может не сразу, у него ж там женщина «для психической разгрузки», Врата — лет пят’ как одна и та же.

Андрей самый младший, он вечно подтрунивает, что Гошка, мол, состарился и запаршивел, а Гошка вечно отшучивается — надоело, мол, новые болячки в родную гэбню таскат’.

 Фаланга легенды проглотил, как пришёл, так и ушёл, а сегодня — бац! — извещение об экстренной проверке служебных помещений Бедроградской гэбни.

И такое тоже бывает, и обычно с бухты-барахты, фалангам-то в голову что только ни взбредёт. Пуст’ себе проверяют, сколько влезет, но что ж так не вовремя? Сейчас-то в паре-тройке служебных помещений Бедроградской гэбни лежат вирус и лекарство. Хорошо лежат, вирус вон запрятан между швабрами и вёдрами по каморкам уборщиков на больших складах, чтоб никто-никогда-ничего.

Но всё равно, едва взглянув на извещение, Гошка, Соций и Бахта Рука рванули врассыпную из кабинета. Фаланги — породистые ищейки, натасканные на чужие промахи. Ничего не знают, не могут знат’, не подозревают даже, а всё равно вынюхают, что не так.

У другого состава, но уже при Бахте Руке, нашли как-то оставшиеся от предшественников взрывные устройства в Институте государственной службы, о которых тогдашняя Бедроградская гэбня слыхом не слыхивала.

И как нашли?

Экстренная проверка служебных бла-бла-бла: фаланга споткнулся о половицу, ни с того ни с сего стал её отдират’, заметил посторонний объект, оказалос’ — взрывчатка. В середине тридцатых заложена, но даже бабахнут’ ещё можно, реагирует на какие-то там частоты.

Вот как они это делают?

Нюх, иначе не объяснишь.

Так что — пулей на склады, пробирки по карманам и на частные квартиры. Лекарство в три пары рук не утащишь, да и не надо — мало ли, лекарство. За лекарство цеплят’ся особо не будут, лишь бы вирус подальше запихнут’.

Бахта Рука слёту припарковался у самого входа, выскочил из такси и похолодел: в отдалении, за мохнатыми, не облетевшими пока кустами стоял грузовик. Обычный, нормальный грузовик, ничем не примечательный.

Ничем, кроме того, что эту модел’ Бедроградская гэбня в том году ещё списала — она без блокируемого дифференциала, на таких пуст’ Столица катается по своим чистеньким пригородам, а у нас, в Бедрограде, на просёлочных дорогах топи, в которых тяжеловесы то и дело вязнут.

Не должно быт’ этого грузовика у нашего склада!

Бахта Рука на секунду завис, мучаяс’ выбором: бежат’ или не бежат’ смотрет’ номера. Если на нём приехал фаланга (фаланга на грузовике, мда), то номера никого не волнуют — наоборот, надо быстрей внутр’, изымат’ вирус из-под носа у проверки, пока возможност’ ест’. Если не фаланга, если кто-то другой сунулся — стоит знат’, кто. Хотя бы по фальшивым номерам попробоват’ разыскат’ незваных гостей.

Бахта Рука не считал всех кругом врагами, но твёрдо знал, что к Бедроградской гэбне много у кого ест’ вопросы, которые нельзя задат’ в мирной форме. Так сложилос’.

Но лучше будет за номерами послат’ кого-то из охраны, всё-таки первоочередная задача — вирус.

Бахта Рука торопливо дёрнул на себя двер’.

За дверью, на положенном месте как раз стоял охранник. Сразу же признав Бахту Руку, он выпучил глаза, кивнул на узенький коридор справа и показал ладон’ с загнутым большим пальцем.

Загнутый большой палец — четыре вытянутых.

Четыре. Четвёртый.

Охранника Бахта Рука едва не сбил с ног, устремившис’ в коридор.

Там подсобки! То ест’ — швабры и вёдра, между которыми запрятан вирус. И идёт туда не фаланга, а Силовой Комитет — четвёртый уровен’ доступа с автоматами наперевес.

Очен’, очен’ плохо.

Фаланги — ищейки, Силовой Комитет — псы запрещённой до Революции из-за европейских постулатов Неагрессии бойцовской породы. Бойцовские псы на службе у ищеек — появляются только тогда, когда ищейка уже выследила жертву, и рвут её в клочья.

Проверки проводят фаланги. Силовой Комитет — конфискации по приказу фаланг.

Завидев впереди шест’ спин в кожаных плащах, Бахта Рука сбавил шаг. Неспешно нагнат’, сдержанно кивнут’ и непонимающими глазами смотрет’, что они будут делат’.

Никто даже не спросил Бахту Руку, как он тут оказался. Жетон предъявлят’ не пришлос’ — тавра без косы из Бедроградской гэбни опознают обычно с одного взгляда. Обнаглев, он сам поинтересовался, какого лешего к ним наведывается Силовой Комитет.

— Не обсуждается, — отбрила его спина, идущая первой, и, сверившис’ с планом склада в руках, повернула на развилке как раз туда, где притаилас’ каморка с вирусом.

Плохо, хуже не бывает.

Пока кожаные плащи вскрывали двер’, простукивали стены и снимали кафел’, Бахта Рука стоял на расстоянии трёх шагов и думал, что они с Гошкой и Социем собиралис’ сегодня сделат’ передышку от эпидемии и даже от поисков Андрея.

Короткую, на пару-тройку часов и только к вечеру, но обязательно сделат’. Выкинут’ всё из голов — тех трёх, что осталис’ от Бедроградской гэбни, — потянут’ джин или ещё какое небыстрое пойло. В заведение, правда, не сунешься: эпидемия контролируемая, но может и самовольно доползти до любого бара, ресторана, кафешки — четвёртый ден’ вед’ город травят. Зато, когда не в заведении, можно по бутылкам пострелят’, тоже был бы отдых.

Отменяется отдых.

Бетонная пыл’ так и норовила забит’ ноздри, клубилас’ в воздухе — кожаные плащи с их разлетающимися полами всё не давали ей осест’. Осколки кафеля сыпалис’, как полчаса назад брызги из-под колёс.

Сначала снимали кафел’, тепер’ б’ют, не осторожничают. Бахта Рука для профилактики прикрикнул: порча служебного имущества, полегче. Его проигнорировали.

Он был в ступоре, таком странном после всех сегодняшних гонок на такси — вязком, липком, приставучем, как дерьмо канализаций, принадлежащих Университету. Сейчас кожаные плащи наткнутся на нишу с пробирками, как пит’ дат’ наткнутся, они же её так усиленно ищут. У них распоряжение от фаланг. Никто не говорил этого Бахте Руке, но и так понятно — Силовой Комитет не крошит чужой кафел’ без их отмашки.

Но как, откуда фаланги прознали про вирус?

Вообще про вирус, леший уж с точным — до конкретной каморки — местонахождением запасов.

Вся затея с эпидемией держалас’ в строжайшем секрете, всё, что могли, делали сами, без привлечения лишних людей. И ладно бы вой подняли какие-нибуд’ врачи — заметили там неладное, взяли анализы, увидели заразу в микроскоп, обратилис’ в Медицинскую гэбню, минуя городские власти. Это представимо, этого они ждали  — хотя и не на четвёртый ден’, рано. Но фаланги?

Фаланги не шибко дружны с Медицинской гэбней, через врачей к фалангам сведения бы не утекли. А если и утекли бы — всё равно в микроскоп не разглядишь, откуда родом зараза и в какой подсобке её хранят.

Белые осколки кафеля и чёрные кожаные плащи — как всё это может быт’ настоящим? Может быт’, Бахта Рука отключился за рулём и видит сон, глупый и нелогичный, порождённый взвинченными нервами? Может быт’, в каморку и в сон сейчас вообще шагнёт Андрей, извинится за опоздание и так, между прочим, расскажет, где его искат’, когда Бахта Рука проснётся?

— Чисто, — сорвал пелену ступора голос одного из плащей.

Бахта Рука вздрогнул, тряхнул головой, пригляделся: ниша — вот она, неглубокая, для пятидесяти пробирок глубокой не нужно.

Неглубокая и пустая.

Кожаные плащи хмуро уставилис’ на неё, потом прощупали каждый миллиметр, обнаружили механизм спуска нижней грани.

Всё же проще, можно же не отдират’ кафел’: каморка — уборщика, прямо в полу сток для воды, ест’ сток — ест’ и подпол, в него попадают из люка в другой каморке, ползут на карачках, нажимают рычажок и получают прямо в руки содержимое ниши.

Бахта Рука ехал сюда как раз ползат’ по стоку — и пополз бы, если б экстренная проверка не была на деле конфискацией, если б Силовой Комитет не пёр прямиком именно в эту каморку. Когда они уже там, рычаг, находящийся прямо у них под ногами, нажимат’ бессмысленно — услышат.

Кожаные плащи потребовали отвести туда, откуда попадают в подпол, и Бахта Рука повёл, сомнамбулически передвигая ноги. Мельком — пока кожаные плащи её не расхерачили — осмотрел двер’ подсобки с люком, потом сам люк: никаких следов, если и вскрывали, то очен’ нежно, скорее уж открывали ключами.

Такими же, как лежали у Бахты Руки в кармане.

Он тайком сжал со всей дури осколок, подхваченный в разгромленной каморке, — больно, кров’, но проснут’ся не вышло.

Фаланги знают про вирус, фаланги послали за ним силовиков, но кто-то увёл его ещё до фаланг, а Бахта Рука никак не проснётся, не стряхнёт с себя этот невозможный, невообразимый, душный бред.

Само собой, в подполе пробирок с вирусом кожаные плащи не нашли. Потом шарахнулис’ за лекарством — в каком помещении его хранили, они тоже заранее знали.

Пустые стойки оскалилис’ на Бахту Руку холодным железом углов — лекарства не было.

Охранник, зажатый кожаными плащами в проёме коридора, мотал головой: сам сменился полтора часа назад, сменщик ни о каких вторжениях на подотчётный объект не докладывал.

Тепер’ кожаные плащи подумают на Бедроградскую гэбню — кого ещё могут покрыват’ охранники? Уже смерили тяжёлыми взглядами, выплюнули извинения за разгром и вышли прочь, в сентябр’скую хмар’.

— Ну мне-то можешь сказать, — шепнул охраннику Бахта Рука безо всякого акцента. Он давно избавился от таврской манеры не смягчат’ согласные. В речи, не в мыслях. — Был здесь кто-то? Чужой, свой, голова гэбни?

Охранник ещё раз повторил, что не знает, что сменщик не упоминал, что это мрак и что он сам сменщика съест с потрохами, как только — так сразу. Бахта Рука улыбнулся, записал имя сменщика и вырвался поскорее на воздух.

Кожаные плащи как раз запрыгивали в свой конспиративный грузовик. Хот’ бы поинтересовалис’, прежде чем вваливат’ся на склад, какие модели грузовиков в почёте у Бедроградской гэбни в этом сезоне.

Бахта Рука отвернулся от них, от узкой дороги, убегающей в синий лес, и побрёл вдол’ стены. В таком состоянии садит’ся за рул’ нельзя, надо взбодрит’ся, продышат’ся, выкинут’ из головы все дурные предчувствия — как будет, так и будет, а ехат’ можно только успокоившис’.

Потеряет десят’ минут сейчас — нагонит на магистрали, потом ещё по городу срежет, он знает, где лучше сократит’ пут’. К тому же грузовик свалит подальше, не будет маячит’ перед глазами.

За складом простиралос’ поле — уже пожухлое, но ещё дышащее тёплым летним паром. Горизонт всё равно был очерчен дымкой ещё одного пролеска, да и на самом поле то тут, то там вскакивали коробки сараев, но и так неплохо.

Просторно.

Бахта Рука закурил и попробовал просто смотрет’ на поле и ни о чем не думат’.

Не думат’, что у дверей разграбленного склада его ждёт такси Андрея — уютное, послушное, совсём как своё, только хвойный парфюм мерещится.

Не думат’, что разграбит’ склад по-тихому мог разве что сам Андрей.

Фаланги всегда врут. Им нет дела до простых смертных, даже если смертные мнят, что у них теперь — уровень доступа и политика. Какая политика — так просто, карнавал, грызня на потеху тем, кто может войти в любой дом и сказать: всё, закончено.

Или не войти, или не сказать.

Максим заботливо и неслучайно оставил возле своей печатной машинки каких-то бумажек — копии запросов к фалангам, несколько страниц неких показаний, бесконечные столбцы имён; Габриэль Евгеньевич, разумеется, читать не стал — не смог бы, даже если бы захотел, перед глазами кружилось, летело. И потом: если Максим так просит, он попробует быть логичным.

Ничего не знать, не читать Максимовых бумажек и сидеть в доме-башне — пусть так; но всё же, всё же — неужели они не понимают, что фалангам до всего этого, что бы это ни было, — нет дела?

Глупые и нелепые, как котята.

И когда-нибудь перегрызут друг другу глотки.

Голову Габриэля Евгеньевича, как небо, обложило тучами; скоро, скоро прорвётся и хлынет. Облака — тяжёлые, чёрные, будто привязанные к небесному своду тончайшими ниточками — готовы обрушиться в любую минуту, и от этого напряжения всё гудит. Гудит и томится ожиданием, и остаётся только — ждать, ждать и молить о дожде.

Всё так же бесконечно стоять у окна — глупо, но идти невыносимо; а если и идти, то — куда? Упадёт же, раздавит стотонными тучами, поломает бессмысленные полые кости, и останется только рвань, рвань и осколки.

Бесшумный, шершавый, любимый ковёр шевелился, шелестел савьюром. Габриэль Евгеньевич нагнулся бы — сорвать себе стебель, но голова — тяжёлая, облачная — тончайшей ниточкой к потолку привязана, не опустить. Только и остаётся, что далеко-далеко протянуть руку за ещё одной самокруткой. От савьюра в голове ватно и марлево, но зато хоть чуть глуше этот треклятый звон.

Самокрутки закончились.

Это страшно: запас — далеко-далеко, в спальне, а ног не оторвать, их уже оплетают жадные стебли, вяжут узлы. Хочется спать, но известно, что бывает с теми, кто преклоняет головы на отравленных полянах; надо просто — не опускаться на сонный ковёр, а сделать шаг, и за ним ещё один, и ещё, и так — до спальни. Чудное дело — любимая постель под красным балдахином не манит, не зовёт. Зачарован Габриэль Евгеньевич савьюровой ядовитой поляной, как есть зачарован, хочет вернуться в гостиную, только сперва — отыскать в тумбочке заветные из бумаги кручёные палочки, затянуться, выдохнуть бесцветный дым.

Самокруток в тумбочке не было: кончились. Вместо них в дальнем тёмном углу отыскались: ключи от Серёжиной квартиры (и зачем хранит до сих пор, да ещё и не в коридоре, на подобающем месте, а у постели, в тумбочке, на сердце — как вор?); стопка каких-то бессмысленных писем; валокордин (вот ещё тоже: ни разу же не помогал, а всё равно стоит); расчёска и, наконец, старая пачка сигарет. Смешных, исторических, сделанных под оскопистский салон: разноцветная (у каждой — своя) бумага и фильтры аж золотые.

Китч, но смешно.

Курили их вдвоём с Димой, когда стало уж совсем невыносимо знать, что Гуанако умер.

Он ведь, когда этой весною воскрес, вернулся; предложил бросить всё и всех, сбежать. Отвёз в Ирландию, мимоходом показывал даже кусочек Северной Шотландии, где служил, говорил, что можно остаться вместе — насовсем.

Дима смолчал и уехал в Столицу, Максим просто смолчал.

Только тогда и стало понятно, что не нужен Габриэлю Евгеньевичу живой Гуанако, нужны только его ключи в тумбочке и воспоминание о том, как потрескивали, прогорая, цветные бумажные сигареты.

Внутри самый обычный табак, но кажется, конечно, что — с цветочным запахом.

С пачкой в руках и незажжённой бирюзовой сигаретой во рту брёл Габриэль Евгеньевич обратно в гостиную. Почти уже на пороге увидел то, чего не должно было быть: крысу.

Портовую чёрно-белую крысу по имени Габриэль Евгеньевич.

Это ведь тоже, знаете, смешно.

Габриэль Евгеньевич метался взад-вперёд по топкому ковру, будто обступала его вода, и спастись было некуда; за ним откуда-то выскочили ещё крысы, и ещё — не живым ковром, но много, очень много. И все в панике, и все искали выхода, как будто Порт горит, и надо спасаться. Габриэль Евгеньевич отшатнулся назад (с детства боялся крыс; в Бедрограде их нет, только Габриэль Евгеньевич и рос не в Бедрограде), хотел было закричать, но — уткнулся спиной в чьё-то плечо. Обернулся — Дима:

— Спокойно, это мои. Попельдопель послал. Лекарство всё-таки экспериментальное, надо сперва на ком-то проверять.

Дима шагнул вперёд, занёс скальпель, сделал несколько надрезов на выгибающемся пузырями ковре, и из надрезов — с готовностью, с базарной спешкой рванули вверх стебли кровавой твири, будто не трава это, а настоящая кровь хлынула из-под пола. Впрочем, настоящая кровь и была; плеснула, замарала Димину расстрельную рубашку, чуть сползающую с плеч (такую, как когда курили, курили цветные сигареты и старались даже не разговаривать, потому что нет у них ничего, только общая боль потери; хотя и это — больше, чем у многих). Тот улыбнулся, протянул руки, обнял. Совсем маленький ещё, без очков и почти без седины. Стащил с переносицы Габриэля Евгеньевича оправу, вышвырнул в траву:

— Это всё — страшная тайна, помнишь? Я уже спрятался, теперь тебе тоже надо. Если найдут и узнают, быть беде. А так — мы похожи, как братья.

Габриэль Евгеньевич достал из кармана халата ножницы и стал поспешно и неловко отстригать пряди волос, хотя точно знал, что это обещал сделать Максим. Надо припомнить ему, когда вернётся.

— Так хорошо, — остановил его Дима, — теперь стрелять будут в меня. Когда они придут, не кричи, всё равно не поверят.

Они обернулись. Напротив серой бетонной стены, с ружьями наизготовку, стояли двое: Гуанако и Соций (один из голов Бедроградской гэбни, Габриэль Евгеньевич помнил). Оба в форме Ирландско-Всероссийской Армии и в грязи.

— Сдохните, шлюхи кассахские, — выплюнул Соций.

— Ну чё, пли, что ли?

— Пли, ёба.

Треснули два выстрела — пустых; но, хоть пуль и не было, оба попали в Диму: в печень и в сердце. Он упал навзничь, и из глаз его начали прорастать зелёные розы (как те, которые Гуанако давным-давно дарил тогда ещё Габриэлю на глазах у всего факультета).

К стрелявшим подошёл третий — Андрей, тот самый Андрей — в форменном гэбенном мундире, с серой тетрадью в руках. Покачал головой, пощёлкал языком:

— Я же сорок раз говорил: в ногу, в правую ногу! Не в сердце! В сердце уже было, плохо кончилось.

— Я не смогу в правую, — заныл Гуанако, — в правую вслепую нельзя.

Глаза его были перемотаны грязной марлей.

— А в левую я и сам могу, — ответил Андрей, захлопнул тетрадь и обернулся наконец к вжавшемуся в стену Габриэлю Евгеньевичу, — Габриэль, вы ведь понимаете, что это всё просто сон? На самом деле расстрел был фальшивый.

Габриэль Евгеньевич хотел ответить, но вспомнил, что его ждут. Он кивнул в извинение и побежал к своей повозке — бесколёсной карете, запряжённой парой грифонов, дивных вымышленных животных, полуволков-полусов, что стерегут дома от воров и незваных гостей. Верхом на одном из них сидело кафедральное революционное чучело (тоже в расстрельной рубахе), а рядом, спешившись, стояла девушка с длинными волосами и старательно выводила на пустом лице чучела разлетающиеся брови, похожие на крылья. Грифоны косились на неё круглыми лунными зенками и сердито обрывали клювами цветы — аккуратно, по одному — с черёмухи, к которой были привязаны.

В карете Габриэля Евгеньевича уже ждали двое: сам Габриэль Евгеньевич, мёртвый, и ещё один незнакомый человек в голубой рубашке. Они прервали игру в карты и помахали руками. Тогда Габриэль Евгеньевич понял: если сядет — умрёт. Он покачал головой и бросился бежать, но бежать нужно было долго, до самой Пинеги, через пустыню; солнце пекло голову, на висках проступил пот, ноги вязли в зыбком песке. Услышал стук, обернулся и понял — карета мчится за ним, вот-вот грифоны нагонят и разорвут. Прятаться было некуда, и Габриэль Евгеньевич в нелепой надежде бросился прямо на песок — вдруг пронесутся мимо. Песок обжёг руки и лицо, на мгновение всё вокруг заволокло чёрно-красной пеленой, но потом — схлынула она.

Над Габриэлем Евгеньевичем стоял Максим в рубашке младшего служащего и улыбался. Карета всё ещё неслась следом, вот-вот нагонит, и Габриэль Евгеньевич понял, что у него осталось время только на один вопрос.

— Этот сон, это значит… Гуанако нас всех убьёт?

Максим рассмеялся.

— Да нет же, глупый. Нас всех убьёт Ройш. Ты ведь знаешь, — Максим поднял его с обжигающего песка так резко, что зазвенело в голове, — это всё не по-настоящему, только в бумажках. На самом деле люди не умирают.

Габриэль Евгеньевич улыбнулся и распрямил спину. В самом деле, как он мог забыть?

Значит, можно было наконец-то посмотреть на солнце. Глаза взорвало белым, выжгло, но зато — только так Габриэль Евгеньевич и смог не увидеть, как один из грифонов сминает широкой грудью Максима, с разбегу валит его на землю, полосует клювом лицо.

Только так он и смог не почувствовать, как хищные грифоньи когти мягко входят к нему под кожу и — разрывают мясо до кости.

Люди в Университете хорошие, почти даже и все.

Вот, например, Габриэль Евгеньевич. Ну да, является на свои занятия когда вздумается. Ну да, готов идти босиком по грязи, лишь бы все помнили, насколько он презирает окружающую действительность. Ну да, несколько сумасшедший. Но зато какой красивый! И не в том смысле красивый, что глупый. Вовсе и не глупый. Романы вон писал и даже, кажется, пишет. Бровь сама не читала, но принципиально уважала людей, имеющих профессиональное отношение к печатным машинкам.

Или вот, скажем, Охрович и Краснокаменный. Ну кого может волновать тот факт, что они способны подарить любому желающему четвёртую группу инвалидности и уйти от всякой юридической ответственности (гэбня, уровень доступа и вообще их там не было), когда у людей такое прекрасное чувство юмора!

Про инвалидность, между прочим, не преувеличение, был прецедент.

Один, но Бровь Помнила.

Тот же Ройш — отдельная песня. Все так на него реагируют, как будто и в самом деле не догадываются, что постоянное ройшевское недовольство — это тоже своеобразное чувство юмора. Конечно, он гордый и требует особого обращения, но как будто это так сложно. Между прочим, если его правильно попросить, ещё раз попросить, потом ещё раз очень-очень попросить и не забыть принести конспект какой-нибудь объёмистой монографии, он всегда готов пойти навстречу.

Тут главное не ошибиться и не забыть, что монография должна быть не свежее шестидесятых.

Максим (Аркадьевич), Ларий Валерьевич, Попельдопель — все замечательные люди, не лишённые недостатков, но зато друг за друга крутой и обрывистой горой, прям как родные.

Как тут не встать в патетическую позу и не спросить у небес: что ж Брови-то в настоящие родные достался её папа?

Наверное, дело в том, что родство в принципе включено в значение слова «папа». Если бы Брови достался чей-то чужой папа, вышло бы немного странно. Хотя во Всероссийском Соседстве детей делают в печах, наверняка ведь случалось и такое? Приходит кто-нибудь забирать ребёнка, весь такой довольный, уже тортик прикупил и соседей на праздник созвал, а ему — ка-а-ак подсунут, например, индокитайца!

Или тавра!

Таксиста!

Но на самом деле, конечно, папа Брови достался хороший…

— Нет, я же ск-казал. Ты не п-проходишь по медицинским п-п-показаниям.

…просто чересчур заботливый.

Очень легко не пройти по медицинским показаниям, когда осматривает тебя твой родной отец, только и видящий в кошмарах, как с тобой приключилось что-нибудь страшное.

Например, не очень продолжительная (всего-то дня два) и не очень болезненная (в это тоже можно верить) медицинская процедура. В которой, между прочим, участвует поголовно весь истфак. И которая, между прочим, является образцом героизма, изобретательности и гражданской сознательности.

— Т-ты даже не з-з-знаешь, во что ввязываешься.

И чересчур упрямый.

Бровь, в общем-то, понимала, что всё это — от чрезмерной к ней, Брови, любви, и даже вполне ценила, но, леший, ну не в тот же момент, когда решаются судьбы Бедрограда и так заманчиво маячит на горизонте Вилонский Хуй!

То есть, конечно, он находится под землёй и, соответственно, не может маячить.

Это была метафора.

— Всё я знаю. Экспедиция — прикрытие, хотя все клянутся, что она на самом деле будет. Но сейчас студенты нужны для того, чтобы делать из их крови лекарство от чумы. Видишь? Я сознательная. И тоже хочу помочь. С твоей стороны довольно-таки свинство мне это запрещать.

Ругались они, между прочим, на ушах у всего истфака с медфаком в придачу. Поучаствовать в процедуре, позволяющей потом поехать на полсеместра в степь, хотели все. Конечно, дело было не только в академическом рвении. Есть ещё, скажем, стадный инстинкт, близящийся юбилей Первого Большого Переворота (к которому все хотели бы уже освободиться), жаркая и пламенная любовь к парам Ройша (который, разумеется, возьмётся замещать всех уехавших) и её, Брови, идеологическая работа.

На нытьё о том, что Бровь же такая важная и значимая, она же видела самого Гошку и даже пила с ним коньяк, она же не дура и прекрасно понимает, что происходит что-то хитрое и коварное, Дима на бегу вывалил ей всё как есть и предложил помочь. Походить, послушать, поубеждать сомневающихся в том, что Вилонский Хуй — это круто.

Потому что Бровь, разумеется, куда эффектнее скопцов.

Которые, между прочим, всё ещё толклись где-то на факультете (историческом, не медицинском) и охотно демонстрировали всем желающим признаки своей профессиональной принадлежности.

Бровь, разумеется, посмотрела. Это заставило её глубоко задуматься о смене эстетической парадигмы за век. В Петерберге, как известно, были крайне популярны оскопистские салоны, а там, гм, вся соль была как раз в, ну, э, наличии признаков профессиональной принадлежности.

То есть отсутствии.

То есть, в общем, сто лет назад люди от этого тащились, а Брови вот оскопление вовсе не показалось воодушевляющим.

Надо написать об этом курсовик! У Габриэля Евгеньевича, хе-хе. Не зря же он носит стрижку под Веню.

В следующем году. В этом Ройш её действительно не отпустит и тему не сменит.

Так вот! Поскольку весь истфак массово ломанулся за процедурами, инфраструктура медфака треснула. Актовый зал медфака (куда менее впечатляющий, чем истфаковский, ха-ха) быстренько снабдили простой аппаратурой (не так много нужно для простенького медицинского осмотра на предмет порока сердца, гонореи и прочих несовместимых с твирью заболеваний) и наводнили студентами. Актовый зал — потому что в другое помещение (например, кабинет в лазарете) столько народу не влезло бы, а всем истерически хотелось подкрасться поближе, посмотреть, поорать и что-нибудь спросить. Так что, когда дверь кабинета в лазарете чуть не выломали, было принято важное решение переместиться.

Объёмы помещения не спасали, поскольку осмотр вели, по сути, папа, Попельдопель и Дима втроём. Конечно, к ним прилагался ещё пяток каких-то аспирантов-медиков, но их основная функция состояла в том, чтобы мычать и переминаться с ноги на ногу. Кроме того, Дима постоянно делал рукой «ща, погодите» и бегал к Попельдопелю за консультацией — и правда, зачем великим изобретателям из столичных медкорпусов знать, как проводится простой осмотр? Кроме того, большинство посетителей вместо осмотра предлагали Диме изысканную беседу о скопцах, и он, пленник своей вежливости (то есть неверных представлений о скорости течения времени), не мог отказаться.

Свои признания в том, что всё она знает про истинную суть происходящего, Бровь поведала папе заговорщическим уголком рта, потому что на другой стороне его стола навязчиво топтался некий долговязый студенистый тип с пачкой справок в руках.

Папа со стуком отложил ручку и снял очки. Все-то медики их носят, Дима вон по собственному признанию нацепил именно тогда, когда осознал зов сердца и уехал в Столицу.

— Д-давай-ка от-тойдём на минуту. Ждите.

Давно пора.

Шпионский роман стремительно обращался шпионской эпической драмой, так что конспирация от всяких студенистых была весьма кстати.

Папа что только не за ручку препроводил Бровь на кафедру вирусологии и педантично закрыл дверь. Кафедра, как обычно, щерилась бесконечными попельдопелевскими дипломами, склянками неизвестного назначения и гордо водружённым над столом плакатом с вирусом гриппа в разрезе и подписью «БОЙСЯ БОЛЕЗНЕЙ, ОНИ ВРАГИ». Конечно, не такой бардак, как на кафедре истории науки и техники, скорее нормальный рабочий беспорядок. Но если бы, например, Бедроградской гэбне удалось дать ход обвинению Брови в том, что она тайно умыкнула смертельный вирус прямо отсюда, фалангам не составило бы большого труда в это поверить.

Кстати, очень любопытно, как происходит общение с ними. Бровь третий день честно жила в квартире Максима (Аркадьевича) и честно каталась на проводимые почти исключительно Ройшем пары в служебном такси (нынче без тавров, что вызывало ностальгическую печаль), но её так никуда и не позвали и вообще как будто забыли. При этом отловить и расспросить хоть кого-нибудь не получалось: Максим (Аркадьевич), если и появлялся, нёс на своём лице такую неподъёмную печать сосредоточенности и Важного Дела, что лезть к нему было страшно; Ларий Валерьевич отделывался неприлично формальными фразами про «в процессе, ждите, если что, вы узнаете об этом первыми»; Охрович и Краснокаменный — это, право слово, Охрович и Краснокаменный; Ройш…

Ройш откровенно не хотел разговаривать.

Если осознанно выбирать, то, конечно, Бровь предпочла бы шпионскую эпическую драму Ройшу, но, леший возьми, весьма и весьма хотелось бы всё и сразу.

Да, да, она страшно всё испортила с этим дурацким диктофоном, ну так поругал бы, позлился, сказал бы, что она дура и не заслуживает, сказал бы хоть что-нибудь! Нет, всё в рамках протокола, спрашивает её на семинаре столько же, сколько и остальных, не избегает встречаться глазами, но только пара закончилась — всё, нет его.

Истаял.

И это было, в общем-то, обидно и даже как-то. Ну.

Ну, в общем, Брови таки нравился Ройш.

Пока во внутреннем монологе Брови звучали сии глубокомысленные рассуждения и трепетные признания, папа успел налить себе стакан воды, сесть за стол (вечно садится, любит он сидеть, ипохондрик несчастный) и аккуратно сложить руки.

— Откуда т-т-тебе изв-вестно про чуму?

А.

Это щекотливый момент.

— Само собой вышло. Бедроградская гэбня узнала — не спрашивай как, — что у меня с Ройшем сложные отношения, и заинтересовалась. Их волновал его уровень доступа — Ройш же как наследник Революции имеет право на второй. А об их волнениях узнал уже Университет, ну и это, раскрыл передо мной все карты.

Папа замер, и лицо его отразило много градаций ужаса.

— Т-то есть про Ройша — это п-п-правда?

Разумеется, сложные отношения с Ройшем ударили в папино слабое сердце сильнее, чем сложные отношения между гэбнями. Кто бы сомневался.

Это особенно трагично в свете того, что отношения с Ройшем, кажется, закончились.

Теперь наука история может задуматься о том, а были ли они.

— Да так, — старательно созерцая вирус гриппа, Бровь помахала рукой, — тоже не совсем. Ну, на втором курсе я у него курсовик писала, вроде понравилась. Он мне тоже, он же клёвый. Вот мы иногда и встречались поговорить о жизни. Ничего порочного и даже близко напоминающего эротическое, честное слово. А потом Бедроградская гэбня, а потом Университетская, а потом я стала у Ройша жить. Для конспирации. Чтобы все думали, что мы, ну. Того. Встречаемся.

Конспирация была непростой, потому что, сколь бы ни был папа не от мира сего, всё-таки не очень просто сделать так, чтобы о каком-то конкретном факте из биографии его дочери знали все, кроме Андрония Леонидовича Шухера. Особенно с учётом его скромного хобби заскакивать иногда к ней домой без предупреждения.

Подарить ему, что ли, футболку с надписью «У МЕНЯ СЛАБОЕ СЕРДЦЕ»?

Но сколько бы папа ни ныл, он, в сущности, и правда так заботился. Некоторым в этом смысле везёт меньше. С другой стороны, переизбыток как будто лучше недостачи! Что папа, что Ройш…

Впрочем, Ройша больше нет — и переизбытка, соответственно, нет. Ура. Всеобщее ликование. К тому же, судя по выражению лица, папу информация о конспиративном характере несуществующих отношений только порадовала, хоть и ненадолго.

— Значит, Университетская г-г-гэбня т-тебя использовала?

Это ещё кто кого! Университетская гэбня получила, что хотела (пробирку с продуктами разложения и своевременный запуск плана Бедроградской), а Бровь зато узнала тысячу страшных тайн и теперь имеет полное право затребовать себе форменный наплечник младшей служащей, полагающийся по званию. Вот знает ли папа, например, что Дима — это вовсе даже и Дмитрий Смирнов-Задунайский, создатель иммунной сыворотки от степной чумы и трагический труп, чей портрет висит в холле медфака в почётной чёрной рамке всего в паре десятков метров от портрета Шарля Дарвена?

Хотя знает, наверное. Он же очкарик, а не слепой.

Всё-таки потрясающе Дима самоуверен.

— Ну что за глупости. Меня же никто не заставлял и ничего не скрывал. Наоборот, рассказали всё как есть, спросили, хочу ли помочь. Право выбора, все дела. Выбора, который я сделала.

И тут такой косой луч света ей на лицо, как в театре, и драматические фанфары.

Потому что Бровь звучит Решительно и Твёрдо.

— И зачем?

— Что значит «зачем»? Ты бы предпочёл, чтобы Бедроградская гэбня преуспела, заразила канализацию дома Ройша и подставила Университет?

И мы не вспоминаем, кто при этом оказался бы козлом отпущения.

Папа не нашёлся, что ответить. Ясно же, что это он так, из упрямства спорит, а сам вон занят осмотром студентов. Ну, в те моменты, когда не занят препирательствами с Бровью.

— Я п-п-послал свою д-дочь учиться в БГУ не затем, чтобы она ввязывалась в г-г-государственные интриги.

— Ты, папа, при всём уважении меня никуда не посылал. Я сама сюда пришла, о чём ничуть не жалею. И намереваюсь не жалеть и дальше. И вообще, я теперь младший служащий, оцени карьерный рост! — Бровь вздохнула и присела на край папиного стола. — Ну что ты, правда? Соврать тебе, что мне это не нравится? Нравится. Нравится быть в нужное время в нужном месте. Нам повезло, что над вирусом работал Дима. Он ведь случайно оказался в Медкорпусе и втёрся в доверие к кому надо.

— Д-да, и сделал ст-т-тепную чуму.

Что бы он ни хотел этим сказать, оно наверняка неверно и не относится к делу.

— Не степную, а водяную, где твой профессионализм? Ну и вот. Ты ведь сам прекрасно понимаешь — ты вечно всё понимаешь и продолжаешь спорить! — что Бедроградская гэбня могла и ещё выждать, а потом подбросить-таки вирус. Какой-нибудь другой, о котором мы бы ничего не знали. Неизвестно когда. А так мы их спровоцировали и можем защищаться, потому что следим за тем, что происходит, и есть доказательства, есть свидетели…

И нет одной, в сущности, мелочи. Какой же, какой — она такая мелкая, так легко забыть? А, вот: записи разговора с Гошкой, без которой всё это — плугом по болоту.

Леший.

— «Мы», — горько и очень искренне сказал папа, — т-ты правда д-д-думаешь, что живёшь в авантюрном романе. Т-ты всегда была увлекающейся д-д-девочкой. Они д-дали тебе какое-то т-там звание, этот, какой бишь он… уровень д-доступа, и т-т-ты правда думаешь, что влияешь на судьбы мира. Но это ведь ерунда. Т-т-ты же просто ст-тудентка, одна из многих. Не т-ты — т-так кто-нибудь другой.

Рассказать бы ему, как она распивала коньяк с Гошкой, вот утёрся бы! Он сам к ним так ни разу и не пробился, дальше приёмной не попал, и ещё страшно хвастался тогда, что, кажется, возможно, видел мимоходом одного из голов Бедроградской гэбни. Событие в жизни.

Рассказать бы ему, но он ведь расстроится, что маленькая беззащитная Ванечка уже (ах!) пьёт коньяк.

Только это же не повод молчать, когда университетская идеология, за которую Бровь теперь отвечает, так откровенно хромает!

— Это не вопрос моей исключительности, — как можно более рассудительно ответила она, — скорее уж моих интересов. Я, например, не хочу, чтобы Университет закрыли. Ладно, это драматизация, но не хочу и чтобы, скажем, Максима Аркадьевича или Охровича с Краснокаменным выгнали — а если бы всё сложилось по воле Бедроградской гэбни, наверняка вышла бы какая-нибудь такая гадость. И вообще, я университетская не потому, что мне дали уровень доступа — двенадцатый, кстати. Я университетская, потому что учусь в Университете. И хочу ему всех благ. Разве это плохо?

— И чт-то бы для т-т-тебя изменилось, если бы Университетскую г-г-гэбню распустили? Я сам узнал о ней вчера. Ты — к-когда, полгода назад? Месяц? Год?

— Не знаю, что изменилось бы, — честно ответила Бровь, — но ничего хорошего бы точно не было. И потом, ты так нервничаешь, как будто я с ножом в руках за Бедроградской гэбней по подворотням гонялась! А я почти ничего и не делала. Нужно было их спровоцировать на решительные действия — вот и помогла. И всё. Никто не умер, а у Университета теперь есть шансы не оказаться в дерьме. По-моему, всё прекрасно.

Папа посмотрел на неё с таким искренним, болезненным каким-то недоверием, что Бровь даже смутилась. Прям как будто в этих её словах было что-то революционное.

Недаром, недаром кафедральное чучело нынче нарядилось лицом Революции, самим Набедренных. Глубокий, глубокий символизм.

Просто даже Знак.

— В-ваня, — нетвёрдым и просящим голосом пробормотал папа, — т-т-ты звучишь, как п-пропагандистская листовка. «Нужно сп-провоцировать»? К-кому нужно? Т-т-тебе? Зачем?

— Университету, — упрямо буркнула Бровь. Если хочет упереться рогами и не слушать, это же и получит.

Наука генетика передаёт потомкам не только проблемы с сердцем, в конце концов.

Папа взмахнул руками, как переполошённая курица.

— Ванечка, милая, что т-т-такое «Университет»? Университет — это несколько зд-даний с к-к-колоннами и слова на шт-тампе из секретариата. Но п-п-провоцировать кого бы т-то ни было не нужно ни к-колоннам, ни штампу. Это нужно людям. К-к-каким-то людям.

— Хорошим людям, — вставила Бровь, просто-таки каменеющая от переизбытка Решительности и Твёрдости. Папа, разумеется, будто и не услышал. На самом деле, он часто продолжает начатую фразу, не отвечая на вопросы, потому что (о чём почему-то всё время забывают его нелюбители) заикам довольно сложно говорить и не стоит тратить хорошо взятое дыхание. С этим (как с темпом жизни Ройша) можно только смириться.

Впрочем, даже исполненная возвышенного смирения, Бровь всё равно решительно и твёрдо сложила руки на груди, а папа продолжил:

— И кто эти люди? К-к-кто к-конкретно решил, что «нужно п-провоцировать»? Даже если это, как т-ты выражаешься, хороший человек, т-ты уверена, что он достаточно умный? Знает все нужные детали? Не совершил ошибки? Университет — это люди, В-ваня. Разные люди.

Что значит — «кто конкретно решил»? Университет.

Университетская гэбня.

Максим (Аркадьевич).

Кто-нибудь ещё.

Короче, Университет.

Гм.

Да, это и правда звучит как пропагандистская листовка.

Так ну и что? Это что, означает, что папа прав, нужно забить на чуму, не делать лекарства и сидеть в уголке, периодически возмущаясь, что люди такие разные?

Покачивать эдак чинно головой — мол, куда катится мир, куда катится Всероссийское Соседство, тьфу.

— Не знаю, кто конкретно, — всё ещё очень честно (и очень запальчиво, да, да, она в курсе) ответила Бровь. — Но — ну и что? Наверное, Университетская гэбня. Наверное, они не идиоты и догадываются, что всё могло — и ещё может — провалиться. Подозреваю, что они поумней нас с тобой будут — по крайней мере, поопытней в таких вопросах.

Папа смотрел на Бровь с разочарованием. Когда он это делал, у него всегда немного оттопыривалась нижняя губа.

Губа ведала, что сейчас будет. Они ещё немного поругаются, останутся при своих мнениях, но потом папа согласится больше не поднимать этот вопрос и притащит в дар очередной свитер не по размеру (свитера по размеру Брови продавались разве что в единственном на весь город зоомагазине, в разделе товаров для ручных крыс — микроскопическая комплекция тоже была щедрым генетическим даром, спасибочки). Папа почему-то уверен, что Бровь любит огромные свитера.

Впрочем, за долгие годы ношения, наверное, и правда полюбила. Надо честно признаться хотя бы самой себе, что это сперва было типа в благодарность за трогательный знак внимания, а теперь она и сама такие покупает.

Привычка — страшная вещь.

— Не переживай ты так, тебе же вредно волноваться, — примирительно сказала Бровь. — Я даже согласна с тем, что план был рискованный и с переизбытком переменных. Но всё ведь сложилось и уже почти закончилось, а ты ведёшь себя так, будто произошло что-то страшное.

Не-а, ноль звёздочек на борту, попытка дружелюбия не засчитывается. Папина губа совсем вылезла вперёд и затараторила (вот чего ей точно не нужно пытаться делать — так это тараторить, с заиканием-то), трепеща от негодования:

— А к-к-как б-будто не п-п-произошло! Эпидемия ч-чумы в Б-б-бедрограде — это к-как б-будто мелочь!

И опять! Ведь папа вроде как даже и прав, но говорит это с такой непоколебимой уверенностью и настолько не допуская возможности существования других мнений, что не продемонстрировать ему обратное — ну просто преступно же!

Бровь надулась, изо всех сил сдерживая желание вопить с подвываниями:

— Нет, не мелочь. Я даже не буду пытаться делать вид, что так и было задумано. Да, случилась ошибка — я не знаю, почему, я же не влияю на судьбы мира, мне даже никто не рассказывал, как Университет вообще обо всех этих таинственных бедроградско-гэбенных планах узнал. Но знаешь, в чём отличие Университетской гэбни от тебя — и, тонко намекну, отличие в лучшую сторону? Они что-то где-то сделали не так — и теперь пытаются исправить. Причём, по-моему, довольно остроумным способом. А ты сидишь и ноешь, что они глубоко неправы. Неправы — исправят. Нужно же не ковыряться в том, кто прав и виноват, а делать что-то.

— П-п-проводить над своими ст-тудентами экспериментальные медицинские п-п-процедуры под руководством неизвестно к-к-кого, д-да? От-тличное решение.

Бровь с папой метнули друг в друга гневные взоры и отвернулись в разные стороны.

Неизвестно кто, между прочим, явно предпочёл бы бухать в Порту со Святотатычем-младшим — то есть это, светилом-мировой-науки-идеологом-всероссийского-соседства-доктором-наук Гуанако, — а не прыгать между бесконечными студентами с фонендоскопом в зубах. Сам Гуанако, кстати, тоже ведь просто с корабля неудачно сошёл, явно не собирался светить мировой науке по всему Университету, а пришлось — мелькает то тут, то там на грузовиках с халатами и прочей фанаберией из Порта. И Максим (Аркадьевич) вряд ли собирался не спать сутками (видела Бровь его рожу), бегая по фалангам. Попельдопель так даже и не скрывал своего отношения к экстренным ситуациям.

Но ничего, все работали и не жаловались. Ну то есть жаловались, но так, гм.

Не отрываясь при этом от работы.

Оба Шухера обиженно сопели, заставляя лирически колыхаться попельдопелевские дипломы.

— В-ванечка, я п-п-просто п-прошу тебя д-думать своей головой и не лезть т-т-туда, куда тебе пока рано.

— Подделать мне справку и запретить участвовать в процедуре — отличный способ научить думать своей головой, ага.

— Я ничего не п-п-подделывал! — возмущённо воскликнул папа — и, кажется, он не врал, или как минимум очень верил, что не врал. — У т-тебя слабое сердце, может не в-выдержать. Не хват-тало ещё, чтобы т-т-ты… чт-тобы с т-т-тобой… В к-конце концов, т-ты не единственная студентка, не п-п-прошедшая по медицинским п-показателям!

Ну что за чушь, а? Разумеется, Бровь не может умереть от какой-то там твири, тем более в разгаре действия. Вот в самом конце, когда злодейскую Бедроградскую гэбню уже накажут, её головы, да, могут вырваться, наброситься где-нибудь в тёмном переулке — или нет, скорее прямо среди бела дня, ибо в отчаянии!

И тогда Бровь эдак лихо сиганёт за какой-нибудь ящик (ну или куда-нибудь там), укрываясь от пуль, а Максим (Аркадьевич) прикроет её — у гэбни же есть табельное оружие. И она подкрадётся со спины, и её даже успеют заметить, но не придадут значения, потому что кто может ожидать, что обычная студентка, одна из многих, догадается огреть по затылку обломком трубы (ну или чем-нибудь там).

И потом ей до конца учёбы будут ставить все экзамены автоматом.

В благодарность.

А папа будет удивляться, почему же так выросла её успеваемость, но она только улыбнётся, закурит портовую самокрутку (потому что ей подарят целый ящик — тоже в благодарность) и не ответит.

Вот это — да, это реальная угроза. А что не выдержит хвалёно слабое шухеровское сердце — бредятина.

— Папа, я хочу помогать! — всё-таки повысила голос Бровь. — И, как уже было сказано где-то в начале обсуждения, запрещать мне это — свинство!

— Т-ты можешь умереть! — нездорово высоко взвизгнул папа.

— А ещё могу спасти пару десятков людей! Честное слово, ну что за эгоизм? Как будто всё в этой жизни нужно делать только ради себя. «Кому это ну-у-ужно?» — Университетской гэбне! Ройшу! Габриэлю, простите, Евгеньевичу! Другим людям, которые мне нравятся, а поэтому это всё — и провокации, и твирь, и, может, что-нибудь ещё — нужно и мне. И я прекрасно знаю, что всё у меня со здоровьем в пределах нормы, от физкультуры вот не освобождают. Не хочешь по-честному — попрошу кого-нибудь ещё раз меня осмотреть. Подтвердят — приду извиняться. Нет — выставишь себя свиньёй в моих глазах.

Папа сидел без движения, налившись неуютно-красной краской и мелко постукивая пальцами по столешнице.

Отлично сработано, Бровь. Просто отлично. Самое время довести родного отца и одного из всего трёх функционирующих медиков до удара.

— Т-т-там много народу, на п-п-повторные осмотры нет…

— А у меня связи, — брякнула Бровь, соскочила со стола и вышла.

Не очень твёрдо и не очень решительно.

Ну почему ей всегда становится стыдно минуты эдак на пол раньше, чем следовало бы?

С Поплеевской вывернуть на Малый Скопнический — дело простое, плёвое, поднырнуть только под арку и прокрасться дворами; но ночью нельзя, ночью темно и в тёмных дворах опасно, так сказал бы Максим, так говорил Максим много раз. И что нельзя ходить после заката, и что нельзя ходить вообще — сиди в башне, я о тебе позабочусь.

Только сколько можно сидеть и ждать, сколько можно быть бессмысленным украшением, сапфиром в фамильной короне?

Габриэль Евгеньевич прикрыл глаза, чтоб не резали их так жгуче злые жёлтые фонари.

Наутро солнца в Бедрограде не случилось.

Давешний прогноз, который Андрей слушал ещё в Столице — с ним обращались хорошо, даже оставили радио, — бессовестно соврал.

Все врут, но только прогнозу погоды за враньё ничего не будет.

Вчера фаланга зашёл в комнату, где три дня держали Андрея, дал диктору закончить с температурой и влажностью и проблеял:

— Видите, как хорошо, Андрей Эдмундович. Солнце, а то пока вас не было, в Бедрограде сплошные дожди. Привезёте завтра из Столицы нормальную погоду.

Андрей улыбнулся, не хотел улыбаться, но мимический рефлекс сработал быстрее головы. Люди любят, когда им улыбаются, им приятно, когда слушают — внимательно, отвечают — вежливо, переспрашивают — по делу. Андрею несложно делать людям приятно, даже если не очень-то и хочется.

На кокетливое «привезёте завтра» он почти не среагировал. Слишком много такого кокетства, обнадёживающего в первую секунду и бессмысленного на деле, выливалось на него с вечера субботы. Рецепторы, которыми душа — или мозг? — воспринимает ложную надежду, тоже притупляются.

В Бедрограде Андрея снова будут держать под замком. Солнце станет лезть в окно, высвечивать в спёртом воздухе однообразные потоки пыли, напоминать про детский страх — остаться запертым в отряде на много-много лет после выпуска. Для кого-то — нелепость, скучная байка, о которой дети шепчутся перед сном, байки бывают и изобретательней; а в одиннадцатом отряде города Бедрограда такое и правда случалось.

Когда его заканчивал Андрей, отрядом негласно заведовала Медицинская гэбня, внедряла экспериментальные программы, да и необязательно программы — наука ценнее воспитания детей. Лично у Андрея воспитание было более чем удачным: усиленная учебная нагрузка, постоянная помощь взрослым в их настоящих серьёзных делах — метафорически выражаясь, высокий уровень доступа к отрядской информации. Некоторым везло меньше, и это не ночные страшилки, а проверенные данные. Потом после одного вышедшего из-под контроля эксперимента  медикам пришлось слегка, но поделиться-таки своей площадкой с Бедроградской гэбней — неправильно это, когда в городские учреждения нет хода городским властям.

Задолбали такие учреждения, но пальцем показывать не будем.

Везли Андрея под конвоем. Правда, в обычном поезде — десять часов, целая ночь и ещё чуть-чуть. Ему позволили быть в купе одному, но заперли вагон, выгнали взашей проводников, встали с автоматами у дверей. Автоматы надоели до смерти, как будто на одного безоружного человека нужно столько автоматов. Только чувство собственной значимости Андрею подкармливают — и вот зачем?

Все пейзажи от Столицы до Бедрограда железной дорогой выучены наизусть, лучше бы ехали по шоссе — так редко выпадает возможность не пользоваться поездом. Да и на шоссе, когда ведёшь, не получается просто пялиться по сторонам. А в поезде наоборот — только и можно, что пялиться, и столько раз уже пялился на эти леса, лески, подлески и лесочки, что надоело невыносимо.

Настолько невыносимо, что леший дёрнул Андрея выглянуть в коридор к автоматам.

Дула чернели на него со всей возможной серьёзностью, но Андрей смотрел поверх, с деланой опаской улыбался лицам. Этим людям незачем знать, что для него они — деревянненькие остолопы на поводке у фаланг, несамостоятельные исполнители, хоть и с четвёртым уровнем доступа. В Силовом Комитете есть и не-остолопы, там непростая иерархия внутри одного уровня, только в поезд охраной их вряд ли запихнут.

Но остолопы тоже заслуживают улыбки, вежливой и как будто бы неуверенной беседы, хлопанья ресницами и даже немножечко дрожи в плечах — им ведь приятно, когда их боятся.

Умение делать людям приятно принесло Андрею важные, но такие обескураживающие сведения, что ресницы и плечи почти перестали слушаться, почти попортили дипломатию.

— Андрей Эдмундович, — над автоматом мелькнул покровительственный взгляд и самолюбование, на которое так и провоцирует показательная беззащитность, — к вам же вчера пытались применить ПН4, вот и везут теперь в Бедроград разбираться.

ПН4?

К нему пытались применить…?

Кое-как свернув разговор, Андрей спрятался в купе.

Сел, всерьёз прикидывая, не залезть ли на багажную полку — притвориться вещью, чем-нибудь не думающим и не соображающим, лишь бы дожить до утра в здравом уме.

ПН4, ПН4, нелепое-глупое-безвыходное ПН4!

Не применили, раз он под стражей — нельзя; но пытались, пытались, пытались же.

В Столице фаланги твердили ему: скажите всю правду, ваша гэбня не будет вас выгораживать, не сможет, даже если захочет, а она не захочет, у вас дурное положение, не делайте себе ещё хуже.

Андрей потер глаза, добился светящихся кругов под веками, встал, выключил свет в купе, включил его обратно, несколько раз подряд проделал путь в три шага от окна до двери, снова потер глаза, сел, встал, пробормотал что-то вслух, пересчитал зачем-то сигареты в пачке, хотя так и не закурил, уставился на манящую бездумностью багажную полку. И всё это за полторы минуты максимум.

Гошка называл такие истерические припадки Андреевой активности «белочкой» — то ли в честь беспокойного зверька, то ли в честь белой горячки. Бесился на мельтешение, едко любопытствовал, куда же девается умение владеть собой. Да как будто сам Гошка всегда собой владеет — он пинает стены, ломает стулья, и все прекрасно помнят, как он однажды оторвал дверной косяк. От «белочки» гораздо меньше вреда.

Но что дверные косяки, что мельтешение позволено видеть только своим, только гэбне, остальным же достаётся исключительно умение владеть собой.

Только гэбне. Только своим.

…нет больше никаких своих, нет, нету, не будет, не применили, но пытались, сесть, лечь, уткнуться в подушку, уткнуться — не грызть, белочки тоже нет, некому так обзываться, не перед кем мельтешить, всё сломалось и рухнуло, вернуть не получится, нет.

Не грызть, не грызть, не грызть подушку!

— В Бедрограде эпидемия чумы.

— Что?

— Мы запустили эпидемию в субботу, когда тебя не было. Слишком удачный момент подвернулся, никто не мог знать, что по твою душу придут фаланги.

Андрей ошарашенно захлопал глазами.

Бедроградская гэбня полным наконец-то составом сидела в одном из своих кабинетов — рабочем, с большим лакированным столом на четверых, книжными шкафами вдоль всех стен и живописным серым кирпичом соседнего здания за окном. С учётом того, как все перенервничали, сейчас было бы здраво рассесться в более приятной обстановке, но на круглые диванчики почему-то не тянуло.

Слишком красивый спектакль они только что сыграли на круглом диванчике, продемонстрировали чудеса если не синхронизации, то восстановления. Отлично сыграли недо-недоверие, отлично поговорили недо-намёками и словили, где легенда, а где на самом деле, поебались для услаждения фаланговских взоров. Фаланги любят демонстрации компетентности и профессионализма, фаланг очень радует, когда под их дудку исполняют первоклассный европейский менуэт.

Настолько, что они отпустили Андрея. «Заражение не было произведено», а значит — Андрей виноват только в заказе вируса на стороне, не такой и грех. О бóльших грехах никто не знает.

А качественными кадрами не разбрасываются.

Проверочка пройдена, а?

Вот и вышла полная херова драма с катарсисом на четыре действующих лица, осталось только написать имя постановщика на плёнках с записью картинки и звука — и прям сейчас тиражировать и распространять среди народонаселения вместе с недешёвой аппаратурой для просмотра.

Будет фурор, бомба просто.

Интересно, под диванчик тоже закрались глазки подглядывающих устройств, или фаланги решили не интересоваться тем, о чём гэбня общалась ногами?

Бахта и Соций продолжали говорить с Андреем — снова, и снова, и снова пережёвывать его пребывание у фаланг, снова, и снова, и снова рассказывать, как мотались по складам в надежде перехватить вирус. Андрей светился херовым прожектором — вроде того, что установлен над Крайним Северным Регионом.

С ним никогда не поймёшь, искренне он рад или решил побыть миленьким.

Нет, не так. Не поймёшь, умеет ли в принципе искренне радоваться человек, который сделал личное очарование и приятность своей профессией. За всё надо платить; тот, кто умеет улыбаться для всех и для каждого, теряет способность улыбаться просто так, для себя.

Херов Фрайд.

Гошка доверял Андрею — просто потому, что он голова гэбни, один из них, их часть, других вариантов нет. Проблема не в этом.

Все отвечают за каждого. ПН4 было совместным решением, и хорошим. Никто не мог знать, что по душу Андрея пришли фаланги. Второй вирус, исчезновение неизвестно куда, пустые склады, неслучившаяся когда-то в его жизни Медицинская гэбня — всё указывало на то, что Андрей их кинул.

И всё же ПН4 предложил Гошка. Никто с него не спросит, прошло и прошло, вот и хорошо, но не значит ли это, что он должен бы отвечать перед Андреем чуть больше, чем остальные?

Думать воистину вредно.

— Запустили без меня? Какого же лешего?

— Дык когда запускали, ты должен был как раз из Медкорпуса выходить. Кто ж знал, что всё сложилось не так!

— Говорим же, удачный момент, — поддержал Бахту Гошка, — девка Ройшева пришла на встречу злющая, хотела смертей и хтонических чудищ на его голову. Второго уровня у Ройша нет — пока что. Кто знает, когда он за ним кинется? А у меня в кармане была твоя пробирка — так, на всякий. Не дать её девке было бы глупо.

— И что она?

— Да всё правильно сделала, вылила эту срань в сортир — за ней проследили, ясен хер. Потом на факультет поехала, довольная.

— И вы побежали брать пробы из сортира?

Соций пожал плечами — так радостно, как будто не смог определиться, что дарить Андрею на день рождения, новый флакон парфюма или плед, ездить в такси зимой, и купил и то, и другое:

— Ты ж сам сказал, что эта херь липкая, не меньше недели продержится. Чего рыпаться?

— Хорошо, — Андрей выдохнул, откинулся на стуле, живо покивал, — а то теперь фаланги знают, что вирус наш. Свалить заражение на Университет не получится, вот просто никак. Надо всё зачищать и думать заново.

Вирус наш. Так сказал Андрей, не запнулся, даже не вспомнил, что перед фалангами взял всю ответственность за гипотетическую чуму на себя.

И Гошке вспоминать об этом ни в хер не упало.

Он поплотнее уткнулся в бумаги, которыми решил занять руки (от этих троих дождёшься): отчётами из районных поликлиник, отчётами от младших служащих и других дружественных лиц, результатами проверок канализаций (незаконно, зато полезно). Эпидемия в Бедрограде — это не только столичных тавров за косы таскать, это ещё и тонны макулатуры.

Четвёртый район — 89 обращений с тяжёлым ОРЗ, второй район — 355 обращений, пятый — 112, третий — 130, первый — 872, из них из дома Ройша — 4.

Отдельных обращений по городу — 1448.

И ещё в одном районе (получается, уже шестом?) просто-таки вспышка — 174 обращения.

Это всё старая информация.

Результаты проверок канализаций: со второго по пятый районы — всё в порядке.

В первом следы вируса обнаружены в канализациях всех домов, кроме одного.

В шестом следов вируса в канализациях не обнаружено — кроме одной.

Проспект Объединённых Заводоводств, дом 33/2.

Выражаясь человеческим языком — канализации дома Ройша почему-то чисты, зато заражены канализации совсем другого дома в совсем другом районе. И каком!

Именно том, который Бедроградская гэбня собиралась радикально не трогать.

Что за херь?

Вчера, прочитав отчёты из поликлиник, они решили, что всякое бывает (без главного-то медика поди разберись). Ну загасла почему-то чума в доме Ройша и загасла — небось, его чарующий образ все беды и напасти отпугнул. Ну перекинулась на другой район и перекинулась, может, у них там непрекращающаяся оргия со вскрытием вен.

Ан нет, смотрите-ка — кто-то любовно почистил сортиры Ройшу и попачкал дому 33/2 по проспекту Объединённых Заводоводств!

Из стопки листов выпал тетрадный — самый ценный, между прочим.

Все эти бесконечные младшие служащие, свои люди там и тут — херня. Будущее за молодёжью. Особенно за молодёжью, обучающейся в Университете. Особенно на юрфаке.

Сантименты, слюни и прочая любовь к родному факультету тут ни при чём; когда Гошка формировал из студентов юрфака шпионскую сеть, он думал в первую очередь о том, что там сидят разумные люди, которых учили правильным вещам. Например, тому, что Университетская гэбня — мудаки.

Никакой пропаганды, просто здравый смысл.

Хочешь управлять сферой, территорией или учреждением — поимей сперва управлялку. Сидение в гэбне подразумевает не только табельный пистолет и модный наплечник, но и необходимость решать некоторое количество проблем. Кто требует отдельного финансирования, покрывает студентов, если те, нажравшись, колотят чьи-нибудь окна («они в нашей юрисдикции, ебитесь»), и гордо носится со всем городским дерьмом? Университет. Кто лечит их же ёбаных студентов, если тех сбило такси, вставляет в их квартирах стёкла, которые поколотили в ответ, и вычищает вытекшее из-за прорвавшейся трубы дерьмо («канализации в нашей юрисдикции, а залитая квартира, извините, в вашей»)? Угадайте.

Они бы определились.

С некоторыми приходилось проводить дополнительные беседы, но основная часть студентов юрфака БГУ это и так понимала — просто потому, что изучала законы. И именно поэтому они были рады помочь — либо Бедроградской гэбне, либо лично Гошке.

Что он обладает шестым уровнем доступа — информация, ясно, не для всяких там, но вот выпускника, который вместо защиты диплома нашёл в университетском уставе двадцать семь противоречий и заставил руководство этот самый устав переписать, на юрфаке помнят и любят до сих пор. Все ли противоречия присутствовали на самом деле и какими именно методами он заставлял что-то там переписывать, впрочем, помнят хуже.

Вот и хорошо.

Когда обнаружили странную вспышку чумы в доме 33/2, Гошка послал шпионов юрфака на истфак — посмотреть, как они там, всё ли в порядке, здоров ли цвет лица, бодр ли дух. Визит вежливости.

В отчёте на тетрадном листке значилось, что цвет лица установить не удалось, поскольку нету на истфаке ни хера. Все студенты (и преподаватели — то есть и гэбня!) носятся с тайным проектом, о котором известно только то, что его предваряют некие пиздец неприятные медицинские процедуры. Страшная движуха, какие-то грузовики бесконечные, медфаковский лазарет переустроили, чувство собственной значимости с ликующим воплем скачет по верхушке Бедроградской Радиовышки.

И ещё одна бумажка — короткая служебная записка из Медицинского Института.

Старшекурсники медфака БГУ проходят практику в регистратурах всех доступных гражданским больниц и поликлиник Бедрограда.

И медицинская движуха в Университете.

И канализации дома Ройша вычищены.

Пиз-дец.

— Сказать, что нас выебли в жопу огромным раскалённым добела дрыном, — значит не сказать ничего!

Гошка херакнул по столешнице так, что она прогнулась — пиздели поставщики, клявшиеся, что цельный дуб.

В кабинете и так уже некоторое время царило молчание — видать, со слишком серьёзной рожей он закопался в бумажки. У Соция дёрнулась рука, невольно попыталась повторить движение. И стоило бы — если не дуб, то нахер этот стол вообще сдался?

Гошка повторил движение сам, только уже ногой, вскочив.

— «Ой как не вовремя фаланга зашёл»! «Ой как не вовремя Андрей пропал»! «Ой как странно, что его заловили, прям как знали»! «Ой, а почему в доме Ройша никто не болеет»! Ёбаные кретины!!

Ёбаный стол!!

Удача, хуедача, надо было с самого начала думать головой. Ой как славно девка Ройша на него разозлилась, прям когда вирус подоспел! Ой сколько потом неприятностей посыпалось на голову, надо же!

— Отъебись уже от стола! — рявкнул Соций и тут же совершил роковую ошибку, попытавшись физически остановить насилие над фальшивым дубом. Поплатился, разумеется, — ну и Гошке прилетело, всегда прилетало, у него-то армейской подготовки нет.

Он влепил Социю ещё разок под рёбра и немного успокоился.

— Что на тебя нашло? — нахмурился Бахта. Заранее нахмурился, знает, что без веских причин Гошка столы не ебошит.

— Университет на меня нашёл — да в порядке я! — рыкнул тот, отпихивая от себя Соция. — Университет на нас всех нашёл, встал на голову, выдавил глазные яблоки и выебал в получившиеся отверстия.

Андрей прыснул, и это отрезвило даже сильнее, чем хук от Соция.

Гошка тут ебёт себе мозги, виноват он перед Андреем или нет, а ведь это тоже их тактика, это так и задумано. Разделяй и херачь.

— Университет? — разобравшись с хихиканьем, Андрей резко посерьёзнел. — Поясни.

— Сам смотри, — Гошка обвёл рукой роскошно разлетевшиеся по всему кабинету бумажки. — Я не знаю, как, я не знаю, какого хера, но они нас подставили.

Бахта нагнулся за каким-то отчётом, но Гошка только махнул на него рукой.

В моменте озарения есть нечто просветляющее. Валящиеся на голову неудачи и внезапные фаланги — это неудобно и неприятно. Не поймёшь, кто виноват и как бороться.

То ли дело, если за этим стоит Университет.

— Подумайте сами. Шапка зовёт Андрея в Столицу, плетёт ему какую-то херь про деньги и гарантии безопасности, разводит на трёп про вирус, после чего Андрея неожиданно заметают явившиеся с проверкой не пойми чего фаланги. Ровно в этот же день Ройшева девка прибегает ко мне — передумала она, больше его не любит, что б такое гадкое сотворить! Я еду к Шапке — он мне гонит про то, что Андрей-де что-то скрывает, второй заказ, степная чума, тайный агент, тьфу! И вот теперь — смотрите-ка — выясняется, что дом Ройша то ли не был заражён, то ли уже вычищен, в районных поликлиниках сидят университетские студенты, а в самом БГУ некая загадочная медицинская движуха. Прям как будто они знали про чуму, спровоцировали нас запустить её в неподходящий момент, а теперь пытаются обернуть ситуацию себе на пользу. Удивительная череда событий, а!

Андрей, привыкший при разговоре держать одной рукой запястье второй, крепче сжал пальцы — Гошка аж почувствовал, как у него сильнее забился пульс. Бахта деловито перебирал бумажки, вчитывался в то, что ему и так уже сказали. Соций сумрачно покачал головой, сгруппировался — это тоже армейское, вышибить невозможно:

— Может быть совпадением.

Может быть. Может, секретный университетский проект — это плетение гигантского венка в честь любви и признательности Бедроградской гэбне.

— Да нет, всё сходится, — медленно, в сторону сказал Андрей. — Этот якобы мой агент… я правда не уверен, клянусь, мне показывали мелкое фото из досье Медкорпуса, а времени много прошло с тех лет… но он может быть мальчиком 66563. Тем, помните, которого мы за расшифровки бесед посадили.

— Забудешь, как же, — фыркнул Бахта откуда-то из-за стола.

— Он же подох! — Соций обернулся как на добычу, нагнулся вперёд.

— Я в курсе. Но если это всё-таки он, если — это же доказательство того, что игра уже давно ведётся против нас, ведётся Университетом, правда? Если это он…

— Дмитрий Ройш? — Гошка запрыгнул на стол — леший знает, куда сейчас беседа заведёт, а окончательно ломать государственное имущество из этой позиции сложнее. — Я ошибаюсь, или его и правда звали Дмитрий?

— Смирнов-Задунайский. И я знаю, знаю, что он умер! Думаете, я не пытаюсь всё это время понять, он или не он? — Андрей вскинул глаза, ища поддержки. — В какой-то момент даже подумал, что это был ты или кто-нибудь от тебя.

— А я — что подарочек от тебя в честь меня и моих революционных псевдонимов, — хмыкнул Гошка. — Это меня и бесит. Они хотели, чтобы мы переругались, чудом пронесло.

— Не чудом, а синхронизацией и опытом работы, — Бахта наконец-то разогнул спину, бросил бумаги горой на стол и улыбнулся — широко и очень радостно.

И это правильно: Бедроградская гэбня снова вместе, и Университет — если это веселье устроил всё-таки Университет — ожидают внезапные каникулы и часы приятного досуга. Иначе и быть не может.

Нельзя не отдать должное — у них почти получилось. В Университетской гэбне сидят уроды, психи с гормональными проблемами, которым не то что власть в руки давать нельзя — их бы по-хорошему запереть в какой-нибудь институт и исследовать. Уроды и психи, не представляющие, для чего нужны гэбни, — но не кретины. И, хоть больше всего хочется накормить их на четверых слабительным, зашить жопы и вальяжно созерцать, как им разрывает кишки к лешему, вместо этого приходится признать: план они породили нехилый. Тонкий, наглый и, главное, почти сработавший.

Почти.

ПН4 оказалось спасением. Не будь его, фаланги мурыжили бы Андрея по всяческим допросам до бесконечности, наблюдали, что остатки гэбни будут делать. А ПН4 — это прямой наезд на фаланг, не среагировать нельзя, вот и пришлось колоться, пришлось вернуть Андрея.

Ровным счётом никаких недостатков.

— Это же Колошма, степь, чума, — продолжил тем временем Андрей. — Как будто кто-то опознавал тела в изоляторе, сожгли же всё, до чего дотянулись. Но теоретически там могли быть выжившие.

— И Университет выкопал труп? — поинтересовался Бахта. — Зачем?

— Может, и не выкопал. Говорю же, я не уверен. Может, это психическая атака, а в досье была ложная фотография, может, это вообще другой человек…

— Сырьё, — неожиданно прогудел Соций. — Оно должно было быть, это проверяемо, Шапка не стал бы выдумывать на пустом месте. Он сказал, что наш вирус имеет те же исходники, что степная чума. Если Дмитрий Ройш — тот самый выкопанный труп, то ясно, откуда они могли взяться.

— Колошма, чума, степь, ходячие мертвецы, — кивнул Гошка. — Вообразимо. И не имеет никакого значения — по крайней мере, прямо сейчас. Важно другое: этот самый Дмитрий Ройш работал вместе с Шапкой над вирусом, а потом вдруг в ответственный момент исчез. Растворился, оставив после себя фаланг. Про Шапку нам всё известно — купленный он или нет, всё равно для него интерес в деньгах и платиновых гондонах, сам бы не полез. А вот мог ли Дмитрий Ройш быть университетским и сделать всё это весьма специально? Да легко.

Слежка за домом Шапки, впрочем, была весьма серьёзная, не столичного разлива. На фаланговскую сильно смахивала эта слежка. За случайными обывателями, пусть и из Медкорпуса, такую не ставят.

Шапка, похоже, в этом деле тоже по кончик косы, и не на стороне Бедроградской гэбни.

— Но зачем, зачем делать вирус из степной чумы? — Андрей не смог просто отбросить этот вопрос, нервно обернулся по сторонам. Конечно, сейчас тебе книжные полки расскажут, зачем.

Как-то привлечь Медицинскую гэбню? Напугать? Не вышло сделать нужный вирус полностью в пробирке, пришлось пользоваться? Да леший разберёт.

Либо это часть какого-то более сложного плана, либо традиционный стиль Университета — сделаем что-нибудь просто так, потому что это весело.

Весельчаки.

— Это неважно, — ответил за Гошку Бахта, словил ход мысли. — То есть важно, но не прямо сейчас. Они попытались натравить нас друг на друга — на тебя, Андрей. Откуда-то узнали об эпидемии заранее и воспользовались.

— Но откуда, откуда узнали? Если Университету рассказал Дмитрий Ройш, кто рассказал Дмитрию Ройшу? Всем, кто так или иначе, с любой стороны, участвовал в проекте, мозги были запудрены правильными легендами, неужели кто-то догадался?

— Один из нас?

От вопроса Соция Андрей сжался — слегка и так быстро, что это не могло быть неискренним, просто не могло. И зря, вопрос не был личным, просто планомерная отработка всех вариантов.

Зря, но Гошка всё равно ответил почти мгновенно:

— Не вариант. Разделяй и херачь! Слушайте тактическое предложение: мы не подозреваем друг друга. Я не сдавал наши планы, и никто из вас не сдавал. Я это просто знаю.

В груди что-то разжалось, нормальный эффект от синхронизации — это Андрей расправил плечи, улыбнулся. Бахта не особо и отреагировал, ему это всё и так было очевидно; Соций коротко кивнул, указание, мол, ясно.

— Смотрите. Университет как-то — разберёмся, как, не ссыте — узнал про заражение. И контратаковал. Устроил Андрею веселье с фалангами, спровоцировал меня запустить эпидемию руками Ройшевой девки.

— Но зачем? — удивился Бахта.

— Если у них был человек в Медкорпусе, у них и лекарство на руках, — коротко и спокойно ответил Соций, усмехнулся. — Вот бляди.

— И лекарство, и вирус, — Гошка повторил усмешку, выкопал одну из бумажек, протянул Бахте — тот же интересовался, глазами только посмотреть забыл. — И способ доказать фалангам, что это мы, а не они, злобные и печальные лохи, припасён. Никогда, никогда нельзя недооценивать противника. Мы привыкли, что университетские при виде любой опасности откладывают здоровую кучу в штаны, а они действительно бляди, и недешёвые. Боевые, перешедшие в нападение.

— Травят своих?

Андрей распахнул глаза, вытянул шею, как будто такой цинизм со стороны Университета почему-то поразил его в самое сердце. Даже осел как-то, отобрав у Бахты бумажку и спешно пробежав её глазами. Верил в то, что университетские души ещё можно спасти, миленький?

Гошка и сам немного опешил, когда понял, что дом 33/2 по проспекту Объединённых Заводоводств заражён умышленно, заражён через канализацию и заражён не Бедроградской гэбней. Не потому даже, что сложно представить такую кошмарную жестокость и бесчеловечность Университета — это как раз легко; потому скорее, что за четыре с малым дня они успели пропустить столько событий. Навёрстывать придётся бегом.

Ничего, бег полезен для здоровья.

— Университет — это кучка людей. Их гэбня — не нормальная гэбня, это просто четыре мужика, которым привалил подарочек от Хикеракли. Они не носят форму, у них нет синхронизации, их могло бы быть и трое, и пятеро. Они могут руководствоваться личными мотивами, они позволяют полуслужащим или тому же Ройшу вести свои дела. Понимаете? Это ублюдки, у которых травить своих легко мог решить кто-то один, сам, — Гошка снова усмехнулся — с уважением почти, иначе не вышло. — И этот кто-то — самый умный из них всех. Университет любит искать безболезненные решения, Университет любит выходить чистеньким. Это знаем мы, это знают фаланги, это их публичный образ. Заразить кого-то из университетских — вот тебе и предлог, под которым можно обнаружить эпидемию, и смертный приговор Бедроградской гэбне. Никто и никогда не поверит, что они сделали это сами. Хорошие, дорогие бляди, знающие цену своей репутации.

— Кто-то один? — с сомнением переспросил Андрей. — Кто?

Он сидел аккуратно, обхватив рукой запястье — волосы слегка растрёпаны, в глазах старшеотрядское желание всё услышать, понять и ничего не упустить. Тридцать лет мужику, а всё равно маленький.

Миленький.

— Да кто угодно. Любой из голов гэбни, любой из полуслужащих, Ройш…

— Ага, Дмитрий, — снова фыркнул Бахта. От него волнами исходил боевой азарт: на нас наехали, да, но они-то думают, что мы не догадались, они надеялись, что мы выгнали Андрея или что он застрял навечно, а Андрей — вот он, и мы их поймали, теперь держитесь.

Впадать в бессмысленную ярость неумно, умно сесть поудобнее и в кои-то веки подумать головой (печальная, но порой неизбежная необходимость).

Две гэбни одного и того же уровня доступа могут грызться сколько угодно — шансы того, что одна свалит другую, минимальны. Фаланги сделают всё, чтобы этого не случилось, фаланги тоже весельчаки. Бахта рассказывал, что у настоящих тавров с настоящей Южной Равнины была традиция: сидя на конях в ожидании битвы, они ели мелкие кусочки этого своего особого таврского хлеба из наседельных сумок. Вот примерно этим фаланги и занимаются: сидят, пялятся и жрут.

Университетской гэбни не должно быть, просто не должно — не на шестом уровне доступа. Они отобрали городские канализации, но у них постоянно не хватает людей чинить поломки. Их студенты продолжают жить на территории Бедроградской гэбни — и всё, что происходит со студентами за пределами университетских стен, оказывается на совести Бедроградской гэбни, если только Университету не возжаждется повозмущаться на сей счёт. Ну, мало ли, настроение такое у них сегодня.

Университетская гэбня как институт порочна в принципе, но ещё порочнее люди, из которых она состоит. Детишки, которых посадили туда просто так, сверху, широким жестом Хикеракли. Ни один из них не знает, что такое управлять, ни один из них не сделал ничего, чтобы своё место заслужить, зато сколько апломба. Охрович и Краснокаменный — самые ёбнутые из всех, они и убивали, и применяли насилие, но это-то ладно — неладно, что они совершенно непредсказуемы; по ним не Медицинская гэбня — по ним расстрел плачет. Базальд, Ларий Валерьевич — наоборот, самый спокойный и даже относительно компетентный, на нём всё держится, но он всё равно из этих же, жертва экспериментов, где и когда взорвётся — знать нельзя.

И ещё Молевич, Максим Аркадьевич. Решительный, но разумный, обладает лидерскими качествами — когда-то был главой той самой псевдо-недо-контрреволюционной террористической группировки, за которую посадили 66563 (отличный кадр для гэбни, не правда ли, наверняка замечательно пишет отчёты по идеологии за лето). Молевич — глава Университетской гэбни.

А у гэбни не должно быть главы, только головы.

А ещё у гэбни должна быть синхронизация и не должно быть слабых мест — на то и четыре головы, чтобы прикрывать друг другу жопы. Личных и частных слабых мест — уж точно. И если кто-то в какой-то гэбне считает иначе, однажды его может ожидать очень, очень интересное открытие.

В случае скандала с эпидемией (эпидемия чумы, кошмарные дела в городе Бедрограде!) фаланги потеряли бы возможность судить, рядить и дознаваться и попросту вышвырнули бы с шестого уровня менее важную гэбню — гэбню уродов и психов. Фаланги тоже перед кем-то отвечают, тоже боятся, они не могут допустить повторных эксцессов такого масштаба. И фаланги должны были бы наказать мгновенно — не того, кто виноват, а того, кого легче наказать, кого можно наказать быстро, у кого сомнительная репутация за плечами и только тень Хикеракли в поддержку.

Показательной эпидемии для фаланг не вышло, Университет перегнал?

Что ж, если доказать высоким уровням доступа фактическую некомпетентность Университетской гэбни нельзя, можно вспомнить про то, что она состоит из людей. Случайных людей, которых скрепляет только всё та же тень Хикеракли.

И если в Университете есть крыса — пусть Университет же крысу и ищет.

Они сами подкинули эту идею, за что им большое человеческое спасибо.

— Неважно, кто из них заразил 33/2, — хмыкнул Гошка. — Нам этого отсюда не узнать.

— Важно, — неожиданно твёрдо мотнул головой Соций. — Ты знаешь, как они работают. У всех со всеми такая нежная любовь, что разобраться, кто рулит, почти нереально. Зато если таки разобраться и рулевого снять — хуй они ещё хоть что-то смогут сделать.

Бахта покивал.

Правы они, правы, только из здания Бедроградской гэбни так близко не подберёшься. Тут нужно провоцировать, подбивать на первый шаг, смотреть, кто и как задёргается. Гошка открыл было рот, чтобы это поведать, но Андрей перебил его — подпрыгнул на стуле, размахивая ещё каким-то отчётом:

— Смотрите, Порт! Я же видел, видел же грузовик с тельняшками за рулём всего минутах в семи от медфака БГУ, но не подумал, конечно, а тут — смотрите! — Андрей бросил отчёт, метнулся к одному из шкафов, яростно принялся там что-то искать. — Портовые наркоманы недовольны, из Порта пропала кровавая твирь — подчистую, вся — и твиревая настойка. А на медфак БГУ из Порта ездят грузовики, это у тебя же в отчёте написано — да где она?

Опять у него белочка, какого хера! От белочки здравого и разумного Андрея становится невозможно воспринимать, он путается, не может закончить фразу, а фраза часто содержательная.

Особенно забавно смотреть на это и думать, что изнутри он, небось, воспринимает всё это глубоко драматично и патетически. Андрей склонен малевать из себя немного героя.

Героя с беличьими лапками.

— Сел и успокоился, — прикрикнул Гошка, но так, для виду.

Андрей очень хочет, чтобы всё было как раньше, слегка переигрывает и слегка перенервничал, но это нормально, это от переизбытка благих намерений в крови. И белочка его такая родная и по-свойски раздражающая, что Бахта снова засверкал во все тридцать два.

Тоже от переизбытка.

— Я не Шапка, понимаю в этом не всё, очень не всё, но… — Андрей выдернул из шкафа желанный листок, прыгнул обратно на стул. — Вот формула лекарства. Если вирус и правда сделан из степной чумы — или как-то с ним связан — то получается… чем лечить степную чуму, никто не знает, но степняки как раз твирью и того, — он очень сосредоточенно вперился глазами в формулу — прожжёт же сейчас. — Нет, не знаю. Правда не знаю, на глаз точно никак. Но если вся кровавая твирь из Порта перекочевала в Университет, похоже, они как раз какое-то своё лекарство и делают, иначе зачем.

— И Порт прикарманили, — жизнерадостно и азартно присвистнул Бахта. — Впечатляющая подготовка. Когда только успели?

— Сами своих травят и сами лечат? — Соций не стал смотреть в бумажку с формулой вируса, только ещё сильнее нахмурился.

— Именно так! И это правильно. Можно надеяться на то, что Андрей сдаст всех нас вместе со складами фалангам, мы запустим вирус, они вылечат город и выйдут в белом. Мы их подставили, это доказуемо, но фаланг не впечатлит. То ли дело — если мы прямиком на них наехали, стали их самих вирусом травить. Это гораздо, гораздо эффектнее. А собственную жертву можно и вылечить потом.

По краешку ходят — то ли совсем долбанутые оптимисты, то ли одурели от наглости. И ведь у них может сработать — могло бы, если бы Андрея не вернули, если бы Бедроградская гэбня так и продолжила гнить в неизвестности.

Но всё-таки — как узнали? Никто из гэбни в здравом уме выдать не мог, угрожай не угрожай, обещай не обещай, слишком давно Университет из них тянет жилы. Кто-то из врачей или инженеров докопался и слил? Вообразимо, конечно, но тоже проверяемо. А больше утечке начаться неоткуда.

И ведь знали заранее с гарантией, заманили чем-то Шапку, Дмитрия этого самого Ройша выкопали, перекупили Порт, подготовили девку. Не один месяц работы.

Какая-то сука об этом запоздало пожалеет, когда увидит свои кишки по стеночкам.

Прибитые аккуратными такими гвоздиками.

— Надо всё-таки проверить, — чуть растерянно, проиграв, видимо, внутреннюю борьбу с паранойей, выдал Андрей. — Всё вроде бы и складно, но бросаться вот так тоже, знаете ли. Вот бы девку Ройшеву расколоть…

— Не расколешь уже, — буркнул Бахта.

— Есть ещё сортир его, — рассудительно заметил Соций. — Если Андреева гадость и правда липкая и если девка её туда таки кинула — будут следы. Если следов нет — значит, всё это без вариантов провокация и подстава.

Перепроверить ещё раз — мысль не лишняя, чем больше известно, тем лучше. Новых шпионов юрфака за это время можно погонять по Университету, пусть посмотрят детальнее, кто там насколько весёленький, кто всем рулит и у кого с рыльца свисают клочья пушка.

И потом, кто же устоит перед естественным человеческим желанием заглянуть в унитаз к Ройшу, можно (и нужно) же даже пальцем потрогать!

А ещё у Гошки была интуиция. Ничего волшебного, просто побитая годами жопа не может не выработать чутьё. И интуиция подсказывала, что сами по себе обстоятельства так ловко не складываются, всегда есть кто-нибудь, кто сидит с пинцетиком и подгоняет детальки одну к другой.

Ох прилетит этот пинцетик ему прямо промеж глаз.

Андрей перечитывал бесчисленные бумажки ещё разок, и ещё, и ещё — немного подрагивая от возбуждения, пытаясь ничего не упустить, всё предусмотреть, не вляпаться ещё глубже.

Какое глубже, миленький, мы и так уже по колено в дерьме и по пояс в чуме. Остаётся только возрадоваться, что руки пока свободны, и найти им достойное применение.

Предпосылки повального гомосексуализма жителей нынешнего Бедрограда достаточно очевидны любому, кто в той или иной степени знаком с историей возникновения этого города. Бедроград — тогда ещё Петерберг — изначально был небольшим поселением, выросшим на базе скопнической общины и портовых строений, предтечи нынешнего Порта. Четвёртый Патриархат, привыкший принимать проевропейские дипломатические решения, не мог по достоинству оценить наличие собственного выхода к морю, и настоящее строительство города началось только с приездом в тогда ещё Росскую Конфедерацию Йыхи Йихина, финно-голландского мецената и политика. Впрочем, уже к тому моменту население Петерберга было в основном мужским (матросы, строители и прочий технический персонал) и отличалось специфической культурой, пришедшей, по всей видимости, с моря. Не секрет, что многие люди, так или иначе связанные с мореплаванием, полагают, что женщина на корабле — к беде.

И БЕДА ПРИШЛА БЕДА ОНА ЛЕЖИТ ОДНА НЕ ПОМНИТ СВОЕГО ИМЕНИ

Циничное отношение к сфере эротического с появлением Йихина преломилось новым образом, но не ушло. Этому поспособствовало как создание Йихиным Петербержской Исторической Академии, образование в которой было доступно только для мальчиков, так и возникновение секты оскопистов под идеологическим руководством всё того же Йихина. Официально секта позиционировалась как религиозная, однако духовные идеи, объединившие оскопистов изначально, вскоре уступили место другим идеалам, как то: приданию большого значения культурному и интеллектуальному уровню человека и поддержанию весьма своеобразной эстетической парадигмы. Поскольку оказание платных сексуальных услуг с самого начала было частью послушания оскопистов, неудивительно, что после смерти Йихина религиозный аспект оскопистской культуры окончательно затерялся, и они населили собой сеть салонов, разбросанных по всему Петербергу. Несмотря на то, что было бы преувеличением называть оные салоны исключительно закрытыми борделями, многие историки сходятся на том, что Йихин использовал религиозное учение исключительно как средство привлечения новых кадров и сам предпочёл бы именно такое развитие событий.

ЗОВЁТ МЕНЯ НЕПРАВИЛЬНО ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО

Именно понимание данных предпосылок, повлекших за собой формирование в Петерберге крайне специфической культуры, необходимо для правильной оценки некоторых событий Революции. Члены Революционного Комитета взращивались в городе, где гомосексуализм приветствовался на всех уровнях, являясь в меру изысканным удовольствием для аристократической верхушки, нормальной формой досуга для студенческой среды, естественным образом жизни для социальных низов и традиционным способом заработка для всех тех, кто не мог отыскать у себя иных талантов. Именно этим объясняется тот факт, что, когда в руках Революционного Комитета оказалась положенная затем в основу проекта нового государства технология произведения людей в алхимических печах, всерьёз обсуждался вопрос воспроизводства исключительно мужского населения. В конечном итоге главным аргументом против этого оказалась не возможность политического конфликта с Европами, не разделяющими подобных идеалов, не отличие культуры всей остальной страны (где также должна была внедряться новая технология) от петербержской, не возможные медицинские опасности, а личное мнение хэра Ройша, предпочитавшего женщин и наложившего вето на подобные интенции.

ЗДРАВСТВУЙТЕ ЭТО КОНСТАНТИН РОЙШ ЗДРАВСТВУЙТЕ В ХАЩИНСКОЙ БОЛЬНИЦЕ ДЕВУШКА ОКОЛО ДВАДЦАТИ ЛЕТ ЗВАЛА ВАС ПО ИМЕНИ ПРИЕЗЖАЙТЕ

Вопрос дальнейшего развития гомосексуализма в теперь уже Всероссийском Соседстве был поднят Сигизмундом Фрайдом и развит его последователями. Несмотря на то, что алхимические печи новой страны выпекали людей обоего пола (хоть и с определённым численным перевесом), использовался для этого только генетический материал мужчин, что повлекло за собой переустройство социальной структуры. Несмотря на то, что дети воспитываются в отрядах, нельзя сказать, что институт семьи во Всероссийском Соседстве полностью отсутствует: дети общаются со своими отцами в меру обоюдного желания, и в меру него же поддерживают контакты. Тем не менее, сексуальное влечение к женщинам значительно реже проявляется у людей, лишённых образа матери. Если прибавить к этому отсутствие института брака, отсутствие способности к естественному (в обход алхимических печей) воспроизводству и полный перенос любых сексуальных контактов в сферу социальных связей и развлечения, станет вполне понятно, почему любые романтические или эротические устремления в адрес женщины встречаются во Всероссийском Соседстве достаточно редко.

С САМОГО НАЧАЛА НЕ СТОИЛО ЗНАЛ ЧТО СЛИШКОМ МАЛЕНЬКАЯ ЧТО ВООБЩЕ НЕ СЛЕДУЕТ СВЯЗЫВАТЬСЯ НЕ ПОМНИТ ИМЕНИ

Ночные электрички в Бедроградской области ходят редко, но достаточно бесперебойно, чтобы человек, не имеющий таксистских прав, мог добраться до любой искомой точки в диапазоне нескольких часов.

Ройш прекрасно умел отличать те телефонные звонки, на которые следует реагировать мгновенно и самолично, от тех, которые допускают промедление до более подробного выяснения обстоятельств или как минимум до консультации с кем-нибудь достаточно компетентным в соответствующем вопросе. Звонок, прозвучавший в его квартире около часа назад, явно относился ко вторым. Даже при отсутствии возможности лично встретиться с Университетской гэбней, можно было позвонить в квартиру Гуанако в Порту или в его же прежнюю бедроградскую квартиру, поскольку неизвестно, где именно он и Дима заночевали на сей раз. Не затем даже позвонить, чтобы спросить совета, но затем хотя бы, чтобы проинформировать о своих перемещениях: в нынешней ситуации любой самовольный выход из дома потенциально опасен. Звонок в такое время отнял бы десять-пятнадцать минут, но, хотя Ройш успевал на ближайшую электричку до Хащины только впритык, он безболезненно мог бы поехать на следующей. Ночные электрички в Бедроградской области ходят редко, но достаточно бесперебойно.

И невыносимо медленно.

ПРИЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ ВОЗМОЖНА КОМА ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ ПОМОЖЕТ ПРОДЕРЖАТЬСЯ АППАРАТУРА УЖЕ В ПУТИ

Ройш терпеть не мог всякую психологию и другие попытки ковыряться в человеческом сознании, даже на Фрайда ссылался неохотно. То, что он сейчас делал, наверняка уже кем-нибудь описано и именуется «синдромом (или эффектом) этого кого-нибудь». Достаточно очевидный синдром или эффект: всё разваливается; попытки официально обвинить Бедроградскую гэбню в чём бы то ни было оказались безуспешными; как минимум в двух районах города при помощи студентов медицинского факультета обнаружены симптомы водяной чумы; ещё один район под подозрением (к утру будут результаты анализов, но предположение, что там просто случайная вспышка тяжёлого ОРЗ, представляется бессмысленным оптимизмом); лечить третий район в любом случае нечем, поскольку всё лекарство, коего Дима благоразумно привёз из Столицы с запасом, были израсходованы на первые два, а новые порции появятся только завтра к вечеру.

Любой человек, так или иначе чувствующий себя причастным к подобным событиям, в какой-то момент немного сходит с ума, теряет ориентиры и представления о здравом смысле — даже несмотря на то, что именно здравый смысл нужно сохранять изо всех сил.

Охровичу и Краснокаменному как раз необходимо к концу сентября написать хотя бы одну статью, они и так манкируют своей академической нагрузкой и могут в любой момент лишиться звания кандидатов наук. Поскольку они не гнушаются ничем, можно предложить им идею. Ройш даже мог навскидку привести несколько исторических примеров. Если же этот синдром или эффект уже описан каким-нибудь психоложцем, тем удобнее проследить его проявления в исторических событиях.

ВОЛОСЫ РУСЫЕ ДЛИННЫЕ ГЛАЗА СЕРЫЕ ОДЕТА В СВИТЕР ДЖИНСЫ ДА ДА Я ЗНАЮ О КОМ РЕЧЬ ВЫЕЗЖАЮ

Электричка только-только пересекла окраину города и проползла мимо краснокирпичного здания, некогда бывшего одной из казарм Охраны Петерберга, а теперь выполнявшего, по всей видимости, функцию склада или другого подобного подсобного помещения при стоящем неподалёку заводе. Здание казармы сохранили в исторически первозданном виде — не из сентиментальных побуждений, а, по всей видимости, из-за качества кладки — только обнесли голубым забором. Очевидно, предполагалось, что «весёленькое» сочетание красно-рыжего с голубым должно разнообразить пейзаж, однако в реальности оно только пробудило художественную жилку в некоем вандале, крупно намалевавшем поперёк всего забора «ХУЙ ТЕБЕ В РЫЛО, КАПИТАН ДАЛЬНЕГО ПЛАВАНЬЯ», и дальше, меленько, но явно той же рукой (хоть уже и без запятых): «здесь был хикеракли я знаю мне рассказали».

Морская тематика пронизывает весь город Бедроград, даже его вандалов.

Женщине на корабле не место.

ЛЕЖИТ ОДНА ЧЕРЕПНО-МОЗГОВАЯ ТРАВМА ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ ЧТО МОГЛА ДЕЛАТЬ В ХАЩИНЕ У НЕЁ ТАМ ПОДРУГА

Нельзя не отдать должное либо интеллектуальному уровню, либо связям бедроградских вандалов. Информация о том, то Хикеракли нередко бывал в казармах Охраны Петерберга, разумеется, не является секретной (как не может являться секретной никакая информация о человеке, написавшем как минимум четыре автобиографических повести), но в отрядские учебники по истории Революции не входит. Из-за своих культурных особенностей Петерберг некоторое время являлся закрытым городом, любой несанкционированный выезд из которого пресекался так называемой Охраной Петерберга — одним из трёх существовавших тогда в стране военных подразделений. Это было явно излишне радикальной мерой, призванной, вероятнее всего, оправдать существование в Росской Конфедерации боевых единиц в принципе, что запрещалось дипломатическими отношениями с Европами, постулирующими Неагрессию. Тем не менее, Охрана Петерберга существовала, и любой человек, пытавшийся выбраться за границы города без соответствующих бумаг, попадал к ней в руки.

Надо ли удивляться, что Хикеракли бывал в этих казармах немалое количество раз.

Как и в доме у Ройшей. Хикеракли бывал там и пьяным, и подвыпившим, и слегка подшофе, и даже трезвым — но от него в любом случае нестерпимо несло. Когда отец Ройша как-то раз спросил у него, зачем он так много пьёт, Хикеракли ответил, что «невозможно жить в стране, которую сам построил». На резонное замечание, что, если воспоминания о Революции неприятны, постоянно ходить в гости к наследникам одного из членов Революционного Комитета как минимум неразумно, он выдал гору соплей, сводящихся к тому, что он же их любит, что детям нужен хоть какой-то дедушка (дети — по крайней мере, сам Ройш — были с этим решительно не согласны), что хэра Ройша он тоже любит, а они на него так похожи, и вообще, что какая разница, «если ты делал Революцию, тебе всё в стране будет напоминать, как ты её делал». Выдав последнюю сентенцию, Хикеракли громко спросил у пространства, где все его биографы и почему за ним никто не записывает столь глубокое высказывание, и отключился.

Наутро он, само собой, ничего не вспомнил и всё отрицал.

Единственный урок, который Ройш для себя из этого извлёк, — это что некоторых невыносимых людей всё же можно выносить. Впоследствии это ему пригодилось.

НЕ ДУМАТЬ ПРОСТО НЕ ДУМАТЬ ОСТАЛОСЬ ВСЕГО НИЧЕГО ВЕДЬ ОБЕЩАЛИ ЗАЩИТУ ЗАЧЕМ ПОЕХАЛА В ХАЩИНУ НАШЛА ВРЕМЯ

Электричка начала мягко тормозить. Хащина — не конечная станция, двери откроются ненадолго, поэтому Ройш поднялся, взял портфель и зонт и вышел в тамбур. Там воняло табаком, но к этому Ройш тоже привык: пытаться заставить Охровича и Краснокаменного перестать делать то, что им нравится, — бессмысленное занятие.

Помимо систематического курения в помещении им нравилось, например, то, что происходило на медицинском факультете, и Ройш полагал, что их энтузиазм сыграл в реализации сумасшедшего проекта далеко не последнюю роль. Со стороны Университета было непростительной халатностью заранее не предусмотреть возможность эпидемии, и тот факт, что изначально в планах Бедроградской гэбни достаточно ясно значилось заражение только одного дома, её не оправдывал. Университетской гэбне невероятно повезло, что им на голову свалились Сергей Корнеевич и Дима со своим эксцентричным, но действенным предложением; однако если бы Охрович и Краснокаменный не сказали своё твёрдое «да», Университетская гэбня легко могла бы отказаться от такого подарка.

Двери электрички открылись.

Станция Хащина.

Реализация эксцентричного предложения всё равно выглядела тошнотворно. Ройш твёрдо не собирался показываться на медицинском факультете до окончания «твири-в-жопу», как называл процесс Дима, но с утра ему позвонил Попельдопель и истерично потребовал немедленно явиться, поскольку деньги, выделенные на закупку капельниц и больничных уток, были взяты из гранта, куда явно было невозможно приписать подобное целевое расходование финансовых средств, и требовалось задним числом переписать заявку на грант и подтверждение за печатью Медицинской гэбни, «а в бумажках же только вы любите и, что самое страшное, умеете копаться, да мы без вас, да всё к лешему разлетится, да имейте же совесть, оторвите же зад ради Университета, не курьера же к вам посылать, у нас все люди на поимённом счету». Ройш приехал и убедился как минимум в том, что не соваться на медицинский факультет до окончания твири-в-жопу было разумным решением.

Студенты лежали ровными рядами и в основном спали, но стоило кому-то проснуться, как он начинал стонать или хотя бы шипеть сквозь зубы; самые везучие просто звали врача. Охрович и Краснокаменный даже не пытались скрывать, что участвуют в этом только потому, что им нравится смотреть на чужие страдания (грузовик с анестетиками, который они вели, загадочным образом ополовинился в пути). Попельдопель соизволил отвлечься на Ройша только через двадцать минут после прихода последнего, а на резонное замечание о том, что незачем изображать срочным дело, которое таковым не является, разразился очередной истерической тирадой, сводящейся к тому, что он, Попельдопель, не ценит и не намеревается ценить чужое время, когда своего не хватает. Ройш хотел подождать Диму и перекинуться с ним парой слов — просто потому, что если Диму не отвлечь от работы, он свалится от переутомления, — но потом студентка, рядом с постелью которой Ройш стоял, начала плакать прямо во сне, и Ройш ушёл, решив, что в конечном итоге может только помешать.

Ситуация, в которой подобные меры являются единственно верными и возможными, поистине безысходна.

Ройш давно уже признался себе в том, что занялся историей именно потому, что все исторические деятели становятся в той или иной степени вымышленными, и поэтому не нужно думать о том, что и как им доводилось терпеть. Потому же он верил и в статистику: большие числа обесчеловечивают, и списки погибших и пропавших без вести, к примеру, совсем не страшно читать.

За последние двое суток Университет заказал: полторы сотни больничных коек в дополнение к уже имеющимся (из Порта); около полутысячи капельниц с запасными элементами (из Бедроградского Медицинского Института, находящегося в ведомстве Медицинской гэбни, на деньги гранта медицинского факультета); пять грузовиков анестетиков (из Порта, в долг под личную ответственность Сергея Корнеевича); более десяти грузовиков вспомогательных препаратов (из Порта, в долг под личную ответственность Сергея Корнеевича); более десяти грузовиков вспомогательных средств, как то — вату, халаты, бинты, разнообразную тару, перчатки, шприцы и т.п. (из Порта, в долг под личную ответственность Сергея Корнеевича); неизвестное количество нелегальной и дорогостоящей кровавой твири, настойки на твири (всё в долг, всё под личную ответственность); прочее.

Если бы Ройш не поддался на истерику Попельдопеля и не пришёл сегодня на медицинский факультет, большие числа сработали бы.

Сколько может продолжаться личная ответственность, пока Порт не вспомнит о своём постулируемом нейтралитете?

Портовое население анархично в быту и отрицательно настроено по отношению к любой власти; Портовая гэбня управляет ими только за счёт личного авторитета. Для людей с подобной ментальностью «власть» — больше красная тряпка, чем объект каких бы то ни было симпатий или хотя бы обязательств. Личный авторитет Сергея Корнеевича временно оказался сильнее презрения портового населения к головам любых гэбен (за исключением, по всей видимости, гэбни Портовой), но действие личного авторитета ограничено.

Хащинская районная больница.

В регистратуре сидела средних лет женщина в очках с золочёной оправой. Ройш свернул зонт и поприветствовал её, после чего представился. Женщина кивнула и посмотрела на него с вежливым недоумением.

— Насколько я понял, меня вызывали.

Женщина с несколько растерянным видом поискала фамилию Ройша в списках пациентов — не нашла, разумеется, но согласилась вызвать дежурного врача. Тот прибежал сразу, что неудивительно с учётом того, что он должен был ждать Ройша, чрезмерно экспрессивно схватил его за локоть и потащил по коридору. Ройш ожидал, что его проводят непосредственно в палату, однако дежурный врач, человек за пятьдесят, невысокого роста и с обширным брюшком, пригласил Ройша в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Ройш приставил зонт к стене, сел в предложенное кресло и осведомился —

КАКОГО ЛЕШЕГО МЫ ТРАТИМ ВРЕМЯ СКОРЕЕ

— что от него требуется.

Дежурный врач сел за стол, открыл журнал звонков, закрыл его и закурил папиросу. Несмотря на то, что Ройш привык к людям, курящим в помещении, он поморщился.

— Константин Константьевич, я позволю себе не спрашивать документов, вся страна знает вас в лицо. Ещё я позволю себе, скажем так, интимный вопрос. Какой у вас уровень доступа?

Этот вопрос в последние полгода представляется чрезвычайно популярным.

— Четырнадцатый, как и у любого сотрудника исторического факультета БГУ имени Набедренных.

Дежурный врач, кажется, не поверил, пожевал немного свою папиросу.

— Вы же не рядовой… вы внук хэра Ройша, вы должны иметь право на второй. Или нет? Скажем так, если бы у вас был второй, мне было бы проще.

— И тем не менее, у меня четырнадцатый.

Врач посмотрел в окно, решаясь на что-то. На лбу у него проступили капли пота.

— Даже если бы был второй, вы легко могли бы мне не говорить… да и, наверное, в таких случаях нужно исходить не из уровней доступа, — он стукнул по столу ладонью и посмотрел Ройшу в лицо. — Вашу девочку забрал Силовой Комитет.

Если Бровь забрал Силовой Комитет, значит, фаланги всё-таки вмешались в происходящее — и, по всей видимости, не на стороне Университета.

— Расскажите по порядку.

— Они велели мне молчать и отрицать звонок вам… или подсунуть какую-нибудь другую пациентку. Я не знаю, чем мне грозит разглашение этой информации.

Ройш помедлил.

— Как врач районной больницы города Хащины, вы подотчётны непосредственно Хащинской Ыздной и Медицинской гэбням, причём уровень доступа последней, разумеется, выше. Несмотря на то, что уровень доступа Силового Комитета ещё выше, он, в отличие от фаланг — исходя из того, что вы сами оперировали термином «Силовой Комитет», я предположу, что вам известны названия всех уровней управления, — не имеет над вами прямой юрисдикции. Если среди пришедших за девочкой людей не было лиц третьего уровня доступа, указание молчать не имеет юридической силы, — Ройш слегка кивнул самому себе. — Разумеется, на самом деле указание было, скорее всего, отдано неким фалангой, а представитель Силового Комитета вам его только передал. Но вы могли этого не знать. Иными словами, я не буду вам врать, что, рассказав мне о событиях, произошедших здесь, вы не совершите преступления, но максимум, что вам могут вменить — это халатность и преступное неведение. Да и этого возможно избежать. Здесь есть пространство для маневра.

Врач молчал, остолбенело созерцая Ройша. Возможно, ему требовались более убедительные аргументы.

— Не говоря уж о том, что акт разглашения всё равно уже произведён. Силовой Комитет обычно работает достаточно грубо, вы не можете быть единственным свидетелем. По большому счёту, — Ройш не стал вставать, но всё же слегка качнулся, — я могу распрощаться с вами и выяснить обстоятельства их появления у других работников больницы.

— Незачем мне угрожать, я и так согласен рассказать, — ответил врач, — просто не треплитесь об этом направо-налево. Несколько часов назад к нам поступила девочка — русые длинные волосы, серые глаза, одета в светло-синий свитер и джинсы, возраст — около двадцати…

— Девятнадцать. Вы описывали отличительные признаки по телефону, и я в достаточной степени уверен, что это действительно одна из моих студенток.

— Студенток? — врач хмыкнул, но не стал распространяться. — Как угодно. Её обнаружили на окраине Хащины, при ней не было документов или предметов, которые помогли бы её опознать. Тяжёлая черепно-мозговая травма, сломаны несколько рёбер, контузия головного мозга, потеря памяти. Девочку нашли на некотором расстоянии от проезжей части, но вполне вероятно, что она могла ходить, пока не потеряла сознание. Я бы предположил, что её сбило такси. Разумеется, мы немедленно положили её в стационар, взяли необходимые анализы и ввели обезболивающие. Когда девочка пришла в себя, мы пытались задавать ей вопросы — кто она такая, где учится, где работает, живёт ли в Хащине — однако она назвала только одно имя. Ваше.

— Верно. А я ответил, что у меня есть веские основания полагать, что это Брованна Шухер. Вы связались с её отцом?

Капли пота на лбу врача неожиданно выросли в размерах. Он истерически затушил папиросу и схватил следующую.

— Девочка была в крайне тяжёлом состоянии. Она требовала присутствия.

— Всей больницы?

— Ваше предположение было всего лишь предположением, я не мог на пустом месте… — врач вдруг уронил голову на ладонь. — Леший, паршивые оправдания. Нет, я не известил её отца, потому что… Константин Константьевич, вы хоть понимаете, кто вы такой?

Ройш вопросительно наклонил голову.

— Вы внук хэра Ройша, и вы настолько на него похожи, что ваше лицо действительно знает вся страна. Известно, что ваш дед — и ваш отец — занимались политикой. Вы называетесь простым преподавателем истории — на истфаке БГУ, это тоже, знаете ли, место более чем сомнительное. А потом в телефонном разговоре утверждаете, что Брованна — всего лишь одна из ваших студенток. Студентка в околокоматозном состоянии зовёт любимого учителя, ага. Это же просто смешно! — врач вскочил, отвернулся и тихо продолжил. — И учитель без колебаний едет за ней ночью из Бедрограда в Хащину. Простите, это выглядит слишком… подозрительно. Я не знаю, кем вы на самом деле друг другу приходитесь, не знаю, при каких обстоятельствах она получила травму, и не знаю, в каких отношениях вы с её отцом. Не знаю и не хочу знать. Не хочу — уж простите — быть причастным ни к какому делу, связанному с Ройшами. Простите ещё раз. Мне доводилось сталкиваться с вашим отцом на бюрократическом поприще.

Как ни посмотри, у фамильного наследия и семейной репутации нет никаких плюсов, сплошь минусы.

— Думаю, я всё-таки позвонил бы отцу Брованны. Наверняка позвонил бы… но через полчаса после нашего с вами разговора сюда приехали люди из Силового Комитета. Лично, без предупреждения. Показали жетоны, сообщили, что забирают её, — врач наконец-то отёр пот; говорил он тихо. — Я сказал, что это немыслимо, что в таком состоянии транспортировка может привести к летальному исходу. Они показали жетоны ещё раз.

— Ясно, — Ройш чуть заметно постучал указательными пальцами, ещё раз покивал своим мыслям. — И как они выглядели?

— Кто?

— Люди из Силового Комитета, которые забрали девушку.

Врач пожал плечами.

— Как-как… с пистолетами, в кожаных плащах. Приехали на грузовике, уехали на нём же. Тот, который говорил со мной, высокий, телосложение крупное, волосы тёмно-русые, короткая стрижка… как вообще может выглядеть Силовой Комитет?

— А что насчёт волос девушки?

— Что насчёт волос девушки? — подпрыгнул врач и посмотрел на Ройша с явным раздражением.

— Прямые или вьющиеся?

— Прямые.

— А телосложение?

— К чему вы клоните? Это допрос?

— Вовсе нет, — Ройш старательно улыбнулся. — Хочу быть уверен в том, что речь идёт всё-таки о Брованне Шухер. Если здесь был Силовой Комитет, то у близких вашей пациентки, кем бы она ни являлась, наверняка есть поводы волноваться. Хочу знать, есть ли они у меня.

Врач выдохнул, снова осел за стол.

— Простите. Нервы ни к лешему от всего этого. Телосложение… — он нахмурился, потом пожал плечами, — нормальное телосложение, ничего примечательного.

Ройш тоже нахмурился и посмотрел на врача как можно внимательнее. Было очевидно, что тот нервничал — то ли от Силового Комитета, то ли самого Ройша; то ли боится за свою безопасность, то ли терзается этическими проблемами.

Какова вероятность того, что в районную больницу города Хащины попала другая девушка, подходящая под данное описание и отличающаяся только менее субтильным, чем у Брови, телосложением, зовущая Ройша по имени и способная заинтересовать Силовой Комитет?

Явно меньше, чем вероятность того, что врач просто путает от волнения.

— Есть ещё кое-что, — вдруг выдохнул тот, — я почти забыл. Одежда Брованны была в крови, её пришлось выбросить, но вот… нашли в кармане.

Врач покопался в ящике, извлёк оттуда небольшой прямоугольный кусок бумаги и протянул его Ройшу.

Фотоснимок. На обороте — знакомым размашистым почерком: «Сам он подписывать отказался (думаю, дело в том, что писать он умеет только научные статьи и высокохудожественные романы), так что я за него», и ниже: «Прекраснодушная Галка, я давно хотел признаться, что от всего сердца Вас люблю! Г. О.»

— Вы сказали, что при девушке не было предметов, которые помогли бы её опознать.

Врач хмыкнул.

— Это же не значит, что при ней не было предметов. Я — и все те люди, у которых я успел спросить, — понятия не имею ни кто такая Галка, ни кто такой Г. О., ни кто изображён на снимке. А вы знаете?

— Знаю, — Ройш встал, взял зонт и слегка поклонился на прощание. — Спасибо за откровенность. Если вам понадобится моя помощь в юридических вопросах — обращайтесь. Девушка, которую забрал Силовой Комитет, действительно была Брованной Шухер.

Она всё собиралась и всё никак не могла отвезти подруге из Хащины давно обещанный парадный портрет Габриэля Онегина.

На часах 19:23

На часах 17:07

На часах 14:22

На часах 10:32

На часах 07:46

— Шшш, ты не дёргайся, не дёргайся, всё закончилось уже. Теперь только говорить.

— Уж конечно. И давно ли?

— Сам будто не знаешь. Знаешь-знаешь. И я знаю. Только рассказывать всё равно придётся, такие здесь порядки.

— Где — здесь?

Шаман сипло расхохотался, и от него пахнуло гнилым мясом; сунулся прямо в лицо своей красной восьмиглазой рожей и осклабился. Зубы его были забиты травой, словно он жевал её только что; шесть глаз из восьми на лице — неживые, нарисованные.

Одна пара из четырёх — настоящая, просто эффект четвёртого патриарха в среде глазных яблок. Эффект четвёртого патриарха, он же синдром Начальника Колошмы — ситуация критической рассинхронизации одного головы гэбни с тремя другими. Патриархи в своё время за это четвёртого закололи, но нынче цивилизация развилась, продвинулась и изобрела ПН4.

Чистое средство для чистых времён.

— Помер ты. Теперь — рассказывай, чего натворил, мертвяк.

Гошка фыркнул бы, но не чуял тела — ни рук, ни ног, ни губ. Чуял только запах: тяжёлый, кровавый, и ещё чего-то тошнотворно-сладкого — и видел на потолке узоры из человеческого мяса, из костей и травы. Аккуратно прибитых маленькими такими гвоздиками.

Чистые времена.

В грязные, наверное, было проще.

— Да ничего мы пока не натворили, расслабься. Собираем силы.

Кишки на потолке затряслись от шаманьего ехидного смеха.

— Забыл, что ли? Вспоминай давай и рассказывай, мне спешить некуда.

— Ничего я не забыл. Хотя глюк красивый, конечно, такого со мной раньше не было. Не соврала Врата, когда угощала.

А ты продолжай, зверушка.

Шаман радостно запрыгал, шурша травяной юбкой и надетым поверх линий-разводов на теле плетёным наплечником — как у настоящего головы гэбни, разве что длиной до локтя. От его немытой башки воняло, как от склада контрабанды, и из длинных, травяного же цвета волос торчали во все стороны золотистые стебли бурой твири и тёмные — кровавой.

— Думаешь, это всё не по-настоящему? Думаешь, ещё живой?

Зачем мне думать, я и так знаю:

Думать вредно.

…А он говорил: не ходи в леса, там дикие звери, грифоны и лисы. Зачем тебе в леса, милая, хорошая? Зачем тебе не сидится дома, рядом, здесь?

И всё же ушла, ушла и не вернулась.

С остановки «Порт»

Причины некоторых явлений и событий невозможно отыскать, как ни старайся. Здравый смысл подсказывает, что, собственно, и незачем их искать. Что прошло, то пусть и идёт нахер.

Иногда, однако же, случается академическое любопытство.

Гошка прекрасно знал, что местами позволял себе нехилый непрофессионализм. У него слишком маленький набор псевдонимов. Он слишком часто прикидывается младшим служащим. У него слишком броская внешность, в конце концов, что само по себе неплохо (очень даже), но не в том случае, когда твоя излюбленная задача — быть третьим справа в четвёртом ряду.

Академическое любопытство: как так вышло, что из всей Бедроградской гэбни именно Гошка, заметней которого разве что Бахта (поди не заметь бескосого тавра), всё время играет роль этого самого третьего справа?

Было бы у Гошки лицо попроще — было бы у Гошки свободного времени побольше, а не целый шкаф накладных усов.

Интересный факт: переодевание, перекрашивание волос, ящик линз и прочая смена облика работают только в том случае, когда небезызвестный на определённых уровнях доступа Гошка Петюньевич Туралеев, в отличие от всех своих альтер-херовых-эго, обладает вполне конкретной, броской и, главное, всегда одинаковой внешностью.

Небезызвестный на определённых уровнях доступа Гошка Петюньевич Туралеев расстегнул узкий воротник форменного мундира, залез в ворот рубашки и вытащил за цепочку изящный серебряный медальон. Дедов ещё, из Польши-Италии, с чьим-то чеканным женским профилем. Бешеных денег, между прочим, стоит: невесомый и крошечный, меньше фаланги (пальца, пальца фаланги — есть у этого слова и такое значение), а на профиле каждая деталька видна, пряди волос, серьги этой неведомой бабы, херь какая-то в высокой причёске. Филигранненько, красота.

Андрей, само собой, тут же неодобрительно покосился и заёрзал на стуле. Он и так-то этот медальон изо всех сил порицал — негоже таскать повсюду одну и ту же побрякушку, да ещё и такую, которую столь просто опознать. Только практической необходимостью и удалось отговориться. А тут вообще безумство — встреча гэбен вот-вот начнётся, а Гошка побрякушку на свет белый вытащил!

А ну кто увидит!

— И зачем так рано явились? — недовольно протянул Андрей, не сводя глаз со злорадно покачивающегося медальона. — Сидим теперь и ждём, когда они снизойдут.

— Они не снисходят, — фыркнул Бахта, — они спешно собирают макет Молевича в натуральную величину.

— Во-во, — с мрачноватым удовлетворением поддержал его Соций, — отмазку клепают. Молевич не мог ещё вернуться. Никак.

Андрей поморщился (зато какая последовательность!): Университетская гэбня пока не пришла, любые аудиозаписи из помещения для встречи гэбен внепротокольны, но это не значит, что они не ведутся и что никто не может их потом с интересом послушать. Следовательно, незачем озвучивать свою осведомлённость.

Хорошо хоть аппаратуры для записи изображения здесь не было — не успели (и не шибко стремились) установить, а то миленький бы у Гошки медальон прям так, зубами отгрыз. Но аппаратура для записи изображения — дорогая, громоздкая и неудобная.

Хотя это полбеды, хохма — в другом. Служебные инструкции гэбен и прочих госслужащих со времён хэра Ройша толком не переписывались, и, кажется, Бюро Патентов до сих пор не определилось, имеют они право на правки или нет (и чего ждут, интересно?). Логичным образом ни в одной из инструкций нет упоминаний об аппаратуре для записи изображения как стандартном инструменте государственных процедур. Вчера, обнаружив в завкафской квартире отчёт об использовании этой аппаратуры в подвалах у Ройша, Гошка не поленился перепроверить: точно, никаких упоминаний.

А значит, ставить её здесь вместе с устройствами для записи звука попросту незачем.

Кроме того, присутствие соответствующей аппаратуры в конкретном месте в конкретное время и достоверность записи с неё может быть сорок восемь раз доказуемым — эта запись всё равно не будет иметь юридической силы.

Поскольку она внепротокольна.

То есть как и всегда в этом государстве: вы знаете, и мы знаем, что вы знаете, но давайте все вместе делать вид, что ничего не было, поскольку, когда писалась ваша служебная инструкция, уровень технического развития несколько отличался от нынешнего.

Кое-кто конкретно лоханулся со своими обвинениями в адрес Бедроградской гэбни.

Гошка пощёлкал замком медальона, накрутил цепочку на палец.

Что у них там ещё может быть? Непроверяемые показания студентки — пшик. За сам факт вируса на складах их уже простили, а спереть со склада и использовать как не надо мог кто-то другой (и это тоже вина Бедроградской гэбни, но не того порядка вина, и вообще — сейчас не об этом). С точки зрения фаланг (тех, которые не пальцев) слишком безумно предположить, что это пойманная на горячем Бедроградская гэбня кого-то травит, — наоборот, здраво подумать на кого угодно другого.

Если не считать чумного завкафа, который не менее успешно отводит стрелки от Университета.

Башка уже от всего этого болит. Может, найти какого-нибудь недостаточно ретивого младшего служащего, повесить чуму на него и спать спокойно?

Экие упаднические настроения в строю.

Безликая баба с медальона продолжала существовать только в профиль. Крути не крути — другой стороны не увидишь.

Нет её. Нет и не должно быть.

— Убери уже, — прошипел Андрей.

Ути какой.

— Нахер иди, — лениво отозвался Гошка, продолжая изучать бабу. — Если они и явятся, мы услышим заранее, не глухие. — Он помолчал, пощёлкал замком ещё немного. — Если они найдут способ явиться, они круты.

Андрей выпялился на Гошку с неподдельным изумлением.

— Странный ты какой-то сегодня, — пробормотал он, еле заметно отодвигаясь — не отодвигаясь даже, а так.

— Вроде нормальный, — пожал наплечником Гошка. — Спал плохо.

— Убери-убери, — весомо и незлобно прогудел Соций, — носишься со своей цацкой — хоть не свети.

Носился Гошка не с цацкой, а с её содержимым, и Соций это прекрасно знал.

Небезызвестный голова гэбни так часто перекрашивал волосы, что, собираясь на встречу гэбен, мог бы столкнуться с определённой трудностью: поди ещё вспомни, какими они там были изначально. Цветная фотокарточка есть, но вытирается и ненадёжна, лучше просто хранить образец.

Вот и пригодился дедушкин антикварный медальон — идеальная тара для локона волос.

Своих, рыжих.

Броских.

Самое то.

Можно было бы и не таскать всегда на себе, но не знаешь ведь, в каких условиях придётся в следующий раз перевоплощаться. Плюс баба красивая, хоть и серебряная.

За дверью послышались шаги, и Гошка неохотно засунул медальон обратно в воротник, но застёгиваться не стал — ну нахер.

Сперва на пороге показались Охрович и Краснокаменный — в наплечниках поверх свитеров, с довольно-таки плотоядными ухмылками на лицах.

Значит, всё-таки гэбня.

Как любопытно.

На поясах у обоих неприкрыто болтались пустые кобуры — на встречу гэбен табельное (ну или любое другое, но любого другого вообще не должно существовать в природе) оружие проносить запрещено, забрали на входе. Это забавно, кстати: непредвзятых наблюдателей, способных обслуживать встречу гэбен (отбирать оружие, например), в природе тоже не существует, не фалангам же на пороге стоять. По-хорошему там должны быть младшие служащие обеих гэбен, но Университет никого загодя не прислал, так что нынче оружие отбирали бедроградские.

А ведь можно просто скомандовать своим войти сюда и перестрелять университетских к херам конским из их же табельного — и пусть потом доказывают что хотят.

И здание, выбранное для встречи гэбен, находилось в юрисдикции Бедроградской — не в Порту же ему располагаться. Само оно вроде как считалось ничьим, но есть проводка, прилежащий земельный участок, парковка для такси. И херовы канализации тоже есть.

Вот тут-то они зачем, не срать же на встречу гэбен ходят!

За Охровичем и Краснокаменным вошёл Ларий Базальд с кучей макулатуры в руках, улыбнулся. Экое солнышко. Интересно, солнышко уже капает на своих в Бюро Патентов, или пока любовь к родимым глобусам сильней?

На Базальде был трогательный серый пиджак. Университетская гэбня в принципе ебёт любые инструкции о ношении формы в обе коленные чашечки, спасибо хоть наплечники нацепляют, но пиджак Базальда — почти и не отличается от форменного мундира. Цвет так вообще один в один, о певец конформизма.

Но кого ебёт Базальд. Дальше-то, дальше кто?

Барабанная дробь!

Ройш.

Ройш в наплечнике.

Оп-паньки.

Замешательство в рядах Бедроградской гэбни было столь осязаемо, а самодовольство на лицах Университетской столь неприкрыто, что Гошка ещё раз обдумал вариант, связанный с конскими херами и их же табельным.

Расселись они традиционно. Стол для встречи гэбен шире стандартного стола для допросов, стульев вокруг него восемь — четыре на четыре, лицом к лицу. И ещё нет никакой перегородки под столешницей в середине, только ножки по углам: на ноги в такой ситуации смотреть некому. Зато если захочется пообщаться языком стоп с оппонентом — пожалуйста.

Все условия для того, чтобы заподозрить своих в сговоре с противником.

Проверочка, блядь. Бесконечная и постоянная.

Симметрия при посадке соблюдалась неукоснительно, в этом почти было что-то уютное. Охрович и Краснокаменный напротив Бахты и Соция, по краям. Базальд напротив Андрея, а Молевич, разумеется, напротив Гошки.

Сейчас напротив Гошки, соответственно, уселся Ройш, сложил свои пальцы и осмотрел присутствующих с величественным любопытством.

А не начать ли встречу гэбен с ощутимого пинка, дабы стряхнуть с некоторых лиц победное выражение?

— Вы ничего не перепутали? — не выдержал Бахта, обращаясь лично к Ройшу. — Мы не вполне уверены, что вы имеете право здесь присутствовать.

Ройш не стал отвечать сразу, посмаковал вопрос. Он не выглядел усталым, он не выглядел раздражённым, он не выглядел вообще никаким.

Все эти истории о том, как он принципиально не хочет уровня доступа выше простого истфаковского, — бутафория?

Или, что более вероятно, они там все настолько ёбнулись, что посадить на место Молевича Ройша для них — малая кровь?

— По всей видимости, мне необходимо представиться, — нарочито медленно отозвался тот. — Константин Константьевич Ройш, временно исполняющий обязанности головы гэбни Университета.

— Вы, часом, не родственник хэра Ройша? — не удержался уже сам Гошка.

Охрович и Краснокаменный посмотрели на него с одобрением.

Шли бы они к лешему со своим одобрением под ручку.

— Это не имеет отношения к делу, — сухо отозвался Ройш, не сводя с Гошки своих маленьких глазок.

— Нас не уведомили об изменениях в составе гэбни БГУ имени Набедренных, — так же сдержанно заметил Соций.

Это весело: знать, что присутствующие радостно передушили бы друг друга, знать про объёмистые чаны дерьма, обоюдно вылитого за пределами этого здания, но разговаривать вежливо и называть Университетскую гэбню «гэбней БГУ имени Набедренных», как она означена в документах. Потому что ведётся запись, и ещё — потому что именно за умение в нужный момент переставлять слова до должной степени канцелярщины слога фаланги и терпят любые выходки.

— Мы не получали запроса относительно текущего состава гэбни БГУ имени Набедренных, — равнодушно ответил Ройш.

— Официально запрашиваем, — оборвал его Гошка.

Базальд посмотрел на Гошку с жалостью, затем покосился на единственный печатный лист, лежащий перед Ройшем, а не в личной базальдовской стопочке.

— Как вам, безусловно, известно, согласно специальной служебной инструкции головой гэбни БГУ имени Набедренных может быть только лицо, в Университете работающее, — извиняющимся тоном поведал он. — Некоторое время назад — вчера, если быть точным — Максим Аркадьевич Молевич подал заявление об увольнении по собственному желанию. Заявление было удовлетворено, что естественным образом исключило его как из преподавательского состава, так и из состава гэбни БГУ имени Набедренных. Ввиду особенностей вверенного нам учреждения мы имеем право выдвигать свои кандидатуры в качестве замены, что и было проделано, однако по причине объявленных вчера же чрезвычайных обстоятельств — вы, несомненно, помните, что это было озвучено в запросе, — гэбня БГУ имени Набедренных не могла бездействовать. Поэтому на время согласования кандидатуры нового головы гэбни БГУ имени Набедренных с вышестоящими уровнями доступа мы назначили Константина Константьевича исполняющим его обязанности.

— Временным, — подхватили Охрович и Краснокаменный.

— Он точно не задержится в гэбне.

— Не подходит по габаритам.

— Об исполняющем обязанности ведь можно говорить в единственном числе?

— Он же всё равно не настоящий голова гэбни.

— И не настоящий Ройш.

— У настоящего Ройша есть усики!

— И личность выдвинутой вами кандидатуры на должность четвёртого головы гэбни БГУ имени Набедренных вы, разумеется, озвучить не можете, поскольку до согласования оной кандидатуры подобный разговор был бы бессодержательным, — в тон Базальду кивнул Андрей.

Была у него такая специальная манера говорить — зверски-светская. Кто не знает — видит хладнокровие и владение собой в любой ситуации, кто знает — видит своеобразную форму истерики.

— И противоправным, — во имя формализма заметил Гошка, легонько касаясь Андрея ногой под столом.

У языка стоп, как и у любого живого языка, должна быть фатическая функция — функция простого и информационно ненаполненного поддержания контакта. Напомнить, что ты рядом.

А потому что меньше надо было в своё время бухать на лингвистическом факультете.

Что поделаешь, бабы там красивые, да и мужики тоже ничего. А ещё заснувших на задних рядах не выгоняют на ночь из аудиторий, слишком много прецедентов.

Свои законы.

У Университетской гэбни тоже свои законы — их служебные инструкции, видимо, сам Хикеракли сочинял, и уж он-то точно не был трезвым в этот момент. Больше ни одна гэбня страны не может самостоятельно выдвигать кандидатов на должность своей головы — потому хотя бы, что потребность в кандидате возникает тогда, когда гэбня неполная, а когда она неполная, она не должна, по-хорошему, функционировать, в том числе и что-то куда-то выдвигать. Всем и всегда голов назначали сверху — кроме Университета. Ещё у Медицинской гэбни истории какие-то тёмные, но они как раз могут себе позволить.

Хвалить Университет — даже мысленно — не хотелось, так что оставалось только злиться. Нашли дырку в своих криво написанных служебных инструкциях и традиционно её выебли. Надо бы уже признать, что по-честному их победить невозможно, и искать другие методы — только другие методы тоже не работают.

Гошка ещё раз осмотрел голов Университетской гэбни со всем возможным вниманием. Он видел этих людей в своей жизни куда больше раз, чем следовало бы, должен он заметить следы усталости или нет?

Базальд особо не скрывает озабоченности, но успешно закапывает её в свою макулатуру и общий предлог встречи. Базальд — этакий добрый брат-близнец Андрея, даже внешне чем-то напоминает; хладнокровие и владение собой — это тоже форма истерики. И при этом — упорно промахивается плечом мимо Ройша.

Сидя на одном уровне доступа и время от времени встречаясь, невольно приобретаешь что-то вроде синхронизации и со второй гэбней тоже. Эдакую тень. И сейчас Гошка был уверен: Базальду неуютно и неудобно.

Когда Молевич вернётся с Пинеги, его ожидают интересные открытия.

Всё ещё не закончилось, бляди.

Охровича и Краснокаменного рассматривать без толку: зверюшки — они и есть зверюшки. Сейчас синхронно склонили головы к наплечникам и рассматривают Гошку в ответ, скалятся.

Осталось понять, пробиваем ли Ройш.

— Отлично, — постановил Гошка, краем глаза косясь в многочисленные бумаги, которые Базальд передал Андрею (и правда по собственному желанию, и правда рукой Молевича — или рукой, очень похожей на руку Молевича), — тогда мы не видим никаких препятствий к тому, чтобы официально начать встречу гэбен.

Ройш величаво кивнул. Охрович и Краснокаменный с ухмылками сложили пальцы ройшевскими домиками. Базальд позволил себе небольшую паузу, но потом невозмутимо повторил жест.

Атака отряда боевых ройшей, спасайся кто может.

— Мы, гэбня БГУ имени Набедренных, заявляли на повестку дня один вопрос: объявление в Бедрограде чрезвычайных обстоятельств, — медленно начал Ройш.

— В черте города нами была обнаружена вспышка некоего заболевания, по предварительному медицинскому заключению — смертельно опасного, — поддержал его Базальд.

— Чума в Бедрограде! — воскликнули Охрович и Краснокаменный.

Чума в Бедрограде — сказали-таки вслух, и ничего, не обвалился потолок. Андрей чуть дёрнулся, Соций напрягся; Бахты Гошка не касался, но знал — тот еле заметно улыбается.

Чума в Бедрограде.

А теперь мы все вместе будем с пылом первооткрывателей и искренним удивлением обсуждать то, что и так знаем.

Гошка уловил желание Соция потянуться за сигаретой и мысленно поблагодарил его — самое время закурить.

— Нам об этом известно, — спокойно ответил Бахта, чиркнул спичкой. — Ситуация под контролем.

— По нашим представлениям она должна быть под обоюдным контролем гэбен города Бедрограда и БГУ имени Набедренных, — чинно заметил Базальд.

— А какое, по-вашему, отношение данная ситуация имеет к гэбне БГУ имени Набедренных? — спросил Соций.

— И как вы узнали о чуме?

Гошка спросил слишком быстро — как раз настолько, чтобы университетские могли складно соврать. Они же все хором посмотрели на него с пресловутой снисходительной жалостью. Так смотрят из бункера, с безопасной верхушки, оттуда, где всё равно не достать.

Как Университет узнал о планах Бедроградской гэбни?

Как сумел подготовиться?

Ответ где-то здесь, совсем под носом, рядом, и они его знают, и они считают Гошку идиотом за то, что он ещё не догадался. И они знают, что, когда догадается, не докажет, а если докажет — никто его не послушает.

Сработали чистенько, ни один пихтский комар носа не подточит.

Но что сработали-то, бляди?!

Он должен знать, должен — в единственном числе должен, и похер на чуму, на уровни доступа и даже на гэбню с «мы» и синхронизацией — смотрят-то с жалостью на него, на него одного, на него лично! Он глава гэбни, у него должно хватить мозгов, чутья, наглости — чего угодно!

Гошка медленно выдохнул — спасибо Социю ещё раз за возможность прикрыться сигаретой.

Мирных переговоров тут не будет, вот уж точно.

— Заражение затронуло в том числе и студентов БГУ имени Набедренных, — опустив очи долу, ответили неожиданно Охрович и Краснокаменный.

— Некоторые из них оказались студентами медицинского факультета.

— Отследили у себя признаки нетипичного заболевания.

— Занялись развёрнутым самоанализом.

— Мы обладаем достаточным количеством лекарства для излечения заражённых, — спокойно вклинился Ройш. — Вы, не сомневаемся, тоже. Нам представляется целесообразным объявить чрезвычайные обстоятельства и скоординировать наши усилия в борьбе с чумой.

Первый удар всегда таков, что и не поймёшь, что это удар, пока не стало слишком поздно.

— Объявлять чрезвычайные обстоятельства не хотелось бы, — мягко заметил Андрей, улыбнулся. — По нашим данным заражение достаточно обширно. И если медики, вынесшие заключения о степени опасности данного заболевания, не ошибаются, создавшийся информационный прецедент может оказаться… пагубным.

— Во Всероссийском Соседстве не должно быть эпидемии чумы, — пояснил для тупых Бахта.

— Информационное состояние города Бедрограда находится в ведении гэбни города Бедрограда, — удовлетворённо пробормотал Ройш, постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Мы всего лишь хотим обезопасить подотчётное нам население — и, разумеется, помочь вам обезопасить тех, кто подотчётен вам, — кивнул Базальд.

Удобная позиция, почти идеальная — вы проебали, мы тут ни при чём, действуем сугубо из гуманизма, но готовы помочь, только попросите. Засунули бы себе поглубже свою помощь и провернули пару раз — город Бедроград обойдётся силами гэбни города Бедрограда, спасибо!

— Если чрезвычайные обстоятельства будут объявлены, — злорадно напомнил Гошка, бросая сигарету в пепельницу, — неизбежно последует разбирательство. По нашим данным заражение распространяется через подотчётные вам канализации, что неизбежно вызовет ряд вопросов к вам.

Ройш снизошёл до человеческого взгляда и осмотрел Гошку с любопытством энтомолога.

— По нашим данным, — медленно проговорил он, — заболевание вызвано вирусом искусственного происхождения, созданного, по всей видимости, неким одарённым медиком на заказ. Как бы вышеозначенный вирус ни распространялся, вопросы неизбежно возникнут и к тому, кто его заказал, — если заказчика найдут, разумеется.

Гошка сжал зубы.

Отбили.

— Вызывающая уважение осведомлённость, — безмятежно прокомментировал Соций. — Одарённый медик? Заказчик? В целях всеобщей безопасности мы были бы признательны за более подробную информацию касательно происхождения вируса.

Снова время мысленной благодарности Социю. Хороший вопрос: можно ответить достаточно честно и наконец-то привести беседу к тому, что всех присутствующих действительно волнует, а можно не отвечать — и тем самым ещё яснее задекларировать, что здесь не мирные переговоры. Ройш и так уже малость проболтался — неоткуда им с их нынешней легендой знать о заказчике; осталось только додавить.

— Приносим свои извинения за чрезмерную умозрительность предыдущего высказывания, — приподнял брови Базальд, чуть склонил голову в знак покаяния. — Содержательно важно следующее: вирус, судя по всему, — искусственный, создан в лаборатории, в пробирке. А значит — кто-то его создал, и к этому кому-то — или тому, кто создание вируса оплатил, а также допустил его распространение — неизбежно возникнут вопросы. Только и всего.

— И это всё, что вам известно о вирусе? — прямо спросил Бахта.

— Нам должно быть известно что-то ещё? — отозвались Охрович и Краснокаменный, склоняя и свои головы.

— Возможно, это вы хотите поделиться с нами более подробной информацией?

— Возможно, вы знаете, кто заказал вирус и как он оказался в наших канализациях?

— Возможно, вы поделитесь вашим медицинским опытом оперативного создания действительно большого количества лекарства?

— Когда вы обнаружили чуму?

— Сколько дней вам потребовалось на разработку и создание дезинфекционного раствора, пущенного по нашим канализациям в нескольких районах?

— Каковы имена тех медиков в Бедрограде, которые анализировали обнаруженный вирус?

— Возможно, мы хотим поговорить начистоту? — рявкнул Гошка, перекрывая воркотню обоих.

Эта беседа вся — как баба с медальона: чеканная, филигранная и только в профиль, никакого содержания. Какой в ней толк — узнать, что они заменили Молевича на Ройша и радуются? Охеренно полезная информация, блядь. Узнать, что они тоже владеют высоким слогом канцелярщины? Вот это действительно новость, стоила неврозов и кишок на потолке!

Ройш замер, вперился в Гошку со всей старательностью.

Давай, детка, я же знаю, что тебя волнует.

— Возможно, хотим, — наконец выдал он. — Говорите.

— Спрашивайте.

Ройш улыбнулся одними губами:

— Любые потенциально возможные вопросы неизбежно будут содержать пресуппозиции, находящиеся за рамками заявленной темы обсуждения. Мы полагаем не вполне корректным обременять ими информационные единицы, с зафиксированным вариантом которых могут быть ознакомлены представители более высоких уровней доступа.

— Стандартной процедурой обработки данных, предоставляемых по запросу представителей более высоких уровней доступа, является устранение из записей внепротокольных элементов общения, — лучезарно ответил Андрей. — Мы все знаем, что государственные служащие Всероссийского Соседства — занятые люди, и не хотим обременять их информацией, не относящейся непосредственно к теме, заявленной в запросе.

Мы все знаем строго обратное — что фаланги удушатся, лишь бы послушать запись с каждым вздохом, междометием и паузой, но плёнка у нас, поэтому слушать они будут то, что мы предоставим.

Если им что-то не понравится, они могут послать свои жалобы по адресу тех, кто устроил из Всероссийского Соседства империю бюрократии.

То есть на хер.

— И обработкой данных, разумеется, вызовется заниматься гэбня города Бедрограда? — осведомился Базальд.

— Самолично, — фыркнул Бахта. — Можете направить представителя в помощь.

После некоторой паузы (они что, правда общаются с Ройшем ногами? Храбрые люди!) Базальд кивнул.

Итак, спрашивайте.

Ройш слегка откинулся, возвёл глаза — иерархизируя вопросы, видать. Давай, детка, мы-то знаем, что тебя волнует.

Давай-давай, шевели тазобедренными костями, или что там у тебя есть.

— Сколько ещё продлится активная фаза заражения? — спросил он наконец. — Будут ли ещё вспышки? По вашим прогнозам, само собой.

Гошка ухмыльнулся. За всеми этими политическими игрищами всё время забываешь о простом и важном: им страшно. Эти бляди знают себе цену и свято верят, что она высока, но эти бляди не хотят умирать и не могут бесконечно гнать лекарство.

Не сидел бы Гошка в гэбне — мог бы просто зашкериться куда-нибудь и пугать оттуда заразой. Кто, блядь, и когда заставил его поверить, что в гэбне возможностей больше? В гэбне плясок вокруг протоколов больше, а чтобы хоть что-то сделать, надо сперва прорваться через макулатурный самум.

Как ни крути, у государственного терроризма есть свои плюсы.

— По нашим прогнозам данная активная фаза заражения завершена, — бухнул Соций, — но всегда возможен рецидив.

— Медицина — тонкая штука, — язвительно прибавил Гошка. — Надеемся, наш ответ вас устраивает?

— Вполне, — кивнул Ройш.

— Тогда наша очередь. — Гошка обвёл университетских взглядом. — Откуда взялось заражение в доме номер 33/2 на пересечении Поплеевской и Объединённых Заводоводств?

Недоумение в рядах противника принесло бледное, но всё-таки удовлетворение: не знают.

Вот будет хохма, если сейчас выяснится, что они и исчезновение своего распрекрасного (в полном смысле этого слова!) завкафа осознать не успели. Ну ничего — совсем скоро завкаф найдётся, тогда и попрыгают.

— Разве заражение проникло в 33/2 не тем же путём, что и во все остальные заражённые дома? — осторожно спросил Базальд.

— Мы, разумеется, имеем в виду естественное распространение болезни, — отчеканили Охрович и Краснокаменный.

— Других путей ведь нет и быть не может, не правда ли?

Гошка ожидал, что сейчас заговорит Андрей, но тот почему-то промолчал, и за него высказался Бахта:

— Мы внимательно отслеживаем пути распространения чумы, и наши данные говорят о том, что заражение 33/2 — аномалия. Мы не ожидали болезни в этом районе, тем более — в этом доме.

В отличие от Охровича и Краснокаменного, Гошка вовсе не был ходячим детектором лжи, но сейчас даже дохлый безглазый осёл заметил бы, что Ройш переваривает информацию — что только желудочный сок по роже не потёк.

Если заражение завкафов — всё-таки не политическое решение, а чья-то самодеятельность в рядах Университета, то почти даже больно, почти обидно.

Гошка ведь почти поверил в то, что у Университета (всего Университета!) пробилась наконец жилка цинизма.

Зато можно смело рисовать звёздочку на борту: нынешняя Университетская недогэбня, кажется, не знала, что завкафа заразили не бедроградские, а кто-то из своих же. Не знала — а теперь узнала.

Дальше пусть сами копаются в собственном грязном белье до закономерного финала.

— Поскольку вы затруднились дать ответ на наш вопрос, мы, по всей видимости, вправе задать ещё один, — хмыкнул Гошка и тут же, не делая паузы, задал, — кто такой Дмитрий Борстен?

Университетские смешались. Они-то, поди, считали, что самим фактом своего на встречу явления уже победили. Да что там, сам Гошка так почти счёл — пока не понял, что Университет от этой встречи ровным счётом ничего не выиграл. Разве что выяснил, что почему-то поскучневший Андрей по-прежнему занимает своё законное место.

Ну что ж, пусть устраивают ликование и пляски.

— Дмитрий Борстен — душевный человек, — заорали Охрович и Краснокаменный.

— Поговаривают, мужчина.

— Клёвый парень.

— Малый хоть куда.

— Умница и красавица.

— Заноза в седалище.

— Уточните свой запрос, пожалуйста, — нахмурился Базальд.

— И обоснуйте, — прибавил Ройш.

Опомнился-таки!

Гошка степенно извлёк ещё одну сигарету, прикурил, выпустил в Ройша колечко дыма.

— Уточнить непросто, — широко улыбнулся он и понёсся дальше на волне накатившего нахальства. — Нас интересует достаточно всесторонняя информация — биография, психологический портрет…

— Физический портрет, кстати, тоже, — вставил Бахта.

— Медицинская компетенция, уровень доступа…

— И обоснуйте, — с нажимом повторил Ройш.

Гошка по-андреевски похлопал на него глазками. О жестокий мир, о жестокий Ройш, вырывающий из сладкого мира грёз.

— До нас дошли сведенья о том, что так зовут человека, в числе прочих занимающегося вопросами чумы с вашей стороны. Во имя всеобщей безопасности было бы небесполезно узнать несколько больше о том, кому вы доверили столь ответственное дело, благо обо всех остальных университетских медиках нам хотя бы в общих чертах известно.

— Вызывающая уважение осведомлённость, — прошипел Базальд.

— Мы бегло проверили списки ваших младших служащих — Дмитрий Борстен среди них не значится, — перебил его Гошка. — По всей видимости, у него врачебный одиннадцатый уровень доступа. В медицинских учреждениях города Бедрограда он не числится. Дмитрий Борстен — сотрудник медицинского факультета БГУ имени Набедренных? Какую именно должность он там занимает? Это риторические вопросы, — жестом остановил он открывшего рот Базальда, — суть не в том. Можно ли доверить Дмитрию Борстену разработку средств по борьбе с чумой? Вот настоящий вопрос — и сложный, ответ на который не содержится в его дипломе или даже досье. Нужно учитывать многие факторы.

Гошка плечом почувствовал, как за время его проникновенной речи Андрей весь потеплел, загорелся почти.

Представал ли Дмитрий Борстен пред очи Бедроградской гэбни и бывал ли вследствие этого на Колошме? И — чем леший не шутит! — не носил ли он когда-нибудь других фамилий — Ройш, скажем?

Вот настоящие вопросы, и способ ответить на них прост, как два пальца в рот.

— Если у вас вызывает сомнение какая-либо причастность Дмитрия Борстена к вопросам чумы, мы можем просто аннулировать таковую… — заюлил было Базальд, но Гошка оборвал его, снисходительно покачав головой:

— Факт причастности уже засвидетельствован, не так ли? Перевод в прошедшее время его не отменит. Мы хотим удостовериться в том, что ущерба не было и не могло быть причинено, и что безопасности вверенной вам части населения Бедрограда ничто не угрожает. Простейшим способом сделать это, по нашим представлениям, — Гошка не удержался и сделал-таки крошечную паузу — он тоже заслуживает минуты самодовольства, — является очная ставка с Дмитрием Борстеном.

Повисла тишина. Охрович и Краснокаменный ощерились.

Ничего, когда в дверь ввалился незваный Ройш, тоже было трудно подобрать первое слово.

Незваный Ройш хуже трезвого пихта.

— Мы не видим необходимости в удовлетворении вашего запроса, — очень медленно проговорил незваный Ройш. — Если вопрос заключается исключительно в профессиональной компетентности Дмитрия Борстена, официального подтверждения оной гэбней БГУ имени Набедренных должно быть вполне достаточно.

— Вы не видите, но мы видим, — надавил Гошка. — В конце концов, в гэбне БГУ имени Набедренных пока ещё нет медиков, как она может самостоятельно оценить чью бы то ни было врачебную компетентность?

— Мы предоставим вам заключение квалифицированного специалиста, — с надеждой предложил Базальд.

Гошка покачал головой с очень — ярко — выраженным — снисхождением.

Жрите, бляди.

— Мы же уже сказали: это не вопрос дипломов и не вопрос пересказанного третьими лицами психологического портрета. Нас интересует полная картина, которой можно достигнуть только в личной беседе.

— Мы могли бы вызвать Дмитрия Борстена на эту беседу официально, — безмятежно прибавил Соций.

Ройш шевельнулся.

— Только в том случае, если бы могли заявить также и ведущий к беседе информационный повод — но, насколько мы поняли, вы расцениваете официальное объявление о чуме в Бедрограде как неблагоприятное для себя, а без него состав возможной беседы отсутствует, — заметил он.

Заметил вполне резонно, но останавливаться Гошка не намеревался.

— Неужели вы всерьёз полагаете, что вопросы, связанные с чумой, — единственные допустимые информационные поводы для небольшой беседы? Речь ведь не идёт о допросе. Например: насколько нам известно, Дмитрий Борстен не прописан нигде в Бедрограде. Поскольку жилищным благоустройством всех жителей Бедрограда по-прежнему занимаемся мы, этот вопрос оказывается в нашем ведении — а значит, достаточным информационным прецедентом.

Ройш поморщился. Обидно, сука, да? Не подумал о том, чтобы нафантазировать и прописку тоже?

Проёбывают всегда по мелочи.

Жри теперь, жри и радуйся. Собственные ошибки всегда потом прилетают в рыло — и дальше люди делятся только на тех, кто готов признать и искупить, и тех, кто позорно поджимает хвост.

Давай, детка, покажи, что ты сильный.

— Дмитрий Борстен может проживать в Порту, — всё-таки попытался Базальд.

— И однозначно работает на территории БГУ имени Набедренных — а значит, если он проживает в Порту, то перемещаться ему приходится и по территории города Бедрограда, — счастливым голосом высказался вдруг Андрей. — Это достаточный информационный повод для личной встречи, в ходе которой Дмитрий Борстен, безусловно, получит возможность подтвердить ваши показания относительно его места жительства.

Университетские почти заглохли, но выскочили опять Охрович и Краснокаменный — вечный авангард, они же тяжёлая артиллерия, они же лучшая защита, то бишь нападение на всех присутствующих. Пока они говорят, Ройш может вдоволь поскрежетать шестерёнками.

— Как скрупулёзно с вашей стороны столь тщательно заботиться о жилищном благоустройстве каждого рядового сотрудника БГУ имени Набедренных!

— Возможно, вы также хотите поговорить с ним о свежих радиопостановках?

— Сводить в ресторан?

— Подобрать ему галстук в цвет глаз?

— Вас ожидает великое разочарование.

— У него нет глаз.

— И всего остального тоже нет. И вообще его не существует в природе.

— Мы поняли вашу мысль, спасибо, — некоторая трудность в том, чтобы их перекричать, всё-таки присутствовала, и Гошка даже подумал мимоходом, что вовсе не обязательно проявлять к ним снисхождение на самом деле, но зарываться всё-таки не стоило. — Официальный вызов кого бы то ни было — это действительно всегда дополнительные сложности, которых в нынешних обстоятельствах всем наверняка хотелось бы избежать. Мы готовы временно опустить формальности — нам всего лишь хочется посмотреть Дмитрию Борстену в глаза и поговорить с ним. Нас, к примеру, не меньше вашего интересуют возможные альтернативные способы борьбы с чумой — смеем надеяться, что Дмитрий Борстен согласится поделиться какими-то идеями. Во имя всеобщего блага и исключительно частным порядком.

Ройш молчал. Ему было некуда деваться, но он всё равно молчал.

Эк они все яростно-то этого Борстена покрывают, просто как будто на то есть дополнительные причины — помимо страстной любви к Бедроградской гэбне!

Просто как будто в своё время они его не покрыли.

Тычок-то совершенно наудачу был — из социевских навязчивых идей о том, что снимать нужно рулевого, а рулевой Университета — не в гэбне. Надо, значится, сходить-проверить, нет ли у них там кого странненького, левого эдакого, кто как бы просто так затесался, а, дядя?

Когда у человека совесть чиста, то и себя показать нестрашно, а коли страшно — значит, есть, чего порассказать.

Значит, есть смысл устраивать встречу любыми силами, и поскорее.

А если Дмитрий Борстен вдруг окажется скучным и невесёлым человеком, которому нечего рассказать, всегда можно перевести тему беседы на что-нибудь более занимательное.

Как, например, они всё-таки гонят своё лекарство от чумы в отсутствие ресурсов.

Как они умудрились натравить фаланг на Андрея.

И как, как эти бляди узнали об изначальном замысле?

Гошка лично перепроверил всех, кто был хоть как-то, хоть сорок восемь раз косвенно причастен к любым чумным делам, кто мог проходить у двери и мимоходом услышать, кто мог догадаться и от балды ляпнуть — чистота, как у прозектора!

Кто-то из своих, из голов гэбни — да нет же, тут даже херова гипотеза выдвигаться отказывалась. Ну мог бы Андрей слить, но фалангам и недавно, а херов Университет заготовил херову девку когда ещё. Не свои.

Есть ещё столичный Дмитрий Ройш. Борстен он или не Борстен, неважно, всё равно мог донести университетским. Только Дмитрий Ройш никого не ебёт, Дмитрий Ройш вполне может оказаться последним звеном утечки, а важно-то — первое! Если в Университет на крылах любви информацию принёс Дмитрий Ройш-Борстен, то кто был его крылами? Кто принёс информацию ему?

И как, блядь, как?

Без Фрайда же ясно, что херовы кошмары не перестанут сниться Гошке, пока он не поймёт!

Леший.

Так вот — Дмитрий Борстен не выйдет с частной встречи, пока всё это по порядку не расскажет. Или, если они в своём Университете его так любят и ценят, пока не расскажет кто-нибудь другой.

— Мы понимаем и уважаем ваше стремление перестраховаться в ситуации чумы, — почти твёрдым голосом сказал Базальд, переплёл пальцы, одумался и вернул их в изначально-ройшевское состояние. — Не хотелось бы надолго отрывать специалиста от работы, но частную беседу, несомненно, можно устроить. — Он сделал паузу, которую явно полагалось заполнить Ройшу, но тот смотрел куда-то в регион гошковского воротника и явственно презирал любую вербальность. — Разумеется, если речь действительно идёт о частной встрече, на ней незачем присутствовать всем четверым головам гэбни города Бедрограда.

— Речь ведь не идёт о допросе, — пришёл в себя Ройш.

— И, поскольку дуэль назначили вы, выбор оружия по старой эвропэйской традиции — за нами, — радостно вскричали Охрович и Краснокаменный.

— Мы выбираем розги.

— Или отбойные колотушки.

— Или Александра.

— Но если в гэбне города Бедрограда нет Александра, мы готовы согласиться на Соция Всеволодьевича.

— На частной беседе ведь и должна присутствовать часть гэбни, верно?

Гошка взвесил варианты. Слова о том, что не пошли бы они нахер с такими раскладами, сами рвались с языка, но, с другой стороны, почему бы и нет? Соций справится, не маленький, а пережми сейчас — и лови завтра Борстена по всему Порту и дальше — по всему Всероссийскому Соседству.

И так могли пережать, закончится эта встреча — Борстен же может сразу удариться в бега.

Надо, значит, сделать так, чтобы не ударился.

Интересно, почему Соций? Просто так, наугад? Или он по их представлениям самый тупой?

Или методом исключения — боятся медицински компетентного Андрея, который вмиг вызнает всё про их методы создания лекарства, боятся Гошки (тут и аргументы не нужны), боятся Бахты… просто почему-то?

Или университетские выбрали Соция просто потому, что настолько низко ценят физическую сохранность своих людей?

Эмпирически доказано, что не ценят.

Значит, и ответственность вся за то, что из этого может выйти, — на них.

Ну а если Дмитрий Борстен — не только Борстен (много нынче Дмитриев развелось), его ожидают интересные открытия, связанные с предвзятым отношениям Соция Всеволодьевича к некоторым некогда малым народам Всероссийского Соседства.

— Завтра в восемь утра, чего время тянуть, — согласился Соций. Радостно согласился — он же больше всех идею выйти поговорить по-пацански лоббировал.

— Без оружия, само собой, — деловито кивнул Базальд. — Это же частная встреча.

— Мы пришлём вам адрес места, — не менее деловито отозвался Бахта. — Во избежание излишней официозности вполне подойдёт какой-нибудь склад в черте города. Представители БГУ имени Набедренных, разумеется, получат возможность проверить помещение заранее.

А представители гэбни города Бедрограда — отвлечь любых наблюдателей и быстренько переместить любых Дмитриев в какое-нибудь другое помещение, поинтересней, если понадобится.

Складские районы в черте города довольно безлюдны.

— Таким образом, по всей видимости, и с этим вопросом мы разобрались, — отрешённо постановил Ройш.

Бедроградская гэбня синхронно кивнула.

— По всей видимости, — хмыкнул Гошка. — Что-то ещё?

— Да, — ответил Ройш, не отводя пустого взгляда от его воротника. — Какова судьба Брованны Шухер?

Гошка неторопливо улыбнулся.

Я знал, детка, я с самого начала знал, что тебя интересует.

И ты это получишь — у нас всё честно, и если я буду добрым — но не раньше, чем я получу то, что интересует меня.

— По нашим представлениям этот вопрос не имеет прямого отношения к ситуации с чумой, — наслаждаясь каждым словом и наконец-то полноценно получая удовольствие от работы, произнёс Гошка. — Он скорее был бы уместен в частной беседе. У нас есть некоторая информация, и мы — то есть, по всей видимости, Соций Всеволодьевич — не видим причин вам — то есть, по всей видимости, Дмитрию Борстену — в ней отказать. Уверены, Дмитрий Борстен донесёт до вас всё, что касается судьбы Брованны Шухер, в целости и сохранности.

И явится на встречу.

Ройш не пошевелился и ничего не спросил — и ответил всё так же, гошковскому воротнику, глуховатым голосом:

— Ваше стремление столь чётко разводить информационные поводы наталкивает на мысли о том, что объявление чрезвычайных обстоятельств всё-таки необходимо.

— Как жаль, что ваши, Константин Константьевич, мысли — мысли временно исполняющего обязанности головы гэбни БГУ имени Набедренных — остаются всего лишь мыслями, — пропел Андрей, трогательно улыбнулся — почти можно поверить, что утешает.

Ройш по-прежнему не шелохнулся — зато вместе с тремя остальными головами Университетской гэбни дёрнулась их попытка синхронизации.

— Когда мы рассматривали ваш запрос на встречу, нам не было известно о неполноте состава гэбни БГУ имени Набедренных, — спокойно объяснил Соций — все и так уже всё поняли, но он никогда не упускал возможности повторить для тупых, и злорадство Гошки его только одобряло. — Теперь, когда мы знаем об увольнении Максима Аркадьевича, получается, что запрос с самого начала был неправомочным — хотя бы потому, что под ним стоит подпись уволенного Максима Аркадьевича, не являющегося более головой гэбни. У вас нет оснований назначать временно исполняющего обязанности головы гэбни без чрезвычайных обстоятельств — и нет права объявлять чрезвычайные обстоятельства при неполном составе гэбни. Присутствие здесь Константина Константьевича было бы оправдано, если бы лица шестого уровня доступа или выше подтвердили объявление чрезвычайных обстоятельств, но мы, гэбня города Бедрограда, это делать отказываемся.

— Обстоятельства не являются чрезвычайными, — победно улыбнулся Бахта. — Чума под контролем.

— Мы запросим экстренной встречи по поводу чумы с гэбней Порта, — бледно пролепетал Базальд.

— Которая не имеет к данному информационному поводу никакого отношения — а значит, и права принимать подобное решение не имеет, — жизнерадостно парировал Бахта.

От Андрея аж волной разлетелось во все стороны вчерашнее — я так и знал, что вся эта затея с завкафом — только для твоего личного удовольствия!

Миленький прав — сейчас чума к Порту отношения не имеет, а через пару часов поимеет, и, раз уж они это так любезно здесь проговорили, университетским не понадобится даже слишком много думать, чтобы этим быстренько воспользоваться.

Значит, надо быть быстрее.

— Поскольку чрезвычайных обстоятельств не объявлено, наличие временно исполняющего обязанности головы гэбни не является необходимостью, и мы, гэбня города Бедрограда — сейчас, 17 сентября 1883 года, в 17:49 по бедроградскому времени — требуем полного прекращения любой деятельности гэбни БГУ имени Набедренных до официального восполнения её состава.

И мы, гэбня города Бедрограда, сейчас, 17 сентября 1883 года, проверим свою физическую подготовку, поскольку после того, как за вами, гэбней БГУ имени Набедренных, закроется дверь, нас ожидает очень, очень быстрый забег до родного здания, откуда мы должны очень, очень быстро отправить фалангам соответствующий запрос.

Попробуйте обогнать, бляди.

— Частные договорённости, само собой, остаются в силе, — походя пнул лежачего Андрей.

Ройш опустил руки ладонями на стол.

Что — и всё? Сдался без боя? Никаких даже высказываний о том, что, если протокол встречи будет подкорректирован, могут возникнуть сложности с доказательством того, что требование было выдвинуто именно в 17:49?

Гошка фыркнул.

Что бы там ни было дальше, одно точно останется фактом: состав Университетской гэбни ни разу не менялся с начала её существования.

Сами-то фаланги вообще знают, как его менять, — с учётом особого университетского права выдвигать собственных кандидатов и всех прочих специальных служебных инструкций?

Пусть всем блядям — и тем, и этим — будет неудобно. Это тоже проверка — прочности государственного аппарата.

Во имя блага города Бедрограда.

— До подтверждения запроса о прекращении любой деятельности БГУ имени Набедренных мы не имеем права конфисковать ваше табельное оружие, но не имеем права и возвращать его вам, — ласково склонился вперёд Бахта. — Поскольку в данный момент два пистолета из четырёх находятся в руках младших служащих гэбни города Бедрограда, наиболее целесообразным представляется задержание их выдачи до выяснения права пользования — с передачей представителям вышестоящих уровней доступа, разумеется.

— И с нашей стороны было бы… некрасиво препятствовать представителям БГУ имени Набедренных проследить за судьбой оружия, — не менее дружелюбно поддержал его Андрей, — если, конечно, вы сочтёте это необходимым.

— Вопрос оставшихся в вашем владении пистолетов, само собой, будет решаться уже без нашего участия, — совсем уж медовым тоном завершил Гошка.

Вопрос оставшихся пистолетов важен — пиздец как важен.

Во Всероссийском Соседстве контрабанда и доступ к разнообразным незаконным элементам действительности — искусство повыше политики. Тоже ничего нельзя, но всё вроде как можно. Порт этим вон и живёт — и все, блядь, это знают.

Если с чем-то и есть настоящая определённость — так это с оружием. То есть и тут, конечно, романс с тройным припевом, но уже на международном уровне: Пакт о Неагрессии во имя блеска и своевременного увлажнения европейских задниц подписан, армии во Всероссийском Соседстве нет и быть не может, зато имеется невыносимо раздутый госаппарат, где каждому второму правомочно полагается табельное. Армии нет, нет армии, агрессии тоже нет, есть только гэбни, которым можно пистолеты, и некоторые младшие служащие, которым можно пистолеты, и некоторые полуслужащие, которым можно аж до ружей, и Расстрельный Комитет, которому как раз ружья и можно, и Силовой Комитет, которому можно всё — и огнемёты в придачу. Но эта песнь — для Европ, а внутри государства присутствует неожиданная и почти пугающая ясность: госслужащим оружие можно и очень нужно (чтобы армии не было, но при этом она была), а всем прочим — нельзя категорически (чтобы никакой видимой агрессии, и чтобы никто в Европах не задумался о количестве оружия в неагрессивном Всероссийском Соседстве).

Достать нелегальное оружие в Бедрограде, даже в Порту — это вам не рюкзак твири пронести. Сложно.

И посадить, а то и расстрелять, за нелегальное оружие в Бедрограде — это вам не причастность к чуме доказать. Просто.

Ну а сделать так, чтобы госслужащему официально и по-белому было запрещено своё вполне легальное оружие носить, — задачка для второго курса юрфака, но всё равно приятно не ржаветь.

Андрей на днях обронил выразительное, хоть и упадническое, словцо — безвыигрышная ситуация. Миленький-то, как обычно, про себя говорил, но сейчас оно очень к месту.

Если университетские внаглую продолжат таскать при себе стволы (табельные или контрабандные — похер) — их быстро задержат, уж Гошка-то проследит за тем, чтобы младшие служащие Бедроградской гэбни знали, что и у кого искать. Если покорятся и сложат лапки ладонями на стол — что ж, репутация всё той же Бедроградской гэбни не на пустом месте возникла, они никогда и не скрывали своей любви к силовым методам.

Десять лет назад, после того, как будущего 66563 совершенно скотским образом увели из-под носа и посадили на Колошму столичные из тривиальной сучьей жадности, гэбня города Столицы ополовинилась.

И это было достойное деяние.

Выйдет действительно весело, если Университетскую гэбню в итоге упразднят за неимением Университетской гэбни.

— Вы всерьёз полагаете, что отсутствие пистолетов нас остановит? — зло гавкнули Охрович и Краснокаменный, в упор глядя на Гошку.

— Мы в любом случае предпочитаем более изящные методы.

— Более длительные.

— Розги — это только начало.

— Потом вступают отбойные колотушки.

— И Александр. В качестве ударного инструмента.

— Так звучит симфония истинной боли.

Шутку про Александра Гошка уловил с первого раза, спасибо. О том, что он стареет, страдает непрофессионализмом, имеет ограниченный репертуар псевдонимов и прочей хероте он подумает как-нибудь потом.

На чьих-нибудь похоронах, например.

— Да, — сказал он, откидываясь на стуле, — мы всерьёз полагаем, что отсутствие пистолетов вас остановит. Потому что если оно вас не остановит, нам всем предстоит предельно частная беседа, и есть подозрение, что суммарная боевая подготовка у Бедроградской гэбни несколько выше, чем таковая у гэбни Университетской.

Андрей тихо вздохнул — как же так, испоганить блистательную бюрократическую победу прямыми угрозами! Гошка тоже вздохнул — глубоко и с наслаждением.

Он желание сказать что-нибудь относительно честное прямо в рожи университетским все эти хер знает уже сколько лет давил, он свой шанс упускать не намерен.

— Засим встречу гэбен предлагаем считать завершённой, если её вообще можно назвать состоявшейся, — прогнул-таки свою линию Андрей. — Поскольку полномочия гэбни БГУ имени Набедренных временно приостановлены, её головы не имеют права находиться в помещении для встречи гэбен.

— Ввиду чего оным предлагается стены данного немедленно помещения покинуть, — закончил Бахта и в который раз жизнерадостно улыбнулся.

Ройш и Базальд молча склонили головы, поднялись. Охрович и Краснокаменный тоже встали — громко и экспрессивно, в последний раз одарили Гошку взглядами, однозначно переводимыми как «мы тебя найдём, сука».

Засим встреча гэбен завершилась, поскольку университетские вышли.

Ищите-ищите.

Чем быстрее найдёте — тем сами виноваты.

Габриэля Евгеньевича нашли в Порту меньше часа назад, и Святотатыч сразу позвонил на кафедру. Подробностями делиться не стал принципиально, просто озабоченным тоном сообщил, что Университет хочет послать кого-нибудь условно-медицинского в Порт.

Габриэля Евгеньевича нашли, и Святотатыч ни на что конкретно не намекал, но условно-медицинский посланник хотел иметь при себе хоть сколько-нибудь лекарства от чумы.

Просто так, знаете, на всякий.

Дима не хотел ехать. Вот не хотел и всё. Он видел, какими тихими и молчаливыми вернулись со встречи гэбен Ройш с Ларием, какими громкими и злыми — Охрович и Краснокаменный. Он видел, что, услышав о чумном Габриэля Евгеньевиче в Порту, Ларий встрепенулся и метнулся к телефону, а Ройш безразличным тоном осадил его, сказав, что шансов успеть уже нет.

Университетскую гэбню уже отстранили.

И никто не сказал этого вслух, но все очень явно подумали о том, что, наверное, лучше было дать Гуанако взорвать свой желанный юбилей Первого Большого. И не встречаться.

Дима не хотел ехать в Порт за Габриэлем Евгеньевичем, потому что всё никак не уходило ощущение, что его, Димино, присутствие на кафедре делает гэбне чуть лучше. Он даже не лез особо с разговорами, просто сидел на диванчике под чучелом Твирина и смотрел, как Ларий заворачивает в грубую бумагу извлечённую из сейфа кобуру.

За одиноким табельным пистолетом Лария вот-вот должен был приехать курьер.

На кафедру забежал Стас Никитич — задним числом черкануть заявление почерком Максима о порче его табельного оружия. На самом деле табельное оружие истаяло вместе с самим Максимом, но раскрыть это — значит расписаться в том, что Максим пропал.

Навлечь на него проблемы, когда он найдётся.

Это «когда» взамен «если» было не от чрезмерной жизнерадостности, а вовсе даже и наоборот (лучше бы Максим сгинул, честное слово). Но как с самого начала было ясно, что Габриэль Евгеньевич заразился, так и — что Максим жив и здоров, просто хуит.

Должно же в этом мире быть хоть что-то предсказуемое и гармоничное.

Всему есть предел. Усталости, злости, желанию сделать всё правильно — тоже.

Максим не был сейчас ни усталым, ни злым. И правильным тоже не был. Забыл, как это. Вспоминать не хотелось.

Правильно было — поехать с вокзала прямо на кафедру?

В Бедрограде три вокзала. Тот, что в Старом городе, даже не имеет названия — вокзал и вокзал. Иногда — старый вокзал, других обозначений не требуется. Самый загруженный, шумный, самый привычный вокзал — поезда в Столицу через каждые три-четыре часа, поезда во все мыслимые и немыслимые города Всероссийского Соседства. Оттуда до истфака и пешком-то совсем близко.

На севере города — Международный вокзал (Ыбержский, Чухонский, Европейский). Впрочем, для заграничных путешествий в Бедрограде чаще пользуются Портом, поэтому на Международном тихо, спокойно и никогда нет проблем с билетами. Оттуда до истфака добираться гораздо дольше, но всегда есть автопоезд, следующий по маршруту номер двенадцать — в том числе и по улице Поплеевской мимо Шолоховского переезда, Шолоховского парка, мимо дома 33/2, так похожего на башню.

И только с юго-востока, с Пригородного вокзала, на истфак без такси ехать неудобно. Автопоездом — с двумя пересадками, таксистских прав у Максима нет, а любой случайный таксист может иметь распоряжения от Бедроградской гэбни.

Опасаться этого всерьёз — глупо, зато можно убедить самого себя, что опасаешься. Что опасаешься, что сил на две пересадки уже нет, что, если б не Пригородный вокзал, а какой-то другой, — непременно поехал бы на кафедру.

Но поезда с Пинеги приходят только на Пригородный.

Максим стоял у совершенно квадратного окна посреди совершенно квадратной комнаты. Квадратность не то чтобы раздражала, но не замечать её было тяжело. Навязчивая геометрическая правильность, непохожая на бытовую правильность жилых помещений. Такие пропорции были популярны недолго, всего несколько лет в конце 50-х, и домов с идеально квадратными комнатами в Бедрограде успели выстроить совсем немного. На юго-востоке, в двадцати минутах ходьбы от Пригородного вокзала было как раз несколько кварталов, спроектированных в тот период. Разумеется, Охрович и Краснокаменный, главные поклонники всего малопригодного для нормальной жизни, когда-то упорно осаждали Распределительную Службу во имя получения жилплощади именно с квадратными комнатами.

Охровича и Краснокаменного дома не было. Неизвестно, появятся ли они здесь сегодня в принципе: Максим отсутствовал больше суток, Максим мог пропустить какие угодно поворотные события.

Тот же Ларий, например, ещё с субботы ночевал на кафедре — кто-то же должен всё время быть на связи, чтобы можно было набрать один-единственный телефонный номер и задать любой вопрос, передать любые необходимые сведения. Сами Охрович и Краснокаменный со вторника на среду, в первую ночь студентов в лазарете, не спали вовсе, только под утро упали на пару часов на кафедральные диваны. Максим не мог быть уверен, что прямо сейчас не происходит чего-нибудь столь же существенного, а следовательно, не мог быть уверен и в том, что увидит Охровича и Краснокаменного в их собственной квартире, до которой от Пригородного вокзала всего двадцать минут ходьбы.

Расстояния — простая отговорка.

Не поехал сразу на кафедру, потому что далеко, а сил нет. Не поехал домой (на Поплеевскую ли, на Бывшую ли Конную Дорогу) — потому что ещё дальше. Охрович и Краснокаменный не поверят такой ерунде, но самому себе можно попробовать соврать.

Поехать на кафедру — всё равно что сказать «я готов мириться со всем, что происходит, и всеми, кто в этом виноват, готов и дальше пытаться справиться с тем, с чем не справляюсь».

Поехать домой — всё равно что сказать «мне плевать, я больше не могу, я выхожу из игры, разбирайтесь сами».

А дойти с поезда до жилища Охровича и Краснокаменного, вспомнить, что ключи от квартир всех голов гэбни до сих пор на одной связке со своими собственными, — разумный компромисс. Отсрочка. Возможность ничего не решать, понадеяться на удачу, на то, что всё как-нибудь сложится само.

Максим никогда не любил тех, кто полагается на удачу или стечение обстоятельств, чтобы увильнуть от осознанного выбора. А потому сейчас собственная безответственность почти пьянила его, пьянила и парализовала одновременно.

Вот телефон — нужно просто протянуть руку, не задумываясь воспроизвести давным-давно заученную наизусть комбинацию цифр. Сказать: «Я в городе, я вернулся».

Гошка не любил допросы.

Не то чтобы они не занимали его как форма досуга и способ получения удовольствия от работы, вполне. Но вот вся та вера, которую возлагали окружающие на допросы как на метод извлечения информации, раздражала.

Ну что тебе расскажет запуганный, озлобленный, забившийся в угол человечек, который только и видит, что форменные наплечники, только и думает — как бы пронесло? Ничего он тебе не расскажет, он будет слишком занят сокрытием мягких частей тела. А надо ж не так, надо ж со всей душой, по-хорошему, чтобы они сами пришли, сами захотели.

Потом и по мягким частям тела можно, но сперва — дело.

Наверное, хорошо, что Дмитрия Борстена будет допрашивать (то есть, конечно, будет с ним беседовать) Соций — кто сильнее верит в метод, у того этот метод и работает. Так что Гошка даже не возбухал особо, когда они с Андреем уединились разрабатывать планы завтрашней встречи, дал только несколько указаний («и, блядь, не вырывай ему язык до того, как он начнёт говорить, кассах не кассах») и пошёл к Бахте — вспоминать, что не только чума есть в Бедрограде.

В Бедрограде, например, нависает юбилей Первого Большого — херова головная боль в придачу к уже имеющейся. То есть проводится он, конечно, не в Бедрограде, а в области, но угадайте-ка, кто за всё это отвечает!

Неужели где-то ещё во Всероссийском Соседстве остались люди, которые правда во всю эту херотень про корни, ветви и прочее всеобщее равенство верят? Неужели остался кто-то, кому эта самая идеология за лето нужна содержательно, а не только для того, чтобы что-то доказать, кого-то опустить и не остаться в лохах?

Ведь должны же быть. Простые люди. Те, ради кого это всё нужно.

Оно ведь нужно ради них, а не ради собственных амбиций или по привычке, верно?

Когда-то на все эти вопросы были очень простые и очевидные ответы, но они затерялись — за большой политикой, бытовыми мелочами и «ну тут пустим музычку какую-нибудь, народу посрать, народ благоговеть явится». За постоянным чувством обязанности и «кто, если не мы», за постоянной же нехваткой денег на ремонт херовых дорог.

«Церемонию надо попышнее. Фаланги на нас и так нынче косятся, а теперь вот велели попышнее — придётся услужить», — сказал Бахта.

Фалангам тоже не приходится заниматься художественной кройкой и шитьём бюджета. Университету не приходится, Порту не приходится. Медицинской гэбне не приходится.

Бюро Патентов не приходится.

Никто из этих блядей не знает, каково это — держать в руках один кусок хлеба, видеть перед собой двух голодных людей и понимать, что дать каждому по заслугам, каждому столько, сколько полагается, никак не выйдет. И постоянно недодавать, и постоянно придумывать оправдания — для них и для себя.

Потому что не должны сидеть в гэбнях те, кто делает только то, что может.

Должны — те, кто через «не могу» делает то, что надо.

И это всё никогда не закончится.

Нет, не так; это всё закончится, когда мы победим. Поэтому в план с чумой вбухано столько сил, средств и времени — чтобы уж наверняка, чтобы не пытаться впустую. Раз и навсегда, бляди.

Раз и навсегда, даже если план споткнулся, даже если они как-то узнали заранее, даже если они увильнули. У Гошки по-прежнему есть пистолет, у Гошки по-прежнему есть право его использовать, и, если ничего в ближайшие дни не изменится, он просто пойдёт и последовательно перестреляет университетских на улице, не впервой искать беззащитные мишени.

По беззащитным проще попасть.

И куда проще стрелять по беззащитным, чем напяливать снова тельняшку и звониться в дверь к Шухеру, изображать портового и обиняками выспрашивать об университетских делах.

Впрочем, всё равно лучше и веселее, чем допросы.

Шухер ещё не в курсе (не его это ума дело), но завкафа нашли в Порту — вроде бы даже ещё живого, хотя деталей Гошка не знал, наблюдателям прищемили хвосты достаточно оперативно. Нашли — и Порт тут же объявил экономическую блокаду, даже пикнуть никто не успел.

Все корабли стоят.

Иначе водяная чума поплывёт по Европам.

Туда бы ей и пиздовать!

Гошка не ожидал настолько радикального решения. Испугаться — да, огрызнуться на Университет, огрызнуться на Бедроградскую гэбню даже, а разумнее — прийти к ней за помощью. Но сразу повесить полную блокаду — несколько чересчур. Если схлопнется экономика Порта — пиздец всем. Портовой торговлей живёт экономика Бедрограда.

Всем, в том числе и самому Порту. Они же не полные кретины — невозможно заставить столько народу просто сидеть на жопе ровно, у народа свои интересы, дела за морями, сделки горят и всё такое. Если блокаду быстро-быстро не снимут, Порт взбунтуется против Портовой же гэбни.

Что и хорошо, если вспомнить степень её не-нейтральности.

А ещё — каждый день блокады Университету подобает, как честным людям, оплачивать из своего кармана.

Что и хорошо.

Изначально план с завкафом был ориентирован скорее на гэбню — вряд ли много кто ещё в Порту способен его опознать. Бесчувственное чумное тело вынесли в ковре, обстригли, перекрасили, накачали покрепче наркотиками разной степени тяжести — а потом Соций позвонил портовой Врате. Соций, не Гошка.

Гошка-то помнил, что, пока он сам мучился кошмарами про шаманов и всеобщую гибель, ей привиделось что-то слюнявое про давнюю неслучившуюся любовь. Очень проникновенно, почти классика росской литературы: она работала в борделе, он втрескался по уши и предложил её увезти, она зассала (то ли заработок было стрёмно терять, то ли не поверила в вышину его чувств), он уехал один и сокрылся в веках. Она осталась, как дура, работать в борделе и время от времени вздыхать о печальной своей судьбе после приёма некоторых химических веществ.

Так что позвонил Врате Соций, но говорила она якобы с неким другом её загадочного принца, который проникновенно просил её определить в какой-нибудь анонимный портовый бордель другого друга загадочного принца (в прошлой жизни — завкафа, но этого Врате знать незачем). Мол, должен неким серьёзным шишкам кучу денег, очень тяжёлый наркоман, становиться шлюхой не планировал, но других способов хоть как-то что-то отработать не видится. Первый друг загадочного принца (то есть Соций) за второго друга загадочного принца (то есть завкафа) жопу рвать не намерен, но помочь хочет. А в анонимном борделе много за раз не заработаешь, но зато отсиживаться можно долго. Никто не найдёт, и вот и хорошо.

До тех пор, ясен хер, не найдёт, пока доверенные люди не подскажут портовым, где искать.

Врата на это расчувствовалась, распустила сентиментальные сопли и сказала, что, мол, конечно-конечно, как же не помочь, а неужели загадочный принц её до сих пор помнит?

Соврали, что помнит и даже намеревается в ближайшее время посетить Всероссийское Соседство и её лично.

Вот, кстати, пусть она теперь по этому поводу устраивает манифестации и борется с блокадой Порта — пассажирские-то корабли в первую очередь встали.

Гошка потёр лицо руками — кожа тугая и звонкая, блядь, как на барабане. Уже выделанная.

Со всей этой чумой никакого товарного вида не сохранишь.

Линии на теле у шамана — это, наверное, типа для разреза. Гошка что-то такое смутное читал о том, что все эти тёмные степные знахари записывают информацию о человеческой анатомии на собственной коже. А чё, разумно, уж точно не потеряешь, и никакой терминологии не нужно.

Загробная гэбня, это ж надо было породить больному сознанию.

Сфокусировав взгляд, Гошка обнаружил, что дверь давно открыта, Шухер стоит на пороге и опасливо косится на гостя, явно побаиваясь пригласить его внутрь.

— А п-почему в-вы один?

А потому что Соций нынче херова звезда. К Дмитрию Борстену — Соций, к Врате в Порт — Соций. К Врате — потому что не Бахту же посылать, и потому что (в парике, пиджаке и ботинках с тайными каблуками) Соций смутно похож на Молевича. То есть не очень, но словесное описание имеет шансы сойтись, морда одинаковым кирпичом. Лично Гошка особо не надеялся, что поверят (у Портовой гэбни водятся фотокарточки для опознания), но слушок пройти может, а больше разве потребно?

С Вратой всё понятно, а вот университетским-то всё-таки зачем именно Соций?

Задашь себе вопрос — и сразу возникает муторное желание хлопнуть сейчас Шухеру дверью в морду, свалить в Порт, наглотаться ещё чего-нибудь вратовского и спросить-таки шамана обо всём. Он наверняка в курсе университетских дел.

Рожа для степняка больно интеллигентная.

— Потому что один. Я, дядя, к тебе на вопросы отвечать пришёл, или, может, всё-такиты мне чего-нибудь расскажешь?

Шухер смутился, споткнулся, пригласил внутрь. Жалкий всё-таки человечек, но был бы даже почти умилительным — если бы не тоже туда же. Он сам-то хоть знает, сколько стоит рама зеркала, которое у него в коридоре висит? Она красивая, конечно: листики, веточки, грифончики по углам — но зачем ему такая?

Да, Гошка залезал в чужие кошельки, потому что все кошельки города Бедрограда были его — и точка.

На сей раз в доме обнаружились некие следы гостеприимства: чай на столе в гостиной и какие-то сосиски с макаронами в кастрюле на кухне — за что Гошка был благодарен. Вот на что действительно никогда времени не остаётся, так это на еду.

После спринтерского забега до здания Бедроградской гэбни, спринтерского же оформления запроса на временное прекращение деятельности гэбни Университетской и нудных часов копания в сметах по юбилею Первого Большого жрать хотелось только так.

Гошка внятно объяснил Шухеру, что никакого разговора не будет, пока он не поест, и накинулся на сосиски (судя по реакции, они частью гостеприимства не подразумевались, но кто ж виноват). Сейчас полагалось сосредоточиться, выдать нечто отдалённо-портовое и получить в ответ информацию о финансовом состоянии Университета, но мысли всё время убегали. К сосискам, например. К юбилею Первого Большого. К дневной победе над Ройшем. К тому, стоит ли прямо сегодня дать соответствующим людям задание вооружиться и устроить весёлую игру «кто принесёт больше голов Университетской гэбни». К Врате, которая так ждала своего принца, что её было почти жалко. К портовому шаману.

Гошка невольно сделал паузу в энергичном пережёвывании. Он только сейчас понял, что отчётливо знает: действие его старого доброго глюка-кошмара разворачивалось в Порту.

А откуда, собственно, знает?

Понятно, что таблетки жрал там, так что это типа ассоциация по смежности. Но не только, есть что-то ещё.

Запах крови, прибитые гвоздями к потолку венки твири, сумрачный серый свет на дощатых стенах и чуть пробивающиеся через грань слышимости звуки —

Шум Порта.

Шум Порта ни с чем нельзя перепутать: каждый раз, когда отправляется или приходит корабль, звучат оповестительные сигналы. Часто. Каждые минут пять. Гошка не раз спрашивал у Враты, как тут вообще можно жить — спать, например. Она только пожимала плечами: привыкаешь.

Свои роскошные глюки Гошка ловил у неё дома, прямо на полу, так что неудивительно, что портовые звуки туда ворвались, верно?

Неверно. То есть верно, но непродуктивно. Вооружившись Фрайдом, можно вообще всё на свете объяснить — толку-то в этом?

Лучше не пытаться понять, почему ему могло примерещиться то или это, а просто вспомнить в деталях. Где-то там может быть ответ.

Где-то там должен быть ответ.

— У меня нет в-возможности уз-з-знать в-всё об университет-тских ф-финансах, но я сп-п-просил Юра К-карловича…

Гошка чуть не засветил Шухеру промеж глаз — хера ли он лезет со своими откровениями? Сдержался, помычал что-то в духе того, чтобы продолжал.

…Он лежит на столе в некоем деревянном помещении вроде сарая или склада. Стол невысокий, ниже, чем по пояс. Есть на нём одежда или нет — непонятно, потому что тело не ощущается, его как будто нет, и из всех мышц работают только мимические. Сильно пахнет травой и всяческой мясной гнилью. Как Гошка туда попал, он не знает, в памяти чёрная яма, и до неё — хихиканье с Вратой над какими-то экзотическими таблетками, которые ей перепали почти случайно. Таблетками, которые они на двоих сожрали.

— Я н-не знаю, к-как т-так вышло, чт-т-то Унив-верситет п-позволяет себе п-подобные т-т-траты… у нас нет д-денег. П-почти с-совсем нет.

В поле зрения появляется шаман, пристаёт со своими набившими уже оскомину историями о том, что Гошка умер и разбирается теперь с Загробной гэбней, ха. Шаман — мужчина, среднего (насколько можно оценить со стола) роста, комплекции скорее худощавой, хотя не очень. Лохматые волосы набиты травой, вроде светлые, но Гошка-то знает цену цвету волос. Полуголый, всё тело разрисовано линиями — краска это, кровь или татуировки, в полутьме не поймёшь. На шамане наплечник из травы, травяная же юбка. И лицо — нарисованные (вытатуированные?) дополнительные глаза искажают черты, но оно всё же отдалённо знакомое, как у человека, которого Гошка видел очень давно или только на фотокарточке.

Декан юрфака и гошковский батюшка остаются под подозрением, значит.

— Г-госуд-дарственное финансирование Унив-верситета давно п-потрачено на чуму… з-закупали к-капельницы, к-койки — в об-бщем, в-вам неинтересно. Всё п-потрачено, до к-конца года — учеб-бного, т-то есть д-до июня. И д-дополнительных с-средств никаких — п-по крайней мере, я не уз-знал.

Шаман рассказывает свои байки про смерть, трясёт перед мордой Гошки каким-то мясом — хер разберёт, что это. Гошка не верит, что умер, они препираются, потом шаман пропадает из поля зрения. Возвращается с глазными яблоками в руке. Сдавливает их в ладони. У Гошки колет в районе сердца, потом пропадает зрение. Через пару-тройку секунд, наверное.

Шаман сдавливает глазные яблоки в ладони — укол в сердце — пропадает зрение — но за секунду до этого — самым краем глаза — он видит —

— Ед-динственное, чт-то может в-вас заинт-тересовать… Юр К-карлович к-как-то очень б-б-быстро в-выбил несколько г-грантов — г-государственных с-субсидий на ис-с-след-дования. Д-думаю, он с-собирается нап-править эти деньги в П-порт. Это малая часть д-долга, и ф-физическ-ки их п-пока нет, т-так чт-то…

У Гошки не фото-память, он мог придумать это прямо сейчас, воспоминания ненадёжны, но — это всё херовы отговорки.

Он отчётливо знает, что за секунду до того, как шаман сжал глазные яблоки в руке и свет померк, где-то на периферии его зрения мелькнула смутная тень.

Человеческая рука.

Человеческая рука со шприцом.

Ничем не разрисованная.

Он не вспомнил этого сразу, потому что по помещению носилось слишком много неверных теней, потому что его слишком забавляли прыжки шамана и орнаменты из травы на потолке.

Орнаменты, прибитые гвоздями.

В небольшом дощатом помещении в Порту.

Он же сам, добровольно сожрал эту ёбаную таблетку.

— Я г-готов ск-казать в-вам, к-как т-только деньги от г-грантов появ-вятся в Университ-тете. Это б-будет на днях. П-пожалуйста, в-вы же с-согласитесь п-повременить с оп-платой п-пару дней?

Гошка ожидал, что перевернёт этот херов стол вместе с кастрюлей из-под сосисок, что заорёт, накинется на Шухера — но не смог, только увидел отчуждённо, как затряслись его руки.

Он уже подумывал грешным делом, не могла ли Врата его тогда чем-нибудь сложносочинённым накормить, чтобы он в бреду сболтнул лишнего, но быстро решил, что не могла. Гошка не держал Врату под колпаком (вот ещё), но послеживал за ней мимоходом — она с университетскими точно не снюхивалась. Да и сыворотки правды в природе, к счастью, не водится.

Но что если Врату попросили накормить его снотворным — просто так, под любым предлогом?

Что если она сама не знала?

Накормить снотворным, унести на случайный склад, обколоть какой-нибудь херью, вызывающей паралич ниже шеи, обвешать стены травой и разыграть весь этот спектакль, без сучка и задоринки. Шаман, блядь. Загробная гэбня, блядь. Все умерли, блядь.

Мешок травы (уж этого добра в Порту найдётся), пара свиных туш, нехилый набор медицинских препаратов и один хороший актёр.

И он, Гошка, всё сдал.

Он сам рассказал им про чуму.

Гошка чувствовал, что трясётся, что его руки невольно сжимаются в кулаки, а Шухер перед глазами размывается в русоватое пятно.

Он мог додумать про руку, вколовшую ему в сердце некую поебень, от которой пропало зрение, но это неважно, это отмазка — ответ всё равно уже стал понятен, он лежал на поверхности, он всё объяснял, он был до отвращения простым.

«Говори быстрее, вспоминай, а то застрянешь на всю вечность — а мне охота разве с тобой маяться».

«А что говорить, что вспоминать? Мы не сделали ничего. Собирались — не успели. Надо было навести порядок, а воевать запрещено — вот мы и придумали, как всех перехитрить. Болезнь, отрава — это не так и страшно, если лекарство заранее припасти. Кому-то придётся, конечно, немного помучиться — но это ничего, мелочь, мы успеем всех вылечить. Нам только и надо — припугнуть малость. Самую толику — разве больше одного дома потребно? Показать, что бывает, когда не за своё дело берутся».

Всё это время Гошке казалось, что шаман с самого начала знал про чуму, про ссору с Университетом, и только сейчас он вдруг понял — нет, не знал. Шаман спрашивал вокруг да около, как сам Гошка сегодня утром у Шухера, ничего конкретного, а в ответ получил —

«Это просто наглядная демонстрация. Настоящая, конечно, в ненастоящую кто поверит. Всё путём, смертельная болезнь. Только от неё никто не умрёт».

Гошка сам ему всё выложил. Всё, весь план. Повёлся на спектакль, осмелел в глюке. Шаману нужно было только внимательно слушать ответы, корректировать свои вопросы — и задавать их таким тоном, как будто он всё уже давно знает.

Но он не знал.

Никто не знал.

Пока Гошка не повёлся, не выложил всё подчистую.

Его наебали и поимели во все дыры. Он думал о Фрайде, он думал о сложных наркотиках (Андрей всякое рассказывал, Андрей интересуется научным прогрессом), он думал, что где-то среди младших служащих Бедроградской гэбни всё-таки сидит догадливая крыса, он думал, что заразился впечатлительностью от завкафа, а на самом деле всё было элементарно, односложно, на уровне отрядского утренника.

Шаман не был фрайдистским сном, шаман не был наркотическим глюком.

Шаман просто был талантливым человеком, мастерски проведшим допрос в нетривиальной форме.

— В-вы в п-порядке? В-всего п-пару дней — я ничего не могу п-п-под-делать, в Университ-тете нет денег с-сейчас, нет с-совсем! Я могу п-продать в-вещи, я от-тыщу…

И тогда Гошка всё-таки перевернул стол. Кажется, что-то проорав. Несколько раз пнул оттопырившуюся ножку, потом она хрустнула и отломилась; бешено посмотрел в сторону Шухера — тот забился в угол, что-то мыча.

Гошка даже не сразу сумел снова понять, где он находится и о чём идёт речь. Кажется, он сам здесь занимался проведением допроса в нетривиальной форме — не очень-то мастерским, судя по тому, что лицо Шухера было угрожающе-красным, с белым треугольником вокруг губ, и по размерам катящихся с него капель пота.

— Всё путём, дядя, — кое-как проговорил Гошка, — расквитаемся. Нет башлей — нет делей, но я тебе вот что скажу: накопал я следов, и они мне не нравятся. Разбирайся со своими бедами сам, дядя, не маленький. А чтоб ты не дёргался, вот тебе предсказание, в Порту их любят делать: завтра узнаешь, где дочка твоя. Дмитрий Борстен тебе расскажет. А не он — так гэбня. Жопой клянусь.

Он не стал слушать шухеровского недоумённого лепета, скатился кое-как по лестнице, но даже сырой уличный воздух не прочистил мозги до конца. Мозги перетрудились, перегрелись и лопнули, они привыкли к многолетнему строительству в канализации и сложным бюрократическим планам, в них не влезала одна простая мысль.

Это он, Гошка, подставил своих.

Это он, Гошка, сдал чуму Университету.

Именно поэтому ему не найти крысу среди других.

Именно поэтому он столько ломал голову над тем, с какого же хера университетские решили, что травить собираются только дом Ройша. «Самую толику — разве больше одного дома потребно?» — то ли и правда чего-то в голове перемешалось (когда-то совсем давно был такой план), то ли почему-то Гошка рассказал кусок легенды вместо куска настоящего плана — решил подшутить над шаманом. Они повелись, теперь они импровизируют.

Они знали заранее, потому что он им рассказал.

Картинка складывалась.

Пробежав добрый квартал в неведомом направлении, Гошка перешёл на быстрый шаг. Какая-то белая птица резво вспорхнула из-под ног, расхлопалась крыльями.

С каких херов тут быть птице? Глаза сегодня, после сна в линзах-то, не лучше мозгов.

Не лучше мозгов всё это время.

Он же сам приказал своей гэбне — мы не подозреваем друг друга. «Я не сдавал наши планы, и никто из вас не сдавал».

Но он же тогда не знал, он не помнил, не догадался, не подумал вовремя.

Вот только это никого не ебёт.

Все головы гэбни люди, все люди совершают ошибки, вся вина делится на четыре. Вся, да не вся; можно простить того, кто сдал склады с вирусом фалангам, укоротив план и ускорив события.

Нельзя простить того, кто сдал сам план главным врагам.

Это всё — вопрос меры и степени.

Собственные ошибки всегда потом прилетают в рыло — и дальше люди делятся только на тех, кто готов признать и искупить, и тех, кто позорно поджимает хвост.

Цитата из самого себя дневного покроя немного отрезвила; Гошка накопал в кармане самокрутку (для антуража, так-то он предпочитал человеческие сигареты), глубоко затянулся (с зажигалки, не со спички — тоже для антуража, чтобы не забывать, что на этот вечер он не голова Бедроградской гэбни) и даже почти почувствовал вкус дыма.

Ещё немного побегает — и очухается как миленький.

Нет, не все ошибки можно просто признать, принять и простить. Не все даже можно искупить. Но это не означает, что Гошка не знает, что делать.

Он притормозил, стянул с головы бандану, ещё раз глубоко затянулся и выпустил струю дыма вертикально вверх.

Ему не нужны никакие оправдания и никакие аргументы. Его наебали — и он будет мстить, даже если это означает разобрать здание Университета по кирпичу.

Внутренний голос, такой миленький, трогательный и разумный, напомнил, что в прошлый раз, когда Гошка сам, один, без гэбни принимал решения, девка оказалась завербованной и вышло не очень хорошо.

Ну и где теперь эта девка?

Вот и Гошка думает — шёл бы ты нахер, внутренний голос.

Ему не нужны никакие оправдания и никакие аргументы.

Низкое бедроградское небо было сплошь обложено тяжёлыми тучами, но тучи тоже могли идти нахер.

Гошка невольно улыбнулся.

По крайней мере, перед ним больше не стоял вопрос о том, стоит ли посылать на головы Университетской гэбни очень злых людей с оружием.

— Не стрелять, — произнёс Виктор Дарьевич негромко, но его люди услышали и подчинились. — Опустить оружие. Пока что это неуместно.

Дула послушно уставились в пол.

Виктор Дарьевич почувствовал себя глупо и очень хорошо одновременно. Гулкие своды заброшенного здания грозным эхом повторяли его размеренные шаги.