Крошечная горная провинция — в большой беде. Молодой князь Манасэ, погруженный в изысканные развлечения, устранился от тягот правления, переложив их на продажного и глупого судью.
Лесами и дорогами безраздельно правят разбойники из шайки жестокого Куэмона.
Обитатели селений шепотом пересказывают друг другу слухи об ужасном всаднике-демоне, блуждающем по окрестностям.
А на перекрестке трех дорог снова и снова находят тела людей, убитых стрелой в спину.
Кто стоит за этими преступлениями?
Чего добивается таинственный убийца?
Князь Манасэ и судья готовы казнить первого попавшегося под руку.
И лишь один человек заинтересован в том, чтобы найти настоящего преступника и покарать его, — странствующий ронин и непревзойденный мастер меча Мацуяма Кадзэ.
Идея создания этой трилогии пришла ко мне при довольно необычных обстоятельствах. Представьте себе: я сидел в крестьянском домике XVII века — одной из достопримечательностей парка Санкэй-эн в Иокогаме. И вот прихлебываю я там исходящий паром зеленый чай из старинной чашки, любуюсь на деревянный пол, до хрустального блеска вылощенный тысячами босых ног, что ходили по нему столетиями. И приходит мне внезапно в голову странная мысль — надо же, сколько романов о японском Средневековье уже написано, а в каждом из них люди, жившие в таких вот сельских домах, — не более чем массовка в какой-нибудь суровой драме, — вроде, скажем, борьбы за титул сёгуна! А ведь и у крестьян былых эпох, верно, нашлось бы о чем порассказать… И тогда я решил стать голосом этих бедных людей и рассказать в своих произведениях хоть жалкую часть тех историй, которые должны бы были поведать нам они сами.
Итак… Актеров, значит, я выбрал первыми. Далее надлежало избрать время действия. Тут я не сильно и колебался: конечно, 1603-й! Для большинства японцев этот год — все равно что 1776-й для американцев. Именно в 1603 году Токугава Иэясу провозгласил себя сёгуном Японии и на многие столетия изменил японскую историю. Судите сами — в дальнейшие 250 лет жесткая и сильная власть сёгуната Токугава контролировала в Стране восходящего солнца не только политику и общественный порядок, но даже культуру! Об этом периоде японской истории написано бесчисленное количество книг — художественных и научных. Но меня, в чисто творческом смысле, интересовал всего лишь крошечный отрезочек эпохи Токугава — краткое время, когда весь японский народ испуганно замер в ожидании неминуемых грядущих перемен, события нарастали молниеносно, а сёгунат Токугава еще не подмял под себя жизнь японцев едва не в каждом ее проявлении.
Зачем я вообще засел за эту трилогию? Да просто затем, чтобы развлечь читателей. И все равно в процессе ее написания я приложил максимум усилий, дабы со всей возможной аккуратностью воссоздать исторические и бытовые реалии Японии 1603 года. В сюжетном отношении, разумеется, я полностью дал волю собственной фантазии — а как еще прикажете писать художественные произведения?
Отдельное замечание — насчет речи персонажей в этой трилогии. Нормальная манера изъясняться японцев XVII столетия, несомненно, показалась бы современному европейскому читателю вычурной и странной, так что я счел за лучшее стилизовать язык, которым изъясняются мои герои, под старину, но не совсем буквально. Даже сами японцы считают, кстати говоря, что старинная манера изъясняться, изящная и богато интонированная, прелестно воспринимается на слух, но при письме выглядит довольно утомительно. Поэтому я и предпочел просто ограничиться некоторой стилизацией в духе классической сказовой прозы, сочетая ее с современной манерой построения диалогов.
От души надеюсь, что вышеупомянутые легкие вольности, которые я себе позволил при написании этой трилогии, не переходят в анахронизмы, что оскорбили бы слух и вкус ученых, чьи знания о данном историческом периоде, несомненно, превосходят мои.
В этой книге имена персонажей приведены в японской последовательности, согласно которой первой идет фамилия, а за ней — имя. К примеру, главного героя трилогии зовут Мацуяма Кадзэ. Мацуяма — фамилия, а Кадзэ — имя.
Япония. Шестнадцатый год правления императора Го-Йодзей (1603 г. н. э.)
― Вы готовы умереть?!
Лицо совсем еще юного самурая окаменело от ярости — ни дать ни взять театральная маска. А вот слюна изо рта, когда он врага на бой вызывал, как ни крути, очень даже летела. Прочие трое пассажиров крошечной лодчонки, ошалев от столь воинственного напора, только и смогли, что в пожитки свои жалкие покрепче вцепиться. Четвертый же — тот, на кого вся эта ярость юношеская, строго говоря, и была направлена, — с полной невозмутимостью сидел на корме, рядом с перевозчиком, коий, заметить надобно, когда ссора разгораться стала, даже весло из рук от любопытства выпустил.
— Ну?! Отчего вы не изволите мне отвечать?! Я изучал искусство меча великой школы Ягию! Вызываю вас на поединок!
Широкоплечий, мускулистый самурай, сидевший на корме, молча вытер капельку слюны, брызнувшей изо рта молоденького забияки прямехонько ему на руку, о скромное кимоно, ответом же не озаботился. Другая рука его небрежно лежала на рукояти единственного меча — обычной самурайской катаны в строгих и простых черных ножнах. Старинной воинской прически с выбритым лбом или теменем он не носил, тяжелые темные волосы просто стягивал в хвост на новомодный лад, — в общем, типичный ронин, странствующий по стране в поисках нанимателя, способного предложить хорошую плату.
Незадолго до этого все пятеро собрались на берегу, поджидая перевозчика через бурную реку. Ужас, а не компания — два самурая, юный и постарше, двое крестьян и в придачу один купец. Очень, верно, всем им через поток переправиться надобно было, — а то вряд ли общество друг друга терпеть бы стали. И дело ясное, мальчишку благороднорожденного занесло. Нет чтоб скромно представиться старшему по возрасту самураю, как велит обычай, — он тотчас принялся хвастать, что, дескать, обучался высокому искусству меча не где-нито, а в самой школе Ягию, — да и успехов в обучении достиг немалых. Поначалу — кто ж спорить станет! — и крестьянам, и купцу слушать те байки хвастливые даже интересно было. А почто бы и нет, — выше всего в стране Ямато почитается искусство воинское, а кто мечом лучше всех владеет, тому и честь. Но река широка, бурлива, путь чрез нее — не короток, а паренек все зарывался да зарывался. Орал — мол, он в его-то годы уже знаменитый мастер меча, и требовал от старшего самурая, молчаливого, ровно камень, признать вслух — ни одна школа высокого боевого искусства и сравниться не смеет со славной школой Ягию! Старший самурай слушал и молчал, усмехался только. Не понравилась мальчишке его усмешечка, а молчание — и того больше. Счел, верно, что воин многоопытный над его мастерством посмеивается. И стоит теперь юный самурай в самом центре лодки, лицом побелевшим — к воину постарше, рука так и летает меж рукоятями двух мечей за поясом.
— Отчего, господин, вы не изволите отвечать? Ладно. Тогда приготовьтесь умереть! — кричит уже.
Старший из воинов посмотрел на мальчишку нахрапистого задумчиво. Сошлись у переносья точеные черные брови. Заговорил неспешно, негромко:
— Истинный самурай готов умереть ежесекундно. Но я, изволите видеть, принадлежу к несколько иной школе меча. Как и великий монах-воин Цукахара Бокуден, я следую по пути искусства «Меча, меча не имеющего». Впрочем, мне отчего-то кажется, что искусство этого типа окажется идеальным в бою против такого противника, как вы.
— «Меч, не имеющий меча»?! — Юный самурай аж присел от неожиданности. — Простите, но это ж бессмыслица какая-то! Как может самурай сражаться мечом, меча не имея? Вы издеваетесь, да?! Точно. Издеваетесь. А я издевательств сносить не намерен. Клянусь — сие грязное оскорбление может быть смыто только кровью. Вызываю вас на честный бой!
— Как изволите. — Старший воин невозмутимо повел плечом. Кивком указал в сторону крошечного островка примерно в середине реки: — Слышь, перевозчик? Там остановись. Отличное место для поединка.
Для поединка — не было печали! Перевозчик головой согласно затряс, а лицо так от ужаса и перекосило. Направил, однако, лодку к острову он без слова. Стоял себе, как и надобно, на корме да греб и правил споро единственным раздвоенным веслом, точно рыба — хвостом. Вскоре лодка и верно ткнулась носом о песчаный берег островка. Молоденький самурай птицей спрыгнул с борта, мягко приземлился на песок. Сей же миг рванул из-за пояса свою катану, отбежал на десяток шагов назад и принял классическую боевую стойку — обе руки на рукояти, меч вскинут в позиции «на уровне глаз».
— Прошу вас, я готов! — заорал он второму самураю, чуть замешкавшемуся в лодке. — Извольте делом доказать мне, что при помощи учения вашей странной школы «Меча, меча не имеющего» можно достойно сразиться с воином школы Ягию!
Старший из воинов неторопливо поднялся. Вынул свой меч из-за пояса и протянул ошалевшему лодочнику.
— Подержи, старик, — приказал он коротко. — Для такого боя, по чести, меча мне не надобно.
Перевозчик неловко ухватил катану двумя руками, выпустил весло… Вот-вот бы веслу тому о борт лодки и ударить, но самурай перехватил, положил аккуратно — да не куда-нибудь, а точно близ уключины на корме. Все решили — это чтоб лодочник, значит, мог и на место весло поставить, и дальше погрести…
А воин взял — и оттолкнул веслом лодку от островка.
— Что вы изволите делать?! — возмутился юноша.
— Изволю защищаться при помощи искусства «Меча, меча не имеющего». Если вы прилежно изучали то, чему школа Ягию учит, должны бы понять: нападение в бою есть не больше, чем возможность убить человека. Жажда убийства же блокирует все возможности бойца, а всего прежде — его разум. Глуп ты, мальчик. К чему мне свой меч марать? Побыстрее бы на другую сторону переправиться. А пока отучу-ка я тебя и от наглости, и от привычки на незнакомцев с оружием набрасываться…
Не сплошал перевозчик — отвел скоренько лодку подальше, не дал юному самураю на борт вспрыгнуть!
— Полагаю, — протянул старший воин лениво, — холодная ванна, паренек, — именно то, что тебе надо.
Юноша бросился к нему, увязая в песке.
— И точно, — заметил воин. — Знаешь, когда кобелек беспородный на сучку породистую вскочить пытается, его ведерком воды охлаждают. Вот я и думаю — не поможет ли водичка холодная и щенку кусачему, что ни себя, ни других не жалеет?
Перевозчик глупить не собирался, — лодку, ровно невзначай, относило от островка все быстрее, и когда молоденький самурай добежал до самого краюшка этой узкой полоски земли, до нее и вплавь уже нелегко бы добраться было. У мальчишки со зла и слов недостало. Потрясая мечом, он по лодыжку вбежал в воду… а что поделаешь? Только и смотреть, как лодочка вдаль плывет! А с лодочки той раздается звук, коего каждый воин благородный, больше жизни честь да достоинство самурайские почитающий, пуще смерти боится, — хохот.
Пассажиры смеялись над неудачливым юношей…
В голове у Дзиро-угольщика едва не тысяча мыслей разом крутилась, — но вот о смерти размышлять недосуг ему было. Опаздывал он, крепко опаздывал. Еще малость задержись — и покупатели постоянные, коим жаровни-хибати заместо доброго угля ветками и сучьями растапливать придется, чтоб, значит, чаю к завтраку сварить, скажут угольщику пару ласковых — и ведь правы будут! А что и того хуже — в усадьбу господина тоже уголь привезти надобно, и там припозднившегося Дзиро и выпороть за оплошку могут. Эх, нет у господина к слугам ни терпения, ни понимания. Кое-кто из крестьян гнев высочайший вызвать уже дерзнул… и нет у Дзиро ни малейшего желания судьбу их печальную разделить.
Вокруг него стелился туман. Одевал белым покрывалом острые изломы горных отрогов. Где-то там — вершины да долины, а кто увидит? Едва и различишь, как выступают из тумана черные силуэты сосен и рыже-коричневые — криптомерий. На белом фоне — ни дать ни взять, гигантское письмо каллиграфическое, выведенное кистью какого-то бога. А иероглифы в том письме — изломы ветвей да сучьев, такие темные на серебристо-белой бумаге тумана…
Солнышко над горизонтом уж полчаса как встало, однако лучи его в долину укромную, меж отрогов скрытую, еще не проникли. Рассвет — голубой, дымчатый… и сквозь дымку утреннюю бредет Дзиро-угольщик по узкой горной тропке, ищет дорогу в тумане, полагаясь не на зрение, а на инстинкт да опыт долгий.
На спине у него — громадная плетеная корзина, а в корзине той — угля до самого края. А ремни перекрестные, коими корзина к спине укреплена, саморучно сплетены из трав летних — да еще подвязаны тряпками старыми. Со спины же, от самой корзины, льняная полоса прямо через лоб тянется — ну а чем, скажите, коль не головой, давление великое на спину уравновесить? Доля у угольщика — незавидная. Шел Дзиро, почитай, нагим, кроме, конечно, повязки набедренной из холста домотканого. Впрочем, какая разница, — голый, нет ли? Труд тяжкий, и, хоть в горах утром ранним ветерок свежий до костей и пробирает, по телу его пот ручьями лился. Еще бы не литься — дорога долгая, а поступь — скорая.
Раз-два, раз-два, раз-два… Босые ноги, ровно броней, одетые твердыми мозолями, заработанными за пять десятков лет упорного труда, споро шлепали по грязи горной тропки, — в самый раз к ноше, на плечах Дзиро укрепленной. А дальше — вниз по склону. Тут-то корзина тяжелая за спиной ему помощник, а не враг. Поворот — вправо, а корзину перекинем влево. А после — наоборот… ох, сколько ж годов пробежало, покуда научился зажиточный ныне угольщик принимать силу гор, какова есть, а не бороться с ней! А жизнь-то — она разве чем от гор различается? Дзиро и жизнь, какая есть, приемлет. Японец он или нет, в конце-то концов? Иль не слыхал он в детстве притчу о гибком стебле бамбука, что клонится и выживает в бурю, ломающую стволы вековых сосен? Всякий человек земли Ямато способен понять смысл этой истории…
Размышляет Дзиро этаким манером, а ноги ровно сами бегут. Быстро бегут. Нет, не опоздает он скорее всего в селение!
Эх… а ведь там еще и поговорить надо! Дзиро принялся складывать в уме надлежащие фразы. Тяжко. По природе-то он молчун, каких мало, — и надо ж такому приключиться, что продажа угля в деревушке Судзака обязывает злосчастного торговца заодно и беседы светские с покупателями вести! Неплохо вроде у Дзиро дела идут, — а поди ж ты! Не сподобили его боги болтать. Слова ни на ум, ни на язык не приходят. Кабы можно было без той торговли прожить… Чем хозяйство его плохо? Работаешь себе на поле, и говорить ни с кем не надобно. Право, не сравнить жизнь крестьянина с жизнью торговца…
Да. В поле-то оно — лучше некуда! В три дня слова не скажешь, разве что ругнешься иной раз, когда мотыга больно уж на жесткие комья земли наткнется. А землица — славная, посевы — добрые. Что им нужно? Руки умелые, солнышко ласковое да дожди свежие. Иль их нахваливать, улещивать, словно девчонку-невесту? Смех, право. И так взойдут! Не зря ж всех тварей полевых — что пташек, что кроликов — речь человеческая только пугает. А на полях у Дзиро — хоть богам глянуть! — резвятся, точно дома, а посевов не портят. То туда, то сюда. Прыг-скок, порх-порх! А человек с кроликами да птахами и говорить не моги… Дзиро, кстати, и не пытается. К чему бы? Заговоришь — и не услышишь, как ветер травами играет. Крикнешь — и пение ручейка ближнего заглушишь. Сколько на земле красоты! Тут главное — помалкивать да слушать. А в этом с Дзиро-молчуном сравниться всяко непросто. Ему не с растениями, не со зверьем да птахами — с людьми тяжко.
Тихий он. И по молодости тихим был парнем. Сколько лет прошло, а Дзиро и посейчас дивится, как это ему удалось красавицу Юко в жены заполучить. Хотя и то верно — не много при сватовстве его слов было сказано. Он уж и вовсе язык за зубами держал!
И года не прошло, как батюшка Дзиро скончался, — а уж матушка его, утраты не перенеся, следом за мужем ушла. А Дзиро тогда в самой поре был — и семнадцати не стукнуло. Жених! Вот найти тому жениху невесту и стало главной заботой всех деревенских кумушек. А что? Деревенька не больно богатая! Мужчины с женами в поле, как водится, в единой упряжке пашут. Парню без супружницы никак не прожить, — так уж от веку повелось. Коли сам не присватается — соседки присватают. Ну, будь у Дзиро нормальная семья, сватовство, дело ясное, долгим бы вышло, — а как же, одних смотрин — и тех на месяцы, то одна невеста, то другая, — разжились бы свахи с зажиточного жениха… Только время было тяжкое, не до антимоний каких, — вот и порешили все меж собой замужние, детные женщины, рассевшиеся в доме Дзиро, — якобы чтоб сандалии соломенные плести.
Сели. Размяли охапку соломы. Накрутили жгутов. И принялись споро переплетать жгуты соломенные меж собой. Несколько движений — и готова подошва для сандалии, грубоватая, но прочная. Теперь только завязки в ушки вставить — веревочные ли, тряпичные ли, — и все. На вид обувка, конечно, неказиста, зато удобна на удивление, а уж как прочна-то! Испокон веку повелось — сандалии соломенные все почтенные женщины селения совместно плетут. И мужьям на пользу (сандалии им носить), и деревне на благо. Ибо коли собираются матроны деревенские, чтоб, дескать, сандалии плести, — значит, дело им предстоит обсуждать важное, для всего селения последствия большие имеющее. Оттого и уважают в деревнях горных жен мужних больше, чем мужей их…
— Ну и кто ж, по-вашему, Дзиро нашему подходит? — деловито начала полная старуха, невозмутимо скручивая пук золотистой соломы.
— Много ль девчонок? Из кого выбирать прикажешь? — пожала плечами другая матрона, похудее и помоложе.
Переизбытка невест в селении и впрямь не наблюдалось — все собравшиеся это преотлично знали.
— А бондарева дочка — она чем плоха? — выскочила совсем еще молоденькая бабенка.
Ее кандидатку не поддержал никто.
— Вертихвостка она, бондарева дочка-то! — сказала, ровно отрезала, бабушка-старейшина — старшая и мудрейшая из обитательниц деревни. — Дзиро — парень тихий. Ему без матушки, да упокоится душа ее, и так несладко пришлось. Ежели за женой молодой свекровь вовремя не доглядит — нет, не видать дому мира и покоя. А уж такую девчонку — нет, ее и самой сильной свекрови не обуздать. Все едино — жди от нее беды.
Доселе матушка Юко молчала. А потом вдруг спросила тихонько:
— А моя не подойдет?
Точно молния в очаг ударила! Женщины аж дара речи на миг лишились, затихли, ровно громом пораженные. Замерли над соломенными плетешками ловкие, сноровистые руки. Застыло изумление на лицах, покрытых загаром и испещренных морщинками от многолетней работы в поле, под солнцем и ветром. Да какое изумление, — потрясение, не иначе!
Не красавец Дзиро, да и надел его, хоть и вполне приличный, не самый большой в селении. Прямо-таки поразительно, с чего бы вдруг матушка Юко сама дочку свою ему в жены предложила? Юко ж — красавица редкостная, мало кто из девушек местных с ней сравниться может. Хотя, конечно, не девочка уже, пятнадцать ей, по обычаю местному — почитай, почти старая дева. Слухи ходили — ждет матушка Юко для своей доченьки единственной мужа не из простых. Надеется — ни больше ни меньше! — пристроить красавицу в наложницы, а то и в младшие жены самураю благороднорожденному или и вовсе — князю.
Сельские матроны слюной изошли, доказывая — чересчур умна и красива Юко для Дзиро. Нет, никак не годится! Только и матушку Юко дурой еще никто не звал. Она враз смекнула — парень славный, добрый да работящий. Этакий-то муж на Юко не то что руку поднять не посмеет — до смерти под башмаком у нее бегать станет. А чего еще пожелать? Восемь детей она в этот мир принесла, но Юко — единственная доченька. Младшая. Кровиночка. Любимица!
Следующим утром — Дзиро только-только в поле на работу выйти собирался — в дом его ворвалась толпа женщин и без обиняков поставила перед фактом: в жены ему не кто-нибудь, а Юко-чан предназначена. Ошалевший от этакой новости паренек, еще не отошедший от горя по смерти отца и матушки, с мудростью матрон деревенских и спорить не посмел — только и кивнул робко в знак согласия. Нескольких дней не прошло — и сыграли свадьбу. Не больно шикарную, но и не бедную — вся деревня на ней гуляла, притом достало всем и саке, и блюд из соевой пасты тофу, и даже риса белого с рыбой. Юко, невеста, самолично и стол свадебный накрывала, и подарки для гостей готовила. Каждый ушел с добрыми сашими, завернутыми в широкий лист лопуха. Убрали со стола, и наутро Юко переселилась в дом Дзиро. Отныне стали они законными мужем и женой — эх, побольше б молодым детишек!
Умница умницей, но молчуньей Юко была еще почище Дзиро. Так что пару они составили просто идеальную. Молча, без лишних слов, научились взаимопониманию. Молча познали наслаждение на супружеском ложе. Молча — и отчаянно — полюбили друг друга и сделались верными союзниками. Вот уж воистину — жена и муж, что нитка с иголкой! Оправившись от шока, деревенские матроны гордо задрали носы — как же, столь счастливый брак заключился по их разумению, и кто ж теперь посмеет в мудрости их житейской усомниться? Заставили себя забыть, как фыркали вначале — не жить, дескать, первой красавице селения с недотепой простоватым.
А жили. Как еще жили-то! Уголь у углежогов покупать да в деревне продавать — это ж тоже Юко придумала. Неплохой надел, но деньги лишними не бывают. Не зря люди умницей Юко-сан звали. Пока Дзиро угольщиком не заделался, в деревне Судзака ведь как было? Люди далеко в горы уходили в надежде каких случайных угольщиков встретить да товар сторговать. Женщины у колодца аж в голос рыдали! Тут-то молчунья Юко и поняла — вот они, денежки, только руку протяни. Великих средств в такое дело вкладывать не надобно, а ежели за уголь с односельчан дорого не запрашивать, они с распростертыми объятиями покупать станут. И доход будет, и никто не посмеет сказать — дескать, Дзиро с женой, как разжились, совесть потеряли, последнее с людей тянут.
Сначала Дзиро в ужас пришел. И помыслить не мог, что способен на такую работу. Нет, сил да выносливости, чтоб в горы таскаться да уголь оттуда на себе носить, ему бы хватило, — другое пугало. Как торговать-то?! Ведь торговля углем ничем от любой другой не отличается, — тут же без умолку болтать уметь надо. Вот сами подумайте: идет угольщик по деревне, тащит на себе корзину — и что, молчит? Как же! Кричит он, покрикивает в такт шагам:
— Эй, кому уголек, отличный уголек? Покупай-налетай, хозяюшки! Уголек!
Ладно. В конце концов, и это не так уж страшно, ведь ни к кому конкретно угольщик не обращается. Но дальше — помереть впору. С каждым покупателем говорить приходится! А покупатели кто? Бабы! Выходит такая из дома, в руке — корзинка иль горшок, куда уголь ссыпать, так она что — думаете, возьмет молча, сколь ей надобно, да пойдет себе? Ага. Как же. Ей за свои денежки еще и языком почесать охота!
Деревенская женщина всякого торговца ждет не дождется. С ним даже здоровается по-другому, вежливо да радостно. А все зачем? Поговорить! Единственное, почитай, развлечение за день. Тут не товар посмотреть да купить главное — о новостях расспросить, сплетнями обменяться. А какие там с Дзиро разговоры? Какие сплетни? Да что он о соседях знает, с которыми всю жизнь бок о бок живет? Покупательницы помрут со скуки! Так он прямо Юко и объяснил. А она — нет, и слушать не стала. Долго обучала мужа искусству болтать да сплетничать, сил и времени не пожалела — и ведь научила в конце концов. Так что скоро дело пошло совсем недурно, торговлишка наладилась, в горы же ходить Дзиро и вовсе быстро привык. Теперь ему это уж и вовсе не в тягость. Само собой разумеется. Ну, как дожди весенние, как снега зимние. Как то, что рис сперва сажать надо, а после — убирать. И как то, что никогда не возьмет он второй жены…
Потому как недолго прожила на свете Юко. Родами померла, первенцу жизнь давая, — и сыночек тоже помер, почти сразу. Жизнь в деревне суровая, никто и понять не мог, чего это Дзиро так убивается по жене, которая ему и детишек принести не сумела. А он места себе от горя не находил. В первый и последний раз в жизни в одиночку против односельчан пошел, сколько вынес — а не позволил себе новую жену навязать. Говорят, как бамбук под ветром гнется, так человек перед мнением общественным склоняется… А вот Дзиро-молчун не склонился. И не то чтоб мог он красивыми да длинными фразами объяснить, отчего не дозволяет матронам деревенским даже намекнуть на возможность нового брака, — нет, он и сам-то толком не понимал, что с ним происходит. Одно знал — век будет верен памяти своей Юко. Никому не позволит ее, любимую, заменить.
Вот так вот… А дни бегут, вот уж тридцать лет, коль не поболе, как живет Дзиро — вдовец бобылем. Говорит он ныне с покупательницами совсем не так охотно, как когда Юко жива была, — но торговля идет, берут у него уголек, не одним хозяйством крестьянским пробавляется.
Правда, платят Дзиро чаще всего не деньгами, а рисом, — но и то ладно. На рис тоже много всего полезного выменять можно — хоть материи, хоть утвари, хоть съестного. А то как бы без жены да детишек управляться? Кто, коль не сожительница с дочками, для крестьянина ткет да шьет? Кто, коль не сыновья, в огороде работает? А Дзиро — один на свете. Конечно, понимает он — не будь он единственным угольщиком на все селение, давным-давно рухнула бы его торговлишка, уж больно молчалив. Только никому больше неохота угольщицким делом заниматься. Хлопотное оно, а порой еще и опасное.
Тем утром у Дзиро кошки на сердце скребли: как ни крути, а с каждой из женщин нынче поговорить придется. И не просто поговорить, а еще и выслушать от каждой пару ласковых. Он ведь цену на уголь поднимает.
Вчера поднялся он высоко в горы — уголь покупать у углежога, что там стоит. И в кои веки пожалел, что молчуном родился, — так захотелось высказать подлецу все, что на душе накипело, когда заявил тот — ныне за уголь платить вдвое против прежнего придется. Потому как большую опасность теперь углежоги терпят — а все из-за банды господина Куэмона.
Орать, ясное дело, Дзиро не стал. Просто охнул, перекосился да уставился на углежога с немым укором. Наконец выговорил все ж таки:
— Нет. Слишком дорого. Я у кого другого куплю.
— Купи, друг, коли найдешь, — пожал углежог плечами. — А только нету больше никого. Кинтаро зарубили на прошлой неделе. Я один в этих местах проклятых и остался.
— Как это — зарубили?! — не поверил своим ушам Дзиро.
— А так. Пришли, слышь, вольные молодцы, соли да мисо потребовали, а Кинтаро, я так понимаю, ворчать вздумал. Я когда его в последний раз видел — орал он, дескать, соль у него и так уж почти вышла, а ежели последнее разбойникам отдавать — откуда взять соль да саке, чтоб богу печей приношение сделать, когда уголь жжешь? Дураком родился — дураком и помер. Что — ко мне бандиты не ходят? То того им, то этого! А я даю, не прекословлю. Соли, саке да мисо завсегда купить можно, а жизни новой не купишь.
Углежог развел руками — что, мол, против силы поделаешь?
— Глупо в одиночку против молодцев вольных вставать.
— Эх… Тяжко нынче в наших местах жить стало, — пробормотал Дзиро.
— Что верно, то верно. А кто, я спрашиваю, всему виной? — Углежог посмотрел на Дзиро выразительно, ожидая ответа.
Отвечать Дзиро не стал. Во-первых, охота была впустую языком чесать, — поди, не с покупательницей говорит. А во-вторых, ума он, что ль, лишился — нового даймё ругать? Как умеет, так провинцией и управляет! Что б теперь сделать? Непонятно. Думал Дзиро, думал — ни до чего хорошего не додумался. Только и смог, что протянуть углежогу кожаную флягу отменной деревенской самогонки.
— Вот, — выговорил. — Держи, друг.
Надо же, только что переговоры деловые вели, а тут — нате вам, подарочек дружеский! Подивиться бы углежогу, но — нет. Сложная душа у японского человека, тяжко и помыслить, в каких переплетениях симпатии да торговли он дела ведет. Разговор — взятка — товар… надо ж, и Дзиро в искусстве этом понаторел. А что неловок еще, — ну, подучится!
— Вот благодарствую, — ухмыльнулся углежог. — Слышь-ка, друг, — я ж не зверь! Понимаю преотлично: нет у тебя с собой деньжат, чтоб, значит, по новой цене мне заплатить. А чего ж? В долг отдам. Сам по новой цене продаю, все понимаю. Ничего, в следующий раз вернешь. Ишь, засмущался… Брось. Сядь к огоньку. Погрейся. Выпить желаешь? От самой деревни шел… промерз небось до костей!
Коль приглашают, отчего б и не присесть? Всю ночь пил Дзиро-угольщик с углежогом. Хорошее было саке — крепкое, сладкое, и ничего даже, что в нем порой зернышки риса плавали. Отменная самогонка, чистейшая! Углежог, осатаневший с одиночества в горах, с каторжной работы рубить, колоть да жечь деревья, компании и не ждал, а как обрел, чуть с ума от радости не сошел. Какой с Дзиро собеседник? Боги великие! То хрюкнет, то хмыкнет, то с усилием два слова вставит. Но углежогу и то в радость. Ибо каждый из рожденных в земле Ямато знает: говорит человек, как умеет. Главное, чтоб душу в разговор вкладывал. Слова? Да черта ль в тех словах! Углежог вполне себе понимал: всякий жест, всякий вздох угольщика значит не меньше, чем фраза, вслух высказанная. А чем больше саке выпито было, тем симпатичнее ему Дзиро становился…
В общем, хорошо посидели. Оттого-то и проснулся Дзиро следующим утром позже, чем собирался. То есть, конечно, не рассвело еще, но все едино — возвращаться в селение Дзиро приходилось спешно. Небо — темное, звезды привычно бредут своим высоким путем. Когда Дзиро влез на гору Фукуто — не удержался, посмотрел на «Небесных влюбленных»[1] — эх, как уже близки друг к другу! Скоро свидятся наконец, — а там и праздник, день наступления осени. Но пока осенью и не пахнет, тепло, что в разгар лета!
Дзиро торопливо взвалил на спину корзину с углем. Сунул неловко в руки углежогу деньги — сколь с собой принес. И побежал бегом. Вот уже и тропинка, что к перекрестку ведет, а уж от перекрестка — рукой подать до деревни. В голове все одно крутится: ну как же ему, несчастному, покупательницам объяснять, с чего это цены на товар вдруг до небес взлетели?! Нет. Не умеет он говорить красиво да складно, — убивайте, не умеет! А тут ведь речь цельную произносить придется, — нет, так и побить могут… Уж солнце взошло, растопило едва не весь туман, что на дне долины укрывался, осветило приникший к земле горный клевер хаги, — а Дзиро все шел да думал: что ж в деревне сказать?
Объяснить внятно, с чего бы это он так цены на уголь поднимает, не получалось никак. До того Дзиро задумался — и тело-то человеческое на перекрестке не враз заметил. Вот как натолкнулся на него в бледном тумане утреннем, так и понял, что судьба привела увидеть…
Лежало тело прямо посередь перекрестка, на котором четыре дороги сходятся. Одна к востоку ведет, к селению Судзака, где Дзиро обитает. Вторая — к северу, за границу провинции, в соседние земли Удзен и дальше, вниз, к приречью. Третья — к югу, в деревню Хигаши, а оттуда — в провинцию Рикудзен. А последняя дорога — та, по которой Дзиро сейчас спускался. В горы она бежит — аж до самого пика Фукуто.
Взглянул Дзиро — мужчина. Лет тридцати, может, чуть постарше. Кимоно на нем коричневое, а штаны — хакама — серые. Скромная, приличная одежда странника, собравшегося в долгий путь. Ноги раскинуты, одна сандалия пропала. Вторая осталась, видно, покрепче к щиколотке крепилась. Обычная сандалия, соломенная, и грубой веревкой подвязана. Может, паломник, что на богомолье шел?
Волосы в простой низкий пучок увязаны — купеческая прическа. Лицо навеки исказила гримаса боли. А глаза закрыты, словно не хотел человек на мрак смертный смотреть, как ребенок, что, тьмы боясь, покрепче зажмуривается.
А в спине стрела торчит. Из раны струйка крови бежит, стекает по плечу на землю, прямо под голову убитому. Хорошая стрела, дорогая. Древко у нее прямое, темного, отлично отполированного дерева, а оперение — серое, тщательно и красиво подогнанное.
Ну мертвец — и что теперь? Мало ль Дзиро на своем веку мертвецов видал! И по правде говоря, многие из них скверную смерть приняли. А дивно ль? В земле японской триста лет войны междоусобные шли, не стихая. Клан с кланом насмерть резались. До сих пор еще отголоски тех войн отдаются. Ничего, стало быть, странного. Но все же взять да наткнуться, этак запросто, на человека убитого! Испугался Дзиро.
Остановился, ровно вкопанный, на полушаге. Тяжеленная корзина с углем в спину и плечи впилась. Потянулся к ней — совершенно машинально. Снял лямки с плеч, тряпицу льняную — со лба. Опустил корзину наземь. Осторожно склонился над телом. Так и этак прислушался — может, дышит еще незнакомец-то? Встал на колени. Потыкал лежавшего пальцем. Позвал, покричал — вдруг откликнется? Нет. Не отозвался. Коснулся ладонью щеки человека — а она уж холодная, словно камень.
Да. Не повезло нынче Дзиро. Мало, что в деревню опаздывает, что там еще по поводу цен новых объясняться придется, — так еще и труп нашел. Беда одна не приходит. Хотя… ныне в провинции у них такое творится — живешь, как на поле бранном. Не удивишься, коли завтра на задах деревни убитые валяться станут!
Теперь главное — что? Решить, что с телом найденным делать. Может, ну его вообще? Прошел мимо — и забыл, вернется себе домой, ровно ничего не видал. Да, а ну как кто еще через перекресток пойдет и труп обнаружит? Еще и припутают его к убийству, случалось подобное, слышал…
Нет. Надобно самому пойти и сообщить, куда следует. Тут, правда, с господином судьей Нагато объясняться придется, а уж тот крови из человека попить умеет. Орать станет, оскорблять… гляди, еще и в морду даст, чисто из принципа. С господина судьи, сукина сына, станется, — накатит на него настроение, а ты терпи. Дзиро тяжело вздохнул. Ох ты ж, горе какое!..
Внезапно за спиной шорох послышался. Шел кто-то по той дороге, что в провинцию Удзен тянется. Он обернулся. Из-за поворота показался человек. Он все приближался и приближался, а Дзиро смотрел. Хакама и кимоно — серые, тоже, как и у убитого, дорожные. Только вот в отличие от покойника был пришелец явно из благородных. Самурай, значит. На плече он небрежно, придерживая одной рукой за рукоять, нес катану в черных ножнах, и отражался свет солнечный от тех простых лаковых ножен, ровно от зеркала. Дзиро на оружие самурайское уставился, как завороженный, — глаз отвести не мог.
Увидел самурай незнакомый Дзиро. Брови темные — красивые, как тушью прорисованные — сошлись сердито у переносья.
— Что за?.. — спросил резко, ускоряя шаг.
У угольщика на миг мелькнула мысль — эх, корзинку бы захватить! Только не до корзины ему было. Поднялся на ноги. Указал растерянно на тело, на земле лежавшее. А потом ноги в руки — и бегом по тропе, прямиком в деревню, да так, что только ветер в ушах свистел! Ни разу назад не оглянулся…
Самурай подошел к убитому. Остановился. Несколько минут спокойно оглядывал тело, а потом голову поднял и уставился задумчиво в ту сторону, в которую перепуганный Дзиро только что побежал.
Ох и шествие было — точь-в-точь смешные картинки с подписями, что на рынке продают. Весьма воинственная процессия…
Во главе — сельский староста Ичиро. Живой скелет, обтянутый сухой желтоватой кожей. В тощей руке — нагината, тяжелая старинная алебарда, у коей к ратовищу крепится лезвие столь длинное и широкое, что мечу впору. И держал ее староста неумело, робко, ровно та нагината с неба свалилась, а он столь странный предмет в первый раз в жизни видит. А одежку Ичиро по жаркой погоде составляли лишь повязка набедренная да кожаный нарукавник, долженствующий, как видно, доспехи изображать. На лбу же красовалась пластина металлическая, кой-как подвязанная кожаными шнурами. Да уж. Отличный шлем. Великим мастером меча надобно быть, чтоб по этой пластине попасть, — да и то очень хорошо удар придется нацеливать.
За Ичиро горделиво выступал благородный господин Нагато Такамасу, — верховный судья провинции. Толстый, как боров, пояс под самые подмышки подвязан, рукава и полы безвкусного голубого кимоно топорщатся, что плавники рыбьи. Шаг сделает — брюхо огромное так и затрясется! Считал, видать, господин Нагато — в нынешние голодные годы чем человек толще, тем, стало быть, богаче да благополучнее…
За Нагато следом — двое стражников. У одного копье — хоть и старенькое, да зато с металлическим наконечником, а у другого — и вовсе просто жердина бамбуковая с заостренным концом. На нем, правда, нагрудник кольчужный был, малость проржавевший, хоть какая защита, а товарищ его и вовсе в одной набедренной повязке тащился.
В хвосте же процессии уныло плелся Дзиро. По правде, коли он труп нашел, так ему бы к месту убийства власти и вести, — только кто позволит простому угольщику впереди высокопоставленных особ идти? Поставили беднягу позади всех. И теперь всякий раз, как Нагато спрашивал что-нибудь — ну, например, далеко ли еще до тела, — слова судьи сначала первый стражник второму передавал, а уж после второй — Дзиро. Молчал Дзиро, терпел, но про себя думал: неужто ж все военные люди такие дураки? Ведь этак не разговор — фарс балаганный получается!
— Так далеко ли еще до трупа? — вопросил господин Нагато.
— До трупа-то сколь еще тащиться? — переспросил первый стражник.
— До чего тащиться? — вытаращился второй, туговатый на ухо.
— До трупа, осел ты тупоголовый!
— Благородный господин судья Нагато чегой-то у тебя спрашивают, — обернулся второй стражник к Дзиро.
Дзиро, всех сложных перипетий этого разговора по цепочке не уловивший, торопливо вскинулся:
— Здесь он я! Чего изволите?
— Труп где?
— Где ж ему быть, на перекрестке, — отвечал Дзиро растерянно. Странно все же, — господин Нагато враз позабыл первое, что угольщик, пав ему в ноги, криком прокричал, как до деревни добрался!
— На перекрестке он, — буркнул второй стражник.
— Кто на перекрестке?! — ошалел первый.
— Да труп же, труп, осел ты тупоголовый! — с удовольствием передразнил второй приятеля.
Первый стражник через плечо послал второму взор, пылающий праведным гневом. Потом, подбежав поближе к Нагато, завопил:
— На перекрестке труп, благородный господин судья…
— Без вас знаю, что на перекрестке, — фыркнул Нагато с раздражением. — Вы спросите угольщика, далеко ли еще идти.
— Далеко ли идти до трупа, что на перекрестке лежит? — крикнул первый стражник.
— Далеко ль труп от перекрестка лежит? — спросил у Дзиро второй.
— Да какое далеко, — простонал угольщик, — прямо на перекрестке и лежит!
— Слышь, вправо от перекрестка! — прокричал второй стражник первому.
— Нам от перекрестка направо надо свернуть, благородный господин, — разъяснил стражник судье.
— Направо? — изумился Нагато. — Вот ведь странно… Мне угольщик вроде бы докладывал, что тело лежит на самом перекрестке. Спросите — далеко ли идти направо?
— От перекрестка — далеко ль вправо?
— Куда вправо?
— С чего бы это — вправо? — вопросил бедный Дзиро. — Что там — направо?
— Труп, болван ты деревенский!
— Чего это к трупу направо? Он на самом перекрестке лежит!
— Нет — не направо.
— Благородный господин судья… Угольщик сказал — тело не направо от перекрестка. Верно, нам налево идти. Вы, верно, не понимаете: крестьяне эти — идиоты. Они ж левой стороны от правой не отличают!
— Стало быть, угольщик нашел тело налево от перекрестка? — вытаращил глаза Нагато. — Странно… Точно помню — он клялся, что увидел убитого прямо на перекрестке!
Примерно в таком роде разговор и происходил, и длился бы балаган этот до следующего рассвета, но, по счастью, процессия свернула-таки на перекресток, где староста Ичиро едва не носом уперся в лежащее на скрещенье дорог тело. Сначала Ичиро передернулся, потом выставил древнюю нагинату на изготовку — решил, верно, что мертвец вот-вот восстанет от вечного сна да и нападет на деревенских стражников по всем правилам воинского искусства.
Результатом столь смелого порыва явилось то, что древко нагинаты Ичиро уперлось прямехонько в пузо господина судьи. Тот от неожиданности тоже встал, словно окаменелый. А за ним, разумеется, застыла и вся импровизированная свита. Сначала — первый стражник, справедливо решивший, что тыкать острием копья в зад благородному господину судье — оно как-то некультурно выйдет. Увы, второй стражник в скорости реакции товарищу крепко уступал. Он остановиться не поспел и со всего маху врезался в спину первому. Первый — вот беда! — тоже не удержался. Повалился все-таки на Нагато. Коротко говоря, целая пирамида тел на дороге образовалась. А господин судья — у нее в основании.
Выбравшись из-под двух барахтающихся тел, Нагато ухитрился — не без труда — принять горделивую позу. Заорал гневно:
— Кретины! Недоумки! Что вы творите?!
Стражники повскакивали на ноги. Первый немедленно пал на колени, ткнулся лбом в землю в глубочайшем поклоне:
— Благородный господин судья! Помилосердствуйте, простите, пощадите! Ни в чем я не повинен! Виною всему — этот осел тугоухий, что за мной шел! Он на меня натолкнулся! Его казните!!!
Дзиро в самом конце потрясающего шествия плелся, — стало быть, не упал. Глядя во все глаза, давил в горле неуместный смешок. Ишь ты — вон оно как происходит на свете, хошь ты судья, хошь стражник.
Нагато повелительным жестом указал на тело. Рявкнул сурово:
— Чего уселись, как муравьи на куче?! Болваны! Ничтожества! Вставайте — и расследуйте, какую смерть принял этот несчастный!
— Слушаюсь, благородный господин! — С этими словами первый стражник встал на ноги. Рысью припустил к телу.
Напарник, разумеется, последовал за ним и как-то исхитрился вновь оступиться и повалиться точно лицом вперед. Первый стражник честно удержался на ногах, но стоило ему склониться над телом, и второй незамедлительно наступил на развязавшийся шнурок сандалии. Тут уж оба кувырком полетели, увлекая за собой не только труп, но и оказавшуюся как назло рядом корзину Дзиро, до краев полную угля. Стражники, труп и корзина покатились по земле клубком, из коего то руки и ноги торчали, то куски угля вылетали. А первый стражник, осатаневший уже от тупости и неловкости второго, еще и норовил его прямо в полете ногой в физиономию пнуть!
Подбежали Ичиро и господин Нагато. Принялись разнимать дерущихся стражников. И тут вдруг рядом кто-то рассмеялся. Верно, столь искреннего, веселого хохота горы здешние уж много веков не слышали!
Дзиро глаза поднял и увидел: прямо над головой у него сидит, выше по склону холма, давнишний самурай. Не ушел, стало быть…
Сиденьем своим незнакомый воин избрал толстую, почти до земли свисавшую ветку старой, исхлестанной ветрами сосны. Нависала, значит, ветка над дорогой, а самурай на ней расселся. В позе лотоса. Удобно, ровно на подушках у себя дома. Меч у него на коленях лежал, а в руках держал он кинжал и кусок дерева. Развеселился, верно, увиденным, — вон, даже деревяшку в складки хакама себе уже уронил, а свободной рукой за ветку держится — боится, что с ветки упадет.
Нагато взор поднял. Увидел и склон холма, и сосну, и самурая.
— Отчего вы изволите смеяться, господин? — спросил весьма сурово.
Незнакомый воин так застонал от хохота — чуть с ветки кувырком не полетел. Нагато, ожидавший сколь-нибудь цивильного ответа, озверел по-настоящему.
— Что происходит? Что?! — заорал в голос.
Незнакомец еще пару раз фыркнул и затих. Пожал плечами. Ухмыльнулся. Нехорошо ухмыльнулся, нагло. Посмотрел сверху вниз на возмущенного судью. Заговорил неторопливо:
— Обезьяны в снегу катаются — на редкость забавное зрелище…
— При чем тут обезьяны?! — начал было судья. И тут до него дошло. — Как вы смеете оскорблять местные власти?! Мы вам не обезьяны!
— Простите великодушно. Однако если люди ведут себя подобно обезьянам, тот, кто наблюдает со стороны, поневоле задастся вопросом — люди перед ним или обезьяны?
Господин судья побагровел лицом. Пнул с неистовой злобой в спину кого-то из стражников, все еще катавшихся по земле с телом убитого.
— Встать! Арестуйте этого человека! — заревел он.
Пара минут стражникам потребовалась, чтоб только на ноги подняться. Еще минут пять, чтоб оружие свое найти и ухватить, как положено. А потом они посмотрели вверх — на сосну, на сидевшего на ветке самурая… Переглянулись… Подстрекаемые воплями Нагато, с некоторой робостью сделали все же шажок-два вверх по холму, в сторону самурая на дереве. Потом — еще и еще шаг…
Карабкались по склону, надо заметить, они с самым невоинственным видом, какой только вообразить можно. Копья свои использовали не как оружие, а как посохи. К тому же ни один и думать не желал идти впереди товарища, а на самурая они таращились весьма испуганно. Когда они оказались примерно на полпути к дереву, воин невозмутимо поставил на ветку свою деревяшку. Маленький кинжал — когатану — вложил в предназначенное для него углубление в ножнах меча. Спустил ноги с ветки. Легко, как кошка, спрыгнул наземь. Засунул меч за пояс. Все это — так быстро, плавно и спокойно, что Дзиро, глядя, только диву давался. От стражников, плетущихся по холму, действия незнакомца тоже не укрылись. Стоило самураю на землю опуститься, как они припустили назад со скоростью поистине немыслимой. Оступались. Падали. На дорогу в конце концов буквально кубарем скатились.
Нагато мрачно взирал на отступление своего небольшого войска. Орать он перестал, но физиономия побагровела почти до пурпурного оттенка — вот-вот лопнет.
— Между прочим, если вы соблаговолите попросить меня вежливо, я не откажусь спуститься и побеседовать с вами, — спокойно заметил самурай.
Нагато посмотрел на насмерть перепуганного Ичиро, на сидящих на земле растерзанных стражников. Призадумался. Счел за лучшее проблему не заострять. Задрал нос к холму. Уставился на самурая. А потом самым любезным образом поклонился и пропыхтел:
— Не сочтет ли господин самурай за труд спуститься и обменяться со мной парой слов?
Стремительно и грациозно — Дзиро продолжал дивиться красоте и силе этих движений — самурай сбежал вниз по склону. Стоило ему ступить на перекресток, стражники так и прыгнули в разные стороны.
Ичиро прекрасно понимал: господина Нагато вот-вот удар хватит, какие уж тут беседы. Говорить придется ему самому.
— Я — Ичиро, староста селения Судзака, — объяснил он. — Это — благородный господин судья Нагато со своими людьми. Как вы сами видите, господин, мы явились сюда, дабы расследовать обстоятельства гибели этого человека.
Самурай кивком указал в сторону Дзиро:
— А он кто такой?
Дзиро, потрясенный до крайности, пролепетал свое имя. Привык он, как и любой крестьянин, что всякий человек благородного происхождения сквозь него смотрит, не замечает даже, жив ли он, нет ли. Конечно, самурай этот незнакомый — самый натуральный ронин, с первого взгляда ясно. Только ведь и ронин одинокий, наемный меч, господина не имеющий, — самурай не хуже прочих. Вот взбредет ему сейчас в голову — выхватит из-за пояса меч да зарубит Дзиро или любого другого крестьянина, какого пожелает. И ничего ему по закону за это не будет, — право самурая!
Незнакомец представлением местных, похоже, остался доволен. Спросил:
— Ну, так о чем вы со мной говорить хотели?
— Для начала, как ваше имя? — прошипел Нагато, наконец взявший себя в руки и способный уже связно говорить.
Самураю, видимо, тон Нагато не сильно понравился. Тяжело он посмотрел на судью. Жестко.
— Не извольте сердиться, господин, но мне необходимо знать ваше имя, дабы сообщить его светлейшеству князю нашей провинции, — заторопился Нагато и даже быстренько изобразил поклон — пусть странный воин знает, что вопрос ему задается со всем уважением. — Я, как вы, должно быть, помните, судья здешний, — ну, вот и…
Пару мгновений самурай задумчиво смотрел в сторону склона холма. Дзиро проследил за его взглядом, — но нет, ничего в той стороне интересного не было. Только свежий утренний ветерок играл ветвями сосен, которых здесь в горах — видимо-невидимо.
— Мое имя — Мацуяма Кадзэ, — сказал воин с достоинством.
Вот ведь штука, подумал Дзиро, — зовут самурая «Мацуяма Кадзэ», что значит — «Ветер сосновых гор»! Прямо не имя, а картина, на которую он только что смотрел. Прикинул — интересно, а господин судья на такое странное совпадение внимание обратит иль нет? И решил: нет. Не такой человек Нагато Такамацу, чтоб заметить что-нибудь, кроме очевидного: у воина — двойное имя. Всякий, у кого перед именем личным имя родовое стоит, — либо из старой знати происходит, либо из благородного самурайского сословия. Выше лишь князья — даймё стоят, правители провинций японских, — а «даймё», собственно, и означает буквально «великое имя». Прочие же японцы — бессчетные крестьяне, ремесленники и торговцы — прекрасно обходятся и одним именем, тем, что отец с матерью при рождении дают. А чтоб не спутать, о ком речь идет, прибавляют к имени обычно прозвище или название профессии. Вот как «Дзиро-угольщик», например.
— И что же вам, господин Мацуяма, известно об этом прискорбном деле? — Судья величественно указал на тело, которое во время драки стражников перекатилось едва не к самым его ногам.
— Он мертв, — отвечал самурай с самым серьезным видом, однако Дзиро не мог отделаться от ощущения, что в темных глазах воина заплясали озорные искорки.
— Ну да, конечно, он мертв, — кивнул Нагато. — Но может, вам известно, как он погиб?
— В спину застрелили, стрела до сих пор из раны торчит.
Вот теперь Дзиро поклясться был готов: хоть Мацуяма Кадзэ и говорил с подобающей случаю серьезностью, но глаза его смеялись. А ведь он в открытую издевается над Нагато, подумал Дзиро. Вот так, запросто издевается над судьей — человеком, которому в буквальном смысле принадлежит право казнить или миловать! Угольщик прямо-таки похолодел от мысли, что такое вообще возможно!
— Ну да, ну да, — застрелили, и стрела в спине торчит, — это я и сам вижу. Но может, вы поведаете, как произошло это убийство?
— Поведать могу немногое — лишь то, вижу собственными глазами. При самом убийстве присутствовать не довелось. Когда я вышел к перекрестку, то увидел вот этого Дзиро, склонившегося над телом и разглядывавшего убитого. Когда он увидел меня — перепугался, бросил свою корзину с углем и прочь убежал. Я же решил ненадолго задержаться здесь — посмотреть, что случится дальше. Подумал — презанятное будет зрелище. И не ошибся. Спасибо.
— Ну да, ну да, понимаю. Но все же, может, вам известно еще что-нибудь? Помимо виденного?
— Чаще всего люди не понимают даже того, что бросается им в глаза, — мило улыбнулся Кадзэ. — Не слишком умно расспрашивать меня о том, чего я не видел.
Считать себя оскорбленным или нет? Господин судья засомневался. Замолчал, раздумывая. Через несколько мгновений, так и не придя ни к какому выводу, махнул рукой и снова переключил внимание на распростертое тело. Несколько раз обошел его кругом, обозрел со всех мыслимых и немыслимых углов, что-то сердито бормоча себе под нос. Наконец он остановился. Упер кулаки в бока. И возгласил торжествующе:
— Итак, мне все ясно. Более того — очевидно!
Никто, включая Кадзэ, не стал просить у судьи разъяснений, что там ему ясно и очевидно. Но он все ж таки стал развивать свою мысль:
— Убитый — человек неизвестный. Явно не из нашей деревни. Совершенно ясно, что шел он по дороге. Там на него напали разбойники. Застрелили в спину, а потом ограбили. И очень даже просто!
В ответ Кадзэ расхохотался. Оскорбленный Нагато резко повернулся к нему. Сказал раздраженно:
— Между прочим, судья здесь я, а не вы!
— Ох, простите, — фыркнул Кадзэ. — Конечно, судья — вы. Стало быть, долг ваш и обязанность — следить, чтоб правосудие было исполнено. Как же вы этого достигнете, если не можете понять даже, где был убит этот несчастный?
— О чем это вы?
— А вот о чем. Часто вам случалось видеть людей, разгуливающих в одной сандалии?
— Разумеется, нет. Что за нелепый вопрос!
— Тогда почему на убитом только одна сандалия? Люди либо обуваются на обе ноги, либо просто ходят босиком — вот как Дзиро.
Судья вновь уставился на тело. Нахмурился. Наконец сказал:
— Да, конечно… Понимаю вашу мысль, господин Мацуяма. — Обернулся к стражникам: — Эй, остолопы! Живо отыщите вторую сандалию!
— Не трудитесь, — пожал плечами Кадзэ. — Здесь вы ничего не найдете. Сандалия осталась там, где этого человека убили.
— Или свалилась, когда он бежал сюда, спасаясь от разбойников. А вы на основании одной пропавшей сандалии уже делаете скороспелый вывод, что человека этого убили не здесь.
— Пока вы бродили вокруг тела, господин судья, — затоптали, конечно, все следы. Однако до вашего появления я успел как следует осмотреть дорогу. Видел следы лошадиных подков, следы людей, обутых в сандалии, следы людей босых… Но не видел следов никого, обутого лишь на одну ногу. Нет, господин судья. Бедняга принял смерть не здесь.
— Вы прямо нелепость на нелепость громоздите, господин Мацуяма. Ну с чего вы взяли, что это убийство совершилось где-то еще? К чему, скажите, бандитам, убившим путника, потом тратить время и силы, чтоб оттащить его труп на перекресток? — упорствовал судья.
— А к чему бандитам оставлять при своей жертве все ее деньги?
— Какие деньги? У него что — остались деньги?
— Проверьте его кошель и убедитесь сами.
Нагато кивком приказал Ичиро делать, как самурай велит. Сельский староста склонился над телом и почти сразу же обнаружил увесистый кошель, привешенный к поясу убитого на коротком шнурке. На кончике шнура, чтоб кошель с пояса не упал, прикреплен был брелок. Не обычная в подобных случаях фигурка из слоновой кости нэцке, а обычный деревянный кругляшок с грубо проверченной в нем дыркой.
Ичиро неловко стянул кошель с пояса убитого. Заглянул внутрь — и только в затылке почесал.
— Все верно, благородный господин судья. Вот они — денежки-то. Медяков горсть цельная, да еще и серебряная монета, — вон как…
— Ну да, ну да… Необычно, весьма необычно. А вы-то как догадались, господин самурай?
— Посмотрел и увидел, — отвечал Кадзэ просто.
— Вы на удивление много знаете об этом деле — особенно для человека, который утверждает, что подошел к телу уже после того, как угольщик его обнаружил!
— Право, господин судья, — соблаговоли вы взглянуть как следует, тоже узнали бы немало. Вот, к примеру, — странный у этого несчастного пояс. Видите, как он повязан?
Несколько минут судья с глубокомысленным видом озирал тело. Дзиро — надо ж было чем-то время убить! — тоже посмотрел. Ну, пояс. Обычный оби из неброского шелка. Обвязан поверх кимоно несколько раз, как то и водится. Хотя… ох, вот оно! Зачем понадобилось столь длинный оби так свободно повязывать? Это понятно, но все же — к чему клонит самурай? Дзиро в толк взять не мог, да и господин Нагато, похоже, не больше его понимал.
— Простите, но я ничего не замечаю, — признал он наконец.
— Да, — усмехнулся самурай. — Верно говорят: можно поднести свечу к лицу спящего, можно заставить его ощутить жар пламени, — но глаза он не откроет, покуда сам не захочет.
— Послушайте, господин воин, — огрызнулся судья, — устал я от ваших нелепых замечаний. Смысла в них я не вижу, зато явственно замечаю неуважение к моей официальной должности.
Самурай коротко поклонился.
— Словами не выразить, — сказал он, — сколь великое уважение питаю я к вашей должности, господин судья. Кто, как не вы, делает все возможное и невозможное, дабы сохранить в наши нелегкие времена мир и покой в провинции? Если что-то из сказанного мной вы почли за обиду, — покорно прошу прощения. Слова мои есть не более чем отражение действий и речений, что я увидел и услышал здесь.
Судья растерянно заморгал. Кудряво изъяснился незнакомец. Поди пойми — то ль тебе изысканные извинения принесли, то ль снова нахамили. В итоге решил — да к чему внимание обращать? Произнес гордо:
— Ну да, ну да. Все понятно. Разумеется, я должен доложить о случившемся светлейшему князю провинции и узнать его высочайшее мнение. Усадьба князя, коли вам интересно, расположена в двух шагах от деревни Судзака. Необычная история. Очень необычная. Господин самурай, я вынужден просить вас задержаться в нашем селении, пока его светлейшество не решит, что предпринять в сложившихся обстоятельствах.
— Есть в деревне постоялый двор или чайный домик?
— Увы, нет. Однако не соблаговолите ли вы остановиться в доме угольщика?
Только этого и не хватало, с покорным ужасом подумал Дзиро. Господин судья этого ронина к нему в дом на постой определяет! Навязали на руки гостя — удавиться легче.
— Благородный господин судья, — залепетал он, — поверьте, домишко мой слишком убог, чтоб его осчастливил своим присутствием славный самурай…
— Чушь собачья! — отрезал судья. — Надо же в конце концов господину самураю где-то остановиться! У меня в доме — неловко. В усадьбе господина — просто немыслимо! А дом у тебя зажиточный, живешь — хлопот не знаешь.
— Да ведь благородный господин воин сам же первый за оскорбление почтет — в халупе у простолюдина остановиться!
— За благородного господина воина можно не беспокоиться, — неожиданно хмыкнул Кадзэ. — Позавчера господин воин сладко уснул прямо на дне лодки, в которой через реку переправлялся, а вчера столь же сладко спал в чистом поле. Уверен, — твой дом мне вполне подойдет.
— Но как же?..
Судья отмел жалкие протесты Дзиро небрежным взмахом руки. Сладко улыбнулся самураю:
— Отлично, просто чудесно! Вот все и утряслось. Господин самурай, прошу вас проследовать с нами в селение. Я немедленно отправлюсь доложить о случившемся господину, а вы, болваны, — это относилось уже к стражникам, — на глаза мне не смейте показываться, пока тело не похороните!
— Как — похороните?! — изумился самурай. — Господин судья, вы что же, не собираетесь даже доставить труп в деревню? Может, там его кто-нибудь опознает? Вам убитый, конечно, незнаком, но ведь это не значит, что его не знает никто из сельчан!
— Тащить тело в деревню? Вот бесплодные усилия. Нет, здесь мы привыкли попросту хоронить мертвых незнакомцев у дороги. И дешево, и приличия соблюдены. Да, уж так у нас повелось — соблюдать приличия, знаете ли…
Судья с достоинством направился в сторону Судзака.
Самурай, как ни странно, не торопился за ним последовать. Дзиро с Ичиро только в затылках заскребли — что теперь делать прикажете, то ли за господином судьей мчаться, то ли ждать, дабы господина воина в селение препроводить?
Самурай помолчал. Потом сказал тихонько, чуть слышно:
— Да что ж тут у вас за место такое? Давно ль здесь тела незнакомцев попадаются столь часто, что у вас уж в привычку вошло, где и как их хоронить?
Засунул катану за пояс, тщательно расположил ее так, чтоб удобнее было выхватить, и пошел по дороге в направлении деревни. Позади, непрестанно кланяясь, поспешал староста Ичиро.
Дзиро в голову пришло — любопытно, а дальше что будет? Посмотрел вверх, на отроги горные, потом вниз, на удаляющиеся прочь фигуры судьи, самурая и старосты… Решил: ладно, их догнать всегда успею! И принялся карабкаться вверх по холму, туда, где самурай недавно сидел.
Дотянувшись до ветки дерева, он снял деревяшку, которую строгал незнакомец. Обломок ветки длиной примерно с локоть, а толщиной — с ратовище копья. И вырезал из него самурай статуэтку Бодхисаттвы Каннон Милостивой. Закончить статуэтку он все ж таки не успел. Только голову выточил да плечи, а дальше — простая деревяшка. Но лицо статуэтки, прекрасное и нежное, поразило Дзиро до глубины души.
Вроде бы все — согласно древнему канону: полузакрытые веки, высокие скулы, нежные щеки и маленький женственный рот с изысканными полными губами. И выражение лица — в точности как предписано: терпеливое, застывшее в вечном ожидании, в бесконечной готовности явить свою доброту всякому, кто воззовет к ее пресветлому имени. Но образ Каннон дышал жизнью. Дзиро, с детства привычный к куда более грубым и условным изображениям богов, богинь и бодхисаттв, обитающих во Всевышних небесах, поразился — как рука человеческая могла претворить грубый кусок дерева в столь совершенное обличье Всемилосердной?
Он покрутил статуэтку в руках. Покосился — что там, вниз по склону? Ничего особенного. Просто двое стражников копают у дороги очередную неглубокую могилу. А вид сверху какой красивый открывается — умереть можно! Перекресток и все дороги, к нему ведущие, — ровно сцена в театре но, а кулисы ее — стволы и ветви древесные. Очень правильно самурай захожий статуэтку Каннон установил, — с этой ветки Милостивой будут видны и могила незнакомца убитого, и все живые, кто рискует странствовать ныне по смертельно опасным дорогам этих мест. Есть к кому жалость проявить! Подумал Дзиро так, да и поставил недоделанный образ Всемилосердной назад на ветку, точно туда, где воин ее оставил. Спрыгнул наземь. Трижды молитвенно хлопнул в ладоши и низко, в землю, поклонился Бодхисаттве, прося простереть руку и над его злосчастной судьбой.
Стражники, могилу копавшие, услышали — наверху кто-то в ладоши хлопает, ровно в храме. Посмотрели было наверх, но мало ль там чем Дзиро развлекается? Охота пришла за ним следить! Торопясь и оскальзываясь, угольщик припустил вниз — вслед за самураем, что так легко и изящно спускался по склону холма совсем недавно. Только и остановился, чтоб уголь рассыпавшийся собрать, назад в корзину ссыпать, а корзину снова на спину взвалить, а после рысцой побежал по дороге, что вела к деревне Судзака.
― Итак, дорогой мой?
Нагато мысленно заскрипел зубами. Любит же князь Манасэ светские беседы. Всегда будто ни о чем говорит! Да, господин Нагато — всего лишь грубый, необразованный самурай из глубинки, он и сам это знает не хуже прочих. Но… кто ж ему объяснит, как вообще вести разговор со столь странным господином? Как разобраться в его чересчур изысканных манерах? Как, наконец, научиться понимать толком тягучий, как мед, старинный выговор? Вот, глядишь, — пришел, как человек, пал в ноги, сообщил все, что знает об убийстве на перекрестке и о дерзких предположениях ронина заезжего… Ну, выслушал, — и отпусти по-хорошему! Так нет же. Охота господину теперь знать, что сам Нагато по поводу случившегося думает. А откуда бедному судье знать, чего слишком умный князь от него ждет? Уметь же надо — так нелепо вопросы ставить. Не вдруг ответ и придумаешь…
— Светлейший господин, я совершенно уверен — это работа предводителя местных бандитов Куэмона, — выговорил наконец Нагато.
— И что дальше, дорогой мой?
Сволочь. Снова вопросы задает!
Сидели, кстати заметить, судья и его господин в кабинете княжеском. Неизвестно почему, любил князь именно этот кабинет — старинный, запиравшийся не на обычные бумажные седзи, а на тяжелые, деревянные двери. И ставни — тоже деревянные, отчего в комнате не хватало света, царил вечный полумрак, и по углам, точно в пещере, где злые духи обитают, собирались тени. Князь Манасэ, не признававший новомодных возвышений, расположился на подушках в центре кабинета, в окружении низких столиков, заваленных книгами и уставленных статуэтками. Слуги из замка — ну, им болтать да сплетничать сами боги велели! — не уставали с гордостью рассказывать сельчанам: господин — великий ученый, ночи напролет он сидит над древними рукописями. До рассвета горит в его кабинете одинокая свеча в старинном китайском бронзовом подсвечнике. А зарю утреннюю встречает господин на полу, коль задремлет, преклонив усталую голову на свиток неведомой древности! А еще господин коллекционировал произведения искусства, питал слабость к роскошным одеждам и изысканным интерьерам, но во всех прочих отношениях вел образ жизни столь аскетический, что монаху-отшельнику впору. Крестьяне да слуги — они к чему привыкли? Нетрудно понять — веками становились князьями этой крошечной горной провинции сплошь неотесанные самураи, коим лишь бы поохотиться поудачнее, поесть повкуснее, выпить покрепче и набрать на женскую половину наложниц покрасивее. А тут — ишь ты, даймё — ученый! Невиданно, неслыханно… Нет, не укладывалось такое в крестьянских головах.
Нагато, хоть и сам из благородного сословия, тоже всегда ерзал неловко в этом темном кабинете, уставленном книгами. И уж вовсе невмочь ему было от тяжкого, пряного аромата духов, которые щедро лил на себя господин. Слуги втихую дивились — далеко не каждый день светлейший князь Манасэ ванну принимает. Ходят слухи, научился он этому у волосатых гайджинов — варваров из дальней западной земли со странным именем «Европа». Слышал Нагато истории о столь таинственных людях, но видеть гайджинов лично не видел. А духи князь Манасэ любит, да, — и покупные, и саморучно смешанные. В комнате — не продохнуть. Так и висит в воздухе удушливая смесь заморских благовоний, дыма вчерашних свечей и запаха старых соломенных циновок — татами. Дышать, дышать нечем! Нагато в который уж раз подумал — еще чуть-чуть, и он просто чувств лишится.
Не признаешься, конечно, господину (жить ведь всяко хочется), но каждый раз, как повелитель Нагато запирался с ним наедине в маленьком кабинете с опущенными шторами, воздух, напоенный тяжелыми ароматами, доводил судью едва не до истерики. Надо как можно скорее поведать князю о самом важном и откланяться. Иначе — никак. Почему? Во-первых, Нагато, полузадохшемуся и так из этой шкатулки, замкнутой на все запоры, едва не на карачках выползать придется. Во-вторых, уши у него вянут от странной, медлительно-изящной манеры изъясняться Манасэ: слово поймешь, три — нет. А в-третьих, обстоятельства убийства, случившегося на перекрестке, таковы, что лучше бы господину нос свой породистый в это дело не совать.
Князь Манасэ поднес сложенный веер к губам — верный знак, что молчание судьи его раздражает.
— Однако, светлейший господин, мне кажется — у случившегося может быть и другое объяснение! — бухнул Нагато.
— И какое же, дорогой мой? — На сей раз в голосе Манасэ прозвучали отзвуки легкой заинтересованности.
— Да, да! Может, того торговца и вовсе ронин убил!
Манасэ рассмеялся — звонко и коротко, ровно колокольчик в комнате прозвенел.
— И что же заставило вас, дорогой мой, прийти к такому выводу?
Нагато умным человеком себя никогда не считал, но уж изворотливым — наверняка.
— Я заметил — многие мелочи в положении тела указывают, что незнакомец был убит отнюдь не на перекрестке.
— Вы уверены, дорогой мой? — Князь, похоже, заинтересовался всерьез.
— Да, господин мой, уверен! Торговец был обут лишь на одну ногу. Вторую его сандалию не удалось обнаружить поблизости от перекрестка. А это значит — она лежит в том самом месте, где у несчастного в действительности отняли жизнь.
— Надо же, как вы наблюдательны…
Нагато передернуло. Да, — а вот расспросит Манасэ этого олуха старого, старосту Ичиро, что да как… Нет, внаглую врать не стоит, право.
— Господин, я узнал об этом во время допроса ронина!
Князь Манасэ принялся легонько постукивать веером по ладони свободной руки — стало быть, размышлял о чем-то.
— Любопытно, — пропел он наконец.
— Но и это еще не все, светлейший!
— Что же еще?
— Я практически уверен — торговца убили вовсе не разбойники из банды Куэмона!
— Вот как?
— Да, господин мой!
— И на чем зиждется подобная уверенность?
Нагато мысленно поздравил себя с победой. Все-таки удалось ему заставить господина выражаться нормально — не туманными полуфразами, нервными движениями веера и ироническими движениями тонкой брови. Уже немало!
— Благоволите выслушать, господин мой, — заторопился он. — Когда я осматривал тело, то заметил: на поясе у убитого торговца по-прежнему висит кошелек. Проверил — а в кошельке полно денег! Я и подумал: ну, предположим даже, что Куэмону зачем-то понадобилось оттащить тело жертвы подальше от места убийства, но деньги при трупе оставить?! Ни один разбойник о подобном и не помыслит…
Краем глаза судья заметил — господин смотрит на него удивленно, с некоторым даже уважением.
— Любопытные замечания, драгоценный Нагато, — заговорил он наконец, и судья гордо выпрямился, ибо его светлейшество весьма нечасто называл его по имени. — Но отчего вы решили, что торговца убил именно ронин?
— Слишком много он знает об обстоятельствах преступления, — честно ответил Нагато. — Он первый сказал, что торговца убили далеко от перекрестка. Дал понять к тому же, что ему известно и еще немало, — но отказался отвечать, что именно. Соизвольте подумать, господин мой, — откуда пришлому человеку столько знать об убийстве, коль не сам он и убил?
И снова тихонько забарабанил сложенный веер по изысканно-прозрачной ладони. Наконец князь Манасэ произнес:
— Ах вот как? А мне казалось — сначала тело обнаружил угольщик, и уж только позже он заметил ронина, идущего к перекрестку по дороге со стороны провинции Удзен?
Вот оно! Нагато решил сделать наконец победный ход — сообщить князю то, до чего и сам едва не только что додумался.
— Сдается мне, ронин и угольщик — соучастники убийства! Да, господин мой, да! Может, ронин заплатил крестьянину, может, и запугал, — кто его знает. Но одно несомненно, светлейший, — угольщик лжет и насчет того, где нашел убитого, и насчет того, когда ронин на перекрестке появился.
— Надо же, как любопытно вы мыслите, дорогой Нагато, — усмехнулся князь. — Знаете, я даже удивлен, — как вам удалось додуматься до подобного?
Сказать, что в голосе Манасэ звенела ирония, — значило сильно преуменьшить, однако обалдевший от собственной значимости Нагато насмешки не заметил. Наоборот, послышались ему в словах господина и изумление, и даже некоторое восхищение. Судья радостно склонился в поклоне до земли.
— Но все-таки… что же дальше, драгоценный мой? Может, вы арестуете этого самурая? — протянул князь Манасэ, вновь поднося к капризным губам веер. Яснее ясного дал понять, как скучно подлинному аристократу вникать в столь пошлые вопросы управления провинцией!
Нагато испуганно облизнул губы. Задышал чаще. Снова переломился в земном поклоне — на сей раз в знак смиренной покорности.
— Простите мою дерзость, — произнес с запинкой, — господин мой… Только сдается мне, что не так-то легко самурая этого арестовать будет. Силен он и искушен в искусстве меча. А люди мои — не сердитесь, светлейший! — люди мои… одним словом… ну, как бы выразиться…
Князь Манасэ смотрел на судью с холодным, спокойным интересом, — ровно на цикаду доселе неизвестной породы.
— Вкратце говоря, — резюмировал он, — вы попросту боитесь арестовать этого самурая.
Нагато поник повинной головой:
— Не то чтоб прямо так, господин мой, но… увы…
Тут оставалось только одно — в сотый раз склониться в поклоне.
— Ладно, — повел плечом Манасэ. — Я выслушал вас. Подумаю, что следует предпринять по этому поводу… когда найду свободное время. Если найду. В конце концов, что значит в нашем изменчивом мире смерть какого-то банального торговца? Право, даже сия простонародная тема разговора — и та уже меня утомила.
Тонкая белая рука раздраженно взмахнула веером, словно муху назойливую отогнала.
— Вы свободны, судья. — Манасэ так и не соизволил поднять голос. — Когда мне доведется поразмыслить об услышанном, я позову вас. А теперь — удалитесь.
Нагато торопливо поклонился напоследок и, пятясь, с поистине удивительной скоростью покинул кабинет князя. Вышел. Закрыл за собой дверь. Привалился к стене — и издал вздох облегчения. Обошлось! Господин ни вопросов особо не задавал, ни самурая проклятого арестовать не потребовал. Ничего хорошего не ждал Нагато от разговора с князем, — а вот, поди ж ты, как свезло!
Едва не вприпрыжку судья помчался прочь от замка…
От жилища князя до селения — едва четверть часа ходу. Шел Нагато по тропинке, щурился на солнышко, а в груди так и пело — славно обошел, обхитрил странноватого господина! Слишком часто и слишком явно давал князь понять, что считает судью круглым дураком. Слишком часто смеялся, когда отвечал старательно Нагато на загадочные, непонятные его вопросы. Сволочь надменная. Что — съел?
И пускай князь взял себе за моду разговаривать долго и изысканно, как придворные кавалеры былых времен, — Нагато ль не знать? Манасэ — примерно такой же потомок древнего аристократического рода, как и сам он, боги прости. Оба они из самурайских семей происходят. Ну да, подзабыл Нагато за долгие годы спокойной жизни смертоносное искусство меча, а все же — выйди к тому, нет, не сплоховал бы он в поединке с князем. Может, еще и выиграл бы, да только не допускают железные законы священного самурайского долга подобных поединков. Помыслить не смей! Вся деревня знает: привалила в битве случайная удача худенькому парню с бледным, болезненным лицом, и вот сидит он теперь в полутьме покоев княжеского замка. Полновластный властитель и повелитель провинции, чтоб ему сдохнуть! И высший долг судьи Нагато — служить этой ошибке природы до последней капли крови. Ага. Как же.
Нагато яростно, с чувством сплюнул в лопухи на обочине.
Эх, жизнь, жизнь… Что она, подлая, с людьми делает? Нагато частенько, особенно будучи под хмельком, задумывался о том, сколь несправедлива судьба вообще и к нему в частности. Да, конечно, даже с самим собой о таком говорить — уже опасно. Но с другой стороны, что в эти дни черные вообще безопасно? Боги милостивые! Да вон сам покойный Верховный правитель Японии Хидэёси Тоетоми в крестьянской хижине родился — и на какую высоту воспарил! Так отчего бы благороднорожденному самураю вроде Нагато Такамасу и не помечтать втихомолку о вокняжении в этой маленькой полунищей провинции? От всех земель доходу — сто пятьдесят коку риса, а на коку риса едва-едва один воин год проживет! В общем, ничего дурного в мечтах своих господин судья не видел, да и не позволяло ему воображение воспарять фантазией выше управления крошечной горной провинцией, кою и на карте с трудом разглядишь. Но мечты мечтами, а реальность — реальностью. Крестьяне и торговцы деревенские — те перед Нагато, ясное дело, склонялись и раболепствовали. А кем он еще правил? Никем. Главное — в собственном доме за пустое место считали…
Благородная госпожа теща Нагато дожила, змея ядовитая, до шестидесяти одного года — священного для японцев возраста, в котором мудрость старца или старухи признавалась неоспоримой. Доживи до шестидесяти одного — и измывайся над домашними, как душа пожелает. Не сказать, конечно, что госпожа теща роняла свое высокое достоинство до прямых издевательств над Нагато, — нет, домом она управляла по всем правилам самурайской вежливости. Но выражала свое разочарование принятым в род зятем напрямую, без обиняков и экивоков.
Да. Не убавить, не прибавить. Не родился господин судья полноправным отпрыском рода Нагато, и знала стерва старая, куда метить, снова и снова повторяя, сколь не прав был ее покойный ныне супруг, когда спьяну порешил породниться с первым же попавшимся щенком из якобы знаменитой семьи. Судья, заметить надо, тоже считал — брак его стал великой ошибкой. Впрочем, причины для такового мнения у него были несколько иные…
Господин судья родился первенцем небогатого, не слишком знатного, но прославленного в боях самурая Отта Масахиро. Древний закон гласит: сын первородный — наследник отцовского титула и усадьбы. Отчего же маленького Такамасу отдали на усыновление в иной — не имевший прямых наследников — род? Очень просто. Не был он настоящим сыном господина Отта. Матушка его опозорила и себя, и родителей своих — вступила в незаконную связь неведомо с каким мужчиной. Беременной ее замуж и отдали, а то с чего бы отдавать сына-первенца в усыновление? Судья прекрасно понимал — не отцом ему был господин Отта. А кто да как матушку его вверг в позор, так и не узнал, да, если честно, особо и не тщился…
Невнятно как-то? Ладно. Начнем сначала. Значит, благородная девица из весьма знатного рода, говоря по простоте, залетела и с благодарностью пошла за худородного, не отягощенного богатством, но смелого господина Отта, на коего, в ином случае, и посмотреть бы не соизволила. Быстро все получилось. Но с другой-то стороны, трудны лишь брачные переговоры меж семействами равного происхождения. Вот там, и верно, годами послы из замка в замок ездят, утрясая — сколь золота и земель дадут родители за невестой и сколь крепкий военный и политический союз предлагает в обмен на это семейство жениха. Да. Время нужно на хороший брачный союз, время. А откуда взять время, коли у дочки, семью и род свой покрывшей стыдом, живот уже под поясом оби не помещается?! Сплавить бы потаскушку малолетнюю за первого, кто на имя ее родовое польстится! За полунищего, худородного самурая? Запросто. И чем скорее, тем лучше, лишь бы супруг из благородного сословия происходил, лишь бы порченая девчонка больше на глаза родителям не попадалась. А почему, спросит кто-то, жених унизил себя браком с беременной девицей? Так он и не унизил! Стыд глаза не выест. Несладко сидеть на брачном пиру рядом с явно тяжелой невестой, но зато весьма почетно войти через этот брак в родство со славным, древним родом.
И вот, значит, матушка господина судьи вышла замуж за бедного, но славного воина. Это еще ничего. Но вот что сына ее незаконного отдали на усыновление в непримечательную семью Нагато, — то уж и вправду позор. Ну, допустим, не был мальчишка настоящим сыном господина Отта, — но что мешало официальному отцу его прикрыть семейный позор, законно его усыновив? Не он первый, не он и последний. И ведь своим родным детям был он отцом отличным, а чужого невзлюбил. Никогда не знал мальчишка, коему предстояло стать однажды господином судьей, почета и любви, что окружают в семьях земли Ямато сына-первенца, и с самого раннего детства прекрасно понимал почему. Когда же мальчик достиг подростковых лет, господин Отта изыскал наконец способ избавиться от семейного позора — женил пасынка так, чтоб ввести его в род Нагато.
Не было в семействе Нагато сына-наследника. Была лишь единственная дочь, но род можно продолжить и через нее. Дочку следует выдать замуж так, чтоб официально усыновить после свадьбы молодого зятя. Тот примет фамильное имя Нагато — дети же его станут уже Нагато «истинными», по крови и духу, а не только по званию.
А усыновление, что уже свершено, отменить невозможно. Вот и шпыняет с тех пор семья Нагато господина судью, как пожелает, — притом с полным правом. Тещу, змею злоязычную, почитай, как мать родную! Супругу, сучку нахальную, носи на руках, как принцессу! А супруга эта, между прочим, слово ей поперек скажи — тотчас к мамаше бежит, ябедничает с превеликим удовольствием. Маменька же тотчас скандал зятю закатывает, а язычок у нее — злей не бывает. Так и превратила парочка эта в затюканного подкаблучника человека, олицетворяющего, между прочим, силу закона и порядка в целой провинции. Привык Нагато к беспомощности собственной, навек запомнил, как переломало судьбу его распутство родной матушки.
Но все же порой Нагато подумывал — есть способы сделать свою жизнь весьма приятной, невзирая ни на неблагоприятные обстоятельства рождения, ни на несчастливый брак, ни на положение вассала полубезумного провинциального даймё. Только деньги для этого нужны — и немалые. И теперь, когда судья определенную цель пред собою поставил, добудет он эти денежки. Короче — задумал Нагато наложницу в дом взять.
Свой супружеский долг благоверная его исполнила — сына и наследника мужу родила. Хрупкий мальчишка, избалованный и шкодливый, — весь в маменьку, и лицом, и нравом, отца не любит, за мамашу и бабку цепляется. А коли самурайская жена долг свой исполнила — никто не смеет от нее требовать, чтоб она еще и страстно мужа любила, и желания его разделяла. Хочется мужчине плотских радостей — на здоровье. Пусть ищет развлечений на стороне, хоть с женщинами, хоть с юношами, — кому как нравится. Женщина — та, понятно, верность мужу хранить обязана, ну а он имеет право спать, с кем захочет, — лишь бы законной своей жене почет и уважение оказывал.
Господин Нагато от рождения в желаниях своих необуздан был. Правда, пока что удовлетворить случалось лишь страсть к обильной и вкусной пище. С прочим же как-то не выходило, да и все тут, — ни власти особой не имел, ни положения прочного, ни денег больших, ни женщин красивых. Но все, довольно! Уж теперь-то он жизнь свою изменит! Деньги — вот что в этой жизни главное. Будет у него богатство — будет и все прочее.
Судья в сотый уж раз призадумался — и кого ж ему взять себе в наложницы? А чего тут долго думать? Вон у осла этого Ичиро, старосты сельского, вполне недурная дочурка одиннадцатилетняя — сойдет для начала. Простушка, конечно, но как вспомнишь гладкую ее кожу, так мужское естество и напрягается…
Хотя с чего бы? Как и всякого самурая, Нагато с детства учили — красивая женщина должна быть грациозной и неторопливо-плавной в движениях, — девчонка же, что ему приглянулась, была по-детски неуклюжа и носилась по деревне, как мальчишка. Он знал — красивой женщине надлежит быть полной, с приятно округлым, нежным телом, а девчонка тоща была и угловата, да к тому же еще и мускулиста от непрестанного, тяжелого крестьянского труда. Он понимал — женщина, желанная для мужа благородного сословия, должна иметь хорошее образование и преуспевать в изящных искусствах, а девчонка, разумеется, не то что изысканными манерами не обладала, но даже и грамоты не знала. Еще бы — в хижине деревенской выросла, какие уж тут музыка да книги! И наконец — что есть венец женской красоты? Ясное дело — шея. Длинная, словно у лебедя, стройная, белоснежная. А у девчонки шея была коротковатой, загорелой чуть не дочерна, худой, — ужас, словом. В довершение же всех прочих недостатков и несовершенств, избранница Нагато бойко шлепала по деревенской грязи большими, простонародными ногами. А о какой привлекательности вообще можно говорить, коли нет у женщины ни крошечных ножек, ни изысканной, семенящей походки?
Так чем же вообще приворожила нелепая крестьяночка Нагато? Почему он так страстно ее желал? Очень просто: была в девчонке некая истинная, женственная слабость.
Как вообще подобное создание могло произойти от чресл костлявого и тупого сельского старосты — то было выше понимания господина судьи. Он, кстати сказать, неоднократно уже намекал Ичиро, что подумывает осчастливить его, обратив свое высочайшее внимание на его ничем не примечательную дочь, — однако тот, дурак набитый, только глаза таращил, явно не в силах понять, о чем Нагато толкует… Судья тяжело вздохнул. Ну отчего эти крестьяне так тупы?! Ну и ладно. Вот разбогатеет он — и попросту, без всяких антимоний, купит у старого дурня дочку.
— Я дома! — крикнул он раздраженно еще на пороге своего особняка, резко выделявшегося размерами и богатством среди прочих домов деревни. Тяжело отдуваясь, присел у дверей, стал снимать сандалии. Встречать хозяина дома вышла не супруга, как следовало бы, а ее престарелая мамаша. Окинула зятя неприязненным взглядом. Фыркнула. Потянула носом воздух.
— Опять от вас пахнет этим гнусным местом! Снова в усадьбе господина пребывать изволили? Потрудитесь сперва помыться и привести себя в порядок, а уж потом заходите в комнаты, — сказала, словно пощечину дала.
Губы Нагато побелели от гнева, горло свело от ненависти, однако он молча отправился делать, что было велено.
― Господин кушать желает?
— Очень даже.
Дзиро, вздыхая, поставил вариться в котелке кашу из проса и коричневого риса. Сил нет, до чего жалко было пускать в повседневную, не праздничную еду такую роскошь, как рис, — да ведь как самурая благородного одним просом кормить? За оскорбление почтет. Озлится!
Оба они — и гость, и хозяин — уже успели дойти до дома Дзиро, сидели теперь на деревянной платформе, составлявшей большую часть пола. Дом зажиточный, не хижина какая, — в длину восемь добрых шагов, в ширину — шесть, крыша высокая, крыта соломой, изнутри, правда, почернелой от копоти. Под стропилами крыши устроены навесы, грубовато сплетенные из бамбука, — там припасы всякие хранятся. Стены — дощатые. Доски, конечно, вручную обтесаны, да зато уж друг к другу прилажены прочно, ни единой щели, сквозь которую в дом могли бы проникнуть, на горе его обитателям, ветра да морозы зимние. Балки и столбы в доме — тоже деревянные, вытесаны из стволов древесных, что, кстати сказать, сразу заметно. Конечно, кора срезана и ветви спилены, но все равно: ствол — он и есть ствол. Как и крыша с изнанки, все дерево потемнелое, прокопченное дымом бесчисленных огней, что зажигались в этом доме, дабы спастись от холода и приготовить еду. Стены намертво, стык в стык, пригнаны друг к другу хитрыми сочленениями, — даже деревянных колышков для укрепления почти не понадобилось.
Огонь Дзиро развел в углублении в центре платформы, на которой они с Кадзэ сидели. Там, в открытом пространстве меж досками пола, виднелся очаг с каменными стенами и земляным дном, где теперь жарко пылали уголья. Над огнем, на длинной веревке, перекинутой через одну из поддерживавших крышу балок, был подвешен железный котелок, а в нем приятно булькала кипящая каша. В любой момент — стоило лишь потянуть свободный конец веревки вверх или опустить вниз — Дзиро мог уменьшить или увеличить жар под котелком.
Серые столбы снова и снова поднимались от очага, клубились над котелком, тянулись выше, к прокопченной крыше. Предполагалось, что дыму следует выходить через специально проделанное для того отверстие у самого карниза, однако желаемое не вполне соответствовало действительному и в реальности едва не весь дым так и оставался в доме, висел плотной завесой, ел хозяевам глаза и заставлял заходиться сухим, жестоким кашлем.
Высоко, над балками, почти у самого центра, под соломенной крышей висел амулет — выкрашенная в черное стрела, наконечником на северо-запад, в «дьявольском», несчастливом направлении «кимон». Веревка, на которой была подвешена стрела, была конопляной, как и положено сообразно закону синтоистской религии. Надлежало той стреле отгонять от дома злых духов. Еще дед Дзиро и плотник, что дом этот для него строил, подвесили стрелу-амулет под крышу — давным-давно, больше девяноста лет с той поры минуло. А помогала им в возведении дома вся деревня, от мала до велика, — как помогали односельчанам строить дома и сам Дзиро, и отец его, и дед… Деревенский дом — крепкая штука. Коли не уничтожат его пожар, землетрясение либо война — века простоит, на радость потомкам, которым только и дела — время от времени малость его подновлять. Балку там сменить, солому на крыше — ну, что там подгниет иль в негодность придет от ветхости. Дом — он ведь навроде рода или селения: главное, чтоб сама конструкция выжила и выстояла, а что с какой-нибудь отдельной досточкой станется — не столь и важно.
Приготовилась каша. Наложил Дзиро полную миску, подал с поклоном Кадзэ. Тот миску принял — и тут сделал нечто совершенно невероятное. Шутка ль сказать — кивнул слегка, дескать, благодарю за предложенное угощение!!! Самурай — крестьянина поблагодарил! Дзиро пять десятков лет на свете прожил — и ни разу в жизни ни один самурай ему даже спасибо сквозь зубы не сказал, не то что поклониться или кивнуть. Так обалдел угольщик — чуть было половник из рук не выпустил!
Кадзэ же и бровью не повел — ну, ровно и не совершил он ничего такого особенного. Одной рукой поднял миску повыше, в другой зажал палочки для еды «хаши» и аккуратно отправил немного каши в рот. Вдохнул воздуха, чтоб остудить малость горячую еду.
— Вкусно, — сказал просто.
Дзиро изумленно уставился на благородного гостя. Странный человек этот воин, не вдруг его и поймешь. Вон — вернулись они все вместе в селение Судзака, а дальше разошлись кто куда. Господин советник — тот в усадьбу княжескую побрел, доложить светлейшему, что да как. А Дзиро — тот первым делом завтрак самураю заезжему предложил, только тот отказался весьма вежливо — дескать, на заре еще в харчевне придорожной рисовых колобков «нигири» чуть не до смерти накушался.
А дальше-то что? Ничего вроде особого. Дзиро все утро по деревне мотался, уголь покупательницам многочисленным разносил, за опоздание да за цены вздутые извинялся. А ронин по имени Кадзэ тоже по селению бродил — смотрел, ровно отыскать там что-то пытался. Ишь ты — самурай в горной деревеньке! Зашептались крестьяне, занервничали, — жуть. Но Дзиро то и в радость было, ведь женщины, испуганные до смерти бродящим по улице ронином, не в силах по поводу повышения цен на уголь сильно орать были.
Кадзэ тем временем осмотрелся как следует. Враз понял — перед ним обычная горная деревушка — «бураку», а вовсе не густонаселенное селение — «мура». А бураку — н-да… Группка усадеб крестьянских — не больше. Вот из нескольких таких бураку и вправду нормальное мура собирается. Только здесь — в горах — разве ж возможно такое? Каждый крестьянский двор — ровно сам по себе стоит. Сколько ж таких хуторов надобно, чтоб несколько бураку составить?
День прошел — и ладно. А после Дзиро ужин готовил, да все смекал — чего же ждать от столь таинственного самурая? Ох, не видать добра, — никогда раньше в доме у него воины благороднорожденные не останавливались. По сути, с тех пор, как жена его любимая в лучший из миров ушла, у него и гостей-то, почитай, не случалось. Как ни гляди, как ни крути, — все едино воин или оскорбленным себя почтет, или просто на еду жалкую прогневается! Может, и поколотит жалкого крестьянина — с чего, мол, блюдами столь грубыми его достоинство оскорбляет?
Нет. Чего Дзиро-угольщик от господина самурая точно не ждал — так это благодарности.
— Позвольте украсть у вас минутку, благородный господин, — залепетал одуревший Дзиро. Помедлил немного. Подполз к краю платформы. Поднял одну из досок. Какие железные гвозди? Для крестьянина, пусть и зажиточного, то — роскошь невозможная. А костыли деревянные попросту неудобны. Нет, всяко лучше просто свободно располагать доски пола на деревянном каркасе…
Дзиро дотянулся до подпола. Торопливо извлек оттуда глиняный горшок, обтянутый по верху куском холстины. Сорвал трясущимися руками холст и сунул горшок едва не под нос самураю.
— Не желает ли благородный господин солений?
Самурай заглянул было в горшок — и тотчас отшатнулся. Слишком резкий запах ударил ему в ноздри, заглушив и вечный аромат дыма, и даже острые испарения угля и торфа, шедшие с земли. Горшок был до краев полон редиса и рубленой капусты, крепко замаринованных в уксусе с солью. Однако он невозмутимо извлек из горшка палочками для еды немножко солений. Откусил — и не поморщился.
— Вкусно, старик… Но остро. Мухи на лету сдохнут!
— Сам готовил, господин, — позволил себе ухмыльнуться Дзиро. — Острые соления, сказывают, жизнь продлевают.
— И сколько ж тебе лет?
— Уж больше пятидесяти!
Для простого крестьянина пять десятков лет — возраст поистине древний. Да и для самурая-то, в сущности… Боги, да ныне мальчишки в первый раз в бой идут — двенадцатилетними! Девушек благородных замуж выдают от силы в четырнадцать, средь простолюдинов уже тридцатипятилетнюю женщину почтительно именуют «обаа-сан» — «бабушкой»! Крестьянин, перешедший рубеж сорокалетия? Чудо, не иначе! Вон самому Кадзэ уж почти тридцать один, непростой для воина возраст. Случилось ему пережить судьбоносный двадцать девятый год, когда сами боги решают — жить самураю иль умереть. Но и то правда — тяжким и судьбоносным тот год был для него, не зря люди о власти чисел болтают. Погибла в тот год жизнь его, как ваза хрупкая, в осколки разлетелась. Все изменилось, и ни единая из тех многих перемен — не к лучшему… К чему думать, впрочем? Он лениво пошарил палочками в горшке и извлек еще немножко солений.
— Бедная у вас деревня, — заговорил Кадзэ лениво, продолжая совать в рот то кашу, то редиски.
— Демоны нас одолели, господин, — отвечал Дзиро.
— В каком смысле?
Сколь ни расслабился угольщик, отогревшись душой в вежливости высокородного гостя, но лишнего говорить все же не следовало.
— Много бед нас гнетет, господин, — буркнул он уклончиво.
— Ну какие же, к примеру, беды?
— Князь провинции нашей… он… не сочтите за непочтительность, господин… словом, странный он немножко.
— Странный? Как это?
— Простите великодушно, господин. Глуп я, стар и неотесан. К чему болтать о том, чего в толк взять не могу?
— Вот уж, право, смешно. Старик, зачем ты строишь из себя дурака? Поздно. Я уже давно понял — ты весьма неглуп!
Дзиро переломился в земном поклоне:
— Простите, благородный господин, но не мне…
Недоговоренный конец фразы завис в задымленном воздухе. Ясно, яснее некуда намекнул крестьянин — продолжить он просто не может.
Ну что ж… Зачем настаивать? Кадзэ счел за лучшее вновь переключиться на кашу с соленьями.
Дзиро — тот ел и на самурая, над миской склонившегося, поглядывал. Большой какой. Не то чтоб сильно высокий — среднего роста, но зато уж коренастый да мускулистый — донельзя. Литая грудь и широкие плечи прямо кимоно распирают, неприлично даже как-то. Крепок — с ума сойти. И как при этом легок на ходу! Дзиро ж обалдел прямо, когда самурай оленем молодым слетел с горы на перекресток. Красивый парень. Черты лица — резкие, сильные. Глаза — яркие, веселые. Скулы — высокие, брови — темные, точеные, насмешливо сходящиеся к высокому переносью. Смугловат, конечно, для настоящего красавца, но это ж загар, присущий лицу воина, привычного к долгим странствиям. И не выбривает Кадзэ, на лад старомодный, ни лба, ни темени. Причесывается, как новая, чисто ронинская мода подсказывает, — попросту собирает роскошные смоляные волосы в высокий хвост. Смотрит Дзиро, любуется… хорош, ох, как хорош гость, — смерть красоткам!
Одно вот непривычно в самурае захожем, и не знает, право, Дзиро, что на сей счет подумать. Держит воин по имени Кадзэ меч свой сколь возможно ближе к руке — точно ждет, что вот-вот нападет на него кто-то. Нет, угольщик, конечно, не в лесу глухом вырос. Знает отлично — благородные воины катаны свои берегут, словно души. Но все едино — дико, как Кадзэ не выпускает, считай, меч из рук! А еще труднее понять — отчего ж это у господина Кадзэ не два меча, как по сословию его благородному положено, а один лишь — большая катана! Где ж его малый меч — вакидзаси? Меч, что служит оружием в поединках чести и прерывает жизнь самурая, решившегося на ритуальное самоубийство — сэппуку, или, на простонародный лад, харакири? Ведь не зря зовут воины именно малый меч «хранителем чести»! А у господина Кадзэ вакидзаси нет. С чего бы?
Ну да ладно. Светлейшего князя обсуждать неприлично и опасно. О чем с гостем говорить? Вроде как не о чем. Но говорить-то надо! Дзиро с великим трудом пытался поддержать застольную беседу. Удавиться впору, однако долг хозяина, хоть и простолюдина, — развлечь благородного гостя. А со странным этим самураем беседа вроде и не в муку!
— Давно ли благородный господин путешествовать изволит?
— Слишком давно для жизни счастливой.
— А откуда, позвольте спросить, вы родом?
— Теперь уж ниоткуда, старик. Я ронин, и нет у меня ни дома, ни господина. Ровно волна океана, ронин не зовет своим домом ни единый берег. Бьется о камни морская вода и в океан отступает. Вот так и воин свободный — нигде не осядет, нигде не найдет любви и семьи. У неких скал слегка задержался — и вновь унесен океаном к иным берегам[2]…
Дзиро сроду красно говорить не умел, а тут — до чего ж легко да прекрасно гость изъясняется, странно даже! Вон как словами играет, ибо «ронин» и значит буквально «человек-волна». Но это — единственное, что угольщик из речи его уяснить сумел, прочее же — вне понимания простого крестьянина. Слушать, конечно, приятственно… только грустно как-то.
— Как красиво господин изъясняется! Мне, жалкому, ни в жизнь до такого не додуматься.
— Не столь красиво, сколь правдиво. Хотел бы я никогда подобных слов не произносить…
И как изволите отвечать на подобное? Слов у Дзиро недостало. Вздохнул испуганно, головой покачал… а потом позволил себе дерзость улыбнуться гостю. Тот не осердился. Напротив, улыбнулся в ответ, — и ровно солнцем дом осветило!
— А скажи-ка мне, старик… — произнес Кадзэ негромко.
— Что благоволите услышать?
— Много ли хуторов у вас в горах — поблизости от деревни?
— Мало, господин. Да там, почитай, никто и не живет-то. С чего? На каждом шагу — разбойники.
— А все-таки. Знаешь кого-нибудь из крестьян, что на хуторах обитают?
— Знаю, господин.
— Мне интересно — покупал ли недавно кто-нибудь из хуторян маленькую девочку? Ее по идее в услужение продать должны были. Красивая. Одета в шелковое кимоно с фамильным гербом в виде трех цветков сливы.
— Шутите, господин? Откуда в наших местах у крестьян такие деньги? Ныне лишь бандиты богаты. А вольные молодцы девушек не покупают — просто берут, кого захотят. Прислужниц же в наших краях и вовсе никто не имеет — кроме господина судьи и самого светлейшего князя.
— Давно ли ваш край страдает от нашествия бандитов?
— Их в наших местах всегда хватало, господин. Горы все ж таки, знаете ли… Но в последние два года от них просто удержу не стало!
— В последние два года, говоришь? А почему вдруг?
— Знать не знаю, господин, — насторожился угольщик.
— Знать не знаешь? И не догадываешься?
— Нет, господин. Просто уж года два, как житья нам нет от разбоя.
— Сколько ж шаек разбойничьих в ваших горах осело? Несколько? Или одна?
— Одна, господин, но большая. Вольные молодцы из той шайки прочих бандитов иль порубили, иль в свой отряд вступить уговорили. А правит бандитами человек по имени господин Куэмон. Страшный, рассказывают, злодей!
Кадзэ задумчиво опустил на пол пустую миску. Дзиро руками замахал, к горшку потянулся — может, гость высокородный добавки желает? Самурай только головой покачал — сыт, мол. Отодвинулся в угол — и прямо на голых досках принялся устраиваться на ночлег. Дзиро засуетился, одеяло поднес, тюфяк, — нет, не пожелал самурай бедной постелью крестьянской воспользоваться. Дивился угольщик — и сам же в то время смекал: и во сне благородный воин меча из рук выпускать не намерен.
Враги его преследуют, что ль? Впрочем, к чему гадать?
Дзиро задул огонь и тоже отправился спать.
— Да как же вы, господин? Может, хоть тюфяк все же взять соизволите? — сказал он робко. Стыдно, сам-то постель себе постелил!
— Оставь, старик. Спать на земле мне привычно.
— Как вам угодно. Но… вот еще… господин, я рано поднимаюсь. Надо ж уголек по дворам разнести-то…
— Пустое. Я и сам просыпаюсь на заре. Впрочем, вот еще что, — скажи мне, старик, давно ли новый господин стал князем вашей провинции?
— Да уж года два будет…
Вот произнес Дзиро эти слова — и враз как-то понял, почему и о чем спросил захожий воин. Да. Не зря он говорить не любит, не зря. Ведь самую невинную фразу порой произнесешь — а там вдруг и осознаешь: сказал куда больше, чем следовало бы…
Дзиро проснулся раным-рано, солнышко еще и восходить не думало. Лежал тихонько, прислушивался к ровному дыханию спящего самурая. Спит или притворяется? Да кто ж его разберет. Нет, вроде спит все ж таки. Дзиро бесшумно поднялся. Как можно тише подполз к дверям. Темно — хоть глаз выколи, гостя спящего не видно — только зря, что ль, родился он и вырос в этом доме? Каждую щербинку в полу с завязанными глазами найдет. У дверей угольщик снова помедлил. Вслушался. Нет, спит ронин, как убитый, и дышит тихо, спокойно. Ну и славно. Дзиро повеселел. Словно помолодев в одночасье, легко раздвинул скользящие в пазах дверные панели, захлопывавшиеся на ночь. И мышкой вышмыгнул наружу.
После первым делом снова задвинул двери — все столь же аккуратно. А потом торопливо побрел прочь со двора — и совсем в другую сторону от селения.
Кадзэ дышал по-прежнему ровно и сонно — пока не услышал, что Дзиро наконец ушел. Может, по нужде угольщик отправился? Того и следовало ожидать. Уборная обычно к югу от дома крестьянского располагается. И здесь тоже Кадзэ успел заметить куст нантен[3], росший к югу от дома Дзиро. А нантен едва ль не всегда перед уборными высаживают, дабы очистить место, где люди свои надобности естественные отправляют. Может, там и все службы хозяйства Дзиро находятся? Но тогда отчего угольщик идет не на юг, а на запад? По всему получается — в лес ближний старика понесло. Вот только зачем?
Впрочем, стоит ли лезть в чужие дела? Кадзэ лежал, пытался расслабиться, концентрируясь на своем дыхании, и весьма сурово понуждал себя позабыть о таинственном ночном исчезновении Дзиро. Он почти тысячу вдохов и выдохов насчитал — и тут наконец угольщик воротился. Крадучись раздвинул дверные створки и прополз в дом. Не зажигая света, добрался до своей постели в дальнем углу платформы, повертелся — и вскоре заснул, себя не помня от радости, что удалось ускользнуть и вернуться, не разбудив высокородного гостя.
Следующим утром Кадзэ и Дзиро завтракали. Благородный воин увлеченно хлебал горячую похлебку мисо, заедал холодными остатками вчерашней каши — и ни словом, между прочим, не похаял убогую крестьянскую еду. Кадзэ и вообще ел молча. Раздумывал — спросить угольщика, куда это его вчера под утро носило, или не стоит? Нет, верно, все же не стоит. Он доел. Натянул носки-таби[4] и принялся затягивать конопляные шнурки на сандалиях.
— Снова по селению пройтись желаете, господин? — спросил Дзиро, надо признать, не без любопытства.
— Нет. Деревню вашу я уже повидал. Теперь, пожалуй, отправлюсь в соседнюю.
— Уже покидаете нас? — перепугался Дзиро.
— Да. А к чему мне здесь оставаться?
— Но наш господин еще не отдал распоряжений в отношении вчерашнего убийства, — торопливо залепетал Дзиро, совершенно ошалевший от ужаса.
— Убийство — дело ваше. Я тут ни при чем.
— А господин судья-то?! Он так настойчиво советовал вам остаться здесь, господин!
— Ваш господин судья — осел и ничтожество. Не ему мне указывать. Он болван, неспособный даже понять, что у вас здесь вышло. Никогда не найдет он убийцу… Ладно. Спасибо, старик. Прими мою благодарность за кров и пищу — и прощай. Храни тебя боги.
— Но господин судья-то! Он же в ярость придет, узнав, что вы удалиться изволили!!!
Кадзэ ответить не позаботился — лишь повел равнодушно литым плечом.
— А на дороге, господин?! Вы ж на бандитов напоретесь!
— Такова, стало быть, моя карма. Спасибо — и удачи.
Самурай небрежно заткнул катану за пояс и ровным шагом вышел из дома Дзиро. Угольщик так и застыл у дверей, глядя, как уходит загадочный воин по тропинке, ведущей за околицу деревни, — вроде и не спешит, а споро движется! Сразу видно, не первый день в пути, знает, как делать долгие переходы, особо себя не утомляя. Страшно! Ушел самурай — и что Дзиро теперь делать? Хотя… ничего, верно, уж не поделаешь, не караул же кричать.
Осталась позади деревенька. Скоро Кадзэ уже с наслаждением вдыхал сладостный, чистый горный воздух, приправленный пряными ароматами сосновой смолы, хвои и недавно скошенной травы. Чего еще желать? Тепло. Солнечно. О девочке пропавшей он, конечно, ничего еще не узнал, однако особого разочарования не испытывал. С чего? В деревне ее не оказалось — значит, и мест, которые следует обыскать, стало на одно меньше. Если малышка жива, он ее найдет. Раньше ли, позже, но найдет.
В священных книгах написано: просветленный отец Дарума, индийский монах, открывший людям путь Дзен, девять лет упражнялся в искусстве созерцания, недвижно сидя в пещере и медитируя на стену. Сэнсей Кадзэ этой историей в глаза тыкал всякий раз, когда недоставало его ученику терпения в занятиях либо упражнениях воинских. Но сказать по чести, Кадзэ этот пример никогда особо не вдохновлял. Нет, если понадобится, он вполне мог замереть, словно каменный, — но вот от ничегонеделания с детства с души воротило.
Вот уж два года странствует он в поисках девочки. Повидал с тех пор несчетно городов и селений, бесчисленно — больших и малых дорог, коих столь много в земле японской, и нигде не задерживался подолгу. Терпения у Кадзэ хватало. Бездействие — вот что угнетало его несказанно, оттого-то и оставлял его сердце равнодушным пример просветленного Дарумы. Но… ведь видел он похищенную девочку в последний раз аж два года назад, а дети в таком возрасте растут столь быстро, что и не вообразить! Да узнает ли он ее теперь, даже если встретится лицом к лицу? Возможно, в лице ее останется хоть малая частица сходства с ее благородным отцом? Или, быть может, однажды лицо незнакомой девушки поразит его сиянием знакомой красоты, унаследованной от матушки? Или случится так, что разминутся они однажды на пыльной сельской улице, а он и не поймет даже, что прошла мимо него та, кого искал он столько лет?
Как часто победу в бою отделяет от поражения и погибели лишь краткий миг! Вот так и в жизни — шаг от удачи до беды. Можно случайно отвернуться — и пролетит мимо стрела из вражеского лука или пуля из мушкета. А отвернись секундой позже — и все, ты уже в лучшем из миров. Допустим, девочка даже и сохранит сходство с отцом или матушкой. Но разве не может случиться так, что где-нибудь в шумном городе Кадзэ завернет за угол именно тогда, когда она отворит дверь и выйдет из дома? А возможно, ее и вовсе совсем недавно перевезли в какую-нибудь из деревень, в которых он успел уже побывать? Слишком многое зависит от случайности, слишком неверна судьба… но одно Кадзэ понимал ясно: нельзя просто сидеть, сложа руки, и надеяться на случай. Верно в народе говорят: кто удачи ждет, смерти дождется. Нет, надобно, надобно действовать!
Размышляя этак, Кадзэ шел по дороге — а сам все посматривал на клочки небесной синевы, то там, то сям проглядывавшие сквозь частый переплет древесных ветвей. Красивый, постоянно меняющийся узор, — чем-то похоже на изысканные синие орнаменты, украшающие драгоценный фарфор «сацума», коего он немало повидал в дни юности. Нелегко ему будет исполнить свой долг, тяжкую он взял на себя ношу, — но, право, и такая жизнь не лишена приятности. Вот, например, до чего же славно идти в одиночестве по тихой, пустой дороге, вдыхая тонкий аромат приближающейся осени и прислушиваясь к шороху своих сандалий по опавшей хвое, ковром устилавшей землю! Кадзэ уже принялся рассеянно мурлыкать старинную крестьянскую песенку и вдруг остановился как вкопанный, устремив пристальный взор куда-то в сторону деревьев на обочине дороги. Что-то там было явно не так…
Видно было не слишком хорошо, однако Кадзэ привык полагаться на свое зрение. Деревья на той стороне дороги росли густо и пышно, да еще и вперемежку с кустами, но все равно где-то там, в лесу, Кадзэ прекрасно различил вспышку алого, а затем и золотого. Вгляделся получше — может, увидит эти необычно яркие пятна снова? Нет. Ничего, кроме темных переплетенных ветвей.
Кадзэ споро сошел с дороги и углубился в лес. Опытный охотник, он с давних пор умел передвигаться совершенно бесшумно. Вот и теперь ни разу не наступил на сухую ветку, не переломил сучка. Осторожно, как дикая кошка, пробирался сквозь древесные кущи — очень быстро и очень тихо.
Пройдя совсем недалеко от дороги, он замер. Там, между деревьями, обнаружилась большая поляна. Трава в центре была аккуратно подстрижена — примерно на ширину восьми татами. А на траве в полном одиночестве стоял актер театра но[5]!
Тонкий и стройный, он был одет в фантастически роскошное, алое с золотом кимоно. Багряный шелк густо усеивала вышивка в виде осыпающихся золотых кленовых листьев, асимметрично сбегавшая от воротника вниз, наискось к рукаву. А сквозь этот прекрасный листопад на спине кимоно справа проглядывала изумительно вытканная коричневым шелком лань — робкая и нежная, с огромными, ласковыми глазами. Собственно, яркость великолепных одежд актера, мелькавших за деревьями, и привлекла внимание Кадзэ.
Лицо актера скрывала «ко-омотэ» — традиционная театральная маска юной девы. Овальное, лишенное выражения личико маски было ярко раскрашено белым, что создавало приятный контраст с пунцовыми губами и высокими, выразительными черными бровями. Дополнял маску черный парик из настоящих человеческих волос — длинных и густых, уложенных в искусную прическу. Создавалась полная иллюзия того, что актер но — в действительности, несомненно, мужчина — молодая и прелестная женщина.
Актер закружился в медленном танце. Движения — плавные и грациозные, каждый жест — точный, продуманный, изысканно стилизованный. Кадзэ, которому в последние годы не доводилось посещать представлений театра Но, застыл, как зачарованный. Вообще-то классические составляющие пьесы но — танец, драма и музыкальное сопровождение. В беззвучной пантомиме, которой он воровато любовался сейчас, не было ни музыки, ни точно соответствующего древним канонам пения, ни текста, однако изумительное искусство танцора заставляло позабыть обо всем.
Незнакомец шаг за шагом прочерчивал стороны невидимого треугольника, и внезапно Кадзэ четко осознал: да перед ним же отрывок из «Додзедзи», старинной пьесы но, в основе которой лежит сюжет о церемонии освящения огромного бронзового колокола храма Додзедзи! Прекрасная танцовщица сирабиеси бредет к горному святилищу, а впоследствии выясняется, что во образе ее скрывается злой и мстительный дух, который, когда служители храма заманивают под колокол, принимает обличье ужасного змея. Эта роль трудна даже для опытного актера — чего стоит одна необходимость мгновенно сменить костюм под прикрытием колокола и в несколько мгновений превратиться из обольстительной и нежной девы в сверкающее, страшное чудовище! — да зато и запоминается она навсегда.
Снова и снова шел таинственный танцор по сторонам зримого лишь для него треугольника, чуть изменяя траекторию движений. Да, безупречное исполнение той части пьесы, где сирабиеси совершает долгий путь через горы к святилищу, — а оно и в обычной постановке пьесы длится долго, минуту за минутой. Много искусства и таланта требуется исполнителю этой роли, чтобы ни на миг не упустить внимания зрителей, и незнакомцу, на которого смотрел сейчас Кадзэ, не занимать было ни того ни другого. Ронин лишь диву давался, любуясь, сколь много мелких, неожиданных и всегда красивых изменений вносит актер в каждое из повторяющихся движений танца.
Чудо закончилось так же внезапно, как и началось. Человек в маске выпрямился. Замер. Кадзэ понял — нет, никто здесь не собирается исполнять пьесу но. Просто тренируется зачем-то незнакомец, совершенствуется в изящном древнем искусстве. Но каков дар, каков стиль?! Рехнуться можно, честное слово. Кадзэ, верно, и рехнулся. А не то с чего бы ему выскакивать на поляну, да еще и орать при этом восторженно:
— Изумительно! Неповторимо! Никогда еще не видел, чтобы танец из «Додзедзи» исполнялся столь прекрасно!
Застигнутый врасплох незнакомец вздрогнул. Изумленно обернулся в сторону пришельца.
— Простите мою дерзость, — заторопился Кадзэ, — нет мне прощения за то, что посмел нарушить ваше уединение! Одно лишь служит мне извинением, — не смог, просто не нашел в себе сил удержаться, чтоб не выразить восхищение вашим совершенством в исполнении этой роли!
Договорил — и склонился перед таинственным танцором в глубоком, полном почтения поклоне.
Тот не ответил ни слова, однако отдал Кадзэ ответный поклон, причем с такой грацией, что сильный и гибкий воин впервые неуклюжим чурбаном каким-то себя почувствовал.
— Еще раз благодарю вас за наслаждение, которое вы соизволили доставить мне своим танцем, — выдохнул Кадзэ.
Повернулся и побрел прочь, к дороге. Даже обернуться — и то себе не позволил.
Н-да. Много чего навидался человек, ныне именующий себя ронином Мацуямой Кадзэ, в жизни, но этот одинокий, разодетый в шелка и золото танцор, исполнявший отрывок из древней пьесы но посреди безлюдной, затерянной меж гор поляны?! То ли сон, то ли видение! Конечно, лицо незнакомца скрывала маска и Кадзэ понятия не имел, каков он в действительности, но, возможно, так оно и надобно жить в нынешние мрачные времена: под маской и в молчании…
Мир менялся с каждым днем — и, насколь смел судить Кадзэ, отнюдь не в лучшую сторону. Отгремели непрерывные, трехсотлетние гражданские войны, истерзавшие землю Ямато, — но лишь ненадолго успокоилась страна в мире, который принес великий правитель Хидэёси. Хотя… даже и при Хидэёси не доводилось мужам благородного воинского сословия умирать от старости в собственных усадьбах. Сначала понесло правителя Корею завоевывать, а там, в случае успеха, он и на Поднебесную империю Китая нацеливался… Впрочем, до Китая добраться не случилось. Да и вторжение в Корею после немногих первоначальных успехов тоже обернулось для японцев катастрофой. Ох, немало давних боевых товарищей Хидэёси сложили головы в той скверно подготовленной авантюре! Сам-то правитель — тот как раз из Японии носу не казал и скончался в преклонных годах по причинам естественным. Но после смерти Хидэёси начался настоящий ад. Тяжко пришлось и малолетнему его наследнику, и верным его союзникам. Ибо умевший терпеливо ждать Токугава Иэясу, властитель богатейшей из провинций Японии, Канто, дождался наконец своего часа.
Сидел Иэясу, ровно кот у мышиной норки. Смотрел спокойно, как проливают союзники Хидэёси молодую кровь своих сыновей и внуков в богами проклятой Корейской войне. Сам планы честолюбивые правителя поддерживал, но все больше на словах, войска же собственные к чужим берегам отправлять как-то избегал. Наблюдал невозмутимо, как стареет Хидэёси, сумевший обзавестись законным сыном лишь незадолго до смерти. Бровью не шелохнул, когда после кончины правителя Опекунский совет, в котором и он состоял, не озаботился укреплением власти малолетнего наследника, а вместо того погряз в ссорах и интригах. Короче, Иэясу прождал едва не всю жизнь… а потом понял: настало время рискнуть. Рискнул по-крупному — все, что имел, поставил на карту в чудовищной битве при Секигахаре, в коей двести тысяч воинов участвовали. И выиграл — люди его буквально изничтожили войска, верные наследнику Хидэёси. Победил Иэясу, и вот теперь он — всемогущий, всевластный правитель Японии.
Ныне наследник Хидэёси и его вдовствующая матушка забились в Осакский замок, точно барсуки — в нору. А страну по-прежнему терзает война, ибо клан Токугава огнем и мечом подчиняет себе все новые и новые земли, и все больше высокопоставленных некогда самураев, повинных лишь в том, что сражались в битве при Секигахаре на стороне побежденных, обречены бродить по дорогам бездомными ронинами, продающими свое воинское искусство всякому, кто готов заплатить. Кадзэ и представить себе не может, сколько ж самураев сейчас лишены и клана, и господина, — но, верно, тысяч пятьдесят, а то и больше, наберется. И единственная их надежда вернуть себе былой высокий статус — это найти какого-нибудь князя, готового принять ронинов на службу. Ибо даже и само слово «самурай» означает буквально «служилый человек»!
Для самого Кадзэ, впрочем, несметное количество бродящих по стране ронинов — не в печаль, а в облегчение. Легче с толпой смешаться. Кто на него дважды посмотрит? Кого в наши времена в землях японских зрелищем воина странствующего удивишь? Конечно, в нормальных обстоятельствах он бы сейчас все возможное и невозможное делал, лишь бы пробиться к Осакскому замку и присоединиться к остаткам войск наследника Хидэёси. Долг же чести и вовсе повелевал ему совершить сэппуку, дабы достойно последовать за своим павшим господином. Но Кадзэ просто не имел права последовать сейчас зову сердца или велению долга. Не имел — и все тут!
Шел Кадзэ, верно, с час уже, а меж тем из-за деревьев, невидимый и неслышный, наблюдал за ним некто, притом не с меньшим интересом, чем тот, с которым сам Кадзэ на загадочного актера но смотрел. Наконец человек этот, похоже, вполне разобрался в увиденном, по крайней мере с ветки, служившей ему постом наблюдательным, он соскочил стремительно и вниз по склону холма едва не кубарем скатился. Там, у самого подножия, сидя на траве, играли в кости двое мужчин. Одеты они были весьма пестро, явно с чужого плеча. Рядом с игравшими торчали два копья и меч, небрежно воткнутые в землю.
Один из игроков встряхнул резную деревянную чашечку с костями, опрокинул ее наземь и торопливо поднял.
— Вот же проклятие! — рявкнул он мрачно, взглянув на выпавшие числа.
Приятель его паскудно ухмыльнулся, обнажив желтые, нечищеные зубы.
— Да, точно, — не везет тебе нынче!
Он ухватил горстку медяков, поставленных на кон.
Первый игрок посмотрел на то без особой радости.
— Коли дознаюсь, что ты мошенничаешь, — кишки выпущу!
— Как же мошенничаю? Твои собственные кости, ты их и метал! Ишь, — указал он внезапно вверх, на склон холма, — вон и щеночек наш чешет. Может, скажет сейчас, что свезло тебе наконец? Ну-ка, кто у нас там? Славный купец при денежках или девчонка хорошенькая? Прикинь, — а вдруг целка!
— Идет сюда кто-то! — задыхаясь, зашептал старшим бандитам молоденький соглядатай, едва скатившийся с холма.
— Ясно, идет, дурень! Ты объясни толком, кто…
Паренек (звали его, кстати, Хачиро) задумчиво почесал в затылке.
— Да кто ж его знает? Может, торговец какой. А может, и самурай. Так сразу и не понять.
— Ох и дурень!
— Коль самурай, так пусть себе идет, не тронем, — буркнул разбойник с нечищеными зубами.
— Ну уж нет. Самурай или кто, а мне добычу упускать ни к чему, я нынче в пух проигрался. Вы со мной, парни?
— Лады. Только сами в дело не полезем. Вот — пускай малыш наш поработает, что ж он за молодец вольный, коли до сих пор ни одного человека не убил?
Первый из разбойников подмигнул парнишке. Тот побледнел, глаза расширились от страха и смущения.
— Копье возьми, щеночек. Мы его отвлечем. Не трусь, тебе только и труда будет, что подобраться к нему сзади да копьем в спину ткнуть. Со всей силы вонзай. А то случаем на кость напорешься. Дошло иль нет?
— Ой… а обязательно? — пролепетал Хачиро.
Бандит с нечищеными зубами отвесил ему крепкий подзатыльник — такой, что парнишка аж на колени повалился.
— Ты парень иль девчонка? Ты разбойник — или как?
Юноша испуганно закивал — дескать, конечно, разбойник. Глаза его наполнились слезами.
— Ну вот. А коли сам и выбрал жизнь бандитскую, так и будь бандитом, а не размазней прокисшей! Понял?
Юноша снова закивал.
Один из бандитов вытащил из земли копье, его подельник удовольствовался мечом. Они припустили вверх по холму, намереваясь засесть в засаде у дороги впереди путника. Хачиро, потирая ушибленный затылок, неловко ухватил второе копье и потащился на свое место — сзади, чтоб можно было незаметно зайти страннику за спину.
Кадзэ шел вверх по холму. Дорога в том месте была прямая, ровная — загляденье. Сразу стало ясно — его преотлично видно всякому, кто находится выше. Воздух, по-летнему жаркий, висел недвижимо, — странно, отчего это не подавали голос птицы? Конечно, само по себе это еще не доказывало, что впереди на дороге его кто-то дожидается, но все равно — следовало приглядеться и прислушаться. Шаг замедлять Кадзэ, понятно, не озаботился, однако стал с привычной чуткостью вслушиваться в окружающую тишину, одновременно всматриваясь в дорогу и деревья по сторонам. Осторожность его вознаградилась очень скоро — воин явственно услышал шорох камушков, скатывавшихся вниз по холму с дальней стороны этой запущенной горной дороги.
Он спокойно, точно ничего не заметил, дошел до места, откуда слышался звук. Потом сделал еще несколько шагов. Ну разумеется! Из-за деревьев на обочине тотчас же выскочили и преградили ему путь двое вооруженных людей. Один сжимал в руках копье, другой — меч. Стало быть, Кадзэ окружили, хотя пока не следовало подавать виду, что ему это известно.
— Эй ты, стоять! — грозно рыкнул один из вооруженных.
Кадзэ остановился, прищурившись оглядывая нападавших, однако не делая резких движений. Бандитов его молчание явно вдохновило. Они приободрились, заухмылялись.
— Слышь, ты!.. — снова рыкнул кричавший вначале.
— Слышу, конечно, — промурлыкал Кадзэ очень ласково. — Как же не услышать столь нежный голосок? А какая изысканная вежливость, право!
Бандит наморщил лоб. Оглянулся с сомнением на товарища в поисках поддержки.
— Умничаешь, сволочь?! — заорал второй бандит, оскаливая крупные, словно у пса, желтые зубы.
— Вот уж и не думал. Стал бы я умничать с людьми вашего сорта! По сути, умничать с вами или вам подобными было бы попросту глупо.
— Ну и что это должно значить? — не понял желтозубый налетчик.
— Только то, что я сказал, — отвечал Кадзэ.
Двое бандитов снова переглянулись. Куража у них несколько поубавилось. Потом первый все-таки сделал новую попытку:
— Да ты хоть знаешь, кто мы?!
— Скажете — буду знать.
— Мы — люди из шайки знаменитого господина Куэмона! В нашей власти — все дороги этих мест. Всякий, кто хочет здесь пройти, дань нам платить обязан! И ты тоже!
— А велика ли дань?
— Ну… ясное дело, отдавай все деньги, сколько есть.
За спиной Кадзэ снова дождем посыпались камушки. Еще один бандит, тяжело дыша, уже вскарабкался по холму и теперь пробирался сквозь деревья к дороге.
— Деньги — и все?
— Да что с тебя еще взять-то?
— Странно. Мне отчего-то кажется, что вы пришли отнять у меня не только деньги, но и жизнь. Тот, кто пытается сейчас зайти мне за спину, трясется так, что я и отсюда слышу, как он зубами стучит. Конечно, из-за простого грабежа столь отважный бандит дрожать бы не стал. Быть может, он так испуган от мысли, что ему предстоит меня убить?
Позади Кадзэ кто-то испуганно ойкнул. Потом невидимый разбойник попятился назад. Отлично.
— Если и придется тебя убить, мы не сробеем! — гордо заявил желтозубый.
— Точно! Не сробеем! Нам и раньше убивать доводилось!
— Вот как? И часто?
Желтозубый колесом выкатил грудь.
— Я вот этими руками троих убил! Тоже были умники поганые вроде тебя. Денег пожалели — жизнь потеряли!
— А я четверых убил! — встрял второй бандит.
— Трое да четверо. Семеро, значит. Ну что ж, семь убитых путников на двоих — несомненно, значительное число. Есть чем гордиться. Матушки ваши оказали этому миру большую услугу, произведя вас на свет. А скольких же убил тот, позади меня?
— Множество людей! Не счесть! — пискнул за спиной у Кадзэ заметно дрожавший, совершенно мальчишеский голос.
— А не молод ли ты, сынок, чтоб успеть убить столь великое множество людей? — полюбопытствовал Кадзэ, не оборачиваясь.
Двое налетчиков впереди откровенно заржали.
— Крепко сказано, самурай! — одобрил желтозубый. — Слышь, щеночек? Вон парень первый раз в жизни тебя увидел — и то понял, что людей убивать тебе еще не доводилось. Опытный убийца — тот давным-давно б уже этого развеселого господина воина насквозь проткнул. Вот так!
Желтозубый стремительно атаковал копьем. Отскочив влево, Кадзэ левой рукой успел перехватить древко направленного вправо копья. Прямо в прыжке развернулся на триста шестьдесят градусов, одновременно правой рукой выхватывая меч из-за пояса. Он еще только завершал разворот, а смертоносное лезвие катаны уже описывало в воздухе идеальный полукруг. Опускаясь, клинок обрушился на бандита с мечом, ринувшегося на помощь приятелю. Вонзился ему в горло и пронзил насквозь. Силой инерции умирающего отнесло вперед.
Кадзэ меж тем отпустил копье и резким ударом снизу вверх вонзил меч в бок первого разбойника. Острый как бритва клинок глубоко вошел в человеческую плоть — точно между ребер. Бандит попятился. Пошатнулся. Изумленно, непонимающе воззрился на рану в боку. Попытался зажать ее рукой. Снова пошатнулся и упал навзничь в дорожную пыль.
Кадзэ молниеносно обернулся и оказался лицом к лицу с совсем молоденьким парнишкой, сжимавшим слишком тяжелое копье в тощих дрожащих руках. Позади Кадзэ слышал шипение воздуха, вырывавшегося из страшной раны в горле первого разбойника, мучительные стоны второго… Оба, считай, уже покойники. Несколько минут жизни им осталось, не больше. Однако все-таки Кадзэ следовало соблюдать известную осторожность — тому, которого он ранил в бок, вполне могло еще хватить сил на последнюю, отчаянную попытку забрать врага с собой в могилу.
Воин невозмутимо посмотрел в глаза дрожащего паренька:
— Ну и?..
Мальчишка выронил оружие и стрелой помчался вниз по склону. Во-первых, вниз — оно всегда бежать сподручней, чем вверх, а во-вторых — и представить себе невозможно, до чего же страх скорости ногам прибавляет. Кадзэ покачал головой, с усмешкой провожая юного разбойника глазами, и снова обернулся к умирающим на дороге. Всего-то несколько секунд и ушло у него на эту схватку…
Сначала самурай склонился над бандитом, раненным в бок. Тот все еще отчаянно пытался прижать пальцами края ужасной раны, остановить кровь, потоком льющуюся на землю. Кадзэ двумя руками поднял меч над головой, дабы оказать поверженному противнику услугу чести — помочь ему умереть быстро.
— Желаешь, чтоб я сделал это? — спросил он.
Разбойник с ужасом уставился на меч. Яростно затряс головой — не надо, пожалуйста! Ну, нет так нет. Кадзэ вытер окровавленный меч об одежду умирающего и вновь вложил его в ножны. А потом — сколь мог осторожнее — оттащил бандита на обочину и прислонил спиной к дереву, в тени ветвей, защищавших его от палящего солнца.
Подошел было затем ко второму, с раной в горле, — но тут помощь оказывать не понадобилось, разбойник уже был мертв. Да и тот, кого он в бок ранил, уже не дышал, когда Кадзэ к нему воротился. Глядя на убитого бандита, самурай размышлял — интересно, отчего это большинство людей так держатся за свою жизнь, что готовы претерпевать муки и страдания, лишь бы еще хоть на несколько мгновений продлить свое пребывание в нашей печальной земной юдоли? Никогда он этого понять не мог. А уж если принять во внимание, что всякий из людей после смерти вскоре возрождается и живет в следующей реинкарнации, то и вовсе нелепо получается! Кадзэ тяжело вздохнул. Боги великие, как же он мечтал освободиться наконец от висевшего над ним тяжкого долга, жить спокойно, умереть спокойно… но, верно, не судьба. По рукам и ногам связал его закон самурайской чести.
Перед самой смертью госпожа отдала ему последний приказ — найти ее дочь. И посейчас больно вспоминать о ночи, когда она скончалась, и втрое больнее — о том, что случилось с ней незадолго до этого. Ничего не осталось в госпоже от спокойной красавицы, какой он знавал ее все былые годы. Некогда прекрасное тело жестоко искалечили и изуродовали пытки, коим подвергли ее враги, позабывшие в злобе и жестокости о чести и благородстве. Измученное лицо осунулось и потемнело от боли. Что бы ни отдал в тот миг Кадзэ, чтобы отыскать для нее хоть жалкое подобие теплого сухого укрытия! Но где его было взять? И лежала госпожа его под дождем, едва прикрытая кое-как сплетенным им навесом из веток. Он спас ее от людей Токугава, а после едва сумел уйти от погони воинов клана, герб коего всегда напоминал ему паука: на черном фоне — восемь склоненных белых стеблей бамбука, окружающих белый же бриллиант в центре.
Память услужливо подсказывала — в ту страшную грозовую ночь он нес свою госпожу на руках — все дальше и дальше в горы. Сердце не на месте было — понимал он: нельзя останавливаться, надо уходить, погоня на пятки наступает. Но госпожа его так нуждалась в отдыхе! Пришлось рискнуть — остановиться, потратить время, чтоб сплести для нее этот навес — слабую, да хоть какую защиту от хлещущего ливня. Костер разжигать Кадзэ не решился и обдумывал уже, не послать ли куда подальше вежливость и учтивость и не попросить ли у госпожи милостивого разрешения лечь с нею рядом и согреть ее теплом собственного тела, но вдруг она заговорила:
— Я не знаю как, но если она все-таки жива, найдите ее. Любой ценой найдите. Таково мое последнее желание и последний приказ, который я отдаю вам…
Голос ее срывался, расширенные, блестящие от жара глаза были черны от страдания и напряжения, а лицо — прозрачно-бледное, но не от изысканно тонко нанесенной, как когда-то, рисовой пудры, а от холода и слабости. Она походила на призрак — и все равно была прекрасна.
Говорить Кадзэ не мог — горло свело. Только отдал, в знак того, что слышал приказ госпожи и готов повиноваться, низкий, почтительный поклон. По щекам катились горячие слезы, смешивались с холодными каплями дождя, — все лицо мокро было. Госпожа его протянула слабую руку. Рука дрожала, — нелегко, верно, было умирающей удерживать ее в воздухе.
— Дайте мне ваш вакидзаси.
Изумленный до крайности, Кадзэ вынул короткий меч из-за пояса и вложил госпоже в руку. Конечно, удержать тяжелый клинок она уже не могла, рука бессильно упала на землю. Но рукоять она сжимала по-прежнему твердо. Сначала Кадзэ решил: у госпожи нет более сил переносить боль и душевные муки, она вознамерилась покончить с собой — как и надлежит женщине благородного рода, при помощи короткого меча. Но — нет. Она снова заговорила:
— Меч этот — символ вашей самурайской чести, ибо лишь он дает вам возможность достойно совершить самоубийство. Отныне и до тех пор, пока вы не найдете мое дитя, жизнь и честь ваша принадлежат мне.
Ныне меч этот лежит в храме, где нашла его госпожа последний приют. Ждет, когда Кадзэ вернется и снова заткнет его за пояс. Как давно это было? Сколько городов и деревень прошел он с тех пор? Во сколько детских лиц вглядывался жадно, всякий раз надеясь — вот сейчас заметит в девочке сходство с покойными господином и госпожой? Ведь малышке, когда он начал свои бесконечные поиски, было всего семь, — теперь же приходится расспрашивать уже о девятилетней. Может, потом придется искать уже десяти- и одиннадцатилетнюю? А после? Девушку двенадцатилетнюю? Да не выйдет ли она к тому времени уже замуж? Но к чему терзать себя? Впереди — новое селение, и, может, именно там повстречает он наконец предмет своих поисков. И тогда и жизнь, и честь его будут вновь принадлежать ему, и только ему!
Он огляделся в поисках меча, который выронил разбойник. Нашел. Поднял. Чтоб не марать свой собственный меч, взял разбойничий и принялся рыть им две неглубокие могилы. Как умел, схоронил убитых бандитов. Оглядел деревья по обочинам дороги. Заметил одно, вполне подходящее. Тем же бандитским мечом аккуратно срубил с этого дерева ветку. Еще раз рубанул, дабы отсечь от этой ветки прямую деревяшку примерно в локоть длиной. Потом вынул из собственных ножен кинжал — когатану и принялся резать по дереву. Руки двигались плавно, привычно, — ох, не раз уже приходилось Кадзэ проделывать эту работу. Постепенно бессмысленная деревяшка обратилась в статуэтку Каннон Милосердной. Еще несколько движений ножом — и вот уже завершены даже складки одежд Всемилостивой. Кадзэ печально всмотрелся в прекрасный лик богини. То было лицо его госпожи. Не такое, каким оно было в час ее ужасной гибели, но такое, каким он видел его когда-то — и запомнил навеки.
Он поставил статуэтку на обочине дороги, лицом к двум свежим могилам — пусть Милосердная сжалится над душами бандитов, — и снова отправился в путь.
К ближайшему селению подошел Кадзэ уж после полудня. Бедная была деревушка! Дырявые крыши, пыльные улочки, которые — случись дождю — порадовали бы путника грязью непролазной. А уж сколь знакомы ему потемнелые от времени стены домов — и слов недостанет. Или, может, глаз его уж до того замылен, что все селения Ямато для него — на одно уж лицо? Нет, вряд ли. Судзака — деревня гостеприимного угольщика Дзиро — много позажиточнее казалась даже на первый взгляд. А эта — именем Хигаши — уж такой нищей да полуразрушенной смотрелась, что даже он удивился.
Правда в отличие от селения Дзиро деревенька Хигаши могла похвастать постоялым двором с чайным домиком. Было где путнику и бодрящего напитка испить, и голод утолить, и на ночь голову преклонить. Стоял постоялый двор прямо на перекрестье трех дорог. Крыша — высокая, над дверью — полуспущенная бамбуковая штора сапфирово-синего цвета. А на шторе той — большие белые иероглифы: «Чайный домик Хигаши». Н-да. Воистину деревенское название — ни поэтичности в нем, ни изящества. Но Кадзэ оно отчего-то понравилось. Простота и искренность есть непременные составляющие благородства, — неясно, правда, относится ли это самурайское изречение и к качеству заштатных гостиниц…
Мысленно забавляясь, Кадзэ зашел за синюю штору.
Порог обрывался прямо в круглую общую залу с утоптанным земляным полом. Поверх комнату огибала невысокая деревянная веранда — не иначе вышеупомянутый чайный домик. Кадзэ присел на пороге. Принялся расшнуровывать запыленные сандалии. Молоденькая служаночка в пестром бумажном кимоно завидела нового клиента. Ласочкой подскочила к порогу, стрельнула глазками, склонилась в низком поклоне. Пропищала, старательно подражая высоким голосам городских гейш и гетер:
— Да благословен будет ваш приход под нашу кровлю, господин!
Кадзэ кивком ответил на приветствие. Склонился, чтоб стянуть сандалии. Распрямился — а служаночка уже семенила к нему, держа на подносе пару свежих носков-таби. Вот уж воистину, — и откуда в этакой глуши подобное изящество?! Он с наслаждением снял грязные таби и переобулся в чистые.
Кадзэ последовал за девицей внутрь дома.
— Высокородный господин в отдельном кабинете откушать изволит или соблаговолит почтить своим присутствием общую залу? — прощебетала служанка.
Денег в кошельке — негусто. Но с другой стороны, как же хочется спокойно посидеть в одиночестве, не видя вокруг глупых крестьянских физиономий! Призадумаешься тут. Кадзэ и впрямь призадумался. Пару мгновений спустя победила любовь к уединению.
— Проводи в отдельный кабинет.
Мелко семеня, девица торопливо провела его в крошечную — татами на четыре, не больше — комнатенку. Кадзэ опустился на циновку. Вынимать меч из-за пояса, впрочем, не стал, просто передвинул его так, чтоб сидеть не мешал.
— Может, высокородный господин пожелает для начала испить саке? — прозвенела служаночка.
От внимания Кадзэ не укрылось — девушка ухватила пальчиками край широкого, еще не подшитого рукава[6] своего яркого кимоно и нервно его теребит. Интересно, это просто привычка у нее такая — или девчонка правда чего-то боится?
— Нет. Саке не хочу. Только чаю… Постой-ка, красавица. Не скажешь ли мне, не привозили ли в последние несколько лет в ваше селение маленьких девочек? Я разыскиваю одну. Ныне ей, должно быть, лет девять. Пришло в голову — может, кто-то у вас купил недавно прислужницу примерно такого возраста?
Служанка уставилась на него с изумлением. На всякий случай кокетливо хихикнула. А после пискнула:
— Нет, благородный господин воин! Не было у нас никаких девочек!
— Не было так не было. Ну, где мой чай?
Девушка выбежала из комнаты, мелькнув цветастым подолом. Кадзэ расположился поудобнее. Конечно, тонкие бумажные стены не спасли бы его от шума гостей в общей зале, но, по счастью, нынче на постоялом дворе стояла тишина удивительная. Мысленно Кадзэ выругал себя болваном и идиотом: ну что ему стоило не задирать нос и сэкономить пару-другую монет? Какая разница, в общей зале сидеть или в отдельном кабинете, коли ни там, ни там — ни души? Задумался — и тотчас передернулся. Немыслимо, непристойно для самурая думать о таком грязном предмете, как деньги! О том, что и сколько стоит, надлежит беспокоиться госпоже его супруге, если и она снизойдет до столь низменных забот. Госпожа супруга… произнеси слова эти, хоть вслух, хоть про себя, — и сердце тотчас сжимают стальные клещи тоски. Госпожа супруга Кадзэ. Женщина, по собственной воле ушедшая в лучший из миров. Мертва она. Мертва и госпожа. Нет. Лучше не думать. Кадзэ сделал глубокий вдох и постарался вновь обрести душевный мир.
Меж тем воротилась служаночка. На подносе она несла чайник и чашечку, без особого успеха имитирующие дорогой фарфор. Довольно грациозно опустившись на колени перед Кадзэ, налила ему чаю. Поставила чайник на низкий столик и снова принялась теребить пальцами рукав.
— Может, не побрезгуете и нашим скромным угощением? — сказала она наконец. — Рис еще не готов, но зато одэн[7] наш на всю округу славится.
— Да. Одэн, пожалуй, будет в самый раз. Неси быстрее, есть очень хочется.
Девушка стрелой вылетела в коридор, торопясь принести заказ. Кадзэ тем временем взял чашечку, отхлебнул горячего, приятно горького чая. Одно из немногих достоинств в нынешней его невеселой жизни — научился наконец ценить маленькие, повседневные радости бытия. Вот как, к примеру, приятственно испить чашку хорошего чаю, не высиживая при этом зубодробительно тягостной процедуры чайной церемонии! Или как славно в одиночестве, не на пиру или торжественном обеде, насладиться миской обычного деревенского одэна!..
Он услышал: прошлепали по коридору босые ножки служанки, торопящейся поднести важному клиенту заказ. И внезапно — тончайшие бумажные стены не скрывали даже самых тихих звуков — девушка оступилась. Грохнулась о доски, разбилась миска.
— Ой, нет! — в голос всхлипнула девчонка.
Через пару секунд по полу зашаркала — тяжело, уверенно — другая пара ног. Человек остановился рядом со служанкой. Заверещал визгливым тенорком:
— Дура безрукая! Последнего ума лишилась!
— Да торопилась я, хозяин! Господин самурай изволили сказать — дескать, кушать хотят, ну, я и…
— Неумеха! Ты гляди — опять миску расколотила!
— Не хотела я, хозяин…
— Чтоб тебе сдохнуть, мерзавка! Глядеть тошно на тебя, безрукая! Будь проклят день, когда мы тебя купили, сиротство твое пожалели. В веселый дом ступай, там твое место!
— Простите, хозяин, не виновата я…
— Еще огрызаешься, стерва?!
Кадзэ услышал звук оглушительной пощечины и сразу за ним — тихий изумленный вскрик девушки. Наверное, хозяин прав, наказывая нерадивую служанку. Кадзэ снова отхлебнул чаю. Постарался отстраниться от окружающего мира, не обращать внимания на скандал в коридоре. В конце концов, какой же он японец, если не может даже заставить себя не слышать всего, что поневоле слышно сквозь бумажные стены и тонкие ширмы?
Из коридора донесся звон второй, еще более крепкой оплеухи. На этот раз девчонка громко заплакала от боли. Новая пощечина — и она заскулила, как насмерть перепуганный зверек. Кадзэ сжал зубы. Плавным, текучим движением встал из-за столика и неслышно раздвинул скользящие створки седзи. Ну, так и есть… В нескольких шагах от него ползала по полу, пытаясь собрать осколки миски, служанка, а над ней возвышался крепкий кривоногий старик в опрятном синем кимоно. Старик рывком поднял девушку с пола и уже занес было руку для очередного удара, но Кадзэ молнией бросился к нему и успел перехватить его запястье.
Почти машинально хозяин гостиницы попытался вырвать руку из пальцев незнакомца. Кадзэ, мысленно усмехаясь, усилил хватку, словно зажимая руку старика в пыточные тиски. Ошалевший старик изумленно поднял глаза и встретил ледяной взгляд самурая.
— Я изрядно голоден, — холодно и спокойно произнес Кадзэ. — Потрудитесь, почтенный, принести мне другую порцию одэна. Стоимость разбитой миски можете, если угодно, включить в счет.
Хозяин открыл было рот, хотел что-то сказать… но, поразмыслив, предпочел не высовываться. Смотрел он Кадзэ в глаза, и выражение праведного гнева стиралось с морщинистой физиономии, ровно пятно с ткани под руками опытной прачки. Рукой вертеть он тоже перестал. Зачастил угодливо:
— Как изволите, благородный господин самурай! Я позволил себе оскорбить слух вашей милости только потому, что неумеха эта просто до белого каления довела. Никакого терпения на нее не хватает! Вчера тоже миску разбила. Раньше поднос уронила. А дела у нас и так, позвольте заметить, не гладко идут, — ну, сколько ж спускать лентяйке этой? Ест сладко, спит мягко, а работать не умеет!
Кадзэ отпустил запястье трактирщика. Развернулся. Неторопливо прошествовал назад в кабинет, задвинул за собой створки седзи. С интересом прислушался.
На несколько мгновений в коридоре зависло молчание. Потом хозяин сдавленно прошипел:
— Чего расселась, дура? Ревет еще, принцесса! Быстро — убрать тут все! И бегом — за новой миской для господина самурая!
Кадзэ поднял чашечку. С наслаждением отхлебнул еще чаю. Он почти уже допил первую порцию, как седзи раздвинулись и в комнату старательно, считая шаги, вошла служанка. К груди она судорожно прижимала поднос с новой миской одэна. Одна щека еще краснела от недавних оплеух, но слезы уже высохли, глазки заблестели. Кадзэ взял с подноса палочки для еды. Потом — миску. Поднес поближе ко рту. Подцепил палочками еще дымящийся кусок редьки и с чувством отправил в рот.
Девушка уходить почему-то не торопилась. Уселась напротив и с улыбкой наблюдала, как ест самурай. Отправив в рот одновременно куриную тефтельку и несколько кусочков овощей, Кадзэ полюбопытствовал:
— Чего тебе, красавица?
Служаночка так и ударилась лбом об пол:
— Благодарствую, высокородный господин! Век не забуду!
Кадзэ лишь рукой небрежно махнул:
— Наказание твое далеко превзошло преступление. Однако ловкой прислужницей тебя и впрямь не назвать.
— Знаю, высокородный господин! Виновата. Только мы ж тут с недавних пор все как по лезвию ножа ходим. Хозяин сам до полусмерти напуган, оттого нынче меня и поколотил. Он ведь вообще-то добрый, в жизни руки на меня не поднял. Просто боится он. Мы все боимся.
— И что ж вас всех так напугало?
Девушка огляделась, словно прикидывая, не подслушивает ли ее кто. Придвинулась. Зашептала горячо:
— Хозяин нам о таком говорить не велит. Боится, мы сплетнями всех посетителей распугаем.
— Не вижу что-то иных посетителей, кроме меня. Рассказывай спокойно, милая.
Служаночка снова торопливо осмотрелась. Потом зашептала еще тише:
— Две ночи назад, господин, мы такое видели, такое! Ужас просто! Через деревню нашу демон проскакал…
В демонов Кадзэ верил. Он верил и в богов, и в духов, и в призраков. В это верили все вокруг, и он не был исключением. Но лично ему видеть демонов собственными глазами еще не случалось. А хозяину захудалой гостиницы и служанкам, значит, повезло. Странно как-то…
— И что за демон то был?
— Ужасный демон, господин! Алый лик и еще рога, вот такие… — Пальчиками она изобразила у себя на голове некое подобие небольших рожек. — А волосы — длинные, белые. А плечи — широкие. Он на черной лошади скакал и тащил в ад чью-то проклятую душу.
— В каком смысле — тащил в ад?
— Через седло его человек был перекинут, господин!
— Значит, демон скакал на оседланном коне?
— Да, господин! Говорю ж вам — ужас. Грохот раздался… А демон проскакал через деревню, а оттуда по дороге помчался. Мы все его видели, правда, правда! С тех пор все как неживые ходим. Так страшно, может, скоро тот демон за кем-нибудь из нас воротится…
Кадзэ отложил миску. Пристально взглянул в испуганное лицо служанки. Да нет, не так уж и молода. Лет восемнадцать точно сровнялось. Смазлива, несомненно, но на грубоватый, крестьянский лад. Смугловата и худа. На лбу повязана застиранная добела косынка. Цветастое кимоно — далеко не новое, но очень чистенькое и аккуратное. А страх от нее исходит столь сильный, что впору его руками пощупать. Нет, точно верит девушка в то, о чем говорит.
— Вот, значит, как, — протянул Кадзэ лениво, всем своим видом выражая, что относится к поведанной ужасной истории с изрядной долей сарказма.
— Клянусь вам, господин, я правду говорю!
— Стало быть, демон проскакал верхом на коне через все селение?
— Да, точно!
— И его многие люди видели?
— Точно так, благородный господин! Многие! Я не выдумываю, правда. Чего там, — да демона этого, верно, вся деревня видела. Гром копыт середь ночи раздался. Мы все из дверей и повысовывались, думали, кого это несет? А там демон… Хозяин с того дня, как минутка свободная выпадет, все сутры священные читает, чтоб, значит, зло от дома нашего отвести. Вся деревня денно и нощно молится да богов призывает.
— Куда же направился от вас демон?
— Да кто ж его знает, господин! А почему вы спрашивать изволите? Иль повстречали его на дороге?
— Нет. Не встречал. Я, красавица, только что явился из провинции Удзен. Иду вообще-то в земли Рокудзен, но вчера поневоле пришлось заночевать в селении Судзака.
— Ой! Простите меня, благородный господин, но вы соблаговолили свернуть на перекрестке совсем в другую сторону…
— О чем ты, девушка?
— Да как же, благородный господин… Помните перекресток четырех дорог?
— Да уж. Преотменно помню.
— Одна из дорог ведет из провинции Удзен, верно?
— Право, так. Я и пришел к вам по этой дороге.
— Вы поглядите сами, господин! Одна дорога в отроги горные уходит, прямо к вершине Фукуто. Другая — с гор, в деревню Судзака тянется. Третья — та в провинцию Рокудзен через деревню нашу ведет, истинно так. А вы, верно, соблаговолили по четвертой дороге пройти. А она от Судзаки прямо к нам, в Хигаши идет…
— Стало быть, чтобы попасть сюда, вовсе не следует проходить через Судзаку?
— Нет, конечно, господин! Правда, про Судзаку — разговор особый, близ этой деревни усадьба самого князя, господина нашего, стоит… Только не любят странники через Судзаку ходить-то! Через нас — напрямую — быстрее. Оттого и двор постоялый в нашем селении, и домик чайный. Кому охота крюк делать, ежели от перекрестка прямо к нам дойти можно?
— Что ж это получается, милая? Дороги образуют треугольник, смыкающий деревни Судзаку и Хигаши с перекрестком?
— Точно, господин!
— И стало быть, если я пойду по этой дороге, то либо попаду в провинцию Рокудзен, либо сверну назад, в сторону перекрестка?
— Истинно так, господин!
— Что ж, красавица. — На сей раз Кадзэ явственно давал понять служанке, что толкует с ней далеко не от скуки, — сделанного не вернуть. Скажи мне, однако, — правда, что нынешний князь ваш и двух лет не правит провинцией?
В голосе самурая звучал неподдельный интерес.
— Истинно, господин! Ныне у нас князь молодой. Красивый. Светлейший Манасэ его зовут, вот как! А провинцию нашу ему в награду даровали, как он изволил убить в великой битве при Секигахаре какого-то важного вражеского полководца. Вроде того полководца Иваки Садатака звали, а может, и нет. Одно известно: господин наш принес голову того полководца прямо в палатку великого Токугавы Иэясу и бросил к его ногам. А сёгун за таковой подвиг ему провинцию нашу подарил!
— Отчего ж тогда, мне мнится, нет в провинции вашей ни мира, ни покоя?
— Какой там мир, господин! Какой покой! С тех пор как провинцией нашей Светлейший Князь Манасэ правит, мы все едва с риса на воду перебиваемся, правда, правда. Двор наш постоялый да домик чайный в последние пару лет уж закрывать впору. Никто к нам не ходит. Боятся люди по дорогам нашим странствовать. Своя шкура дороже. А мы все скоро с голоду помирать станем!
— Вон оно как, красавица! — На сей раз тон захожего самурая выражал и жалость, и симпатию, и устоять перед ним было трудно.
Девушка и не устояла.
Склонилась к Кадзэ, сверкнула глазами, зашептала жарко:
— Благородный господин воин! Окажите честь простой служанке! Этой ночью я позволю себе прийти к вам в комнату. Только по-тихому все надо, чтоб хозяин не узнал. Честное слово, я бесплатно. Не побрезгуйте бедной девушкой, благородный господин[8]…
Кадзэ снова взглянул на служанку. Тощая до неприличия. Угловатая — в ее-то годы! Личико — правда, бывают и хуже, но этот крестьянский медный загар! Жестокая насмешка застряла в горле. Нет. Зачем обижать девушку? Заговорил мягко:
— Спасибо за предложение, прекрасная дева. Только не собираюсь я брать у вас комнату. Нынче же мне необходимо воротиться в селение Судзака…
— Да ведь ночь, почитай, на дворе! — В голосе прислужницы звенело неподдельное возмущение. — О смерти вы, что ли, мечтаете, коли собираетесь бродить в темноте по нашим дорогам?! Бандиты, разбойники за каждым кустом. А демон? Иль я зря вашей милости про демона рассказывала?!
— Нет, прелесть моя. Не зря…
Когда Кадзэ добрел наконец до деревни Судзака, на дворе уж давным-давно стояла непроглядная ночь. Впереди маячил дом угольщика Дзиро, и самурай преотлично видел красные отсветы огня, проглядывавшие сквозь щели деревянных дверей.
Сильному воину распахнуть бы скользящие эти двери одним ударом — вместе с жалким засовом! Но Кадзэ счел за лучшее вежливо постучать в одну из створок.
— Эй, Дзиро! Спишь, старик? Гость твой самурай воротился! Отпирай, пусти переночевать!
Тотчас он услышал — зашлепали по полу босые крестьянские ноги. А там уж и руки хозяйские вынули, почти без колебаний, дубинку, служившую дому угольщика задвижкой.
Приоткрылись деревянные створки — впрочем, не сказать, чтоб намного.
— Дзиро? Эй, Дзиро!
Кадзэ позвал еще несколько раз, но ответа так и не дождался. Подождал малость, но — нет, больше в доме никто и не шелохнулся. Кадзэ напрягся. Бесшумно выхватил меч из ножен, принял боевую позицию… Ничего. Он перехватил катану одной рукой. Другой рывком распахнул дверные створки.
А в доме у Дзиро все шло, как заведено. Пылал весело в очаге уголь, кипела, пускала пузыри в горшке аппетитная каша, благоухали соленья в горшках… Только вот самого хозяина не было. И никого другого, насколь мог узреть изощренный глаз Кадзэ, не наблюдалось тоже.
Тьма. Тишина.
Осторожно, следя за каждой тенью, Кадзэ вошел в дом.
— Дзиро! Эй, старик!
На голову его упала сверху прочная сеть. Захлестнула и меч, и державшую оружие руку. Кадзэ собрался с силами. Протиснул меч сквозь ячейки сети и стал прорывать их — одну за другой. Тогда на голову его и обрушился первый удар. Крепко били — верно, тисовая дубинка была. Тяжелый удар повалил Кадзэ на одно колено. Он попытался встать, неизвестный ударил еще, а потом — еще. Самурай выворачивался, как мог, но сеть сковывала по рукам и ногам, не позволяя избежать града безжалостных ударов. Пока они приходились в основном по затылку и плечам, терпеть еще было можно. Но тут нападавший попал Кадзэ в висок, да так, что искры из глаз посыпались. И в себя еще самурай прийти не успел, а невидимый враг поспешил добавить. И тогда на Кадзэ наконец снизошла бархатная чернота милосердного беспамятства…
Кадзэ очнулся от шума. Совсем рядом кто-то мучительно стонал от боли. Не враз удалось ему понять, что эти тихие стоны слетали с его собственных губ. Вот позор, только этого и не хватало! Он немедленно взял себя в руки. Замолчал. Глубоко вдохнул и попытался навести порядок в мыслях.
Он сидел, скорчившись, в деревянной клетке, пожалуй, слишком тесной, чтоб человек его телосложения смог устроиться в ней поудобнее. Ну, тут все ясно. Кадзэ ощупал избитое лицо, морщась, когда случалось наткнуться на особенно основательные ссадины. Ничего, жить будем. Избили его, конечно, здорово — не только лицо, но и шея, плечо, рука — сплошь в синяках и царапинах, но ничего не сломано, и то ладно.
Он огляделся. Клетка стояла посреди маленького зала суда. Рядом — другая, точно такая же. В ней Кадзэ без особого удивления обнаружил угольщика Дзиро, сжавшегося в комок и уткнувшего лицо в колени.
— Здравствуй, приятель! — бросил Кадзэ негромко, надеясь привлечь внимание старика.
Дзиро медленно поднял голову. На морщинистом лице — выражение глубокой тоски и мрачной покорности судьбе. Кадзэ бы пожалеть беднягу, а он вместо этого отчего-то разозлился. Дзиро явно сдался на милость обстоятельств и бороться за свою жизнь не собирался.
— Как и почему мы здесь оказались? — спросил Кадзэ, демонстративно не понижая голоса.
Дзиро не ответил. Только головой с отчаянием покачал и снова уткнулся лицом в колени.
Кадзэ фыркнул с насмешливым отвращением и принялся осматривать свое узилище. Старая была клетка, но работы отменной, прочная — на века. Подняв ногу, Кадзэ со всей силы саданул пяткой в дверь клетки. Ничего не произошло. Он еще раз оглядел клетку — ну должно же в ней быть хоть какое-то слабое место! Однако пришлось мрачно признать: сколь ни пытайся вырваться, толку особого не будет. Подождать придется, но ведь выпустят же его, самурая благороднорожденного, рано или поздно из клетки этой. Тогда и подумаем, как дальше быть… А когда выпустят? Может, завтра? Может, через неделю? Покуда ему следует сделать лишь одно — обжиться в четырех решетчатых стенах. Расслабиться. Начать понемногу восстанавливать силы…
Кадзэ смежил воспаленные веки. Поневоле задумался — что бы сказал о ситуации, в которой он оказался, его мудрый сэнсей, суровый и справедливый учитель.
— Дурак! Кретин невозможный! На девчонку деревенскую загляделся! Видел, что в доме — ловушка, и все равно туда сунулся! Как мальчишка, в сеть головой полез! Смотреть противно.
— Вы правы, сэнсей. Но откуда я мог знать про эту сеть?
Ох, как бы на него сейчас сэнсей посмотрел! Убил бы презрительно-спокойным взглядом! Под взглядом таким Кадзэ во дни своего ученичества только и смог бы, что пасть на колени да склониться в глубочайшем земном поклоне.
— Из каждой новой ситуации следует извлечь урок, — сказал бы сэнсей. — Какой урок ты извлек из данной ситуации?
— Всегда ожидай того, чего не следует ждать…
— Само собой. Какое же ты проявил легкомыслие!
Сэнсей умел произносить слово «легкомыслие» так, что оно резало уши сильнее, чем самые отборные ругательства, какие Кадзэ доводилось слышать от развеселых ронинов — наемников, режущихся спьяну в кости в придорожном кабаке. Чем ответить на подобное? Кадзэ и помыслить не смел. Одно оставалось — ждать в покорном молчании и всем сердцем молить о прощении. А прощал беспутного ученика сэнсей всегда. Рано или поздно, но прощал.
— Ответь, мальчик, почему мне должно тратить немногие оставшиеся годы на такого идиота?
Так начинал обычно разнос сэнсей. А потом он просто усаживал Кадзэ рядом и спокойно разъяснял ему, как не совершать столь вопиющих стратегических и тактических ошибок в будущем. Ошибка тактическая: Кадзэ поленился как следует осмотреть дом угольщика, где его вполне могла поджидать засада. Ошибка стратегическая: в селении вообще не надо было задерживаться. Нужны ли странствующему воину лишние проблемы? Есть у него некая цель — ей и надо следовать! А для этого необходимо — что? Сконцентрироваться на чувстве долга и делать лишь то, что долг повелевает! Ибо никакой долг не в силах потребовать от самурая ввязываться в чужие трудности и помогать каким-то нелепым крестьянам…
Кодекс Бусидо гласит: «Соверши то, что обязан, и не думай о прочем».
Ах, сколько бы отдал Кадзэ, чтоб сэнсей его еще жил в этом изменчивом мире! Как нуждался он в мудрости учителя… а ныне и совет-то полезный получить негде! Стыдно, позорно было бы бросаться в ноги сэнсею, умоляя его объяснить, как оказался ученик его в столь печальном положении, но с каким наслаждением принял бы Кадзэ этот позор, чтоб только услышать ядовитые и умные советы престарелого наставника!
Главное сейчас — не открывать глаз… Делал Кадзэ вид, что дремлет, сам же напряженно прислушивался, не появится ли кто в поле его зрения. Никто, впрочем, не появлялся, и душа плененного самурая уносилась все дальше, к дням, когда они с сэнсеем только повстречались…
Было ему тогда восемь. Он и еще несколько мальчишек примерно его же лет с трудом карабкались по узенькой горной тропинке. Уши закладывало от разреженного воздуха, в сердце пел ветер свободы и приключений. Стояло самое начало зимы — не то чтоб холодно, но мерзко до невозможности, да и на земле лежит тонкий и мокрый слой свежевыпавшего снега. А над извилистой тропинкой тянутся, точно тощие руки нищих, голые черные ветви. Страшновато, однако… но плетущимся вверх мальчишкам все нипочем. Знай себе болтают — нервные, возбужденные, полные самых радужных надежд!
— А я слыхал, что он — величайший из мастеров искусства меча, равно владеющих стилями «куми-учи» и «тачи-учи»! — восхищенно кричит один из юных странников.
— Уж не знаю, в каком стиле он сражается, но точно великий мастер! Говорят, он в четырнадцати поединках бился и всех четырнадцать противников в честном бою сразил. А потом уж прискучил поединками и стал отшельничать в этих горах…
— А я сотню противников поражу! Стану учеником, которому удалось превзойти учителя! — Звонкий яростный голосок.
— А мне вот говорили, он уже много лет учеников брать не соглашается, — снизил общие восторги Кадзэ.
Сын и наследник князя Окубо, коему предстояло стать куда более высокопоставленным самураем, покосился на Кадзэ весьма презрительно. Процедил сквозь зубы:
— Тебя, может, мастер учить и не станет. А вот меня — станет как миленький! Ибо великая честь для всякого учителя — быть наставником будущего князя из рода Окубо…
Кадзэ уже и раньше случалось тренироваться вместе с юным Окубо. Так что спорить с ним просто лень было. И зачем? Тот годом его старше, но не было ни единого упражнения, в котором Кадзэ его бы не превзошел. Включая, между прочим, их первые, мальчишечьи еще поединки на храмовом дворе, что разрешали им вести монахи, когда они заканчивали переписывать бесконечные сутры да наставления. Папашу Окубо положение таковое угнетало бесконечно, но чем он мог сынку своему помочь? Разве что снова и снова внушать ему мысль о грядущем высоком, княжеском статусе!
— А далеко ль еще до хижины горной, знает кто? — пропыхтел толстяк Ешие. Тоже мне — сын самурая! Разбаловали его родители до невозможности, раскормили, тренироваться не дозволяли, оттого и трудно ему теперь по тропинке узкой карабкаться.
— Понятия не имею, — отвечал честный Кадзэ. — Полагаю, в конце пути, где ж еще-то?
— Ой, скорей бы добраться, сил нет, — вздохнул Ешие. — Жрать хочется до невозможности. А еще — у очага отогреться… Здорово, да?
— Ты что, вчера из-под камня выполз? — хмыкнул Окубо. — Когда мы доберемся до хижины, придется склониться в земном поклоне и на коленях ждать у двери сэнсея, пока он не позовет. Так будущие ученики дают учителю понять, что более всего на свете жаждут чести признать его своим наставником. Может, нам вообще там до утра на коленях простоять придется — в знак серьезности своих намерений!
— Как — до утра?! — охнул Ешие.
Ответом Окубо не озаботился, лишь сморщил нос в знак презрения и ускорил шаг. Прочие мальчишки (и задыхающийся Ешие — тоже) заторопились следом. Быстрее? Отлично! Кадзэ это даже нравилось, только портила все удовольствие железная уверенность: Окубо не столько торопится, сколько помучить бедного Ешие хочет.
Наконец юная компания вышла на более широкий участок дороги — ровный, покрытый свежим снегом, точно только что вычищенным, мягчайшим футоном. Но идти по этому снегу приходилось трудно, увязая по щиколотку. Бранились. Шипели. А потом Кадзэ вдруг сказал:
— Слушайте, постойте, пожалуйста…
— Ну, что еще?! — резко обернулся Окубо. — Когда этот свин Ешие ноет, я еще понимаю, но ты? Если на каждом шагу останавливаться станем, вообще никогда никуда не дойдем. Чего тебе?
— Гляди!
Кадзэ указал куда-то вперед, на дорогу.
Там, далеко от места, где стояли мальчишки, девственная, мягкая белизна теряла свою нетронутость. На снежном покрове явственно чернела цепочка следов.
— Ничего не вижу, — хмыкнул Ешие.
— На дорогу гляди, — негромко посоветовал Кадзэ.
Ешие посмотрел. Потом посмотрел еще, попристальнее. И наконец уныло признался:
— Да откуда мне знать, на что мне на дороге этой проклятой смотреть надо?!
— А вон — следы там. Прошел кто-то. Видишь?
— Ах, это? Ясное дело, вижу!
— А я никак понять не могу, кто ж это прошел?
Мальчишки, собравшись в кучку, с неподдельным интересом уставились на один из следов. И верно, странный какой-то! Длинный, узкий. Спереди — три когтя, а сзади, близ пятки, еще один, точь-в-точь — шпора у бойцовского петуха. Все будущие воины в сельских усадьбах выросли на природе, преотлично и в приметах погодных разбирались, и в следах птичьих да звериных. Едва не с пеленок выезжали на охоту с отцами, родичами и прочими достойными мужами своих кланов… Но ничего подобного тому, что красовалось ныне пред ними на снегу, сроду не видывали.
— Слышь, а может, все же птица?
— Ты когда-нибудь про таких птиц огроменных слышал?
И верно — в длину таинственные следы, пожалуй, превосходили лезвие средней катаны!
— Слушайте, парни, а может, ящерица это?
— Да уж. Удумал так удумал! Почище пташки будет. Что за ящерица такая? Судя по следам, размером с дракона!
Страшное слово «дракон» зависло в холодном воздухе. Воцарилось каменное, исполненное ужаса молчание…
Кадзэ нервно осмотрелся:
— Глядите, парни… Следы — они во-он с той стороны идут. Потом по дороге тянутся, притом довольно долго. И после вот к той роще уходят, впереди. Точно, ага! Может, сходим, проверим?
— Ты что, последнего ума лишился?! — взвыл Ешие.
— Чего ты? Я сроду не видал ничего подобного. Охота ж поглядеть, чьи это следы!
— Совсем одурел! Не пойду я неведомо куда за этой тварью!
— И я не пойду, жизни лишаться неохота!
— Куда мы вообще путь держим, друзья мои? — совсем по-взрослому принялся урезонивать товарищей Окубо. — К хижине сэнсея! Откуда мы знаем, далеко ли еще до нее? А хотелось бы, право, добраться до темноты.
— А ты думаешь, и до темноты не доберемся? — ужаснулся Ешие.
— Полагаю, возможно и такое. Откуда ж нам знать, как до нее еще далеко?
— Все. — Ешие решительно развернулся. — Хватит с меня. Я в город возвращаюсь. Батюшка с матушкой, хвала богам, в средствах не стеснены, станет их и в городскую школу кэндо меня отправить! Не собираюсь я подыхать в этих страшных горах, чтоб отыскать какого-то безумного отшельника, что, по нелепым слухам, владеет потаенными секретами искусства меча!
Как ни странно, возмущенное заявление Ешие особых возражений не встретило. Окубо — и тот почему-то не стал покрывать позором «толстого маменькиного сынка», при первых же трудностях нацелившегося воротиться в город. Ешие, здорово приободренный отсутствием ожидаемого вала всеобщего презрения, принялся гнуть свое:
— Я возвращаюсь. Кто-нибудь со мной идет?
Несколько мальчиков переглянулись. Помолчали. Помялись. Наконец раздался неуверенный первый голос:
— А чего? По мне, так Ешие дело говорит!
— И правильно! Я так же считаю!
— И я согласен!
— Вот и славно, — выдохнул Ешие, все еще не совсем вошедший в новообретенную роль выразителя общего мнения. — Правда, пошли назад, что ль? Была радость — шляться в темноте по холоду! Одни боги знают, что за твари в здешних горах прячутся, только ночи, между прочим, и ждут!
Засим толстяк, не озаботясь формальными словами прощания, резко развернулся и споро почесал вниз по горной тропинке — надобно заметить, со скоростью куда большей, нежели та, с которой он недавно карабкался вверх.
Мальчишки, порешившие вернуться вместе с ним в город, обменялись насмешливыми взглядами, но через несколько мгновений припустили следом.
— Трусы несчастные! — заорал вослед беглецам Окубо. — Удрали, увидев жалкие следы на снегу! Вы — позор своих предков!
Он покосился на Кадзэ и ехидно полюбопытствовал:
— А почему бы тебе, сопляк, не поторопиться? Еще успеешь составить им компанию!
— С чего вдруг? — очень ласково ответствовал Кадзэ. — Именно я следы эти на снегу и увидел. И не припомню, чтоб я сказал хоть слово о возвращении домой.
— Славно. Значит, хоть ты не намерен бежать вместе с этими никчемными трусами?
Кадзэ молча пожал плечами. Взглянул Окубо в глаза — спокойно и холодно.
— Чего молчишь, недоросток?
— А что говорить-то? Жду, пока ты заткнешься и мы наконец дальше пойдем.
— Может, полагаешь, и я струшу?! — зашипел Окубо.
Кадзэ склонил голову к плечу. Обдал его откровенно ироничным взором. Снова пожал плечами, а после неторопливо пошел вперед, не удостоив недруга даже словом. Окубо покосился на остальных ребят (с Ешие не ушли всего-то трое) и торопливо последовал за Кадзэ. Шли они в тяжелом, взрослом молчании. И следа не было недавних мальчишеских шуточек и смешков. Черные ветви, только что казавшиеся просто по-зимнему оголенными, ныне словно предвещали беду. От кустов и деревьев тянулись по белому снегу мрачные тени. Юные путешественники все теснее сбивались в стайку, все более испуганно перешептывались. Где-то в темнеющем небе хрипло каркнул ворон. Мальчишки — все до единого — подскочили от неожиданности. Потом в унисон захихикали, с истерическим восторгом тыча пальцами в летящую птицу.
Примерно за полчаса до того, как на горы обрушилась полная тьма, они доплелись все ж таки до конца дороги. Там, и верно, стоял исхлестанный непогодой маленький домик. Лохматая крыша из почерневшей соломы. Грубые бревенчатые стены. Спереди красовалась большая, кое-как сбитая из неровных досок дверь. Окон, похоже, в домике не было вовсе. Кошмар и ужас. Под столь непритязательной кровлей, возможно, и стал бы обитать юный лесоруб или бедный углежог, — но и помыслить было невозможно, чтоб сия жалкая хижина стала приютом для великого мастера благородного искусства меча!
— Это… оно? — тихонько, ровно в никуда, спросил Окубо.
— Кто ж его знает? Вроде мы до конца дороги дошли.
— Нам чего — прямо тут кланяться? — полюбопытствовал один из мальчиков.
Окубо не ответил. Просто пал у дверей домика на колени и склонился в нижайшем земном поклоне. За ним последовали остальные. Кадзэ, поудобнее устраиваясь на коленях, тоскливо смотрел Окубо в спину. А на что там особо смотреть? Разве — на фамильный герб, белеющий у него на затылке, почти под самым воротником черного верхнего кимоно[9]? На паука похоже. В центре — бриллиант, а вокруг — склоненные стебли бамбуковые. Прочие мальчишки тоже скучали, коленопреклоненные. С тоски Кадзэ подумал — может, медитацией заняться? Она вроде и душу, и разум очищает. Конечно, медитируй хоть как, теплее на холоде зимнем не станет, зато, уйдя в себя, можно этот холод уже не ощущать!
Ночь пала, как то и бывает в горах, — внезапно и жестоко. Морозец пощипывал коленки и локти мальчишек, забирался под кимоно и хакама. Дрожали. Стучали зубами. Однако терпели. Вовсе новичками они не были, — не раз случалось участвовать в военных учениях. Хоть и не всерьез — а все жизнь воинская, какова есть. Ночевали и в шатрах, и просто под открытым небом, — и зимой тоже. Да ведь и рождены все в деревне! С малолетства в горах охотились! В общем, попривыкли к холоду да ветру. Непривычно другое — на коленях в снегу стоять. Тем более так долго. Противно, утомительно и на душе тяжко. Одно слово — достойный конец утомительного похода!
А ведь хозяин — дома, не делся он никуда: мальчишки и от ворот прекрасно слышали: внутри кто-то ходит, громыхает кухонной утварью. А потом, когда уж и вовсе темно стало, замерцал в щели под скверно пригнанной дверью серебристый свет. Поднялся над крышей дымок, и смешался с острым ароматом сосновой смолы вкусный запах еды, щекотавший ноздри и бередивший желудок. Кадзэ поневоле размечтался — сколь, верно, хорошо ныне в домике! Тепло, уютно. Очаг горит. Котелок кипит. Свернуться бы в клубочек у того очага, завернуться в одеяло… Практически сразу же Кадзэ себя оборвал. Проклял свою слабость последними словами — и не только невинными детскими ругательствами, но и истинно крепкими выражениями, подслушанными у костров отцовских воинов. Что толку в мечтах о тепле и уюте? От них только холоднее и противнее! И вообще, чему учит мужчину философия школы Дзен? Освободи свое сознание и постарайся избавиться от мыслей. Слейся с окружающим миром и забудь обо всем… особенно — о холоде, от коего руки и ноги уже начинают неметь.
Шаги в домике замерли, однако дверь так и не отворилась. Спустя несколько минут угас и свет, мерцавший из-под двери.
— Слушайте, а он вообще-то знает, что мы тут торчим? — спросил наконец один из мальчиков.
— Да какой он, к демонам, великий учитель, коли таких простых вещей не замечает?
— Ох, парни, не нравится мне все это, — он нас впускать в дом собирается или как?
— Да, сдается мне, не собирается. Может, всю ночь на коленках в снегу заставит простоять — в знак серьезности наших намерений!
— Оскорбление всему древнему роду Окубо — понуждать его наследника ждать в снегу!
— Ой, а может, плюнуть на все и просто в дверь постучать?
— Ни в коем разе!!! У вас гордость есть или нет? Лично я не собираюсь терять лицо, унижая себя столь жалким образом. Собственно, ты замерз, ты и стучи!
— Щас. У меня, между прочим, тоже гордость есть!
— Ты младше всех, тебе и…
Договорить наследник славного рода Окубо не успел. Ночь рассек странный звук — ровно кнутом со всей мочи кого-то хлестнули. Горы ответили громким эхом.
— Что за…
— Заткнитесь, идиоты! Тише! Слушайте!
Свистящий резкий звук раздался вновь.
— Боги, боги милостивые! Что ж это такое?
— А мне откуда знать? Вроде как хлыстом на лошадь замахнулись, но не ударили. В воздухе хлыст просвистел…
— Да где ж это?!
Двое мальчишек вскочили на ноги. Принялись судорожно осматриваться. Внезапно один из них указал дрожащим пальцем куда-то поодаль и чуть слышно прошептал:
— Гля-ди-и-ите…
Все мальчики, не исключая Кадзэ, уставились в направлении указующего перста. Там, в темноте лесной кущи, слабый звездный свет едва выделял очертания чудовищной фигуры. Страшная тварь казалась на две, а то и три головы выше рослого мужчины. Тело и голова ее напоминали птичьи. Она с поразительной скоростью проскочила меж двумя деревьями и понеслась к мальчишкам. Свистящий шум становился все громче и отчетливее…
— Что это?! Кто это?!
— Н-не знаю. Сроду про такое не слыхивал…
— При-израк! Богами клянусь — призрак! Будда великий! Каннон Милосердная, помоги! Горный призрак это, говорю вам! Он нас тут всех изничтожит! Не драконьи то были следы! Демон! Демон!
Мальчишка, заходясь истерическим криком, вскочил на ноги и принялся ломиться в дверь хижины. Еще двое, тоже вне себя от ужаса, припустились за ним, — и откуда только взялась сила в замерзших руках и ногах? В дверь замолотили уже шесть кулаков.
— Отворите!
— Отоприте дверь, чтоб вас!
— Будда великий, Каннон Милосердная! Демон! Впустите, учитель, молю!
Никакого толку от стука не воспоследовало. Как была дверь хижины наглухо заперта, такой и осталась.
— Глядите, парни! Вон же тропинка! Бежим!
Трое мальчишек опрометью понеслись прочь по тропинке, которая привела их к домику отшельника — скорее, скорее, лишь бы прочь от проклятого места.
Трое, значит, удрали. Двое остались…
По-прежнему стоя на коленях, Кадзэ покосился на Окубо, — он-то как? Тоже не шевельнулся, только лицом побледнел. Так побледнел, что сам на призрака горного сильно смахивает. Но бежать, надобно отдать должное, и не подумал. Вот интересно, подумал Кадзэ, что тому причиной? Отвага? Гордость родовая? Или, может, его попросту от ужаса парализовало? С самим-то Кадзэ все обстояло так, что проще некуда. Любопытно ему было — до невозможности! Удрать под сомнительную защиту ночной тьмы всегда не поздно. А пока охота посмотреть — что дальше случится?
Посмотреть не посмотрел, зато наслушался вволю.
— Крови! — хрипло прорычал чудовищный, жестокий голос из чащи — как раз с того места, где мальчикам только что явилась фигура демона. Горы ответили гулким эхом, придавшим рычанию совершенно уж нечеловеческую громкость. — Крови! Я жажду крови! Где здесь людская кровь?!
Кадзэ, не особо торопясь, поднялся на ноги. Удирать он покуда не собирался, однако пути к отступлению себе обеспечить все же стоило заранее. А вот Окубо, похоже, действия соперника понял не вполне верно. Стоило ему только увидеть, как Кадзэ встает, и паренек тотчас вскочил, ровно ужаленный, и стрелой понесся по тропинке, вослед прочим беглецам. Кадзэ быстренько бросил взгляд через плечо — да, удирает Окубо, и притом сколь еще резво — с ума сойти, — а после снова с интересом вгляделся в лесной мрак.
— Я жажду твоей крови! Напои меня своей кровью, дитя! — опять зарычал гулкий, страшный голос.
Надо же, интересно как… Рычание — рычанием, только не заметил что-то Кадзэ, чтоб обладатель демонического голоса подкреплял свои угрозы хоть какими-нибудь действиями. И вообще — где он, спрашивается? Мальчик стоял, напряженный, точно натянутая струна, пытаясь уловить хоть что-нибудь — увидеть, услышать, ощутить… Однако в лесу все было спокойно. Темно. Тихо. Вновь склоняться в поклоне Кадзэ, ясное дело, не стал — глупо как-то, — но и бежать совершенно не собирался.
Он ждал всю ночь, до рассвета, — и ничего не случилось. Все было вполне спокойно, — ну, иной раз сова, пролетая во мраке прямо над крышей хижины с какой-нибудь злосчастной мышью-полевкой в клюве, крыльями прошуршит, но — не больше. Никогда — ни раньше, ни потом — не доводилось Кадзэ переживать столь же неприятную ночь. Казалось, угроза таилась даже в самой тишине. Ему уже неоднократно приходилось участвовать в военных учениях и выстаивать ночную стражу. В самый первый раз — позор так позор — он даже заснул на посту и был пойман за сим непристойным для самурая занятием. Ох и выдрал же его, помнится, тогда отец за подобное безобразие — самолично порол, лучшего боевого ремня, металлическими бляхами изукрашенного, не пожалел! Урок впрок пошел: никогда более Кадзэ не уснет на посту или на страже. Но все равно тяжко: дремота подкрадывается незаметно, на мягких лапах, смыкает веки, туманит сознание. Впрочем, в тот раз ночь, благодарение богам, была морозная, а пережитый страх и ужасы, коим, возможно, еще предстояло за ним последовать, здорово помогали отогнать от себя даже самую мысль о сне. И все же следующим утром, когда над горами забрезжил поздний зимний рассвет, мальчик отчаянно обрадовался, увидев, как первые солнечные лучи робко поглаживают древесные ветви, превращая их из черных в серые…
Наконец солнце основательно взошло над горизонтом. И тогда отворилась дверь отшельничьей хижины. Вышел на порог стройный крепкий старик. Длинные и густые его волосы, серебряно-седые, свободно ниспадали почти до бедер. Одет он был просто, почти по-крестьянски — только совсем не на крестьянский лад красовались за широким поясом два самурайских меча. Темные внимательные глаза смотрели молодо, остро — точь-в-точь сокол, высматривающий добычу. Большие руки он скрестил на груди, и Кадзэ отчего-то враз понял, какая огромная сила кроется в этих руках, в этих плечах. Молча, без слова, мальчик упал на колени и склонился в земном поклоне.
Плавно, легко седой воин подошел к нему. Оглядел коленопреклоненную фигурку…
— Ты, полагаю, учиться у меня хочешь?
Кадзэ так и тянуло спросить — видел ли, слышал ли старик ужасное явление призрака минувшей ночью? Однако решил он держать свою любознательность в узде, а язык — по крайней мере пока — за зубами.
— Да, сэнсей, хочу, — отвечал он кратко.
— Ты знаешь, как дрова колют? Топор хоть раз в руках держал?
— Да, сэнсей. Дрова колоть мне приходилось.
— Тогда входи. Раз уж пришел — изволь помогать, пока я поразмыслю, стоит ли мне ныне ученика себе брать…
Целый час тогда, помнится, Кадзэ честно колол дрова. Громадный топор, неудобный, непривычный, ровно живой, в мальчишеских пальцах вертелся, однако удалось ему все же с орудием этим совладать, невзирая ни на усталость, ни на голод, ни на боль головную, виски раскалывавшую. Зато как он гордился собой, когда сэнсей вернулся и увидел, сколь огромную гору дров Кадзэ наколол! А великий воин — нет, на поленницу посмотрел мельком и даже слова не сказал. Заговорил равнодушно:
— Полагаю, мальчик, от завтрака ты бы не отказался?
— Благодарю, сэнсей, вы правы!
— Ступай-ка в дом.
С этими словами сэнсей буквально втолкнул парнишку в домик, где на огне уже кипел изрядный котелок превосходного белого риса — окаю. Бедно было в хижине воина-отшельника. Почти пусто — ни мебели, ни украшений. Зато сразу же глаз притягивала богатая стойка для мечей в углу, на которой — один под другим — красовались дивной работы длинная катана и парный ей короткий вакидзаси. Кадзэ (как, впрочем, и любой мальчишка благородного самурайского сословия) почитал себя прирожденным ценителем хорошего оружия, а потому просто не мог не покоситься на эти мечи. Хороши? Не то слово, что хороши! Много прекраснее, чем отменная пара мечей, что торчали сейчас из-за пояса сэнсея. Боги великие, да с ними неловко было сравнивать даже те дорогие катану и вакидзаси, которые отец Кадзэ бережно хранил у себя в усадьбе и брал лишь по самым торжественным случаям!
Сэнсей отошел в дальний конец хижины. Кадзэ подумал — вот сейчас наконец он достанет миску и положит в нее щедрую порцию риса… Вместо этого старик подобрал с пола щепку, развернулся с почти неизъяснимой глазу стремительностью и швырнул эту щепку прямо в Кадзэ.
Изумленный и взбешенный, паренек не задумываясь отпрыгнул вбок, щепка ударилась о бревенчатую стену почти у самой его скулы и шумно упала наземь. На какой-то миг старый воин взглянул на мальчишку не без интереса. Затем, не замедляя шага, подошел к полке, снял с нее полированную деревянную миску и палочки для еды.
— Держи-ка, — сунул миску и палочки в руки Кадзэ. — Ешь на здоровье!
Кадзэ не без опаски взял из рук старика столовый прибор, но тот более никаких агрессивных действий в его адрес не совершил.
— Когда доешь, — бросил он негромко, — поищи меня на дворе. Проведем с тобой урок по обращению с мечом. Не воображай, в ученики тебя я пока что не взял. Просто любопытно взглянуть, насколь ты туп и беспомощен в высоком искусстве.
Кадзэ мрачно покосился на валявшуюся на полу щепку, едва не угодившую ему в физиономию, сел и принялся за еду, размышляя при этом, что за невероятного учителя послала ему судьба.
Вопросов стало еще больше во время первого же урока сэнсея. Подумать только, старый воин начал его тренировку с того, что принялся объяснять пареньку, как правильно повязывать пояс на самурайском кимоно!
— Послушай, — сказал сэнсей, — некогда, в давно ушедшие времена, мы привязывали ножны своих мечей к поясам кожаными шнурами. Теперь благороднорожденные воители носят мечи за поясами — так пристойней. Ты наверняка и сам едва не отроду носил фамильные мечи на праздничных церемониях. Но тогда мечи эти были только для красоты. В бою же от мечей зависит — жить самураю либо умереть. Ты рожден воином и воином умрешь — вот и учись носить мечи, как пристало воину. Мечи — гордость самурая, но, помимо этого, они приносят и практическую пользу. Как же носить их? Не завязывай пояс слишком свободно — мечи из-под него выскользнут. Не завязывай и слишком туго — он станет сжимать твое солнечное сплетение и мешать свободе движений. Сегодня, мальчик, я научу тебя, как правильно повязывать пояс кимоно, дабы с удобством носить мечи. Мелочь, ты полагаешь? Да. Но из мелочей собираются вещи общие, куда более серьезные. Выучи этот первый урок, и ты поневоле станешь замечать, как носят мечи за поясами взрослые самураи. А чем больше будешь смотреть, тем вернее научишься понимать, обучен ли человек, коему, возможно, предстоит однажды стать твоим противником, высокому искусству или просто носит свои мечи бахвальства ради, в качестве роскошного украшения.
Сэнсей приказывал, и Кадзэ снова и снова завязывал и перевязывал пояс своего кимоно, пока не смог бы сделать это с зажмуренными глазами. Ничего не скажешь, приходилось признать — теперь два самурайских меча лежали за его оби легко и удобно, будто там и на свет появились. Неясно только было — какое, черт возьми, отношение имеет все это к владению искусством кэндо?
— Простите, сэнсей, можно спросить? — пробормотал Кадзэ в конце первого урока.
— Спрашивай. Что ты хочешь знать?
— А когда вы станете учить меня чему-то, связанному с искусством меча?
— Дурак несчастный! Кто сказал тебе, что это не связано с искусством меча? Все, чему я тебя обучаю, связано со священным Бусидо — путем воина. Нынче утром, еще до завтрака, ты уже получил свой первый урок: воин должен оставаться стройным и подтянутым, даже если для этого ему придется колоть дрова. Конечно, предстоит тебе освоить и каллиграфию, и поэзию, и рисование, — однако запомни: плох тот воин, который в ожидании очередной войны только и делает, что развлекается изящными искусствами. Ему надлежит постоянно держать себя в форме. А второй урок — и весьма банальный — ты получил за завтраком. Помнишь, я бросил в тебя щепку? Воину надлежит всегда оставаться начеку, ежесекундно ожидать нападения. О таком ты, надеюсь, слыхал раньше?
— О да, сэнсей.
Кадзэ ожидал — сейчас сэнсей снова его атакует. Так, он знал, обычно поступают учителя, дабы ученики их накрепко усвоили это жизнеопределяющее для воинов правило. Учитель спрашивает ученика — ясно ли ему, что вражеского удара следует ожидать в любую секунду? Да, отвечает ученик, ясно. И тогда, в самый миг этого утвердительного ответа, учитель наносит ему молниеносный удар — дабы делом подкрепить объяснение.
— Ты понял, что тебе сказано?
— Да, сэнсей, понял!
Кадзэ весь подобрался — вот сейчас ему придется либо уходить от удара сэнсея, либо уворачиваться от чего-то, брошенного в его сторону, — скорее всего еще от одной щепки. Но ничего такого не случилось: сэнсей просто продолжал говорить, чем несколько разочаровал юного ученика.
— Многое будет случаться с тобой в жизни, мальчик, и из каждого происшествия тебе предстоит научиться извлекать урок. И делать это придется самостоятельно, ибо далеко не обязательно окажется тогда рядом с тобою кто-то, способный помочь тебе постигнуть смысл происходящего. Понимаешь ты?
— Да, сэнсей.
— Вот и славно. Тогда ступай-ка на двор и принеси малость дров из тех, что утром наколол. Обед готовить будем.
Простой, но сытный обед был съеден практически в полном молчании. Всю ночь Кадзэ глаз не смыкал, день выдался долгий, трудный, и теперь паренька неудержимо клонило в сон. Полумрак, царивший в хижине, и мерцание огня в очаге убаюкивали его медленно, но верно, — ровно матушкина колыбельная когда-то. Сэнсей дал ему футон, одеяло и приказал ложиться в одной из пристроек.
— Завтра утром скажу тебе, стану ли я брать тебя в ученики или нет, — равнодушно бросил воин-отшельник на прощание.
Измученный Кадзэ уснул мгновенно и крепко. Во сне его одолевали образы драконьих следов, крадущихся призраков и демонов с нечеловеческими голосами, требующих крови. Все страхи предыдущей ночи перемешались и обратились в кошмарные видения, и он был уверен — совсем рядом, прямо в комнатке, прячется то ли голодный дух, то ли безжалостный демон. Внезапно руку и плечо обожгла острая боль — и он проснулся.
Сел на постели. Потер, еще не вполне соображая, что происходит, кулаками глаза. Осмотрелся и обнаружил, что поодаль спокойно сидит сэнсей. В одной руке старый воин держал глиняный светильник, в другой — бамбуковую палку и невозмутимо смотрел на Кадзэ.
Мальчик потер плечо. Открыл было рот, чтоб возмутиться — какое право имеет старик бить его, благороднорожденного сына самурая, палкой — и… не сказал ничего. Помолчал минутку и твердо произнес:
— В любую секунду надобно быть готовым к нападению.
Сэнсей удовлетворенно кивнул:
— Славно. Очень недурно. Похоже, не так ты глуп и узколоб, каким кажешься. В ученики тебя я возьму. Утром, как проснешься, первым делом наколи еще дров, а после завтрака мы продолжим твое обучение.
Кадзэ усмехнулся. Надо же, постоянная готовность к вражескому нападению — едва ли не первое, чему научил его сэнсей, а между тем в хижине Дзиро он так глупо попался в ловушку! Нет, нападения-то он как раз очень даже ждал, но вот подумать о том, каким будет это нападение, ума недостало. Судя по обстоятельствам, он понимал: в сеть его поймал толстяк судья. Тупица этот судья редкостный, мнения о нем Кадзэ был самого невысокого. И вот вам — всякий дурак может захватить в плен опытного воина, стоит воину тому позабыть об осторожности! Кадзэ только и надеялся, что на сей раз ему повезет остаться в живых, дабы удалось извлечь из этого горького урока пользу.
Из размышлений его вырвал звук чьих-то шагов. Кадзэ открыл глаза. К его узилищу приближались люди…
― Ита-ак, доро-го-ой мо-ой… Значит, вы все же схвати-или этого самура-ая?
Говорившего Кадзэ еще не видел, однако голос у него был странный, нарочито высокий, а речь — медлительная, певучая, точь-в-точь — придворный кавалер императорского дворца. Вот ведь удивительно! Откуда бы придворному аристократу взяться в этой деревенской глуши? Но заметил Кадзэ и другое: достаточно доводилось ему беседовать с настоящими аристократами, чтоб понять — этот старинный выговор несколько наигран. Нет, совсем не в императорском дворце рос невидимый еще человек с высоким голосом.
— Так точно, светлейший князь Манасэ, — раболепно поддакнул судья.
— Прекрасно. Ну, ведите, я хочу на него взглянуть, — пропел Манасэ столь же манерно.
В зал суда вошли двое. Судья обливался потом в том же безвкусном кимоно, в каком Кадзэ увидел его впервые. Но вот наряд Манасэ — это был большой сюрприз! Поверх яркого, но изысканного кимоно князь в несколько слоев носил нараспашку старинные роскошные одеяния. Обшлага многочисленных широких рукавов и отделка воротников, сделанных из плотного атласа, сияли радужным многоцветьем, казалось, озарявшим мрачный зал. А на голове Манасэ красовалась эбоси — высокая причудливая шапочка из черного газа вроде тех, что носили давным-давно при императорском дворе. Удерживалась эта остроконечная шапочка на голове при помощи тонкого черного шнура, завязанного под подбородком. Широченные рукава, многослойные яркие одежды древнего покроя — князь маленькой провинции выглядел словно оживший рисунок, сошедший в сей грубый мир с шелка очень старого свитка.
Манасэ резко остановился в нескольких шагах от клеток. Судью столь неожиданная остановка, похоже, весьма изумила, так что даймё снизошел до разъяснений.
— Не хочу подходить слишком близко. — Он демонстративно потянул носом воздух. — От этих злодеев всегда столь скверно пахнет!
— Конечно, светлейший, конечно! Но мы можем…
Раньше, чем судья успел договорить, Кадзэ решил рискнуть. В конце концов, что он теряет?
— Я — Мацуяма Кадзэ, — произнес он ясно и твердо, хоть разбитые губы и болели немилосердно. — Правда это и выглядит несколько нелепо в данных обстоятельствах, не могу не воспользоваться случаем вновь поблагодарить вас, князь Манасэ, за наслаждение, которое доставил мне недавно увиденный отрывок из пьесы «Додзедзи». Надеюсь, когда-нибудь мне посчастливится увидеть ее целиком.
Судья мячиком подкатился к клетке.
— Эй ты, мерзавец! Заткнись! Твое дело — только отвечать на вопросы! Как смеешь ты обращаться к светлейшему господину в подобном…
— Судья!
Толстяк захлопнул рот, не договорив до конца, и искательно взглянул на князя:
— Слушаю, светлейший…
— Извольте выпустить этого воина из клетки. Затем обеспечьте ему баню и чистую одежду.
— Но, светлейший…
Манасэ небрежно, но изящно повел рукой в жесте нетерпения. В голосе его тоже прозвенела нотка раздражения:
— Выполняйте приказ.
— Конечно, господин мой! Как ваша милость изволит! Свежая одежда и баня? Будет исполнено тотчас же!
Манасэ повернулся и плавной поступью вышел из зала суда. Вслед за ним умчался и судья. Однако через несколько минут он вернулся в сопровождении двух стражников, таких же неловких и дурно вооруженных, как и те, которых Кадзэ повстречал на перекрестке. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что стражники и впрямь — злосчастные недотепы с перекрестка.
Пошарив в рукаве кимоно, судья извлек большой медный ключ — прямоугольную металлическую пластину с хитроумными бороздками на конце — и отдал его одному из стражников, который не без труда отпер замок и открыл дверь.
Кадзэ с удовольствием выбрался из тесного узилища, где и сесть-то поудобнее невозможно было. Когда поднимался на ноги, слегка пошатнулся, давали себя знать и вчерашнее избиение, и ночь, проведенная в клетке. Он прикрыл на мгновение глаза. Сконцентрировался. Приказал себе держаться — и тело подчинилось приказу.
Судья ухватил Кадзэ под руку — явно не для того, чтоб поддержать. Скорее, чтоб не выпускать из виду по дороге, все равно как ребенка или заключенного. Кадзэ обдал его ледяным взглядом и стряхнул наглую руку.
Отвислые щеки судьи пошли глубокими складками. Маленькие глазки заблестели, точно черные жемчужинки в море розовой плоти. И взгляд этих глаз, обращенных на Кадзэ, был полон открытой ненависти и угрозы.
— Ну что ж, пойдемте, — пробурчал толстяк и почти выбежал из зала.
Следуя за неприятным провожатым, Кадзэ снова и снова размышлял о том, сколь печальные последствия сулит привычка недооценивать противника. Судья, конечно, редкостный болван, но с болванами связываться как раз опаснее всего, ибо они способны убить просто по глупости. А жизнь человеческая так хрупка и быстротечна… Оборвать ее легко, точно бумажный фонарик задуть. Достаточно одного неверного шага, беспечного слова или, вот как сейчас, неумения понять до конца характер недруга.
Сначала его привели на кухню замка и отлично накормили. Он смотрел. Запоминал. Замок — большой, прямоугольной формы, с несколькими внутренними двориками, разграниченными крытыми верандами — высокими, с гладкими деревянными полами и черепичными крышами. Самая что ни на есть заурядная усадьба провинциального князя — они все по одному принципу строятся. Кадзэ, хоть раньше никогда в замке Манасэ и не бывал, прекрасно знал, где и что там расположено.
Потом он от души вымылся в глубокой деревянной ванне офуро. Ванна была огромная — высотой ему по грудь, а шириной такова, что взрослый мужчина, раскинув руки, лишь кончиками пальцев дотянулся бы до ее краев. Влажные, почти до прозрачности тонкие доски пригнаны друг к другу столь плотно, что ванну не приходилось ни смолить, ни клепать — она и так была водонепроницаема. У дальней стены — деревянная ступенька, на ней так удобно сидеть, расслабившись, отмокая по шею в горячей воде. Прислужница непрестанно поддерживала огонь в медной жаровне, выкованной в форме ящика. Одним концом жаровня примыкала к противоположной стене ванны — так и нагревалась вода до нужной температуры, отзывающейся в теле купальщика почти мучительным наслаждением.
Кадзэ скинул одежду. Прислужница на несколько минут отошла от огня и помогла ему счистить с себя пот и грязь, прежде чем лезть в ванну. Для этого служили сначала деревянная скребница, а затем — лоскут грубой ткани. Несколько раз Кадзэ невольно поморщился — очень уж больно, до слез больно было скрести сначала деревом, а потом шероховатой тряпкой по телу, едва не сплошь покрытому синяками и ссадинами. А что стоял он сейчас нагой на глазах у незнакомой молодой женщины — так в этом он не видел даже намека на эротику. Именно таким образом он мылся с самого раннего детства — всегда при помощи той или иной банщицы. Женщина, которая терла совсем недавно скребницей его обнаженную спину, была всего лишь принадлежностью бани — не более возбуждающей, чем, скажем, ступенька для сидения или огонь, горевший в жаровне.
Когда он как следует поработал скребницей и тряпкой, банщица принялась смывать с него грязь, снова и снова черпая деревянным ушатом горячую воду из офуро. И только потом он залез на невысокий табурет и ступил через край в обжигающий жар ванны. Сначала нырнул с головой, потом присел на ступеньку, блаженно погрузился в воду до самого подбородка. Пусть горячая влага смывает с него боль вчерашнего избиения и усталость тела, затекшего после ночи в клетке!
— Боги милостивые, хорошо-то как! — простонал Кадзэ наконец.
Банщица не ответила. Промолчала, сумрачно глядя куда-то в сторону.
— Отменное здесь офуро, — сделал Кадзэ новую попытку завести разговор.
— Да, неплохое, — пробормотала наконец прислужница, но так тихо, что он еле-еле разобрал ее ответ.
Кадзэ прикрыл глаза, откинул усталую голову на край ванны.
— Твой господин, должно быть, тоже без ума от этого офуро?
И снова банщица промолчала, делая вид, что все ее внимание поглощено подкладыванием поленьев в медную жаровню.
— Ему что — не нравится?! — изумленно вопросил Кадзэ.
Прислужница ответила — вновь еле слышным шепотом, так тихо, что Кадзэ пришлось вытянуть шею в ее сторону, чтоб разобрать слова:
— Не слишком-то часто светлейший князь в баню захаживает…
Японец, который имеет возможность сходить в баню и не использует ее?! Сама мысль об этом представлялась Кадзэ дикой, абсурдной. Он резко замолчал. Призадумался — что нового добавляет эта неожиданная деталь к образу здешнего князя? Непонятно. Но быть может, Манасэ — сторонник «голландской веры»[10], запутанного клубка религиозных правил и предрассудков, которым столь сильно дорожат дурно пахнущие европейцы? Не то чтоб сам Кадзэ когда-нибудь видел хоть одного из этих странных созданий, однако всем и каждому известно, что на частые купания, пристойные для нормальных людей, у них цивилизованности явно не хватает. Высокие волосатые западные варвары приплывали в землю Ямато издалека и приносили с собой нелепые и фантастические обычаи своей родины. Уважающему себя человеку стыдиться бы следовало того, чем эти чужестранцы гордились! Кадзэ слышал о них такие истории, что попеременно то изумлялся до невозможности, то передергивался от отвращения. Европейцы слыли известными лжецами — поневоле задумаешься, в своем ли уме тот, кто верит в их глупые сказки или копирует их бредовые обычаи! Однако среди приближенных Токугавы Иэясу есть несколько чужеземцев, да и раньше ни Нобунага, ни Хидэёси не чурались дружбы западных варваров. Кадзэ, впрочем, подозревал, что чужеземцев просто держат за забавные игрушки вроде как собак или кошек необычных — для развлечения.
Он попытался было как-то разговорить молчаливую банщицу, дабы узнать побольше об обычаях замка Манасэ, но безрезультатно, — женщина лишь несколько раз пробурчала что-то вовсе не внятное да еще изредка кивала. Что поделаешь, Кадзэ уже привык — с ронином люди обходятся куда менее почтительно, чем с высокопоставленным самураем. Крестьяне паршивые — и те не спешили склоняться перед ним до земли, даром что ронин — самурай не хуже прочих. Но упорная неразговорчивость этой прислужницы настораживала — ох, чуяло его сердце, тут не грубость, а нечто совсем, совсем иное.
Впрочем, когда Кадзэ приказал принести ему медное зеркало, банщица повиновалась без звука, и он принялся мрачно изучать ущерб, нанесенный своей физиономии. В общем, ничего страшного. Кое-где припухлости, кое-где — синяки, но сразу видно — работа жалких любителей. Вот ничтожества, избить человека — и то не умеют! Случалось ему бывать в настоящих драках, получать такие удары, что потом неделю шевельнуться невозможно было, — однако и из таких переделок он неизменно выходил победителем.
Кимоно, что подала ему банщица, было густого, прекрасного синего цвета[11], а спину его украшало белоснежное изображение журавля. Такой рисунок нелегко получить — надо сначала выложить задуманный орнамент на ткани специальной пастой, чтоб защитить его от основного окраса, а уж потом опустить ткань в глиняный чан, до краев заполненный индиго. В чане ткань оставалась неделями, пока до последней ниточки не принимала ровный сапфирово-синий оттенок, сравнимый лишь с темной лазурью глубочайших горных озер или волн Японского моря. И лишь потом вынимали и счищали защитную пасту. Результат — изысканный белый рисунок или орнамент на синем фоне. А на этом кимоно рисунок выполнен поистине изумительно. Можно рассмотреть, почитай, каждое перышко журавля — священного символа долголетия и процветания.
Одежду самого Кадзэ, простую, неброскую, однако удобную, унесли, чтоб вычистить. Тоже нелегкое дело — сначала распороть все швы, потом по отдельности выстирать каждую деталь кимоно и хакама в речке, потом накрахмалить, натянув на специальные рамки, а уж после высушить и сшить все заново. И новую подкладку станут делать точно по выкройкам, снятым со старой, — чтоб не морщила при носке.
После бани его снова покормили, но на сей раз легко — только супом мисо, вареным рисом да соленьями. И уж только потом препроводили наконец пред ясные очи светлейшего Манасэ. Идя за девчонкой-служанкой, Кадзэ поглядывал по сторонам и в итоге пришел к выводу, что хороший ремонт замку очень бы не помешал. Несколько черепиц держались на кровле, как говорится, на честном слове — вот-вот свалятся. Да и среди седзи крытых галерей хватало дырявых, кое-как заплатанных листками грубой бумаги. Нет, видно, сколь ни роскошны старинные одежды князя Манасэ, сколь ни прекрасны неописуемые костюмы, в которых он представляет пьесы но, а провинцию, коей он правит, процветающей не назовешь.
Служаночка провела Кадзэ в комнату на восемь татами, служившую князю Манасэ кабинетом. Там было темно. Кадзэ с удивлением заметил на окнах не бумажные седзи, а тяжелые деревянные ставни. Ставни были задвинуты неплотно, сквозь узкие щели пробивались тонкие полоски света. Похоже, нравилось Манасэ жить в постоянном полумраке. Сидел он на высокой подушке «дзабутон», а на полу перед ним лежал, разложенный, длинный бумажный свиток. Кадзэ сразу же понял — свиток тот очень древний, да и написан он не иероглифами, а хираганой — изящной слоговой скорописью, которой в старые времена так любили пользоваться знатные дамы.
Кадзэ опустился на татами — против Манасэ, но на почтительном расстоянии.
Не поднимая головы, князь негромко спросил:
— Случалось вам читать «Повесть о Гэндзи»?
— Случалось. Но много лет прошло с тех пор.
— И что скажете о прочитанном?
— Госпожа Мурасаки была гениальна.
Манасэ взглянул удивленно. Рассмеялся — словно колокольчик прозвенел. И прикрыл рот рукой, точь-в-точь — юная дева. Надо же, подумал Кадзэ, а Манасэ и зубы чернит, как придворные кавалеры императорского двора или замужние женщины. Его, самурая, современного человека, изумлял и почти шокировал этот загадочный провинциальный князь, поддерживающий в глуши моды, манеры и стиль древнего Киото. Что-то в этом неуместное было, неестественность так и била по глазам.
— Женщина?! Гениальная женщина?! — Манасэ выдал еще один звенящий смешок. — Полагаю, мне ни разу еще не доводилось слышать, чтоб кто-нибудь называл женщину гениальной!
Кадзэ наблюдал. Присматривался. Изысканно красивое лицо Манасэ покрывал тончайший слой рисовой пудры. Настоящие брови сбриты, высоко на лбу нарисованы черной тушью квадратики фальшивых[12]. М-да…
— Я сужу о госпоже Мурасаки по ее творениям, а не по признакам пола. Сколь мне известно, шестьсот лет прошло, а ни один мужчина так и не написал книги о жизни человеческой, столь же увлекательной и полной страстей.
Манасэ кивнул:
— Если взглянуть с этой стороны, вы, пожалуй, правы. Я постарался найти и прочитать все, что написано было о придворной жизни той эпохи, и, знаете, как-то снова и снова возвращаюсь к «Повести о Гэндзи». Несомненно, если и могла существовать гениальная женщина, то это, конечно, госпожа Мурасаки. Странно только, что подобное определение даете ей именно вы.
Кадзэ промолчал.
Манасэ свернул свиток и сменил тему:
— Вы, очевидно, еще и большой поклонник театра но?
— Был некогда, в молодости. Однако и не сказать сразу, сколько лет прошло с тех пор, как мне в последний раз удалось посмотреть какую-нибудь пьесу но. Именно поэтому я испытал столь невыразимое удовольствие, наблюдая давеча за вами.
— Как же удалось вам столь легко догадаться, что тем актером был я?
— Исполнителю пьес но надлежит двигаться плавно и грациозно. Походка у него особенная, ни с кем не спутаешь. Пока вы изволили репетировать танец из «Додзедзи», я довольно долго за вами наблюдал. Вы вошли в зал суда — и что же? Я увидел ту же самую походку!
Манасэ снова зазвенел смехом:
— Узнавать человека по походке? Весьма полезное, должно быть, умение!
— На поле боя — несомненно, и даже очень. Видишь кого-то издали — и сразу же понимаешь, кто он таков.
— Но однако, разве не проще понять это, всего лишь взглянув на герб у него на шлеме?
— Увы, не всегда. Человек может надеть и чужой шлем. И герб на нем далеко не всегда соответствует имени воина, носящего этот шлем. На войне это и вовсе обычная уловка — кто-нибудь из воинов надевает шлем военачальника, дабы обмануть и запутать врага.
— Возможно. Но генерала Иваки Садатаку мне, представьте себе, удалось распознать именно по гербу на шлеме. Согласитесь, я был бы круглым идиотом, если бы, убив не того человека, преспокойно поднес его голову благородному господину Токугаве!
Трудновато было Кадзэ представить себе этого разряженного красавчика убивающим прославленного генерала Иваки, но факты — вещь упрямая. Коли сидят ныне они в этом замке, значит, так оно и было. Наградили же за что-то Манасэ провинцией?!
— И кто ж, по-вашему, удивился бы сильнее, случись все же такое? — не удержался Кадзэ. — Господин Токугава или человек, потерявший голову лишь потому, что надел на нее чужой шлем?
Манасэ так и раскатился очередным звонким, кокетливым смешком:
— А у вас, дорогой мой, злой язычок! Право, вы мне нравитесь. Здесь, в болоте этом глухом, такая смертная скука… Мечтаешь о свежем ветре — или хоть о ком-нибудь, носящем его имя.
Кадзэ невозмутимо склонил голову.
— Смею ли я спросить вас об обстоятельствах, при которых вам довелось повергнуть генерала Иваки?
— То было во время битвы при Секигахаре, — начал Манасэ скучающим тоном человека, в сотый раз пересказывающего одну и ту же историю. — Удивительная то была битва — при Секигахаре… Двести тысяч воинов в ней участвовали. Еще утром силы противников благородного господина Токугавы далеко превосходили числом его сторонников. Но как выяснилось, ему удалось достигнуть секретного соглашения о мире и взаимопомощи со многими князьями, которые, как полагали все, должны были выступить против него. В условленное время этим князьям предстояло повернуть свои силы против прежних своих союзников и открыто перейти на сторону Токугавы! К тому же благородному господину Токугаве удалось убедить еще немало князей сохранить нейтралитет и вообще уклониться от участия в сражении. Но все равно — ужасная была битва, вот уж верно — не на жизнь, а на смерть. И исход ее оставался неясным, пока военачальники, втайне преданные Токугаве, не исполнили условия соглашения… Ближе к концу битвы генерал Иваки оторвался от своих телохранителей. И когда он остался один, мне удалось подобраться к нему вплотную и победить в честном бою! — Манасэ изящно всплеснул руками. — Поверьте, то, что я убил его, — чистое везение. Генерал был уже старик, однако мечом владел изумительно.
— Генерал оторвался от своих телохранителей?!
— Именно так. И эти телохранители пришли в ужас, узнав, каковы оказались последствия их нерасторопности. Сколь мне известно, все они прямо на поле боя совершили сэппуку, дабы смертью искупить свою недостаточную верность.
— Первый раз в жизни слышу о генерале, оторвавшемся от своих телохранителей.
— Ну, я уже говорил вам — битва при Секигахаре была весьма удивительным сражением. Войска сражались то на одной стороне, то на другой. Сразу и не разобрать, кто в данный момент с кем бьется. Те, кто на заре считались смертельными врагами, к полудню уже стали союзниками!
— Да. Я знаю.
— А вы сами сражались при Секигахаре?
Кадзэ расхохотался:
— Увы! Мне не посчастливилось поучаствовать в этой легендарной битве! Секигахара изменила судьбу Японии. Войска, поддерживавшие благородных вдову и наследника последнего нашего Тайке, потерпели поражение. И вот теперь госпожа вдова и маленький сын Тайке пребывают в заточении в Осакском замке, а благородный господин Токугава стал истинным правителем нашей страны. Ходят слухи, что очень скоро он провозгласит себя сёгуном, — стало быть, вы, верно, получили эту провинцию в дар не от кого-нибудь, а от будущего сёгуна! А кто перед вами? Простой ронин. И сказать по чести, ронин этот испытывает нечто вроде зависти к вам — человеку, которому удалось не только блестяще проявить себя в битве, но и заслужить в награду целую провинцию!
Манасэ капризно скривил полные губы.
— Да уж, целую провинцию! Жалкую дыру с доходом в сто пятьдесят коку, неизмеримо удаленную от всего, что мне мило и дорого в этой жизни, хотели вы сказать?
Говоря чисто теоретически, если бы новое правительство Токугава отдало подобный приказ, Манасэ смог бы предоставить под его знамена не так уж мало воинов, но на практике от него потребовалось бы привести с собой лишь незначительную часть этого условного числа. Провинция, и верно, с воробьиный носок, — какое уж тут сравнение с другими, с доходами в пятьдесят, а то и в сто тысяч коку! Теми, впрочем, управляют даймё настоящие, древних родов, — а Токугава издавна почитался человеком прижимистым.
— Не будет ли дерзостью с моей стороны полюбопытствовать, откуда вы родом, где выросли? — спросил Кадзэ.
— Ах, я приехал из Исэ, — вздохнул Манасэ о древней провинции у самых берегов Японского моря. — Сердце мое изнывает от тоски по неумолчному плеску волн залива Исэ и аромату свежего морского ветра! Там человек ощущает, что близок к богам. Сам его величество император приезжает в Исэ, чтоб совершить паломничество в Великие святилища и испросить совета у обитающих там всемогущих Аматэрасу-о-миками и Тоеуке-но-о-миками[13]!
— Правда ли, что святилища эти выстроены сплошь из неокрашенного дерева кипариса «хиното»?
— Правда. Истинно так!
— Может быть, вам случалось присутствовать и на священной церемонии «сэнгу-сики»?
— Случалось. Правда, я тогда был еще мальчишкой. Ведь церемония эта проводится лишь раз в двадцать лет, но уж зато и паломники, чтоб присутствовать на ней, съезжаются со всей Японии.
— Неужто во время этого обряда все храмовые строения и вправду разрушают, а потом строят новые?
— Представьте себе, да! А паломники и местные жители сохраняют на удачу щепки, оставшиеся после разрушения старых святилищ. О, сколь велико счастье хранить у себя даже крошечную частичку священного храма!
— Вы, верно, очень тоскуете по родным местам…
К своему изумлению, Кадзэ увидел, как темные глаза князя наполнились неподдельными слезами.
— О, как вы правы! — выдохнул Манасэ. — Сельская жизнь предлагает не много развлечений…
В молчании Кадзэ ожидал, пока его собеседник снова овладеет собой.
— Однако не кажется ли вам, — вдруг заметил Манасэ, — что беседа наша принимает слишком печальный оборот? Я намерен до конца использовать все преимущества редкой возможности пообщаться с образованным человеком, неведомо как занесенным в нашу унылую глушь!
Он указал в сторону высокого деревянного бруска толщиной примерно в локоть:
— Не желаете ли сыграть в го? В наших местах мой единственный партнер — болван судья, а он, увы, играет до неприличия скверно.
Кадзэ вежливо поклонился и, сообразно требованиям этикета, на коленях подполз к доске. Поставил ее между собой и Манасэ. Снял с доски одну из закрытых крышками чаш полированного дерева. Пока Манасэ снимал с доски вторую чашу, Кадзэ уже снял крышку со своей. Внутри находились белые камушки для игры в го, сделанные из раковин — идеально обточенные, поблескивающие перламутром и очень дорогие. В чаше князя камушки были черные, столь же совершенной работы. Девятнадцать линий пересекали доску в форме решетки.
Черными играл Манасэ — стало быть, первый ход принадлежал ему. Он зажал камушек между большим и указательным пальцами и опустил на одну из клеток решетки — с хорошо рассчитанной силой, так, чтоб камушек, ударившись о толстую доску, издал мелодичный щелчок. Чтобы усиливать этот приятный звук, в доске было прорезано специальное отверстие, да и стояла она на небольших ножках.
Первые ходы, за которыми последовали стандартные начальные комбинации, именуемые «дзесеки», прошли в быстром темпе — игроки так и метали камушки на доску. В игре го главное — позиция и территория. Если камушек уже занял позицию в одной из клеток — трогать его более нельзя, можно лишь убрать с доски, если он полностью окружен камушками противника. Победитель захватывает большую часть территории — либо путем стратегических комбинаций, либо просто стараясь «уничтожить» как можно больше камушков соперника.
С самого начала партии Манасэ сделал ход, вынуждавший Кадзэ перенести сражение на дальний край доски. Кадзэ промолчал, однако от подобного хода игры уклонился. Он решил сыграть более рискованно — выдвинул свой камушек вперед, обеспечивая себе б
— А я и не сомневался, между прочим, что сражаться вы будете яростно, — с улыбкой прокомментировал этот ход Манасэ.
— Сражаться без цели — удел глупцов, — ответствовал Кадзэ.
— Без цели, говорите?
— Простите великодушно. Неверно выразился. Собственно, я имел в виду вот что: за достойную цель я готов и сражаться, и рисковать, однако при этом должен знать, чего достигну в случае победы.
— То есть вы не стали бы сражаться просто по приказу своего господина?
— Разумеется, повиноваться своему господину — первейший долг всякого самурая. Но поверьте, я сражаюсь куда лучше, если представляю себе все «за» и «против».
— И как же вам удается сочетать подобное свободомыслие с беспрекословным подчинением своему господину?
— А я и не пререкаюсь. Просто стараюсь верно понять цели данной войны.
— А вы прирожденный стратег, — лукаво заметил Манасэ и, поставив на доску очередной камушек, повел атаку на территорию Кадзэ.
— Что вы, я прирожденный реалист, — улыбнулся Кадзэ, отвечая камушком, грозившим начать окружение атакующего камня князя.
Несколько минут Манасэ молчал, задумчиво озирая положение на доске.
— Признаться, я недооценил вас, друг мой, — сказал он наконец. — Ваше спокойствие и сдержанность я принял за недостаток боевого духа. Теперь же мне вполне ясно: вы и умеете, и любите сражаться, но только тогда, когда вам лично это удобно.
Князь поставил на доску еще один камушек, усиливая атаку.
Битва на доске для игры в го, то ускорявшаяся, то замедлявшаяся, затянулась. Противники зорко следили друг за другом, одновременно тщательно оберегая собственные камушки. Снова и снова Манасэ, как будто по чистой беспечности, открывался для Кадзэ, — но тот, слегка призадумавшись, всякий раз замечал за неумелыми якобы ходами изощренные ловушки, целью коих было вынудить его к неверным действиям, что в итоге привело бы к поражению.
После того как Кадзэ в очередной раз ускользнул из сетей, расставленных Манасэ, тот снова звонко и манерно рассмеялся и произнес:
— А играть с вами очень, очень нелегко!
— Отчего так?
— Вы, вижу я, не склонны принимать моих предложений. — Манасэ со стуком опустил камушек на доску.
— Поверьте, в нужное время я их с удовольствием приму. — Кадзэ блокировал камушек противника своим.
— И когда же, по-вашему, наступит это самое нужное время? — Стук камушка.
— Всему свое время. — Кадзэ помолчал, оглядывая доску. — Терпение — вот монета, которой мы платим за успех, когда настанет наш день.
— Вы прямо как благородный господин Токугава рассуждаете, — пожал плечами Манасэ.
Сравнение с новым правителем Японии несколько покоробило Кадзэ. Он сухо спросил:
— Что заставляет вас так думать?
— Как? Вы не слышали новый анекдот, преотлично характеризующий натуру трех последних правителей нашей страны? Он ныне в моде!
— Нет. Расскажите, прошу вас.
— Забавный анекдот, право! Итак. Нобунага-сама, Хидэёси-сама и Токугава-сама любуются птичкой на дереве, и очень им хочется, чтобы птичка эта опустилась на землю. «Надобно убить эту птичку, — говорит Нобунага-сама, — я застрелю ее, и тогда она упадет на землю!» «Надобно вступить с ней в переговоры, — заявляет Хидэёси-сама, — я сумею убедить ее спуститься с дерева добровольно». «А я просто посижу и подожду, — сказал тут Токугава-сама, — ведь рано или поздно ей и самой захочется спорхнуть вниз!»
И рад бы тут Кадзэ не рассмеяться, но поневоле расхохотался во все горло. Очень, конечно, непочтительно в отношении правителей Японии, но характеры их описаны просто бесподобно!
— Все так, — заметил Кадзэ, — но при Секигахаре благородный господин Токугава уже не ждал. Он атаковал — и победил!
С этими словами он выставил вперед новый камушек и повел серьезную атаку на позиции князя.
Теперь камушки снова стали падать на доску стремительно — все быстрее и быстрее, все решительнее и решительнее. Битва меж двумя сильными игроками вошла в решающую стадию. Не зря воины издавна почитают го любимой своей игрой — она многому учит. Как, например, точно рассчитать время для атаки. Как не бросить раньше, чем то необходимо, в бой основные свои силы. И прежде всего — как не промахнуться в оценке сил и возможностей противника и вовремя ответить на его удар. Завораживающая игра. Заставляет обо всем на свете забыть. Не зря люди говорят: «Игрок в го на похороны родного отца опоздает».
В конце концов, невзирая на все хитроумные стратагемы и маневры Манасэ, Кадзэ, игравший осторожно, но уверенно и упрямо, получил преимущество. По итогам он и выиграл, да притом с перевесом в пятнадцать очков.
— Вы очень сильный игрок. Я и представить себе не мог, насколько сильный! — восхитился Манасэ, собирая камушки в чаши.
— Вы слишком любезны. Мне просто повезло.
— В игре в го, как и в игре в наши японские шахматы «сеги», везение невозможно. Здесь можно победить лишь при помощи ума и опыта. Это вам не кости — или, коли на то пошло, война, где все зависит от чистого везения!
— А на войне, значит, не важны ни ум, ни опыт?
Манасэ накрыл чаши с камушками крышками.
— А ум на войне, дорогой мой, нужен лишь для того, чтоб вовремя воспользоваться возможностями, которые представились по чистому везению. Ну да ладно. Теперь, когда вы обыграли меня в го, мы квиты.
Кадзэ ошалело уставился на князя. О чем это он?
— Видите ли, план вашей поимки при помощи той сети принадлежит мне, — промурлыкал Манасэ. — Мне было совершенно ясно: наш олух судья и его косорукие стражники никогда в жизни не сумеют схватить такого сильного, умного и искусного воина, каким они вас описывали. Необходимо было выстроить некую стратагему… Теперь, когда мы наконец встретились, я понимаю, что был совершенно прав.
— Это была отличная стратегия. Я запомню ее навсегда.
— Уверен, что запомните. Но право, в какую бы нам с вами еще игру сыграть, чтоб узнать, за кем будет окончательная победа?
— В какую игру? Что вы имеете в виду?
— Ну например, поэтическое состязание. Или музыкальное. Что-нибудь в этом роде. Прошу вас, не покидайте меня так скоро. Погостите в замке хоть несколько дней! Я уже приказал этому злосчастному судье немедленно вернуть вам ваш меч. Останьтесь! Дайте мне возможность познакомиться с вами поближе и, изучив все стороны вашей натуры, понять, на какое соревнование вызвать вас на сей раз.
— Благодарю от всей души. Я останусь, но не надолго. К чему стеснять вас? Поверьте, я вполне удобно устроился бы снова у угольщика.
Манасэ совсем по-девичьи хихикнул — вернулось к нему кокетство, во время игры в го как-то подозрительно быстро превратившееся в сарказм.
— А вот это, увы, никак невозможно! Понимаете, я собираюсь этого вашего угольщика распять.
― За что ж вы собираетесь распять беднягу угольщика?! — вопросил изумленный Кадзэ.
— Разумеется, за убийство купца на перекрестке.
— Да ведь угольщик никого не убивал.
— Откуда такая уверенность? Вы сами застали его склонившимся над телом.
— Но того человека убили выстрелом из лука. У него стрела из спины торчала! А у угольщика никакого лука не было.
— Возможно, лук он попросту где-то припрятал. Вы не хуже меня знаете — крестьянам запретили хранить луки еще во времена «великой охоты на мечи»[14] благородного господина Хидэёси, почти что двадцать лет назад. Но во время недавней войны между сторонниками Тоетоми и Токугава крестьяне своего не упустили — тотчас же принялись снова собирать оружие. Я прекрасно осведомлен об их секретных схронах — поверьте, там настоящие оружейни! Они, конечно, клянутся, что оружие надобно им только для защиты от бандитов, но… жадность крестьянская не зря в поговорки вошла. Почитай, любой из них, не задумываясь, пойдет на убийство даже ради нескольких медяков. Вы просто появились не вовремя и помешали угольщику обобрать несчастного купца дочиста.
— А может, это как раз угольщик спугнул настоящего бандита?
— Ах, оставьте, умоляю вас, — небрежно отмахнулся Манасэ. — К чему эти споры? Ну, допустим, купца убил и не угольщик. Все равно — значит, то был кто-то из его односельчан! Какая разница — одного крестьянина казнить или другого? В любом случае — отличный урок для всех этих ничтожеств. И пожалуйста, не трудитесь больше беспокоить меня разговорами об этом угольщике. Слишком скучная тема. Послушайте… идемте лучше со мной, дорогой мой! Я ужасно хочу вас кое с кем познакомить!
Манасэ встал. Законы вежливости требовали, чтобы следом за хозяином дома поднялся и гость. Попутно Кадзэ заметил: под многочисленными старинными одеяниями князь носит еще и широкие шаровары, столь длинные, что они волочатся за ним на манер шлейфа. Шелковые штанины при каждом шаге Манасэ терлись о циновки пола и издавали приятное, но непривычное шуршание. Нелегко ходить в подобных штанах, тут многолетняя практика требуется, да и вообще — ныне их только придворные императорские во время официальных дворцовых церемоний надевают. Кадзэ следовал за князем. Хлопковые носки-таби чуть скользили по гладким татами. А мягкий шорох длинных штанин Манасэ впереди мучительно напоминал о шелесте женских платьев. Да… славные то были дни. Ныне же жизнь его — одно сплошное странствие, и пора уж с этим смириться!
Однако стоило Кадзэ вспомнить о том, за кем он сейчас следует, — и счастливые воспоминания ровно рукой снимало. Понравился ему чем-то молчаливый угольщик. А планы Манасэ его распять ну совершенно не понравились! Не то чтоб Кадзэ смущала самая мысль о смерти. Его, самурайского сына, с детства растили с мыслью, что смерть — лишь часть бесконечного круга перерождений, удела всякого мужа и всякой женщины. А смертная казнь… что ж такого? Смертью караются сотни преступлений. Не счесть казней, которые он повидал на своем веку, — а добрый десяток людей так и самолично к смерти приговорил. И все же, все же…
Более всего, похоже, возмущало его, что угольщика обрекают смерти столь медленной. Он знал — есть на свете люди, получающие удовольствие от чужих страданий. Поневоле задумаешься: уж не из таких ли и странноватый красавчик князь, что ведет его сейчас по переходам запущенного замка? Кадзэ верил: уж если казнишь человека, соизволь позаботиться, чтоб смерть его была, сколь возможно, быстрой и чистой. Умереть можно по-всякому — и достойно, и скверно. А распятие — совсем не лучший способ смерти!
Многим даймё, любившим распинать преступников, приглянулась чужестранная новинка — христианский крест, жестокая игрушка, завезенная в Японию дурно пахнущими европейскими священниками и белолицыми западными купцами, откровенно говоря, сильно смахивавшими на пиратов. Но, учитывая исступленную страсть Манасэ к старине, Кадзэ голову в заклад готов положить: он велит распять Дзиро на традиционном японском кресте. Воткнут в землю два шеста в форме буквы «X», привяжут руки жертвы к верхним концам, подвесят и оставят умирать. Земное притяжение потянет вниз и легкие, и прочие внутренние органы висящего, и умрет он от медленного, мучительного удушья. Для низкорослого, тощего и жилистого Дзиро муки смертные на много дней затянутся.
Кадзэ и так, и этак прикидывал, как бы половчее спасти старого крестьянина? Но ни до чего определенного пока еще не додумался. А Манасэ меж тем уже остановился у раздвижной двери седзи. Прижался лицом к самой двери. Позвал негромко:
— Сэнсей, вы здесь?
Из-за плотной бумаги седзи послышалось тихое бормотание — сутру священную, что ли, человек в комнате повторял? Потом бормотание прекратилось. Надтреснутый старческий голос прокаркал:
— Что, время трапезы?
Снова прозвенел кокетливый, высокий смешок Манасэ. Князь с улыбкой раздвинул створки седзи. Вошел. Кадзэ поплелся следом.
— Нет, сэнсей, — с этими словами Манасэ опустился на татами. — Трапеза будет позже. Вскорости слуги принесут вам ваше любимое пюре из бобов адзуки, сдобренное медом. Но сейчас я просто хочу представить вам своего гостя.
Тихонько пристроившись на циновке чуть позади Манасэ, Кадзэ с неподдельным интересом приглядывался к весьма занятному обитателю комнаты. То был невероятно древний старичок. Тонкие прядки белых волос безжизненно свисали по сторонам морщинистого лица, подбородок украшала столь же седенькая и куценькая бороденка. Глаза затянула белесая пленка старческой слепоты. Кимоно — чистенькое, но выцветшее и неоднократно зачиненное.
Проследив, как задумчиво смотрит Кадзэ на жалкую одежку старика, Манасэ наклонился к его уху. Обдал горячим шепотом:
— Хоть проси его, хоть умоляй, — отказывается сменить эти лохмотья на что-нибудь приличное! Говорит, все прочие кимоно для него слишком жестки и колючи. Забавно, не правда ли, друг мой?
— Я прекрасно вас слышу, князь, — ехидно проскрипел старичок. — Может, я и слеп, но слух у меня, как вам отлично известно, превосходный. Зачем вам понадобилось прерывать мои занятия?
— Соблаговолите простить мою дерзость, сэнсей, — нежнейшим голосом пропел Манасэ, — но у нас бывает столь мало людей, достойных удовольствия беседы с вами, что я решил — возможно, вы не откажете себе в развлечении познакомиться с моим гостем, благородным самураем Мацуямой Кадзэ?
— Мацуяма Кадзэ? Что за нелепое имя? По-моему, это и не имя вовсе!
— Вы правы. Имя странное. Но и носит его, поверьте, странный человек, — скрывая улыбку, почтительно заговорил Кадзэ. — Наше знакомство — честь для меня, сэнсей. Прошу, не будьте со мной слишком суровы.
Последние две фразы — обычную вежливую формулу знакомства — принимать всерьез не следовало. Но…
— Не слишком суров? Не слишком суров?! Ну уж нет. Покажите-ка для начала, как сделали домашнее задание!
Кадзэ выразительно покосился на князя — что дальше?
— Ему порой мнится, что он все еще преподает в школе, — зашептал Манасэ. — Сознание его то мутится, то просветляется, да так часто, что сразу и не уследишь. То ему кажется, что он — в далеком прошлом, то внезапно вспомнит, что находится здесь, в настоящем… Запаситесь терпением. Несколько мгновений разум его поблуждает где-то, но вскоре вернется сюда.
— Мой юный Гэндзи! Мой прекрасный принц! Как сможете вы принять на себя всю тяжесть придворных обязанностей, если не будете усердно учиться? Или вы хотите навлечь позор на дом свой и славные имена своих предков? Люди, люди станут над вами потешаться! — Дрожащий старческий палец уткнулся в грудь Кадзэ.
— Нет никаких сомнений, станут потешаться, да еще как, — кротко ответствовал Кадзэ. — Простите великодушно мою нерадивость, сэнсей, урока я не выучил.
Старик резко вскинул голову — точь-в-точь задремавший на посту часовой, внезапно услышавший прямо над ухом голос капитана.
— Урок?! Какой еще урок? Зачем вы пришли ко мне? Желаете заняться изучением классической литературы? Правда, я слеп, но помню все прочитанное наизусть! Снова и снова повторяю я себе слова великих книг, дабы они не упорхнули из моей памяти, как птицы — из незапертой клетки…
— Меня зовут Мацуяма Кадзэ. Я счастлив нашему знакомству, сэнсей.
— Я — Нагахара Мунехиса. — Упершись обеими руками в циновку, старичок коротко поклонился. — Некогда я преподавал классическую литературу наследникам светлейшего князя Ойши Такатомо. Однажды мне была доверена великая честь: читать и толковать одну из глав «Кодзики»[15] перед венценосной особой его императорского величества.
— Учитель Нагахара! Это и вправду великая честь! Вы, должно быть, ученый поистине огромного дарования, ибо лишь такому человеку могли поручить читать и толковать книгу нашей священной истории в присутствии его величества!
— Вы слишком добры. «Кодзики» мне поручили читать чиновники императора, но истинная моя любовь — все же «Повесть о Гэндзи».
— Слишком большая честь для меня — говорить со столь прославленным ученым.
С этими словами Кадзэ уперся обеими ладонями в циновку и отдал слепцу глубочайший, почтительнейший поклон, решительно не задумываясь о том, что видеть выражение его уважения престарелый ученый все равно не может.
— Ах, «Кодзики», «Кодзики». Эта книга была записана со слов святой жрицы Иэда-но Арэ, весьма, весьма престарелой дамы. Как и «Повесть о Гэндзи» — история, поведанная женщиной! Госпоже Иэда-но Арэ было целых шестьдесят пять лет, когда ее изустные рассказы были наконец изложены на бумаге… Даже мне лишь шестьдесят три. Вам это известно?
— Нет, сэнсей. Я и понятия не имел…
— Да, именно так. Я…
Старик запнулся. Словно тучка пробежала по морщинистому лицу. Потом оно неожиданно приняло суровое выражение.
— Так, значит, вместо того, чтоб заниматься классической литературой, вы снова отправились на скачки? Но, молодой господин мой, путь Бусидо — это много большее, чем кони, мечи да сверкающие доспехи. Бусидо — путь воина, и непременная часть его — изучение шедевров классической литературы, да притом не только японской, но и китайской. Чтобы стать человеком значительным, вы прежде всего должны быть человеком культурным. А будущий князь, молодой господин мой, просто обязан стать значительным человеком! Я — ваш учитель, ваш сэнсей. Я несу за вас ответственность. Неужто вы хотите сделаться мишенью для людских насмешек? Хотите опозорить не только самого себя, но и свой дом и семью? Вы — непослушный и ленивый мальчишка. Сбежать с уроков на скачки, каково?!
Кадзэ снова вопросительно взглянул на Манасэ. Князь вынул из кармашка в рукаве маленький веер и принялся изящно им обмахиваться. На точеном лице застыло выражение глубокого равнодушия. Снова обернувшись в сторону престарелого ученого, самурай негромко сказал:
— Вы совершенно правы, сэнсей. Покорно благодарю за то, что указали мне на мои ошибки.
Слепец, похоже, ответа Кадзэ не услышал. Он снова принялся торопливо и неразборчиво бормотать что-то себе под нос. Всего Кадзэ, конечно, расслышать не смог. Только отдельные слова: «Хэйке», «великая битва», «зеркало брошено в море»… Скорее всего старик пересказывал сам себе историю древней жестокой войны меж кланами Тайра и Минамото, схватившимися за право властвовать над Японией.
Манасэ перелился из сидячей позиции в стоячую, собираясь уходить. Вежливость вновь потребовала, чтобы Кадзэ последовал за хозяином дома. Уже в коридоре, выйдя из комнаты сэнсея и тщательно задвинув за собой створки седзи, князь в очередной раз прозвенел смехом:
— Ах, какая, право, скука! Снова он ушел в себя. Будет теперь бурчать, бурчать, боги знают, когда закончит. Он, понимаете ли, боится позабыть все, что читал когда-то, пока еще мог, вот и старается сохранить прочитанное в памяти, снова и снова повторяя наизусть. А сам забывает, между нами говоря, все больше и больше, и мучается, бедняга, чтоб не позабыть хоть то немногое, что еще помнит. А ведь когда я его купил, он многое помнил. Рассказывал наизусть такие изумительные истории, в особенности о временах принца Гэндзи. С тех пор минуло почти шестьсот лет, но старику удавалось рассказывать о столь древних делах ярко и живо, словно бы мир Гэндзи начинается прямо за порогом моего замка…
— Вы его купили?! Как это?
— Очень просто. Купил, и все! Один болван таскал его по дорогам, как дрессированного медведя. Останавливались то здесь, то там, и старик за горсть медяков читал наизусть отрывки из древних рукописей. Я неплохо заплатил его проводнику и поселил слепца у себя в замке. Вы знаете, он ведь и вправду преподавал некогда классическую литературу наследникам князя Ойши! Но теперь с каждым днем от него все меньше и меньше толку. Только и знает, что клянчить сладости, — как избалованное дитя, право! Совсем уже не способен сосредоточиться, а уж поддерживать беседу на интересные мне темы — так и вовсе. Ужасно! — Манасэ вздохнул. — Полагаю, единственной нитью, связующей меня с прекрасным миром Гэндзи, станет моя коллекция книг. А старик скоро либо вовсе выживет из ума, либо умрет.
— Похоже, интерес ваш к миру Гэндзи — отнюдь не праздное любопытство.
— Именно так! Я стараюсь строить собственную жизнь сообразно его законам и правилам.
— Да, но с тех пор прошло, почитай, шестьсот лет!
— И что же? Все равно та эпоха была золотым веком нашей страны и нашей культуры! А потом люди Японии просто стали скатываться все ниже и ниже… Я, как умею, пытаюсь возродить моды, нравы и стиль жизни эры Гэндзи. О, друг мой, то были и верно прекрасные времена, времена блистательных принцев и расцвета изящных искусств. Люди высших сословий тогда жили изысканными эстетическими наслаждениями! А теперь? Увы! Триста лет непрерывных войн и сражений — и несравненное наследие эры Хэйан безвозвратно утрачено. Что ж удивительного, если старинные придворные искусства, моды и нравы умирают, а страной правят грубые, неотесанные воины?
— Это вы господина Токугаву имеете в виду?
Манасэ молниеносно взял себя в руки. Сказал невинно:
— Ну конечно же, нет! Благородный господин Токугава — человек высокой культуры и отличной образованности. А вот другие князья — не хочется и говорить…
— Ах так? Разумеется! С моей стороны было глупо и спрашивать. Прошу великодушно простить грубого воина, не сумевшего верно понять ваших изысканных речей.
— О, о чем говорить? Я с радостью принимаю ваши извинения. И верно, говорил я двусмысленно. Но я так расстроен состоянием старика! Он все глубже и глубже уходит в мир своих воспоминаний и фантазий. А я лишаюсь развлечения, ради коего, собственно, его и купил!
— Я вижу, ваша печаль отменно глубока, — очень вежливо ответствовал Кадзэ, устремив на князя невозмутимый взор.
— Вы правы, правы! Но сейчас, увы, меня призывают дела повседневности. Прошу, прогостите у меня хоть несколько дней! Вы, конечно, странный человек, но общение с вами — истинное удовольствие. Особенно в этой унылой глуши…
— Перед тем как вы покинете меня, князь Манасэ, — могу ли я задать еще один, последний вопрос?
— Разумеется. Что вам угодно?
— Если я найду того крестьянина, что прячет у себя лук, соблаговолите вы отпустить угольщика на свободу?
Манасэ обдал Кадзэ долгим удивленным взглядом.
— Вы самый странный человек, какого мне доводилось встречать! Крестьяне весьма умело прячут оружие. Вам неделями придется рыскать по их грязным хижинам — и я сильно сомневаюсь, что даже тогда вы сумеете обнаружить их тайники. Впрочем, угольщика я намерен распять через несколько дней. Откладывать его казнь ради ваших бессмысленных поисков — нет, этого делать я не стану. Но как человек здравомыслящий, даю вам слово: если до дня казни вам каким-то образом удастся узнать, кто из обитателей деревни прячет оружие и какое, то, конечно, вместо угольщика я арестую и распну настоящих преступников. Как я уже говорил ранее, мне глубоко безразлично, кто из крестьян понесет наказание за недавнее убийство. Если это будет тот, кто совершил его, — что ж, почему бы и нет!
Тихой прекрасной ночью Кадзэ покинул замок Манасэ и направился по дороге в сторону деревни Судзака. Выскользнуть оказалось на удивление просто: конечно, у ворот замка был поставлен караульщик, но, как и подозревал Кадзэ, он мирно почивал, сидя на земле и привалившись головой к воротам, да еще и — видимо, на случай, ежели кто усомнится, спит он или бодрствует — во всю мочь храпел.
Туман, стелившийся по земле в тот день, когда Кадзэ впервые забрел в крошечную провинцию, снова вернулся, да еще и усилился. Теперь он бледно-голубым покрывалом укрыл небо, пряча и слабое мерцание звезд, и куда более яркий свет белой, точно восковой луны, придавая окружающему миру призрачные, размытые очертания. Фигура Кадзэ, как нож, прорезала плотную пелену тумана, и ноги его при каждом шаге оставляли в бледных клубах рваные дыры.
Оглянувшись через плечо, самурай попытался разглядеть на луне фигурку кролика — привык он к этому, как и всякий японец, с самого раннего детства. Туман замутнил картинку, но ему все же удалось различить знакомые глаза и ушки. Кадзэ невольно улыбнулся кролику, как старому приятелю. Дальше туман стал слабеть, и, остановившись на мгновение, Кадзэ закинул голову, чтобы полюбоваться великолепием звезд, видневшихся в просветы меж ветвями сосен. Посмотреть — одни огни словно бы венчают верхушки деревьев, другие — точно плывут неторопливо по небу… Нигде не увидишь столь близких звезд, как в горах, — тут до них прямо-таки рукой подать! Кадзэ лениво призадумался — интересно, отчего это в Киото и в других больших городах звезды кажутся такими далекими и тусклыми?
По обе стороны от ведущей в деревню дороги теснились деревья. Хорошо, значит, можно не беспокоиться о том, как бы не заблудиться в темноте. Но с другой стороны, инстинкт, давно уже выработавшийся у Кадзэ, как и у любого человека, много времени проводящего под открытым небом, и так подсказывал ему более или менее верное направление, так что от деревьев в общем-то не много и проку. Кадзэ ускорил шаг, до глубины души наслаждаясь ночной прогулкой.
Тихо нынче. Очень тихо. Даже неестественно тихо. Кадзэ и раньше обращал внимание на эту занятную особенность туманных ночей. Влажный воздух будто глушит обычные звуки леса, оставляя пустоту, ждущую хоть какого-то наполнения. Он шел, напряженно прислушиваясь. Ждал. И дождался. Тишину прорезал некий звук — столь слабый, что самурай даже остановился, пытаясь понять, не померещилось ли ему. Нет, все верно. Звук доносился откуда-то спереди — скорее всего оттуда, где дорога делала поворот, так что Кадзэ не в силах был разглядеть, кто или что скрывается там во тьме. Распознать этот звук он по-прежнему не мог, но теперь хотя бы точно знал, что не ослышался. Нет. Не обманул его слух. Точно не обманул.
Протянув руку, самурай как можно тише вынул меч. Лезвие с легким, но приятным для слуха воина щелчком выскользнуло из фиксатора, прочно удерживающего его в ножнах. Совершенно бесшумно подкрадывался он к самому повороту дороги, стараясь держаться в густой тени деревьев. Все ближе, ближе поворот, — все яснее и яснее звук. И наконец Кадзэ понял, что он слышит. Там, впереди, безутешно рыдала женщина. Изумленный до крайности и сгорающий от любопытства, Кадзэ торопливо зашел за поворот…
Там, прямо посреди дороги, сидела, скорчившись, на земле высокородная дама в белых одеждах. Белое — цвет смерти и траура. А что незнакомка — особа благородного происхождения, Кадзэ понял сразу по ее длинным, до земли, распущенным волосам и изысканному покрою многочисленных кимоно, надетых одно на другое. Лицо женщина прятала в ладони, роскошные волосы метались по хрупким плечам. Теперь Кадзэ явственно различал ее мучительные, горестные всхлипывания. В неверном звездном свете женская фигура казалась размытой и почти эфемерной — совершенно под стать серебристому покрывалу тумана, стелившегося вокруг нее по земле. Кадзэ нервно протер глаза — показалось ему, что тело незнакомки то становится ярче, то тускнеет, стирается и вот-вот исчезнет в ночном мраке. А обычно на зрение свое он пожаловаться никак не мог. Не нравилось ему все это, совсем не нравилось.
Медленно, осторожно подошел он к женщине на земле, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на ее смутной фигуре. Казалось, от силуэта сидевшей исходило таинственное сияние, но не это поразило Кадзэ. Просто было в линии ее печально опущенных плеч, в потоке черных волос и в наклоне головы что-то настолько знакомое, что он даже на мгновение приостановился.
Открыл было рот. Попытался заговорить. Но в горле пересохло, и вместо нормального голоса вышло сухое какое-то карканье. Женщина в белом, похоже, и вовсе его не услышала. Самурай задумался — почему свело в горле, почему тяжко заговорить с незнакомкой? И понял вдруг: на дороге — страшный, до последней косточки пронизывающий холод. Никогда, в самые лютые зимы, не доводилось ему испытывать подобного. Ледяная дрожь пробирала буквально до костей, доходила до сердца. Не сразу заметил Кадзэ — его трясет.
Он глубоко вздохнул. Успокоиться бы, но как? Кажется, даже сам воздух вокруг в одночасье сделался сухим и мертвым, ровно в храме заброшенном или гробнице древней. Снова окинул Кадзэ взором смутную фигуру женщины в белом и внезапно со спокойной и страшной уверенностью понял, кто ждет его на тихой деревенской дороге.
— Нет в моем сердце желаний, — зашептал Кадзэ строки священной сутры. — Нет в моем сердце страстей, стало быть, нет и страха…
Он судорожно глотнул мертвый сухой воздух. Снова прошептал слова древней сутры. Взял себя в руки и спокойным, уверенным шагом подошел к женщине в погребальных одеждах.
Остановился в нескольких шагах от призрака. Глубоко поклонился, — но спину при том держал прямо, как положено благородному самураю в присутствии знатной дамы.
— К вашим услугам, госпожа моя! — недрогнувшим голосом приветствовал он призрак невинно убиенной супруги своего господина.
Призрак перестал плакать. Кадзэ принял то за верный знак, что можно выпрямиться. Но… почему призрачная женщина все еще закрывает лицо руками? Что делать? Говорить? Ждать?
Внезапно привидение отняло ладони от лица — и вот тогда смертный холод объял не только тело, но и душу Кадзэ.
Где прекрасное, серьезное лицо его госпожи, лицо, черты которого он бессчетное число раз придавал статуэткам Милосердной Каннон, остававшихся над бесчисленными могилами павших врагов? У призрака просто не было никакого лица! Не было ни глаз, ни щек, ни губ, ни носа. Просто — мягкая, бесформенная, белесая плоть. Но как в таком случае удавалось его мертвой госпоже плакать и ронять из несуществующих глаз горючие слезы, алмазами сияющие на белых одеждах?
Кадзэ замер. Окаменел. Даже дышать в присутствии видения казалось грешно и непристойно. Никогда и ничего не боялся он в этой жизни по-настоящему, однако теперь понял, что это значит — страх. Впрочем, страх или нет, но он не то что не обратился в бегство — шага назад не сделал. «Нет желаний, нет страстей, стало быть, нет и страха», — снова и снова звенело в голове. Нет желаний — нет и страха. И чего пугаться, в сущности? Да. Призрак. Но — призрак его госпожи, той, кому он преданно служил при жизни и еще более преданно служит своими странствиями теперь, после ее смерти! Мертва? Да. И что с того? Разве это причина бояться ее? Ну, призрак. Ну, безликий. Дальше-то что?
— Чем могу услужить вам, госпожа моя? — вежливо спросил Кадзэ, стараясь ничем не выдать волнения, и с удовольствием услышал, точно со стороны, как спокойно звучит его голос.
Призрак поднялся с земли. Клубами белого дыма взметнулись складки погребальных одежд. Медленно, очень медленно убитая женщина подошла к Кадзэ. Поднялась в изящном жесте почти прозрачная рука. Тонкие пальцы протянулись сначала к Кадзэ, а потом указали вниз, на дорогу.
— Госпожа моя желает, чтобы я пошел за ней? — невозмутимым тоном переспросил Кадзэ, холодея. Слыхивал он, чем кончаются вот такие прогулки с мертвецами! — Нет? Вы имеете в виду что-то здесь, на дороге?
Призрак не шелохнулся.
— Вы желаете, чтоб я ушел?
Призрачная женщина чуть опустила руку.
Кадзэ сглотнул. Медленно перевел дыхание. Страх куда-то исчез, сменился печальной покорностью. Он опустился на колени перед привидением, окунулся лицом в густой белый туман, касаясь лбом земли в глубочайшем, почтительнейшем из поклонов. Почему-то аромат мокрой почвы, щекотавший ноздри, успокаивал. И совсем уже не страшным казалось присутствие призрака, — словно бы сама земля делилась с Кадзэ своей великой силой, помогала отыскать нужные слова.
— Понимаю, госпожа моя, — заговорил он не сразу, — вы желаете, чтобы я сколь можно скорее отыскал вашу дочь! Прошу, простите, что я на время позабыл о своем высоком долге. Но, госпожа моя! В этих местах происходит что-то очень неладное. Господин, коему я служил, ваш достойный супруг, всегда говорил нам, своим воинам, — цель наша не только добиться гармонии в собственной душе, но и привнести ее в окружающий мир. Здесь же гармония жестоко нарушена. Да, скажете вы, беда и горе царят во всех землях Японии, склонившихся перед страшной волей захватчиков из клана Токугава. Однако сердце мне подсказывает: именно здесь, в крошечной провинции на краю света, я могу, похоже, восстановить нарушенную гармонию собственными силами. Я еще не знаю, какая беда постигла эти места. Не знаю также и того, как действовать, чтоб исправить содеянное. Но одно, госпожа моя, я знаю — попробовать стоит. Всего несколько дней, умоляю! Не достигну удачи — что ж, продолжу поиски вашей дочери. А пока, госпожа моя, молю вас, — дайте мне попытаться!
Окончив эту речь, Кадзэ замолк, ожидая ответа призрака. Склонится ли госпожа перед его просьбой или откажет? Внезапно в тяжкое, нависшее молчание ворвалось показавшееся очень громким стрекотание лесного кузнечика. Кадзэ на мгновение оглянулся на звук, а когда повернулся — призрака рядом с ним уже не было.
Он попытался встать и понял, что не может. Сердце рвалось из груди, тело ослабело, руки и ноги дрожали, словно три недели в жару провалялся. Кадзэ жадно глотнул воздуха — влажного, но уже живого. С изумлением он заметил: туман, ранее стелившийся по земле, теперь стремительно уходит куда-то вниз, впитывается, всасывается, подобно воде, в мельчайшие трещинки, впадинки и неровности почвы. Самурай прикрыл глаза. Сконцентрировался. Приказал себе преодолеть леденящую слабость и страх. Нет желаний — стало быть, нет и страха.
Вскоре дыхание его выровнялось, стало медленным и глубоким, ослабевшие члены вновь стали наливаться силой. Он встал. Вложил меч в ножны. Поправил пояс кимоно. А после снова направился, все ускоряя шаг, по дороге, ведущей в деревню.
Да, к чему скрывать, — глубоко внутри Кадзэ по-прежнему терзало чувство вины. Смеет ли он прерывать поиски похищенной девочки ради спасения полузнакомого угольщика? Но нет. Конечно, госпожа его понимает! Госпожа позволила ему! Он должен попытаться вернуть в деревню утраченную гармонию! А вот еще любопытно — вспомнилось поневоле, — что это за странного демона в соседнем селении люди видели? Откуда бы вдруг в маленькой провинции столько призраков да чудовищ разом?
Ранее, побродив по деревне, он уже хорошо запомнил, что и где там расположено. Дома побогаче и жалкие хижины лепились, по сельским понятиям, едва не вплотную друг к другу. Всего в деревне обитало, должно быть, человек двести. И как во всех небольших селениях, была здесь только одна — главная и единственная — пыльная улица, по обе стороны которой, собственно, почти все дома и хижины и стояли.
Добравшись до дальнего конца деревни, Кадзэ остановился. Постоял немного, все еще успокаивая вздернутые нервы и наслаждаясь недолгим бездействием. За спиной, в лесной чаще, запел соловей. Сладостная песнь его бальзамом пролилась на душу Кадзэ. Уже совершенно спокойный, он постарался забыть о недавней встрече с призраком и переключить внимание на то, что предстоит сделать сейчас. Потом еще раз глубоко вздохнул и вытащил из-за пояса меч и ножны. Вынул меч примерно до половины и стремительно бросился к дверям первой же ближней хижины.
— Подымайтесь! Беда! Бандиты напали! — закричал Кадзэ и принялся изо всех сил молотить ножнами в двери.
— Что?! Кто это?! — раздался из хижины чей-то сонный голос.
— Бандиты напали! Они уже близко. Вот-вот будут здесь! Живее! Беда! Подымайтесь! Берите оружие и выходите!
Кадзэ перебежал через улицу и через мгновение уже барабанил ножнами в дверь дома напротив.
— Подымайтесь, люди! Подымайтесь! Бандиты напали на деревню! Вооружайтесь и выходите!
Не дождавшись ответа, он вновь перебежал улицу и подскочил к следующему дому. И снова — яростный стук в двери и крик-предупреждение. Следующий дом. Следующий… Не добравшись еще до конца улицы, он уже понял: все сработало, как по писаному. Обитатели селения один за другим высыпали из домов. Многие держали свежезапаленные факелы, и в их мерцающем желтом свете Кадзэ явственно увидел: все, абсолютно все деревенские мужчины неплохо вооружены! Самурай бежал все дальше, от дома к дому, — а толпа на ночной улице становилась все гуще. Звучали удивленные голоса:
— Что случилось-то?
— Да, говорят, бандиты! А где ж они?
— Что? Какие бандиты?
— Кто напал?
— Где ж бандиты? Здесь уж?
Кадзэ промчался по задам деревни, поднимая обитателей немногих домиков, не выходивших на главную улицу. К тому времени как он обежал всю деревню, посреди улицы собралось уже все взрослое население Судзака — и мужчины, и женщины. Они переговаривались, половчее перехватывали оружие и вглядывались — кто мрачно, кто испуганно — в ночную мглу.
Запыхавшийся от бега Кадзэ втиснулся в самую гущу толпы и принялся, тяжело дыша, проталкиваться к ее центру.
— Это кто? Люди, что ж тут творится?!
— Самурай это! Тот, что у Дзиро в доме стоял!
— Где ж бандиты, господин самурай?
Толкаясь плечами и локтями, Кадзэ продирался сквозь человеческий лес, одновременно поглядывая на оружие, которое держали крестьяне. Цепы, серпы — ну, этого следовало ожидать. Но у большинства — копья, мечи, а то и алебарды-нагинаты. Молча, не отвечая ни на какие вопросы, он шел и шел сквозь гомонящую толпу и почти в самом центре заметил-таки пухлую руку, сжимавшую лук.
Прорвался к человеку с луком в руке — о, разочарование, — уперся взглядом в потную, круглую физиономию судьи!
— Б-бог-ги великие, г-гос-под-дин самурай, чт-то случ-чилось? — стуча зубами от ужаса, лепетал судья.
В другой руке толстяка Кадзэ заметил пучок стрел. Вытянул одну из трясущихся пальцев. Судья разжал руку — прочие стрелы рассыпались по земле. Храня невозмутимость на лице, самурай подошел к одному из крестьян, державших факелы. Спокойно рассмотрел стрелу в пляшущем желтом свете.
— Что случилось?! Что?! Соблаговолите отвечать! — Судья медленно, но верно приходил в себя.
Ответом Кадзэ не озаботился. Еще раз тщательно изучил стрелу судьи. Потом обвел неторопливым прищуренным взором гомонящую толпу, убеждаясь, что среди собравшихся более нет ни одного человека с луком.
— Да говорите же наконец! — взорвался судья.
Кадзэ поднял руку, утихомиривая обитателей деревни.
— Люди селения Судзака! — крикнул он громовым голосом. Шепот, выкрики и разговоры тотчас прекратились. Кадзэ еще раз обвел взором встревоженные лица вокруг и продолжал: — Вы сделали все, как и следовало! Ваша отвага и воинская сноровка до смерти напугали бандитов, уже собиравшихся напасть среди ночи на деревню! Поздравляю с победой!
Сказавши это, Кадзэ сразу же пошел прочь, и люди в толпе расступались перед ним, словно стебли высокой летней травы, которую раздвигает плечами путник, неведомо куда бредущий через зеленый луг. И долго еще, возвращаясь в княжеский замок, слышал потом Кадзэ у себя за спиной возбужденные споры крестьян, оставшихся позади.
Деревня Судзака гудела, ровно растревоженный улей. Одни крестьяне предполагали, что неведомо откуда явившийся самурай, не иначе, безумен. Другие спорили — всяко случается, может, ронин захожий правду сказал — спугнули они в последний момент шайку? Третьи же только пофыркивали: ну да, как же! В самый раз деревенщине темной пугать людей господина Куэмона или, коли уж на то пошло, любого другого предводителя разбойничьего! Поспорили, пошумели — и выдохлись. Напряжение необычных ночных событий ослабело. Мало-помалу разошлись люди деревенские по домам и хижинам своим — досыпать.
Ичиро, староста сельский, — тот, верно, последним ушел. Долго стоял в пыли, крутил головой, прикидывал — чего воин поступком своим странным добился? Но потом и он на боковую отправился, побрел устало в крепкий, зажиточный дом, где жена с детьми давным-давно уже на разные голоса сопели. Поставил нагинату на почетное место в углу главной комнаты. Несколько минут смотрел на нее задумчиво. А после отошел в соседний угол и сдвинул оттуда в сторону несколько увесистых мешков риса. Обнажились доски пола. Почти без усилий снял староста пару-другую деревянных плашек. Пошарил руками в земле, пока не наткнулся на кусок старенькой циновки, маскировки ради замазанный грязью. Снял циновку и уставился вниз, в неглубокую дыру, тщательно устланную изнутри рисовой соломой.
После вытащил из кучи хвороста веточку, зажег от еще тлевших в очаге углей и, словно факелом, осветил свой схрон, удовлетворенно осматривая его содержимое. В неверных рыжих всполохах пламени оружие заблестело чисто и остро. В неглубокой дыре, прижатые друг к другу, скрывались два самурайских меча, кинжал и большой боевой лук. Поразмыслив, староста вынул из запретного для простолюдинов тайника кинжал и принялся снова прикрывать дыру циновкой.
Следующим утром Кадзэ с почетом препроводили пред ясные очи князя Манасэ. Перед тем, едва пробудившись, нашел самурай в отведенном ему покое собственную свою одежду — выстиранную, отглаженную, заново сшитую и тщательно зачиненную, так что ныне одет был уж на привычный, неброский лад.
Манасэ вкусам своим экстравагантным не изменил — снова красовался во множестве ярких и роскошных старинных одежд, слои коих создавали сложную, изысканную цветовую гамму. Сидел он на маленькой веранде, выходившей в садик, украшенный камнями и кустами. Кадзэ припомнилось — в Японии эпохи Хэйан, когда и создавала благородная дама Мурасаки свою «Повесть о Гэндзи», по умению правильно располагать по цвету многочисленные кимоно и накидки судили об изяществе и хорошем вкусе женщин. Тонкие сочетания множества оттенков, мастерство, с которым орнаменты одежд словно бы перетекали один в другой, тщательность в создании силуэта, который формировали бесчисленные слои ткани, — все это долженствовало свидетельствовать об аристократизме и безупречном чувстве прекрасного. Интересно, а у мужчин так же было[16]? Очень уж тщательно уложены складки одеяний Манасэ, очень уж приятное для взора сочетание цветов они образуют…
— Мне доложили, что вы, друг мой, зачем-то устроили вчера ночью в деревне самое нелепое крестьянское сборище… — негромко начал князь, по-прежнему глядя вниз, в сад, и не оборачиваясь к собеседнику.
Кадзэ низко и почтительно поклонился узкой спине Манасэ.
— Простите великодушно, князь, за то, что я дерзнул нарушить мир и покой во вверенной вашему попечению провинции, — заговорил он, — однако я преследовал благую цель — осмотреть оружие, которое держат у себя местные крестьяне. Единственным способом проделать это, не прибегая к затруднительным и долгим тотальным обыскам, было поднять людей ночью, по тревоге. Воин, оказавшийся в нежданной опасности, всегда хватает именно то оружие, к которому особенно привык.
В утреннем воздухе раскатился звенящий смешок князя.
Отсмеявшись, Манасэ произнес с улыбкой:
— Какой вы умница, дорогой мой! Право, с вами не соскучишься, это уж ясно. И что же? Нашли что-нибудь интересное?
— Увы. Единственным человеком в селении, прихватившим с собой лук, оказался ваш судья.
Манасэ наконец-то обернулся. Более того, одарил Кадзэ изумленным взглядом, казавшимся еще более недоуменным из-за высоко, по-женски наведенных тушью бровей.
— Вы что же, считаете, что странствующего торговца убил наш судья?!
— Утверждать не стану. Потому что стрелы судьи ничем не напоминали ту, что торчала в спине несчастного с перекрестка. У той и древко темное было, и оперение необычное, дорогостоящее — из лучших перьев серого гуся, не как-нибудь! Стрелы судьи в сравнении со стрелой с перекрестка — грубая, дешевая поделка. Может, беднягу и верно убили здешние бандиты, да спугнул их кто-то, не дал тело обобрать? Только одно не дает мне покоя: зачем, спрашивается, им было в этом случае мучиться, тащить труп аж до самого перекрестка?
— Стало быть, теперь вы полагаете, что купца убили все-таки бандиты?
— Возможно. Только купцом он не был.
— Что-о?!
— Убитый был самураем, князь!
Это прозвучало, ровно гром среди ясного неба. Убийство самурая почиталось преступлением куда более серьезным, чем убийство какого-то купца. Торговцы, сколь угодно богатые, принадлежали тем не менее к одному из низших сословий. Собственно говоря, ниже их по социальной лестнице стояли только «эта» — неприкасаемые, занимавшиеся грязными, отвратительными промыслами вроде убоя животных, скобления кож или уборки отхожих мест.
— Что заставляет вас думать, что он был самураем? — Голос Манасэ звучал резко и серьезно, без тени кокетства.
— Пояс. Пояс у него был повязан под два меча, такое ни с чем не спутаешь. Я указал на это обстоятельство вашему судье, но болван то ли не понял, о чем я толкую, то ли отказался принять во внимание очевидное.
— Но вы — сами вы — уверены?
— Уверен, князь. Очень свободно повязан был пояс. В самый раз, чтоб два меча за него заткнуть.
— Да как же так? Мне говорили, убитый всей внешностью своей напоминал торговца…
— Правда? Я, например, тоже не брею ни лоб, ни темя. Не люблю. Не кажется ли вам, что, не носи я при себе катану, и меня легко было бы принять за паломника или торговца? — усмехнулся Кадзэ.
По традиции самураи часть волос на голове сбривали — кто на лбу, кто на темени. Молодежь, особенно любители пофорсить, ограничивалась пробритыми на лбу углами. Прочие волосы отпускали очень длинными, смазывали ароматическим жиром и укладывали в пучок на макушке. Но Кадзэ, следуя новой, чисто ронинской моде, ни лба, ни темени, и верно, не брил — просто стягивал шнуром волосы в тугой высокий хвост. Во-первых, неохота было по цирюльникам таскаться, а во-вторых — и денег таких не напасешься.
Манасэ призадумался. Пропел негромко, словно думая вслух:
— Все интереснее и интереснее. Убит, значит, самурай. А в убийстве вы изволите подозревать не кого-нибудь, а моего же судью!
— Вовсе нет, князь. Я пока и сам не знаю, кто убийца. С тем же успехом это могли быть и бандиты.
— Вы, верно, шутите? Бандиты не стали бы нападать на благороднорожденного самурая!
— Отчего же? На меня, к примеру, очень даже напали.
— Что-о?! Как и где?!
— Да совсем недавно. Я шел в направлении деревни Хигаши. На дороге на меня напали трое разбойников.
— Каким именно образом?
— Двое устроили засаду и попытались меня ограбить, ну а третий — тот подбирался сзади, надеясь поразить меня в спину. Человеку с перекрестка ведь тоже в спину выстрелили. Я и размышляю — может, с ним вольные молодцы применили тот же прием, что и со мной, только более удачно?
— Ничего не понимаю. Как вам удалось сбежать от этих бандитов, друг мой?
— Никак. Я не бежал. Двоих убил, а третий совсем мальчишкой оказался. Пожалел я его, позволил удрать.
— Так вы убили двоих бандитов?!
— Убил. И схоронил у обочины дороги. Говорили мне, что таков обычай здесь, у вас в провинции.
Манасэ вынул из рукава веер и принялся нервно обмахиваться.
— Ах, — простонал он, — это уж слишком, мне не вынести этого кошмара! Но раз уж убитый оказался самураем — что ж, делать нечего. Придется более тщательно разобраться, при каких обстоятельствах и от чьей руки принял он гибель. Вы, к примеру, сумеете узнать, кто убийца — судья или все-таки бандиты?
— Постараюсь побольше узнать о бандитах. Главное — пользуются ли они, выходя на промысел, луками.
Манасэ резко захлопнул веер. Сказал — уже совершенно спокойно:
— Прошу вас, продолжайте ваше расследование, благородный господин Мацуяма. Меня нельзя назвать ни жестоким чудовищем, ни глупцом, лишенным здравого смысла. Если вы сумеете предоставить мне весомые доказательства того, что незнакомца с перекрестка убил кто-то другой, столь дорогой вашему сердцу угольщик, разумеется, казнен не будет. Но пока суд да дело… подержу-ка я его здесь, в замке. Пусть наслаждается княжеским гостеприимством!
— Не соблаговолите ли посодействовать мне, князь, — дать людей, чтоб они помогли искать лагерь разбойников? — спросил Кадзэ. — Так выйдет гораздо быстрее, уверяю вас!
— Отчего бы и нет? — ответствовал Манасэ. — Нынче же прикажу судье, чтоб выделил для вас вооруженный отряд.
— И это у вас называется войсками?!
Кадзэ смотрел — и глазам своим не верил. Только головой качал в недоумении, озирая убогое местное ополчение. Он-то, дурак, надеялся профессиональных воинов получить. А тут?! Кое-как вооруженная горстка крестьян!
— А как же, а как же! — зачастил Нагато. — Я так понял светлейшего князя, что нам предстоит только искать берлогу бандитов, а не драться с ними? Ну вот. Мои люди прекрасненько вам это логово и отыщут. Чего еще?
На сборный пункт господин судья заявился верхом на лошади, но оттуда по лесным дебрям ему предстояло, разумеется, продираться уже пешком. За спиной у него висел колчан со стрелами, а в руке толстяк держал лук, уже знакомый Кадзэ по ночи, когда он поднял на ноги все селение.
У Кадзэ ополчение доверия по-прежнему не вызывало, но… в конце-то концов… ведь цель отряда — действительно только найти бандитский лагерь, а не уничтожить его. Как ни неприятно признавать, однако в чем-то Нагато, возможно, и прав.
— Ладно, — махнул он рукой. — С какого направления начнем поиски?
— С северного, — бухнул Нагато, не задумываясь.
— Вы полагаете, двигаясь в северном направлении, мы, вероятно, скоро наткнемся на лагерь бандитов?
— Уверен!
Кадзэ, не слишком хорошо разбиравшийся в местной географии, решил на всякий случай отправиться вместе с судьей. Даже если толстяк и напутал что-то, у них достанет времени, чтоб поискать и в других направлениях.
— Отлично. Будь по-вашему, — кивнул он.
— Славно, славно! — закивал Нагато. — Слушайте, люди! Вы будете передвигаться цепью, только старайтесь держаться друг от друга на расстоянии крика. Идем на север. Отправляемся немедленно, закончим до полудня. Ну не может лагерь бандитский располагаться более чем в половине дня пути от дороги! Если к полудню гнездо это змеиное не отыщем, возвращаемся сюда.
А завтра, с усмешкой подумал Кадзэ, продолжим поиски, только уже в другом направлении.
— Где будете вы? — поинтересовался он у судьи.
— Я — на правом фланге. А вас попрошу занять левый.
Обычно, подумал Кадзэ, предводители занимают позицию по центру своей армии или отряда. Однако если судье так уж хочется попробовать построение в стиле «два цветка на одном стебле», где два военачальника находятся соответственно на левом и правом флангах, — пусть. Невелика разница.
— Что ж. Исполним долг наш! — С этими словами Кадзэ поспешил налево, дабы занять там свою позицию.
Крестьяне растянулись длинной горизонтальной цепью. Кадзэ был крайним слева, Нагато — справа. Шли люди по одному, на изрядном расстоянии друг от друга, дабы сколь возможно увеличить прочесываемую территорию. Помимо расстояния, мешали видеть товарищей по поискам еще и густые кусты с деревьями, — короче, каждый крестьянин, повернув голову вбок, едва мог различить лишь ближнего к себе человека справа или слева — ну по крайности двоих.
Кадзэ шел твердо и ровно, лишь изредка, когда деревья вокруг редели или под ногами вдруг оказывался холмик, скашивая глаза в сторону спутника справа. Денек выдался солнечный, да и последние отзвуки долгой летней жары все еще наполняли лесную чащу, точно цепляясь к древесным стволам и кронам, наполняя воздух тяжкой неподвижностью. Кусты и заросли страшно мешали двигаться вперед, и время от времени Кадзэ приходилось даже обходить особо злостные препятствия. Вскоре он потерял крестьянина справа из виду. Да и докричаться до него теперь навряд ли удалось бы, впрочем, кричать Кадзэ и так не собирался, а уж менее всего, если обнаружатся признаки бандитского присутствия. С этим-то злосчастным крестьянским ополчением разбойников лучше не спугивать, а уж в бой с ними вступать — боги упаси!
Он смотрел то вверх, то вниз, то по сторонам, пытаясь обнаружить либо протоптанную тропинку, либо хоть какие-нибудь следы человеческого присутствия в здешних местах. Пока что ничего интересного на глаза не попадалось, — если, конечно, не считать бамбуковых зарослей справа, дерзко вторгавшихся на территорию сосен и криптомерий. Хоть людям, хоть деревьям — никому земли не хватает, все за нее воюют.
Жарко, жарко — сил нет. Он немного передохнул, присев на огромный, узловатый древесный корень. Вытащил из-за кушака маленькую глиняную флягу, зубами вытянул из нее тщательно пригнанную пробку. И уже откинул было голову, чтоб подставить пересохший рот под струйку прохладной воды, как вдруг услышал очень знакомый свист. Ошибиться было невозможно — то пела в полете стрела, выпущенная из лука. Доводилось Кадзэ участвовать в битвах, где от туч смертоносных стрел небо чернело. Знал он их пение.
Не замешкавшись даже на миг, Кадзэ скатился с корня, упал навзничь, а выпущенная в него стрела тяжело ударила в древесный ствол. Времени задумываться, близко ли засел стрелок, уже не оставалось, — из чащи донесся зычный боевой клич, вырвавшийся разом из нескольких здоровых глоток. Из подлеска выскочила добрая дюжина крепких парней, выряженных в остатки некогда дорогих одежд явно с чужого плеча, — точь-в-точь бандиты, которых он недавно повстречал на дороге. Потрясая мечами и копьями, вольные молодцы неслись во весь опор, — от места, где лежал Кадзэ, их отделяло несколько секунд, не больше. Самурай дикой кошкой вспрыгнул на ноги и обратился в бегство. Понятно, — попал в засаду, как мальчишка!
На бегу Кадзэ вырвал меч из ножен. Ну не мог, не мог он не расслышать шума целого отряда людей, ломящихся через лес в его направлении! Значит — что? Поджидали его, вот что! И направление поисков, и место его в цепи — все было продумано в расчете на то, чтоб привести его прямехонько в засаду. Одно интересно — кто ж его разбойникам продал? Толстяк судья? Красавчик Манасэ? Или кто-то еще?
В мгновение ока он выбрался из хвойного леса и припустил по бамбуковым зарослям. Стебли бамбука были высоки, толщиною — в мужскую руку, а по земле сплошь — колючие молодые побеги, сухие обломки старых веток и скользкие листья. Кадзэ принялся продираться сквозь бамбук. Метался то вправо, то влево. Чувствовал, как хлещут по плечам глянцевитые стебли. Бежать сквозь нетронутые человеком заросли было нелегко. Впереди, шагов на двадцать вперед, ничего уже не разглядеть было — кругом один бамбук. Ну, стало быть, и оглядываться назад, пытаясь понять, оторвался ли он от погони, тоже не стоило. Тем более что он преотлично слышал — крики за спиной звучат все глуше и глуше. Похоже, он оставил бандитов далеко позади.
Внезапно бамбуковый лес кончился. На бегу Кадзэ увидел: прямо перед ним — крутой обрыв. Он постарался было резко остановиться, притормозить, но проклятые скользкие бамбуковые листья, устилавшие землю, помешали. Ноги поехали, и он кубарем покатился прямо в пропасть. В последний момент, уже практически в падении, успел все-таки бросить меч в ножны и ухватиться обеими руками за край обрыва. Потом, хоть это и было рискованно, осторожно посмотрел через плечо вниз…
Висел он на краю земного разлома, оставленного, наверное, каким-то древним землетрясением. Дно еле виднелось далеко внизу — лететь до него да лететь, да и состояло оно, судя по всему, из малопривлекательных для приземления острых камней.
Заставляя свои пальцы все сильнее и сильнее вонзаться в жесткую землю на краю обрыва, Кадзэ провисел над пропастью еще несколько мучительных секунд, раздумывая, подтянуться или край не выдержит, обрушится и утянет его за собой. Но земля выдержала…
С великим трудом Кадзэ выбрался на твердую землю и тотчас, отдышаться не успев, услышал приближающиеся голоса. Да, засада отлично спланирована. Зажали его на этом обрыве. Пропасть слишком широка — не перепрыгнуть. И преследователи, почитай, через пару мгновений здесь будут. Что делать? Кадзэ вынул меч — и почти сразу понял, что…
Он подбежал к высокому стволу бамбука, растущего у самого края обрыва. Взял меч поудобнее, двумя руками. Мысленно увидел: вот сейчас лезвие вонзится в бамбук и легко его перерубит. Привычным движением опустил меч — все вышло в точности так, как взору его внутреннему рисовалось. Ствол бамбука, срубленный у самых корней, упал вперед и перекинулся через пропасть узеньким — не шире руки мужской — мостиком.
Блестящий бамбук был гладкий, скользкий, к тому же на первый взгляд казался слишком тонким, чтоб человека выдержать. Кадзэ поневоле вспомнил девушку-акробатку, которую видел некогда, — как же порхала она на высоко натянутой веревке, удерживая равновесие при помощи одного лишь легкого бумажного зонтика! У Кадзэ с чувством равновесия, конечно, тоже дела обстояли превосходно, однако полной уверенности, что он одолеет этот тоненький, предательский мост, все ж таки недоставало. А впрочем, голоса гнавшихся за ним бандитов звучали уже буквально за спиной, так что выбора не было!
Самурай глубоко вздохнул. Вытянул для равновесия руку с мечом и едва не бегом помчался по нависшему над бездной стволу. Гибкий бамбук опасно прогибался под ногами, на середине стало совсем скверно. На миг Кадзэ потерял равновесие, замахал руками, балансируя над огромной высотой и уже поджидавшими жертву острыми камнями на дне… Надобно собраться, подчинить тело воле и разуму, заставить себя твердо встать на ноги — как в переносном, так и в прямом смысле. Главное — идти по этому хрупкому мостику совершенно прямо. Эх, был бы он сейчас босиком! Не скользили бы по гладкому бамбуку проклятые сандалии! Но худо-бедно, все ж таки до противоположного конца ствола он добрался. Спрыгнул на землю и тотчас, не переводя дыхания, стремительно-небрежным движением перерубил свой тонкий мостик. Обломки ствола обрушились в пропасть. Славно. По крайней мере теперь никому, будь он хоть трижды бесстрашен, ловок или глуп, не перебраться вслед за ним с той стороны обрыва. А он теперь — на стороне другой, тоже, кстати сказать, обильно поросшей бамбуком. Удобное укрытие.
А что же преследователи Кадзэ? Они, разумеется, тоже добежали до обрыва, но, преотлично зная о его существовании, заблаговременно замедлили шаг, так что не свалился ни один. Посидели над пропастью, свесив пятки, посмотрели вниз — а ну как удастся обнаружить на дне пропасти тело самурая, насмерть разбившегося? Ничего такого, конечно, не нашли. Поизумлялись, головами покачали, а после сошлись на том, что воин, верно, еще в роще бамбуковой от них чудом каким-то ускользнул. Развернулись да пошли прочь, решив свой собственный поисковый отряд сформировать — выследить исчезнувшего беглеца.
Они обшаривали заросли на той стороне пропасти, а Кадзэ брел, параллельно обрыву, по этой. Все искал место, откуда назад можно будет перепрыгнуть или перелезть. Очень уж ему стрелу, которую разбойник из засады в него отправил, рассмотреть хотелось. Всяко больше, чем от бандитов как можно дальше удрать!
Искал он долго, но наконец нашел все же место, где пропасть казалась не столь глубока — спустившись с одного края обрыва, сильный человек вполне мог подняться вверх по другому. Легким такой путь и шутник завзятый не назвал бы. Когда Кадзэ добрался до места засады, солнце уже изрядно к горизонту клонилось. Шел он осторожно, крадучись, прислушивался тщательно — как бы еще в какую-нибудь ловушку не угодить! Добравшись до дерева, где утром остановился испить воды, решил на всякий случай на несколько минут схорониться за ствол, а то мало ли что… И верно, как оказалось, решил!
Из леса донеслись голоса. Похоже, спорили двое. И чем ближе к месту засады, тем горячее спорили, вот-вот за грудки друг друга схватят.
— Но он слинял! Смылся!
— И что с того? Уговор есть уговор!
— Я тебе ни за что платить не намерен!
— Послушайте, послушайте! Я свою часть сделки выполнил, а вы извольте заплатить!
— Ни хрена я тебе, гаду, не дам!
— Но мы договорились! Уговор есть уговор!
— Да с какого перепою мне тебе…
— А дальнейших услуг от меня небось хотите?
— Чтоб тебе сдохнуть… ладно, плачу половину.
— Ну уж нет. Все целиком!
— Половину — и спасибо скажи!
— Две трети!
— Ладно. Подавись.
— Ну вот и чудненько!
Из лесу мячиком выкатился Нагато. Остановился. Следом за ним этак неторопливо вышел огромный человек — могучие руки, изрядное брюхо, а плечи и грудь — сплошь в многоцветье разбойничьих татуировок. На ходу он отвязывал кошель, сбоку подвешенный к тесьме набедренной повязки, составлявшей все его одеяние. Нагато все еще держал в руках лук и стрелы, полуголый его спутник был вооружен копьем. Остановившись, татуированный вонзил копье в землю. Расстегнул кошель. И принялся отсчитывать в подставленные ладони Нагато золотые монеты, весело позванивавшие друг о друга.
Понятно. Значит, предатель — все-таки судья. Что и следовало ожидать. Кадзэ не был ни оскорблен, ни даже удивлен. В нынешние скорбные времена доверять и брату-то родному нельзя, а уж такому ничтожеству, как Нагато, пожалуй, и круглый дурак бы доверяться не стал. Но вот на что и верно отвратительно, невозможно смотреть было, — так это на позор самурая, ведущего себя подобно жадному торговцу. Как он вокруг этого простолюдина-бандита бегал, как деньги его грязные обнюхивал — ровно пес дворовый вокруг сучки течной носился!
Наконец деньги перешли из бандитского кошеля в судейские руки. Татуированный сказал хрипловато:
— Ладно, пойду я. Надо парней моих сыскать. Коли не скажу им бросить это дело — они ж за самураем тем проклятым, шлюхиным сыном, всю ночь гоняться будут. А не хватит ума гаду убраться отсюда подобру-поздорову — что ж, не нынче, так завтра его прижмем.
Сказал, развернулся и пошел, не оглядываясь, прочь — через лес, в направлении бамбуковых зарослей.
Судья постоял немного, провожая вольного молодца взглядом. Потом снова тщательно пересчитал полученные монеты. Вынул из рукава тряпицу, аккуратно завернул в нее деньги и засунул за пояс, аккурат рядом с рукоятями двух самурайских мечей. Подошел к дереву, на корень коего несколько часов назад присел передохнуть Кадзэ, и принялся вытаскивать застрявшую в стволе стрелу. Та засела глубоко, — запросто не вытянешь. Особой сноровки у господина судьи не наблюдалось, кончилось, короче, тем, что Кадзэ услышал громкий треск — переломилась стрела надвое.
— Чтоб тебя демоны взяли, проклятая! — бросил толстяк с сердцем. Швырнул обломленное древко наземь и тоже ушел в лес, оставив Кадзэ в долгожданном одиночестве.
Кадзэ, коего терпением боги не обидели, подождал немного — ну как еще гостей незваных принесет? И лишь потом направился к дереву. Сначала увидел в траве флягу из-под воды, которую уронил, откатываясь от стрелы. Флягу поднял. Он ведь ее в доме Дзиро позаимствовал, надобно будет вернуть угольщику. А после отломленное древко, брошенное судьей, в руки взял и долго, задумчиво его разглядывал.
На следующий день Кадзэ первым делом в зал суда отправился — навестить беднягу Дзиро, все так же томившегося в клетке. Прошлым вечером он этак бодренько поведал Манасэ — мол, обычные поиски лагеря бандитского ни к чему не привели, видимо, необходимо будет другую стратегию избрать — похитрее. Нагато, тоже на встрече присутствовавший, так, несчастный, и извертелся весь — все ждал, когда же Кадзэ про засаду лесную упомянет? Не дождался. Вместо этого Кадзэ вступил с князем в долгий, отвлеченный спор о том, какой из стилей поэтических приятнее для слуха и утешительнее для сердца — хайку трехстрочная или старинная пятистрочная танка? Вот тут Манасэ наконец-то себя в родной стихии почувствовал, тотчас скучать перестал, живо принялся собственные доводы приводить — и затянулась беседа о поэзии на несколько часов. В течение всего времени Нагато, согласно правилам этикета, пришлось сидеть, выпрямив спину и поджав под себя ноги, всем своим немалым весом навалившись на колени и вывернутые пятки. Вскоре ему так худо стало — не знал, каким богам молиться и каких демонов заклинать, лишь бы совершенно непонятный ему разговор поскорее закончился! И что же? Всякий раз, когда спор начинал несколько затухать, проклятый ронин, чтоб ему сдохнуть в муках, приводил очередной тонкий довод — а одержимый поэзией Манасэ закатывал длиннющую речь, дабы этот довод парировать! Скольких смертей пожелал мысленно ронину судья в тот вечер — не счесть. Но хуже боли в затекших ногах и спине терзали толстяка два вопроса: какого беса самураю понадобилось именно нынче втягивать светлейшего в длинный спор о поэзии и какого дьявола он ни словом не упомянул о засаде?! К концу же приятной беседы Нагато еле на ноги подняться смог, домой чуть не на четвереньках приплелся…
Подошел Кадзэ к клетке угольщика и невольно поморщился от зловония. Надо же, тюремщики Дзиро даже в уборную не выпускали! Он, конечно, честно пытался справлять нужду в дальнем уголке клетки, но, учитывая, мягко говоря, ограниченные размеры узилища, результат подобной чистоплотности был скорее символическим, нежели практическим.
Старый угольщик поднял на Кадзэ усталый покорный взор.
— Тебе хоть воду-то дают? — спросил самурай тихо.
Дзиро не ответил, однако кивнул слегка.
— А кормить кормят?
Старик покачал головой — нет, мол.
Из кармашка в рукаве Кадзэ вынул большой рисовый колобок, завернутый в свежие листья. Протянул сквозь деревянные решетки клетки, всунул в дрожащую ладонь Дзиро. Угольщик в единый миг сорвал обертку и принялся яростно, давясь и захлебываясь, поглощать рис.
— Ты бы поосторожнее ел, — посоветовал Кадзэ спокойно. — Глупо, знаешь ли, выйдет, коли ты сейчас насмерть рисовым колобком подавишься. Зря, что ли, я стараюсь изыскать способ вызволить тебя отсюда?
От изумления злосчастный Дзиро даже есть на мгновение перестал. Тусклые глаза ожили, сверкнули, а потом в уголках их заблестели слезы.
— Немедленно прекрати реветь! — сказал Кадзэ резко. — Ненавижу слабых людей. Нет у меня к ним жалости. Слишком много беззащитных да несчастненьких нынче в землях наших развелось — право, утомительно. Ответь-ка лучше: где бандитский лагерь, знаешь?
— Откуда ж?
— Тогда, похоже, застрял ты в клетке этой надолго. Мне в лагерь надо попасть, взглянуть там кое на что. На то, что, верно, сможет помочь вытащить тебя отсюда.
Дзиро на минуту призадумался, а после пробормотал:
— Аой…
«Аой» означало по-японски «любовь».
— Какая любовь?! — вопросил Кадзэ ошалело.
— Да не любовь, господин. Аой. Имя женское — слыхали? Потаскушка одна, из местных. Вдовушка молодая. Деревенька у нас бедная, сами, поди, видали. А она и деньги направо и налево швыряет, и наряды да побрякушки дорогие меняет. Откуда? В наших местах только бандиты и богаты. Вот, верно, они ей и подкидывают.
Кадзэ посмотрел на сгорбленного человека в клетке. Заметил весело:
— Любопытно-то как! Несколько дней в клетке и разум твой обострили, старик, и язык развязали! Отлично. Слушай, а может, тебе, когда я тебя из клетки этой вытащу, сделать похожую, поставить у себя дома да залезать в нее время от времени?
Насвистывая, он вышел из зала суда.
— Будьте осторожны, господин! — прокричал угольщик вслед.
В тот же день, но уже ближе к вечеру, Аой высунулась из двери своего дома и тщательно оглядела деревенскую улицу. Вышла. Она прекрасно знала: в такой крошечной деревеньке, как Судзака, и мышь незамеченной соседями не проскочит, а уж куда пошла да когда вернулась молодая женщина, все кумушки орлицами следят. Поэтому в руки она предпочла взять большую плетеную корзину, прикрытую сверху тряпицей. Мол, пошла себе по грибы да пошла, и ничего тут такого нету. С самым невинным видом просеменила по деревне, а после поспешила в окрестные, лесом поросшие холмы.
Несколько минут она неторопливо шла по извилистой тропинке, огибавшей околицу селения. Спешить-то особо некуда, куда важнее — идти сегодня другой дорогой, не той, которой она в прошлый раз до лагеря бандитского добиралась. Уж осторожничать ее научили, да и учителя на славу подобрались — трудно забыть ругательства их да угрозы, что, дескать, с ней случится, коли наведет по дурости женской кого-нибудь на лагерь…
В лесу после полудня хорошо было — тепло, тихо, спокойно, а уж как славно пахло нагретой хвоей, сосновой смолой да сочными травами! Конечно, вокруг столько деревьев, что ничего сквозь них толком не разглядишь, но все-таки время от времени Аой останавливалась и осматривалась — а ну как крадется кто за ней следом? Вроде и не с чего, а не на месте у нее сегодня сердце было. Тряслась просто, словно в новинку ей было к вольным молодцам в гости наведываться! Но пока, как ни крути, ничего особенного она не видела и не слышала.
Пробиралась Аой через лес примерно с час, а после остановилась. Поставила наземь корзину. Подняла прикрывавшую ее тряпицу и вынула яркое, цветастое, совсем новенькое кимоно. Содрала с отвращением то, в чем из деревни вышла — тьфу, тряпка вдовья унылая! — и, напевая, переоделась для работы. Повязала широченный красный пояс пониже, чтоб бедра обтянуть, и ворот кимоно сзади спустила сколь можно ниже, дабы в наилучшем виде продемонстрировать шею, затылок и самый верх спины. Говорят, это и изящно, и эротично, все гетеры столичные так носят! Жалко только, что не захватила она с собой пудры рисовой — напудрилась бы вся, и лицо, и шею, и плечи даже! А то сразу видно — поистрепалась уже ее красота.
Боги, да что она в детстве-то видела? Гробилась в поле с батюшкой, матушкой и девятью братьями да сестрами! Летом жарким они потом истекали, зимой холодной — едва не насмерть замерзали, а в перерывах, как и все крестьяне, боялись урагана, засухи и недорода! А в год, когда Аой тринадцать минуло, зима случилась и вовсе лютая, голодная. Вот уж и редька сушеная кончилась. Вовсе в горшок положить нечего: горсточку проса иль чечевицы на всю семью варили! Ясно стало: вскорости помрут они все с голоду, один за другим.
Оттого-то отец с матерью Аой, слова дочке не сказав, взяли да отвели ее однажды, по грудь увязая в снегу на дороге, в селение Судзака. И продали там через несколько дней, хорошенько поторговавшись, в жены старому, но зажиточному крестьянину. И выгодно, кстати, продали — столько зерна да овощей за девчонку получили, что всей семье на несколько месяцев о голоде забыть можно было!
Кровавыми слезами умывалась матушка Аой, покидая дочь в крепком доме старика.
— Он теперь муж твой законный. Будь ему хорошей женой, детка, — вот и все, что сумела выговорить она, прощаясь с девочкой.
— Иди уж! — огрызнулся с напускной суровостью отец, хватая ее за руку. — Девочке радоваться надобно: мы ж не в веселый дом ее продали, хоть там за нее не в пример больше б дали! Она ныне — мужняя жена, женщина уважаемая.
Аой стояла на пороге и смотрела вслед уходящим родителям, пока хоть что-то сквозь слезы разглядеть могла. А мужнина тяжелая рука стальными щипцами сжимала ее худенькое запястье — не побежала б дуреха за отцом и матерью! А потом, когда родителей уж и след простыл, Аой слезы утерла и за работу домашнюю принялась. Вымыла, выскребла дочиста весь не знавший женских рук дом. Крестьянин дверь закрыл и сидел, смотрел, как она работает. Покончивши с уборкой, состряпала и подала она мужу обед. Тот человек строгих правил был, вместе с собой ей есть не дозволил. И смотрела голодная девчонка с жадностью, как отправляет он в рот кусок за куском, отдувается и пояс ослабляет, чтоб, значит, на брюхо не сильно давил. Сглатывала слюнки. И глазам своим не верила — есть же на свете, оказывается, такое несусветное изобилие еды, какое ей и во сне не снилось! А после того как супруг насытился, настала очередь его молодой жены. Аой, как волчонок, глотала, жевала и снова глотала, все никак наесться не могла — боги великие, впервые за столько-то месяцев!
Каша из проса и темного риса горячая была, вкусная до ужаса, а к ней еще — вволю и соленой редьки, и маринованных овощей, и сладкого картофеля! Аой ела и ела, миску за миской в единый присест заглатывала и надивиться не могла — надо же, еды-то сколько! И делиться ни с кем не надо — ни с братьями, ни с сестричками! Столько в себя втиснула, что последнюю миску на середине отставила — забурчало в животе от непривычного ощущения переедания.
Посидела с минутку — и вдруг вскочила на ноги, настежь распахнула дверь. Старик сначала решил, что она сбежать решила, — схватил за руку. Но Аой — откуда только силы взялись! — неведомо как вырвалась и стрелой выбежала из дома. Только не собиралась она бежать. Просто хотела поскорее до уборной добраться. Понимала уже — не сдержит ее привыкший к голоду желудок всю эту бесконечную еду. Вырвет ее сейчас. К несчастью, до уборной далековато оказалось…
Примерно на середине пути подступило. Упала девчонка на четвереньки и принялась мучительно извергать из себя огромные комья непереваренного обеда — прямо на кусты, которыми дорожка к нужнику обсажена была. Муженек за ней побежал. Намотал волосы супружницы на руку — дескать, блюй себе на здоровье, а вот удрать и не думай! Аой выворачивало долго и страшно, минуту за минутой, пока в желудке не опустело. И только потом смогла она кое-как сесть на землю и отдышаться — из глаз слезы текут, во рту вкус рвоты отвратительный, и очень голова болит — крепко муж в волосы вцепился.
Наконец Аой с трудом поднялась на ноги и побрела, шатаясь, к дому. Крестьянин сзади шел. Одной рукой по-прежнему за волосы держал, другой в спину подпихивал. У девчонки голова кружилась, слабость одолевала невероятная — свернуться бы сейчас в клубочек где-нибудь в темном углу да уснуть! Но какое там! У мужней жены и еще одна обязанность есть…
Расстелил крестьянин на полу не первой свежести футон. Грубо толкнул на него Аой. Трясущимися жадными руками задрал на ней кимоно и навалился сверху.
Аой в крестьянской семье росла — знала, в общем, как детишек делают, насмотрелась на скот домашний. И как в этом смысле мужчины устроены — тоже, конечно, знала прекрасно. Еще бы, семья огромная, столько младших братишек, и всех она нянчила, купала, а когда совсем крохи были — и пеленки им меняла! Но ничего из того, что знала она в девичестве, не подготовило Аой к ужасу, пережитому в первую брачную ночь со старым крестьянином. Она лежала, каменея от страха и отвращения. Во рту кисло от рвоты, тяжелое вонючее мужское тело давит — не продохнуть, а между ногами — больно, ровно ножом режут. После муж захрапел, а она, тринадцатилетняя женщина, смирнехонько лежала рядом и молча плакала до утра.
В первый раз Аой рога мужу наставила, когда ей всего пятнадцать было. Как и все, верно, крестьяне от самого сотворения мира, жили люди селения Судзака, подчиняясь естественным ритмам природы. Поднимались на рассвете, работали до заката. Когда приходила зима и горный их край засыпало непроходимыми снегами, тоже не сидели сложа руки. Пока длились недолгие дни, у себя в полутемных домах, поеживаясь от холода, подновляли да чинили нехитрый свой инвентарь, готовя к весенней пахоте. Зимой и мебель какую-никакую сколачивали, и миски деревянные вырезали, и корзины, и веревки травяные плели, — ну, словом, ремесленничали кто как умел, все хозяйству польза.
В Судзаке, как и во всяком горном селении, рис урождался не так чтоб очень. Питались местные неприхотливо, все больше овсом, просом и чечевицей, собирали немало папоротника, съедобных кореньев да грибов, коих, хвала богам, в лесах окрестных предостаточно было. Оттого и считалась довольно зажиточная, в общем, Судзака деревней весьма бедной, что в землях Ямато рис — те же деньги. Богатство и статус даймё зависели от величины налога, который крестьяне провинции его ежегодно рисом выплачивать были обязаны. Да и за товары, за услуги здесь — не то, что в городах больших! — чаще всего либо другими товарами, либо рисом чистым платили. Мало денег наличных у крестьян водилось.
Купцы, самураи благороднорожденные да ремесленники городские — у тех, конечно, звонкой монеты в достатке — и медяков, и серебра, и даже золота. А крестьяне — люди простые, для них богатство — это корзины, до краев белым рисом наполненные: хочешь — сажай, а хочешь — ешь!
Летом в деревне жить — привольно, весело: едва не каждый день — либо праздники, либо гулянья. А в хорошие времена гулянья в настоящие пиршества превращаются. Перепьются все до одури… Мужчины спьяну дерутся, парни с девчонками влюбленные в лес удирают, бродят до утра, милуются, а то и еще что, тут уж не уследишь. И какая же пирушка крестьянская без соленых шуточек, похабных песенок и шумных танцев, зачастую тоже не вполне пристойных, имитирующих то животных спаривающихся, а то и людей!
В неурожайные годы, когда с едой да выпивкой плохо, — тогда, ясно, и праздники скромнее. Только храмовые и отмечают, торжественно, но строго, без пьянок и бурного веселья. Земля японская множество богов ведает. В каждом доме божеств да духов-защитников хватает — одни очагам покровительствуют, другие — колодцам, третьи — кухням. И чем более суровые и голодные настают времена, тем важнее почтить каждого из богов, дабы вымолить на будущее хоть малость покоя и преуспеяния.
Муж Аой старый уже был, седой совсем. Поначалу жена молоденькая его как-то взбодрила, пробудила силу мужскую, но как попривык он к ее юности и красоте — вовсе о радостях постельных позабыл. Вот и не устояла она на второй год супружества — удрала во время пирушки по случаю праздника Хиган[17] от праздничного стола с красивым восемнадцатилетним соседом — тоже, кстати, женатым и сынишку уже имевшим. Ускользнули они на несколько минут на первое попавшееся поле — и предались там плотским забавам. То-то подивилась Аой, обнаруживши, что с красивым молодым парнем она испытывает ничуть не больше удовольствия, чем со старым мужем! Впрочем, кое-что приятное в случившемся все-таки было — гребень, который парень ей после в руку всунул. Хоть и простой, деревянный, а — подарок! Мысль о том, что мужчина за радость лечь с женщиной готов делать ей подарки, раньше никогда в голову Аой не приходила. Но в эту ночь началась ее неофициальная карьера местной веселой девицы.
Аой минуло уже семнадцать, когда какая-то добрая душа просветила ее муженька, откуда у его хорошенькой супруги берутся все эти бесконечные наряды, гребни и деньги на побрякушки, появлению коих он немало дивился. Однако, к изумлению ее, старику было совершенно наплевать. Только махнул рукой да сказал:
— Ну, тут уж ничего не поделаешь…
Когда же Аой двадцать три сравнялось — все, помер наконец муженек, отмучилась она. Стала сама себе хозяйка — и с землей недурно управлялась, и попутно еще зарабатывала, ублажая односельчан или случайно забредших в селение путников. Пытались молодой вдовице другого мужа подыскать — она на дыбы встала, отстояла свою свободу и продолжала подрабатывать, чужих мужей втайне развлекая. А как в здешних местах бандиты силу набирать стали — ну, наступили для Аой золотые деньки. Вольные молодцы — парни щедрые, за любовь большие деньги готовы платить. Уж до того дела ее распрекрасно пошли, что и на поле работать не надо стало. Еду ведь и купить можно!
Одно только не нравилось Аой в бандитском лагере — всякий раз сначала с самим господином Куэмоном ложиться приходилось, а потом уж парней его принимать. Нет, вообще-то больше чем на несколько минут предводителя бандитов не хватало — стоило Аой раз-другой застонать, якобы от наслаждения великого, тут ему конец и приходил! (Странно — такой сильный, крепкий, а как до этого дела доходит, так поди ж ты!) Нет, насчет ублаготворения господина Куэмона Аой особо грустных чувств не испытывала. Возмущало другое — этот мерзавец не желал ей платить! Так и заявлял — это, мол, она вроде как налог платит на право заниматься своим ремеслом с ребятами из его шайки!
Аой выпрямилась. Поизящнее перевязала красный пояс на своем кимоно. А потом засунула старую одежку в корзину, прикрыла тканью, изобразила на лице прельстительную улыбку и скорым шагом прошла оставшиеся несколько сот метров до маленькой лощины, где разбили лагерь вольные молодцы знаменитого господина Куэмона.
Предводитель разбойников, протирая глаза, вышел из шалаша, служившего ему и домом, и военным штабом. По обычаю одетый лишь в набедренную повязку, он широко ухмылялся и почесывал солидное брюхо. Вечно ходил господин Куэмон полуголым, очень уж гордился шикарной своей татуировкой — огромным ярко-голубым китайским драконом, наколотым на плечах и спине. Татуировка — самое что ни на есть замечательное украшение для тела бандитского, кто ж этого не знает! А рост у господина Куэмона высокий, мускулы сильные, так и перекатываются под кожей, и по лагерю он расхаживает неторопливо, чуть вразвалочку, пригнувшись вперед, точно носильщик паланкина под тяжкой ношей.
Привычка — вторая натура! Мало кто знает, но отец господина Куэмона именно носильщиком паланкина и был, да и сын его в первые двадцать два года жизни своей тем же ремеслом занимался. В буквальном смысле по пятам батюшки следовал — тот за передний шест паланкина держался, а Куэмон — за задний.
В паланкинах часто переносили всякие товары, а еще чаще — людей. Носильщиков — всегда двое. Каждый взваливает на плечо свой конец длинного тяжелого шеста. А посредине шеста маленькая платформа на крепких веревках подвешена. Заплати малость, садись на платформу эту — и сиди себе, наслаждайся, покуда носильщики бредут своей знаменитой разлапистой походкой, везут пассажира, куда ему надо. Вроде и не торопятся, а скорость отличную развивают! В здешних краях горных, где всякая дорога приличная едва не чудом кажется, в паланкине передвигаться — самое милое дело. И удобнее, чем в коляске, и уж всяко дешевле, чем на лошади.
Ну вот… Коли жизнь нормально шла б своим чередом, так бы Куэмону носильщиком до самой смерти и оставаться. Но когда ж это в Японии жизнь нормальным чередом шла? Сначала триста лет князья, как звери, резались, в глотку друг другу вцеплялись. Только война приутихла — славный и могущественный военачальник Ода Нобунага за объединение страны взялся, едва в этом не преуспев. Не успели прикончить Оду — так один из его генералов, человек-легенда по имени Хидэёси, собрался с духом и, действуя когда силой, а когда и дипломатией, Японию таки объединил. А самое поразительное — все знали: родом тот Хидэёси из самых что ни на есть простых крестьян! Вот уж урок, который Куэмон на всю жизнь запомнил: там, где опускают руки благороднорожденные князья, вполне может добиться успеха умный и смелый крестьянин.
Куэмон полагал, что и его боги ни умом, ни отвагой не обделили. Сражался он отменно, люди за ним шли, точно завороженные. Плюнул он на ремесло носильщика, подался сначала в наемники, а после и в вольные молодцы. И надо заметить, ни разу о сделанном выборе не пожалел. Вскорости был у него под началом целый отряд смелых парней, а уж жилось ему, верно, в тысячу раз лучше, чем самому что ни на есть преуспевающему носильщику паланкинов!
Помер великий Хидэёси. С тех пор власть в стране стал медленно, но верно прибирать к рукам хваткий, дальновидный Токугава Иэясу, вдове же и наследнику Хидэёси только и оставалось, что прятаться за толстыми стенами Осакского замка. И полагал Куэмон: как только сумеет добраться Иэясу до сына Хидэёси, убьет его. И правильно сделает. Куэмон и сам бы так поступил.
Но как ни хорошо понимал Куэмон образ мыслей и действий Иэясу, осознавал и другое: они с новым правителем земли Ямато — совсем из разного теста люди. Иэясу — не крестьянин, а аристократ, притом весьма высокородный. На словах-то он воинской простотой и суровостью восхищается, а на деле, слыхивал Куэмон, выкапывает где-то документы, из коих следует, что связан род Иэясу с первым из родов Японии — самими Фудзивара! Это-то и убедило неглупого Куэмона окончательно: дни крестьян, выбивающихся в князья да генералы, сочтены. Как пришло это времечко ненадолго, так и уйдет, стоит только Токугаве по-настоящему к власти прийти. Ведь не зря он набивается в родню к Фудзивара: представители рода этого издавна имеют законное право сёгунами японскими становиться. Вот Иэясу, значит, по-тихому и подкатывается, старается — явно нацеливается сам древний титул сёгуна принять. А Хидэёси низкорожденному не видать было звания сёгуна, как своих ушей, — хоть и был полноправным властителем страны, хочешь не хочешь, а удовлетворился куда менее значимым титулом тайке.
Ну да плевать на то Куэмону. Главное — его парни его не как-нибудь, а господином величают. Его такое звание очень даже устраивает. Предводитель шайки знаменитой — он и мечтать о таком положении не смел, когда вместе с отцом паланкины таскал.
— Эй, кто-то идет!
Звонкий голос Хачиро разорвал мирную тишину лагеря, все головы резко повернулись в одну сторону, все бандиты напряглись, дожидаясь, когда Хачиро сможет разглядеть пришельца. Вообще от мальчишки в шайке толку немного было, и недавняя его трусость во время встречи с самураем, зарубившим двоих ребят Куэмона, — лучшее тому подтверждение. Но по мелочи паренька использовать вполне можно: на стреме постоять, на разведку сходить, приказ либо послание, куда следует, передать, лагерь посторожить…
Проклятый самурай! Выскользнул, сволочь хитрая, из ловушки Куэмона! Но ничего, еще не вечер. Предводитель бандитов горных — человек терпеливый, он подождет, а рано или поздно представится другая возможность с гадом разобраться.
— Это Аой наша!
Куэмон улыбнулся. А, потаскушка местная! Хорошенькая, стерва. Сначала Куэмон ее силком с собой спать заставлял, а платить и не думал, но теперь все изменилось. Красотка от него без ума, занимается с ним любовью с превеликим удовольствием, слепому ясно. Он выпятил грудь, просиял и с радостной улыбкой стал ждать, когда же Аой доберется наконец до лагеря.
Следующим утром усталая, но изрядно разбогатевшая Аой покинула лагерь бандитов. Вскорости Куэмон собрал своих людей. С тех пор как путник, оказавшийся самураем, запросто убил двух бандитов, разбойники больше не желали выходить на промысел по двое, по трое. Теперь они желали держаться вместе. Сам Куэмон считал, что нападать всем скопом и трусливо, и непрактично, однако у него хватало ума держать свои соображения при себе. Ничего, пройдет несколько недель, и страх, порожденный нежданной гибелью двух товарищей, исчезнет. А то и еще проще — прикончат они самурая, и все. В любом случае жизнь вернется в привычную колею.
Разбойники отправились на дело, а лагерь охранять оставили, как обычно, Хачиро. Младший в банде, он родился у батюшки с матушкой восьмым, потому и получил такое забавное имя — Хачиро, что значит буквально «номер восемь». Прибился он к бандитам потому, что таким способом мог наконец добиться хоть сколько-нибудь приемлемого положения в жизни. Но чем дальше, тем яснее становилось пареньку: хорошего вольного молодца из него не выйдет. Не было в нем ни отваги дерзкой, ни безжалостности жестокой. А без таких качеств в разбойники лучше и не соваться.
Вот и рассказывая прочим членам банды, как незнакомый самурай играючи расправился с двумя их товарищами, Хачиро почел за лучшее вовсе не упоминать о собственной трусости, о том, как не хватило ему духу вонзить копье воину в спину. Промолчал — и правильно сделал. У господина Куэмона под началом парни крутые, здесь струсить — значит или на смерть себя обречь, или по крайности из банды вылететь. А Хачиро ни того ни другого вовсе не хочется. Так что стоит он теперь на посту караульном, на копье опирается, храбрым да решительным выглядеть старается. А господин Куэмон и люди его — все десять! — тем временем на большую дорогу вышли, путников поджидать.
Ушли они, значит. Зависла тишина над тесной лощиной, служившей им логовом. Хачиро поудобнее расселся на полянке, а копье рядышком положил. Солнышко пригревает, ласкает, хвойный аромат сосен из ближнего леса вниз по склонам тянется, ровно благовония в храме, — красота! Хачиро устало потянулся. И так-то силенок у него немного, да и доля в общем наваре банды невелика, а прошлой ночью красотка та из деревни, забава разбойничья, и то и другое из него вытянуть успела. Хорошо, мочи нет, — только спать хочется.
Хачиро воспользоваться ласками девицы позволили едва не последнему — еще бы, младший! Чуть не всю ночь глаз не сомкнул, очереди своей дожидаясь. Так нервничал — едва не на месте прыгал от нетерпения! А теперь красотка ушла, да и гости с рек и озер[18], подельники Хачиро, — тоже. Вчерашний недосып ресницы смыкает, солнце палит, хвойный запах дурманит, — ну, скажите, как тут не соснуть малость? Конечно, если Куэмон узнает, что он на посту задрыхал, — из собственных рук изобьет немилосердно или другим парням отлупить нерадивого караульщика прикажет. Да, но кто сказал, что Куэмон или люди его в лагерь до полудня воротятся? Непохоже что-то! Юноша откинулся на спину, растянулся повольнее и решил все-таки подремать. Несколько секунд — и он уже спал глубоким, молодым сном…
Кадзэ всегда умел ждать. Вот и теперь преспокойно дождался, пока паренек прилег отдохнуть и уснул, а уж после того решил — пора прокрасться в лагерь. Тихим, неслышным шагом опытного охотника обошел он мальчишку (тот только засопел и кулак под щеку подсунул). Тут главное было — не задеть Хачиро своей тенью, не вспугнуть его.
Интересно, а еще люди в лагере остались? Самурай тенью скользил от шалаша к шалашу, осторожно заглядывал внутрь. Нет, никого. А вот, очевидно, и шалаш предводителя банды — он и повыше, и сделан не столь грубо. Разумеется, он же служит для разбойников и оружейной. Кадзэ тщательно осмотрел пеструю и богатую коллекцию оружия, собранную бандитами, и наконец нашел там то, что искал. Забрал кое-что с собой — пригодится. И отправился восвояси.
Несколько часов спустя он, едва не вломившись в кабинет Манасэ, положил перед князем стрелу. Манасэ, как за ним и водилось, скучал, сидя на подушках, оправлял изящными жестами многослойные роскошные одежды, тщательно подобранные по цвету.
Когда Кадзэ стрелу перед ним положил, сверкнул в огромных глазах красавчика князя острый интерес, но текучая белая рука оружия не коснулась. Взметнулась вверх тщательно прорисованная тушью бровь, что для Манасэ всегда означало крайнюю степень любопытства. Впрочем, на сей раз он снизошел даже до того, чтоб выразить свои чувства вслух.
— Отчего вам угодно, чтобы я рассматривал сей предмет? — пропел он.
— Соблаговолите взглянуть. Самурая на перекрестке убили тоже стрелой, да притом весьма заметной. Древко у нее было темно-коричневое, а к нему — прекрасное оперение из перьев серого гуся. Эта стрела — словно бы близнец той. А нашел я ее нынче утром не где-нибудь, а в бандитском лагере!
— Ах вот как?
— Ежели господину судье хватило ума сохранить стрелу, оборвавшую жизнь самурая с перекрестка, вы, светлейший, можете сравнить сами.
— Господину судье хватило ума? Вот уж не думаю! — зазвенел смехом Манасэ. Посмотрел в бешеные глаза спокойного, как смерть, Кадзэ и уже серьезно продолжал: — Впрочем, я и на слово вам верю — стрелы похожи. Очень похожи. Итак, что же, по-вашему, из этого следует?
— Согласитесь, маловероятно, чтобы два разных человека, по чистой случайности, вдруг обзавелись столь прекрасными стрелами. Тем более…
— Тем более в столь заштатном захолустье, как наше, хотели вы сказать?
Кадзэ осекся.
— Вообще-то, — нашелся он, — я хотел сказать «в столь мирных землях, где вовсе нет нужды в боевых стрелах, тем более — в таких дорогих»!
Манасэ откровенно хихикнул.
— Ладно, ладно. Но сколько стараний и риска ради одного крестьянина! К чему вам это?
— Каприз минутный, не более.
— Какой вы все-таки странный, дорогой мой! Вокруг полно селений, в селениях полно крестьян. Ну, погиб бы один, — тоже мне, великая утрата! Притом угольщик ваш стар и некрасив…
Кадзэ пожал плечами:
— Мы заключили пари. Вы изволили сказать: если я сумею добыть доказательства невиновности угольщика, вы немедля отпустите его на свободу. Помните?
— Ах, конечно, припоминаю. Что же, я нынче же прикажу отпустить угольщика.
— Покорно благодарю светлейшего князя.
— Не за что. Значит, подлые бандиты вновь совершили убийство? И на этот раз — подумайте! — их жертвой стал благороднорожденный воин. Эти разбойники начинают меня раздражать…
— Вот как? Я выяснил, где находится их лагерь. Могу сопроводить, если вам угодно с ними расправиться.
— Мне?!
— Ну, не вам лично, конечно. Пошлите своих людей. Вы говорили, что владеете провинцией в сто пятьдесят коку? Несомненно, здесь с легкостью можно собрать отряд, достаточный для того, чтоб стереть банду с лица земли. В ней ведь человек двенадцать состоят, не более!
Манасэ молчал, нервно постукивая веером по столику.
Кадзэ ждал — что же решит князь? Однако молчание затянулось, повисло между ними — тяжелое, неудобное, полное недосказанности.
Первым не выдержал Кадзэ:
— Я сам, если вам угодно, поведу ваших воинов.
Манасэ вновь рассмеялся, но на сей раз несколько нервно:
— Щедрое предложение, однако удобно ли мне будет его принять?
— Ох, простите великодушно. Я ни в коей мере не желал оскорбить вас. Ежели вы желаете, чтоб люди ваши разрешили проблему бандитов без моего вмешательства…
Кадзэ сознательно недоговорил фразу до конца. Вопросительная интонация, недоговоренность — лучший способ вызвать на искренний ответ уклончивого собеседника, об этом всякий японец с детских лет знает.
— Нет-нет, дело не в этом. Разумеется, я был бы счастлив, если бы вы соблаговолили возглавить моих людей в операции по уничтожению бандитского лагеря. К несчастью, у меня попросту недостаточно людей. Вы сами видели — дурак судья да несколько стражников!
О чем Манасэ говорит?! Кадзэ понимал так же мало, как если бы князь вдруг перешел на китайский. Он же все-таки провинцией в сто пятьдесят коку управляет. Не так мало воинов обязан предоставить, в случае чего!
— Снова простите. Очевидно, вы имеете в виду, что все ваши люди ныне находятся на службе у благородного господина Токугавы?
— Нет, дорогой мой. Я имею в виду, что у меня вовсе нет людей, кроме Нагато и горстки его стражников.
Кадзэ потерял дар речи. Да как же такое возможно?! Манасэ преспокойно нарушает первейший княжеский долг и не ведает даже, сколько вооруженных воинов самурайского сословия следует ему выставить на битву?!
— Да, стыдно и неловко, — преспокойно продолжал Манасэ, — но — увы. Эта жалкая, унылая глубинка — вовсе не место, где можно жить сообразно правилам долга и чести знатного человека.
Тонкие руки раскинулись в небрежном жесте. Взметнулись многослойные рукава драгоценных одежд…
— Вы не поверите, друг мой, но реальность сурова: я по уши в долгах. Нет денег даже на то, без чего вообще невозможно существовать. К примеру, на пристойный домик для проведения чайной церемонии, на старинный фарфор. А сад?! А пруд?! По итогам я пришел к выводу, что некоторые статьи расходов придется… — князь помедлил в поисках нужного слова, — урезать. Конечно, случись война или вражеское нападение, я сделаю все, чтобы послать благородному господину Токугаве надлежащее по статусу число вооруженных самураев. Но на данный момент? Как я уже говорил: олух судья и с десяток стражников. Кое-кого из них вы уже изволили видеть. Согласитесь, с такими людьми в бой против хорошо вооруженных бандитов не пойдете даже вы, образец отваги.
Теперь Кадзэ уже не то что говорить — шевельнуться был не способен. Только и пытался сохранить на лице невозмутимо-спокойное выражение. Сердце из груди выскакивало, слова рвались из уст. А заговори, выдай свое изумление и гнев, и нанесешь красавчику смертельное оскорбление. А он, между прочим, князь здешний, и дружба его Кадзэ еще ох как понадобится! Но все равно тяжко изображать вежливую невозмутимость. Безумен Манасэ, что ли? Только что он небрежно, в светской беседе сообщил, что нарушил основной долг всякого благороднорожденного самурая в отношении своего господина. И — ничего! Вся система мировосприятия Кадзэ разбивалась в осколки. Да как он смеет дышать, этот человек, как его небо не покарает?! Даже самый обычный самурай — и тот готов на все, лишь бы исполнить долг свой перед кланом и господином. Исключение — лишь ронины вроде Кадзэ, мечи наемные. Но даже ронин — и тот ищет хорошего нанимателя, чаще всего — княжеского рода, и служит ему верой и правдой. Всякий благороднорожденный воин служит своему господину, тот — своему, и даже всемогущие князья-даймё, не задумываясь, пойдут на смерть ради интересов своих кланов. Таков расклад прав и обязанностей в воинском сословии, нерушимый, точно стена. Вынь из основания стены кирпичик-другой — и вскорости рухнет вся твердыня!
Да, но Манасэ-то о чем думает? Неужто не понимает, что рано или поздно правительство господина Токугавы потребует, чтобы он предоставил на поле боя надлежащее количество вооруженных людей? А отказ в данной ситуации равносилен смертному приговору! Или он так заигрался, что и смерти не боится?
— Я глубоко сожалею, что финансовые трудности не позволяют светлейшему князю содержать число воинов, достаточное для того, чтоб очистить здешние земли от разбойников, — произнес Кадзэ медленно, тщательно следя за своими словами и интонацией. — Двенадцать противников зараз — пожалуй, многовато для одного человека, но бандиты эти неуклонно подрывают благосостояние вашей провинции и нарушают ваш покой… Подумать надо. Может статься, я и в одиночку сумею вам помочь.
Кадзэ подошел к двери старого, но крепкого дома. Крикнул:
— Простите великодушно! Соизвольте впустить!
Изнутри к двери быстро пошлепали босые ноги. Несколько минут из дома доносилось загадочное шуршание, а потом створки распахнулись и на улицу, щурясь на свет, высунулась сонная молодая женщина. Однако, подумал Кадзэ. Полдень уже миновал, а Аой все еще почивает сном праведных!
Увидев, кто стоит перед ней, женщина ахнула, расширив изумленно глаза.
— Простите мою дерзость, умоляю вас подождать! — вскрикнула она и немедленно унеслась обратно в дом.
Кадзэ подождал. Потом подождал еще. Аой, судя по звукам, доносящимся изнутри, с бешеной скоростью наводила красоту — делала прическу, искала кимоно понаряднее. Ожидание затягивалось. Поставив на землю прихваченный с собою глиняный кувшин, Кадзэ острым взглядом окинул деревенскую улицу. Разумеется, все великое множество сельчан, пялившихся на него из окон или с порогов приоткрытых дверей, тотчас же попрятались по домам. Как мыши, метнулись в спасительную темноту своих жилищ, не желая попадаться на глаза самураю. Кадзэ тяжело вздохнул. Оно, конечно, деревенька маленькая, места здесь бедные, заняться особо нечем — только и радости, что подглядывать да сплетничать…
Двери снова распахнулись.
— Счастлива приветствовать благородного господина самурая, — промурлыкала Аой. Остановилась в дверном проеме, склонилась в глубоком поклоне, играя глазами и улыбкой. — Чем могу услужить[19]?
Кадзэ выразительно поднял принесенный кувшин и побулькал его содержимым.
— Полагаю, ты, сестрица[20], не откажешься выпить со мной? В вашем убогом селении воину заезжему с тоски впору завыть. А с тобой, я слышал, бывает очень весело…
Аой отошла чуть в сторону, пропуская гостя в дом, и вновь поклонилась.
— Как мило с вашей стороны предложить мне это, — ответствовала она. — Прошу вас, господин, войдите, окажите честь моему убогому жилищу. Я тотчас же затоплю очаг, чтобы согреть воды. Выпить с вами? С большим удовольствием!
Чтобы пройти в по-деревенски низкую дверь, Кадзэ пришлось склонить голову. В комнате он сразу же принялся осматриваться, чтобы глаза поскорее привыкли к царившему там полумраку. Ничего особенного. Как и в любом крестьянском доме, вместо пола — деревянная платформа с двумя квадратными углублениями, уходящими в землю. Одно — у двери. Ступенька к нему ведет. Очень удобно — входишь в дом, садишься на краю платформы и, ноги на ступеньку поставив, снимаешь сандалии. А второе — в центре комнаты, очаг там. В очаге обычно уголь горит — и тепло, и еду есть на чем приготовить. Но сейчас очаг еле тлеет, редкие янтарные искорки по серой золе пробегают. Стало быть, завтрак Аой готовить еще и не думала. Впрочем, дыма в доме все равно полным-полно, в воздухе хоть узоры рисуй.
Кадзэ присел на край платформы. Разулся. Кувшин глиняный, до краев наполненный саке, рядом с собой поставил. Аой раздула огонь в очаге, подбросила угля и заторопилась к гостю — кувшин забрать. Опытными, привычными движениями сняла намотанную на горлышко тряпку, вынула деревянную пробку, перелила изрядную часть крепкого сладкого напитка в пузатую флягу. Флягу опустила в металлический чайник с водой, уже подвешенный над очагом. Посмотрела Кадзэ прямо в глаза. Снова сверкнула дерзкой улыбкой. Вынула из ниши в стене еще две фляги, наполнила и тоже сунула в чайник.
На маленьком блюде Аой раскладывала закуску — разнообразные соленья.
— Через минуту саке уже согреется, соблаговолите обождать, — сказала она и положила на пол перед самураем высокую подушку — дзабутон. — Прошу вас, господин, садитесь, располагайтесь поудобнее!
Ого, а деревенская веселая девица ведет дело с прямо-таки городским шиком! Кадзэ, поддерживая игру, на коленях подполз к подушке и сел в довольно церемонной позе. Аой пристроилась сбоку, поставила перед гостем блюдо с закусками.
— Ах, — начала она застольную беседу, — ваш приход для меня такая, право, неожиданность! Но в деревне я вас видела. Трудно не заметить такого красивого и мужественного воина, как вы, господин самурай!
Кадзэ счел за лучшее промолчать. Аой, как бы случайно, склонилась к нему — чуть ниже, чем следовало бы. На мгновение мелькнула в низком запахе яркого кимоно округлость ее груди — разумеется, тоже якобы по чистой случайности[21].
— Не передать, господин, как я надеялась, что однажды вы соизволите меня навестить, — заговорила Аой негромко и жарко, возбуждающим полушепотом, и белой ручкой накрыла руку Кадзэ. — Вы столь привлекательны, столь бесстрашны, столь благородны… Вся деревня только и говорит о том, как вы спасли жизнь бедному угольщику!
Ее вздох заставил всколыхнуться пышную грудь.
— Уверена, нет на свете девушки, которая не влюбилась бы в вас с первого взгляда! Красивый, добрый и наверняка неутомимый в любви, да к тому же и щедрый…
Маленькая ручка поглаживала руку Кадзэ уже весьма недвусмысленно.
— Нет! — резко бросил Кадзэ, отдергивая руку. — Я не красив и не благороден. И слишком беден, чтоб позволить себе быть щедрым с женщинами. А насчет неутомимости в любви — прости, сестрица, не сегодня. Нынче я слишком устал и просто хочу напиться вусмерть, да притом — в приятной компании.
Улыбка мигом слетела с набеленного, нарумяненного личика Аой, глаза стали холодными и злыми. Понимая, что действовать необходимо быстро, Кадзэ тотчас вынул из рукава и положил перед ней небольшой сверток. Коснувшись деревянного пола, сверточек издал приятный звон — ударились друг о дружку туго обернутые в бумагу монеты.
— Разумеется, я не настолько глуп, чтоб верить, что столь милым обществом можно наслаждаться бесплатно.
Аой снова расцвела улыбкой — на сей раз дружелюбно-гостеприимной.
— Ах, право, к чему ввергать себя в напрасные расходы, — заторопилась она, одновременно подхватывая сверток и незаметно засовывая его себе в рукав. — Выпить с благородным господином самураем для меня — честь и удовольствие!
— Слов не нахожу, чтоб выразить свою благодарность, — в тон веселой девице ответствовал Кадзэ, немало позабавленный, — не хотелось бы сегодня заливать свои печали вином в одиночестве.
Аой обернулась к чайнику, потрогала одну из фляжек, проверяя, достаточно ли согрелось саке.
— Ну, не так, чтоб очень уж теплое, — усмехнулась она, покосившись на гостя через плечо, — но когда-то же надо начинать!
Флягу, вынутую из воды, она отерла, поставила вместе с двумя крошечными чашечками на лакированный деревянный поднос и опустила перед Кадзэ на пол.
Наполнила обе чашечки до краев, взяла одну обеими руками и с легким, довольно изящным поклоном протянула Кадзэ со словами:
— Прошу вас, угощайтесь!
Кадзэ взял чашечку. Проглотил залпом крепкое рисовое вино.
— О, — выдохнул он блаженно, облизывая губы, — до чего ж славно…
Перед тем как поднять собственную чашечку, Аой налила гостю еще. Саке она опрокинула в рот по-мужски лихо, сразу видно — привычна была.
— Вкусно, однако. Первоклассное саке, — заметила она одобрительно и, подхватив флягу, плеснула в свою чашечку еще. — А теперь, господин, не изволите ли побеседовать? Уж коли по-другому я нынче развлечь вас не могу, так, может, хоть поведаете мне, какие печали вашу душу отягощают?
Крутя в пальцах свою чашечку, Кадзэ задумчиво разглядывал веселую девицу.
— Совершенно ужасная история, — пробормотал он как бы про себя, протянул чашку Аой и кивнул — наливай, дескать.
— О чем вы, господин? Что за ужасная история? — заинтересовалась Аой. Подняла флягу, легонько встряхнула, проверяя, достаточно ли в ней еще саке, и снова наполнила чашечку самурая.
— Ужасно все, что здесь у вас происходит.
— Да что у нас такого происходит-то?
Аой навострила ушки: вот сейчас господин воин, верно, о разбойниках речь поведет, о том, как они убить его пытались. Она про засаду неудавшуюся уж все знала — вольные молодцы от подружки не особо таились. Но про бандитов Кадзэ даже не упомянул. Наклонился к ней поближе и прошептал, хрипло и страшно:
— Призраки!
Аой, выуживавшая из чайника с горячей водой вторую фляжку, от неожиданности даже из рук ее выпустила. Переспросила изумленно:
— Призраки?
— Да. — Кадзэ покачал сокрушенно годовой. — Призраки. Куда бы ни шел я, где бы ни странствовал, они — тут как тут, и их много. В вашей же провинции, вижу я, дела и вовсе обстоят хуже некуда.
— О чем вы толкуете, благородный господин самурай, никак не пойму!
— Направляясь в здешние места, я остановился ненадолго в деревне, откуда каппа недавно похитил ребенка. Знаешь, кто таков каппа[22], сестрица?
Глаза Аой испуганно расширились. Она замотала головкой — нет, мол, не знаю.
— Каппа — страшное, отвратительное чудовище, тощее и бледное. А морда у него — получеловеческая, полурыбья. Живут каппы либо под водой, либо близ воды, а чаще всего — в омутах тихих, озерах глубоких да под мостами, через реки перекинутыми. А на голове у каждого каппы, прямо на темени, — чашечка. И сделана чашечка эта не из глины, а из плоти.
Кадзэ легонько постучал себя по темени, чтоб Аой поняла, где именно у чудовища на голове чашечка растет.
— Каннон Милосердная! — ахнула Аой. — Чашечка-то зачем?!
— Как зачем? Для воды, конечно. Пока каппа находится близко от воды, человеку одолеть его никак невозможно. Вот он и носит всегда воду при себе. Оттого-то единственный способ справиться с каппой — это с ног его сбить. Вода прольется, и тогда каппу убить можно.
— И вы, господин, сами, своими глазами этакое чудище видели?!
— А то как же. Одного каппу я даже самолично зарубил. Но тот, в деревне по пути к вам, — нет, для меня он оказался слишком силен. Пришлось от него отступиться. Горько мне стало. Понимал же: он снова и снова детишек похищать будет.
— А зачем эти каппы детишек крадут? Что потом с ними делают?
— Никто толком не знает. Детей, которых каппы похитили, вскорости в реке находят, мертвыми. Утонувшими вроде. А вот что каппы перед смертью с ними делают — это в точности никому не известно. — Кадзэ окинул хижину быстрым взглядом, словно бы желая убедиться, что никто его не подслушивает. — Я, однако ж, думаю, что каппы, перед тем как детей утопить, их насилуют. Иначе откуда бы новым каппам взяться?
Аой всхлипнула от ужаса. Зажала ладошкой рот.
— Да добро бы это было все! Но ведь я тебе, сестрица, и половины еще не рассказал. В здешних местах, под носом у вас, и вовсе такое творится…
— А у нас-то что?
— Тебе что, и о демоне вашем слышать не доводилось?
— Вы, господин, про того демона, что будто бы через деревню Хигаши проскакал? Не верю я в это. Байки!
— Нет, милая. Не байки. Истинная правда. Говорил я недавно с человеком, собственными глазами демона того видевшим. Мерзок и страшен он был — жестокий взгляд, перекошенный рот, кожа алая, точно кровь, и длинные белые волосы, на ветру развевавшиеся. А на лбу — рога, примерно такие. — Кадзэ прижал к голове кулаки и выставил вперед мизинцы, довольно выразительно изобразив небольшие рожки. — Ужасно! Верно люди говорят: демона повстречать — к великой беде. Скакал он на огромном черном жеребце, и, говорили мне, вся деревня видела: у жеребца этого черного из-под копыт молнии голубые вылетали. А выехал тот демон на охоту за грешными душами. Через седло его душа одного бедного грешника уже перекинута была — верно, в ад ее, несчастную, демон вез.
— Да вы точно ли не шутки со мной шутить изволите?
Кадзэ промолчал, лишь покачал вновь мрачно головой и вздохнул тяжело:
— В страшные времена живем мы. Карают нас небеса за непокорство! При великом Хидэёси мир в стране царил и покой. А пришли к власти люди клана Токугава — и с чего править начали? С бойни кровавой! Тридцать тысяч людей погибли, слышишь, женщина? Тридцать тысяч, а то и боле! И это — в одной лишь битве при Секигахаре. Подумай сама, сколько еще было битв, поменьше, и сколько еще будет? Сколько людей еще погибло и скольким погибнуть суждено? Воины Токугава на всех, кто дерзнул им противостоять, как на диких зверей, охотятся. Кого отыщут — убивают. В реках вода скоро от крови покраснеет! Души невинно убиенных денно и нощно взывают к отмщению! По землям нашим призраки бродят, и не найти им покоя, ибо некому за них мстить. И ты, сестрица, еще дивишься, мол, в последнее время что-то много демонов развелось?
— А кто страшнее, господин, — демон или каппа?
— Ясное дело — демон! Каппу убить можно. Да и остеречься от него не так уж и сложно — держи детишек подальше от рек да озер, и никакой беды с ними не случится. А демоны носятся, где пожелают, и никакому человеку с ними не справиться. Захочет демон заполучить человека — заполучит. Тот в доме запрется — демон дверь выбьет. А знаешь ли, что хуже всего? Коли повадятся демоны где-то души грешные собирать, за ними в те края злосчастные и другая нечисть последует. Призраки, чудовища, другие-прочие… Не удивлюсь, если по вашим местам скоро драконы летать станут. Совсем не удивлюсь. Так и пойдет — все хуже и хуже, — пока, значит, души неупокоенные жертвоприношением человеческим не утихомирить.
— И вы столько ужасов навидались?!
На мгновение Кадзэ, с упоением вравший, что на ум придет, приуныл — вспомнилась, совсем не к месту, вполне реальная недавняя встреча с призраком погибшей госпожи.
— Да, — ответил он тихо.
Дурой Аой и злейший враг не назвал бы. Она уже давным-давно поняла: мужчины, почитай, всегда врут и верить историям их и клятвам не стоит. Но то, как просто и обреченно рассказывал заезжий самурай о своих встречах с порождениями Тьмы, заставляло невольно поежиться. Она посмотрела на Кадзэ — губы сжаты, зубы стиснуты. Темные глаза — непроглядные, словно омуты: так и кажется, что видели глаза эти наяву многое, что обычному человеку под силу увидеть лишь в мире ином, меж одним и другим перерождением. Аой неловко замялась, прикидывая — каких слов гость от нее теперь ждет? Наконец решилась все же переспросить чуть слышно:
— Да истинно ли так, господин?
Кадзэ точно ото сна пробудился — встряхнул головой, глаза, обращенные к испуганной девице, ожили. Так. Аой сейчас от ужаса зарыдает. Он, собственно, только того и добивался — неприятно, конечно, мучить бедную женщину, а придется!
— Да, истинно так, — бросил он коротко.
— Что ж нам теперь делать? — пролепетала Аой. Глаза ее наполнились слезами.
Кадзэ пожал устало плечами и залпом допил оставшееся в чашечке саке.
— Понятия не имею, сестрица. Просто рассказываю, что видел, что слышал, что испытал. А вообще-то сплетни ходят, что в соседней провинции следы драконьи не раз уже видели. Не знаю, не знаю. Горный дракон — не морской, не речной, с ним по-доброму не договориться. Коли уж такая тварь где поселится, спасения от нее не жди. Или беги, куда глаза глядят, или сожрет. А с женщинами красивыми драконы знаешь, как обходятся?
При этих словах Аой, ранее сидевшая скромницей, поджав под себя ноги, повалилась со страху на бок. Приподнялась на локте, да так и осталась полулежать, изнывая от тревоги и страха.
— Так что ж нам делать?! — спросила она снова.
— Сказал же — не знаю, не ведаю. Кто знает, что делать и чего не делать в нынешние печальные времена? Правил тайке Хидэёси — жили мы по-человечески, в мире и покое… ну, более-менее. А ныне люди клана Токугава весь порядок в стране порушили, небо и землю местами поменяли. Всюду лезут, везде нос суют, во все вмешиваются. Присвоили себе право судьбы людские вершить, а с чего? Вон на каждом углу болтают — мол, Иэясу со дня на день сёгуном себя провозгласит.
Кадзэ помолчал, махнул безнадежно рукой.
— Да ты, верно, и не понимаешь, о чем я толкую, — добавил он устало, но добродушно.
Аой замотала головкой. Она и правда не поняла ни слова. Деревенской веселой девице правители Японии казались далекими и недоступными, точно боги. Могущественные, таинственные, на людей непохожие… Вот призраки и демоны — дело другое: хоть и опасные, но близкие и вполне реальные. Призрак в селение, в горах затерянное, хоть сейчас нагрянуть может, а вот правитель — навряд ли!
Продолжать самурай не стал — к чему? Молча протянул Аой опустевшую чашечку. Задумавшаяся женщина заметила его жест не сразу. После подхватилась, вытащила из воды очередную флягу, налила торопливо гостю. А руки у нее при этом так тряслись, что фляга в них буквально прыгала, громко ударяясь о край чашечки…
Странный гость перепугал Аой вусмерть. Из дома выйти — и то страшно было. А уж на то, чтоб через лес в лагерь к бандитам отправиться, и вовсе несколько дней храбрости набиралась. Сначала она вообще клятву себе дала — никогда больше и ногой не ступать в заросли либо холмы. Но потом призадумалась. Самурай говорил — коли демоны по чью-то душу придут, так от них за дверью не укроешься: выломают, и все тут. И какая, спрашивается, разница — будет она дома сидеть или пойдет к вольным молодцам на промысел? Чем она рискует? И потом, у разбойников золота и серебра — навалом, а Аой уж так боги создали — когда речь шла о возможности подзаработать, плевать она хотела и на призраков, и на демонов, и даже на развратных драконов!
Вот одно правда: на сей раз недосуг ей было плутать да следы запутывать, чтоб кто другой лагерь не выследил. По лесу бродить она не стала — еще чего! И даже корзинку для грибов с собой захватить не озаботилась. И останавливаться, проверяя, не идет ли за ней кто, — тоже. А вот оглядывалась и прислушивалась непрестанно — ну как увидит неподалеку силуэт призрака или голос его услышит?
Пока добралась до лагеря — изнервничалась прямо до тошноты. Не хватило сил даже изобразить, как обычно, обольстительную улыбку, с которой она всегда перед разбойниками появлялась. Ладно, и так хороши будут! Она вихрем вбежала в бандитскую лощину. Кадзэ, давно уже с удобствами расположившийся на самой уютной ветке высокого дерева, наблюдая за веселой девицей, не смог сдержать улыбки.
Следующим утром господин Куэмон сам зол был, как сто демонов. Вышел он из шалаша своего после приятного сна (поспать вволю после радостей плотских для крепкого мужчины — самое милое дело), а там!.. Парни его, ребята не робкого десятка, сбились в кучки и только и толковали, что о призраках да чудовищах. Предводитель разбойников заржал было над подобной ерундой, но в глазах своих людей увидел вполне неподдельный страх. Сквозь зубы спросил он — где они таких глупостей наслушались? А они все в один голос — Аой рассказала!
Оттрепать бы стерву как следует, да какое там, Аой еще на самой заре домой ушла. Одно Куэмону и осталось — зверем рыскать по лагерю и на парней своих орать: не совестно ли, дескать, быть такими трусами и олухами?! Сгоряча он даже подумывал запретить Аой в банду наведываться. Но потом вспомнил про бесплатные любовные утехи, прикинул, что люди его, с их-то взглядами на вещи, без женщины вытворять станут, и решил: лучшее лекарство от страха — действие. Собрал всех вольных молодцев (одного сопляка Хачиро, как водится, лагерь стеречь оставил) и отправился с ними на дело, путников подстерегать.
Вернулись бандиты не скоро, уж после полудня, и, ясное дело, все истории о призраках и драконах к тому времени были, почитай, позабыты. Хачиро к ручью послали, воды набрать, — надо ж было как-то рис к ужину сварить! Взял он деревянную кадушку и пошел через лес к ближнему роднику, давно разбойниками облюбованному.
Предзакатное солнце просвечивало сквозь листву, тонкие золотые лучики змейками плясали на древесных стволах. Чаща насквозь пропиталась пряным, густым ароматом опавшей хвои. Лес шумел, жил своей потаенной жизнью. Счастливый Хачиро шел вприпрыжку и насвистывал на ходу старинную крестьянскую песенку, размахивая в такт мелодии пустой кадушкой. Потом и вовсе замурлыкал себе под нос:
Глупая песенка — ну и что? Сколь уже веков ее все матери в селениях японских поют, обучая маленьких дочек, как правильно рис варить! Хачиро оттого песенку эту наизусть и запомнил, что матушка ее частенько сестренкам пела, а девчушки, вокруг собравшись, от восторга пищали и в ладоши хлопали — особенно в конце, где про крышку говорится. Славный голос был у матушки… В деревнях японских дома маленькие, а семьи большие и крепкие, и все привыкли держаться вместе, хоть в радости, хоть в горе. Незвано вспомнившиеся, мать, дом и близкие заставили паренька резко оборвать песню. Последние веселые слова застряли в горле. Глаза медленно наполнились слезами.
— Мама, — прошептал Хачиро, — мамочка…
Однажды в провинцию Удзен, где родился и рос Хачиро, пришла война. Всем известно: война — лишь другое название для безумия. Вот и ворвавшаяся в родную деревню Хачиро война принесла с собой безумие и ужас. А начался тот страшный день совершенно обыкновенно — не хуже и не лучше любого другого в куценькой мальчишеской его жизни. Поднялись спозаранку, позавтракали все вместе — матушка суп подала да рис, от ужина вчерашнего оставшийся. Отец, как всегда, ел молча, братья старшие с сестренками болтали, пересмеивались. Сколько потом Хачиро случившееся вспоминал, и всегда казалось ему: странно, что ничто не упреждало грядущего ужаса. Ну, сон бы ему накануне страшный привиделся, что ли. Предчувствие скверное настигло бы. Хоть бы облака черные на небо набежали, гроза бы разразилась! Так ведь нет, ничего такого в помине не было.
Самый обычный день. Обычнее, верно, и не вообразить. Он разругался с сестрами, и самый старший брат привычно отвесил малышу крепкий подзатыльник. Необидно стукнул, любя. Скорее, просто дал младшенькому понять, что за поведением его следит, но больно делать не собирается. Зато отправил Хачиро в наказание в бамбуковые заросли — молодые побеги собирать. Это, сказал, отучит его девочкам хамить. Сестры расхохотались, зазвенели колокольчиками, а у Хачиро жарко запылали щеки и уши. Обидно! Собирать молодые побеги бамбука — такэмоно[23] — работа женская!
Хачиро попытался было поныть, но старший брат наказания отменить и не подумал. Не хотелось слушаться, а придется — ведь в иерархии семейной — сложной, многоступенчатой — младший ребенок, хоть и мальчик, стоял ниже всех. Ему и вовсе-то приказ старшего из братьев обсуждать не полагалось, а он, пользуясь положением всеобщего любимца, еще к отцу ябедничать побежал.
Батюшка Хачиро суровый вообще-то был человек, молчаливый, но детей своих любил до исступления. Сейчас юный разбойник уже понимал: родитель его точь-в-точь напоминал тех отцов, о которых в крестьянских сказках земли Ямато рассказывают.
Прижавшись к его коленям, мальчишка захныкал:
— Батюшка, старший братец меня такэмоно собирать идти заставляет! Что я, девчонка, что ль?!
Отец Хачиро поднес ко рту миску. Степенно, неторопливо допил последние глотки густого супа. А после, ставя миску на столик, сказал спокойно:
— Коли ссоришься с девочками да обижаешь их, так женская работа для тебя в самый раз будет.
Сначала вся семья прямо замерла, ожидая, какое решение примет ее глава. А когда он приговор старшего сына подтвердил, сестренки захихикали еще звонче и оскорбительнее. Сам Хачиро решительно не мог понять — что такого смешного отец его сказал? Однако надерзить или не подчиниться и думать было нечего. Конфуцианский закон гласил: отец — властитель детей своих. Его приказу следует повиноваться безоговорочно.
Взял Хачиро корзинку и смешной кривой ножик, которым побеги бамбуковые срезают, и поплелся прочь из дома. Заросли бамбуковые от селения его родного далеко были, добрый час до них идти. Однако до рощи мальчишка так и не дошел — минут через десять услышал за спиной странный звук. Там, вдалеке, кто-то, похоже, стрелял из ружей.
Хачиро остановился, растерянно прикидывая — что бы это значило? А потом как-то враз дошло, ожгло! Он круто повернулся и помчался домой, в деревню.
Добежал до вершины ближнего холма — и замер там, неотрывно глядя на чудовищную картину внизу. На деревню его воины напали. Люди в доспехах врывались в беззащитные крестьянские домишки. Хохотали. Орали. Швыряли пылающие факелы в соломенные кровли, и те тотчас превращались в пылающие костры.
Пожар! Этого Хачиро страшился больше всего на свете. Он, хоть и совсем недолго прожил, успел уж повидать несколько землетрясений — падала с полок, разбивалась вдребезги посуда, вылетали из пазов скользящие бумажные двери в деревянных рамах… И голод успел пережить, и несколько недородов, хотя старики деревенские смеялись над причитаниями своих детей и внуков: дескать, тоже, неурожай, вы настоящей беды еще и не нюхали, а вот тридцать лет назад! И войну Хачиро тоже видел — правда, даже под страхом мучительной казни не смог бы сказать, что это за война такая и на какой стороне светлейший князь их провинции сражается. Но огонь, жадный, ненасытный, в мгновение ока обращающий дома в дым и пепел, — да, огня Хачиро боялся всерьез, до визга, до обморока. И только теперь начинал понимать: пожар — всего лишь дело рук человеческих, да, право, и не самое страшное из того, на что люди способны.
Хачиро бы вниз побежать — а он точно окаменел. Шевельнуться не мог, крикнуть был не в силах — только смотрел. Напавшие на деревню воины размахивали флажками и знаменами со странным рисунком — бриллиантом, окруженным шестью склоненными стеблями бамбуковыми. Никогда раньше не видел Хачиро подобного герба. Белый на черном фоне, он выглядел мерзко и пугающе — точь-в-точь злобное ядовитое насекомое. А поодаль, у околицы, стояла небольшая группка всадников, прямо из седел наблюдавших за уничтожением деревни. Человек в центре группы — высокий, худощавый — выделялся среди прочих роскошным чернокрылым шлемом. В руках он держал боевой веер черного металла — из тех, при помощи которых военачальники на поле битвы людям своим указывают, в каком направлении двигаться. Такие веера большими делались, чтоб каждый жест командующего издалека видеть было можно.
Худощавый самурай привстал в стременах. Решительно указал воинам веером в сторону еще не разграбленных домов в дальнем конце селения. И Хачиро с ужасом понял: сейчас солдаты доберутся до его дома.
В каком-то странном оцепенении наблюдал мальчишка, как люди человека в чернокрылом шлеме вламываются в дома его односельчан. Кое-кто из крестьян, видно, пытался запереться, да какое там! Ненадежные, легкие двери пришельцы запросто выбивали коленом или ударом кулака. Хачиро — оборвалось сердце — увидел: шестеро солдат высадили дверь его собственного дома и вбежали внутрь. Мучительно долго тянулись минуты — никто не выходил наружу. Хачиро кусал костяшки пальцев. Что ж они там так долго делают?! Увы. На этот вопрос он ответ получил, и довольно скоро.
В дверном проеме мальчик увидел фигуру матери, прижимавшей руки к животу и двигавшейся как-то нелепо, задом наперед. За ней показалось древко копья, следом — державший это копье воин. Поначалу Хачиро решил: солдат просто выгоняет копьем матушку из дома. Но через несколько шагов она упала наземь. Взметнулась пыль. И тогда он понял: вражеский солдат всадил в живот его матери острие копья, и она, пятясь, из последних сил пыталась обеими руками вырвать из раны смертоносную сталь.
— Мамочка-а!!! — закричал, срывая голос, Хачиро.
Но мать его, окровавленная, умирающая, уже лежала в теплой дворовой пыли, у самого родного порога. А вражеский воин, всем телом навалившись на копье, старался поглубже вонзить острие в тело еще шевелящейся и стонущей жертвы. Почти сразу же Хачиро услышал — в доме истошно, отчаянно закричали его сестры…
Мальчик дернулся, словно его ударили. Враз вернулись силы, взялась откуда-то совсем недетская отвага. Хачиро отшвырнул корзинку, которую все это время машинально прижимал к груди. Покрепче перехватил рукоять ножа для резки бамбука. И стремительно бросился вниз по склону. К дому! К телу убитой матери! К сестренкам, чья судьба — хуже смерти!
Однако он не успел пробежать и нескольких шагов. Споткнулся о толстый древесный корень, потерял равновесие и кубарем покатился вниз. Успел еще почувствовать острую боль, когда лезвие ножа вонзилось в бок. А потом ударился головой о камень и провалился в беспамятство.
Не скоро вернулось к Хачиро сознание. Поначалу, очнувшись, он решил, что, верно, уж умер и попал в ад. Один глаз просто невозможно было открыть, так плотно затянула его корка засохшей крови, лившейся из раны на разбитой голове. Но другой глаз видел. Только что он видел? Кругом — лишь тьма да рыжее пламя. В ноздри мальчика ударил едкий запах дыма. Он кое-как разлепил запекшиеся губы и тотчас же наглотался летающего в воздухе горького пепла. Закашлялся и чуть снова не потерял сознание, такой мучительной болью отозвался кашель в рассеченной голове и раненом боку. Хачиро протянул руку. Потрогал рану. Ладонь сразу же окрасилась липкой темной кровью.
Будь у него с собой обычный нож, а не маленький и кривой, которым только такэмоно и резать, он, пожалуй, давно бы уж в лучшем из миров оказался. А ножику хозяйственному, хоть и оставившему глубокий болезненный порез, попросту длины не хватило, чтоб задеть какой-нибудь жизненно важный орган. Впрочем, сам Хачиро вовсе не был уверен, что жив остался, — тьма, пламя, едкий дым, боль, кровь и звон в ушах говорили скорее об обратном. Он попытался было сесть, оглядеться, понять, где находится, но накатила страшная слабость, и мальчик беспомощно откинулся на спину. Вскоре он снова лишился чувств.
Снова в себя Хачиро пришел не скоро. Однако на сей раз ему было чуть лучше — понимал по крайней мере, что темно вокруг просто потому, что сейчас ночь. Дымом и гарью воняло по-прежнему, пепел все еще носился в воздухе, но хоть рыжее пламя, хвала богам, больше не плясало во мраке. Хачиро сел. Голова кружилась ужасно. Тошнило. Сил, казалось, не хватит даже на то, чтоб просто подняться на ноги, — верно, много он крови потерял. Несколько минут он сидел, уткнувшись лицом в поднятые колени, стараясь дышать ровнее и борясь с подступающей дурнотой. А потом вспомнил — матушка убита! Недавно, еще несколько часов назад, шумная богатая деревня превратилась ныне в гигантское пожарище. Сразу стало понятно — то, что он ночью в полубеспамятстве принял за адские огни, было пламенем, в котором догорали дома селения. Не так уж он и ошибся, в сущности, — ад может наступить и на земле.
Мальчик кое-как встал. Зашатался. Чуть не упал. Но все же удержался на ногах и медленно, стиснув зубы, зажимая пальцами рану в боку, побрел вниз по склону — назад, к руинам селения, к останкам своего дома. Пожар уже утих, одни угли остались, но рухнувшие стропила еще тлели, и в слабом свете догорающего пламени можно еще было что-то разглядеть. Подойдя поближе, Хачиро едва не споткнулся обо что-то бесформенное — поначалу он даже подивился: откуда бы здесь груде тряпья взяться? А потом всмотрелся, упал на колени и припал окровавленной щекой к холодному уже телу матери. Дрожащими пальцами он снова и снова гладил ее лицо, волосы и рыдал первыми в своей жизни взрослыми слезами, слезами боли, бессильного гнева и невосполнимой утраты.
Ночь, казалось, не кончится никогда, но наконец все-таки рассвело, и Хачиро спустился к ближней речке, чтоб напиться и умыться. Склонился над водой и, охнув, отпрянул в ужасе. Принял на миг собственное отражение за призрак неупокоенный! Да ведь и было с чего — очень уж страшное лицо в мутноватой речной воде отразилось: под спутанными волосами — сплошь засохшая кровь, синяки да ссадины. До Хачиро дошло: повезло ему. Мальчишку, лежавшего в бесчувствии, сровнявшие его деревню с землей солдаты приняли за мертвого. Чудом уцелел, не иначе!
Сколько лет прошло — а Хачиро до сих пор не знает, чьи воины то были, на чьей стороне сражались, по чьему приказу беззащитных крестьян перебили? И за какую вину? Может, и вовсе ни за что?
А тогда — погибли отец, матушка и братья Хачиро, бесследно исчезли сестры, сгорело селение, ни единой живой души на пепелище не осталось. Истерзанный мальчишка попытался укрыться в горах, там-то вскорости и наткнулись на него вольные молодцы из шайки господина Куэмона. Добивать не стали. С собой взяли, в лагере выходили. Поначалу работать на них заставляли, а потом как-то привязались к пареньку и взяли его в «младшие братцы»[24]. Надеялись вырастить из паренька настоящего гостя с рек и озер, отчаянного и безжалостного, но до сей поры пока не сильно в том преуспели.
Хачиро вздохнул. С детства учили его: страшнее бандитов никого на свете нет, а ныне разбойники — семья его единственная, и даже обязанности свои у него есть — по большей части информацию передавать. Читать и писать ни Хачиро, ни сам господин Куэмон, ясно, не умели, так что приказы и наводки передавались на словах, чаще всего — на воровском жаргоне, обычному человеку непонятном. И во что его, спрашивается, жизнь подлая втянула, отчего у него карма такая паршивая? Неужто, снова и снова спрашивал себя парнишка, он в прошлой жизни какое-то ужасное преступление совершил и теперь расплачивается за него столь жестоко? А впрочем — да ну их совсем! Хачиро снова ускорил шаг.
Дойдя до родника, юноша окинул взглядом бескрайние заросли вокруг и невольно просветлел душой, заулыбался. Уж очень весело журчала вырывавшаяся из земли и бежавшая по камушкам свежая, прозрачная водица! И впрямь — чего кукситься? Ест Хачиро каждый день досыта, саке запивает, а остался бы крестьянином — так и не факт, что с голоду бы не пух. Аой опять же… красивая… Нет уж. Конечно, «младшему братцу» в шайке нелегко приходится, а вольные молодцы — народ крутой, на расправу скорый. Но если вдуматься, жизнь бандитская вовсе даже не плоха!
Хачиро опустил кадушку в ручей, набирая воды, и случайно глянул вниз, себе под ноги. Глаза его так расширились — чуть из орбит не вылезли. На несколько секунд изумленный, перепуганный паренек застыл, точно парализованный. Бежать — ноги не слушались. Кричать, звать на помощь — горло свело. Наконец первый ужас прошел. Хачиро бросил кадушку и, сверкая пятками, во всю мочь припустил к лагерю, оглашая воздух громкими воплями.
Примерно через четверть часа он вернулся к ручью — но не один, а с подмогой. Вольные молодцы веселились вовсю — шумели, гоготали, отпускали непристойные шуточки. Один из разбойников, постарше, крепко держал бледного трясущегося Хачиро за руку. Подойдя к роднику, он подтолкнул парнишку вперед. Сказал грубо, но усмешливо:
— Ну, придурок, показывай! Где видал?
Хачиро ткнул пальцем куда-то вниз, прямо в липкую грязь на берегу ручья:
— Вон они…
Сбившись в кучку, бандиты с интересом уставились в указанном направлении. Там, на размокшей черной земле, и впрямь явственно виднелись глубокие следы какой-то гигантской твари. Смех враз прекратился. Шуточки тоже.
— Ишь ты, — нарушил неловкое молчание один из разбойников, — кабы не такие громадные были — как есть птичьи! Вон спереди три когтя, а сзади — шпора.
— Может статься, ящерица?
— Ты когда-нибудь такую ящерку встречал? Каждый след — с локоть мой длиной, не меньше!
— Ха, умный ты наш! Может, ты когда птаху такую видывал?
— Ох, братья… Кто-нибудь раньше следы дракона видал?
— Драконьи следы? Братец, да ты мне покажи, кто когда-нибудь живого дракона видал! Может, мать твоя за девять месяцев до того, как ты родился? Не болтай, противно!
— Это я-то болтаю?! Ах ты, сукин сын, шлюхино семя, помет собачий! Ты, скажешь, в жизни своей паскудной следы такие видал? Точно, дракон! Кому еще быть?
— Братья, да послушайте вы! Кто-нибудь следы каппы видел? Может, каппа это?
— Каппа? Заткнись, не ври, что ни попадя! Это какой же рост у водяного, по-твоему, чтоб такие громадные ноги иметь?!
— А ты откуда знаешь? Может, у капп как раз ноги огромные!
— Чтоб вас демоны взяли. Драконы проклятые, каппы паршивые. Что тут за хрень, братья?
— Погодите. Следы из леса тянутся. Там хвойных иголок да листьев — немерено, вот ничего и не видать. А чего? Боги мне свидетели! Тварюга эта ж тоже пить хочет! Спустилась, значит, к роднику, напилась да снова в лес умотала. Во! Сюда глядите! Прав я иль нет? Прямо на твердой земле нет уж никаких следов!
— Все. Атас. Сюда главный идет, господин Куэмон. Ща спросим. Он умный. Может, знает.
Куэмон без церемоний растолкал своих парней локтями. Заговорил не сразу, лениво:
— Одурели. Со шлюхой повозились. Обабились! Что за позорище? Щенка сопливого наслушались?! Трусы проклятые! Дура вам байки травит, «младший братец», паршивец, добавляет! Уйду. Брошу вас. Была радость с кучей молокососов связываться, дела с ними делать!
— Старший братец! Да ты сам погляди! Хачиро ж ничего не поблазнило! Вон они — следы-то!
Куэмон неторопливо прошествовал к ручью. Сначала взглянул на следы с великолепной небрежностью, потом — дошло! — так и впился в них взором. Смотрел. Хмыкал. Кусал губы. И смотрел снова.
Бандиты молча сгрудились вокруг предводителя. Наблюдали. Ждали. Наконец один из них — сплошь покрытый татуировками лихой парень, не боящийся ни богов, ни демонов, ни стражников, — не выдержал:
— И что скажешь?
Дураком Куэмон, как известно, не был. Отвернулся он от загадочных следов, почесал невозмутимо грудь и сказал, ровно выплюнул:
— Да бесы его знают. По мне — так пошутил кто-то. А может, и вовсе — неведомо что, игра природы. Непохоже что-то, коли всмотреться, на настоящие следы. Чушь обычная, ничего больше. Чепуха!
Вольные молодцы помалкивали. Куэмон обвел их вызывающим взглядом.
— Что?! Может, это вообще ваших рук дело?! Весельчаки, сыны потаскухины! Поймаю шутника — руки вырву, в задницу всажу! Ну, колитесь, коли жить хотите! Кто из вас это сделал?
— Не мы…
— Да что ты, старший братец!
— Куда уж нам. Следы навроде настоящие!
— Мы все в лагере были, сам помнишь. Какие тут шутки?
Куэмон сверлил острым взглядом лица своих людей. Может, кто-то отводит глаза? Или, наоборот, прячет усмешку? Хотя… кто ж их разберет! Вольные молодцы во всех щелоках стираны, всеми ветрами биты. Им соврать — недорого взять. А может, и не врут? Морды вроде честные. У кого в глазах любопытство, у кого — страх. Чтоб боги прокляли эту истеричную мерзавку! И трусливого мальчишку заодно!
— Братья! Не знаю, как вам, а лично мне накласть, что тут такое. Подумаешь тоже — пара следов в грязи! Угу. Прям дрожу от страха. Хачиро, малыш! Ну-ка подбери кадушку, ты ее вроде как обронил. Подобрал? Умничка. Теперь водички набери… Жрать, однако, хочется, надо бы к ужину риса сварить.
С этими мудрыми словами Куэмон развернулся и, расправив плечи, пошел назад, к лагерю. Паршиво, что люди его потянулись за предводителем не сразу. Дела им — стоять у ручья да пялиться на неведомо чьи следы!
Со своего удобного наблюдательного пункта вверх по склону Кадзэ с удовольствием понаблюдал за разбойниками, сгрудившимися у родника, а после ему надоело глазеть, и счел он за лучшее снова уютно расположиться в тени, меж двумя раскидистыми деревьями. Можно, конечно, украдкой подобраться к самому ручью, посмотреть поближе, что там и как, но зачем? Следы дракона — штука сильная. Кто ни увидит — либо до смерти испугается, либо по крайности крепко призадумается… Точь-в-точь мальчишки, много лет назад разглядывавшие эти следы на заснеженной горной тропинке.
В лагере меж тем дела шли скверно. Бандиты все больше отмалчивались да шептались друг с дружкой по углам. Не правилось это Куэмону, ох как не нравилось! Впрочем, что мужчине отвагу придает? Ясно — выпивка! Вот и решил предводитель своих людей как следует напоить.
— Хачиро! — рыкнул Куэмон сразу после ужина. — Слазай, сынок, ко мне в хижину да принеси-ка оттуда малость водочки-сетю. И бочку саке тоже не забудь!
Вольные молодцы, лениво расположившиеся вокруг костра, при тех словах аж застонали от восторга. И еще бы им не застонать — сетю, самогонка деревенская, крепка, зараза, сил нет! А уж коли саке ее залакировать…
— По какому случаю гуляем? — полюбопытствовал совсем молоденький бандит.
— По такому, что я так решил! — Куэмон с веселым смехом хлопнул парня по плечу. — Выпивки нам, что ль, не хватает? Не каждый день доводится увидать следы демона, а то и самого премудрого дракона.
Он поднял руки, согнул пальцы, довольно верно изображая когти, на лице же изобразил злобную гримасу, достойную актера театра кабуки.
— Я призрак, безжалостный призрак! — принялся он завывать, по-звериному крадучись вокруг костра и время от времени шутливо наскакивая на отмахивающихся, смеющихся бандитов. — Кто я и что я — не знаю и сам! Но верно, призрак я жуткий, раз уж явился в сей мир с такими большими ногами! Быть может, я — чья-то душа? А может, водяной-каппа? Или же демон? Или и вовсе — цепочка дурацких следов, чья-то шуточка, способная напугать только глупых шлюшек да трусливых сопляков? Бу-у! Р-р-р! Ща кого-то сожру!
Расслабившиеся разбойники отвечали предводителю дружным хохотом. Куэмон, понимая, что представление удалось на славу, пустился в разудалую пляску. Он то вприпрыжку скакал вокруг костра, то откалывал бойкие коленца, то вновь с рычанием напрыгивал на бандитов. Вскоре к нему присоединились и остальные участники пирушки. То принимая нелепые позы, то строя кровожадно-злобные гримасы, они в меру способностей пытались изображать демонов.
Хачиро открывал один бочонок самогона за другим, еле успевая разливать их содержимое по объемистым чашам и раздавать бандитам. Потом он выкатил большую бочку саке, вышиб крышку и с трудом перелил часть рисового вина в потрепанный котел изрядных размеров. Такую посудину, ясное дело, трудно было бы по традиции поместить в горячую воду, чтоб разогреть саке. Хачиро и не стал заморачиваться — попросту подвесил котел над огнем. Через несколько минут саке уж только что не кипело, и паренек торжественно подал Куэмону наполненную до краев круглую деревянную шкатулку, служившую предводителю кубком. Куэмон осушил сосуд залпом, опрокинул на ладонь — дескать, ни капли не осталось — и, не дожидаясь, пока Хачиро успеет налить кому-то из членов банды, снова ткнул «кубок» пареньку в руки.
— Еще дров! Пусть костер горит, пускай до небес пылает! — рыкнул Куэмон зычно. — Пусть пламя оградит нас от демонов и призраков, чудищ и привидений! Эх, всех сожру!
Сухие поленья навалили в костер горой. Пламя, громко гудя, и верно взмывало едва не до небес. Тьму пронизывали алые искры. Трепетавший на ветру рыжий огонь отбрасывал на сидящих и пляшущих вокруг костра неверные отсветы. Метались тени. Куэмона и его вольных молодцов действительно можно было принять со стороны за стаю пирующих демонов.
Все новые и новые разбойники поднимались и присоединялись к танцующим. Прыгали, пели вразнобой, потрясая чашами с сетю или многообразными деревянными емкостями, наполненными горячим саке. Кто ржал во всю глотку, кто рычал по-звериному…
— Бу-у! Р-р-р! Поберегитесь, призраки! Я иду по ваши души!
— Глядите, парни! Я демон, кровавый демон!
— Р-раз-зорву! Р-ра-стер-рзаю! Поберегись, кому жизнь дорога! Я — горный демон!
— Ох, не могу — демон! Кто ж так рычит? Стонешь, прям как молодая, которую муженек трахает! Поди-ка сюда, демоница моя сладенькая, я тут тебе подарочек припас! — смеялся над юным бандитом матерый детина, выразительно хватая себя за пах.
Парень, изображавший горного демона, однако, на провокацию не поддался и в драку не полез. Напротив, он подскочил поближе к обидчику и ехидно пропел:
— О да! Я здесь и жду тебя! Ты такой большой и сильный… Но постой! Что за крошечную штуковину ты держишь в руке? Надеюсь, ты не думаешь, что этот жалкий отросток достаточно велик для того, чтоб ему оказали честь проникнуть в нефритовые врата демоницы? Ах ты, тварь! Да такой игрушкой тебе и крольчиху не удовлетворить! Может, мне лучше повернуться, чтоб ты со мной, как с мальчишкой, позабавился?!
Молодой насмешник и впрямь повернулся к костру задом, наклонился и, задрав подол не по размеру короткого кимоно, весьма непристойно затряс перед старшим ягодицами, почти не прикрытыми набедренной повязкой. Остальные бандиты так и взорвались хохотом и восторженными воплями.
Ободренная восторженной реакцией зрителей, «демоница» нагло прижалась задом к паху жертвы своих шуток. Закрутила бедрами. Заверещала:
— Да! Мне ясно: к этому ты и привык. Что, нравится? Нравится, да?! Но я-то, между прочим, все так же ничего не чувствую! Что ж у тебя там за мизинчик вместо честного причиндала?..
И вдруг парень замолчал. Резко вскочил на ноги, отбежал чуть в сторону и замер, напряженно глядя куда-то в темные заросли, куда не достигал свет от костра. Пьяные в дым разбойники не сразу поняли, что веселье кончилось. Они все еще хохотали до слез и громко требовали продолжения. Бандит, ставший объектом этого грубого веселья, первым почуял неладное. Он подошел к молодому и сердито дал ему тычка в спину — что, дескать, стряслось-то? От тычка парня мотнуло вперед. Он чуть было не упал, но вместо того, чтоб возмутиться, прошептал, указывая пальцем вперед:
— Глядите!
Один за другим вольные молодцы подходили к товарищу, изображавшему демоницу, и тоже принимались всматриваться в лесную тьму — в направлении, куда он указывал. И понемногу смешки и шутки затихали…
Высоко среди древесных ветвей металась, с легкостью перепархивая с кроны на крону, таинственная бледная фигура. Ее хорошо было видно даже в бледном звездном свете, едва рассеивающем ночную мглу. Загадочное существо передвигалось с невообразимой скоростью, стрелой перемещаясь с одного места на другое. И каждое его движение сопровождал пронзительный свист, словно хлыстом кто размахивал в воздухе. От этого странного звука наблюдать за стремительными метаниями неизвестной твари становилось еще страшнее.
— Что за дьявольщина такая? — шепотом спросил кто-то из бандитов.
Куэмон, сидевший у костра, поднялся. Вразвалочку подошел к своим людям и, прищурившись, тоже уставился в темноту.
— Надо же, — сказал он наконец. — Слушайте, парни, кто-нибудь из вас раньше подобную хрень видал?
Разбойники затрясли головами, забормотали — нет, мол, не случалось.
Бледная фигура неожиданно спикировала вниз и, не долетая земли, исчезла, ровно в воздухе растворилась.
— Меч мой принесите! — рявкнул Куэмон.
Никто из разбойников не шевельнулся. Стояли, точно зачарованные, и смотрели в сторону леса, ожидая, не мелькнет ли неведомое существо снова?
— Меч мой несите, сукины дети!!! — заорал Куэмон во всю силу своих мощных легких. — Всем вооружиться — и за мной. Пойдем поглядим, что за тварь такая…
Но вольные молодцы по-прежнему стояли столбами, как окаменели все. Куэмон взорвался, набросился на них с кулаками. Кого пнул, кому по шее двинул — не сразу, но вывел из ступора. Хачиро притащил из шалаша меч Куэмона. Подбежали и еще бандиты — у кого в руках меч, у кого копье иль алебарда. Впрочем, большинство людей из шайки, хоть и вооружились тоже, как-то не спешили покинуть безопасность пространства, освещенного костром. Мялись, медлили, и тут уж не помогали ни окрики, ни зуботычины Куэмона.
Наконец злой до чертиков Куэмон понял: тут добра не будет, и решился оставить трусов в лагере, самому же вместе с горсткой храбрецов идти в лес на поиски призрачной твари. Искали бандиты не менее, а то и поболе часа, но после отступились и воротились, шипя и ругаясь, к костру. Расселись, молча посматривая друг на друга. Никому не хотелось первым начинать неприятный разговор о странных следах близ ручья, о белой фигуре во тьме и о том, почему скорее всего не вышло толку из поисков.
— Слушайте, братья, а может, нам это и вовсе польстило? — предположил Куэмон бодренько.
Кое-кто из вольных молодцов мрачно покосился на предводителя. Однако в глаза ему смотреть избегали и соглашаться не спешили.
— Нет, правда! Иногда ж такое примерещится, жить не захочется, а на поверку все — обман, — гнул свое Куэмон. — Вон те, к примеру, отпечатки у ручья. На вид — как есть следы, тут и к гадателю не ходи. А по правде…
— Крови!!! — прогремел где-то в лесу гулкий и низкий чудовищный голос, многократно усиленный эхом.
Разбойники застыли, вперившись взорами в темные древесные кущи. Обомлели со страху, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Не сразу сумели даже подползти, сжимая в руках вдруг ставшее тяжелым и непривычным оружие, поближе к спасительному свету пламени.
— Я жажду крови!
Рев прозвучал еще ближе. Казалось, источник его прячется где-то во мраке, среди деревьев, окружавших бандитский лагерь. И ясно было — ни одно живое существо на земле не обладает столь зычным и страшным голосом.
— Все сюда! — заорал Куэмон. — Спинами к костру! Оружие на изготовку! Готовьтесь биться — оно может напасть в любую минуту!
Схоронившийся в темных зарослях Кадзэ удовлетворенно фыркнул — его кровожадные демонические вопли произвели истинный фурор. Бандиты сейчас все на грани помешательства, нервы у них на пределе, способность мыслить здраво — считай, отсутствует. Будут теперь, верно, бодрствовать до самого рассвета. А коли и не будут — значит, станут спать по очереди, сменяя караульных. Да и какой уж тут сон — вполглаза, с постоянной готовностью к появлению незваного гостя! Кадзэ гнусно усмехнулся.
Потом отвязал от длинного тонкого бамбукового шеста привязанный шарф белого газа. Надоело бегать от дерева к дереву и размахивать в воздухе шестом, то туда, то сюда, — сил нет. Но зато и призрак получился роскошный, самый что ни на есть натуральный. Не зря бандиты с ног посбивались, пока его искали!
После аккуратно подобрал с земли толстостенную бамбуковую трубку, которую использовал в качестве рупора, издавая жуткие крики призрака. В трубку орать удобно — голос получается громким и низким, звук вибрирует, — очень, в общем, по делу выходит. Очень демонически.
Орудия, которые помогли изобразить чудище с того света, Кадзэ отнес в укромное место в лесу и припрятал. Может, пригодятся еще, как и сучковатая ветка, тщательно выбранная и обструганная для пущего сходства с огромной когтистой лапой. К ветке тоже была привязана бамбуковая палка, так что Кадзэ мог без труда, оставаясь на известном расстоянии, изобразить в мягкой грязи близ родника цепочку драконьих следов. Тех самых, которые до смерти перепугали разбойников. В точности похожих на те, что много лет назад довели до истерики компанию мальчишек в горах.
Хитроумный самурай взбил мягкую хвою, откинулся на свою импровизированную постель и, весьма довольный собой, отошел ко сну[25].
Следующим утром, чуть свет, Кадзэ уж сидел на ветке дерева, с безопасного расстояния наблюдая, что творится в бандитском лагере. А творилось там кое-что весьма интересное. Люди Куэмона, видел он, сидели вокруг выгоревшего кострища. Спорили. Размахивали руками. Голосов не слыхать, и на вид они — точь-в-точь куклы из театра бунраку, разыгрывающие сценку из старинной шуточной пантомимы. Жалко все-таки, слов не разберешь. Хотя к чему? И так ясно, о чем вольные молодцы беседуют столь возбужденно.
Широкоплечий высокий мужчина — судя по всему, предводитель Куэмон — пытался в чем-то убедить прочих бандитов. Потрясая обнаженным мечом, он расхаживал взад и вперед, сильно напоминая военачальника, стремящегося пламенной речью перед боем вдохнуть мужество в усталых, измученных солдат. Время от времени он останавливался и решительным жестом указывал в сторону зарослей, в которых Кадзэ со своим нехитрым оборудованием вчера столь блестяще разыграл явление призрака. Несколько раз Куэмон даже направлялся к деревьям, но, видя, что никто из бандитов за ним не следует, всякий раз останавливался.
Приходилось вновь возвращаться к кострищу и продолжать убеждение перетрусивших разбойников. Наконец после особенно длинной речи один из парней Куэмона поднялся. За ним последовали еще трое. Четверка присоединилась к предводителю… но и только. Куэмон мог до одурения потрясать мечом и даже грозить кулаком — остальные члены его банды и под страхом смертной казни не согласились бы отправиться в лес на поиски призрака. Куэмон круто развернулся, проорал через плечо нечто, судя по всему, оскорбительное и в сопровождении четверых храбрецов гордо направился к зарослям. Охота на призрака началась.
Несколько минут бандиты молча сидели, мрачно глядя друг на друга. А потом один заговорил, тоже тыкая пальцем в сторону леса. Другой ответил, яростно кивая. Третий что-то добавил. И наконец согласие, похоже, было достигнуто. Разбойники судорожно разбежались по шалашам, чуть погодя вышли, нагруженные оружием, одеждой и припасами, и споро понеслись прочь от лагеря — кто куда, но все в направлении, противоположном тому, в котором отправились Куэмон и его четверка.
В лагере остался лишь один вольный молодец — тот самый молоденький парнишка, которого у Кадзэ рука не поднялась убить в схватке на дороге. Помнится, он еще так забавно заснул, когда его лагерь караулить поставили, — сопел, словно щенок! Кадзэ невольно расхохотался. Устроился на ветке поудобнее и принялся увлеченно поджидать дальнейшего развития событий.
Судя по всему, поиски Куэмон вел весьма основательно, каждый куст готов был перевернуть. Чуть не два часа прошло, покуда он и четверо его верных последователей вернулись в лагерь. А там… Ради столь незабываемого зрелища стоило, право, посидеть на дереве! Кадзэ затаил дыхание. Физиономия Куэмона побагровела. Полиловела. А потом он взорвался, подобно фейерверку, что запускают в ночное небо по большим праздникам. Сначала ударом кулака свалил с ног ни в чем не повинного парнишку. Засим, как буря, пронесся по лагерю, соображая, что и сколько унесли с собой ренегаты. Сообразил. Подскочил к бедному пареньку — тот как раз только-только на ноги подняться успел — и обрушил на него новый удар. Лежа на земле, мальчишка дрожащей рукой указал, куда направилось большинство беглецов. Взывая о мести, Куэмон и его четверка пустились в погоню.
Кадзэ, тихонько насвистывая, принялся неторопливо спускаться с дерева. Славно! Все вышло как нельзя лучше. В одиночку идти на десять — двенадцать людей — чистое самоубийство. Предводителя он, верно, зарубил бы, но и сам бы пал в неравном бою. А пятеро противников зараз — это уж вполне в силах человеческих. Тем более вернутся эти пятеро измученные, усталые после почти бессонной ночи, долгих, бесплодных блужданий по лесу и, ко всему, погони за удравшими подельниками. Тут-то их Кадзэ и встретит…
Хачиро в лагере тем временем кое-как сел. Прижал ладони к голове. Крепко отколотил его Куэмон — до сих пор в ушах звенит, а за что, спрашивается?! Ох, не зря, когда побежали прочь перепуганные до полусмерти разбойники, почуяло сердце — надобно с ними отправляться. Дурак. Не послушался предчувствия! Господина Куэмона боялся много сильнее, чем чудищ с того света, — вот и решил подождать. Спасибо, дождался! Хотя с другой стороны, у Куэмона, когда он за беглецами помчался, такое лицо было… может, и повезло Хачиро, что удрать не пытался.
Паренек поднялся на ноги. Взял забытое кем-то копье. Предводитель на прощание приказал лагерь стеречь, человек нападет иль демон — сражаться без страха. А чтоб Хачиро покрепче приказ его запомнил, пообещал: коль к его приходу мальчишка снова задрыхнет на посту, он ему яйца оторвет и демону скормит. А коли Куэмон сказал — стало быть, сделает. Хачиро трястись начинал, вспоминая слова предводителя.
Прошла у парня голова, зато в животе заурчало. Сначала думал — со страху (после Куэмона немудрено), но после понял — нет, просто, так сказать, зов природы. Хачиро торопливо направился к ближайшим кустам, сорвал пригоршню листьев — не водится у бандитов бумаги на подтирку — и рысцой побежал поодаль, в ту часть зарослей, какую они с товарищами заместо уборной использовали. Живот крутило, надобно заметить, зверски, но все равно прежде всего Хачиро вокруг себя огляделся. Кто его знает, за каким кустом иль деревом чудовище неведомое скрываться может! Осторожность не помешает.
Нет, вроде все спокойно, демонов поблизости не намечается. Хачиро задрал кимоно, развязал набедренную повязку. Завернул полы одежки повыше, до самого пояса, и присел на траву на корточки, копье же — мало ли что! — на колени положил.
Однако не успел паренек и приступить к отправлению естественных нужд, как почувствовал: сзади что-то его шею щекочет. Закинув руку за голову, юноша попытался было отмахнуться от назойливого насекомого и… хлопнул плашмя ладонью прямехонько по лезвию меча! Среагировал Хачиро неожиданно быстро. Враз вскочил на ноги и попытался замахнуться копьем, но, увы, безуспешно. Обутая в сандалию нога молниеносно вышибла у него оружие. На плечо легла тяжелая рука и резко толкнула парнишку назад, на траву.
— Лучше б тебе продолжить делать свои делишки, малыш, — посоветовал хрипловатый насмешливый голос. — Боюсь, предводителя вашего нынче до-о-олго ждать придется.
В тот же день, ближе к вечеру, Куэмон яростно мечтал о встрече с демоном. Зол он был настолько, что схватку с чудовищем лесным как милость богов бы принял — хоть душу отвести! Сукиных сынов трусливых, что бежали из лагеря, прихватив с собой все награбленные деньги и большинство припасов, поймать так и не удалось. Нет, конечно, главные ценности Куэмон припрятал у себя в шалаше, и весьма тщательно, но все равно противно было до невозможности. Свиньи паршивые, шлюхино отродье! Что они вообще раньше знали о лихом бандитском промысле?! Куэмон их в грязи подобрал, сил на обучение не жалел, заботился — а они теперь его ж и обокрали!
Оставшиеся с ним четверо разбойников, запыленные, измученные бесплодной погоней и столь же бесплодной утренней охотой на демона, плелись в лагерь молча, опустив головы. Знали — лучше рта нынче не открывать. Зато Куэмон молчать не собирался. Рычал, сыпал проклятиями, наворачивал друг на друга многоэтажные ругательства. И чем громче выражал свой гнев предводитель, тем тише становились его люди.
Добрались Куэмон и его вольные молодцы до лагеря, когда день уже клонился к вечеру, а красное предзакатное солнце больно било в глаза. Солнце-то и не давало Куэмону как следует рассмотреть издалека человека, находившегося в лагере.
На фоне багряного неба вырисовывался только силуэт — широкие плечи, обнаженный меч в руках. Сначала Куэмон даже принял пришельца за мальчишку, которого оставил на страже, но понял: нет, ошибся он. Слишком профессионально держит оружие, слишком уверенно стоит, широко расставив ноги. Взрослый мужчина это, а не щенок Хачиро.
Полумертвые от усталости бандиты заметили, что предводитель их вдруг встал, ровно вкопанный, и тоже притормозили.
— Чего стоим-то? — не сразу рискнул спросить один из них.
— Оружие на изготовку, болваны! — прошипел Куэмон и тотчас подтвердил свой приказ делом, выхватив меч из-за широкого пояса. Бандиты предводителю давно уж научились подчиняться мгновенно — и мига не прошло, а алое закатное солнце уж засверкало на лезвиях трех катан и наконечнике старинного копья.
Пятеро вольных молодцев приближались неторопливо, мягкой, крадущейся походкой. Кадзэ заметил: Куэмону даже не пришлось отдавать приказ, его люди сами рассредоточились как можно шире, явственно норовя обойти пришельца слева и справа. Противно, конечно, но приходилось признать — вышколил предводитель своих парней на славу. Кадзэ наблюдал. Ускорь кто-нибудь из бандитов шаг, прыгни, кинься в атаку — он отреагировал бы молниеносно, но пока что и сам хотел подпустить противников к себе поближе. Главное — не дать никому зайти себе за спину…
— Поберегись, старший брат! Это тот самый самурай с дороги в Хигаши! Страшный воин! — прозвенел вдруг в тишине голос Хачиро.
Парнишка, надежно связанный по рукам и ногам, сидел в сторонке, напряженно наблюдая за происходящим. Правильно сделал Кадзэ, что не стал ему рот затыкать! Как он и предполагал, Хачиро решил предупредить атамана о грозящей ему опасности, а самураю то было только на руку. Пускай знают вольные молодцы, с каким врагом дело имеют. И верно — услышав крик юноши, трое бандитов из четверых невольно замедлили шаг. Славно, очень славно. Того Кадзэ и добивался: пусть перетрусят перед тем, как в бой броситься. Скорее умрут!
Кадзэ неторопливо встал в боевую позицию, поднял меч, сжимая рукоять обеими руками. Казалось бы, ничего особенного пока не случилось, но трое разбойников Куэмона дрогнули еще сильнее, попятились, словно пытаясь спрятаться за спиной предводителя. Один из перетрусивших находился слева от Куэмона, остальные двое оказались справа. Кадзэ дождался, пока эти трое слабодушных отстали от предводителя и его отважного товарища на целый шаг, и атаковал.
Атаковал он так стремительно и яростно, что бандиты попросту растерялись. Первым же ударом самурай разрубил плечо и шею разбойника, что шел рядом с предводителем, — тот замешкался и не успел отразить нападение. Однако немедленно скрещивать клинки с Куэмоном Кадзэ не стат. Вместо этого он прикрылся телом убитого, точно щитом, и тотчас же вступил в бой с отставшими бандитами.
Один сумел парировать удар — над лагерем раздался чистый, певучий, смертоносный звон двух сшибшихся катан. Вместо того чтоб атаковать этого противника вновь, Кадзэ развернулся. Меч его описал стремительный полукруг и обрушился на второго разбойника, вооруженного копьем. Тот удара не ожидал и поплатился за свою медлительность жизнью, когда лезвие катаны поразило его в бок.
Куэмон перешагнул через тело первого убитого и подбирался к Кадзэ. Но тот отбежал назад, атакуя бандита, который шел поначалу за спиной у атамана. Тот поначалу сражался недурно, несколько ударов отразил довольно легко, но вскорости оплошал и он, и катана Кадзэ рассекла его плечо и грудь. На мгновение самурай забеспокоился — не слишком ли глубоко застряло лезвие меча в ключичной кости разбойника? Но нет, он все же успел извлечь клинок из тела умирающего до того, как на него напали разом Куэмон и последний оставшийся в живых его дружок.
Один пытался прокрасться за спину, но Кадзэ в ловушку не попался, просто отпрыгнул в сторону. А после развернулся на девяносто градусов — так, чтоб противники оказались не спереди, и сзади от него, а справа и слева. Бандиты чуть приостановились, и Кадзэ, который уже тяжело дышал и обливался потом, мысленно возблагодарил богов за это промедление.
Куэмон, сощурясь, оглядывал самурая. Рот его искривила гримаса исступленной ненависти. Ну что ж, он мечтал сойтись в схватке с демоном, и демон в человеческом облике его тоже вполне устроит! Кадзэ подумал: вот сейчас предводитель разбойников бросит ему что-нибудь оскорбительное. Но обратился Куэмон не к нему, а к своему товарищу:
— Коли нападем разом — мы эту тварь прикончим. Выдохся он. Не выстоит в одиночку супротив двоих.
Куэмон ошибался нечасто, однако на сей раз ошибся.
Как только разбойники разом устремились к нему, Кадзэ мгновенно отпрыгнул на шаг назад. Место, куда нацеливали удар его противники, внезапно оказалось пустым. Им обоим пришлось резко, на бегу изменить траекторию движения. Так что напасть на Кадзэ одновременно справа и слева не вышло — оба бандита теперь стояли с самураем лицом к лицу.
Кадзэ опустился на одно колено, чтобы сохранить равновесие, поднял меч над головой, защищая голову, и все-таки ухитрился парировать одновременно оба удара. Куэмон, меч которого скрестился с мечом Кадзэ, стал судорожно дергать за рукоять, пытаясь освободить свой клинок и рубануть по противнику снизу. В то же время Кадзэ подался вперед, облегчая давление на меч и посылая его в полет. Меч Куэмона, вырвавшийся из захвата, со свистом рассек воздух, и одновременно лезвие катаны самурая рассекло живот второго бандита. Горячая кровь, желчь и полупереваренная пища забрызгали серое кимоно Кадзэ. Бандит громко застонал и, зажимая пальцами страшную рану, осел наземь.
Кадзэ упал, но успел откатиться подальше от умирающего. Того Куэмон и ждал. С ликующим воплем он ринулся к самураю и обрушил на него меч. Впрочем, Кадзэ уже завершил кувырок — как раз вовремя, чтобы парировать своим мечом удар предводителя разбойников. Не поднимаясь, Кадзэ больно пнул Куэмона ногой — точно в коленную чашечку. Тот не устоял, потерял равновесие и повалился навзничь. Кадзэ вскочил. Коротко замахнулся и вонзил меч сверху вниз, прямехонько противнику в горло, да с такой силой, что клинок, насквозь пронзив человеческую плоть, вошел глубоко в землю. Куэмон умирал, но все еще не сдавался. Обеими руками, рассекая ладони до костей, он судорожно вцепился в лезвие, пытаясь вырвать вражеский меч из раны. Кровь из рассеченной сонной артерии с отвратительным бульканьем фонтаном била в воздух. Пригвожденный к земле предводитель бандитов понимал — минуты его сочтены, но боролся со смертью, надеясь успеть подняться и прихватить своего убийцу с собой в преисподнюю.
Кадзэ всем весом навалился на рукоять меча, вонзая его все глубже и не давая Куэмону освободиться. С каждой секундой усилия разбойника слабели… и вскоре руки его упали. Человек, наводивший ужас на горные селения, затих.
Кадзэ жадно хватал ртом воздух, однако каждый глоток, с мучительным трудом попадавший в его легкие, приносил с собой омерзительный запах крови и желчи. Дышать было невозможно — и не только физически. Подступало к горлу бесконтрольное отвращение к трупам и разложению, которое с детства воспитывал в нем синтоизм. Кадзэ устало подивился — надо же, какой нелепый парадокс! Он — воин, жребий его — убивать и однажды быть убитым, и в битву он всякий раз идет с холодным, нечеловеческим равнодушием. Но стоит битве завершиться, а ему — остаться в одиночестве над чужими телами, как приходят печаль и раскаяние — что сделал он, зачем? Ибо путь воина — по колено в людской крови, и идти по нему приходится в одиночестве.
Пока длилась схватка, Кадзэ отдавался ей телом и душой, и ничто другое в мире для него не существовало. Именно в бою чувствовал он себя по-настоящему живым — и наслаждался этим ощущением. Какая женщина, какой юноша даст воину удовольствие, равное азарту битвы? Он чувствовал каждый малый камешек под ногами, ловил жадным взором каждый поворот головы противника. Тяжелое дыхание врага звучало в его ушах победной трубной песнью — он, хищник, сердцем чувствовал: добыча выбивается из сил и скоро совершит роковую ошибку или допустит смертоносную небрежность. Мозг Кадзэ во время схватки работал с огромной скоростью — вдвое, втрое, вчетверо быстрее движений тела. И самым главным, самым желанным в жизни казалась скорая победа. Единственная вожделенная цель, ради которой, по сути, только и стоило рваться в бой.
Победа приходила… и следом за ней раз за разом возрождались в его душе останки былой человечности, уничтоженной, казалось бы, безвозвратно в запале боя. Кадзэ оглядывался. Видел кровавый результат своих деяний. И накатывала на него мучительная, невыразимая словами тоска. Право, как вдумаешься — дивно ли, что столь много самураев принимают в старости монашеский постриг?
Не раз доводилось ему видеть, как воины победоносной армии сразу же после битвы достают из коробов припасы, пьют и закусывают, сидя прямо на поле брани, меж луж крови, трупов и отрубленных рук и ног. Для Кадзэ подобное было невозможно, неприемлемо. Странно, не так ли? Человек, который любит сражаться, тяготится зрелищем смерти!
Кадзэ встал. Рывком вырвал лезвие меча из горла поверженного бандита и аккуратно вытер о его одежду. Ну, что там еще? Он прислушался. Умирающие стонали, но все тише и реже. Однако средь стонов этих слух Кадзэ различил некий странный, всхлипывающий звук. Удивленный Кадзэ быстро осмотрелся в поисках источника всхлипывания и вскоре нашел его. Неподалеку тихонько плакал связанный парнишка.
Кадзэ неспешной походкой пошел из лагеря прочь. Добравшись до источника, близ коего он недавно оставлял драконьи следы, сбросил кимоно и хакама и опустился на колени — прямо в неглубокий ручей. Вода ледяная была, у него на миг аж дыхание перехватило, однако он все равно принялся мыться, яростно стирая с лица и тела пыль и пот, пытаясь избавиться от мерзкого запаха смерти. Отмывшись, Кадзэ вышел из ручья и стал выполаскивать свою одежду. Когда он выкручивал кимоно, вода на мгновение окрасилась кровью. Закончив со стиркой, самурай перекинул отжатые, но еще мокрые вещи через плечо и, небрежно насвистывая, легким шагом направился назад в бандитский лагерь, почти нагой, в одной лишь набедренной повязке и сандалиях, с отличным настроением человека, только что вышедшего из общественной бани.
Когда он воротился в лагерь, все разбойники были уже мертвы. Мальчишка, захлебываясь плачем, вскинул голову и посмотрел на него округлившимися, полными ужаса глазами. Самурай подошел поближе. Дернул за стянувший запястья парня ремешок и рывком поднял его в сидячее положение. Потом задумчиво посмотрел на своего пленника. Обычное крестьянское лицо — широкоскулое, грубоватое, ни красоты, ни изящества. По смуглым щекам обильно льются слезы, из носу, сказать по чести, течет.
— Что ж мне с тобой делать, а? — спросил Кадзэ негромко.
Парнишка не ответил. То ли горло от страха свело, то ли попросту невдомек было, что грозный самурай имеет в виду.
— Однажды, — продолжал Кадзэ все так же вполголоса, — я уж подарил тебе жизнь. Там, на дороге, помнишь еще? Верно, каждый человек, в ком есть хоть капля ума, понял бы после той сцены, что от бандитов следует держаться подальше. А ты что сделал? Галопом помчался назад, в лагерь! Неужто ты сам не сознаешь, парень, насколько не похож ты на своих дружков-разбойников?
— Я, может, и нет, а они вот понимали! — неожиданно сердито всхлипнул паренек. — Никогда меня на дело не брали, гады! Только и заставляли глупости всякие делать — лагерь сторожить, на стреме стоять, приказы передавать, стирать да стряпать!
— Ну, положим. Один раз тебя на дело точно взяли. Помнишь, тебе всего-то и надо было, что в спину мне копье вонзить? А ты не сумел.
— Я не струсил! Я б сумел, просто…
— Не отрицай. Ты именно не сумел. Когда рука не поднимается ударить человека в спину — таким гордиться надо, а не стыдиться. И лишь благодаря этому ныне я вновь намерен тебя пощадить.
— Я ничем не лучше своих товарищей! И в милосердии вашем не нуждаюсь! — бросил паренек вызывающе, но несколько подпортил эффект, шмыгнув носом.
Кадзэ фыркнул.
— Боги, — сказал он, — куда ж этот мир злосчастный катится, коли неплохой мальчишка умереть готов, чтоб только показаться хуже, чем есть? Ну хорошо. Вот я тебя сейчас развяжу. Дам тебе меч, хороший меч. Попытаешься ты прокрасться ко мне за спину и убить меня?
Паренек молча смотрел на Кадзэ — верно, не мог придумать, как бы получше ответить.
— Успокойся, — усмехнулся самурай. — Я вовсе не намерен устраивать тебе подобный экзамен в действительности. Воин рискует собственной жизнью, но не играет ею без нужды. Вот как мы поступим: сначала я заберу все оружие, какое смогу тут найти, а потом освобожу тебя. Изволь, дитя мое, выкопать пять могил и схоронить в них своих дружков. Сделаешь, что велено, — в награду, так уж и быть, я тебя пощажу. И запомни — ты получаешь свою жизнь из моих рук уже вторично. На сей раз постарайся не выбрасывать ее зазря.
Мокрые кимоно и хакама Кадзэ развесил на кустах — пускай просыхают, пока он оружие, разбросанное вокруг тел павших врагов, собирать будет. Когда он закончил, мальчишка уж перестал плакать, смотрел спокойнее. Кадзэ перерезал ремешки у него на локтях, запястьях и щиколотках и кивком приказал отправляться копать могилы, сам же прилег в тенечке, грызя травинку и ожидая, пока высохнет одежда. Чуть погодя, поднялся, срезал ветку потолще, отрезал от нее подходящий кусок и стал вырезать статуэтку Милосердной Каннон.
— Тебя как звать-то, знаменитый вольный молодец? — спросил он не без ехидства, отделывая ниспадающие складки одеяния богини.
Паренек пробормотал что-то — тихо, практически неразличимо.
— Чего-чего?
— Хачиро, говорю.
— Восьмое дитя, значит? Или отец с матушкой тебя так в шутку назвали? А не врешь ли? Может, ты и вовсе старший сын в семье и тебе более пристало бы зваться Ичиро[26]?
Хачиро непонимающе воззрился на Кадзэ. Далеко не сразу сообразил он — странный самурай попросту шутит. И только тогда позволил себе робкую, неуверенную улыбку.
— Нет, господин. Я и верно восьмым у батюшки с матушкой родился. Вообще-то у них четырнадцать детишек до меня было, да что поделаешь, только половина и выжила.
— Сам я тоже не старший сын, а лишь второй, — понимающе кивнул Кадзэ. — Послушай-ка, малыш… а что это тебя вообще дернуло в бандиты податься?
Мальчишка перестал копать могилу. Мускулы на спине напряглись.
— А куда еще подаваться-то было? — спросил он тихо. — Всю семью мою воины убили. И всех у нас в деревне. И деревню пожгли.
— Чьи ж это были воины? — спросил Кадзэ, не в силах поднять глаза. Боги, сколько деревень вот так сжигали и его собственные люди!
— Знать не знаю, господин, — вздохнул Хачиро. Чуть помедлил и добавил: — Одно мне запомнилось. У них на знаменах уж больно странный герб был: ни дать ни взять паук!
Кадзэ дернулся, точно его под дых ударили. Не сразу, медленно оторвал взгляд от почти готовой статуэтки и посмотрел пареньку в глаза.
— Черное поле? В центре — белый бриллиант, окруженный восемью склоненными бамбуковыми стеблями, тоже белыми? Вспомни, это важно. Все так? — сказал он очень тихо.
Хачиро вновь прервал работу и изумленными округлившимися глазами уставился на самурая.
— Ага, точно так! А вы откуда знаете, господин?!
— А не было ли там еще и высокого худощавого человека в черном крылатом шлеме? Ну, в шлеме с такими вот штуками по бокам? — Кадзэ, забыв даже положить нож и неловко сжимая его двумя пальцами, прижал руку к виску и старательно растопырил оставшиеся пальцы, пытаясь более или менее внятно изобразить крыло. — Может статься, он еще боевой веер в руках держал, стальной, — сигналы солдатам подавать… Он там был?
— Да откуда вы столько всего знаете-то?! Кто он такой, элодей проклятый? Зачем деревню нашу пожег? Зачем родных моих загубил? Если знаете — скажите, молю! — в голос закричал Хачиро, с которого от волнения последние остатки страха слетели.
— Он — знатный самурай на службе у Токугавы. Почему в деревню вашу явился, говоришь? Потому, полагаю, что князь здешних мест, господин ваш, оказался на стороне, поддерживающей вдову и наследника Тоетоми, правителя нашего покойного. Да, несомненно, так… А почему деревню приказал спалить и всех ее обитателей уничтожить? Да просто потому, что мерзавец он редкостный. Зло творить ему в радость. А других причин и не надо.
— Да вы с ним знакомы, что ль, господин?!
Лицо Кадзэ исказила усмешка горечи и ненависти. Черные глаза полыхнули искрами.
— Да, имел счастье. Имя этой гадине — князь Окубо. Я еще мальчишкой знакомство с ним водил.
Хачиро смешанные чувства испытывал. С одной стороны, любопытство его разбирало ужасное — расспросить бы самурая, что да как… С другой — видел он лицо Кадзэ, когда тот имя Окубо произнес, и страшно ему стало по-настоящему. Нет, лучше не спрашивать, право! Помолчал паренек, поскреб в затылке да вернулся к своей работе.
Кадзэ сразу заметил — мальчишку он здорово напугал, ни к чему это, надо бы взять себя в руки, да поживее. Однако само имя Окубо пробудило в нем ярость столь сильную, что успокоиться вышло далеко не сразу. Несколько минут Кадзэ молчал, потом решил: лучшее сейчас — вообще сменить тему. Спросил парнишку:
— Ну, так как же ты в банде у Куэмона оказался?
— Да они в горах меня схватили. Чего?! Они добрые были. Накормили меня, а после и говорят — на кой тебе крестьянствовать, гробиться да с голоду пухнуть? Сказали — ныне Токугава победу одержал, наемнику теперь уж ничего не заработать. Хочешь есть сладко, спать мягко — иди разбойничать, самое милое дело.
— М-да, есть сладко и спать мягко. А ты, значит, поверил. Послушай, малыш! Жизнь крестьянская трудна, кто же спорит, но зато и живут крестьяне долго. А сейчас ты копаешь могилы своим дружкам, и знаешь ли, что убило их во цвете лет? Не меч мой, а развеселая их жизнь бандитская. Не зарубил бы их я — что ж, рано или поздно это сделал бы кто-то другой. Они же всю эту провинцию в ад кровавый превратили! Может, когда события приняли бы совсем уж скверный оборот и князь Манасэ наконец очнулся бы, собрал бы карательный отряд да перебил их, всех до единого.
— Ой, да что вы! — внезапно хихикнул Хачиро. — Да сроду бы светлейший Манасэ на такое не пошел!
Столь неожиданное веселье подивило Кадзэ.
— Отчего это? — спросил он изумленно.
— Да светлейший Манасэ со старшим братцем нашим, Куэмоном, в любви да дружбе жил. Куэмон ему деньги одалживал. Манасэ-сама, как ему денежки понадобятся, вечно к нему обращался!
Кадзэ замер. Отложил статуэтку.
— Нет, ты, верно, спутал. И откуда тебе знать?
— Кому ж, как не мне! Да я сам те деньги в замок князя Манасэ и относил. Я ж вам говорил, господин. Такое мое дело в банде было: по поручениям бегать, приказы старшего братца передавать, людей, которых обобрали, да не убили, на дорогу к замку выводить… ну, и светлейшему Манасэ денежки таскать. — Парнишка бросил на Кадзэ неуверенный взгляд: — Ох и разозлится ж на вас светлейший, когда прознает, что это вы Куэмона… того…
— Возможно, и разозлится. Но с гневом Манасэ я как-нибудь разберусь сам. А ты пока что разбирайся с собственными делами. Могилы следует выкопать до темноты. Изволь-ка поторопиться!
― Я нарисую вам карту — как пройти к бандитскому лагерю. Возможно, судья со своими людьми захотят отправиться туда, проверить, не хранятся ли там похищенные ценности, и вернуть найденное законным владельцам?
Кадзэ сидел на изрядно потрепанной веранде, примыкавшей к кабинету князя Манасэ. Сам светлейший, расположившись напротив в изящной позе, упражнялся в каллиграфии. Манасэ был в очередной раз пышно разряжен в яркие многослойные старинные одеяния. Дорогая кисть замерла над свитком тончайшей белоснежной бумаги. Рядом стояла чудесная яшмовая тушечница, на крышке которой красовалось вырезанное изображение — прыгающие в траве кузнечики. Углубление тушечницы наполняла тушь высшего качества, свежерастертая, смешанная с чистейшей родниковой водой.
Покосившись на бумагу, Кадзэ мельком оглядел результаты трудов Манасэ. Да, уверенно, даже красиво… но до чего же бездушно и механистично! Для настоящих же мастеров каллиграфии техника важна лишь до определенного уровня. Потом нужда в ней отпадает, ибо каллиграф соединяется дугой со своим искусством. Именно тогда в работах его начинают отражаться и чувства, и черты характера писавшего. В общем, примерно то же, чему обучали Кадзэ, только вместо меча — кисть.
Продолжая изучать бездушно-изысканные иероглифы Манасэ, Кадзэ внезапно понял: да ведь он стал обучаться всему, что умеет, уже взрослым! И похоже, до многого дошел самоучкой! Ох, не растили Манасэ в среде высшей аристократии, которую он столь страстно обожает. Театр но — да, тут он царь и бог, талант несравненный. А прочие изящные искусства явно осваивались много позже.
— А бандиты, дорогой мой? Придут ли они в восторг, когда судья с горсткой своих болванов вломится в их лагерь?
— Половина бандитов мертва. Прочие в страхе бежали.
— Половина… мертва?
— Чтоб быть точным, убиты пятеро. Остальные уже далеко отсюда.
— Кто же вам помогал?
— Никто!
Манасэ рассмеялся — но на сей раз его звонкий, насмешливо-кокетливый смешок прозвучал несколько неестественно:
— А что же с Куэмоном, предводителем разбойников?
— Тоже мертв.
Манасэ аккуратно отложил кисть и спокойно, невозмутимо посмотрел на Кадзэ. Огромные темно-карие глаза сияли, как два темных солнца на белизне красивого лица, покрытого тонким слоем пудры. Наконец князь улыбнулся и воскликнул:
— Изумительно!
А потом Манасэ удивил самурая до невозможности. Чуть изменив позу, чтобы сидеть со своим гостем точно лицом к лицу, он медленно и грациозно склонился перед Кадзэ в поклоне.
— Благодарю вас, мой милый господин самурай! — пропел Манасэ. — Какой прекрасный день для нашей маленькой провинции! Эти дерзкие бандиты стали настоящим кошмаром здешних мест, от них было столько неприятностей…
— Полностью разделяю ваше мнение. Но теперь-то в провинции воцарятся мир и покой!
Манасэ встал и проструился к двери. Раздвинул створки. Огляделся. Крикнул пробегавшей мимо по каким-то делам юной служаночке:
— Девочка! Немедленно беги и позови господина судью. И люди его пусть тоже придут. Поспеши!
Вновь опустившись на подушки против Кадзэ, князь продолжал столь же светским тоном:
— Стало быть, все бандиты убиты?
— Позвольте вам напомнить: не все, а только пятеро. Прочие бежали.
— А их лагерь?
— Если вы соблаговолите одолжить мне вашу чудесную кисть и дадите листок бумаги, я нарисую карту, следуя которой, можно будет без труда добраться до лагеря.
Манасэ пододвинул Кадзэ свою кисть и тушечницу и протянул ему свиток чистой бумаги. Кадзэ взял кисть и чуть помедлил.
— Что-нибудь не так, дорогой мой?
— Уж слишком хороша эта бумага, князь. Стыд и срам расходовать ее, рисуя грубую карту!
Манасэ небрежно отмахнулся — словно пыль невидимую стряхнул со столика:
— Ах, какая чушь! Прошу вас, используйте эту бумагу, не беспокойтесь.
Ну, вольному воля. Пожав плечами, Кадзэ быстро набросал на бумаге карту пути к бандитскому лагерю. Едва он закончил, дверные створки вновь скользнули в стороны. На пороге возник пыхтящий, отдувающийся толстяк судья.
Манасэ взял карту со столика, мельком взглянул на нее и, не озабочиваясь приветствиями, повелительным жестом протянул бумагу судье.
— Вот, извольте! — бросил он кратко.
Судья изумленно захлопал глазами. Потом уставился на карту так, словно сроду ничего подобного не видывал.
— Это — карта пути к бандитскому лагерю, — снизошел до разъяснений князь. — Господин ронин за несколько дней сумел совершить то, что вы не смогли и за два года. Он убил многих бандитов, а прочих обратил в бегство. И заметьте, все сам, в одиночку! Право, поразительно, — и наводит меня на любопытнейший вопрос: а вы-то, любезный, чем занимались все эти годы у меня на службе — кроме как получали недурное жалованье?
Трясущимися руками судья протянул карту назад князю. Но Манасэ листа не взял. Голос его стал хлестким, как удар кнута:
— Кретин! Оставьте карту себе. Немедленно отправляйтесь в лагерь. Проведите там тщательный обыск и постарайтесь найти хоть какие-то похищенные ценности. — Повернувшись к Кадзэ, Манасэ любезно пояснил: — Изволите видеть, даже сам я недавно стал жертвой этих наглых злодеев. Среди прочих вещей, отнятых у множества достойных людей, у мерзавцев должны храниться ткани и припасы, предназначенные для меня лично. Они ограбили обоз, каково?! — Князь вновь обратил презрительный взор на судью: — Итак?
Скрипнув зубами от унижения, толстяк отдал поклон и покинул веранду. Манасэ хлопнул в ладоши. Почти сразу же явилась хорошенькая девочка-прислужница.
Не глядя на нее, Манасэ приказал:
— Ступай и поскорее принеси мне второй ящичек[27] из правого комода — того, что кедрового дерева.
Девочка поклонилась и умчалась прочь.
— Я долго думал, как же вознаградить вас за ваше героическое деяние, — обратился Манасэ к самураю. — Возможно, уместнее всего были бы торжественный обед или даже представление одной из приличествующих случаю пьес но. Так и поступим, если этот болван найдет в лагере какие-нибудь деньги. Тогда я смогу позволить себе нанять профессиональных музыкантов и вообще организовать представление по всем правилам. Ах, какое же это будет наслаждение — сознавать, что хоть один человек среди зрителей способен оценить мое искусство по достоинству!
Маленькая прислужница воротилась. В вытянутых руках она держала плоский, словно поднос, ящичек старинного дорогого деревянного комода. В нем, аккуратно сложенные, лежали несколько великолепных мужских кимоно. Нет, они не были столь роскошны, как те многослойные, яркие, драгоценные одежды, которые предпочитал носить сам Манасэ, однако Кадзэ с первого взгляда заметил и изысканный крой, и прекрасный шелк. Кимоно явно стоили немало. И равнять их с его собственной одеждой было ни к чему.
Помедлив мгновение, Манасэ выбрал одно из кимоно, украшенное нанесенным вручную изысканным изображением сосновых ветвей. Сам рисунок был густого благородного синего цвета, и лишь одно алое пятнышко оживляло его: головка маленькой птички, примостившейся на одной из ветвей[28].
Князь, не разворачивая, вынул кимоно из ящичка и положил его на столик перед Кадзэ.
— Прошу вас, примите, — промурлыкал он.
Ничего себе! Кадзэ воззрился на кимоно, судорожно соображая. Князья не дарят самураям одежду этак запросто — подобный подарок считается не просто очень почетным, но еще и очень личным. А в случае если подарок делается ронину, смысл его прост: воину предлагается, коли будет на то его желание, официально поступить к князю на службу. Стало быть, Манасэ ему намекает?..
Упершись ладонями в циновку на полу, Кадзэ отдал князю глубокий, почтительный поклон. Мягко, но решительно отстранил кимоно, вновь пододвинув его к князю. И вновь поклонился — еще глубже.
На мгновение зависло молчание. Потом Манасэ светским тоном сказал:
— Понимаю. Я весьма огорчен.
— Нижайше прошу прощения, — ответствовал Кадзэ, — но — увы.
— Ах, не казните себя! Не имеет значения. Все равно неплохо будет оживить эту ужасную затрапезную дыру хоть одним достойным празднеством. А теперь… сожалею, но я вынужден на время перестать наслаждаться вашим обществом. Необходимо обдумать программу увеселений, понимаете?
Поклонившись в последний раз, Кадзэ вышел из кабинета. Подойдя к главным воротам замка, надел сандалии и поспешил прочь. Назад он не оглянулся ни разу.
И вновь несли Кадзэ ноги по дороге, ведущей в деревню Хигаши, — все дальше и дальше, мимо места, где схоронил он двоих первых убитых парней Куэмона. Надо же, а статуэтка Каннон его работы до сих пор стоит, храня покой мертвых! До селения дошел он довольно скоро, сразу после полудня был уж там. Да, а постоялый двор-то в Хигаши всего один — хочешь не хочешь, а придется остановиться там, где вмешался он некогда в ссору меж хозяином и служанкой-подавальщицей. Впрочем, все сошло гладко. Если хозяин о ссоре и помнил, то, надобно заметить, и виду не подал, приветствовал самурая радостно и почтительно. Хотя… в заведении его по-прежнему пусто было, хоть шаром покати, тут уж не до гордости, поневоле перед каждым гостем трижды склоняться.
В кошельке Кадзэ с прошлого раза монет не прибавилось, вот и решил он на сей раз в общей зале отобедать, отдельного кабинета не требовать. Велика ли разница — ни там, ни тут никого, кроме него, нет! Вот и уселся он за низеньким столиком в полном и гордом одиночестве. Не успел даже более-менее устроиться на стареньких облезлых татами — подскочила девица, за которую он тогда заступился. Чай принесла и полотенце мокрое, руки перед едой обтереть. Гостя узнала сразу — грубовато-смазливое личико так и расцвело сияющей улыбкой.
— Благородный господин воин! Вот радость-то! Вы ж давеча так неожиданно нас покинуть изволили! Я, бедная, и отблагодарить-то вас за доброту вашу как следует не успела!
Кадзэ предпочел этих многообещающих слов не услышать, но в душе испуганно поежился. Нет, от девицы так просто не отделаешься, нынче ночью, чтоб авансов ее избежать, потрудиться придется немало. Вообще-то женщин Кадзэ любил, к юношам был равнодушен. Но привык он сам выбирать, с какой красоткой ночь проводить. И его представлениям о привлекательности тощая служаночка с крестьянским смуглым лицом никак не соответствовала. К тому же Кадзэ вообще не слишком жаловал продажных женщин — хотя эта, вне всяких сомнений, собиралась его ублаготворить совершенно бесплатно.
Девчонка поставила перед ним чай и умчалась за обедом, на прощание наградив самурая прямо-таки раздевающим взглядом. Кадзэ тяжело вздохнул. Будда великий, Каннон Милосердная! Ну почему за невинное удовольствие изредка восстанавливать попранную справедливость сплошь да рядом приходится платить столь непомерную цену?
Служанка вернулась, держа на подносе большую миску окайю[29], щедро приправленной ломтиками сладкого картофеля. Проголодавшийся в пути Кадзэ немедленно засунул в рот изрядную порцию и чуть не выплюнул. Еда оказалась очень горяча, пришлось на нее дуть. Девица уходить не собиралась. Скромненько уселась на почтительном расстоянии от самурая, но взгляды по-прежнему на него кидала страстные до неприличия.
— Ну и чего тебе? — не выдержал наконец Кадзэ.
— Ничего, благородный господин воин. Просто не ждала, не мечтала вас снова увидеть…
Кадзэ фыркнул довольно нелюбезно.
— Когда вы в тот раз уйти изволили, я прямо обрыдалась вся. Ну, думаю, пропал самурай мой, коль его демон ужасный не утащит, так, верно, бандиты проклятые зарубят!
— О бандитах, красавица, более можешь не печалиться.
Изумленная служанка широко распахнула глаза:
— Как это, господин?
— Очень просто, милая. Предводитель Куэмон убит. Люди его либо тоже мертвы, либо разбежались кто куда. Ныне тут у вас тишь да мир настанут — по крайней мере на несколько лет. И дело ваше, я уверен, в гору пойдет.
— Что вы говорите?! Господин Куэмон… убит?! Да верно ли?
— Вернее не бывает.
Девчонка вскочила на ноги. Сказала торопливо:
— Простите, что покидаю вас, благородный господин, только я к хозяину побегу. Надо ж и ему все рассказать. То-то он обрадуется!
Кадзэ кивнул и с большим облегчением принялся доедать отличную окайю. Но несколько минут спустя служанка вернулась — да притом не одна, а в сопровождении самого хозяина постоялого двора.
— Верно ли вы сказали?! — закричал старик едва не с порога. — Господин Куэмон мертв?!
— Мертв, — коротко подтвердил Кадзэ.
Хозяин расплылся в широчайшей улыбке:
— Что за чудесные новости! Нет, благородный господин самурай, вы даже возражать не извольте, — нынче вся еда за счет заведения. Радость, радость-то какая! Ну, заживем мы теперь тут, эх, заживем! Князь Манасэ собрал наконец-то людей и разобрался с шайкой проклятого Куэмона!
— Точно, — согласился Кадзэ. — Разобрался.
— Князь, видать, воинов со стороны нанимал — с вольными молодцами справиться. Судья наш — осел тупорылый, где уж ему с лихими парнями навроде Куэмона и ребят его дело иметь.
— Полагаю, так и было, — пожал Кадзэ плечами.
— Ну, какая теперь разница! Простите великодушно, благородный господин, только я уж поспешу. Надо ж и с односельчанами вестью радостной поделиться!
С этими словами хозяин постоялого двора споро выскочил из залы, оставив самурая на милость служаночки.
— Что ж, если сегодня меня кормят за счет заведения, то я бы с удовольствием съел еще порцию этой чудесной окайю, — проговорил Кадзэ.
Улыбка девицы сделалась еще более сияющей — верно, сама готовила. Она почти выхватила миску из рук Кадзэ и помчалась на кухню за добавкой. Вернулась весьма скоро, еду перед гостем поставила и вновь уселась на прежнем месте — обдавать самурая нежными взглядами, сносить которые Кадзэ становилось уже невмоготу. Молчание затягивалось. Наконец Кадзэ поинтересовался:
— Ну как, видели у вас в деревне того демона еще?
— Нет, благородный господин! После той ночи жуткой не видали. Оттого-то я по вам все глаза и выплакала — когда, значит, в Судзаку направились.
— Судзака-то здесь при чем?
— А как же, господин! Да ведь демон тот и прискакал по той дороге, что от Судзаки к нам сюда ведет!
Ранее Кадзэ еще никогда не задавался вопросом, на какой именно дороге крестьяне видели демона.
— Любопытно. И что же — демон скакал в направлении Судзаки или, напротив, от нее?
— От нее. А вы почему спрашиваете?
— Любопытство меня когда-нибудь погубит. Но ты уж его удовлетвори, милая. Значит, ты говоришь, через седло демона был переброшен человек?
— Был, господин. Не вру я, правда. Все мы его видали.
— Ах так. Скажи-ка: человек тот — он живой был или мертвый?
Несколько мгновений девица хмурилась, припоминая. А потом честно ответила:
— Не знаю, благородный господин.
— Он что — дергался? Кричал? Спрыгнуть пытался?
— Ой, что вы, господин! Конечно, нет!
— Надо же. Завидное хладнокровие для того, кого тащит в преисподнюю чудовищный демон…
Девчонка вскинула голову и уставилась на Кадзэ, явно не понимая его иронии. Объяснять сельской девчонке в услужении тонкие оттенки понятия «сарказм» самурай не намеревался. Поэтому просто продолжал расспрашивать:
— А заметил ли кто-нибудь из вас, куда демон направлялся?
— А как же, заметили! К той дороге, что от нас в провинцию Рикудзен ведет.
— Ага. Но ведь эта дорога, кажется, пересекается с той, что ведет назад, к перекрестку в провинции Удзен, — задумчиво протянул Кадзэ.
Служанка пожала тощими плечиками. Полюбопытствовала довольно ехидно:
— Да какой дурак, едучи от Судзаки, станет такой крюк огромный делать, чтоб только назад к перекрестку попасть? Зачем?
— Вот я и думаю — зачем? — сказал Кадзэ негромко.
— Эй, есть здесь кто живой? — воззвал внезапно кто-то от дверей постоялого двора. Голос был женский, но странный — резкий и громкий, подобно мужскому.
От неожиданности служанка прямо-таки подскочила на месте — верно, новые постояльцы и впрямь заглядывали сюда нечасто. Она быстро подхватилась, поднялась и поспешила к дверям — гостей встречать. Говорила девушка тихо, слов ее Кадзэ разобрать не мог, зато преотлично слышал громоподобный голос пришелицы, так что суть разговора в целом улавливал.
— Явилась наконец! Что ж, и ночь еще не настала!
Тишина. Очевидно, бедная служаночка рассыпается в униженных извинениях.
— И нечего тут сидеть, поклоны отбивать, не в храме молишься! — гремела незнакомка. — Помоги мне разуться, дуреха ты этакая! И проводи туда, где можно испить чаю!
Снова несколько мгновений тишины.
— Сколько стоит приличная комната на одну ночь?
Тишина.
— Сколько-сколько?! Неслыханная наглость!
И опять тишина.
— Да ты здесь при чем?! Позови-ка мне хозяина этой жалкой дыры. Очень хочу обсудить с ним цены. Да не сейчас! Что же за дурища, право? Сначала проводи нас внутрь и налей бурды, какая у вас тут сходит за чай.
Несколько секунд спустя служанка вернулась в общую залу — раскрасневшаяся, растерянная, явно не представляющая, как вести себя с громогласными, грубыми, напористыми новыми постояльцами. Немало позабавленный услышанным раньше Кадзэ не без удивления обнаружил, что в действительности пришельцев трое. Впереди шла рослая престарелая особа, на вид явно уж взрослых внуков имеющая. Ее густые волосы, щедро припорошенные сединой, были без затей уложены в узел на затылке. Лоб старухи обвивала белая повязка с выведенным на ней иероглифом — «месть». Одета она была, словно мужчина благородной крови, — темное кимоно заправлено в штаны хакама, сверху наброшена накидка хаори. За широким поясом красовались два настоящих меча, и вошла она в комнату широким, уверенным шагом, гордо вскинув голову, — точь-в-точь закаленный в боях самурай!
Следом за ней брел совсем уж древний старик. Насколько колоритно смотрелась пожилая дама, плотная, словно бочонок доброго саке, настолько эфемерным выглядел ее спутник — не человек, а газовый экран, который у жаровни ставят! Лицо его было чудовищно тощим, иссохшая кожа туго обтягивала кости черепа, суставы плеч, локтей и колен, казалось, вот-вот прорвут ткань унылого кимоно. Кадзэ даже поежился — кошмар какой-то, не человек — скелет ходячий, пришелец с того света.
Завершал занятное шествие последний участник — юноша лет пятнадцати-шестнадцати с милым открытым лицом. На спине юноша тащил тяжеленную плетеную корзину, для удобства снабженную двумя кожаными лямками, обтянутыми мягкой тканью. Из корзины, явно перегруженной, торчали на всеобщее обозрение ручки многообразных котелков.
Войдя, странноватая троица тотчас же обосновалась в дальнем углу общей залы. Повинуясь законам вежливости, Кадзэ сел по-другому, дабы не оскорбить незнакомцев прямым взглядом. При иных обстоятельствах это нормальное проявление благовоспитанности автоматически воздвигло бы меж ним и его соседями по комнате невидимую стену. Каждый спокойно продолжал бы заниматься своими делами, не замечая другого, словно и не сидят они в одном помещении. Но энергичная престарелая дама, похоже, не такова была, чтоб замечать какие-то там невидимые стены, воздвигнутые вокруг нее традиционными законами японской любезности. Еще чего не хватало!
Она решительным шепотом приказала старику и юноше сидеть в уголке и помалкивать, сама же преспокойно прошествовала через всю залу и, подойдя к Кадзэ, хлопнула его по плечу. Запросто прикоснуться к незнакомцу?! Грубость невообразимая, Кадзэ даже не понял, как реагировать на подобное хамство. Может, плюнуть на все и обращаться со старой грубиянкой с почтительностью, какую и должен выказывать мужчина пожилой женщине достойного происхождения? А может, наоборот, — взять да и повернуться к ней спиной, словно и не заметил столь невоспитанной попытки завязать знакомство? Но — нет. Все-таки Кадзэ с детства учили — к детям следует проявлять снисходительность, а к старикам — почтение. Хлопать незнакомых людей по плечу, конечно, неприемлемо, но обращаться со стариками необходимо со всем возможным уважением.
— Слушаю вас, госпожа бабушка, — сказал Кадзэ, употребив нейтрально-вежливое обращение к женщине зрелых лет.
— Вы здесь единственный постоялец, господин воин? — без обиняков спросила старуха.
Кадзэ позволил себе пожать плечами:
— Понятия не имею, госпожа.
— А купца вы, случайно, здесь не видели? — расспрашивала старуха настойчиво.
— Нет, госпожа. Здесь, на постоялом дворе, не видел.
— Увидите купца — соблаговолите сообщить об этом мне, — приказала старуха.
— Вообще купца? Любого?
— Нет, конечно же, не любого. Тот купец, которого разыскиваем мы, предпочитает обычно путешествовать по дороге Токайдо. Но никогда не знаешь наверняка, под каким камнем искать ядовитую гадину! Мы ныне именно к дороге Токайдо путь и держим — может, там удастся все-таки найти мерзавца. Нам официально дозволено свершить долг кровной мести. Подали письменное прошение в канцелярию нового правительства Токугава и получили разрешение. Теперь вот странствуем в поисках некоего купца, дабы заставить его собственной кровью смыть нанесенную нам обиду. Возмездие неотвратимо!
— Да, госпожа бабушка, я вижу: за поясом у вас — два весьма основательных орудия справедливого отмщения. Не завидую тому, на кого они обрушатся.
— Вы полагаете, я собираюсь исполнить свой долг в одиночку?! — Глаза старухи гордо сверкнули. — Нет, со мной путешествуют верный слуга, — кивком она указала в сторону тощего старика в углу, — и один из многих моих внуков.
Снова кивок, на сей раз — в сторону паренька с корзиной.
— Ну, тогда уж злокозненному купцу тем более есть чего страшиться. Ни кара небес, ни людское возмездие его не минуют.
Престарелая дама сурово кивнула. Похоже, иронии, прозвучавшей в словах Кадзэ о высоких боевых качествах троицы мстителей, она не уловила. Но вообще официально дозволенная кровная месть поводом для смеха не была. Совсем не была. В данном случае означало это вот что: забавные трое путников действительно получили от властей бумагу, подтверждающую ее право преследовать и убить кого-то, кто оскорбил честь их семьи. Впрочем, подробностей Кадзэ разузнать не успел: в залу вбежала служанка, за ней же плелся и сам хозяин постоялого двора. Внимание старухи, разумеется, немедленно переключилось на злосчастного трактирщика.
Хозяин еле рот успел открыть и пролепетать какое-то подобие почтительного приветствия — и на него обрушилась буря. Гневно рыча, престарелая дама принялась обвинять беднягу во всех мыслимых и немыслимых грехах. Заведение его — грязная дыра, прислуга — наглая и ленивая, и вообще непонятно, как у него еще наглости хватает требовать хоть сэн[30] с каждого из порядочных путешественников — благородной дамы и ее спутников, привыкших, кстати сказать, к помещениям и обслуживанию совершенно другого уровня!
Обалдевший от такого напора хозяин только и мог, что непрестанно бить поклоны да время от времени пытаться вставить хоть словечко в столь бесконечный поток суровых обвинений, да какое там! В полном отчаянии он послал Кадзэ молящий взор, надеясь, видимо, что самурай окажет некую помощь и призовет наглую старуху к порядку. Кадзэ, умирая в душе от хохота (уж больно занятная сценка перед глазами его разыгрывалась, хоть сейчас в пьеску вставляй), покачал сокрушенно головой, но в перепалку предпочел не ввязываться — упаси боги мужчину спорить с женщиной, а уж с такой — подавно.
В итоге доведенный до отчаяния хозяин завопил, что за счастье почтет принять у себя благородную даму и ее спутников всего лишь за два сэна — а обычно ночлег на троих у него стоит и вовсе пять! Старуха на то раздраженно фыркнула: делать нечего, придется уж ей нелюбезно воспользоваться плодами столь невообразимой щедрости и преклонить голову под, несомненно, дырявым кровом гостиницы. Но два сэна — все равно цена несусветная, внук и слуга ее преотлично и под открытым небом переночуют. И говоря по чести, хозяин сам бы постояльцам должен приплачивать, чтоб они только согласились почтить своим присутствием сей гнусный клоповник!
Тут хозяин, измученный до состояния полной прострации, счел за лучшее попросту удрать, а служанка пусть как умеет, так сама и разбирается с чудовищами во образе посетителей!
Кадзэ с наслаждением досмотрел спектакль до конца, однако ж заканчивать свой обед предпочел молча, не вступая более с новоприбывшей троицей ни в какие разговоры, ровно и не сидел с ними в одной зале. Впрочем, старуха и двое остальных и меж собой-то не слишком много разговаривали — жадно поглощали поданную служанкой еду. Кадзэ разрывался от любопытства — кому же собирается мстить эта нелепая троица? Тем более у женщины на лбу такая повязка — дело явно серьезное! Но разумом он все же понимал: хватит, достаточно уже пообщался с наглой старой стервой, ни к чему продолжать знакомство, расспрашивая ее об имени обидчика и характере нанесенного им оскорбления.
Доесть в тишине, впрочем, Кадзэ так и не довелось. Кланяясь на ходу, прислужница ввела в общую залу очередного гостя. Они еще через порог переступить не успели — а Кадзэ уж вскочил на ноги, хватаясь за рукоять меча.
— Вы?! — В голосе нового постояльца звучали изумление и гнев.
Перепуганная служаночка резво, точно крольчонок, отпрыгнула назад. Троица в углу подняла глаза от мисок и с любопытством уставилась на происходящее. Кадзэ же просто невозмутимо склонил голову.
Молоденький задира-самурай, над которым Кадзэ так зло подшутил на островке, тоже схватился за рукоять меча.
— Имею честь вызвать вас на немедленный поединок, и на сей раз попрошу обойтись без трюков типа «меча, меча не имеющего»! — прошипел он зло.
Несколько секунд Кадзэ смотрел в бешеные глаза юноши. Потом заговорил:
— Не знаю, как и вымолить у вас прощение за свою нелепую и глупую шутку. Характер у меня такой невозможный — люблю розыгрыши. — Он опустился на одно колено: точь-в-точь — простой солдат, отдающий донесение военачальнику. — Нижайше прошу вас простить мне эту обиду!
— Да вы не просто мерзавец, а еще, оказывается, и трус? — хмыкнул молодой самурай.
Кадзэ не ответил на оскорбление. Так и оставался в коленопреклоненной позе просителя.
— Нет, — упрямо настаивал юноша. — Извинений ваших я не принимаю. Я настаиваю — давайте немедленно сразимся. Выходкой своей вы оскорбили не только лично меня, но и всю славную школу меча Ягию. Обида столь великая может быть смыта лишь кровью, пролитой во время честного поединка!
— Пусть так, — Кадзэ поднялся, — но соизвольте хотя бы согласиться сражаться не на боевых мечах, а на деревянных, тренировочных. Ведь суть поединка в том, что вы хотите продемонстрировать мне свое высокое мастерство во владении мечом? К чему же использовать боевое оружие?
Юный самурай одарил Кадзэ взором, полным презрения, — видимо, и впрямь заклеймил его мысленно трусом. Однако произнес сквозь зубы:
— Отлично! Значит, пусть будут деревянные мечи. Сражаться станем прямо здесь и сейчас.
— Полагаю, лучше все-таки будет выйти на улицу, — негромко посоветовал Кадзэ. Повернулся к извертевшейся от интереса служаночке и велел: — Принеси-ка нам, красавица, две палки длиной с катану. Ждем тебя снаружи.
Девица округлившимися глазами уставилась на самураев. Закивала. Умчалась куда-то — палки подходящие разыскивать.
Вежливо пропустив молоденького самурая вперед, Кадзэ неторопливо вышел с постоялого двора. Надел у дверей сандалии. Остановился посреди пыльной деревенской улочки. Юный противник последовал за ним. Поодаль стеснились нежданные зрители: старуха с повязкой мстительницы, ее тощий слуга и внучок собрались насладиться интереснейшим зрелищем.
Девчонка воротилась со скоростью поистине неправдоподобной. За ней поспешали хозяин, его пышнотелая супруга и целая орава ребятишек. В подоле верхнего кимоно служанка несла две палки, каковые с довольно изящными поклонами и вручила участникам поединка. Кадзэ осмотрел свое оружие, покачал головой и, вынув меч, обтесал нижний конец, дабы тот хоть относительно напоминал рукоять нормального меча. Молодой самурай вынул из кармашка длинную белую ленту и стремительными скупыми движениями подвязал ею рукава своего щегольского кимоно — так, чтобы лента сначала перекрещивалась на спине, а потом охватывала концами плечи. Проделал он это эффектно и с большой помпой, явственно играя на публику — маленькая группа зрителей и впрямь ответила одобрительным ворчанием. С победоносной улыбкой юноша обернулся навстречу Кадзэ.
Кадзэ засунул свой настоящий меч за пояс. Взялся обеими руками за импровизированную рукоять палки. Глядя на молодого противника, замер в классической боевой стойке. Юноша бросился на него со звонким кличем, но Кадзэ стоял все так же неподвижно, деревянный меч в его руках даже не шелохнулся.
Молоденький самурай, несколько сбитый с толку столь полным отсутствием реакции противника на его атаку, приостановился на мгновение — обдумывал, похоже, что дальше делать. А потом завопил еще громче и набросился на Кадзэ со всей силой, стремительностью и задором юношеской ярости, обрушивая деревянный меч вниз в мощнейшем ударе. Кадзэ почти небрежно отразил этот удар. Оба противника одновременно перешли к приему кириотоши. Что есть кириотоши? Описать можно без труда, применить же на деле — непросто. Разом блокировать атаку врага и перейти в контратаку самому, не разделяя эти два движения, но, напротив, слив их в одно, единое, — немногие способны на такое. Молодой самурай, впрочем, сражался недурно, и от удара Кадзэ уйти сумел, отпрыгнув с кошачьей быстротой и грацией, и собственный прием в то же время провести попытался.
Снова и снова стукались друг о друга деревянные мечи.
Во взгляде юного воина, обращенном на Кадзэ, презрительная насмешка сменилась поначалу удивлением, а после и вовсе восторгом.
— Да ведь вы великий мастер меча! — вскричал он наконец.
— Благодарю вас за доброту. — Кадзэ коротко поклонился. — Ну что же, можно считать, теперь ваша честь отмщена?
— Ну, я бы сказал, что мы с вами сражаемся на равных. Впрочем, полагаю, подобный исход поединка меня вполне удовлетворяет, — отвечал юноша.
Кадзэ помолчал мгновение. Прозмеилась лукаво точеная бровь.
— Отлично, — улыбнулся он, — коли вам угодно считать, что мы сразились вничью, я — только «за».
— А сами вы, выходит, не уверены, что исход поединка — ничейный?! — враз встопорщился молодой самурай.
— А сам я уверен: коли ваша честь отомщена, то более и обсуждать нечего!
— Вы даете мне понять, что ничьей все же не было?
— Да была ничья, была. К чему беспокоиться?
— Сказать вы можете все, что угодно, — но в душе, я вижу, вовсе не считаете меня равным себе противником. Так?
Кадзэ молча возвел глаза к небу. Юный самурай швырнул свою дубину-меч наземь.
— Нет, честь моя не удовлетворена! — Голос его стал злым, запальчивым. — Я требую: давайте сразимся снова! Только на сей раз биться будем уж на мечах настоящих. Пускай сталь нас рассудит!
— Прошу вас, подумайте еще. К чему нам настоящее оружие? Я уверен, наши неурядицы преотлично разрешит и второй бой на мечах деревянных[31]…
— Стало быть, вы все-таки трус? — прошипел юноша.
— Да коли вам угодно так считать, пусть я хоть трижды трусом буду, — пожал Кадзэ плечами.
— Вы еще и смеетесь?! Сражайтесь! — Молодой самурай рванул меч из ножен. — Сражайтесь, или я вас сейчас на месте зарублю!
Кадзэ тоже отбросил палку и обнажил катану.
— Жаль мне вашего необдуманного решения, — сказал он тихонько.
Вместо ответа юноша принялся наступать на него, подняв меч в классическую исходную позицию — на уровень глаз. И вновь Кадзэ замер на месте, поджидая, когда молодой противник атакует. Но теперь юноша не спешил. Подойдя на расстояние удара, он внимательно изучал старшего воина взглядом. Явно ожидал, что Кадзэ либо отвлечется на долю мгновения, либо проявит недостаток внимания — в общем, совершит хоть мельчайшую ошибку, которая позволит ему пробиться сквозь превосходно выстроенную защиту противника и нанести смертельный удар. Секунды бежали одна за другой. Зрители, заинтересованные поединком, похоже, не меньше его непосредственных участников, затаили дыхание. Внезапно молодой самурай все-таки решил нападать. С громким криком он бросился вперед, высоко взметая меч и стремительно обрушивая его вниз, с намерением рассечь горло Кадзэ.
Атаки не получилось. Кадзэ вновь пустил в ход кириотоши, только на сей раз клинок его вонзился уже в тело молодого самурая. Изумленный юноша отскочил и растерянно воззрился на свой бок, где по шелку нарядного кимоно медленно расползалось багрово-красное пятно. Губы его скривились. Уронив меч, молодой воин схватился за рану. Чуть пошатнулся. И упал на колени, дрожа от боли и неожиданно накатившей слабости.
— Глупец! Мальчишка! — орал Кадзэ с наслаждением. — Птенец неоперившийся, не рановато ль тебе рисковать своей жизнью столь же нелепо, как это делаю я? Пойми, тебе-то есть что терять! Да у тебя на такие опасные игры ни ума недостает, ни опыта! Ишь ты, нашел себе развлечение — по дорогам он мотается да незнакомцев на смертный бой вызывает! Да ты еще не способен определить уровень противника даже во время тренировочного поединка на деревянных мечах! Щенок! Во время настоящего боя насмерть один взгляд, одно движение пальцем решают порой, победить тебе иль погибнуть. Слишком сложно для сопляка без капли опыта. И судить еще берется!.. Ладно. Молю Милосердную Каннон, чтоб не задел я тебе какого-нибудь жизненно важного органа. И так-то сдерживался, как незнамо кто, лишь бы тебя, щенка, ранить, а не убить ненароком. Слишком много я трупов за спиной своей оставил в провинции этой проклятой, тошнит от убийств бесконечных. И уж точно не имею я желания присоединять к прочим убитым еще и малолеток вроде тебя — таких, что по молодости да по глупости возможностей своих истинных еще не знают и бойцами великими себя мнят! — Покосившись в сторону хозяина постоялого двора и служанки, он махнул рукой: — Отведите его в гостиницу и вызовите лекаря. Будет жить как миленький, только кровь побыстрее остановить надо. Поторопитесь!
Девица и хозяин и верно заторопились. Скорехонько, как велено было, подбежали и на себе потащили юного самурая, бледного как смерть от потери крови и хлесткой отповеди Кадзэ, в дом. Отерев клинок катаны о рукав кимоно, Кадзэ тоже побрел за ними следом. Шествие замыкали старуха и ее оживленно переговаривающаяся маленькая свита.
Вернувшись в залу, Кадзэ молча сел, взял свою миску и принялся за остывшую кашу.
Прочие гости — все трое — тоже взялись за еду. Впрочем, теперь наглая старуха держалась осторожнее, в фамильярности с Кадзэ вступать не спешила. Иное дело — прислужница. Та, убирая поднос и миску со столика завершившего трапезу самурая, склонилась сколь можно ближе и зашептала заговорщически:
— Какой поединок был прекрасный — глаз не оторвать! Так вы помните, господин: ночью, когда все уснут, я к вам приду. Ох и отблагодарю ж я вас за все добро и благородство ваше, ох и отблагодарю!..
Кадзэ не ответил, храня на лице пристойно-каменное выражение. Но после — девица, собравши все подносы, миски и палочки, уж удалилась на кухню — он все ж таки решил осмотреть предоставленную ему комнату. Ничего особенного, но чистенько. Футон на полу расстелен заранее. Деревянный валик для головы[32] тоже поставлен. Хороший валик — шея во сне не затечет. Комната крошечная, а посему ей вполне хватает бледного света единственной свечи, вставленной в бумажный фонарик. А впрочем, чего придираться? Обычный размер японской спаленки на постоялом дворе средней руки — клетушка на несколько татами — хватило бы, спать ложась, места и ноги вытянуть, и головой о стену не стукнуться, да и все. Ему повезло еще. Комната аж в четыре татами. Лучшую в гостинице, верно, отвели. Маленькая, но уютная — чего страннику одинокому еще желать?
Минутку Кадзэ посидел на пороге, не без любопытства соображая — интересно, а хватит в этой игрушечной спаленке места не только одинокому страннику, но и пылкой служанке? Наклонился. Задул свечу. На футон, впрочем, укладываться не стал — к чему? Просто подождал немножко, пока глаза к темноте не привыкнут, а после встал и раздвинул скользящие створки седзи. Вышел на общую веранду, огибающую здание постоялого двора, и направился в дальний ее угол — туда, где уборная мужская помещалась.
Уборная была чуть поодаль от веранды отгорожена — жалкий закуток, отграниченный двумя низенькими ширмами бамбуковыми. Но опять же — бедненько, зато чистенько. Пол земляной не песком — свежими сосновыми ветвями и иголками хвойными устлан. Мужчине естественные надобности отправлять удобно — стоит себе на веранде и отливает на ароматную хвою. А ветки да иголки, между прочим, меняются не реже, чем раз в два-три дня. И пол устилается свежей хвоей, чтоб, значит, запах приятный не пропадал. Впрочем, женщинам труднее, им с веранды не помочиться. Хотя… кто ж его знает? Не поклялся бы Кадзэ, что не отпихнет его сейчас локтем, дабы не лез без очереди, решительная престарелая дама, затеявшая страшное дело кровной мести. Но правда, и ей вниз спускаться придется. Нелегко! Однако, опять же, спуститься придется и самому Кадзэ, реши он отправить надобности более серьезные…
Развлекаясь мыслями столь легкомысленными, Кадзэ шел вдоль по веранде назад, в свою комнату. И тут увидел на задах гостиницы две съежившихся прямо на земле фигуры, закутанных в пестрые одеяла. Понятно. Тощий слуга старухи и ее молоденький внук и впрямь ночуют под открытым небом! Кадзэ поразмыслил мгновение — и вдруг глаза его сверкнули остро, молодо и весело. Перепрыгнув через перила, он приземлился рядом с телом, завернутым в одеяло поприличнее. Потыкал спящего сандалией.
— Прошу прощения, — начал Кадзэ вежливейшим тоном.
Существо под одеялом что-то сонно заворчало.
— Прошу прощения, что тревожу ваш сон, — мурлыкав Кадзэ, — но я решил нынче не пользоваться своей комнатой. Душно, одиноко… Проведу-ка я эту прекрасную ночь на вольном воздухе! Вам, молодой человек, может, приятнее было бы поспать на мягком футоне, а не на голой земле?
— Ох, господин самурай, покорнейше благодарю вас… — залепетал паренек, кулаками протирая глаза.
— Отлично. Тогда следуйте за мной, — любезно предложил Кадзэ.
Он кое-как дотащил спотыкающегося мальчишку до комнаты, в которой предстояло ночевать ему самому.
— Залезайте на футон, — посоветовал он любезно, — и укройтесь потеплее. Нет, свет зажигать не нужно. Мошки налетят, комары… Желаю вам сладких снов!
С весьма ехидной усмешечкой на устах Кадзэ задвинул седзи за спиной, снова спрыгнул с веранды, выбрал на дворе местечко поукромнее и с наслаждением растянулся на нагретой за день земле, поплотнее запахнув на груди кимоно. Спал он, как всегда, чутко, не выпуская из рук меча…
Следующим утром Кадзэ вернулся в гостиницу и приказал подавать завтрак. Заспался он — старуха, ее слуга и внук кушать уже заканчивали. Пожилая дама сурово отчитывала паренька.
— Да что с тобой нынче сталось? Демоны, что ль, тебя ночью околдовали? — шипела она. — Спишь на ходу!
Внучек лишь поглядывал на нее поверх миски с похлебкой, затаенно, нежно улыбался да хлопал длинными ресницами.
— Ничего, госпожа бабушка, ничего, — бормотал он, — все прекрасно!
— Что прекрасно?! Странно ведешь себя, подозрительно! — не сдавалась старуха.
Мальчишка не ответил. Сияющая улыбка его, казалось, освещала всю залу.
Кадзэ сел. Вскоре яростным стремительным шагом подошла служанка. Грохнула на его столик поднос с завтраком так, что по всей гостинице звон пошел. На грубовато-смазливом ее личике застыло выражение праведного гнева, глаза метали искры. Ухмыляясь до ушей, Кадзэ с чувством принялся за вкуснейшую похлебку.
Забавная троица собралась в путь. Но паренек успел еще сторожко подкрасться к Кадзэ и сунуть ему в руку что-то легкое, завернутое в тряпицу.
— Не почтите за обиду, — зашептал он, — это всего лишь сэнбэй, печенье рисовое. Знаю, бедный подарок, но уж так хочется мне поблагодарить вас, благородный господин, за то, что в комнате вашей переночевать мне дозволили!
Кадзэ, коротко кивнув, сунул нежданный гостинец в кармашек рукава, где хранил всякие мелочи, и благополучно о нем позабыл. Ну не любил он печенья…
Денек был — на загляденье. В лесу на все лады распевали птицы, легкий свежий ветерок ласково ерошил нежные, почти прозрачные иголки сосен, тянувшихся по обе стороны дороги. Кадзэ шел неторопливо, на вид — красотой окружающей любовался, на деле же, призвав на помощь весь свой опыт охотничий, местность изучал. Искал отпечатки подков коня, что свернул бы с дороги, либо еще хоть что-нибудь необычное.
Покоя ему слова служанки не давали. Ну на кой, скажите, всаднику, будь он хоть трижды демон, отправляться по дороге, ведущей от Судзаки к Хигаши, а после — назад, к перекрестку? Глупость же! А еще он отчего-то был совершенно уверен: злосчастный грешник, переброшенный через седло чудовища, и убитый самурай, на коего он на перекрестке натолкнулся, — одно и то же лицо. Беднягу просто сбросили там наземь с коня. Как ни крути, все на этом сходится: и время просто один к одному совпадает, и загадка странной полоски крови, идущей по спине убитого прямо параллельно позвоночнику, объясняется, ежели предположить, что тело какое-то время на спине у лошади везли.
Кадзэ прекрасно понимал: если и есть причина, по которой всадник такой основательный крюк дал, от Судзаки стал до перекрестка добираться, то причину эту следует искать не где-нибудь, а на дороге, ведущей от Хигаши к перекрестку. Может, повстречал этот, с позволения сказать, демон кого-то на той дороге, может, еще что… В общем, как ни призывал Кадзэ самурайский долг немедленно направить свои стопы в соседнюю провинцию Рикудзен, дабы продолжить там поиски похищенной девочки (а вдруг именно там повезет, чего на свете не бывает?), решил он все же посвятить нынешнее утро прогулке по дороге, ведущей от Хигаши к перекрестку.
Увы, сколь ни тщательно осматривал Кадзэ дорогу, так ничего интересного и не обнаружил. Злобно кляня себя последними словами за время, даром потраченное, он вышел к повороту. Вдалеке уже виднелся перекресток. И тут Кадзэ замер. Там, на перекрестке, он явственно различил крошечную фигурку, распростертую посреди дороги!
Самурай сорвался с места. Чтоб добежать до перекрестка, ему хватило минуты-другой. Да, зрение не обмануло его — на земле снова лежало тело. Пышные черные волосы, тонкая шея, худые плечи — хоть и лежал человек ничком, уткнув лицо в дорожную пыль, Кадзэ сразу понял: молод он очень. Из спины торчала стрела. Точь-в-точь как у первого убитого, которого Кадзэ совсем недавно нашел вот на этом же самом месте.
Склонившись, самурай осторожно перевернул лежащего — может, жив он еще, может, ранен только? А после долго смотрел в мертвое лицо, покрытое пылью, навеки застывшее в гримасе изумления и боли. Этого человека он знал. Еще бы не знать Хачиро, неудачливого мальчишку-разбойника, которого он дважды пожалел, убивать не стал!
Кадзэ смотрел — и навсегда погасшие глаза Хачиро, казалось, отвечали ему ответным взглядом…
Вздохнув, Кадзэ медленно, почти ласково закрыл убитому глаза. Потом принялся изучать стрелу, оборвавшую краткую жизнь Хачиро. Ну, тут и думать-то особо нечего, сразу ясно: стрела как две капли воды похожа на ту, что несколько дней назад вонзилась меж лопаток другому, первому, убитому. Осмотрев землю вокруг тела, Кадзэ увидел и кое-что другое — отпечатки лошадиных подков. Ясные следы: сразу же можно понять, что на сей раз тело привезли на перекресток прямехонько из деревни Судзака. Вот интересно, а почему убийца теперь не стал кружить? Поскакал прямо к перекрестку, не утруждаясь нелепыми поездками в Хигаши. Ну не укладывалось это у Кадзэ в голове, хоть режь! Хотя, по сути дела, а что тут понятно? Ну вот, к примеру, — зачем убийце вообще тела на перекресток тащить? Не может в лесу бросить, что ли?
Кадзэ окинул взглядом дорогу, подобрал поодаль крепкий длинный сук и стал копать Хачиро могилу — неподалеку от той, в которой первого убитого схоронили. Неказистая могилка получится, конечно, но все лучше, чем ничего.
Схоронил он застреленного паренька и Каннон для него вырезал. И вот ведь что интересно… Когда Кадзэ статуэтку для бандитов убитых вырезал, никак, ну просто никак лицо Милосердной закончить не мог. Верно, поколебала внутренний его покой печальная встреча с неутешным духом покойной госпожи, вот и недостойны были руки его воспроизвести черты божественного лика. А статуэтка для несчастного парнишки — та далась без труда. Несколько минут — и кусок дерева под ножом Кадзэ уже обратился в прекрасное серьезное лицо госпожи, милое, знакомое до слез, до боли.
Поставил Кадзэ статуэтку на жалкую могилу Хачиро, дважды хлопнул в ладоши и низко поклонился в знак уважения к покойному. Когда же он выпрямился, лицо его потемнело от скорби и гнева.
Позже — уж ночь на дворе стояла — варил Дзиро-угольщик свой скромный ужин и вдруг услышал: кто-то тихонько стучит в дверь. Он застыл, напряженно прислушиваясь — даже и не понять, может, почудилось просто? Стук, однако, повторился. Подойдя к двери, Дзиро спросил:
— Кто здесь?
— Друг.
Почесав в затылке, угольщик снял деревянную задвижку, защищавшую двери его дома от незваных гостей. Чуть приоткрыл скользящие створки и высунулся наружу — посмотреть, кто ответил ему столь негромко и кратко. Увидел и, аж охнув от изумления, распахнул торопливо двери. В дом вошел Кадзэ. Угольщик поклонился и молча быстро запер двери за его спиной.
— Верно люди говорят: в маленькую деревушку пробраться незаметно труднее, чем в крепкий княжеский замок, — фыркнул Кадзэ сердито, подошел к очагу и удобно устроился у огня.
— Что вы тут делаете, благородный господин? Слыхал я, вы уж удалиться соблаговолили…
— Так и было. Соблаговолил. А теперь вот вернулся. Остановлюсь-ка я на несколько дней опять у тебя.
— Да зачем вам?
Кадзэ раздраженно пожал плечами:
— Не обязан я отвечать, но отвечу: хочу понаблюдать, что тут у вас в селении творится. А для этого, как ты понимаешь, мне здесь и нужно находиться.
— Деревня-то наша вам на кой, господин?
— Неладное что-то здесь творится, — прищурился Кадзэ. — Не могу смотреть на это, тревога мою внутреннюю гармонию разрушает, покоя меня лишает. Вот я и хочу вернуть мир душе своей.
— И о чем вы толковать изволите? Не пойму…
Кадзэ усмехнулся:
— Не понимаешь — и не надо. Скажем так: окажи мне услугу, старик. Мне необходимо понаблюдать за некоторыми обитателями вашей деревни. За судьей. За старостой Ичиро. Может, даже за Аой, потаскушкой вашей местной. Если меня тут обнаружат — тебя скорее всего будут ждать немалые неприятности. Я отклонил одно любезное предложение князя Манасэ — спорить готов, красавчик теперь вне себя от ярости. Он просто кипит от злости оттого, что я ушел, тут уж сомнения излишни. Потому-то и пришлось мне скрытно сюда пробираться. Итак, сам посуди, самый могущественный человек в провинции на меня зол. Вряд ли он обрадуется, узнавши, что я вернулся тайком, да еще и за людьми его шпионить принялся! И уж тем более не придет князь в восторг, коли дойдет до него, что наблюдаю я за происходящим тут не откуда-нибудь, а из твоего дома. Словом, помогать мне опасно. Ты вполне можешь вновь оказаться в той страшной клетке. Решай сам. Откажешься — я на тебя сердиться не стану.
Дзиро отвернулся. Помешал похлебку в котелке. Сказал просто:
— Вам, господин воин, обождать малость придется, пока ужин поспеет. Я ж, понимаете, гостей не ждал. На себя одного готовил.
— Вот и славно.
Следующим утром Дзиро проснулся, как всегда, до зари. Полежал чуть-чуть, наслаждаясь знакомой уютной тьмой — такой привычной, домашней… На дальнем краю деревянного возвышения мирно спал самурай, ровно дышал, спокойно.
Дзиро сбросил ватное одеяло. Встал. Протер глаза. Прислушался получше — нет, все в порядке, дрыхнет его гость благороднорожденный без задних ног, — и крадучись пошел к дверям, совершенно убежденный, что самурая его раннее пробуждение не потревожило.
Приоткрыл угольщик двери самую малость, как можно тише и осторожнее, и бесшумно выскользнул через образовавшуюся щель в промозглый предрассветный мрак. Аккуратно прикрыл створки за собой — пусть не тревожит Кадзэ холод.
Эх, совсем уж осень, — по ночам зубы стучат. Ветер так и кусает, под тонкое кимоно забираясь. Дзиро на миг призадумался: может, вернуться, теплую накидку прихватить? Нет, не стоит. Не хотел угольщик, чтоб проснулся самурай да за ним пошел. И никому из сельчан тоже не следует знать, чем он занимается, куда, что ни день, спешит еще до зари. Стыд-то какой, самому совестно! А если люди прознают, они что подумают?! Шептаться станут, ухмыляться — слабак он, угольщик этот, тряпка. Совсем мужского характера в нем нет. Слыхали, до чего дошел? Ох, позор, — только ничего Дзиро с собой поделать не может.
Луна в первой четверти была, так что Дзиро — после полной темноты в доме — показалось и вовсе светло. Так светло — прямо каждый камушек на дороге рассмотреть можно. Да важно ли — светло, темно? Он туда, куда ныне направляется, хоть и с завязанными глазами дошел бы. Сколько раз совершал уже путь этот — не счесть. А если все же посчитать, так поболе девяти тысяч раз выйдет…
Обогнув деревню, угольщик побрел к ближайшему холму. Вокруг теснились мрачные густые сосны. Но Дзиро уже не то что ствол каждый — каждую ветку, каждый сучок сосен наизусть знал, вот и не зацепился ни разу, не споткнулся. Наоборот, прибавил шаг и очень скоро поднялся на вершину. Там, на поляне, было кладбище деревенское.
Дзиро торопливо подошел к большому поминальному камню, рядом с которым стоял другой, маленький. Сначала, когда он на кладбище ходить только повадился, очень призраков страшился. А после понял: ежели кому то, что делает он здесь, по нраву и придется, так это душам всех покойных обитателей селения. И ныне в царстве мертвых ему легко, приятно — легче и приятнее, чем где-нибудь еще.
Угольщик присел на землю у самых двух камней.
— Милая, — шепнул он нежно, — радость моя…
Протянул руку. Тихонько дотронулся до камня. Вот и все, что осталось от жены его, ушедшей в лучший из миров уж больше двадцати пяти лет назад. А потом ласково потрепал второй камень — единственную память о крошечном сынишке, пережившем свою матушку лишь на два коротких дня.
— Как ты, радость моя? — заговорил Дзиро негромко. — Знаешь, а самурай тот воротился, снова у нас с тобой в доме живет. Странный он человек, но, похоже, добросердечный. По нраву мне пришелся. Что б тебе еще такое рассказать? Не больно-то много у нас новостей в последнее время. Вот как пришел конец господину Куэмону, так в деревне тихо стало, ничего не происходит. Не пойму, что самураю у нас теперь-то делать? — Вздохнув, он печально покачал головой: — И что за люди они, самураи эти? Все бы им кровь проливать, все бы воевать. А кого в тех войнах режут, убивают? Ясно, крестьян! Одна морока с самураями, верно, милая?
Дзиро замолчал — свело горло, глаза наполнились слезами. Каждый день приходит он к камням поминальным — и каждый раз слезы льет, двадцать пять лет прошло, а он все жену с сыном оплакивает! Да. Слабый он человек. Сам знает — слабый. Настоящему мужчине — кто ж спорит! — надобно стиснуть зубы да превозмочь горе поскорее. Ну и пусть. А Дзиро уж таков, каким уродился. Когда жена померла, он сразу понял — не только ее, сердце свое вместе с ней хоронит. Что он без нее? Душа неприкаянная, половинка человека. Только тогда живым себя и чувствует, когда на краткий миг рядом с ней, пусть и мертвой, оказывается.
Богатому человеку легко — он у себя в доме алтарь поминальный поставить может, молиться там, цветы ставить, благовония возжигать, духов дорогих умерших чистым звоном бронзового колокольчика призывать. А у простого крестьянина что есть? Звезды, сосны да два кое-как обтесанных камня — один в память о жене, другой — о сыне. Но Дзиро хватает и этого. Очень его отчего-то эти приходы на кладбище утешают. Поговоришь с женой покойной — и сразу на душе легчает, силы невесть откуда берутся, чтоб еще один тяжкий день пережить. А что после смерти он с любимой Юко вновь соединится — в том сомнений нет, видать, карма его такая…
Скрытый глубокими тенями, Кадзэ стоял, прислонившись к дереву, и задумчиво наблюдал за Дзиро. Очень близко стоял — каждое слово угольщика слышал. Сразу же ясно — склонившись у поминального камня, старик разговаривает с кем-то, горячо любимым при жизни. Кадзэ развернулся и бесшумно помчался через лес назад, в дом Дзиро. Когда хозяин вернется, гость должен спать, как спал!
Вот и раскрыл Кадзэ тайну еженощных исчезновений Дзиро. Не знал он только одного — кто та, что навек осталась столь дорогой сердцу угольщика? Жена? Сестренка младшая? А может, невеста? Не важно. Ясно главное: душой Дзиро по-прежнему тесно с ней связан. Слез, текущих по щекам угольщика, Кадзэ в темноте различить не мог, но по срывающемуся дыханию его понял: старик плачет.
Кадзэ подумал о собственной супруге — та вместе с его дочерью и сыном погибла в их замке, когда ворвались туда воины клана Токугава. Красиво умерла. Гордо. По-самурайски. Сначала недрогнувшей рукой заколола собственных детей — да не познают позора и унижений плена! — а после, с тем же спокойствием, приставила кинжал себе к горлу и вонзила по рукоять. Служанки, бежавшие из разрушенного замка, заливаясь слезами, рассказывали: когда госпожа поняла, что все потеряно, не колебалась и минуты. Удалилась с детьми в замковое святилище и совершила там достойное деяние[33]. А перед тем приказала доверенным слугам часовню поджечь — и звонкий голос ее при этих страшных словах даже не дрогнул. Так по крайней мере поведал служанкам престарелый семейный летописец, которому она запретила присоединиться к ней в смерти, дабы поведал он миру о благородстве ее гибели.
Да, прекрасная смерть, восхищения достойная. Только Кадзэ все на свете отдал бы, чтоб его жена оказалась хоть чуть поменьше благороднорожденной самурайской дочерью и безупречной самурайской супругой и чуть побольше — женщиной. Ну неужто не пришло ей, с ее-то немалым умом, в голову вырваться каким-то образом из замка, предательски захваченного врагом, пока сам Кадзэ на поле брани сражался с Токугавой и его приспешниками? Он вспомнил ясное личико сына, сияющие глаза дочери — и понял, что, кажется, и сам сейчас заплачет. Годы уже прошли — а как болит эта рана! Прав, трижды прав угольщик: самураи живут лишь сражениями. Они развязывают войны, а страдают и гибнут по их милости ни в чем не повинные крестьяне, женщины, дети. Когда-то он был совершенно уверен: Бусидо, священный путь воина, — единственный достойный образ жизни для сильного духом человека. А теперь уверенности как-то поубавилось. Еще бы, достаточно вспомнить, сколь неисчислимые беды и страдания принесли себе и миру люди, почитавшие этот кодекс…
Когда Дзиро вернулся в дом, самурай все еще мирно спал — дышал по-прежнему тихо и ровно. И не пришло в седую голову угольщика, что скрывает ровное дыхание гостя скорбь, не менее отчаянную, чем его собственная, что таятся под сомкнутыми веками непролитые слезы, столь же горькие, как и те, что проливает он сам, что ни ночь, на поросшем соснами кладбище. Старик вздохнул и тоже уснул — даже сны ему не снились.
В следующий раз Дзиро поднялся уже на рассвете. Потянулся, разминая затекшие со сна руки и ноги. Эх, старость проклятая! Сел на постели — и с удивлением обнаружил: самурай-то, оказывается, уже на ногах! В знак приветствия Дзиро кивнул. Взвалил на спину тяжелую корзину, полную угля. Снова кивнул — на сей раз на прощание — и пошел в деревню, по домам ходить, уголь хозяйкам продавать. Каждый день — одно, те же лица, те же слова, те же жесты. Осень. Холод на носу, да и сейчас уж не жарко. Природа не знает, что людям порой отдохнуть хочется! А с крестьянами разговор короткий — им выжить бы! Но и то правда: как пронеслась весть о гибели господина Куэмона и людей его, ожили сельчане. И улыбки на лицах мужских расцвели, и походка женщин соблазнительно легкой стала.
Вот и Дзиро, позабывши о том, сколь ужасной опасностью грозит ему тайное присутствие в доме странного самурая, нынче жизни радовался. Бегал, как мальчишка — откуда прыть взялась! — и даже не смущался, вступая в беседы с покупательницами. Делу его то и в пользу, — возвращаясь, сразу понял: корзинка его почти опустела.
Вошел он в полутемную комнату — и глаза вытаращил. Надо ж увидеть такое! Самурай сидел в позе лотоса. Глаза полузакрыты. Руки спокойно лежат на коленях. Весь — воплощенная медитация. С чего вдруг?! Угольщик-то полагал — скорее всего гостя его высокородного в доме и вовсе не будет. А по крайности коль и будет — значит, у окна сидеть станет, шпионя за обитателями деревни через малую щель в тяжелых деревянных ставнях, поглядывать, выискивать то, ради чего соблаговолил воротиться в забытую богами деревню.
Кадзэ, конечно, услышал, как Дзиро в дом входит. Но глаз не открыл и даже не шелохнулся. Разумеется, он враз распознал по тяжелым шагам угольщика и что устал он, и что корзина его, хоть и изрядно полегчавшая, по-прежнему на плечи давит. На мгновение Дзиро замешкался на пороге. Потом старательно, шумно задвинул за собой дверные створки. Снял корзину и поставил на пол. Старательно откашлялся.
— Простите мою навязчивость, благородный господин самурай, но не изволите ли вы чего-нибудь покушать?
Кадзэ словно проснулся. Весело стрельнул темными глазами:
— С ума сойти. Откуда вдруг этакая вежливость? Мы ведь не вчера познакомились, старый ты грубиян!
Дзиро растерянно поскреб в затылке и вдруг расплылся в широчайшей улыбке:
— Благородный господин так спокойно сидел — как есть статуя бодхисатвы! Мне прямо неловко было вас тревожить.
— Сидел? Да. Видишь ли, я размышлял. Проснувшись нынче утром, понял я вдруг, что едва не совершил классическую самурайскую оплошность.
— Это какая ж оплошность, господин?
— Перепутать действие с деянием[34]. Порой действие ведет в пустоту, размышление же есть деяние. Зачем я явился сюда? Следить за обитателями селения. Но, размышляя, я понял — слежка теряет смысл, если сначала я не сведу воедино все, что уже успел узнать, и не выработаю стратегию действия…
— А что вы, господин, у нас в деревне найти-то пытаетесь?
— Именно об этом я сегодня и размышлял. Действительно — что? В жару боя самураи чаще всего мечутся, словно лососи — в нерестовых водах. Мечом себе путь прорубают. То туда бросаются, то сюда — а достанет ли толку в их действиях? Не слишком. Спешащий не много врагов поразит! Великий Такэда Шингэн[35] — тот во время битвы просто сидел и при помощи своего боевого веера отдавал воинам приказы. Ни одного лишнего движения не совершал, даже если силам вражеским, казалось, удача улыбалась. А почему он мог позволить себе такое? Потому что выбирал для своей ставки место, откуда спокойно обозревал весь ход сражения! Знал Такэда, где и когда решится исход битвы! Правильно прозвали его — «Гора». Он не сражался лично, но размышлял о ходе сражения. Он понимал: место Горы — над морем мечей. И заметь, ему и в голову не приходило метаться то влево, то вправо, подобно блохе на грязной татами в придорожном кабаке! Ежели я намерен хоть сколько-нибудь соответствовать своему родовому имени Мацуяма — Сосновая гора, — стало быть, мне следует скромно последовать высокому примеру Шингэна и поразмыслить обо всем, что я знаю, и обо всем, что намереваюсь узнать. И только потом я сумею, подобно горе, восстать в высоте и увидеть средь общего хаоса то, что должно.
— Что-то вы вовсе странное говорить изволите, господин. Я, по скудости моей, почти ничего и не понимаю!
— Не понимаешь, и ладно. Куда тебе, старик, — порой я и сам себя не до конца понимаю. Ладно. Давай-ка позавтракаем, что ли, а потом мне придется размышлять дальше.
Угольщик и гость его, и верно, позавтракали — простая, но сытная еда зажиточного крестьянина, холодная просяная каша и горячая похлебка. После Дзиро помыл посуду и вежливо откланялся — время не ждет, пора ему в поле идти, там трудиться. Кадзэ кивнул и, не сходя с места, вновь перелился в медитативную позу лотоса. Закрыл глаза и постарался восстановить в памяти все важное, что видел и слышал за последние несколько дней.
Дыхание самурая замедлилось. Всем существом он устремился к разгадке тайны двух мертвецов, брошенных на перекрестке. Снова и снова прокручивал он мысленно одни и те же картины — положение тел, одежда, выражение лиц… Должно же там быть хоть что-нибудь необычное, неуместное, внушающее тревогу! Главное — подробно вспомнить детали. Он сейчас — опытный охотник, который идет по следу опасного зверя, наблюдая за каждым изломом травинки, вглядываясь в каждый отпечаток на твердой, неподатливой земле.
Кадзэ сконцентрировался, в который уж раз вспоминая дословно все разговоры, какие доводилось ему вести в эти дни. Что он спрашивал? Что ему отвечали? Когда усмехались, когда пожимали выразительно плечами? Почему наполнялись слезами женские глаза? Почему замолкали мужчины?
Так… а сам-то он разве безупречно действовал? Торопился. Нервничал. Ошибок наделал — ужас! Стоило ли, спрашивается, перестать подозревать здешнего судью в первом из убийств, основываясь лишь на виде нескольких стрел, в спешке засунутых толстяком в колчан в ночь, когда Кадзэ поднял на ноги все селение? Судья, как и любой самурай, целое собрание стрел разных типов хранить может! Хотя, конечно, тут, возможно, поработал и господин Куэмон — застрелил захожего самурая, а мальчишку Хачиро и впрямь кто-то другой убил. Но плохо как-то верится, что двое разных людей использовали совершенно одинаковые стрелы, притом отменно дорогие. Из лука, кстати сказать, частенько и женщины неплохо стреляют. И даже женщина, которую трудно назвать искусным стрелком, без труда попадет в такую большую цель, как человек, ежели подберется к жертве достаточно близко. Стало быть, Аой полностью сбрасывать со счетов не следует. Да и староста Ичиро, как прекрасно понимал Кадзэ, в крайних обстоятельствах тоже вполне способен на убийство. Кто знает, не поставили его в эти самые крайние обстоятельства, угрожая, скажем, его жизни или его семье? М-да. Слишком много подозреваемых получается. Об этом следует поразмыслить, да притом спокойно, без ненужной, вредной торопливости.
Кадзэ все думал и думал, а солнце меж тем медленно достигло зенита и поползло вниз, на запад, в сторону далекого Китая. Закатилось за бесчисленные пики гор, зажавших селение Судзака в плотное кольцо. На землю опустились прозрачно-синие сумерки — для трудившихся в полях крестьян и их жен наступало время возвращения домой. Фигурка Дзиро уже спешила по тропинке к дому, когда Кадзэ открыл глаза.
— Вот оно что! — сказал он.
― Да иди же ты, чего брыкаешься! — шипел судья Нагато, тащивший хнычущую дочку старосты все глубже в лес. Девчонка упиралась, норовила вырваться из толстых пальцев, крепко сжимавших ее худенькое запястье. Нагато сильно выкрутил ей руку и аж прижмурился от удовольствия, когда девочка вскрикнула. Он выкрутил сильнее. От острой боли девчонка согнулась пополам и в голос заплакала. По физиономии Нагато расплылась блаженная улыбка.
— Хватит реветь, потаскушка маленькая! Тебе бы радоваться, что такое счастье привалило! — прикрикнул судья.
Он развернулся и с новой силой поволок одиннадцатилетнюю жертву в чащу. Желание накатило жаркой внезапной волной — острое, словно у молоденького юноши. Казалось, хватало одного взгляда на рыдающую, спотыкающуюся девочку за спиной — и отступали все беды и тревоги. Пропади они пропадом, и надменный князь Манасэ, и стерва-жена вместе с мамашей, и скандал с господином Куэмоном, и даже мрачные мысли о том, что после гибели разбойников и их предводителя с денежками туго станет! Сейчас Нагато в полной мере ощущал себя настоящим мужчиной, покорителем и завоевателем — даже если победу предстояло одержать лишь над едва достигшей брачного возраста соплячкой[36] и ее родителями-крестьянами.
Всего лишь несколько минут назад господин судья, ругаясь на чем свет стоит, несся в неизвестном направлении — лишь бы подальше от деревни и от своей усадьбы, где он вдрызг разругался с супругой и ведьмой-тещей. Жена — ровно сердцем чувствовала, змея, что он деньги копит, наложницу приобрести собирается — в последнее время проявляла прямо-таки чудеса расточительства. Нагато давно понял — за деньги можно купить не только могущество, но и наслаждение. А теперь, когда до исполнения мечты рукой было подать, прощай, все нежно лелеемые планы! И из-за кого? Из-за мерзавки жены!
Вообще говоря, Нагато был тугодумом. Мысль о том, что, разбогатев, он резко изменит свое существование к лучшему, тоже не скоро до него дошла. Но уж как дошла — всю жизнь его себе подчинила. К несчастью, у самого Нагато денег не водилось. Вот теща его — та и верно куда как состоятельная была дама. А у него и на то ума не хватило, чтоб заранее поинтересоваться — какое же ценное имущество после смерти тестя перейдет к нему по мужской линии? А теперь — все. Обдурили его, окрутили. Чин и место судьи он, как зять и приемный сын, унаследовал, а вот земля, дом и деньги — все, что по праву должно бы принадлежать ему, — так и остались у жениной матушки.
Три года спустя после свадьбы супруга Нагато наконец зачала и успешно родила сына. Однако, подарив мужу наследника, она, и раньше-то супружеские обязанности с трудом исполнявшая, делить с мужем ложе отказалась наотрез. Стоило судье не то что в постель к ней лечь, а хоть двери приоткрыть в ее опочивальню[37] — визг и крик поднимала и швырялась подушками.
Нагато, грубый, жестокий и нетерпеливый с подчиненными и простолюдинами, растерялся, не зная, как отстоять свои естественные права законного мужа. Пока он думал, женушка успела сообщить матушке, что выносить больше прикосновений супруга не в силах. Злоязычная карга, естественно, полностью встала на сторону обожаемой дочурки и пригрозила: пусть зять только посмеет принудить супругу к плотским отношениям или, упаси боги, поднять на нее руку — медной монетки больше не получит! Тут уж для бедняги Нагато вообще мир перевернулся: он, всю жизнь протолкавшись среди крестьян и самураем будучи лишь по званию, всерьез полагал, что наорать на строптивую жену или прибить ее — священное право всякого мужчины. А тут — вон оно как, по-благородному… Супругу стукнешь — последствий не оберешься! Злился он, возмущался — но, увы, так и не сумел восстановить свое положение в доме. Да и не знал, каким путем этого следует добиваться. Только и додумался — а хорошо бы наложницу завести. Наложница — она кто? Простолюдинка бесправная! Бить ее можно, унижать вволю — словом, обходиться с ней так, как, по мнению Нагато, настоящему мужчине с женщиной и должно обращаться.
Прошлой весной взгляд его упал на дочку сельского старосты Ичиро. Вот как все вышло: весной в горах жара прямо летняя стоит, у крестьян — как мужчин, так и женщин — в обычае работать в поле обнаженными по пояс[38]. Момоко, дочке Ичиро, только-только одиннадцать исполнилось. В тот год она отправилась вместе с другими деревенскими девушками высаживать нежные ростки риса в стоячую воду рисовых полей.
Рис растили всем селением. Ни один из крестьян, даже самый зажиточный, просто не смог бы без помощи соседей и почву подготовить, и рис высадить, и за ростками присмотреть, и, наконец, снять урожай и провеять зерно. Люди говорили — привыкли в японских селениях работать вместе, потому-то, в случае чего, и отпор врагу совместно готовы дать. Правда или нет — кто знает? В другом тут дело: для крестьян земли Ямато совместная работа — единственный способ выживания.
Итак, молодые женщины в ряд двигались от одного края поля к другому. Рисовые сеянцы, со всем тщанием отобранные среди лучших зернышек прошлогоднего урожая, передавали им пучками. Каждый пучок драгоценных ростков, аккуратно сложенных один к одному, связывал сплетенный из соломы жгут.
Поначалу сажали рис, редкий в этих горных местах, радостно шутили, пересмеивались. Но к концу дня все женщины уже падали с ног от тяжелой монотонной работы, а спины у них разламывались от непрестанных наклонов. И все равно незамужние девицы нет-нет да и косились на мужчин, неуклюже топтавшихся у противоположного края поля, высматривали себе подходящих женихов. В толпе же мужчин, говоря по чести, многие и вовсе никакого отношения к посадкам риса не имели — затем только и пришли, чтоб полюбоваться: шутка ли, все молодые женщины деревни вместе собрались! Одним из таких зрителей и был господин судья Нагато.
Конечно, многим из деревенских красоток уж лет по пятнадцать было, а то и поболе — не первый год замужем. Но Нагато на таких и внимания-то не обращал. И не потому, что мужние жены, — а просто слишком уж самоуверенно и гордо они держались, — одно слово, взрослые женщины. По ряду известных причин с уверенными в себе женщинами судье сразу же становилось как-то весьма неуютно…
Дочка Ичиро в тот год до серьезной, взрослой работы — рис сажать — допущена была впервые. Потому она, еще не вполне знавшая, что и как надобно делать, держалась робко, неуверенно. Осторожно спустила кимоно, и теперь верх его болтался у талии, вокруг старенького пояса. Впрочем, подобный костюм девочку не смущал — с детства она привыкла в жаркие летние месяцы и играть, и работать с обнаженной грудью. Дело было в самом факте: ей впервые дозволили принять участие в посадке риса, стало быть, признали, что она уж больше не ребенок, а настоящая взрослая девушка, не хуже всех прочих в деревне. Это радовало, но немножко пугало.
Нагато же причин неуверенности Момоко не знал, но угловатой робостью ее любовался. Он и сам не смог бы объяснить — почему, однако, явная беспомощность девочки прямо-таки опалила его огнем вожделения. С тех пор и началось… А потому теперь, когда Нагато, мрачнее тучи, весь в растерзанных чувствах после семейного скандала, шедший куда глаза глядят, вдруг наткнулся на лесной опушке на дочку старосты, собиравшую корешки, он понял: сами боги послали ему эту встречу! В руке девочка держала плоскую продолговатую корзину — специально для корешков. Нагато сразу внимание обратил: не широкая корзинка, не круглая — стало быть, не для грибов. Маленькая неудача — Момоко не одна была, а с матерью, высокой костлявой уродиной, на которую господин судья и внимание-то обращать возможным не считал — обычная крестьянка!
До сей поры Нагато бесплодно рыскал по селению в поисках какого-нибудь простолюдина. Наорать на кого-нибудь хотелось, сорвать зло после ссоры с женой и тещей, — прямо сил никаких не было. Но когда добрел до леса и увидел девчонку на опушке — враз успокоился. Сощурился. Нет, не такая уж и маленькая, ежели присмотреться, — грудки острые под пестрым ситцевым кимоно уже выпирают. А как, паршивка, двигается, как худенькими бедрами поводит, наклоняясь, как пышные, хоть и нечесаные, пряди волос с лица отбрасывает, выпрямляясь, — прелесть!
Девочка пристального внимания толстяка не заметила.
А вот мать ее — наоборот.
Она решительно заслонила дочку собой от сального взгляда судьи. Отдала почтительный поклон. Почти прокричала:
— С добрым вас утречком, благородный господин судья!
Слишком заискивающим был ее голос. Слишком — не в меру — радостным. Похоже, женщина, как и все обитатели деревни, люто ненавидевшая судью, из последних сил пыталась скрыть свои истинные чувства.
Нагато на приветствие ответить не спешил. Отстранил жену старосты жестом и снова уставился на ее дочь. Момоко на материнский голос удивленно повернулась и теперь во все глаза смотрела на разодетого с провинциальной роскошью судью. И тут Нагато озарило. Он — самурай. Она — крестьянка. Он — судья. Она обитает в подвластной ему деревне. Да на кой ему платить деньги и выкупать этого хорошенького зверька? Статус дозволяет ему взять девчонку в наложницы хоть сейчас[39]! Судья охнул. Всплеснул руками…
— Ой, благородный господин! И как я, дура, не подумала? Вы, верно, желаете свеженьких корешков отведать? Вкусные, сладкие! — зачастила жена старосты. Ласково заговорила, униженно, — а вот в темных глазах, неотрывно следивших за взглядом Нагато, прямо искры ярости и страха сверкали.
— Отойди, женщина! — бросил сквозь зубы судья.
Крестьянка не послушалась — наоборот, буквально навалилась на девочку, отпихнула ее себе за спину. Впрочем, Момоко тотчас высунулась. Любопытство на чумазом личике смешивалось со страхом — и желание вновь ударило в чресла Нагато. Судья скрипнул зубами. Момоко затрепыхалась, явно собираясь пуститься в бегство.
— Прошу вас, благородный господин судья! Примите этот жалкий дар. Чем богаты, по скудости нашей! Вкусные корешки! И госпожа супруга ваша довольна будет! — молящим голосом лепетала жена старосты. Она упала на колени и обеими руками, точно жертвенное приношение в храме, держала перед собой корзинку. Глаза ее расширились от ужаса — говорила, что на язык придет, явственно понимая — в глазах у Нагато приговор ее дочери.
— Женщина! — прошипел Нагато. — Я, верно, уж с тысячу раз толковал твоему болвану мужу о своих намерениях насчет вашей дочери. Но он, видать, слишком глуп, чтоб понимать намеки. Теперь я ясно вижу: глупость свойственна всем членам вашей семьи. Ладно. Объяснимся напрямую. Я намерен оказать твоей дочке высокую честь — взять ее себе в наложницы. Прочь с дороги!
— Молю вас, благородный господин! — криком закричала мать. — Дочь моя слишком молода для женской доли! Коли вам женщина понадобилась, благородный господин, — что ж, я сама ложусь! Меня возьмите, прошу! Хотите — пойдемте подальше в лес, я сама с вами хоть за честь почту, ублаготворю вас, как надобно. Зачем вам Момоко? Она ж еще дитя! Что она в таких делах смыслит? Молю вас…
Нагато, не испытывая ни тени жалости, холодно слушал материнские причитания. О чем он думал в тот миг? Да об одном — поскорее бы добраться до юного тела Момоко! Сейчас он чувствовал себя настоящим мужчиной, сильным, властным, — всегда бы так. Сколько ж его унижали, сколько высмеивали… насмешливый красавчик князь, стерва-жена, странный, неведомо откуда явившийся ронин… но теперь — все! Кончено! Начинается новая жизнь! В кои веки Нагато был доволен собой. Он подошел к девочке на шаг ближе.
Мать всхлипнула. Подползла. Все еще держа на сгибе локтя корзину, обхватила его колени, зарыдала, мотая головой. Крестьянка, способная любить свое дитя и пытающаяся его защитить? Нагато удивился. Ничто подобное раньше ему и в голову не приходило. Для судьи деревенские жители казались лишь инструментами для производства вкусного риса. А что они за люди? Глупые, неграмотные, жадные, лживые твари! Нет, у таких нормальных человеческих чувств и быть-то не может…
Пока он размышлял, девчонка и впрямь попыталась удрать. Нагато вскрикнул от бешенства. Жена старосты уронила корзинку наземь. Рассыпались по траве корешки. Вне себя от отчаяния, женщина схватила его за руку, сунула себе за вырез старенького кимоно:
— Молю, благородный господин судья! Ну давайте сходим в лесок, повеселимся, да? Зачем вам девчонка неопытная? Я-то знаю, как мужчине удовольствие…
Она не договорила. Нагато со всей силы ткнул ее кулаком в грудь. Результат превзошел самые смелые его ожидания. Задохнувшись от резкой боли, жена старосты упала ничком. Рука ее, раньше прижимавшая руку толстяка к своей груди, безжизненно упала. Испуганная Момоко подбежала тотчас же.
— Ой, господин судья! Вы чего?! Пожалуйста, не бейте маму!
Нагато расплылся в ласковейшей улыбке:
— Отчего же, милая… Ступай со мной — и я до твоей матушки пальцем больше не дотронусь.
— Но, благородный господин!..
Нагато с наслаждением отвесил пришедшей в себя матери Момоко звонкую пощечину. Пнул ее ногой в живот. Девчонка споро подскочила, вцепилась в его рукав, принялась оттаскивать. Он с наслаждением перехватил тоненькое запястье. Выкрутил руку. Личико Момоко жалко сморщилось…
И вот теперь, как сказано выше, он шел все глубже в лес, таща упирающуюся и плачущую девочку за собой. Почти уже зайдя за деревья, оглянулся через плечо — мать Момоко, спотыкаясь, закрыв лицо руками, бежала в направлении деревни.
Ах, как счастлив был Нагато! Каким сильным, каким могущественным ощущал себя! А вот и премилая полянка. Улыбаясь от уха до уха, судья опрокинул девочку наземь. Вот уж повезло так повезло. А он-то дурень, — всегда ж помнил, что может преспокойно зарубить любого крестьянина, а о прочих своих самурайских правах позабыл начисто!
Девчонка ревела, брыкалась — ну и что? Он грубо рванул кимоно с тощеньких плечиков. Нахалка счастья своего не понимала упорно — визжала, на приказы немедленно замолкнуть не реагировала. Сама напросилась — Нагато хлестнул ее по щеке тыльной стороной руки, да так, что аж голова назад мотнулась. Крепче прижал жертву к земле, навалился сверху. Хорошо, что весит он изрядно — не сможет Момоко вырваться, пока он судорожно трясущимися от желания руками развязывает шнурки на своей набедренной повязке.
Наконец Нагато удалось высвободить свою мужскую плоть. Девчонка, верно, совсем перепугалась — извивалась, рыдала как безумная. Господин судья невозмутимо отвесил ей еще одну пощечину. Тут, главное, не переусердствовать: смирение и покорность в постели — добродетель женщины, но вот с бесчувственным телом развлекаться радости мало. И вообще — пусть брыкается, коли хочет. Даже приятно слушать жалобные, мяукающие всхлипы, слетающие с ее по-крестьянски растресканных губ.
Нагато попытался протиснуться в нефритовые врата будущей наложницы — и громко охнул. Не от наслаждения — от внезапной резкой боли.
Судья неловко потянулся свободной рукой себе за спину — стряхнуть злобно ужалившее его насекомое. Впрочем, тварь, кажется, и сама уж улетела. Но почему рука стала влажной? Поднеся ладонь к глазам, Нагато изумленно вскрикнул — она была окрашена алым. Не сразу, лишь через несколько мгновений понял толстяк: у него на руке — кровь. Его собственная кровь.
Он отполз прочь от девчонки. Шок и изумление отступили, сменяясь болью. Нагато поднял глаза: над ним, сжимая в руке кинжал, стоял староста Ичиро, отец Момоко. Рот судьи приоткрылся от изумления. Крестьянин, простолюдин, с оружием в руках нападающий на самурая?! Невозможно, немыслимо! Да ведь наказание за столь чудовищное преступление — смертная казнь самому крестьянину, всем членам его семьи и еще четырех по меньшей мере соседских семей[40]! За содеянное отвечает не только сам преступник, но и его соседи, — таков закон. У крестьян не только рисовые поля, но и жизнь со смертью общие. Если хоть один из обитателей селения посягнет на священную власть представителей старой знати или благородного самурайского сословия — жестокая кара постигнет все селение.
Похоже, и сам Ичиро понимал, что творит нечто несусветное, — рука, державшая оружие, дрожала. Первый удар в жирную спину судьи направляли гнев оскорбленного достоинства и желание любой ценой защитить свое дитя. Но теперь запал прошел. Всплыла мысль — каковы же будут последствия этого необдуманного шага? И настало страшное осознание: только что он погубил не только дочь, которую пытался спасти, но и самого себя, свою жену и остальных детей. Женщин — тех хоть просто повесят. А вот смерть мужчин из семьи, поднявшей оружие на судью, будет медленной и мучительной.
Нагато зарычал от бешенства. Потянулся к двум своим мечам, которые так и не удосужился вынуть из-за пояса полураспахнутого в горячке страсти кимоно. Ну, сейчас староста ему заплатит!
Ичиро увидел: судья вот-вот выхватит из ножен один из мечей. Инстинкт самосохранения оказался сильнее и страха, и разума. Он ринулся вперед и с криком вонзил острое как бритва лезвие кинжала под ребра толстяку — прямехонько в мягкую плоть его брюха. Нагато обеими руками вцепился в рукоять, торчащую из его живота. Застонал от боли и гнева. А после все же вырвал меч из ножен и яростно набросился на невысокого, но юркого, подвижного крестьянина. Он понимал: надо торопиться. Сил все меньше, кровь из ран хлещет ручьем, жить ему осталось считанные минуты. Но убить Ичиро не удалось. Все еще сжимая рукоять меча, судья упал и умер.
Во время борьбы Нагато наступил прямо на ногу Момоко, по-прежнему лежавшей на земле. Падая замертво, он придавил девочку уже всем своим весом. Сначала резкая боль, потом страх за отца, а теперь еще тяжесть навалившегося мертвеца — для нее это оказалось уже слишком. В истерике, с громкими криками и плачем, совершенно не понимая, что произошло, Момоко отчаянно пыталась отпихнуть от себя тело судьи. Ичиро понял: его дочь на грани умопомешательства. Как во сне, он вынул меч из руки судьи, отбросил прочь и осторожно откатил огромный труп Нагато прочь от девочки. Помог ей подняться. Поплотнее запахнул на худенькой груди полуразодранное кимоно. И молча прижал рыдающую, бьющуюся, задыхающуюся от ужаса дочку к сердцу.
Сказать бы ей сейчас что-нибудь ласковое, успокоить — да куда там! В его-то собственной душе покоем и не пахнет. А в сознании одна мысль бьется: загубил он и себя, и семью свою! Словно не судью, гадину подлую, убил сгоряча, а их всех. Спасаться надо… а как? А никак. Нет спасения крестьянину, поднявшему руку на благородного господина. И никто из односельчан ему не поможет… с чего вдруг? Им ведь из-за него теперь помирать! Убил один — отвечают все. Таков самурайский закон, от коего стоном стонут крестьяне. Бежать? Нет, и бежать не получится — всякого, кто даст приют беглому преступнику, опять-таки смерть ждет, и всю семью его — тоже. Броситься в ноги князю? Молить о пощаде? Сказать, что честь дочери защищал? Бессмысленно. Не имеет простолюдин права защитить честь ребенка своего от самурая-насильника, а уж от самого судьи — тем более.
Момоко все еще плакала. Глаза ее отца тоже медленно наполнялись слезами. Только девочка облегчала в рыданиях душу, постепенно отходя от пережитого ужаса, а Ичиро-староста плакал от отчаяния и безнадежности. Пелена слез туманила взгляд, не сразу заметил он, что кто-то вышел на поляну. Утер глаза ладонью — перед ним стоял недавний гость угольщика, странный ронин.
Что здесь приключилось, Кадзэ с первого же взгляда понял. Полуголая девчушка в жалких остатках кимоно, прижимающаяся к отцу, распростертое на земле тело судьи, кровь, заливающая его безвкусные одежды, рукоять кинжала, все еще торчащего из раны у него на животе, — картина вполне ясная!
Ронин склонился над телом Нагато. Аккуратно вытащил кинжал из раны. Вытер с него кровь о рукав кимоно судьи. На мгновение Ичиро решил: самурай просто собирается свершить правосудие собственноручно. Вот сейчас прямо здесь, не сходя с места, заколет и преступника, и дочь его! И кстати сказать, это, верно, лучший еще выход из положения. Смерть от удара ножом — легкая, скорая, почти безболезненная. И дочка в петле висеть не будет, и самого Ичиро пытать не станут, а уж тем более — не придется ему смотреть, как гибнут от рук палачей жена его, дети и соседи. Ведь гласит закон: сначала преступник должен увидеть смерть своих близких, и только потом наступит время его собственной казни.
Кадзэ, однако, убивать старосту и не подумал. Вместо этого протянул ему кинжал — как другу, рукоятью вперед. Ичиро растерянно снял одну руку с плеча Момоко и робко взял протянутое оружие. К чему все это благородному господину воину? Дивись не дивись, все равно не понять!
— До чего же в ваших богами проклятых местах разбойники распоясались — прямо с ума можно сойти! Никакой управы на них нет. Я совершенно уверен — один из парней господина Куэмона вернулся, да и свел счеты с господином судьей. Решил, верно, что бедняга как-то связан с гибелью, постигшей Куэмона и большую часть людей его…
Ронин говорил спокойно, громко. Ичиро слышал его уверенный голос, но, хоть убей, не мог понять смысла сказанного. В голове крутилась мысль: всегда ясно было, что воин этот — человек необычный. Но такой бред?! Ума он лишился, что ли?
— Ч-че-го? — выдавил из себя староста.
— Повторяю: бандиты совершили ужасное преступление. Какая дерзость! Совсем обнаглели — на самого господина судью руку подняли, мерзавцы!
Ичиро по-прежнему ровно ничего не понимал — только хлопал глазами и тупо смотрел на ронина.
— Встречал дураков, но таких! Слушай меня. Сейчас ты пойдешь к стражникам и доложишь: господин судья изволил отправиться в лес на прогулку. Спустя какое-то время ты увидел: из лесу выскочили несколько подозрительных незнакомцев, по описанию похожих на молодцов из шайки господина Куэмона. Они убежали. Ты испугался. Решил проверить, не стряслось ли чего. И натолкнулся на тело. Дочку несколько дней из дому не выпускай, пусть отойдет малость. Соседям скажешь — жена пошла за корешками, оступилась, упала и ударилась лицом. Меня здесь вообще не было. Ясно тебе, олух?
— Но… чего ради, благородный господин?! — договорить Ичиро не смог.
Кадзэ пожал плечами. Окинул холодным взглядом потрясенного крестьянина, все еще сжимавшего одной рукой плечико дочери, а другой — кинжал, только что оборвавший человеческую жизнь. Нехорошо было у ронина на душе. Как ни крути, а сейчас он предает сословие, к коему сам принадлежит! Ему бы встать на сторону судьи — какой ни мерзавец был, а все тоже самурай, собрат по оружию. В отношении простолюдинов Кадзэ никаких иллюзий не строил. Слишком часто прокатывались по землям Ямато бунты да восстания крестьянские, и о звериной жестокости повстанцев поистине легенды ходили. А кто усмирял всякий раз этих зверей в человеческом обличье, с оружием в руках противостоявших законной власти? Кто бунты подавлял? Благороднорожденные самураи!
И все же, все же… Вот уже больше двух лет странствует он по Японии, и за эти годы успел познакомиться с простым народом много лучше, чем доводится обычному самураю. Да, обычно крестьяне мелочны. Недалеки. Глупы. За медный грош удавиться готовы. Но порой, наоборот, щедры и гостеприимны, способны на остроумную шутку и мудрый совет. Хотя, наверное, даже не в этом дело. Просто с тех пор, как ищет он похищенную дочь своего убитого господина, столько изнасилованных, истерзанных, убитых девушек пришлось повидать, что сил уже не осталось смотреть молча. Омерзительно!
Японцы милосердны. Они, почитай, никогда — в отличие от соседей своих, китайцев и корейцев — не уносят в лес умирать новорожденных девочек… разве что во времена страшного голода. Но жизнь женщины-простолюдинки, особенно крестьянки, столь сурова и безотрадна — поневоле задумаешься, можно ли такое жалкое существование жизнью назвать? Страшно. И скверные, очень скверные мысли не дают покоя. Где сейчас дочь госпожи? Что довелось ей пережить за эти два года горького сиротства? Узнает ли он ее в измученной, забитой крестьянке, если найдет когда-нибудь?
— Зачем вы, благородный господин?.. — снова забормотал Ичиро.
Кадзэ перевел взгляд на тело судьи. Давно уже нет и тени сомнения — к убийству неизвестного самурая на перекрестке он отношения не имел. Да, когда Кадзэ попал в бандитскую засаду, Нагато стрелял в него — но стрелы его вовсе не походили на те, что торчали в спинах самурая с перекрестка и несчастного Хачиро. Хотя когда Кадзэ поднял среди ночи по тревоге всю деревню, судья схватил спросонок первые попавшиеся стрелы. Может, и тут так же? Нет. Сердцем чуял самурай — зная, что на убийство человека идет, Нагато бы уж расстарался, лучшие стрелы выбрал бы.
В любом случае, — не сказать, чтоб судья умер безвинно. Стоило лишить его жизни, если и не за попытку зверски изнасиловать крестьянскую девчонку, так хоть за то, что у бандитов на содержании состоял. И вообще, появись Кадзэ на поляне несколькими минутами раньше Ичиро, сам бы негодяя зарубил, не стерпело бы сердце. Он ведь тогда увидел — прибежала в селение избитая до полусмерти жена старосты, бросилась к мужу. Прошептала, рыдая, несколько слов, — и Ичиро вихрем рванулся в лес. Кадзэ просто обязан был последовать за ним — посмотреть, что происходит! Староста, бедняга, все спрашивает — чего ради благородный самурай ему помогает, зачем с легкостью предает свое сословие и все законы божеские и человеческие? А Кадзэ, по чести говоря, и ответить ему нечего!
— Зачем? — переспросил Кадзэ презрительно. — Да просто так, для собственного удовольствия.
Развернулся и пошел прочь, даже не оглянувшись в сторону потрясенного крестьянина и его плачущей навзрыд дочки.
Когда Кадзэ был еще мальчишкой — до безумия любил лазать на деревья и запускать прямо с вершин воздушных змеев. То есть сначала-то он змеев запускал в поле, как все нормальные дети. Но потом понял: нет большего удовольствия, чем запускать змея, угнездившись в трепещущей древесной кроне. Каждый листочек вокруг подрагивает, шевелится, — а если ветер достаточно сильный, то и ветки древесные, и даже ствол дрожат! В такие минуты Кадзэ словно бы сам становился частью своего змея, парящего на ветру, носящегося туда и сюда по небу, высоко над землей. Воображал блаженно: древесная крона — тоже огромный змей, привязанный к маленькому, бумажному, тонкой веревочкой, которую Кадзэ сжимает в руке. И оба змея — огромный зеленый и маленький пестрый — в лад друг дружке танцуют на свежем ветру!
Ветру, могучему и таинственному, он дивился восторженно и неустанно. Какова штука! Саму ее ты не видишь — зато преотлично замечаешь, что творит она с окружающим миром. Сгибает стебли травы. Заставляет листья трепетать, а озерную гладь — идти крупной рябью. А когда ветер превращается в ураган — совсем уж интересно: взрослые мужчины склоняются, прячут лица, с трудом пересекают замковый двор, пошатываясь, бредут по дороге. Если же налетит настоящая, ужасная буря, — тогда даже деревья, с корнем вырванные, увидеть можно. А что происходит с маленькими домиками, сплошь состоящими из легких деревянных рам, бумаги, нескольких колышков да хитроумных сочленений! Стоят потом полуразрушенные, крыши сорваны, седзи клочьями висят, вид такой, словно их кот гигантский долго когтями драл.
А веревочка воздушного змея — лучший способ вступить с незримым ветром в игру на равных, поставить его порывы себе на службу, заставить его поднимать змея все выше и выше — в самые небеса! Овладеть мощью ветра, конечно, нельзя, зато можно научиться действовать с ней заодно — внешне подчиняясь направлению ветра, использовать его силу, чтобы поддерживать в воздухе змея. Играй себе, пока не надоест или пока веревочка не оборвется.
Теперь Кадзэ думает: честь в чем-то похожа на ветер. Видеть ее не видишь, но зато очень даже чувствуешь, как давит ее сила на совесть твою, как волочет она тебя, ровно на канате, в направлении, которое, сообразно голосу рассудка, ты сроду бы не принял. Честь станет мучить тебя и душить, пока ты покорно не склонишься пред ее волей и, подобно бумажному змею, не помчишься туда, куда она тебя влечет.
Конечно, выйдя из мальчишеских лет, Кадзэ перестал забавляться со змеями. Но зато о чести самурайской размышлял все больше и больше. Закон кармы: всякий человек должен однажды состариться. И как ни странно, Кадзэ с восторженным нетерпением ждал — скорее бы наступило время, когда он вновь окажется у предела Врат Жизни, на сей раз — у предела последнего. Старикам все дозволено… в старости Кадзэ, коли захочет, сможет снова вволю со змеями забавляться.
Теперь его жизнью вновь играет ветер. Веселый ветер, не злобный. Но придется все ж таки придерживать полы кимоно обеими руками, чтоб не задирались до пояса, не хлопали по щекам. Сидит Кадзэ в полной тьме неподалеку от замка князя Манасэ. Ждет, когда можно будет пробраться внутрь и нанести очередной визит вежливости старинному знакомому, престарелому слепому ученому Нагахаре. С тех пор как принялся он старика посещать еженощно, Кадзэ замок Манасэ уж как свои пять пальцев изучил. Наизусть знает, где там и что, а особенно — как пробраться туда, даже не потревожив стражников. Впрочем, последнее — проще всего. Бедняги постоянно дрыхнут на посту!
Замок — мягко говоря, ничего особенного. В точности похож на все прочие — дощатый пол и каменный фундамент из гигантских валунов. По этому поводу между полом и фундаментом — подвал изрядных размеров, в самый раз там прятаться. А ежели добавить еще, что доски пола друг к другу лишь пригнаны, но не прибиты, — сразу становится ясно: есть где пересидеть и откуда незаметно попасть в дом, было бы таковое желание. Желания же у Кадзэ не отнять. А еще ему известно: учитель Нагахара допоздна засиживается, все повторяет наизусть тексты, которые боится позабыть. Самое время приходить к нему глухими ночами, когда все прочие обитатели замка уже третий сон видят.
Конечно, учитель Нагахара уже умирает, с этим не поспоришь. Но похоже, появления Кадзэ вновь и вновь вдыхают в него искру жизни — вспоминает то, чему учил десятилетия назад… Зачем это Кадзэ? Очень просто: он и впрямь учится. Узнает все больше о том, какой была Япония века и века назад. Вот ведь странно — и ели-то здесь, оказывается, когда-то не рыбу и моллюсков, а сплошь мясо да птицу; и буддизм вовсе не считался главной религией; и люди принимали ванну много реже, чем нынче; и благородные дамы не сидели, избавленные от грубости мужских взоров, на женской половине дома; словом, и верили, и жили, и чувствовали люди совершенно иначе!
Стало быть, что ни ночь, дожидался Кадзэ нужного времени, а после быстренько пробирался через подвал к коридору, ведущему в покои учителя Нагахары. Убедившись, что все тихо и спокойно, отодвигал пару досок пола и поднимался в сам коридор. Потом, конечно, заново сдвигал доски — кому ж надо, чтоб видно было — в замок кто-то проник! И лишь убедившись, что не оставил следов, самурай раздвигал седзи и тихонько спрашивал, вот как теперь:
— Почтенный учитель, вы не спите?
— Не сплю.
До чего же слабый, надтреснутый голос у Нагахары! Войдя, Кадзэ сразу увидел: старый ученый съежился на футоне. В комнате — тьма непроглядная… впрочем, на кой вообще свет слепому человеку? Однако глаза Кадзэ очень скоро привыкли к почти полной тьме, разбавленной лишь жалкой полоской света, доносившегося из щели неплотно задвинутых седзи. Лицо у старика, увидел он, нынче было совсем измученное.
— Кажется, я сегодня не вовремя, учитель? — шепнул Кадзэ.
— Чушь! — ответил старик сварливо. — Вы, мой мальчик, просто предлога ищете, дабы уклониться от предстоящих занятий и сбежать развлекаться с приятелями! Входите и садитесь. Да поживее!
— Учитель, — мягко сказал Кадзэ, — вы, видно, позабыли? Я — самурай Мацуяма Кадзэ, ваш взрослый друг, а вовсе не один из ваших юных учеников.
— Мацуяма? Мацуяма? Странная фамилия… Так вы — не мой ученик?
— В известном смысле я, несомненно, ваш ученик. Помните? В последние несколько вечеров вы изволили рассказывать мне об эпохе принца Гэндзи.
— Что? Вы «Повесть о Гэндзи» в виду имеете? Желаете, чтоб я пересказал ее вам наизусть?
— Нет, учитель. Я просто надеюсь, что вы соблаговолите поведать мне еще что-нибудь о том времени.
— О времени Гэндзи? И что же именно?
— Вчера, если помните, вы, учитель, изволили рассказывать мне о том, как принц Гэндзи отправился на свидание с возлюбленной. Итак?
— Принц Гэндзи? На свидание? Ах да! Как вы, вероятно, помните, то был четырнадцатый день месяца, а значит, принц не мог просто так посетить ту, что на сей раз покорила его пылкое сердце. Посему он направился сначала в дом своего доброго друга, То-но-тюдзе, и прогостил какое-то время у него. Лишь после этого направил принц свои стопы к дому прекрасной дамы.
— Да, но откуда ему было знать — когда, зачем и куда ехать?
— Как — откуда?! Разумеется, из книги! Он просто посмотрел в книге… Теперь у нас совсем другие календари — в них отмечены дни празднеств, дни постов, названия месяцев… В те же времена в календарях отмечались дни, благоприятные и неблагоприятные для определенных направлений. Да и таблицы особые существовали…
— Слушайте, учитель, а как насчет призраков? Насчет неупокоенных душ на дорогах? Помните, вы рассказывали недавно? Об этом-то люди откуда знали? Тоже из книг?
— Из книг можно узнать обо всем, что есть на свете, — отвечал старик с неожиданной живостью. — В известной степени книги и сами напоминают призраков — ведь люди, написавшие их, говорят с нами через много веков после своей смерти. Но к чему молоденькому юноше вроде вас забивать себе голову такими грустными вещами, как призраки? И вообще — не пытайтесь перевести разговор. Лучше прочитайте-ка наизусть стихи, выучить которые я вчера задал вам на дом!
— Простите, учитель! Вы снова забыли. Я — самурай Мацуяма. Никаких стихов на дом вы мне задавать не изволили.
— Так вы не мой ученик? Но тогда… — растерянно протянул слепец, а потом тихо мучительно застонал.
— Учитель?! ― тревожно вскинулся Кадзэ. Протянул руку и в темноте осторожно нашарил пальцы старика — слабые, тонкие, как прутики, и хрупкие, словно сухие осенние листья. — Вам нехорошо, учитель?!
— Нет. Просто… — Голос слепого ученого с каждой секундой становился слабее. Дыхание его сделалось трудным, прерывистым.
— Учитель, мое присутствие вас утомляет. Я пойду.
— Нет-нет, не уходите. Я так странно себя чувствую… точь-в-точь как тогда…
— Как когда, учитель?
Старик вздохнул. Лица его в темноте было не разобрать, но в голосе явственно звучало удовольствие, а не боль.
— Ах, Фудзи-сан[41] на рассвете… Какая красота! Никогда я не видел столь прекрасного зрелища!
Кадзэ решил — старика явно опять заносит. Впрочем, приятно прислушиваться к его голосу, вдруг прозвеневшему неожиданной силой.
— Взгляните, мой мальчик! Видите ли вы, как восходящее солнце постепенно окрашивает снег алым? Видите? Вот уже запылала багряным пламенем вся вершина, словно одетая в пунцовый шелк!..
Дрожащим пальцем слепой ученый указывал куда-то в темноту. Кадзэ понимал: его посетило видение. Мысленное зрение, даруемое памятью, — единственная услада в мире вечного мрака. Можно утратить обычное зрение, но глаза души пелена слепоты затянуть не в силах.
— Какая красота! Видели ли вы когда-нибудь что-то подобное?
— Никогда, учитель, — с чувством отвечал Кадзэ.
— Не прекрасно ли, что нам хоть изредка доводится лицезреть такую красоту?
— Прекрасно, учитель!
Старенький ученый вновь прерывисто вздохнул. Иссохшая, морщинистая рука бессильно упала на футон.
— Учитель!!! — Как ни старался Кадзэ держать себя в руках, в голосе его явственно звучали боль и сострадание.
— Да. Хоть раз в жизни пережить встречу со столь несравненной красотой — великая радость, — прошептал старик еле слышно. — Теперь я могу умереть. Я счастлив!
Из горла его вырвался долгий ужасный хрип. Несколько минут Кадзэ молча сидел в темноте, напряженно вслушиваясь — жив еще слепец или уже нет? Не расслышав ничего, он позволил себе дерзость поднести ладонь к губам престарелого ученого. Ладонь, однако, не уловила даже слабейших признаков человеческого дыхания. Голова самурая скорбно поникла. Минута шла за минутой, а он все сидел над телом Нагахары в горестном молчании. Кадзэ и сам не ответил бы, сколько времени прошло, пока он нашел в себе силы молитвенно сложить ладони и начать читать шепотом заупокойную сутру.
Кадзэ скрывался в лесной чаще — собственно, только этим он в последние несколько дней и занимался. Лето кончилось, ушло вместе с ним и тепло, по ночам уже зуб на зуб не попадал. Питался Кадзэ тем, что в лесу добывал, — жарил вкуснейших кроликов, пойманных в самодельные силки, закусывал съедобными корешками и молодыми побегами папоротника, — короче, даже неплохо выходило. Порой по ночам крадучись проскальзывал на несколько минут в дом Дзиро, разживался у старика то горсточкой соли, то мисочкой мисо — разнообразить свою еду. Рисовые печенья, полученные от паренька на постоялом дворе, он пока не трогал, хранил на совсем уж черный день.
Японцы — вообще народ терпеливый, но Кадзэ, как по свойству характера, так и по воспитанию, и самого терпеливого из них нашел бы, чему в этом смысле поучить. Стало быть, дни проходили за днями, увидеть то, на что рассчитывал, он пока не сумел, однако особого разочарования не испытывал. Долгие ночные разговоры со слепым ученым убедили его: на сей раз он, так сказать, поставил гору в нужном месте поля битвы. Вот он и собирался оставаться такой горой и дальше и даже на шаг не двигаться с избранного места, пока не увидит наконец то, что должен увидеть.
Самурай оказался прав: на девятый день ожидания терпение его было вознаграждено.
Тот, кого он ждал столь долго, на сей раз позабыл о своей обычной привычке к эксцентричной роскоши. Он был одет изысканно, но просто, на воинский лад. Легко, как птица, он соскочил с коня, распаковал притороченный к седлу тюк. Принялся развешивать на нижних ветках деревьев мишени для стрельбы из лука марумоно — причем развешивал их, как сразу заметил Кадзэ, на очень большом расстоянии друг от друга. Собственно, марумоно представляли собой обычные круглые плетенки из соломы, выкрашенные в белый цвет. В центре каждой — большое черное «яблочко». По верхнему краю — две пеньковых веревочки, подвешивать мишень.
Закончив с расположением мишеней, стрелок спустил с левого плеча оба кимоно — и верхнее, черной тафты, и нижнее, белоснежное, из шелка-сырца. Поднял с земли колчан и извлек из него три стрелы — коричневые, с серыми гусиными перьями, необыкновенно тонкой работы.
Вновь направился к мишеням. Сильно раскачал их — так, чтоб двигались взад и вперед по полукруглой траектории. Потом вернулся к коню и взлетел в седло. Выхватил лук. Одну стрелу наложил на тетиву, древки двух прочих зажал в зубах. Сначала пустил лошадь по траве шагом, потом вдруг послал в галоп. Оказавшись примерно в десяти шагах от первой мишени, спустил стрелу с тетивы — та вонзилась в качающуюся мишень, но не в центр, а у самого края. Со скоростью, восхитившей даже Кадзэ, стрелок вырвал из зубов вторую стрелу. Наложил на тетиву. Послал во вторую мишень. На этот раз он промахнулся, однако совсем чуть-чуть. Не успел он даже проскакать мимо второй мишени, а на тетиве уже лежала третья стрела. Воин в черном направил коня к третьей мишени. Точеное лицо буквально окаменело от напряжения. Однако лук он натянул со спокойной невозмутимостью и стрелу пустил плавно.
На сей раз направление ветра он уловил совершенно точно — стрела вонзилась прямо в центр черного «яблочка», да с такой силой, что тяжелая соломенная марумоно прямо-таки содрогнулась. Все, решил Кадзэ. Довольно. Настало время горе сдвинуться с места.
Светлейший князь Манасэ опять пустил коня шагом — в направлении оставленного на краю поляны тюка. Подъехал. Спрыгнул с седла. Вынул из свертка фарфоровую фляжку — видимо, с водой. Он уже подносил флягу к губам, когда легкомыслие толкнуло Кадзэ на опасную ошибку.
— Ваш последний выстрел — просто изумительный образец высокого искусства кюдзюцу, — сказал самурай вполголоса.
Манасэ отшвырнул флягу, наклонился, поднял с земли небрежно брошенный лук, выхватил из колчана новую стрелу — и все, казалось, в одно-единственное движение, стремительное, словно бросок дикой кошки. То, что помешанный на старине князь должен, конечно, увлекаться и непременным для кавалеров эпохи Хэйан искусством стрельбы из лука кюдзюцу, — Кадзэ в голову приходило. А вот скорость реакции манерного красавчика — опытный воин, да и только! — явилась для него скверной неожиданностью. Удерживая стрелу в готовности, Манасэ водил натянутым луком из стороны в сторону, высматривая противника. Кадзэ понял: игры кончились. Он вышел из засады.
— А-а, господин ронин! — протянул Манасэ со своим обычным двусмысленно-кокетливым смешком. Кадзэ был почти уверен: сейчас князь расслабится, опустит оружие. Однако лук так и остался в полной боевой готовности. Ах, глупость, глупость, — слишком рано Кадзэ заговорил! Теперь он на прицеле у Манасэ. Князь, самое меньшее, одну, а то и две стрелы с тетивы спустить успеет, пока Кадзэ пройдет немалое расстояние, их с повелителем провинции разделяющее!
Манасэ поднял лук. Сильнее оттянул тетиву.
— Не советую, — сказал он мягко. Покрытое белой пудрой тонкое лицо казалось лишенным выражения, нечитаемым — точь-в-точь маска актера театра но.
— Что-нибудь не так? — невинно поинтересовался Кадзэ, останавливаясь на полушаге.
— Вы вернулись сюда с определенной целью, — произнес Манасэ, — и я очень хотел бы знать — какова эта цель?
За долю секунды в сознании Кадзэ пронесся добрый десяток возможных ответов, но в конце концов он решил — к чему увиливать? Проще и приятнее всего говорить правду.
— Сказать по чести, я никуда и не уезжал. Почитай, все время здесь и обретался — в провинции вашей.
По бесстрастному, точно маска, лицу князя пробежала тень легчайшего удивления.
— Вы желаете сказать, что оставались здесь все время после своего столь загадочного исчезновения?
— К стыду своему, да, — усмехнулся Кадзэ. — По сути дела, я почти целыми днями сидел в кустах на краю вот этой полянки. Не однажды видел, как вы приходите сюда, дабы снова и снова репетировать танцы из пьес но. Вы поистине изумительный танцор, светлейший, — пожалуй, лучший из всех, кого я видел в жизни.
— Итак, все это время вы только и делали, что сидели в лесу и следили за мной. Но зачем? — вскинул брови Манасэ.
— Положим, в лесу-то я сидел далеко не все время. — Кадзэ откровенно развлекался. — По ночам я позволял себе дерзость тайком проникать в вашу усадьбу.
Вот теперь Манасэ не актерствовал — изумление его было совершенно искренним.
— Да вы просто одержимы! В усадьбу? Зачем? Или вы и там за мной следить изволили? — воскликнул он.
— Нет, в усадьбе я за вами не следил. Туда я ходил, чтоб беседовать с покойным учителем Нагахарой.
— С этим выжившим из ума стариком? Поразительно. Вы столько времени убили на разговоры с ним? Да ведь он под конец уж и сам не сознавал, на каком он свете! Когда он наконец умер, я, простите, почти вздохнул с облегчением…
— Да, — согласился Кадзэ, — затмения у него случались, но и просветления — тоже. И кстати, даже когда несчастный не осознавал, где он и с кем беседует, о Японии эпохи Хэйан он все равно рассказывал умно и здраво. Не смейтесь. Старик был великим ученым, а к великим ученым следует относиться с подобающим почтением. Да, ему частенько казалось, что он пребывает в давно ушедшем прошлом, но все равно — сколь много интересного он успел мне поведать!
— Что же, к примеру? — иронически скривил полные губы Манасэ.
Кадзэ, которому до смерти надоело стоять, опираясь лишь на одну ногу, принял более удобную позу, тем самым незаметно приблизившись к князю еще на полшага.
— К примеру, я немало узнал об обычаях наших предков, живших шестьсот лет назад. О тех нравах и манерах, которым ныне стараетесь следовать вы, — вчуже восхищаюсь, хотя бы потому, что понимаю, сколь это трудно и неудобно — в наши-то дни!
— Да я и сам не однажды говорил вам, что пытаюсь возродить изысканный образ жизни наших предков, — пожал плечами Манасэ. — Простите, дорогой мой, но это не объясняет причины, почему вы тайно остались здесь и принялись за мной следить.
Кадзэ преотлично понимал: целиком покрыть расстояние до Манасэ он не успеет, красавчик спустит стрелу много раньше. Но понимал он и другое — долго князь в таком положении правую руку не продержит — устанет. Скоро ему придется либо выстрелить, либо, наоборот, тетиву ослабить. Как же его уболтать, как заставить именно ослабить тетиву? Ведь тогда Кадзэ получит время, достаточное для того, чтобы сделать еще с десяток шагов, а возможно, даже и чуть больше — в идеале, конечно, хорошо бы подобраться к Манасэ на расстояние меча. Правда, риск велик, скорее всего князь ему этого сделать не даст, раньше убьет. Хотя… ну подумаешь, убьет! Кадзэ Бусидо с мальчишеских лет изучает, главное усвоил: смерть — всего лишь обычная часть жизни человеческой. Он умрет, потом возродится в следующей инкарнации, будет жить снова. Нет, что-что, а мысль о смерти не пугала его совершенно. Противно только будет уйти в иной мир, потерпев поражение. Вот если бы удалось не просто умереть, а и Манасэ с собой прихватить, — тогда дело другое. И все равно скверно — так и не сумел он отыскать дочь госпожи…
— Так все же что вам наболтал сумасшедший старик? — решил продолжить беседу Манасэ.
— Послушайте, князь! Я снова повторяю вам: Нагахара был великим ученым и прекрасным учителем. Благоволите говорить о нем в более уважительном тоне! — рявкнул Кадзэ.
И снова поляну огласил звенящий, лукавый смех Манасэ.
— Похоже, вы где-то набрались воистину странных мыслей, — заметил он. — Ну хорошо. Что ж, этот великий ученый сказал вам что-то, послужившее причиной вашей нелепой слежки за мной?
— Нет. Он не говорил. Вы не поверите — вы сами это сказали!
Манасэ снова замер от изумления:
— Вот как? И что же я сказал?
Кадзэ мило улыбнулся и вновь сменил позу на более удобную, одновременно сделав еще полшага. Он видел: рука Манасэ, держащая лук, устает все сильнее, напряжение тетивы заметно ослабевает.
— А сказали вы мне, что каждые двадцать лет, во время церемонии разрушения храма Исэ, люди ломают бревна дерева хиноки, из коего он выстроен, на мелкие кусочки и раздают эти кусочки паломникам, во множестве собирающимся на священное действо.
Манасэ еще больше ослабил тетиву. Вопросительно склонил голову к плечу. Устремив на красавчика князя невозмутимый взор, Кадзэ мысленно снова и снова прокручивал сцену стрельбы по мишеням, свидетелем которой стал несколько минут назад. Судя по этой тренировке, для Манасэ лук — что продолжение собственной руки. Отменный стрелок! Поразить движущуюся мишень, сидя в седле, да еще и на полном скаку, — задача необычайно сложная. Тут необходимы и постоянная практика, и способность к полной сосредоточенности. Но было в сцене стрельбы и еще что-то, какая-то мелкая, но важная деталь, которая крутилась в дальнем уголке памяти Кадзэ и не давала ему покоя. Сэнсей, обожаемый старый учитель, тот бы тотчас вспомнил и сказал глупому ученику, в чем дело. У Кадзэ прямо скулы сводило от бешенства: мелочь огромной важности с достойным лучшего применения упорством отказывалась вспоминаться!
— Ну-ну, продолжайте, — напомнил о себе Манасэ. — Интересно же узнать, почему невинная фраза о церемонии в храме Исэ вызвала у вас желание за мной следить!
— Очень просто, — равнодушно повел плечом Кадзэ. — У первого убитого, самурая, кошель весьма странно застегивался — не на костяную нэцкэ, как обычно водится, а на кусочек дерева. А одежда у него отличного качества была, нэцкэ для кошеля купить, уж верно, денег достало бы. Значит — что? Очень он своей деревяшкой гордился, много она для бедняги значила. Вот и пришло мне в голову: не частичка ли это священного храма Исэ? Память о доме покинутом и одновременно — амулет, приносящий удачу? Хотя удачи-то как раз он покойному и не принес…
— Ну допустим. Предположим, убитый и впрямь был родом из провинции Исэ. Какое отношение это ко мне имеет?
Кадзэ почесал в затылке и одарил Манасэ широчайшей ослепительной улыбкой. Он увидел: князь отвечает на каждое его движение движением своего лука, и внезапно вспомнил, что именно привлекло его внимание во время недавней тренировки Манасэ!
— С этим и впрямь пришлось труднее, — сознался он. — Но стоило мне понять, что погибший был как-то связан с вами и вашей родной провинцией Исэ, как понял я и другое: на происходящее просто надо посмотреть под немного другим углом. К примеру — стрелы ваши необыкновенно тонкой и изящной работы. Такую роскошь мало кто может позволить себе даже на войне, не говоря уж про обычную охоту. Так ведь вы ничего другого и не признаете, предпочитаете все лучшее! Слишком хороши были эти стрелы для горных бандитов. Полагаю, господин Куэмон их заполучил, когда обоз с вашими покупками ограбил, не правда ли?
— Негодяй действительно ограбил обоз с моими покупками, — спокойно согласился Манасэ. — С этим столь же трудно поспорить, как и с тем, что одной из предназначенных для меня стрел он убил того неизвестного самурая.
— Но мальчишку из своей шайки он уж точно не мог убить — трудновато с того света стрелять! — фыркнул Кадзэ. — Видите ли, тело бедного паренька нашел на перекрестке тоже я. И из спины у него торчала такая же стрела, как и та, которая оборвала жизнь самурая.
— Юный разбойник к делу отношения не имеет! — отрезал Манасэ. — Он не принадлежал к благородному самурайскому сословию. Не понимаю, какая вам вообще разница — жив он или нет?
— Тут вы скорее всего правы, — пожал плечами Кадзэ. — Просто, изволите видеть, я дважды дарил этому мальчику жизнь. Неприятно как-то осознавать, что вы, светлейший, мой дар у него отняли!
Губы Манасэ дрогнули. Он захлопал длинными ресницами, явно не в силах понять, с чего бы Кадзэ может волновать смерть какого-то безродного крестьянина. Кадзэ вновь изменил позу, незаметно наблюдая за тем, как движения лука Манасэ следуют за его собственными. Вот же оно, вот! Манасэ всю жизнь стреляет из лука, сидя верхом на лошади, да к тому же использует для тренировок движущиеся мишени! Он привык целить не в саму мишень, а в то место, где мишени этой только предстоит оказаться. Он вынужден учитывать не только движение коня, но и качание мишени, пускать стрелу в то место, где мишень, по идее, должна будет находиться, когда стрела до нее долетит. Хорошо. Кадзэ подумает, как новообретенное знание использовать…
— Подойдем теперь к самому трудному, — продолжат Кадзэ самым светским тоном. — Знали бы вы, князь, как я ломал голову, пытаясь понять, с чего это вы соблаговолили бросить оба тела на перекрестке! Просто с ума сходил от любопытства. Особенно меня интересовало, зачем вам понадобилось делать огромный крюк, перед тем как избавиться от первого трупа. Я был уверен: неизвестного самурая вы застрелили где-то неподалеку от своего замка. Но вместо того, чтоб тихо и спокойно оттащить его по прямой дороге, ведущей от замка к перекрестку, вы зачем-то перекинули убитого через седло, вскочили на коня и поскакали сначала на юго-запад, в деревню Хигаши, а оттуда — на северо-запад, обратно к перекрестку! Разумеется, вы позаботились о том, чтобы остаться неузнанным. Надеть маску и костюм демона из театра но — идея эксцентричная, но эффектная. Крестьяне в Хигаши, несчастные, до смерти перепугались. Посему наряд ваш они описывали не слишком подробно. Я так понимаю, что вы использовали маску демона «ханнья» из «Додзедзи»? Ну, не смущайтесь, — это ведь ваша любимая пьеса но, вы именно ее чаще всего и репетируете!
Манасэ не ответил, но Кадзэ сразу заметил, как решительно сжались его губы. М-да, шутить не стоило. Ясно: либо придется вот-вот атаковать, либо сдохнет он, как собака, прямо там, где стоит.
— Да. Пьесы но, значит… Вот с этого места беседы с учителем Нагахарой стали представлять для вашего покорного слуги особый интерес. Да, у старика случались то провалы, то просветления, но он, как я уже упоминал, любил говорить об эпохе Хэйан в любом состоянии. Уверен, вам не хуже моего известно, что в те давно прошедшие времена придворные кавалеры, гордившиеся своим совершенством в искусстве стрельбы из лука, пуще чумы страшились продемонстрировать на людях свое умение владеть мечом. Неприлично считалось! Да, в наши дни все совсем по-иному. Ныне меч — душа воина… Впрочем, о чем я? — продолжал Кадзэ эпическим тоном. — Ах да. Стало быть, в те былые времена вообще в ходу было множество странных, на наш современный взгляд, обычаев. Вот, к примеру! Несомненно, не мне вам рассказывать, что, как постоянно упоминается в тогдашних повестях и романах, человек эпохи Хэйан, решивший, скажем, посетить любимую или любимого, а то и просто навестить приятеля, крайне редко ехал прямо к ним. Нет, сначала он отправлялся в гости к кому-нибудь из знакомых, останавливался там ненадолго и лишь только потом ехал туда, куда его и впрямь сердце влекло. А происходило так оттого, что в старину люди верили в несчастливые дни и неудачные направления. Ну как, — надобно, скажем, аристократу отправиться к невесте на запад, и узнает он вдруг, что именно в этот день западное направление для него неудачным считается. Так он и едет сначала на юго-запад, к старому другу. Побудет там немного — и преспокойно отправится на северо-запад, к невесте в имение, куда изначально и собирался. Прямо на запад-то он путь не держал ни разу! Вот и получается, что он и куда надо добрался, и запрета на путешествие в западном направлении не нарушил. Именно так поступили и вы, светлейший.
…Именно! — Кадзэ удовлетворенно кивнул. — Учитель Нагахара мне рассказывал: в старину существовали особые книги, указывавшие, какое направление считается неудачным в какой именно день. Режьте меня, не поверю, что в вашей библиотеке хоть одна такая книга да не содержится! В день, когда вы убили самурая, прямой путь на запад, очевидно, считался для вас запретным направлением. Вот вы, светлейший, и поскакали сначала на юго-запад, к селению Хигаши, а оттуда — на северо-запад, назад к перекрестку! А в день, когда вы изволили застрелить несчастного мальчишку, западное направление, очевидно, несчастливым не оказалось. Вот вы и поехали прямо к перекрестку, только Судзаку по пути обогнули.
Очень меня еще занимало, почему вы непременно стараетесь бросать тела убитых на перекрестке. Но учитель Нагахара объяснил мне и это. Оказывается, в давно минувшие дни люди наивно верили, что призраки боятся и избегают дорог! Чушь, кстати, полная, — из личного опыта могу вам сообщить: призраки на дорогах чувствуют себя как рыбы в воде. Но вы-то полагали, что бедная неупокоенная душа на перекрестке особенно растеряется. Еще бы, столько дорог, и все ведут в разные стороны! Вот и решили вы оставить тела самурая и мальчишки именно на перекрестке, где сходятся несколько дорог, дабы мстительные духи убитых не нашли вас и не начали преследовать. Ибо как отыщет призрак своего убийцу, если не знает, где дом его?
Все, решил Кадзэ, хватит болтать, пора действовать. Без малейшего предупреждения он резко отклонился влево, выхватывая меч. Манасэ отреагировал незамедлительно — вновь натянул тетиву и спустил стрелу. Но пока он делал это, Кадзэ снова отклонился — на сей раз в другую сторону. Его движение влево было всего лишь ловушкой, ловко расставленной, дабы заставить князя выстрелить именно в том направлении, в каком, полагал он, окажется враг к моменту, когда стрела долетит до цели. Вместо того чтоб остаться слева от Манасэ, Кадзэ, спустя лишь долю секунды, стремительно перенес вес на правую ногу. Стрела, пролетая мимо, лишь вскользь царапнула левый рукав его серого кимоно, — а он уж вырвал катану из ножен.
В два прыжка самурай преодолел расстояние, разделявшее его и князя. Все это время он был уверен: вот сейчас Манасэ склонится и выхватит из колчана новую стрелу, а то и просто извлечет из ножен собственный меч. Вместо этого князь просто проследил взглядом полет не попавшей в цель стрелы, а потом отбросил лук и широко развел руками в беспомощно-покорном жесте. Лезвие катаны Кадзэ уже описывало в воздухе стремительный смертоносный полукруг, и воину пришлось немало потрудиться, дабы остановить намеченный удар на середине и не обрушить меч на противника, оказавшегося совершенно беззащитным.
— Извольте вынуть меч! — прорычал Кадзэ.
Манасэ спокойно отступил на шаг, по-прежнему и не думая браться за оружие. Кадзэ наступал, удерживая меч в боевой позиции и зорко следя за князем — что тот еще задумал?
— Прошу вас, извольте вынуть меч и сразиться со мной!
Улыбаясь, Манасэ покачал головой:
— Вот уж не собираюсь. Вы в одиночку против пятерых вышли — и убили их этим самым мечом. Вы великий воин. Какой, право, я вам противник?
— Но ведь в битве при Секигахаре вы повергли в поединке самого генерала Иваки, — сказал несколько растерянный Кадзэ, — а он был первоклассным воином. Вам вовсе нет нужды заведомо признавать себя побежденным и уклоняться от боя…
Внезапно Манасэ звонко расхохотался:
— Да не повергал я никакого генерала! Понимаете, — битва, кругом безумие, кровавая круговерть. И в этом аду мы с близким другом вдруг натыкаемся на тела Иваки и его телохранителей. Сэппуку они совершили — поняли, верно, что все пропало. Мертвы они были, когда мы их нашли! Уже мертвы! Мы оттащили тело господина Иваки подальше от его телохранителей и немного посекли его мечом, чтоб со стороны заметно не было, что он, избегая позора поражения, решил прямо на поле боя от собственной руки смерть принять. Друг мой струсил, убежал в слезах, я же сразу понял: вот она, улыбка судьбы! Я отрубил генералу голову и отнес ее благородному господину Токугаве Иэясу. Надеялся получить изрядную награду. Ах, Токугава-сама умен, весьма умен! Он, признаюсь вам, с самого начала что-то заподозрил. Потому, кстати, и сплавил мне эту жалкую, крошечную провинцию, а не другую, побольше. Вы, должно быть, поняли: самурай, которого я застрелил, — тот самый мой друг. Тогда он воротился в Исэ, но впоследствии услышал о, с позволения сказать, награде, что получил я, отрубив голову генерала Иваки. Он набрался наглости явиться сюда и просить у меня денег. Боги милостивые, да откуда у меня деньги?! Что и было — давно истрачено! Скажите на милость, я у предводителя бандитов Куэмона одалживал, а вернуть не мог. Потому-то, между прочим, болван Куэмон обозы мои и грабил, — надеялся, дурак, хоть товарами долг вернуть. Но друг мой… о, он, позабыв все, что связывало нас когда-то, угрожал доложить благородному господину Токугаве о моей хитрости. Заявил мне, что получит награду у нового правителя Японии за то, что помог обнаружить мошенника! Я и правда его убил — и не раскаиваюсь, ибо выбора у меня не было.
— К демонам дружка вашего. Мальчишку-то за что?! — в голос взвыл Кадзэ.
Манасэ фыркнул. Пожал небрежно плечом. Но после, уставив почти мечтательный взор на окрашенное золотыми солнечными бликами лезвие меча самурая, все же продолжил:
— Моего друга попытался ограбить на дороге господин Куэмон. Тот сказал — убери руки, ты, ничтожество, я весьма близок к князю, да притом еще со времен его юности на берегах Исэ! Кретин же Куэмон вообразил почему-то, что друг мой везет из провинции Исэ сумму денег, достаточную для того, чтоб я покрыл свой долг ему. Вот и препроводил моего друга с честью ко мне в замок. Проводником же служил как раз приглянувшийся вашему жалостливому сердцу парнишка. После же того, как вы взяли за труд избавить меня от Куэмона, столь опекаемый вами юноша заявился ко мне в имение и требовал, чтоб я официально взял его на службу. Его, единственного человека, способного поведать миру, какова была связь меж мной и убитым самураем! Что бы вы, дорогой мой, предприняли на моем месте? Лично я колебался недолго: мальчишке лучше умереть. В конце концов, что такого? Я вечно стану оплакивать своего друга кровавыми слезами. Помимо всего прочего, он был славным самураем! Но мальчик? Безродный простолюдин? Какое кому дело, жив он или нет?
Рот Кадзэ перекосила злая и горестная усмешка.
— Да уж. Право, немало людей, до коих никому нет дела, живы они иль нет, легло в последние годы в землю нашей страны…
Рука Манасэ изящно взметнулась — словно от мошки отмахнулся князь.
— Впрочем, к делу. Что вы намерены предпринять? Отвезти меня в соседнюю провинцию и доложить там о совершенном мной убийстве?
— Нет, — тихо выдохнул Кадзэ.
Манасэ изумленно поднял нарисованные брови:
— Нет? Что ж вы тогда соблаговолите сделать?
— Я? Да отнять у вас жизнь прямо здесь и сейчас!
Манасэ расхохотался еще звонче:
— Посмеете? Ах, сомневаюсь! Ронин, игрушка судьбы, поднимет меч на даймё, управляющего целой провинцией? Нет уж, нет. Я требую официального следствия и суда.
Кадзэ медленно покачал головой:
— Что вы, светлейший! Как вы совершенно справедливо изволили мне указать, я — лишь ронин, вы же — даймё, повелевающий провинцией. Если я попытаюсь доложить о вашем преступлении властям, начнется официальное следствие — и мы с вами оба знаем, чем оно кончится. Я уверен — властям соседней провинции вы явно не станете рассказывать историю о гибели генерала Иваки, которую столь легко поведали сейчас мне. Разумеется, — ведь само обвинение в мошенничестве подобного рода означает для самурая смертный приговор! А вы, светлейший князь Манасэ, умны поистине необычайно. Зачем умирать? Да к тому времени как мы только доедем до ближайшей провинции, вы придумаете изысканнейшую историю, которая поможет вам не только себя невинной жертвой выставить, но и меня по горло в болото утянуть!
— В общем, вы собираетесь просто меня убить? — Манасэ капризно скривил губы.
— Увы, это так.
— Послушайте, — огромные глаза князя вдруг полыхнули темным огнем, — я забрал из бандитского лагеря много золота. Целое состояние, и оно может стать вашим!
— Ох, нет, — брезгливо поморщился Кадзэ, — не в деньгах тут дело. Смейтесь, коли угодно, — только никакими деньгами этого мира не вернуть к жизни мертвых.
— Смеяться? Мне действительно смешно. — С уст Манасэ сочилось презрение. — Вы не сможете убить князя, властителя провинции.
— Убить — не смогу, — спокойно согласился Кадзэ. — Казнить — запросто!
Манасэ поразмыслил несколько мгновений и вдруг выпрямился — тонкий и гордый, как древко знамени.
— Отлично! — бросил он. — Но в таком случае я настаиваю: вы обязаны предоставить мне право совершить сэппуку. Принять смерть от собственной руки — честь и привилегия всякого самурая, не говоря уж о князе!
Чуть помолчав, Кадзэ согласно склонил голову:
— Принимаю ваше право, благородный князь. Прошу вас, светлейший, вынуть из-за пояса оба меча и положить их наземь.
Манасэ повиновался незамедлительно.
— Итак, — продолжал Кадзэ, — теперь я нижайше прошу вас отойти на пару шагов.
Манасэ — согласно традиции — отошел от лежащих на земле мечей ровно на четыре шага. Кадзэ, как тень, следовал за ним.
— Я скорблю! — произнес Кадзэ. — Однако теперь мне предстоит проследить, чтобы вы, согласно данному слову, совершили сэппуку прямо здесь и сейчас[42].
— Как? Умереть без надлежащей подготовки?
Кадзэ низко поклонился.
— Простите великодушно. Не сочтите мои глупые слова за оскорбление, но, сказать по правде, я не слишком вам доверяю. Вы слишком умны для меня. Дай вам хоть немного времени на размышление — и вы играючи выпутаетесь из самой трудной ситуации. Посему, коль скоро вы изволили провозгласить свое право на сэппуку, я на коленях молю вас поторопиться и совершить его прямо сейчас. Иначе, хоть и рыдая в душе, я буду принужден отрубить вам голову.
Манасэ всплеснул руками. Сверкнул дерзкой соблазнительной улыбкой:
— Какие вы комплименты мне делаете! Как льстите! Не доверяете? Прелесть!
Кадзэ вновь склонился в почтительнейшем поклоне.
— Увы, мне случилось понять: вы — жестокий убийца, и этого факта не в силах затмить ни ваше очарование, ни изысканность, ни образованность. Впрочем, я и в страшном сне не позволю себе, светлейший, оскорбить вас мыслью о том, что красота и любовь к роскоши затмили в вашей душе принципы Бусидо.
— Что же… — пропел Манасэ. — Сейчас так сейчас…
В изящнейшей позе, подобрав под себя ноги и правильно расположив вокруг складки одежд, он сел на зеленую траву поляны, как на циновку в императорском дворце.
— Соблаговолите ли вы стать моим помощником[43]?
Кадзэ ответствовал благопристойным поклоном.
Манасэ окинул поляну нервным взглядом:
— Где же мне взять бумагу, дабы написать предсмертное стихотворение?!
— Когда вы сложите подобающие случаю стихи, — склонил голову Кадзэ, — я позволю себе смелость запомнить их наизусть. При первой же удачной возможности я запишу их и отошлю тому, кому вы пожелаете.
— В храм Исэ отошлете?
— Да. Если вы желаете, чтоб ваши предсмертные стихи попали в храм Исэ, отослать их туда — великая честь для меня.
— Прекрасно. Но ваш почерк?
Кадзэ хватило ума понять невысказанное сомнение в голосе Манасэ.
— Поверьте, князь, многие ценители щедро называли мой почерк неплохим. Однако если любительское письмо вас не устраивает, не извольте беспокоиться — я хорошо знаком с монахом, слывущим истинным мастером каллиграфии. Я паду к его ногам с просьбой самым прекрасным образом переписать ваши предсмертные стихи, — а уж потом пошлю их в храм Исэ.
— Благодарю вас, — улыбнулся Манасэ.
Кадзэ поднял с земли малый меч Манасэ — вакидзаси, клинок чести. Вынул из ножен. С поклоном протянул князю. И встал за его спиной, вскинув наготове собственную катану.
Манасэ, по-прежнему нежно улыбаясь, обвел взглядом деревья, трепещущие все еще зеленой и свежей листвой на ветру. Поднял взор к сапфирово-синему небу и золотому солнцу.
— Дивный день для того, чтоб уйти из жизни, не правда ли? — сказал он тихо и ласково.
Шалеющий от навязанной неприятной роли Кадзэ ответствовал смущенным, но согласным бурчанием.
— Ах, как печально, что у меня нет под рукой бумаги, кисти и тушечницы.
— Клянусь честью, светлейший, — рука, которая перепишет ваши последние стихи, не опозорит вашего имени!
— Вы так щедры и любезны! Думаете о чести моего имени, — прямо чудо! Простите. Сомневаясь в красоте вашего почерка, я вовсе не намеревался вас обидеть. Просто… видите ли, учитывая данные обстоятельства, я все же хотел бы полностью удостовериться в том, что мои предсмертные стихи, сколь неизящны они бы ни были, не окажутся в грубых руках, недостойных поэтического вдохновения.
Кадзэ вновь отдал поклон — дескать, все ясно.
Несколько мгновений Манасэ сидел молча, слагая в уме последние слова, какие предстоит ему сказать этому быстроменяющемуся миру…
— Вот что, — улыбнулся он внезапно, — слушайте!
Прочитал и устремил на Кадзэ ласковый, грустный взор.
— Господин Мацуяма, вас не затруднит запомнить эти жалкие строки?
— Каждое слово я намертво вырежу в своей памяти, — искренне отвечал Кадзэ. — Невероятно прекрасные предсмертные стихи!
Манасэ коротко поклонился в знак благодарности. Спустил со второго плеча оба кимоно — и верхнее, черное, и нижнее, белоснежное. Обнажилась стройная грудь. Он взял обеими руками поданный Кадзэ вакидзаси и положил его прямо перед собой. Снова слегка поклонился. Обеими руками поднял меч и вынул клинок из ножен.
— Простите, но у меня нет бумаги, чтоб обернуть вокруг лезвия, — мягко намекнул он Кадзэ.
Тот, мысленно проклиная все на свете, огляделся — разумеется, на лесной поляне тонкой белой бумаги не обнаружилось. Тогда он попросту оторвал часть рукава от собственного кимоно и разодрал на полоски. Одну полоску почтительно поднес Манасэ. Тот, с вежливым жестом принимая клочок грубо порванной ткани, все же не удержался от сарказма:
— Печально, что вы не соблаговолили принять одежду, которую я хотел вам подарить!
Впрочем, засим князь аккуратно обернул серый шелк вокруг лезвия вакидзаси — как и положено, в точности чуть ниже гарды — цубы. Благодаря этому он мог теперь удобно держать меч ниже рукояти — так, чтоб клинок его казался ненамного длиннее хорошего кинжала. Кадзэ торопливо подбежал и подхватил фарфоровую флягу с водой, которую недавно бросил в траву Манасэ. Встряхнул ее — ну, хвала богам, воды еще предостаточно! А после вытянул меч перед собой, лезвием — точно вперед, и аккуратно плеснул водой на клинок, — так, чтоб капельки докатились до самого острия катаны. Священный закон гласит: клинок помощника в совершении сэппуку должен быть очищен водой! Серебристые капли весело скатывались с хорошо смазанного жиром лезвия, падали в высокую траву… Будда всемилостивый, Каннон Милосердная, помоги!
Кадзэ подошел к Манасэ. Поклонился — глубоко, почтительно. Подал князю флягу. На сей раз Манасэ и слова не сказал. С ответным поклоном плеснул водой на лезвие своего вакидзаси. Аккуратно отложил флягу в сторону. Точным, идеально рассчитанным движением ухватил меч обеими руками, держа его за полоску серого шелка, обернутого вокруг клинка чуть пониже гарды. Развернул острием к себе. Кадзэ тоже занял положенную позицию — слева и чуть позади Манасэ. Обеими руками поднял меч.
Будда всемилостивый, Каннон Милосердная…
— Как больно, что все завершается столь нелепо, верно? — Манасэ говорил спокойно, легко, почти весело. — А самое печальное, дорогой мой, — мне ведь так и не удалось поучаствовать в настоящем представлении пьесы театра но! Знаете, если и есть мне, в чем покорить вас, — так это лишь в том, что вы сбежали, не дождавшись празднества в вашу честь. А я ведь так мечтал хоть раз в недолгой своей жизни выступить перед зрителем, способным понять и оценить мое искусство…
— Молю о прощении. Нет слов выразить, как мне жаль, — нимало не кривя душой, ответил Кадзэ.
Манасэ пожал плечами. Глубоко вздохнул. Приставил острие вакидзаси к своему животу. Спросил не оборачиваясь:
— Вы готовы?
— Готов и ожидаю вас, — произнес Кадзэ за его спиной.
Манасэ коротко кивнул. Прикрыл глаза и решительно, изо всех сил вонзил меч себе в живот. Когда холодно серебрящееся лезвие вошло в беззащитную плоть, с губ его сорвался единственный чуть слышный стон — стон, полный даже не боли, а скорее безмерного удивления. Но Кадзэ и не собирался позволить князю испытывать настоящую боль — и, кстати, всерьез вспарывать себе живот тоже. Его занесенный меч обрушился вниз с почти неуловимой для взгляда скоростью и молниеносно ударил по шее Манасэ. Покатилась по траве отрубленная голова…
Из перерубленной шеи князя фонтаном ударила кровь. Голова с тихим стуком покатилась по земле. Обезглавленное тело дернулось в последней судороге и медленно упало в траву. А отсеченная голова вдруг открыла глаза, замигала — и мигала добрых несколько мгновений. И лишь потом темные глаза Манасэ закрылись навеки.
Кадзэ стоял как вкопанный, уставив взгляд на печальную сцену человеческой гибели. Жадно хватал ртом воздух. Ничего. Скоро он успокоится, скоро мучительное напряжение оставит его… точь-в-точь как кровь, все еще хлещущая из обезглавленного тела Манасэ. Беглым взором Кадзэ окинул черно-белый шелк одежд князя, — нет, подло и непристойно было бы вытирать о них свой меч. Самурай оторвал от своего и так уж изрядно растерзанного кимоно еще полоску ткани и отер ею лезвие катаны, перед тем как убрать наконец оружие в ножны.
Пора завершать ритуал. Как положено, он поднял голову Манасэ за волосы и отнес ее назад, к телу. Осторожно перевернул тело — так, чтобы оно лежало на спине. Аккуратно распрямил ноги мертвого князя, сложил его руки на груди, в классической погребальной позе. Потом подобрал флягу — надо же, как ее Манасэ аккуратно на землю поставил! Во фляге, на счастье, оставалось еще немного воды — хватило и пыль с растрепавшихся волос смыть, и снова тщательно их пригладить. Голову Кадзэ приложил обратно к телу. И лишь потом опустился в траву на колени и низко-низко, касаясь лбом земли, поклонился навеки покинувшему сей бренный мир властителю маленькой провинции.
После он долго сидел рядом, смотрел в безжизненное, но все еще красивое лицо. Белоснежная рисовая пудра уже не в силах была скрыть сероватую бледность смерти, покрывшую щеки. Огромные глаза, казалось, все еще смотрели из-под черточек бровей, забавно наведенных на старинный лад, высоко на лбу. Кончиками пальцев Кадзэ бережно прикрыл веки Манасэ. А потом вновь поклонился в землю.
— Не знаю, — заговорил он чуть слышно, склонившись над телом князя, — соблаговолите ли вы когда-нибудь даровать свое прощение тому, кто принес в ваш дом беду и жестоко оборвал вашу молодую жизнь. Но все же надеюсь, что дух ваш выслушает слова, которые, из опасения вашего побега, я не мог и не хотел сказать вам, пока вы были живы.
Ах, светлейший… Вы сказали — ронин, игрушка судьбы? Не столь уж давно я тоже был князем и тоже управлял провинцией — правда, моя провинция раз этак в пятьсот превосходила размером вашу. Я смел надеяться — пока продлится процветание моего господина, удача будет благоволить и мне. Увы, господин мой неизменно хранил верность покойному правителю Хидэёси. Когда разгорелась война за право наследования Хидэёси, он присоединился к войскам, поддерживавшим сторону не Токугавы Иэясу, но семьи Тоетоми. Помните битву при Секигахаре, которая принесла вам власть и титул? Так вот. Я в той битве потерял все, что имел. Господин мой пал там, на поле брани, а я, злосчастный, даже не сподобился радости умереть вместе с ним. Вместо этого я, по приказу его, мчался с оставшимися воинами нашего клана в его родовой замок, на который предательски напали приспешники Токугавы. Но мы опоздали. Замок пал. Только дымящиеся руины от него остались.
Что вам еще рассказать? Супруга и дочь моего господина оказались в плену. Благородную госпожу мне спасти удалось, а девочку — нет. Госпожу мою — женщину! — пытали, как мужчину. Звери, забывшие законы и потерявшие честь! Ей кричали, что продадут ее дочь в услужение, как безродную простолюдинку. Она знала: это правда, и мысль об ужасной доле, которая постигнет ее любимое дитя, вонзила в ее нежное сердце острые клыки, словно крошечный, но хищный зверек. Да, я спас ее, — но после пыток, снедаемая горем и стыдом, она прожила недолго. Только и успела, что взять с меня перед смертью клятву любой ценой отыскать и вызволить из рабства ее дочь.
В третий раз Кадзэ поклонился мертвому князю, касаясь лбом земли. Выпрямился и продолжал:
— Ну вот. Теперь вы сами видите, правда? Я до смерти стану с болью вспоминать о том, что принес несчастье в вашу жизнь и принудил вас совершить сэппуку в самом расцвете лет. Но вы ведь понимаете — я просто не мог обратиться за помощью и правосудием к официальным властям — ставленникам Токугавы, ныне правящим Японией. И еще… уж простите мне мою наглость, князь Манасэ, только я все равно скажу: не очень хороший правитель из вас вышел.
Мы ж не зря верим — гармония и покой в провинции царят лишь тогда, когда владеющий ею князь правит, поддерживая естественный порядок вещей. В этом случае все, кто обитает на вверенных ему землях — и крестьяне, и торговцы, и ремесленники, и даже преподобные священнослужители, — понимают: общественный порядок справедлив и нерушим, и правитель наделен высшей властью по достоинству, потому что под рукой его благоденствуют все подданные, а не только он один. Простите еще раз, но вы позабыли об этих правилах, думали лишь о себе и изволили посвятить жизнь свою бесконечной погоне за удовольствиями и развлечениями. А люди, чья судьба была вверена вам? Вы, князь, бросили их на милость глупого и вороватого судьи и бандитов — пусть выживают, как умеют!
Вот этого я стерпеть уже не мог. Оттого и ввязался в расследование и стал добиваться справедливости. Хотя убитых-то было — всего один самурай да мальчишка-крестьянин! Немного для печальной нашей земли, где сотни тысяч погибли и гибнут — невинные жертвы войн, восстаний и прочих ударов жестокой судьбы. Так что теперь позвольте мне вновь смиренно молить вас о прощении…
Договорив до конца, Кадзэ отдал последний земной поклон и поднялся на ноги. Взял под уздцы коня Манасэ, щипавшего травку поодаль, отвел его к дороге и привязал к деревцу на обочине. Хорошо. Когда люди выйдут на поиски князя — сразу наткнутся на его лошадь, а там уж недалеко и до лесной поляны, где лежит тело незадачливого властителя провинции.
После того самурай поудобнее заткнул свой меч за пояс изодранного кимоно, развернулся и пошел по дороге прочь. Пора выбираться из этой провинции, пора продолжать путь, — он и так, надобно заметить, слишком часто остановки делает! Победа над Манасэ радости отнюдь не принесла, — тягостно и горько на душе было. Но чем дальше шел Кадзэ, вдыхая свежий и чистый воздух, то и дело поднимая голову, чтобы взглянуть в безбрежную небесную синь, тут и там расшитую пушистыми белыми облаками, — тем дальше отступали печальные воспоминания.
Вскоре Кадзэ уже заулыбался, а чуть погодя и вовсе принялся, безбожно фальшивя, вполголоса напевать старинную крестьянскую песенку. Тут в голову пришло — надо бы остановиться, посмотреть, можно ли хоть как-то зачинить драный рукав несчастного кимоно. Кимоно, впрочем, починке не подлежало, — придется тратить деньги на новое. Зато в процессе осмотра он наткнулся на позабытый клочок шелка, в который были завернуты рисовые печенья сэнбэй — подарок парнишки с постоялого двора. М-да, а есть-то, однако, хочется… Придется, видно, утолиться сэнбэй. Кадзэ развернул тряпицу и без особого удовольствия откусил от одного из печеньиц. Надо же, сколько времени прошло, а какой-то вкус все еще сохранился! Дожевывая сладости, он собирался уже отшвырнуть их шелковую обертку в пыль и вдруг замер, словно громом пораженный, выронив изо рта последнее печенье и крепко сжимая ткань обеими руками.
Там, на изнаночной стороне измятого и грязного клочка шелка, явственно виднелся «мон» — фамильный герб, изображавший три цветка сливы. Герб его покойных господина и госпожи. Герб, что, разумеется, неизменно носила на одеждах и их похищенная дочь — девочка, которую он разыскивает! Спокойно, спокойно… Возможно, эта тряпица оторвана от одежды еще кого-нибудь из немногих уцелевших членов клана Кадзэ. А может, эта ткань и вовсе давным-давно была выброшена за ветхостью и забавная компания, одержимая жаждой мести, даже не вспомнит, где и как на нее натолкнулась. Да, возможно все. И среди прочего — то, что эта полоска ветхой ткани указывает на явственную связь между троицей мстителей и девочкой, которую Кадзэ мучительно ищет вот уже более двух лет!
Да, странноватая старуха и ее спутники опережают Кадзэ на много дней. Но по крайней мере ему известно, куда они направлялись — на Токайдскую дорогу…
«Небесные влюбленные» — звезды Ткачиха (Вега) и Волопас (Альтаир). День их «встречи» — Танабата Мацури — один из древнейших и популярнейших праздников Японии. —
Кадзэ довольно точно цитирует классическую «Воинскую повесть Мацуо» («Мацуо-гунки»).
Нантен (Нандина домашняя) — издавна популярный в японской садоводческой культуре древовидный кустарник, внешне очень напоминающий бамбук.
Таби — традиционные японские белые или цветные носки с отделенным большим пальцем. Носились как мужчинами, так и женщинами. Шились обычно из хлопка, реже — из шелка. В помещениях, где обувь снималась, служили также эквивалентом европейских тапочек.
В отличие от более «демократичного» кабуки театр но с его древними традициями и мощным религиозно-мифологическим подтекстом в феодальной Японии считался зрелищем сугубо аристократическим. Согласно историческим хроникам, в любительских представлениях пьес но с удовольствием принимали участие самые знатные даймё.
Не подшитые рукава носили в феодальной Японии незамужние девушки. Впрочем, согласно тогдашним законам замужним женщинам и не разрешалось прислуживать посетителям в харчевнях и чайных домиках.
Одэн — сложное и вкусное традиционное японское блюдо типа рагу из овощей, соевой пасты, грибов, яиц, морской капусты, водорослей и куриных либо рыбных тефтелек.
Официально служанки постоялых дворов, харчевен и чайных домиков во вполне уважаемое в средневековой Японии сословие гетер и веселых девиц не входили, однако зачастую занимались древнейшей профессией неофициально и за меньшие деньги. Роль сутенера в данном случае исполняли хозяин или хозяйка.
В средневековой Японии жители — как высокородные, так и низкорожденные — спасались от холодов, надевая несколько кимоно одно на другое. Верхние зимние кимоно обычно простегивались ватой.
«Голландской верой» в самурайской Японии именовали христианство.
В феодальной Японии ярко-синий считался традиционным цветом воинов.
Макияж, который носит князь Манасэ, в любимую им эпоху Хэйан полагался и мужчинам, и женщинам, состоящим при дворе, однако во времена, в которые происходит действие романа, им пользовались уже только женщины высших сословий.
Аматэрасу-о-миками и Тоеуке-но-о-миками — могущественные божества традиционной японской религии синтоизма.
«Великая охота на мечи» — полномасштабная операция Тоетоми Хидэёси по изъятию у представителей низших сословий боевого оружия, не подлежащего им по статусу.
«Кодзики» — один из древнейших литературных памятников Японии, собрание национальных мифов и легенд, упорядоченных и записанных О-но Ясумаро в конце VII в. н. э.
Кадзэ, судя по всему, не слишком хорошо изучал классическую дневниковую прозу эпохи Хэйан. По крайней мере «Дневника» Мурасаки и «Записок у изголовья» Сэй-Сенагон точно не читал, иначе знал бы — да, у знатных придворных кавалеров все было в точности так же.
Хиган — древний японский праздник, отмечается дважды в год — в день весеннего и осеннего равноденствия.
«Гости с рек и озер», «вольные молодцы» — традиционные средневековые жаргонные эвфемизмы, обозначающие бандитов.
Свобода и дерзость, с которыми Аой обращается с Кадзэ, вызвана, как ни странно, тем, что к представительницам и представителям древнейшей в мире профессии в средневековой Японии относились с известным уважением и симпатией. Их ремесло вовсе не считалось позорным.
«Сестрица» — обычное в феодальной Японии и Китае вежливое обращение к девице легкого поведения.
Законы феодальной Японии насчет обнаженного в эротических целях тела были очень суровы. Заниматься любовью — пусть даже с законным супругом или супругой — полагалось исключительно в кимоно. Как это соотносится с женщинами-банщицами и совместными купаниями представителей обоих полов в горячих источниках, понять трудно, но, видимо, нагота бытовая действительно не считалась в глазах японцев эротизированной.
Кадзэ запугивает Аой, рассказывая ей только об одном — негативном — аспекте образа водяного-каппы. В действительности среди легенд об этих сверхъестественных существах, широко распространенных в японском фольклоре, хватает сюжетов, в которых каппы играют роль сугубо положительную, а то и вовсе комическую.
Молодые побеги бамбука в Азии употребляют в пишу, чаще всего маринуют или варят.
Интересно, что древняя традиция брать в банды «младших братцев» — своеобразную «будущую смену» — сохранилась в Азии и сейчас, и даже называют бандиты своих учеников точно так же.
Вообще-то Кадзэ просто дословно воспроизвел один из классических «демонических» трюков ниндзя, которые чаще всего приписываются легендарному шиноби Като Дандзо, жившему несколько раньше, в Эпоху сражающихся княжеств.
Ичиро — значит Перворожденный. Весьма распространенное в Японии имя для старшего сына.
Манасэ, верный себе, и здесь следует традициям эпохи Хэйан. Присылать и приносить вещи полагалось согласно этим традициям на подносах, в качестве которых чаще всего использовали крышки шкатулок, выдвижные ящички комодов и даже верхние половинки ящичков для хранения туши.
Подарок не просто отменно дорогой (расписанные вручную шелка всегда стоили в Азии огромных денег), но и весьма изящный — рисунок на ткани наводит на мысль об имени Кадзэ.
Окайю — японская рисовая каша, существует как в соленом, так и в сладком варианте. В первом случае приправляется овощами и мелко нарубленной курятиной (или сушеными водорослями и креветками), во втором — засахаренными фруктами и сладким картофелем.
Сэн — весьма мелкая монета, старуха просто виртуозно торгуется.
Кадзэ отказывается биться стальными мечами не зря: он просто жалеет противника, так как, сообразно кодексу Бусидо, самурай, обнаживший боевое оружие, не имеет права вложить его в ножны, не обагрив кровью.
Деревянный отполированный валик в традиционной японской культуре служил подушкой. Очень удобное изобретение, позволяющее во сне избежать напряжения на шею и затылок.
Достойное деяние — эвфемизм для самурайского «самоубийства чести».
Кадзэ красивейшим образом цитирует книгу «Хагакурэ» — признанную классику кодекса Бусидо.
Такэда Шингэн — знаменитый полководец Эпохи Сражающихся княжеств, не знавший ни единого крупного поражения.
Как ни парадоксально это звучит, омерзительного Нагато нельзя назвать педофилом в современном смысле слова — по представлениям феодальной Японии, девочка, достигшая десяти лет, была уже девицей на выданье. Обычным возрастом для вступления в брак считались двенадцать-тринадцать лет.
Раздельные спальни у мужа и жены (а у тех, кто побогаче, даже разные павильоны в имении или покои в замке) — нормальная ситуация для представителей самурайского сословия, вообще считавших общую супружескую постель уделом простолюдинов.
Еще один пример странной разницы, существовавшей в феодальной Японии между естественной бытовой наготой и запретной наготой эротической.
Неприятно, но факт, — самурай нефеодальной Японии имел священное, законное право не только зарубить забавы ради любого простолюдина, но и силой взять в свой дом любую незамужнюю девушку и любого неженатого юношу неблагородного происхождения. Исключение составляли гейши, гетеры, проститутки, певицы, танцовщицы, танцовщики и актеры.
Самураи отвечали лишь за государственные преступления. Чаще им дозволялось принять смерть от собственной руки. Однако даже если речь шла о тотальном уничтожении восставшего или потерпевшего поражение в войне клана, убивали только его представителей по мужской линии — всех, включая грудных младенцев. Женщин и девочек ожидало насильственное замужество, причем земли их семьи в качестве приданого разделялись между победителями.
Фудзи-сан — старинная вежливо-ласкательная форма названия самой знаменитой горы Японии, сплошь и рядом употребляется и в наши дни.
Тонкий момент, важный для понимания последующей сцены: в тот момент, когда князь Манасэ провозглашает свое право на ритуальное самоубийство, Кадзэ перестает быть его врагом и становится просто свидетелем и помощником в сложном ритуале самурайского сэппуку. Далее они с Манасэ говорят и действуют согласно установленной традиции.
Еще один важный момент — согласно правилам ритуального самоубийства, самураи достаточно редко совершали полное сэппуку. Они делали лишь первый, не слишком болезненный поперечный надрез, а то и вовсе лишь вонзали меч в живот. Помощник, проследив, чтобы условности были соблюдены, моментально отсекал совершающему сэппуку голову мечом. Полное сэппуку, в Европе более известное как харакири, есть в основном достояние старинных «воинских повестей» и голливудских фильмов.