Мне было шестнадцать, и я влюбилась, как… нет, не как кошка, как кошка – это сейчас случается, а тогда я влюбилась, как цветок – круглощёкий пион, поворачивающийся за солнцем, который не умеет ничего, только слегка розоветь, пахнуть и раскрываться, раскрываться, раскрываться – так, что начинают опадать лепестки.

Солнце моё было старше, а значит, заведомо умней и опытней. Это, знаете ли, отдельная комиссия – быть умней и опытней шестнадцатилетнего цветка. Недавно был ты просто парень, имел право на дурость и выходки, а тут вдруг у тебя на руках оказывается восторженное дитя, и надо соответствовать. Он и соответствовал, как мог, а я ловила каждое слово и отчаянно верила. Скажет он «мне плохо» – и мне черно, скажет «я счастлив» – и я расцветала. Ещё больше, да, до потери лепестков. И старалась всегда делать так, чтобы ему было хорошо, хорошо, хорошо.

Особо подчеркну, что девственность моя оставалась при мне, физическая неискушенность не поддавалась описанию, и всё это «хорошо» помещалось в пределах эмоционального комфорта. Быть милой. Быть сладкой. Быть душистой. И честное слово, это не стоило мне ни малейшего насилия над собой, я и вправду была мила, сладка и душиста – по природе своей.

И сидели мы как-то, обнимались, ничто не предвещало, но я на всякий случай с тревогой сверила часы:

– Тебе хорошо?

Девочки, девушки, женщины…

И он ответил:

– Да. Хорошо… как слишком много клубники…

Я, понятно, затаила дыхание, и он пояснил:

– Очень люблю клубнику. До безумия. Ел бы и ел, килограммами. Но вот приносят с рынка ведро. И она такая лежит, пахнет, ты её ешь, ешь… А потом больше не надо.

– Больше не можешь?

– Нет, почему же, могу. Просто дальше будет не так вкусно. И живот потом заболит. Надо передохнуть.

Я была умненькая и всё поняла. И тем горше стало, потому что клубника не может перестать быть клубникой. Точнее, может, но тогда уж насовсем. А вот так, чтобы временно перестать быть сладкой и душистой, дать горечи, а потом снова, – нет. И я не перестала, и случилось у нас всякое, ещё много такого, о чём я рассказать не могу, потому что это история не только моя, но и того человека, которому я до сих пор благодарна за многое и за науку тоже.

До сих пор думаю, какой тут может быть выход. Наверное, не следует становиться очень подвижной клубникой, бегать за жертвой и закармливать её собой: попробуй меня! ещё! ещё! я же вкусная! будет хорошо! и ещё лучше! Этого не надо.

Нужно помалкивать, дозировать, быть аккуратной, даже если внутри причитает вечная девичья заплачка: «А почему-у-у? Почему нельзя просто любить, быть искренней, сладкой, душистой, если я и правда такая, и любви у меня столько – ведро!»

Но любовь – занятие для пары; если представить, что у вас не обед из шести блюд, и не игра, и не война, а, например, танго, станет проще. Нельзя же на нём, на мужчине, виснуть, – чтобы получился танец, придётся дать ему хоть немножечко свободы.

Ах, как говорил мне другой: «Она в постели обнимала меня слишком крепко и слишком прижималась – и я не мог с ней ничего толком сделать».

Ах, как говорил мне третий: «Я хочу почувствовать её тяжесть, а она переворачивается, как только прикоснусь».

И другие ещё что-то говорили про ветер, про воздух, который должен оставаться между мужчиной и женщиной. Ведь ветер – не пустота, это ещё одна возможность ощутить наполненность пространства. И всех их я очень внимательно слушала. Но на всякий случай предпочла человека, который не боится, когда клубники слишком много, – при условии, что она на него не бросается.

Среди странностей кошачьего поведения фелинологи описывают «мужской клуб» – когда несколько взрослых самцов собираются вместе на какой-нибудь лужайке и проводят там длительное время, никак не общаясь и не прикасаясь друг к другу, а потом расходятся. Зачем они так поступают, никто не знает.

Для меня этот феномен не составляет никакой загадки – любым самцам надо иногда побыть вместе, известное дело. Правда, человеческие мужчины в отличие от кошачьих не молчат. К сожалению.

И вы знаете, как сильно я люблю мужчин – конечно, чуть меньше, чем женщин, но даже больше, чем детей. Мужчины забавные, с ними бывает хорошо, и от них много пользы, их интересно трогать, а иногда даже приятно посмотреть.

Но встречается в их поведении некоторая особенность, которая доводит меня до белого каления. Слава богу, это не у всех и не всегда.

Давайте рассмотрим некий мужской клуб, когда котикам от тридцати до сорока и их связывает не менее чем десятилетняя дружба. Встречаясь, они чаще всего выпивают, хвастают и хвалят друг друга:

– Чувак, ты гениальный продажник, на тебе вся ваша гнилая контора держится.

– А ты копирайтер от бога, точно говорю.

Возможно, они говорят и о женщинах, но мне никогда не удавалось подкрасться достаточно близко, чтобы услышать. (Вы-то, конечно, смотрели специальный фильм и всё знаете, но я – нет, могу только предполагать.)

Иногда они спорят по глобальным философским поводам, но чаще между ними царит атмосфера любви и взаимного восхищения.

Они обычно выступают в устойчивых амплуа – Старший, Растяпа, Умник и Вася, Которого Бабы Любят. То есть их может быть гораздо больше, но я сейчас хотела про Васю.

Васю, значит, любят бабы. На возраст вы обратили внимание – котики наши все так или иначе несвободны, блудят по чуть-чуть, и только Вася отжигает без оглядки и с молоденькими.

И не реже, чем раз в год, он приводит в их клуб де-е-евочку. Де-е-евочку такую двадцатилетнюю, которая влюблена в него до изнеможения и покорности. Сначала он пропадает и где-то на стороне с ней резвится, а потом наступает следующая стадия, когда он её приводит, держит за пальчики и лучится, пожалуй, не меньше, чем она. Только её свет похож на чуть холодноватые апрельские утра, когда ещё снег не весь сошёл, и солнце, и я тебя так люблю, что сейчас умру, а он сияет довольством и лаской, как и положено котику.

Вся тусовка смотрит на них с умилением, даже не пытаясь вякать «сколько вас, таких, было». Рано. Да и сколько бы ни было, каждая из них – отличная забава.

Потому что постепенно наступает следующая стадия, когда котик устаёт лучиться, делается нервен и начинает исчезать в классической чеширской манере. Девочка не отводит от него потрясённого взгляда до последнего мгновения, пока не истает улыбка, и только после этого тревожно озирается по сторонам.

Его нигде нет. Кто все эти люди с сочувственными лицами, она знает – его… нет, Его друзья, прекрасные, честные, любящие: это копирайтер от бога, это гениальный продажник, а этот Васе больше, чем брат. На них лежит сияние Его любви, и они тоже Его любят, а значит, и ей они братья, и смогут понять и помочь.

Только не смейтесь. Но когда такое дело, и чашка, к которой он прикасался, лучше всех чашек на Земле, и его любимая музыка – лучшая, и книги, и удочка Milo, и фотоаппарат, а уж друзья-то и подавно. Лишь с ними можно вдоволь поговорить о нём, расспросить о его прошлом, разобраться, что произошло и как это исправить.

И тут-то я начинаю тихо приходить в ярость. Достаточно увидеть взгляд мудрого, чуть седеющего мужчины, который смотрит на девочку добродушно и жалостливо, как на подыхающую собаку. Ну, малыш, не надо плакать, малыш, это же наш козёл Вася… нет, мы все его любим, он прекрасен, но малыш… иди сюда, я тебя пожалею. При правильном подходе малыша успевают пожалеть двое, а то и трое добрых друзей, пока не опомнится и не уползёт, корчась от отвращения.

Нет, я обожаю юные счастливые компании, где всё – игра, все спят со всеми, и создание устойчивой пары скорее исключение, чем правило. Но здесь другое, здесь девочка только одна и живая, а эти мародёры-падальщики, которые с самого начала наблюдали и ждали, когда придёт их очередь, – нет. Но именно она для них – никто, мясо, свободно заменяемый персонаж, как в прошлом году была грудастая блондинка, а в следующем появится рыжая с большой задницей.

Нет, я не демонизирую мужчин. Нет, я не говорю, что все мужские компании построены по этому типу. Нет, не думаю, что это частое явление. Возможно даже, что это крайне редкий случай, который мне просто не повезло наблюдать раз, два, три, четырежды в жизни.

Но у меня до сих пор холодеет спина, когда я ловлю на какой-нибудь девочке этот жалостный взгляд взрослого мужчины и слышу вкрадчивое: «Ну, малыш, ну, не плачь, ты такая славная…»

Слишком заметно, как сильно мне нравятся женщины, и потому временами я получаю упрёки в том, что не люблю мужчин. Ах нет. Я испытываю к ним несколько хищную нежность, которую, должно быть, чувствует сытая полярная сова, когда, планируя на распростёртых крыльях над тундрой, видит храброго белого зайчика. «Зайчик, – думает она, – зайчик».

Вот и я всё больше планирую, а не мечтаю, и более смотрю, чем охочусь.

Было бы прекрасно так, на ленивых крыльях, переместиться в равнодушную зрелость, перестав воспринимать всё, что движется, как добычу, и лишь любоваться оттенками белого на белом, а питаться диетическими кормами из коробочки.

Когда-нибудь – обязательно.

Но уже сейчас я сыграю против своих и расскажу, от кого следует держаться подальше, даже если вы – не трепещущая дичь, а взрослый и гордый самец человека.

Самое опасное для вас существо – женщина в душевных томлениях. Всё ей не так, перец не сладок, яблоки не горчат, а лимоны не солёные. И это, разумеется, не потому, что она полоумная кукушка и не там ищет, а оттого, что душевная организация у неё тонка, планка задрана, а юбки, наоборот, целомудренно опущены. Там, под юбкой, у неё Женская Честь, а в декольте – Большое Сердце, а вовсе не пуш-ап или силикон, как вы могли подумать.

От обычной женщины, ищущей любви, она отличается прежде всего диспозицией. Другие могут открыто гулять в поисках приключений, или охотиться, сидя с в засаде с целью «как прыгнуть», или ломиться через кусты, медленно и шумно убегая. Но только она выберет самую тонкую ветку над водяной тропой и зависнет на ней в виде аморфной рефлексирующей биомассы. Максимум активности – это звуковой сигнал, жалобная песня о том, как её не понимают, и всё вокруг не то, и сама она никогда, не здесь и не о том.

И горе вам, идущему на водопой, если, проходя, вы как-то обозначите интерес, хоть словом, взглядом или чихом. Потому что от малейших вибраций ветка хрустнет и на вас обрушится это всё:

• нервность и слезливость;

• звериная неудовлетворённость имеющимися мужчинами;

• сосущая эмоциональная пустота;

• скука, полное неумение себя занять;

• сознание собственной исключительности; и ещё много неведомых жидкостей и липкостей. И всё это вы теперь обязаны утешить, удовлетворить, наполнить, развлечь и возвеличить.

Почему именно вы? Ну так «жил-был мальчик, сам виноват» – вы же посмотрели? сказали? чихнули?

То есть соблазнили, и теперь она отдала вам своё девство. Ерунда, что ей сильно за тридцать, да и не было ничего, всегда окажется, что «такое» у неё в первый раз. Со всеми, как всегда, а с вами – такое. И это, конечно, знак.

Фирменное свойство этой связи в том, что вы всегда будете чувствовать себя подлецом. Я не знаю, как они это делают (знала бы – пользовалась), но так выходит, что мужчина при ней всё время виноватый. Её отличает поразительная пассивность – и сама она вяленькая, и любую инициативу извне жестко наказывает: взялся – ходи, назвался – полезай, любишь – женись. Доброе слово в её адрес означает, что вы дали ей Надежду, Пообещали. Предложите ей работу – и при первых трудностях окажется, что раз вы её втравили, то несёте ответственность. Купите ей мороженое – и горло у неё заболит из-за вас. Хоп – ничего не сделал, только вошел – и уже опутан обязательствами по гроб жизни, и гвоздики с ушей свешиваются. Она превращает нормальных мужчин в безынициативных трусов с отбитыми руками. И именно она всегда жалуется, что о ней не заботятся.

Правда, она всё равно будет вас любить – такого подлого трусливого паразита. Собственно, только его она и может любить, и чтобы вы стали годным, ей придётся вас для начала немного обмазать желудочным соком и подтухлить, иначе не переварит. Но зато она вас никогда не бросит. Отличная новость, правда?

Так что бойтесь, бойтесь женщину слишком ранимую, всегда обиженную, у которой близко слёзы. И опасайтесь спрашивать, почему она плачет, – возможно, она плачет из-за вас.

С тех пор как психолог одарила меня термином «отзывание либидо», я всё время представляю его, либидо, в виде маленькой чёрной таксы, весёлой и стремительной, которая вечно рвётся с поводка и несётся к цели, ведомая обонянием. Чувство быстро опережает у неё чувство долга, а нюх – мозги. Жизнь этой таксы была бы совершенно прекрасна, если бы не я, всегда готовая свистнуть и отозвать, и тогда она вешает уши и понуро плетётся к ноге – у меня очень воспитанная собака.

Попыталась сообразить, что должно произойти, чтобы я испортила животному охоту.

Я вообще невысокого мнения о людях, поэтому, пока они совершают какие-то мелкие глупости и пакости, такса скачет вокруг от умиления и подпрыгивает так, что уши у неё взлетают не в фазу с остальным телом. Когда глупости и пакости становятся крупней, я могу послушать инстинкт самосохранения и уйти, но собачка у меня совсем без башни, поэтому её придётся утаскивать.

Всякие пороки и слабости нас обеих вообще не беспокоят – человек несовершенен по определению, так чего же, и не спать с ним из-за пустяков? Он же нам нравится!

Но при этом я немедленно отступаюсь, если замечаю, что… как бы это сказать… что его такса не несётся нам навстречу. Именно поэтому для меня невозможна ситуация «я его хочу, а он меня нет, но я всё равно добьюсь своего». И я с некоторым ужасом читаю дамские советы «как соблазнить и заставить» – да если нас не хотят, то зачем нам оно? Что делать с человеком, который равнодушен? Да ничего, оставить в покое. Какая-то мало-мальски ценная история может произойти, если порыв обоюдный, без этого всё – скука и напрасная трата времени. Иногда можно пропустить момент, когда партнёр охладевает, но чутьё надолго не обмануть, и как только мы это замечаем, хвостик опускается, ушки волочатся по земле, уходим мрачные. В особо обидных случаях собачка вообще превращается в варежку.

Это не значит, что я не способна к романтической недоговорённости, флирту и тонким душевным движениям. Но пока мы ужинаем при свечах и беседуем полунамёками, мне забавно представлять, что сейчас делают под столом наши таксы.

И, конечно, было бы интересно классифицировать наших домашних любимцев. Итак:

Дама с таксой – см. выше.

Шапокляк, она же Дама с крысой, она же Гордая женщина – обидчивая до невозможности.

Варежка – девочка с воображаемым либидо. Тут главное быть терпеливым, делать вид, что тоже видишь щенка, и не наступать ей на варежку.

Дама с поленом – хм, ну это понятно.

Дама с бульдогом – хваткая, хищная, сексвооруженная.

Дама с совой – секс через голову.

Дама с котиком – с ней нужно больше флирта, меньше напора.

Дама с лисичкой – нуждается в приручении.

Дама с песцом – это очень, очень плохо.

Что случилось дальше, мне неизвестно.

Но я, конечно, уверена, что у них всё сложилось хорошо. А как же иначе?

Знаете, что забавно? Когда речь идёт о жизни вообще, то я всегда за то, чтобы преодолевать трусость. Повернуться лицом к своему страху, кинуться к нему навстречу и убедиться, что перед тобой всего лишь призрак. Никогда не умела отличать постыдную слабость от интуиции, а потому, даже испытывая тревогу перед будущим, встревала в рискованные затеи – «по ходу разберёмся».

Но в смысле отношений постепенно пришла к выводу, что в любви медаль «За храбрость» выдаётся посмертно, по крайней мере женщинам. Так уж выходит, что если вы были инициативны и смелы, то, скорее всего, с берсеркерским воплем пролетите не только сквозь собственные страхи, но и мимо цели.

Не пугай охотника, как говорит одна моя подруга.

Никогда не бегай за мальчиками, говорила мама.

И не надо приносить мячик.

Это уже я говорю. Одно дело – теннис, когда каждая подача красиво и упруго отбивается, а другое – игры с маленькой и запредельно дружелюбной собачкой. Мужчина не глядя швыряет мячик, а стерегущая такса пулей вылетает из угла, хлопая ушами, подпрыгивает, ловит и приносит ему обслюнявленную игрушку. Умилительно – ужас. Но, девочки, это антисекс какой-то.

Не пиши ему!

Я знаю, когда это делаешь, изнутри кажется, что из угла вы выходите стремительно, но эротично, от вас веет непобедимой женской силой и мощью, и вы берёте его за грудки и страстно целуете, как в рекламе дезодоранта.

Ага. Только уши придерживайте, чтобы так не хлопали, а то пафос момента снижается.

Можно же я не буду разъяснять, когда вы «отбиваете подачу», а когда – «приносите мячик»?

Скажу только, если остро чувствуете, что не надо ему сейчас звонить и равнодушным голосом совершенно без задней мысли спрашивать, как дела, то и не звоните. Нет, смс тоже не надо. Сию минуту на вас нападёт весёлая удаль, и вы уверитесь, что одно сообщение ничего не значит, – не надо, держите себя за ошейник.

«Говард говорит отцу: “Бет не стоила мне ни пенса. Ни одного усилия, даже танца. Почему я прошу только сигарету, они мне уже “останься”? Ослабляю галстук, они мне уже “разденься”?» – это Верочка Полозкова.

Да, мужчины читают ваши «невинные» знаки так прямолинейно, потому что на самом деле вы это и имеете в виду. Увы, тут некстати наступает редкое половое взаимопонимание.

Не знаю, может, у меня амнезия, но не припомню, чтобы мне удавалось на кого-нибудь напрыгнуть и завоевать – с тем, чтобы результат закрепился и в конечном итоге остался положительным. Давать, конечно, давали, куда бы они делись под таким напором, но никогда в итоге не получалось любви. А с теми, кому удавалось как следует на меня наохотиться, – о да.

Так что маменькин наказ при всей своей банальности вполне рабочий.

Насчёт таксы – настолько, знаете, запал образ, что, когда в ролике очередная сильная женщина, отправляясь на штурм мужчины, решительным жестом отводит с лица и отбрасывает назад волосы, мне всё чудятся эти беззащитные коричневые бархатные ушки.

Око Саурона во «Властелине колец» всегда напоминало мне женский половой орган. Наверное, снижение образа вызвано тем, что фильм я смотрела раз двадцать и всё в переводе Гоблина, – выносить пафос оригинала у меня силы слабые. И потому пылающая щель, зыркающая в поисках кольца, вызвала исключительно низовые ассоциации с матримониально озабоченной дамой, непрерывно сканирующей и контролирующей пространство, – не несёт ли ей кто жениться.

Это было лирическое отступление в мою пользу. А теперь будет нежно и понятно.

Однажды я писала для какого-то журнальчика колонку о растлевающем влиянии мобильных телефонов на женскую психику прежде всего.

Они, видите ли, порождают гигантскую иллюзию, что можно контролировать ситуацию. Мой мужчина уехал, позвоню ему семь раз и решу, что всё в порядке. При этом отключается атавистическое чутьё, которое подсказывает, что на самом деле никто ничего не гарантирует: человек повесил трубку и немедленно попал под лошадь или на него из-за угла напрыгнула любовь всей жизни с горящим оком Саурона наперевес. Никто не может пообещать нам, что, если пять минут назад всё было в порядке, ситуация сохранится на следующие пять минут, час или сутки.

А еще мы утрачиваем способность ждать. Раньше-то, бывало, уедет такой в командировку, протрясется три дня в поезде, потом пришлёт телеграмму – доехал. Через неделю опять добредёт до почты и позвонит – жив. А которые геологи, тех месяцами ждали без вестей и ропота. В этом было какое-то смирение, с одной стороны, и освобождение – с другой. Звонит – не звонит, вернётся – не вернётся, а жить надо. Великий навык ждать по-человечески, отличающий женщину от хищника, – не сидя в засаде, но продолжая жить.

Зато мы избавились от напрасной надежды, что «если не звонит – необязательно не хочет». Глупо думать, что у человека «просто нет возможности» с вами связаться, когда под рукой мобилка, электронная почта, скайп и три аккаунта в соцсетях. Захотел бы, нашёл способ (пока живой).

И ещё маленькая потеря – неопределённость романтического свидания. Вот это вот под фонарём: придёт/не придёт, «давайте в четверг в шесть на углу» и «ах, я там была, но перепутала улицы». До чего же это было чертовски мило. А теперь я даже не знаю, как нужно извернуться, чтобы хоть что-то в любви произошло внезапно. Ну, кроме как попасть под лошадь.

Цель моя не в том, чтобы пересказать старую колонку или проклясть сотовую связь. Я хотела сказать: девочки, не зыркайте. Не вглядывайтесь в пространство, не летит ли где ваш дятел, – око покраснеет и заслезится впустую. К тому же им, дятлам, тревожно – они чувствуют ваш напор и поиск. Лучше отведите глазки и почитайте книжку, и пусть он придёт внезапно.

Не пиши ему

Дали почитать Гавальду, «Просто вместе» очаровательна, а «Утешительная партия игры в петанк», которую только начала, грязновато написана (или переведена). Но именно в ней я встретила простой диалог:

«– Почему ты не бросишь его?

– Наверное, потому что я ему не нужна».

Пожалуй, это самая короткая формула несчастливой любви, главный крючок, о который мы вечно рвём свои колготки.

С ним вообще ничего нельзя сделать – потому что ты ему не нужна. Осчастливить, обидеть, «призывно убежать» не получится – потому что он не смотрит в твою сторону. Его даже нельзя бросить, ведь для этого сначала нужно взять в руки, а он не даётся.

Единственное, что можно, – оставить в покое. Но невыносимо, ведь самая противная человеческой природе вещь – это отступиться без результата. Пытаться, осаждать, тратить дни и месяца, а потом вдруг, не одолев ни одного рубежа, развернуться и уйти? Редко кто до такой степени не победитель, чтобы опустить пустые руки. И потому каждый потраченный день, очередное разрывное (ударение на втором слоге) письмо, выпрошенная встреча умножают сумму вклада в безнадежную ситуацию и тем повышают её ценность.

Я уже забыла, как это всё-таки кончается, как отступаются женщины. Наверное, влюбляются в кого-то другого или полностью выгорают для всех. Но пока, пока что-то ещё живёт и теплится, нужна большая сила духа, чтобы просто перестать. Не писать ему проклинающего, покорного, смешного, благородного, какого угодно письма, не дефилировать в поле его зрения вся трагическая и в чёрном, не поворачиваться аппетитным задом, очень медленно удаляясь. И даже не исчезать, неторопливо растворяясь в воздухе, в тайной надежде, что он заметит твоё отсутствие и затоскует.

Нет, всего лишь перестать лезть к человеку без расчёта на его реакцию. Сказать себе однажды «не пиши ему».

И не писать.

И вот ещё что.

Однажды приснилось, будто я предложила мужчине, который мне нравится, секс. А он так же прямо отказался. И меня накрыло потрясающее ощущение. Я хотела сказать ему нечто, сглаживающее ситуацию, такое, что мы все говорим, получая отказы в рабочем порядке или просто в магазине, когда не находим «такой же, но с перламутровыми». Например, «ничего, в другой раз». Или предложить компромисс, привести аргументы в пользу своего предложения, то есть использовать методы, которые обычно применяют, чтобы сохранить лицо.

Но в вопросах любви ничего этого нет – ни компромиссов, ни аргументов, ни сохранённого лица. Есть только «да» или «нет», и во втором случае невозможно никакого продолжения беседы. Кивнуть и уйти. Но запрещённые слова едва не придушили меня во сне, и я проснулась с жестокой и необъяснимой ангиной.

Синдром комодского варана

В начале любви есть прелестный период, когда один, чаще всего женщина, хвостиком бродит за другим (особенно сразу после секса), стараясь не терять из виду, – на кухню, из комнаты в комнату, по инерции приходит даже под дверь туалета. На секунду опоминается и с некоторым усилием возвращается в спальню – ждать. Прекрасно помню это состояние: таскаешься за ним, как варан за укушенным, не отдавая себе отчёта в происходящем. Потому что без него всякое место пустеет и ты всего лишь перемещаешься туда, где свет. Если вежливо попросить вашего варанчика посидеть спокойно, он, конечно, потерпит, но не сможет толком ничем заняться, а будет искоса посматривать на дверь, ожидая. И в этом нет ничего ужасного, более того, если вас такое поведение вашего партнёра бесит, то, может, вам лучше не продолжать эту связь. Не люблю ставить диагнозы на расстоянии, но если вас уже сейчас раздражают его естественные реакции, то дальше будет только хуже.

(Кстати, дети тоже себя так ведут, и не надо злиться и орать: «Тебе что, делать нечего?» Поверьте, попозже он научится находить себе развлечения, это сейчас он вас слишком сильно любит, а к подростковому возрасту пройдёт.)

Другое дело, когда люди прожили вместе много лет, а один кто-то всё варанит и варанит. Нет, понятно, что это продолжает случаться после некоторой разлуки – соскучился, бывает. Но по большому счёту у крепкого брака иные радости, кроме ежесекундного созерцания друг друга. Когда всё хорошо, получаешь удовольствие от того, что у вас выстроено общее пространство, где для каждого есть возможность уединения, но вы при этом остаётесь парой. Появляется странное удовлетворение от уходов и возвращений – легко отпускать, если уверен, что к тебе вернутся. Значит, у вас дом, а не тюрьма.

Но когда человек из года в год нуждается во всём вашем внимании каждую минуту, это несколько тревожно – наводит на мысли о недоразвитости личности или о манипуляции. Вы же, получается, негодяй – всё время недодаёте мяса любящему существу.

И совсем плохо дело, когда выясняется, что любовь прошла, а он всё ходит и ходит. Теперь у него взгляд раздражённого наблюдателя, выискивающего, к чему бы придраться, и как-то сразу вспоминаешь, что комодского варана интересует только одно – когда укушенный сдохнет.

Одинокие и одиночки

Это разные понятия, и я легко их отличаю.

Одинокими называю людей, живущих в физическом одиночестве, – без семьи, не имеющих поблизости родственников и толпы друзей. Бывает, они довольны своей долей, бывает – не очень. Во втором случае это довольно грустная история. Потому что существование в паре здорово ошкуривает каждого из нас, сглаживая странности поведения и откровенные заскоки. А без партнёра своеобразие манер и характера постепенно расцветает настолько, что если человек рядом и появится, выжить ему будет сложно. Ведь чувства – чувствами, но если кто привык уж сколько лет спать посреди кровати, ставить чашку вот сюда и только сюда, ложиться ровно в десять вечера (или в пять утра), никогда не открывать окон (или круглый год не закрывать) – неважно, пустяки в целом, то потребуется большая любовь и много маленьких усилий, чтобы в его личном пространстве нашлось место кому-то ещё.

Одиночки – это совсем про другое.

Чтобы ощущать себя одиночкой, совершенно не обязательно избавляться от друзей и вырезать под корень семью. Нужно лишь сохранить с подросткового периода обрыв над морем внутри себя, а на плечах – чёрный плащ, и не тот, что «ужас на крыльях ночи», а байронический. Плащ, в который можно завернуться и стоять на ветру на своей внутренней скале, там, где холодно и куда никому не долезть даже в обвязке, с кошками и ледорубом. Для такого человека нет никакого «мы», он решает только за себя, ориентируясь на собственные обстоятельства, не принимая в расчёт ни нужду ближнего, ни его помощь. Потому что они ближние, но не близкие.

При этом, понятное дело, семейные и прочие связи никто не отменял, но они всегда слабей того ветра, который закручивается у него внутри.

Одиночка – тот самый мужчина, который говорит: «У меня родился сын» и не упоминает о его матери; та женщина, рассказывающая после поездки «я ходила» и «я видела» – даже если это было свадебное путешествие. Человек, неважно какого пола, который удивляется, когда после нескольких лет плотного общения слышит о себе из уст знакомого: «Это мой друг», – как друг? уже? мы же всего лишь встречаемся, разговариваем, ходим друг к другу в гости… и всего четыре года… Тот, кто не совсем уверен: «Если мы уже полгода трахаемся раз в неделю, можно ли сказать, что у нас отношения?»

Но далеко не всегда трагический одиночка в кругу семьи и друзей обычный эгоист.

Не пиши ему!

Как при большом волевом усилии одинокий человек может поумерить проявления своей индивидуальности в быту, чтобы стать более комфортным для любимого существа, так и одиночка способен обуздать байронические порывы и держать в уме наличие ближних. То есть первая реакция у него всё равно будет про «я», но потом он может сделать усилие и подумать про «мы». Если захочет. И если сможет.

Потому что происходящее с ним – это не обязательно пустые подростковые горевания, ему действительно тесно и душно там, где другим тепло и счастливо.

Я, честно, не очень понимаю, откуда сгусток сиротства внутри у благополучных в целом людей, что с этим делать и надо ли.

Когда я выложила в блоге запись про комодского варана, кто-то написал, что «личное пространство» – надуманное явление, происходящее от недостатка любви. Меня, помнится, затошнило от ужаса. Я вдруг представила такого человека, уверенного в правах любви, рядом с одиночкой. Таскающегося по пятам, заглядывающего в глаза, требующего отчёта о каждой мысли, промелькнувшей на лице, и о каждом чувстве. Уж извините мне гадливое шипение причастий – был напуган.

Слишком живо вообразила ад, который легко устраивается на ровном месте и от добрых побуждений.

Поэтому, пожалуйста, когда человек говорит вам: «Я очень одинок», не принимайте это как руководство к немедленному спасению. Уточните, он жалуется или хвастает? Перед вами одинокая душа, тоскующая о паре, или тот, кто лишь констатирует своё внутреннее состояние? В конце концов, там, на скале и в плаще, не всегда плохо. Свежо, отличный вид, иногда волны до неба, а иногда бриз и барашки.

Не спешите звонить 911, вдруг он не «слезть не может», а просто там живёт.

Пока писала, придумала майку с надписью «Я 1ok!». Я одинок, и у меня всё о’кей.

«На кого ты меня променял?»

Почти каждая брошенная женщина позволяет себе это недостойное высказывание: «Видела его новую девушку – в подмётки мне не годится, как он мог?!»

Действительно, как? Не может быть, что самооценка ваша неадекватна или вы дура-дурой, а новенькая, напротив, умна, душа-человек и обаятельна. Нет, давайте сразу договоримся, что вы-то у нас красотка, а она фу-фу-фу.

Но он всё же предпочёл её, ходит за ней по пятам, потом женится и годами преступно счастлив.

При некоторой неуверенности в себе легко впасть в депрессию оттого, что даже это чучело оказалось желанней. Подруги, конечно, заклеймят мужчину идиотом, и только самая неприятная из них скажет: «Просто она ему подходит больше». И вам, конечно, захочется понять, почему.

Тому возможна тысяча причин, но я предлагаю сегодня рассмотреть всего одну – секс.

Давным-давно мой друг завёл себе отвратительную девушку со стёртым лицом и множеством недостатков. Я позволила себе несколько слов, в частности, спросила, что он нашёл в этом ушастом чудовище – головные отростки у неё были действительно знатные. И тут милый друг сделал козлиное лицо и мечтательно сказал:

– Знаешь, её за уши берёшь, так и… – дальше следовало пояснение, в процессе которого он чуть не пустил слюну от вожделения.

Понимаете? Вы можете мыслить с человеком на одной волне, разделять его художественные вкусы и философские воззрения, можете даже исполнять в постели любые пожелания, которые он способен высказать, но хрена вы догадаетесь, что всё сознательное детство он мастурбировал чебурашкой.

Вы из последних сил накачиваете безупречную фигуру, а мужчина уходит к жирной корове, потому что свой лучший оргазм находит между пятой и шестой складками её живота. Вы всегда идеально эпилированы, а у неё ноги в шерсти, но её маленькая ступня почти полностью помещается у него во рту. Не пересказать, сколько сочных красавиц бывают брошены из-за анемичного создания со взглядом жертвы, потому что она похожа на девочку. Причём брошены законопослушными мужчинами, ни разу не взглянувшими на ребёнка с вожделением, но именно поэтому.

Попробуйте кого-нибудь из них допросить, и в лучшем случае вам скажут, что новая девушка в постели «ооооо», но, вероятней всего, это лишь ему с ней «ооооо», вряд ли она с детства тренировалась в заглатывании гастроскопа или умеет завязывать черенки вишен вагинальными мышцами. Так что не спешите удалять миндалины.

И, уж конечно, не спешите обзываться извращенцами. Истоки тайных желаний чаще всего остаются тайной для самого человека. Вряд ли какой женщине придёт в голову, что ей нравятся волосатые самцы, потому что свой первый оргазм она получила, тайком читая «Галиани» Мюссе, как раз на моменте с догом. Или не знаю, придумайте что-нибудь другое, столь же неаппетитное. Секс – слишком тёмная вещь, чтобы вам было приятно отдать себе отчёт в играх вашего подсознания.

Для меня, например, остаётся загадкой главное сексуальное противоречие моей жизни. Меня всегда прельщали худые тридцатилетние брюнеты выше метра девяносто – я считаю их самыми прекрасными существами на земле, не считая кошек, и готова смотреть на них часами. Смотреть. Потому что годы бессмысленных опытов показали, что больше ничего с ними делать не нужно, толку не будет. А будет – с мужчинами за сорок, которые весят в два раза больше, чем я (и отнюдь не за счёт роста), без явных признаков интеллекта в лице и манерах. И пальцы чтобы короткие (тут они все посмотрели на свои руки).

И я, честно, не понимаю, нравятся ли они мне, потому что такое живёт у меня дома, и я уже привыкла его хотеть, или оно потому и живёт у меня дома, что нравится. Не желаю ничего об этом знать, загадки во тьме.

(Ой. Если какой-нибудь высокий брюнет моей юности вдруг по случайности меня читает, то, милый, к тебе это не относится. Ты был ослепительным исключением, идеальным любовником, разбившим мне сердце навсегда, но все остальные, да, никуда не годились.)

Возвращаясь к вопросу об экзотических мужских предпочтениях. Вовсе не обязательно быть толстухой, дистрофиком, карлицей или альбиносом, чтобы от вас теряли голову на годы. Наверняка найдётся абсолютно нормальный юноша, который с ума сойдёт от вашей классической красоты и совершенного тела. И от вашей родинки на левой груди, точно такой, как у его старшей сестры.

Возвращенцы

С тех пор как у меня завёлся блог и круг общения, хотя бы и сетевого, стал заметно шире, я стала лучше о себе думать. Не в плане «чем больше узнаю людей, тем больше люблю себя», а просто раньше казалось, что проблемы мои какие-то дикие и я не понимаю самых простых вещей, которые всем остальным женщинам внятны.

А оказивается, как говорил мой двоюродный братик, поднимая палец, а оказивается, что все влипают в одни и те же тёпленькие гудронные лужи, все мучаются одинаковыми проклятыми вопросами. («Никогда не говори “все”, говори “многие”» – вторая заповедь блогера.) И самый проклятущий из них вот какой: те, кого мы любили и с кем потом расстались – не важно, по чьей инициативе, но по их вине, – зачем они возвращаются? (даже так —?!)

Человек, который год или пять лет назад разбил тебе сердце, от которого уползла в слезах и соплях, ненавидя или прощая – не важно, которого не забыла до сих пор, как нельзя забыть удалённый аппендикс, хотя бы из-за шрама, даже если всё зажило. Который ясно дал понять, что всё кончено. Зачем – он – возвращается? Раз в месяц или в полгода, но ты обязательно получаешь весточку. Эсэмэску, письмо, комментарий в сети, звонок. Он хочет всего лишь узнать, как дела, похвастать очередным успехом, позвать в кино, переспать или снова послать меня к чёрту.

Я не могу, я всю жизнь подыхала от недоумения, и не я одна страдаю, потому что ну всё уже, всё – он десять раз с тех пор женат, и я дважды замужем, гадости все друг другу пересказаны, извинения принесены. Я давным-давно равнодушна, мне до сих пор больно.

Такие дела, милый, такие дела – если бросить этот тон и забыть почившего Воннегута, – всё сводится к противоречию: «я давным-давно равнодушна, мне до сих пор больно». Неубедительно? Но это именно то, что я чувствую.

Полюбив, мы открываем доступ к своему сердцу, односторонний канал на сколько-то мегабит, который заблокировать невозможно. И каждый, давно не милый, отлично чувствует линию и раз от разу набирает номер, чтобы спросить: «Хочешь в кино?» И я отвечаю: «Я не хочу в кино. Я хотела прожить с тобой полвека, родить мальчика, похожего на тебя, и умереть в один день с тобой. А в кино – нет, не хочу». Вслух произношу только первые пять слов, но разговор всегда об одном: он звонит, чтобы спросить: «Ты любила меня?», и я отвечаю: «Да». Да, милый; да, ублюдок; просто – да.

Я давным-давно равнодушна, мне до сих пор больно. Я до сих пор выкашливаю сердце после каждого коннекта. Не знаю, как сделать так, чтобы они, возвращенцы эти, перестали нас мучить. Можно быть вежливой, орать, не снимать трубку, но в любом твоём деянии (действии или бездействии) он всё равно услышит ответ на свой вопрос: «Ты любила меня?» – «Да».

В покое оставляют только те, кого не любила. Точнее, если они и звонят, то этого просто не замечаешь. Вывод напрашивается, и он мне не нравится. Может, самой слать им эсэмэски раз в месяц? Расход небольшой, покой дороже: «Я любила тебя». Уймись.

Возвращенцы-2, Другие Возвращенцы, Возвращенцы навсегда…

Мне, как существу маленькому, но внутри себя царственному, давно пристало обзавестись титулованием вроде Ваше Высочество или Ваша Честь, и я думаю, что больше всего подошло бы Ваша Нелепость. Только благодаря общей абсурдности окружающего мира меня не вытесняет из него, как пузырёк воздуха из воды. К счастью, в нашей реальности достаточно лакун, где найдётся место для таких, как я. А может, мы наблюдаем проявление божьего милосердия, пока не разобралась.

И потому бывает неловко узнавать, что кто-то считает меня образцом женской рассудительности: становится тревожно за этих людей – то ли они чудовищно думают о женщинах, то ли о рассудке вообще. С другой стороны, и у меня случаются кризисы авторитетности, и не реже, чем раз в год, я избираю какого-то кумира, который понимает и умеет всё, и начинаю оголтело копировать его тактические приёмы, не очень-то заботясь, чтобы адаптировать их к собственной стратегии. К счастью, это быстро заканчивается.

В основном моя жизнь проходит в череде невротических откровений: «внезапно» узнаю очевидное то о себе, то о других и не устаю радоваться. Недавно поняла, что фразу «я хочу об этом поговорить» использую не в контексте коммуникации – «хочу обсудить нечто с вами», а исключительно как повод для трансляции – «хочу проговорить вслух/написать». Тяга к диалогу исчерпывается формулой «скажи и дай сказать другому», но не «поделись сокровенным».

Или однажды читала в Живом журнале нехитрое девочковое сетование: почему, когда некто всего лишь симпатичен, запросто приглашаешь его встретиться и легко принимаешь отказы, а если интерес особый, то и позвать тяжело, и отказ ощущается как отвергание.

И меня это наблюдение сразило: насколько удобней была бы жизнь, если бы я всегда помнила о таком свойстве человеческой психики. Не терзала бы часами телефон, стараясь написать особо безразличную эсэмэску, не рушилась бы в холодную тоску каждый раз, когда мне отвечали: «Сегодня не смогу». Всего-то и нужно – каждый раз вспоминать, как сама лениво листаю список контактов, выбирая, с кем сегодня пить чай, и как спокойно не соглашаюсь куда-то ехать, если чаю вдруг не хочу.

Действительно, когда испытываю к кому ровное расположение, то отказы просто выбрасываю из головы, они не накапливаются в трагическое «он не хочет меня видеть!». Сегодня не смог, через неделю не смог – так и я способна сорваться по звонку не чаще, чем раза три в месяц. Более того, если кто-то из моих «прохладных» друзей (к их числу отношу и давних перегоревших возлюбленных) действительно больше не захочет меня видеть никогда, ему придётся сказать об этом открытым текстом, иных сигналов не пойму – я же на него не настроена, чтобы уловлять всякое движение души. И мне тогда, в свою очередь, придётся удалить его координаты из всех записных книжек, иначе могу тупо забыть и через год снова случайно спросить, не хочет ли он чаю и поболтать.

В связи с этим откровением поняла, что на мученический вопль «почему они возвращаются?!» есть ещё один ответ, совсем уж обидный: от равнодушия. Не то чтобы они совсем беспамятные дебилы, факт отношений зафиксировали, но не придают ему особого значения. И вот они просматривают контакты, выбирая подружку на вечер, и вдруг вспоминают, что по этому телефону им так прекрасно давали какое-то время назад, и почему бы не попытать счастья ещё разок? А услышав в трубке надрывное «нет!!!», недоуменно пожимают плечами и забывают ещё на пару лет.

Чёрт, очень неприятно это признавать, но похоже на правду, никаких мифических каналов и линий, я ведь и сама такая – если не заинтересована.

Шоколадная медалька первой степени

Я всегда любила храбрых, но интересно понаблюдать, насколько с течением времени меняется моё представление об этом качестве.

Понятное дело, сначала идеалом считался д’Артаньян, рискующий своей дурацкой жизнью по всякому дурацкому поводу. Позже, когда стала девицей, оценила смелость в обращении с женщинами и с законом.

А дальше был некоторый период под лозунгом «измени свою жизнь», изнутри весьма трагический, а теперь классифицируемый как «имей мужество сделать то, что я хочу».

Поясню. Допустим, случился адюльтер, оба несвободны, но любовь-любовь. Ей двадцать пять (+/– несколько лет), она девочка-никто, совершить рывок и уйти из семьи кажется невероятным героизмом, но она готова. А он, а ОН чего-то медлит и тянет, хоть и старше, и вполне самостоятельный. И девочка, в конце концов, начинает злиться, обвинять, изъясняться в терминах «трусость, инерция, лень», потом устаёт, записывает мужчину в подлецы и уходит, разочарованная и в слезах. «Не храбрый».

Господи, какие же мы милые в этот момент. Всё кристально – меня любит, её, видимо, нет, так чего время теряем? Только из-за недостатка твёрдости у подкаблучника этого, не иначе.

По сути же, именно она пытается переломить мужчину о своё прелестное колено. У него, может быть по случайности, имеется какой-то долг по отношению к жене (пусть супружеская верность в него и не входит), но с нашей девичьей точки зрения это несчитово. Мужество – это сделать по-моему, и точка.

Я достаточно долго мыслила в таком духе. И даже не в мужчинах дело, просто был культ перемен. Взорвать мир, съехать из колеи, выйти из берегов – да-а-а. Девочки все ужасные революционерки.

А в последние годы наблюдаю за устойчивыми парами и думаю – чёрт, вот это подвиг.

Смотреть, как она стареет. Смотреть, как стареешь ты. Не визжать от ужаса в кризис среднего возраста, порываясь поиметь всё подряд, чтобы почувствовать себя живым. Или поиметь, но при этом нести ответственность за эту тётку в очках, с которой жил уже чёрти сколько и ещё сколько-то проживёшь. По возможности не делать ей больно. Знать, что вы оба неизбежно состаритесь окончательно, – это всегда острей ощущается рядом с тем, кого помнишь юным.

Для женщин не менее актуально – выносить седого дядьку рядом тоже не сахар, они становятся такие капризные с возрастом, а вокруг подросли молодые самцы, которые хотят всего и всегда. Но эти женщины отчего-то не уходят от своих развалин.

И какие-то девочки-мальчики будут говорить им о смелости? Ха.

И нет, это не значит, что с определённого возраста не нужно ничего менять, просто в какой-то момент «бросить своих» перестаёт казаться доблестью, ведь гораздо больше сил нужно, чтобы не бросать.

Не пиши ему! Я пишу эти пустяки – про таксу, про то, как лучше делать и не делать, но хорошо бы всё-таки различать, когда речь о любви, а когда об остальных наших сладостных играх, какие мы ведём в эсэмэсках и письмах, флиртуя, засыпая в одной постели, расставаясь. Вся гамма – от лучезарной влюблённости до фиолетового слова «отношения» – связана с любовью точно так же, как связан с ней свет от лампы в гостиной, видимый из детской, когда засыпаешь. Ты ещё не совсем дорос до шпингалета, и вообще в голову пока не приходит запираться, поэтому между дверью и косяком папа зажимает свёрнутую газету, которая от сквозняка вдруг начинает сползать с шорохом не очень медленно, но и не быстро, и дверь открывается, виден коридор и немного света, падающего из соседней комнаты, где собралась твоя неспящая семья. И тут есть много приятных возможностей – сделать крышу из одеяла, под ней отвернуться к стене и заснуть, или, имитируя взрослую сварливость, крикнуть: «Закройте, дайте поспать!», или усесться в постели тёплым коконом и блестеть в темноте глазами, ожидая, когда кто-нибудь пройдёт мимо и найдёт тебя.

Но совсем нет выбора, когда ты уже вышел под яркую чешскую люстру и ослеплённо щуришься, переминаясь, наступая на длинные пижамные штаны, их на ночь подвернули, а они развернулись и сползают. И уже не важно, отнесут ли тебя в кровать на руках и посидят немного, пока заснёшь, или просто засмеются, или шикнут с нарастающим раздражением, – ты уже придавлен этим светом, под который осмелился выбраться, и твоё дело теперь только стоять и любить их.

Две недели назад мне подарили розы. Поставила их на кухонный подоконник, в высокую вазу из чистого тонкого стекла. Через неделю вспомнила и удивилась – они и не думали увядать. На десятый день сменила воду, подрезала кончики. Сегодня они ещё свежи, потеряли пару лепестков, и всё же хороши – пока.

Я думаю. Я о них думаю.

Они скоро всё равно погибнут, и я не собираюсь ни засушивать их, ни окунать в воск. Просто вспомнила прекрасный рассказ Алмата Малатова «Розы ноября» о зрелой красоте, расцветшей благодаря чужой любви, заботе и последним достижениям косметологии. И фразу другого, тоже прекрасного мужчины – он называл попытки сберечь остатки молодости «крысиными бегами».

Для меня это всегда было вопросом стойкости. Что цветы, что женщины – есть разница между регулярным уходом и мумификацией, но сколько сил ни прилагай, рано или поздно они увядают. Им – нам нужно огромное мужество, чтобы жить с этим знанием. И сегодня я чувствую гораздо больше нежности к этим цветам, чем в тот день, когда впервые увидела их – свежими.

Недавно в кафе я заметила двоих, не знаю, сколько им лет, не разбираюсь в нынешних взрослых, но уже определённо не юные. Разговаривали, держались за руки, и мне было трудно не подсматривать, потому что он всё время трогал её ладони, предплечья, и это было похоже на параллельную беседу, будто он что-то рассказывал о той ночи, которая им предстоит (или о той, что уже была).

А я думала: если бы её кожа не была свежей – всё ещё…

Они ведь все это делали. Каждый из них однажды брал её ослабевшую руку за кончики пальцев, поднимал, наблюдая, как многорядный коралловый браслет осыпается от запястья к локтю; целовал в сгиб, проводил по внутренней стороне руки до самого плеча; любовался. И если бы не белый шёлк молодой кожи, не голубые жилки – они бы хотели её? Или тогда они испытывают нежность лишь в том случае, если предыдущие четырнадцать – не дней – лет наблюдали, как цветок сопротивляется времени?

Женщины не цветы, они не увядают, а живут, просто живут долгую медленную жизнь. Но хочется, чтобы как можно дольше к тебе прикасались без сожаления, а потому, всё-таки белый шелк и голубые жилки, и сухой перестук кораллов – пока.

Недавно я целый час сидела у воды и наблюдала, как стареют люди. Вода, правда, была в стакане и с газом, но мне всё равно казалось, что там где-то текла река. Я хотела увидеть, как время обходится с людьми моего возраста, и я увидела, чего уж.

Девочки, которых я помнила шестнадцатилетними, ещё просматриваются. Почти не растолстели и сохранили прежние стрижки. Вот уж не думала, что ещё раз повидаю эти налаченные чёлки.

– Ты не изменилась, – вежливо сказали они.

– А вы все страшно похорошели, но узнать можно, – не менее вежливо ответила я.

Время немного потрогало их лица – тут, тут и тут. Ага, значит, издержки, которые я наблюдаю на своём лице и объясняю тем, что не выспалась, – от возраста, и мне уже не отоспаться.

Отяжелели загривки, будто сюда, в основание шеи, кто-то положил увесистую руку да так и не убрал. Седьмой позвонок, за который покусывают после того, как целуют в затылок, заплыл.

А потом они повзрослеют… Твёрдая походка с сильным наклоном вперёд – впечатывают шаги и всё куда-то стремятся. Я-то устала и выгляжу как снятая с крючка марионетка, а они, похоже, добились в жизни многого, и похоже, что сами. С этим неизменным напором вставали и шли, добывали себе счастье и благополучие, не пытаясь никого попросить.

Наши мальчики превратились в их мужчин с тревожными глазами и отбитой инициативой.

– У меня нет бокала для сока.

– Бокала?

– Да, принеси мне, пожалуйста, бокал, – и действительно отмечаю некоторое волнение: «Я? Ой! А где?» За моей спиной барная стойка, но приходится сделать направляющее движение кистью, чтобы он просветлел лицом и встал.

Они, должно быть, составляют между собой хорошие крепкие пары. А интересно, думаю я, нравятся ли им другие? Эти женщины, хотят ли они уверенных и жестких типов, к которым привыкла я? Рядом с которыми можно просто сидеть, прикасаясь коленом и локтем, почти ничего не решать, почти ни о чём не думать.

А их мужчины – желанны ли для них тающие существа с мягкими волосами и медленными голосами? Покорные и, по большому счёту, бесполезные за пределами любви.

Неприятно было бы выяснять, и потому я ушла, как только в колонках грянула Mamma Maria.

Впрочем, кто я, чтобы знать наверняка? Может быть, оставшись наедине в собственных спальнях, на высоких устойчивых кроватях, наши мальчики становятся храбрыми, а девочки тают, и всё, что с нами сделало время, растворяется в нежности.

Львиная голова

Вчера в кофейне я испытала мощный приступ ког-ни-тив-но-го диссонанса. За спиной был столик, обсиженный непоседливыми, почти годными мужчинами, которые так и шныряли по заведению.

Тут надобен новый абзац, ведь не все из вас знают, что такое в моём представлении «годный мужчина». Это самец человека, которому я ростом по плечо. Если я по подбородок, то все вроде ничего, но в глубине души накапливается неизживаемое ощущение неправильности бытия. Когда же по ноздри, то это уже не самец, а личность. Предназначенная для другого.

(Больше всех мне нравился юноша, который был чуть выше меня, пока сидел, а так моя макушка доходила ему до подвздошной впадины. Мы дружили лет пятнадцать назад, но потом перестали, когда появился Дима и приобрёл скверную привычку возникать из кустов с топором. Только заговоришь с хорошим человеком, как в кустах треск, и опа, Дима с топором. Вроде бы случайность, а неприятно.)

Так вот, в кофейне я поначалу подбиралась, замечая краем глаза, как мимо проходит Годный Мужчина. Но стоило обернуться, выяснялось, что остальные ТТХ безнадежны – личики поплывшие, а распахнутые жилетки маскируют пивные животы. Поворачиваешь голову градусов на пять – годный, а на пятнадцать – уже нет. Поэтому вечер я провела с болью в шее и нарастающим разочарованием.

Уходя, подумала несколько запоздало, что и от женщин случается такое же впечатление, когда рассматриваешь со спины пухленькую фигурку в лёгком девичьем мини, а на обгоне обнаруживаешь пожилое усталое лицо в обрамлении локонов.

И тут я испытываю острейшее раздвоение чувств.

С одной стороны, увядающие девочки меня всего лишь забавляют, а вот тётки, испускающие метан из всех отверстий при виде героинь Sex and the City (например), неприятны. Волна, прокатившаяся по Живому журналу после премьеры, помнится, ужасала. Одни старые коровы, трясясь от гнева, клеймили других старых коров за неподобающие наряды, недоразвитые интересы и слишком крупные планы немолодых лиц, а на самом деле исключительно за то, что те смеют – а они нет.

Дуры, хотелось сказать мягко, это же комедия. Но чувство юмора отказывает постсоветской женщине за сорок, когда она видит ровесницу, не раздавленную собственным возрастом. Интересно, что в начале фильма комическая старуха Лайза Минелли пляшет под песенку молоденькой Бейонсе, и эта сцена, задающая настроение фильма, понравилась самым суровым клушкам. Семидесятилетней Лайзочке можно, а те пусть знают своё место – «как я знаю».

С другой стороны… На нас действует обычное русское ощущение бытия – привычка добавлять «тёмный и страшный» к любому существительному: тёмные и страшные времена, тёмная и страшная вера, тёмное и страшное солнце.

Я тоже мыслю в традиции, поэтому вид бабушки в балетной пачке, как у Жизели во втором акте, напоминает не о радостной старости, а об одной арбатской сумасшедшей в боа, пугавшей меня в конце девяностых. Она пахла птичьим двором и безумием, и мне сейчас приходится уговаривать себя, что настали другие времена и другой способ жить, по крайней мере в Европе.

И всякий раз, когда я обнаруживаю тётеньку, переодетую девочкой, в голову приходит древний фильм с Шер. Это история про мальчика со специфической болезнью – кости его лица разрослись так, что напоминают львиную маску. Со спины – стройный юноша с золотистыми кудрями, а как повернётся…

Поэтому я всё время держу в уме радостную старость, но не хотелось бы однажды напугать до полусмерти кого-нибудь – например, себя – ряженым подменышем, отражённым в зеркалах.

Нужные люди

Недавно мы с подругами обсуждали вопрос: нужны ли кому зрелые женщины? А я как раз накануне гуляла по Тверской и видела очень юную девушку с перламутровыми ногами – не поросячьей розовости, а именно розово-серебряными. И в очередной раз подумала, что для радости имеет смысл спать с двадцатилетними девочками и тридцатилетними мужчинами, а со всеми остальными стоит связываться только по любви. Потому что уж если влюбился в человека, тогда не то что возраст, а и пол особенного значения не имеет. Но когда в целом всё равно, удовольствие от свежего тела не перекрыть ничем.

Я попыталась обобщить свои наблюдения за людьми «нужными и ненужными» и пришла к такой примерно формуле: если в возрасте под сорок вы в ком-то мучительно нуждаетесь, вы не нужны никому. Самодостаточные же всегда идут нарасхват.

Доверчивые существа, по непонятной причине относящиеся ко мне серьёзно, регулярно задают один и тот же вопрос: что нужно сделать с Ним/с Ней, чтобы увлечь? А я в лучших традициях занудства отвечаю: «Сделайте что-нибудь с собой». Но не для него. И не пластическую операцию. Они обижаются: каждое доверчивое существо знает минимум десять способов развлечь партнёра, но совершенно не способно занять самоё себя. Ещё они гениально умеют изображать безразличие, но чтобы партнёр оценил игру, нужно заставить его хотя бы взглянуть в вашу сторону. А ему плевать, и когда вы скачете за ним три дня с известной целью, он удирает с неприличной скоростью.

На три вещи можно смотреть бесконечно – это вы все помните. Выходит, чтобы на вас смотрели, придётся либо всё время жечь и лить воду, либо работать. Действительно, стоит только погрузиться в свои дела, как под руку кто-то влезает: а что это вы тут, а? Допустим, всё протекает хорошо, у окружающих возникает прямо-таки спортивный интерес отвлечь вас от важного процесса – им, видимо, кажется, что, завладев вашим вниманием, они подтвердят свою значимость. Если, по их мнению, дело идёт плохо, они обязательно бросятся помогать, а потом при встрече станут спрашивать: «Как там наш проект?»

Не понимаю, почему, но людям как-то спокойней, пока смотришь сквозь них. А если у женщины в глазах голод и поиск, она пропала.

К сожалению, сжульничать тут невозможно. Нельзя понарошку придумать себе работу, чтобы приманить мужчину, а потом резко отбросить вышивание в кусты и сцапать дичь, – вырвется. Должна быть какая-то настоящая желанная цель за пределами отношений, и тогда они будут тащиться за вами и ныть, что вы слишком озабочены карьерой и не обращаете на них внимания, и ваш нерегулярный интерес будет для них подарком. Придётся постоянно отгонять придурков, уверенных, что любую амазонку можно выбить из седла, если как следует кинуть палку. Людей поприличней прельщает мысль, что вас не нужно всё время развлекать и нянчить, вы способны некоторое время пожить самостоятельно, и к тому же отпадает проблема «о чём говорить по утрам».

Это, повторюсь, не игра в безразличие. Искреннее умение увлекаться не любовью как-то удачно фотошопит личность и придаёт ей вневозрастное (и внеполовое) очарование.

(Мне кажется, мужчине, который дорожит своим браком, следует вовремя купить жене абонемент в школу танцев, набор для лэмпворка или косметический салон – что-нибудь такое, что займёт её с головой, если вдруг она не при деле.)

Если же у вас нет иных устремлений, кроме гендерных, вы уже проиграли среброногой девочке или юноше с красивым торсом – я всё время оговариваюсь, потому что какая разница, мужчина или женщина убедили себя в том, что два одиночества, две скуки, две пустоты способны как-то наполнить друг друга.

У меня довольно дурацкий нравственный кодекс, и среди прочего в нём записано, что бывают не только дела, унижающие человека, но и чувства, и некоторых переживаний и мыслей стоит стыдиться, даже если вы никак их не воплотили. Точней, не вы – я. Мне безразлично, как другие договариваются со своей совестью, а я со своей обычно в статусе «всё сложно». Одна из вещей, за которые неловко, касается чужих несчастий. Представьте ситуацию: вы сидите поздним вечером, обложившись тёплыми кошками, тёплым ноутбуком, чашками с прохладной клубникой и горячим чаем; у вас всё было хорошо вчера и есть шанс, что будет хорошо и завтра. И вдруг звонит телефон и ваш друг не своим голосом сообщает, что у него случилась беда – умер пёс или бабушка, не знаю. Ничего не просит, просто говорит.

И с этого момента я делю людей на два типа. Первые говорят: «Я сейчас приеду», стряхивают кошек и ноутбук, одеваются и едут. К этому типу относятся все мои друзья, других не держим.

Ко второму типу отношусь я. Нет, я тоже, случалось, вставала и ехала, но мне приходилось преодолевать огромное собственное сопротивление. Первая реакция всегда не «боже, какое горе», а «не хочуууу». И вот это тоскливое «ыыыы, а может, без меня?» я и называю голосом внутреннего уродца.

Разумеется, есть и третий тип, который просто отвечает в трубку: «Сочувствую, позвони, когда всё наладится» и продолжает есть свою клубнику, но мы сейчас не о явных уродцах. Только о внутренних.

Как слабенький вариант, можно попросить кого-то другого съездить и помочь, дать денег, ещё как-то поучаствовать в ситуации, но не устраняться.

Психолог, иногда выступающий парламентёром между мной и моей совестью, говорит, что это первое тоскливое нежелание – нормальная человеческая реакция. Никто из нас не хочет, чтобы в его уютный кошачий мирок вторгались бедствия. Естественное побуждение – вычеркнуть смерть из своей реальности, и не нужно себя за это грызть. Я, в общем, верю.

Хочется, чтобы ничего плохого не происходило – например, любые болезни рассасывались сами собой, оказываясь не страшней насморка. Поэтому каждый раз, когда дома кто-то всерьёз заболевает и нужно вызывать «скорую», я снимаю трубку с отвращением: «Ыыыы, ну пусть это всего лишь простуда, ведь начнётся же сейчас – уколы, больница…». Но я конечно же снимаю трубку и звоню.

Хорошо могу понять человека, который не справился и телефон до уха не донёс или не поехал к другу, у которого несчастье (ни мгновенно, ни на следующий день, ни через неделю), устранился не от недостатка любви к ближнему, но не одолев это самое «ыыыы», оберегающее его покой.

Но всё-таки нужно видеть ничейную полосу – вот здесь у нас порядочный человек, здесь непорядочный, а между ними как раз пространство для внутреннего уродца, на котором мы все иногда пасёмся. И бог с ним, с внутренним, лишь бы он каждый раз делал правильный выбор и всё же совершал порядочные поступки, даже преодолевая своё тоскливое поскуливание.

Время от времени повторяю – больше себе, чем другим, – что существует бесконечно много способов жить и быть счастливым, и если некоторое чужое счастье совпадает с моим представлением о преисподней, то это ничего страшного. Не нужно никого спасать и гневаться, им хорошо в этом аду – у них там дача, причём тщательно организованная, так что не дай бог не то что поломать, а и дурно высказаться.

Но ведь никто не мешает просто обозначить системы отношений, наблюдение за которыми повергает меня в тоску.

Тут небольшое отступление. Я безмерно люблю красивых людей. И я не какой-нибудь бескомпромиссный Чехов, чтобы утверждать, что в человеке должно быть прекрасно всё, мне обычно хватает даже единственного показателя – пусть это будет внешность, нрав или способ мышления, но что-то в нём должно очаровывать.

И я не люблю негодяев. Но вполне допускаю их существование, если они приятны собой. К тому же от негодяев получаются хорошие дети. Не знаю, почему так устроила природа, но детишки от них выходят талантливые, живучие и полезные, не то что, например, от влажноглазых нытиков – от тех помёт рыхлый.

Но это я отвлеклась на свои генетические теории, а причина моего отступления такова: представьте себе негодяя в прямом смысле – во всём негодного и некрасивого, чистую, с моей точки зрения, выбраковку. Изредка такое встречается.

И вот этому типу повезло найти довольно крепкую женщину и зажить с ней в браке. Но он был бы не негодяем, если бы успокоился на этом. Поэтому ищет на стороне ещё одну и не успокаивается, пока не добудет другую дурищу, способную его полюбить. И тогда он создаёт тройственный союз и становится в нём абсолютно счастливым. Судите сами: существуют целых две женщины, для которых он свет в окошке, а значит, не нужно больше ничего никому доказывать, ничего добиваться, а можно купаться в чувстве собственного величия, для забавы регулярно стравливая своих баб.

Знаете, как отличить его от нормального мужчины, имеющего любовницу? Нормальные не проговариваются. Не болтают они о своих подружках на каждом углу, не оставляют на видном месте телефонов с компрометирующими эсэмэсками и трут переписку в сети. Им, понимаете ли, хочется секса или романтики, а скандала – нет, не хочется. Одно удовольствие наблюдать, как такой человек в разговоре обходит скользкую тему – «встречался с друзьями», «был в отъезде», «проблемы на работе». И никаких «одних девушек», конкретики в местах и датах и намёков на богатую личную жизнь.

А мой персонаж нуждается именно в конфликте вокруг своей персоны, поэтому он неустанно щебечет и в конце концов всегда попадается. И с какой страстью его избранницы сцепляются между собой, вы бы видели. Их общий герой объявляется слабым и похотливым, так что спрос с него нулевой, а вот «та тварь» должна за всё ответить.

Жутковатая эта война поглощает их с головой и на годы, а приз не устаёт парить над ними весь в грязно-белом и страдать. Прежде, когда я встречала такие связки, иногда любопытствовала – о чём грызёмся, девки? Может, я чего не заметила и у вашего принца харизма до колен или ещё какой тайный магнит? Неа, ничего интересного, я пару раз проверяла. Просто такая система отношений придаёт смысл всем трём жизням. Я страдаю, следовательно, существую.

И потому глупо, ужасно глупо в этой истории отыскивать жертву и злодея, трястись от ярости, вразумлять. «Пройдите мимо и простите им их счастье», – вспоминаю я в очередной раз.

Ведь им вместе хорошо, понимаете?

Вообще, конечно, ничего ужасного в этом нет, и незачем так орать, типирование – вполне рабочий инструмент познания мира, большой объём данных удобнее всего изучать, предварительно классифицировав, это я вам как библиотекарь говорю. И я даже однажды по доброй воле ходила на семинар, где со мной делали это, определив как ложную лисичку и подлинного василиска. Но я потому и люблю общаться с профессиональными психологами, что им этика не позволяет ставить диагнозы без запроса – пока сама не придёшь и не заплатишь, можно чувствовать себя в безопасности, никто из них не набросится на тебя внезапно и не заявит: «Ты из той породы женщин, которые…» А значит, можно пить с ними чай и болтать глупости без всякого риска внезапно получить на лоб желтенький ярлычок. Но тьмы и тьмы, я знаю, не мыслят себе процедуру ухаживания без этого момента. Сидят, допустим, в кабачке, выпивают и закусывают, вроде спокойны и щебечут как птички, и тут в воздухе что-то сгущается. Кто-то подумает: «Это секс», но ошибётся. Просто один из них закидывает ногу на ногу, прищуривается и говорит: «Знаешь, такие, как ты…», или: «Люди твоего типа…», или: «Ты из тех, кто…». И далее следует какое-нибудь уникальное в своей проницательности заявление: «боятся близости», «привыкли побеждать», «уверены, что все мужички/бабы…» или просто – «Бальзаки». Нет, я слышала про одного дяденьку, который натурально думает, что он Бальзак, потому что толстый и писучий, но это частный случай. А вот чтобы просто напасть на расслабившегося собеседника и обозвать?! Причём со стороны самозваного психолога это не акт агрессии, он обычно всего лишь хочет продемонстрировать:

а) какой он умный и опытный

и

б) как он вас глубоко понимает.

«Никто, милый, не знает бездн твоей натуры, никто до сих пор не догадывался, что ты спишь с кем попало, потому что ищешь свой идеал; бросаешь женщин после первого секса потому, что не хочешь привязываться и страдать; а на винте сидел от тонкости души». Или там: «Никто, милая, не подозревал, что ты не блондинка, а поэт, художник и даже ландшафтный дизайнер; никто не постиг тайн твоей сексуальности и вершин духа; а твоя розовая сумочка – знак сатанинской гордыни и вызов обществу».

Вот сколько красоты и добрых побуждений стоят за репликой: «Ты – типичный Есенин».

И, надо признать, многие считывают идею и не нервничают.

А у меня в таких ситуациях наступает паника (точно как от фразы в сегодняшнем спаме: «Уникальная методика как заставить парня на тебе жениться и сделать так, чтобы он всегда был с тобой тут». Но я не хочу, не хочу, чтобы он всегда был со мной тут, пусть уже пойдёт погуляет или работать, не надо здесь всё время торчать! Извините, была напугана).

Потому что это какая-то ужасная невероятная пошлость.

Кстати, необходимо уточнить, для меня понятие пошлости распадается на два определения:

а) вульгарность (это когда про задницу)

и

б) банальность – в нашем случае неколебимые обобщения в духе «люди бывают трёх видов» или текстовые штампы.

Всякий раз, когда человек, вместо того чтобы думать, чувствовать и жить, использует заготовку; вместо того, чтобы интересоваться новым собеседником, лихорадочно подыскивает булавку и место в каталоге, куда его следует приколоть; подбирает для него шаблонное определение, которое плотно и не без приятности должно улечься в его предполагаемо шаблонном сознании, – это пошлость.

Равно как и постотношенческое клеймление. Допустим, у меня мужчина, рыжий, с жесткими волосами. С привычкой перед самым сном поднимать голову от подушки и произносить какую-то бессмысленную «пограничную» фразу. С определёнными словечками, сексуальными предпочтениями, с убеждениями и кучей мыслей по всякому поводу. Всё это я люблю и очень этим дорожу как частью его личности.

А потом он меня обижает, и я использую сакральную формулу, будто кухонной тряпкой по морде, стираю черты лица, индивидуальность, всё, что между нами было. Ситуация упрощается и уплощается до «мужики козлы; им всем одного надо; а потом он струсил».

Происходит мгновенное обесценивание личной истории, и это я ощущаю как пошлость.

Как понравиться мужчинам

Нравиться мужчинам – дело нужное и полезное. У нас такое общество, что они вообще всё решают, но даже самые незначительные из них способны обеспечить вам ряд приятных эмоций. Или хотя бы поднять посещаемость блога, если вы пытаетесь понравиться им как блогер, а не просто как женщина.

Тут вы кивнёте и скажете «сиськи» – нет, девочки. Сиськи способны заставить их сфокусироваться, но серьёзных баллов в песочные часы Гриффиндора не добавят. Лучше сделайте вид, что вы их ПОНИМАЕТЕ. Сиськи – это хорошо, а вот ПОНИМАНИЕ – это пять.

Я не случайно говорю капслоком, вам придётся именно кричать, вытаращив глаза. Громким, срывающимся от сердечности голосом нужно воскликнуть:

– Мужики, как же я вас понимаю! Я, простая русская баба, дура, конечно, и слабая рядом с вами, но как же я вас, бл…, понимаю.

Здесь следует дёрнуть декольте и гулко стукнуть себя в обнажившуюся грудную клетку. Тут-то они и сосредоточатся.

– Вы извините меня, что я ругаюсь, но, бл…, невозможно смотреть, как нормальные – нормальные, бл…! – мужики не могут найти себе нормальную бабу!

Вы уже отметили, что лексикон должен быть очень простой, огрублённый и содержать несколько ключевых понятий. Как вальс – и! раз, два, три; и! раз, два, три, – нормальные, бл…, понимаю; мужики, бабы, бл… «Бл…», это очень важно, трогательный детский мат, «девочки не умеют, но стараются».

– Одни суки, бл…, требуют и требуют. Вам тяжело, вы такие сильные, а они пилят и требуют, и не понимают.

А вы, стал быть, понимаете, да.

Ещё про правительство скажите. Правительство, оно зае… Запомните: правительство – за-е-…, им это понравится. Запишите ещё слово «беспредел», оно хорошее. Но этой веткой обсуждения не увлекайтесь, иначе придётся выслушать много скучной ерунды, к тому же правительству вам нечего противопоставить, а вот другой бабе – да. Вы же ПОНИМАЕТЕ.

Длина и экспрессивность монолога зависят от вашей способности впадать в кликушество, но чем больше колокольчиков в голосе, тем лучше.

Впрочем, возможны варианты. Если по габаритам модель с колокольчиками – она называется «сестрёнка» – вам не подходит, включите модель «мамка», которая с хрипотцой и прищуром. Текст в принципе тот же.

– Что, милый, допекла тебя твоя коза? Как же я тебя понимаю.

Например, приходит к вам мужчина и рассказывает, что с его женщиной опять какая-то беда[1] – заболела, залетела, сидит без работы и всячески требует поддержки, а он не справляется. И тут надо сказать:

– Вот же сука какая. Ты извини меня, я знаю, как ты к ней привык и всё такое, но невозможно смотреть, как ты жопу рвёшь, а она только знай пилит и требует.

Он расцветёт и начнёт жаловаться, что она всё плачет, ноет и болеет, а ему, ему-то хуже, у него тоже колет тут и тут, и от работы устал, и вообще в депрессии. Да ещё девки румяные кругом, а он не камень – она-то всё болеет и плачет.

Тут очень важно, девочки, не сорваться. Вам, может быть, захочется прижать этого слизняка к стене и, глядя в глаза, объяснить, что он – не тот человек, который в этой ситуации больше всех нуждается в утешении. Ну не твой день, мальчик. Это женщина нездорова или беременна, это её сейчас нужно оберегать и обихаживать. Не его, увы.

Вот этого говорить не надо. Мы же хотим понравиться мужчине, правда? А его коза пусть сама о себе хлопочет. Поэтому:

– Нашёл бы ты себе нормальную бабу, а? Нет, я понимаю, ты честный, ты её не бросишь, но сколько можно из мужика кровь пить? Болеет она, подумаешь! Залетела – а мозги ей зачем были встроены? Уволили – ну так, извини меня, странно, что только сейчас. И никакой справедливости: ты, бл…, не пей, по бабам не ходи, на работе среди этих уродов убивайся – а ей всё не так, одни упрёки. У тебя сейчас такой сложный период, как ты выдерживаешь, сплошной стресс! Тянешь всё на себе, а она жаловаться ещё смеет…

Я понимаю, девочки, это трудно. Говорить пошлости нелегко и неприятно, но они работают. Напойте им этот вальсок, начитайте злой рэп, преклоните их головы к вашей груди – и станете навеки умная баба и нормальная тётка. Напишите это – и придёт поклониться вам и Живой журнал, и остальной интернет.

Козу его не жалейте, она крепкая, справится. За одним только смотрите: чтобы с мужчинами, которые свято уверовали, что кризис (тридцати лет, среднего возраста, первого нестояка) освобождает от всякой ответственности, не ввязаться случайно во что-то серьёзное – в работу, в семью или в беду. А всё остальное с ними можно, вы же умеете им понравиться, а это самое главное.

Хамите правильно

Если вдруг приспичило наговорить неприятных вещей ближнему своему, какой способ подачи лучше выбрать? При условии, что мы хотим сохранить видимость благопристойности?

Рассмотрим гипотетическую ситуацию: вы пришли на выставку фотографий, обозрели работы и заметили смущённого автора в уголке. Как же высказать ему своё просвещённое мнение, отягощённое похмельем или ПМС, и не получить в дыньку?

Весёлое хамство

Хохоча, потоптаться на всём, что подвернётся на глаза: на авторской манере, корявости модели, банальности сюжета и технике исполнения. «А почему всё время чэ-бэ – вы дальтоник? Ха-ха-ха». Каждая отдельная реплика почти не обидна, но залог успеха в методичности. Позаботьтесь, чтобы первая шутка была забавной и автор посмеялся вместе с вами, – большинству людей не хватает пороху перестать улыбаться, когда разговор принимает неприятный оборот. Есть вероятность, что в течение десяти минут, пока вы будете раскатывать в пыль плоды трудов этого человека, он будет стоять рядом с кривой ухмылкой и демонстрировать, что совсем не обижен.

N-теллигентное хамство

Вообще-то я называю его «питерское хамство», потому что впервые столкнулась с ним именно там, но, полностью отдавая себе отчёт, что не всем жителям СПб оно свойственно, переименовываю.

а) Имеется восторженный гость, приехавший из Москвы, чтобы полюбоваться красотами N, желающий потратить достаточное количество денег на гостиницы, рестораны и музеи этого чудесного города, а как-нибудь вредить и гадить, наоборот, совершенно не намеренный. Первый встречный шапочный знакомец, глядя ему в глаза, начинает рассказывать о грязной хамской Моркве и её невоспитанных обитателях. Говорится всё вежливым голосом и не про этого конкретного человека, но ведь это он только что слез со столичного поезда, не так ли? Гостю почему-то кажется, что возразить – значит подтвердить репутацию дикого москвича, и он молча кивает, обтекая. Если применить этот метод к исходной ситуации, то следует сказать фотографу что-то вроде: «Вы гораздо симпатичней, чем ваши работы. В наше время художником себя мнит каждый второй мальчик с “мыльницей”. Ах, у вас “лейка”? Некоторые думают, что вкус можно купить». Тут важно не сорваться на «вы – г», выдерживая линию «г – это такие, как вы». И лучше не использовать это слово целиком, вы же из хорошей семьи, ваша мама прятала в коммунальном туалете за бачком репринт Булгакова. б) Есть подвид уровнем пониже: когда вульгарный наезд на личность и, допустим, внешность автора сопровождается рефреном, что вы, говорящий всё это, культурный человек именно на основании того, что слова «г» не употребили. То есть обычное трамвайное хамство, пересказанное цензурными словами, называем критикой, а себя – интеллигентом, и жертва на время оказывается парализованной.

Хамство в разбеле

Опуская глаза и приятно улыбаясь, скажите, как замечательны все эти работы и какой успех ждёт их у публики, которая обожает несложные сюжеты и знакомые ходы. Что картинки хорошо повесить в кафе, они совершенно не задерживают взгляд и не портят аппетит, а за порогом о них немедленно забываешь. Что восхищены талантом фотографа, который сделал персоналку на столь ординарном материале. Как же ему это удалось? В заключение пожелайте ему сохранять деловую хватку и столь же успешно обслуживать вкусы своей аудитории.

Если фотограф не слишком традиционен в выборе тем или в технических приёмах, ещё легче: «Замечательно, теперь научились находить искусство в том, что раньше шло в брак/ в порножурналы/ в комиксы. Это вы всё на компьютере сделали? Чудесно, не нужно возиться с экспозицией и всяким таким, всё можно вытянуть и подкрасить».

Жертва поначалу реагирует на добрый голос, соглашается и минут пятнадцать покорно проглатывает гадости в сиропе.

А дальше? А дальше бегите.

Недоумение

Прежде подозревала, что я какой-то специальный женский идиот, потому что мне не известны многие вещи, которые другие девочки постигают если не с молоком матери, то с первой каплей перекиси водорода, проникающей в мозг через корни волос, или уж с первым глотком спермы – наверняка. И до всего, что они знают интуитивно, я додумываюсь, потратив сотни человеко-часов и истребив на опыты десятки джоулей и ленцев.

Но оказалось, я себе страшно льстила, потому что идиот я не только женский, но и общечеловеческий. Мои самые частые вопросы – «почему нельзя?» и «как же так можно?» – кажутся риторическими любому социализованному взрослому.

Чтобы вы не думали, что я кокетничаю и придуриваюсь, поделюсь мыслью, которая пронзила меня в конце прошлого года навылет, и с тех пор я хожу с дыркой в голове и недоумением в сердце.

А именно про сперматозоиды.

Допустим, мужчина с кем-нибудь потрахался (не предохраняясь, что важно), кончил, закурил, а потом поехал домой. Если дело обошлось без ЗППП, то за неделю он и думать забыл обо всей истории и живёт себе дальше.

Но существует вероятность, что через месяц ему позвонит эта женщина и тоненьким голосом скажет, что беременна от него.

Понимаете? Это вам не второе пришествие динозавров, а вполне реальная возможность.

То есть вы представляете себе всю тревожность ситуации? Человек просто кончил и потом совершенно не думал о своей сперме – как она там да чего. А в это время с ней что-то происходило, с ней что-то делали! Сначала из неё вычленился один, самый ловкий, сперматозоид, который оплодотворил яйцеклетку, потом та женщина принялась это высиживать, оно там росло, росло и как-то дало о себе знать.

И это не исключительное событие, все мужчины заранее примерно представляют, что такое бывает.

Так вот, как?! как можно в подобных условиях вообще кончить?! Я сейчас не о чувстве ответственности, а о мистическом совершенно знании – что позабытая часть твоей плоти способна бесконтрольно шастать и вытворять всякое.

Да если бы я допустила, что через месяц после моего оргазма мне может позвонить какой-то человек и сообщить, что мелкоскопический фрагмент меня за это время где-то разросся и наделал делов сам по себе, я бы никогда в жизни больше не смогла даже в шести гондонах – от тревоги.

А они – могут.

Из этого я, конечно, заключила, что все мужчины либо ужасно храбрые, либо полные идиоты.

Но подруги, с которыми я это пыталась обсудить, так или иначе намекнули, что идиот здесь кто-то другой. А у мужчин спрашивать они почему-то запретили.

Жаль, искренне жаль. Было бы здорово иногда светски интересоваться: «А вы никогда не задумываетесь, чем сейчас заняты ваши давешние сперматозоиды?..»

День святого Валентина

Обнаружила программную разницу в оценке этого праздника. Спросила у подруги про «цветочки и подарочки», а она с внезапным возбуждением высказалась о глянцевой мерзости, искусственных ритуалах и жирных кремовых сердцах. Обе слегка растерялись, а потом я сообразила, в чём причина нашего резкого расхождения. Дело в том, что об этом дне я впервые прочитала у Диккенса в «Пиквикском клубе», когда была совсем дитя. Там, вы наверняка помните, был сюжетный ход, связанный с анонимностью валентинок: лакей Сэм послал горничной Мэри любовное письмецо, подписанное «ваш Пиквик» (точнее, стих: «Полюбил вас в миг. Ваш Пиквик»), что повлекло за собой некоторые события. С тех пор эта традиция кажется мне хрупкой, как фарфоровая овечка, простодушной, как вышивка в стиле бидермейер, и витиевато забавной, как знаменитые «каксказалы» Сэмуэля Уэллера. И современный глянцевый мусор к ней не пристаёт, и картины не портит.

А теперь – тост!

Однажды мужчина и женщина, состоящие в давней и прочной любовной связи, валялись в кровати и болтали – не знаю, до секса, после или вместо. Женщина лежала на животе, мужчина нежно и по-хозяйски рассматривал её тело и вдруг сказал:

– О, а у тебя тут целлюлит.

Поскольку ответом ему было глубокое молчание, он спохватился и добавил:

– Ну, когда ты так лежишь, тут сминается…

– Спасибо, милый, – ядовито ответила женщина, обретшая дар речи, – что предупредил. Когда окажусь в постели с кем-нибудь другим, обязательно приподниму попу. Чтобы не сминалось.

Он звонко шлёпнул ее и тут же поцеловал, и оба засмеялись, потому что отношения их были надёжными и всерьёз измен не предполагали.

Не знаю, как так вышло, но через какое-то время она действительно «оказалась в постели с кем-то другим». И в нужный момент совершенно искренне подумала «спасибо, милый» и приподняла попу.

Морали тут никакой нет – откуда у меня мораль, но предлагаю выпить за то, чтобы наши мужчины следили за базаром, а наши женщины – за собой. И отдельно нужно выпить за попу.

Заметила, что многие люди, неловкие в складывании слов, но непременно желающие сообщить миру нечто серьёзное, чаще всего начинают тексты со стандартных обобщений: «в наше нелёгкое время», пишут они, или «на территории бывшего СССР», или вот «многие люди», да. И далее эти домашние социологи вставляют какое-нибудь расхожее утверждение, которое нет нужды обдумывать, оно должно проскользнуть, как палец в… ну, вы знаете, проскользнуть и открыть дорогу более сложной мысли. Например, «в наше время, когда секс обесценился, телеканалы полны эротики, переходящей в порнографию…» и дальше, дальше.

Но именно в конкретном случае палец всегда застревает, потому что как же – секс обесценился? Хотела бы я дожить до восхитительных времён, когда это действительно произойдёт, но боюсь, что буду уже в возрасте, не позволяющем воспользоваться плодами прогресса.

В данный момент у меня самый дорогой абонемент на сексуальные занятия – моногамный брак. То есть ты имеешь это при себе почти в любое время, а зато, сами понимаете, сколько ограничений и обязательств, и при самых удачных обстоятельствах – пожизненных.

Если вы свободны, ситуация вроде как попроще. У каждой разумной женщины в телефоне есть три или четыре контакта, где в экстренном случае всегда дадут. Теоретически даром. Но на практике всё равно придётся расплатиться по какому-то неочевидному тарифу. Этот старый друг, с которым прежде не сложилась любовь, зато сохранился хороший секс, – он прекрасен, но почему-то оставляет привкус поражения. Или свеженький горячечный поклонник – всегда тут, всегда готов, но при этом заточен на «серьёзные отношения», только и высматривает, куда бы пристроить своё пылкое сердце и подвижную психику. Но мы-то ждём от него другого, правда? А вот человек, который вполне годен для редких встреч, но заинтересован чуть меньше, чем вы. Самую малость, но для царапины на самолюбии достаточно, поэтому вы никогда не позвоните ему первая. А в четвёртого вы сами готовы влюбиться, но при живой жене, наверное, не стоит, так что нафиг-нафиг. И так далее.

Никакой особой несправедливости нет в том, что к каждому члену прилагается личность, ничего такого скандально-возмутительного – ну да, мы не можем использовать только светлую сторону какого-либо явления и остаться свободными от его тёмной стороны (разве только вы купили это «явление» в секс-шопе).

Но в качестве мечты о несбыточном вспомним прелестное порождение средневековой морали – инкубов. Точнее, разные сексуальные духи давно с нами, но только христиане отнеслись к ним достаточно серьёзно. Нет, в самом деле, как удобно: тайный безопасный любовник, неутомимый, регулярный, а главное, такой, о котором ты не думаешь днём. И никто ничем не расплачивается (не считая бессмертной души, но это ведь не прямо сейчас?). Как идея инкубы (да и суккубы) великолепны настолько, что люди потеряли головы на тысячу лет вперёд. Потому что ничем иным не объяснить, почему почти каждым человеком хоть раз в жизни овладевает иллюзия, будто возможен секс без обязательств, даром, сколько унесёшь. Что именно сейчас он нашёл кого-то подходящего, с кем можно договориться и учинить последнее танго в Париже – навсегда, без этого жгучего финала, разрывающего кишки. Женщина каждый раз надеется, что при оргазме у неё не выработается тот чёртов гормон, забыла, как называется, отвечающий за нежность. А мужчина думает, что всегда сможет свободно уходить и свободно возвращаться, в промежутках выкидывая из головы всю эту историю.

И, главное, они так искренне удивляются, когда не получается. Как же, обо всём договорились, чувства, правда, не учли, но на то мы и взрослые люди, чтобы с ними справляться…

Мне, знаете ли, тоже хочется верить, что «бывает же просто секс» – простой, как банан, без отношений и нервотрёпки. Прям очень хочу посмотреть, как это происходит, когда никому в конце не выстреливают в живот.

Собственно, началось с того, что я рассматривала фотографии одного музыканта, собранные в хронологическом порядке. Из всех роковых мальчиков прошлого века он более других похож на волка. В конце восьмидесятых – почти блаженный, волчонок, спотыкающийся о собственные толстые лапы; в девяностые – юный волк, хищная невинность, вечнопьяный прозрачный взгляд; а в двухтысячные уже было то, что мы имеем сейчас, – полуопущенные веки и широкое тело, в котором тяжесть и сила. Естественный процесс, но я вдруг сличила даты: в девяносто девятом он ещё лёгок, в двухтысячном – пожалуй, потом что-то происходит, и к две тысячи третьему году это другой человек. Необратимые изменения заняли менее чем пару лет. Чтобы понять, что случилось, погуглила. За этот период он нарастил килограммов двадцать, постригся коротко, возможно, болел, счастливо женился, а потом ему стало сорок. В сорок четыре в нём не осталось тоски, слова его сделались вескими, а суждения определёнными. Я потом осмотрела ещё нескольких мужчин после сорока и подумала, что так выглядит кризис среднего возраста: человек внезапно начинает серьёзно к себе относиться и не потому, что его душит самодовольство, просто он уверен, что те обязательства, которые на нём лежат, требуют серьёзного отношения.

Говорит, будто камни роняет, не выказывает сомнений, никогда не отступается, глаза почти всегда полуприкрыты, в каждой женщине узнаёт четверых таких же, с которыми спал прежде, и заранее видит все проблемы, которые от неё будут. Удовольствия, впрочем, тоже видит, но они ничего не перевешивают.

Я знаю, вы читаете сейчас и вам уже неприятно. Напрасно. Это – взрослый. Он сильный и разумный, разве же плохо? Это прекрасно.

Прекрасно настолько, что недавно я нашла себя в простенькой психологической ловушке: очень неловко признавать, но у меня завёлся воображаемый друг. И не товарищ по играм, как прежде, а такой взрослый, я ему иногда рассказываю что-нибудь, много спрашиваю, а он отвечает.

– Понятно, – сказала подруга, – ты девятилетний мальчик. И у тебя кризис авторитетности.

Ну да, я хочу слушать кого-то, кто умней и старше, в ком больше не бьются ни волки, ни лисы, а есть покой и отчётливые мысли. К сожалению, друга я слепила из собственного опыта, поэтому ничего нового от него не узнать.

И тогда я взяла молескин, записала вопросы, которые чаще всего ему задавала, и обошла знакомых мужчин подходящего возраста. Не стану говорить, сколько ответов совпало. Вообще, не хочу больше об этом опыте – секрет.

Я сейчас, если позволите, немного перепрыгну – мне пока можно, мои волки и лисы ещё танцуют, и огрызаются, и путаются в собственных лапах.

Поняла, что, когда мне очень сильно нравился мужчина, я чувствовала в его присутствии необъяснимую покорность, – по такому признаку и определяла. Источник этой покорности не в подчинении, а в доверии. Они все были немножко гуру. И я принимала каждое слово, переставала бежать и тревожиться, начинала видеть так, будто с окна сняли антикомариную сетку: не очень-то она и мешала, но всё без неё ярче и свежей. Всегда слушалась и ничего не хотела, кроме как оставаться под большой тёплой рукой.

И ещё поняла, что ни с одним из них у меня ничего не получилось, а получалось всегда с теми, с кем удавалось сохранить остатки характера. И они-то меня любили, а эти, с которыми я была кроткая, уходили, выбирая кого пожестче.

Теперь – внимание – можно сделать вывод, что им всем нужны стервы. Но это если следовать логике глянцевого мышления. Потому что не столь важно, что им на самом деле надо, главное – чего им не нужно.

Я голодно и глупо искала не любовников, а всемогущих, мудрых и справедливых родителей. Найдя подходящих, расслаблялась на их коленях, будто рэгдолл. А они, вот незадача, предпочитали свободные руки, им ни к чему ещё один ребёнок вместо женщины. Наверняка на свете существуют такие, которым только дай эту мягкую тяжесть, но те, что нравились мне, – не хотели.

Теперь, конечно, здесь необходимы вывод и рецепт. Что ж, я не против, только подождите ещё несколько лет, я тогда точно узнаю и расскажу – увесистыми уверенными словами. А пока мои лисы, мои волки уже рвутся, путаясь в лапах, туда, где плохо с логикой, но хорошо с луной, где маловато фактов, но достаточно крови, где никто не гарантирует безопасность и куда никогда не пойдёт со мной мой воображаемый друг.

Энтропия

Никогда и ни при каких условиях я не высказываюсь о вопросах мироустройства, вещах глобальных и мистических – слишком много умных и насмешливых людей превращались на моих глазах в самодовольных болванов, стоило им заговорить об этом. Важность темы бросала на их лица отблеск, в свете которого они неуклонно бронзовели, тяжелели, прикрывали глаза и стремительно превращались в будду – жалкого китайского божка из крашеной пластмассы.

Я не всматриваюсь вверх, упорно не отрываю глаз от мокрых сияющих кусочков смальты, которыми выкладываю узор, кажущийся вблизи бессмысленно-пёстрым, но, может быть, с вертолёта… а может, и нет. Может, он и сверху такой же бессмысленный, но я знаю, что тот, кому адресованы мои знаки, их разбирает. А задирать голову и вопить в бледное пылающее небо «эй!» – нет, это дурной тон. И не важно, что ты кричишь: «Эй, посмотри на меня», «Эй, я тебя вижу» или «Эй, тебя нет». Не ори – работай.

Но всё-таки и в моей близорукой жизни случаются моменты, когда я вижу собственные рисунки со стороны, и увиденное меня беспокоит. Это спам, я не заказывала информацию, не нужно присылать тяжелые файлы со схемами и обязательной красной звёздочкой в паутине линий – «Вы находитесь здесь».

Хочу видеть близко-близко белые цветы с большими лепестками, на которых проступают прозрачные заломы, хищный коричнево-желтый отлив на носу спящей кошки; хочу гадать, в чём именно на моём столе закат отразился так, что на потолке теперь маленький яркий блик неназываемой формы; хочу писать только о бытовом – «недавно у меня разбилось большое зеркало и сломался пылесос».

Недавно у меня разбилось большое зеркало и сломался пылесос. Кошка уронила телевизор, в комнатах сгорела проводка, и всюду теперь перекинуты удлинители и тройники. В ванной опять потёк змеевик. Ах, вот ноутбук ещё совсем горячий и заходится каким-то лёгочным присвистом.

О каждом из этих пустяков я могу написать смешно и мило, особенно если бы жизнь осчастливила меня не только миопией, но и короткой памятью. Но я вспоминаю, как это было семь лет назад, когда вдруг начала разваливаться другая квартира и другая жизнь.

Теперь сделаем па и сменим тон, а то девочки заскучали (мальчики-то бросили на слове «пылесос»).

Итак, девочки, однажды в вашей жизни начинает накапливаться энтропия, с ударением на предпоследнем слоге, даже если вам больше нравится на втором. Это один из базовых терминов, который «Яндекс» найдёт вам в экономике, естествознании, психологии, философии и бог весть где.

Другим голосом

Мне удобно представлять, что это усиление хаоса, умножение неправильностей, ситуация, когда безупречная модерновая линия, которую вы отчерчиваете, начинает расплываться, дрожать и смазываться. Вы вроде бы как прорисовывали золотые листочки, так и продолжаете, но они отчего-то всё более и более не на месте, кривятся и выглядят почти кичем, а вы-то хотели арт-нуво.

В жизни, девочки, энтропия нарастает по ряду причин.

Например, от бедности. Это такая примитивная причина, что и думать о ней не хочется, а придётся. Вы, допустим, из последних сил платите по счетам, долгов не делаете, но даже мелкий ремонт выше ваших возможностей. Тут и там что-то осыпается, отклеивается и крошится, от штукатурки до вашего собственного зуба, а денег подлатать всё нет и нет.

Ещё такое случается от банальной лени.

Или когда один из партнёров перестаёт выполнять свою часть обязанностей. Вы без оглядки делаете то, что должны, и уверены, что в его зоне ответственности всё в порядке, потом случайно оборачиваетесь, а там… И дальше уже звук осыпающихся стен не удивляет.

А бывает от того, что кое-кто слишком долго топтался на одном месте. Без усилий и особого усердия решал только лёгкие задачи, стараясь не обращать внимания на то, чего не знает и не умеет. Из года в год ничего не менялось, а потом вдруг оказалось, что может он всё меньше, а погрешностей всё больше. И опять рушится сначала бытовуха, а потом и ещё что-то, казавшееся бесконечно прочным.

Например, люди. Те, кто по всему должен быть рядом, жить долго, они вдруг уезжают, а то и вовсе исчезают навсегда. Близкие один за другим попадают в неприятности. У вас возникает стойкое ощущение, что вы недосмотрели, недолюбили, не подставили вовремя руки, когда могли.

Напрасно – мне кажется, не следует впадать в манию величия: происходящее с другими людьми – это, прежде всего, знак им самим, не вам.

Тем не менее под ногами болото, расползающаяся реальность. Вы так долго не латали дыры, что теперь эту ткань не спасти.

И? Что делать?

Не знаю, девочки, ну помолитесь, вдруг поможет.

Мне известно лишь, что происходит в этот момент внутри.

Однажды вы нащупываете соскальзывающей ногой какую-то незнакомую опору там, где и не ждали. Заброшенный навык, неразработанный ресурс – вы прикладываете оставшиеся силы к тому, на что раньше не обращали внимания, отталкиваетесь и летите.

Сначала чувствуешь, как лёгко, свободно и свежо, потом оказывается, что воздух разрежен настолько, что дышать в нём невозможно, а вы к тому же оказались в совершенном посмертном одиночестве. И вообще, падаете. Но вместе с прошлым вас покидает и ужас, потому что терять уже особенно нечего, и вы снова отталкиваетесь и снова летите.

Я верю в ритуальную смерть, когда от вашей прекрасной, взлелеянной, многогранной личности – от вашего припадочного, переоценённого, истеричного эго – остаётся только парочка инстинктов. И они выводят вас сначала к покою сытого животного, которому удалось поспать, потом ещё к каким-то простым и осязаемым вещам. Вы буквально чувствуете, как своим покоем формирует вокруг новую сильную реальность – вашу, и постепенно уже становится не обязательно хорошо, но лучше, лучше.

Далее вам предстоит несколько тучных лет, вы совершите много правильных вещей и много новых непредсказуемых ошибок, но до поры всё будет идти по нарастающей, пока однажды вы не заметите, что лампочки в вашем доме стали перегорать слишком часто.

И тут я обещаю вам приступ такого ужаса, что через пару дней в причёске появятся новые седые волосы. Потому что вы уже всё знаете, а сил ещё меньше, чем семь лет назад.

Пока я писала эту историю, из клавиатуры вывалился «пробел». Я поставила его на место.

Не буду оставлять wish-лист, хотя скоро день рождения. Потому что, знаете ли, это пока ещё моя реальность. Поэтому напишу – как это? purpose-лист? И с утра начну потихоньку его закрывать, сама.

Не могу допустить, чтобы мои недокрашенные серые птички сдохли в клетках, чтобы драпировки превратились в труху, грифы загадили комнаты, а кошки разбежались. Чтобы смальта перемешалась и потускнела, а мои знаки остались непрочитанными.

Цветочки святой М

Давно хочу написать один текст, но к нескольким ключевым конструкциям всё добавляются какие-то детали, и он меняется и прорастает цветами, как мёртвая собака, я уже почти не узнаю скелетик этой несчастной Найды или как её звали, чёрную, с рыжими подпалинами, она мне никогда не нравилась живой, но как идея сухих белых косточек в цветах – очень.

Тот, кто процарапался через первую фразу, заслуживает бонуса в виде самой обыкновенной «гендерной» истории, далее она последует, а на проросшие цветочки вы не обращайте внимания, это от тоски.

Мои девочки со мной давно и помнят ещё времена, когда я умела влюбляться, и тот единственный случай, когда этот навык не довёл меня до добра, я впервые в жизни была отвергнута, сидела и плакала, а они стояли надо мной и не знали, что делать. Почему, почему, спрашивала я, – я и правда не знала и до сих пор не знаю, почему. Понятного ответа не было ни у кого, и в конце концов одна из них набралась духу и совершила самый героический дружеский поступок, который можно вообразить. Она сказала:

– Он просто струсил. Испугался…

Поймите правильно. Мы ведь и тогда уже были довольно взрослые и знали цену пошлости. Эта фраза – самая позорная бабская пошлость, хуже, чем «все мужики – козлы», и чтобы умная женщина согласилась такое выговорить, нужно серьёзное усилие. Но, как и положено опасным заклинаниям и гадким настоям, она помогает, и я часто-часто закивала, вытерла слёзы, высморкалась в подол, а ободрённые девочки добавили:

– …что-то менять…

– …серьёзных отношений…

– …любви.

– Ну и дурак. Ему же хуже, – заключила я, и с этим «емужехуже» как-то выкарабкалась.

Это был цветочек, предваряющий дальнейшее повествование с тем, чтобы вы не забывали: когда умная взрослая женщина говорит и делает какие-то чудовищные пошлости, есть вероятность, что она в отчаянии.

А собственно, речь о том, что я иногда забавляюсь, отслеживая задним числом несчастливые любовные истории в Живом журнале. Допустим, узнаю, что незнакомые мне А и Б некоторое время посидели на трубе, да не удержались. У них уже всё, выпал снег, выпал сыр, с ним была плутовка, она вроде тоже кого-то завела, а я возвращаюсь в то лето, когда он только начал оставлять ей комментарии. Со стороны посмотреть, шутил как дурак, но ей нравилось. Она ему тоже что-то щебетала, переписывались вполне открыто, рискованно флиртовали – почему бы и нет, между ними не происходит ничего такого, что необходимо прятать. Потом впервые встретились вдвоём, не в компании, поужинали, я не знаю, и он вдруг начал выкладывать в дневнике смутные романтические пассажи, о чём – не понять, но какая-то «она» в алом платье, какая-то узкая рука, завитая прядь, тени на стенах и прочее, отчего у френдов волосы дыбом. Девочки, впрочем, в восхищении – «ты такой нежный», «ты изменился», а она-то знает и рисует смайлик, который выразителен, как поставленная набок Джоконда, столько в нём спокойствия и лукавства.

А когда она выкладывает «смутные романтические пассажи», он ничего не отвечает, а просто шлёт эсэмэску: «Давай встретимся». И они встречаются.

Потом некоторое время оба ничего не пишут.

Вот, а однажды он возвращается и совершенно спокойно продолжает про свой чёртов футбол и машины.

А у неё становится интересно. У неё нет ни футбола, ни машины, зато есть косметолог, шопинг и эта, господи прости, сальса, или что вы там все пляшете от горя – танго, фламенко или танец живота. Она отвыкает кружить на мысочках, учится ставить ногу на полную ступню, атакующе двигать бёдрами и правильно дышать. Она всё время напоминает, как насыщена её жизнь, как культурен досуг, как прекрасен секс и как ей хо-ро-шо.

(Он, я подозреваю, читает и думает «рад за тебя».)

В этот период иногда происходит странное: посреди изящных постов о природе, музыке и книгах женщина вдруг начинает выкрикивать непристойности, старательно называя гениталии их площадными наименованиями. «Х… п…, е…», пишет она буквально через запятую, потом успокаивается – и снова о театре и поэзии. Тут и сообщение – я сексуальна, у меня есть секс, – и призыв. Окружающим не стоит реагировать, это можно только извинить.

(Не знаю, что он думает, может, всё ещё рад за неё.)

Потом она срывается, плачет прямо на клавиатуру, пишет сначала непонятно-грустное, а потом просто – «мне плохо, мне плохо». Получает десятки поглаживаний от друзей, а от него ничего. Прячет под замок, оправдывается, «всё хорошо». Удаляет блог, возвращается.

Однажды напоминалка сообщает ему, что у неё день рождения, и он пишет: «Поздравляю, будь счастлива». И среди пятидесяти комментариев под её праздничным постом этот единственный остаётся без ответа. Но над его пустым полем она думает долго-долго, потому что ни «спасибо», ни смайл, ни «и ты», ни «чтоб ты сдох» не годятся.

Я бы и дальше и дольше закручивала эту спираль, точно как те, что люблю выцарапывать на белом воске высоких свечей, которые продаются коробками, а расходуются по две. Но мне, в общем, скучно, а цветы всё прорастают и пахнут в темноте то лилией, то розой. Только скажу, что мне бы хотелось такую профессию – лгать женщинам. Чтобы они приходили ко мне, плача от любви и недоумения, а я бы говорила:

– Это хорошо, это к счастью. Конечно, он тебя любит, просто испугался. Мужчины такие дураки, сами не знают, чего хотят, ты подожди, скоро объявится. Отвлекись пока, поезжай куда-нибудь. Не пишет? Ясное дело, переживает. Не звонит? Боится услышать голос и сорваться. А жену давно не любит, я точно знаю. – Конечно, знаю, она ведь недавно вышла в другую дверь.

И я бы так пела, и они прекращали плакать, и эти душные цветы переставали пахнуть хоть ненадолго.

Правда, на этой работе никто не умирает своей смертью.

Для жизни есть версия light – можно писать любовные романы. Такие настоящие, в розовом, голубом и серебряном, чтобы для каждой – свой, с портретом идеальной героини, чуточку похожей на неё хоть завитым локоном, хоть алым платьем. И чтобы там всё это обидное мужское безразличие было только к лучшему, всегда к добру и означало, что любит-любит, но борется с собой, а к концу обязательно проиграет, и можно будет упасть к нему в объятия, сминая чёртово платье и высокую причёску, плача, размазывая тушь, повторяя «да, да, да, да», а он чтобы целовал в глаза и как всегда ничего не отвечал.

Ночной полёт

Верочке, Алмату, всем мальчикам и девочкам, которые медленно и страшно становились взрослыми.

Мы с подругой разъезжались по домам после пары стаканчиков грога, Москва плыла за окнами, а мы лениво договаривали на заднем сиденье такси то, что не поместилось в нашу беседу за ужином. Это как сигара.

– Эти де-е-евочки… Знаю, как он с ней обращается – и она терпит. Пла-а-ачет.

– Меня бы такое тоже сломило. В её годы.

– Не знаю, ты другая. Мы другие.

– Ну ты не суди по нашим нечеловеческим меркам…

То есть я не это хотела сказать. Я о нашей закалке – гибкости, где надо, а где надо – броне. Об умении использовать нападение так, чтобы атакующий пролетел мимо, а ты остался на ногах и в сильной позиции. О натренированности не просто выживать, но побеждать, даже не сбив дыхания.

Она, конечно, поняла, о чём я, но сама я споткнулась об эту оговорку.

Всё меньше человеческого. Человеческое – это жаловаться, исходить соплями, быть дурой, быть беспомощной, уязвимой, влюблённой, страдающей, терпеливой, живой. Поддаваться не из лукавства, а от нежности; спрашивать: «Мы ещё увидимся в этом году? а когда ты мне позвонишь? а ты меня любишь? а я тебя – да»; между свиданиями ждать и плакать, а не заносить следующую встречу в календарь, чтобы не забыть; надеяться, а не планировать. Не только в любви, в делах тоже: не удерживать лицо, когда обижают, показывая огорчение всем на радость; не мстить через полтора года, а визжать в ту же минуту; не просчитывать результат, если прямо сейчас есть кураж и хочется влезть в проект с головой. Это нормально, это по-человечески. И в любом случае о чём бы ни зашла речь, они ждут помощи и поддержки, а мы ничего ни от кого не ждём.

Собственно, с утраты поддержки оно и начинается. Всегда пытаешься опереться на маму, на друга, на мужчину. Свято веришь, что это и есть любовь, когда вот рука, вот плечо. А всё соскальзываешь, обваливаешься, всё в вату, и где было надёжно – пустота, где было навсегда, теперь даже не никогда, а серенький такой nothing.

Может, в этих падениях и нарабатывается твоя чёртова ловкость, гибкость там и броня здесь. Не случайно же Василиса ударилась оземь, прежде чем оборотиться птичкой – голубкой, утицей, ястребом, василиском или трёхголовым птеродактилем.

Однажды это обязательно произойдёт с каждым, кто достаточно живуч, чтобы не разбиться в мясо: исчезают ожидания, надежды на других людей спадают с тебя как платье, как оковы. Ты разбегаешься и взлетаешь. И наконец-то становишься счастливой.

Абсолютно.

Не из-за любви, не вместо любви, любовь вообще ни при чём, когда вся ты и стрела, и полёт.

Наконец-то принадлежишь себе и поначалу упиваешься только этим, а потом оказывается, что мир тебе тоже дан в руки, он пластичен – не весь, но какая-то часть, которую ты действительно можешь изменить под себя, и все недостающие опоры ткутся из воздуха, формируются из складок реальности, а светофоры омывает зелёная волна каждый раз, когда это необходимо.

Ты всё ещё можешь падать, но ничего, кроме смерти, с тобой не произойдёт. Тогда говорят, что ты потеряла страх божий. Возможностей остаётся ровно две – пережить следующий раз или не пережить. Смотришь на грядущие ужасы и точно понимаешь: вот от этого я умру, а от этого – нет. И чего же бояться? Ведь страдать уже точно не придётся, боль сразу же перетекает на уровень физиологии и переносится не без помощи пилюль.

Возникает чувство неуязвимости для людей. А судьбу (или бога, у кого есть бог), конечно, не переиграть, но можно хотя бы не бояться.

Они действительно не плачут в подушку, ребята. Они ходят плакать к психологам или в кинотеатр.

И тут есть соблазн заговорить о жестокосердии. Но никто не отнял у них память, эмпатию, доброту. Что-то иное у них потерялось, имеющее отношение к зависимости от других. Может, это называется слабость.

А другой соблазн – считать это «нечеловеческим». Я с того начала, с ощущения изнутри. Но, возможно, это просто зрелость. Такая она, зрелость человеческого существа, а отпавшим была всего лишь юность. Это юность слетела с наших тел и душ и серым пером упала на ладонь другой девочки. Той, что будет теперь терпеть и плакать.

Не знаю. Правда не знаю, у меня нет схемы для вас, нет правды, нет обещания. Нет больше карты, ставшей горстью юрких хлопьев, летящих на склон холма.

Есть только свист счастливой стрелы, узнавшей свою цель, есть полёт бестии, парящей на распростёртых крыльях, нежность ко всему живому и улыбка обыкновенной человеческой женщины.

И теперь мне есть с кем танцевать в тёмных комнатах, на поскрипывающем паркете, кого обнимать, кутать в лисью шубку, чьи духи вдыхать, о ком улыбаться. Деньги только совсем кончились, но это пустое.

Единственную ночь, когда я так устала, что заснула в двенадцать, милые соседские девочки выбрали, чтобы превратиться в потаскушек, – заявились в два часа и застряли с кавалерами на лестнице, вопя. В любую другую меня бы это не потревожило, я не ложусь раньше четырёх, но именно сегодня было некстати, лучше бы вы оставались тыквами, девочки.

Поэтому теперь я напишу ещё про всякие тряпки.

Те два платья были только вершиной ледяной горы, и то, что вам сверху казалось симпатичной безешкой, имело на самом деле тяжелое и страшное основание, скрытое мутной водой.

Опять повторилась история с крахмальным воротником Тэффи, с лиловой шляпкой, с шелковыми чулками и ещё бог весть с какой тряпочкой, которую выбирает демон хаоса, чтобы вселиться в неё и вкрасться в бледную женскую жизнь.

На этот раз он предпочёл рыжие испанские сапожки. Я пошла искать себе обычные чёрные, «вместо тех», и нашла. Потом захотелось погулять по обувному центру – мне ведь безопасно с тридцать третьим размером ноги, нигде не подстерегут меня «ой, туфельки» и «ах, ботиночки», только в одном месте я могу купить себе маленькие лодочки, а вся другая человеческая обувь мне как варварские грубые корабли. Но отчего бы не взглянуть на драккары?

Нет, сапожки были велики. Но там, в провинции Ла-Риоха, где-то между Кастилией и Леоном, Страной Басков и Наваррой, самое гнездовье духов, которые щекочут женщинам пяточки, расслабляют кошельки и разжижают мозг, и вдруг у меня уже рыжая обувь на два размера больше, коробки в руках и растерянный вид. И тут как раз случайно я вижу лисью шубку, и сразу отпадает проблема, с чем это носить, учитывая мой похоронный гардероб.

Потом, конечно, понадобилось впустить в шкаф немного охры и корицы – платье, юбка, кофточка, гетры, жёлтый браслетик и всё такое. Помада вот, помада у меня уже была, я думала – выгодно, сэкономлю на шоколадной помаде. Но она, оказалось, как-то сильно раздражает мужчин, они её сразу съедают, поэтому пришлось купить другую. Новая такая, знаете… сразу вспоминаешь, что коричневый – это, в сущности, смесь красного и синего, – на гниющее мясо она похожа, если честно. Думаю, я проношу её дольше.

Но я сейчас не горевать, я другое хотела. О женщине, обновляющей гардероб. Посмотрите на неё, пожалуйста, когда она снимает с магазинной вешалки что-то золотистое и невесомое. Некоторые считают, что самое умное лицо у женщины бывает, когда она красит губы. Ха. Это вы не видели её в примерочной. У неё взгляд убийцы. И не какого-нибудь угрюмого душителя, а снайпера, прикидывающего расстояние, скорость жертвы и траекторию пули с поправкой на ветер. Или одного из Медичи, раскладывающего пасьянс из миниатюрных портретов друзей, – этого устранить, этого науськать на другого, а потом напоить тем вином; ей послать цветы, пропитанные отравой, а вдовцу подсунуть нашу красавицу, которая вся – яд.

Так и женщина сейчас совершает невиданное интеллектуальное усилие. Дурочка ли она в обычной жизни или умна, как змей, но в эти мгновения мозг её задействован, как никогда, на сто один процент. Она просчитывает всё: от логических пустяков – сочетаемости с остальной одеждой, процента скидки и соотношения цена-качество – до показателей эфемерных вроде удовлетворения от покупки этих и тех штанов или силы воздействия степени прозрачности платья на того типа, с которым ей завтра предстоит пить чай.

Конечно, она о нём думала. Она думала, что если в прошлый раз было декольте, то теперь должно быть мини, и если тогда он случайно тронул бархатистый рукав, то завтра – гладкое колено.

Но дело это десятое, не более чем милый бонус во взрослой игре, что-то вроде оргазма в обеденный перерыв. Потому что на самом деле она отыскивает точку равновесия с помощью всех своих малых сил, интеллектуальных, эстетических и метафизических способностей, она ищет состояние правильности всего. Мгновение, когда в небесах над её головой случится движение и щелчок и вся рассеянная жизнь, растрёпанные нервы, путаные связи и обязательства выстроятся в отчётливый коридор, откуда на неё посмотрят свет и покой. На секунду всё станет хорошо и аккуратно. Но даже не ради этой секунды она сейчас сосредоточивается, а ради тех волшебных изменений, которые претерпит наша скомканная реальность. Потому что ни один щелчок, ни одна временная точка покоя не остаётся без последствий, будто прозрачный шёлк встряхнули и потянули, и он пошёл рябью, которая распространилась всё дальше и дальше. И уже демон хаоса удавлен шарфом: где-то не разбилась синяя чашка, излечился насморочный и обморочный, а старуха, поскользнувшись, сделала несвойственное возрасту движение бедром и удержала равновесие; кто-то понял, что голова больше не болит, ещё раз потёр виски и свалил на перепад давления, а всего-то некая женщина наконец выбрала единственно верный оттенок шерсти, соединяющий семь вещей в целое, и удовлетворённо кивнула.

Весна: Слишком быстрая жизнь

Ася подарила узкий высокий шкаф для одежды, а Дима установил в нём четыре полки, и теперь туда влезает всё моё прошлое. Из шести, что ли, томов Кастанеды, более всего люблю фразу случайной для повествования женщины: «Подари мне микроавтобус, в который поместятся все мои дети». Не исчезает ощущение, что оставлено лично для меня, как пароль для кого-то или к чему-то, который предстоит услышать или произнести. Ещё – кажется – предстоит. Ехала к родителям, у них был день свадьбы, считала годы, и получилось, что моей красивой хрупкой сестричке – под пятьдесят. Я подумала: жизнь слишком… короткая? нет, конечно, быстрая, жизнь слишком быстрая.

Это наполняет меня печалью, без шуток, без аффектированно нежных завываний, которыми я обычно звучу, когда развлекаюсь жалостными текстами.

Мне правда нас всех очень жаль.

Зато на обратном пути в электричке слышала рэперов, господи-боже, настоящих подмосковных рэперов, которые артикулируют так, будто губы у них слегка подморожены – от крутости, конечно же.

Итак, в шкафу поместится всё моё прошлое и немного настоящего. Для будущего полки нет, но я обязательно что-нибудь выкину потом, когда оно наступит.

Бестрепетно выброшу записные книжки с телефонами. Мы, девочки девяностых, испорчены опасными мужчинами, большинство из которых не дожили до нулевых, а кто остался, те дорожат покоем превыше всего на свете. А мы теперь порченые во многих смыслах, нынешние для нас недостаточно храбрые, со своими клерочьими рисками (попасться жене, не получить премию, просрочить кредит). А ведь это правильные честные риски достойных мужчин, от которых и нужно иметь детей. Правда, они никому не подарят микроавтобус, но это уже какие-то нелепые придирки. Худшие из них опасны не более, чем опасен кусок дерьма, – вляпаешься, станет неприятно. А лучшие и вовсе хороши. Но я всё высматриваю храбрых – непомерно и не по-мирному.

Потом ещё перебрала свои фобии. Сначала я не выносила взрослых женщин, потому что боялась постареть. Потом некрасивых – боялась подурнеть. А однажды меня напугали какие-то грубые тётки. Мы с Димой попали на восьмое марта в компанию ликующих бухгалтерш и кадровичек, и он благоразумно растворился, а я осталась. Наблюдала, как они веселятся, пьют крепкое и сладкое, лихо ругаются матом – привычным, но скудным, и пляшут всем своим мясом. От ужаса закружилась голова, так что Диме пришлось материализоваться и спасти меня, но по дороге домой я всё причитала: «Что будет, что со мной будет? Скажи, это у них от возраста, от возраста они перестают быть нежными? И я буду так вертеть задом? То есть сначала он сделается жопой, а потом я начну им вертеть, стану грубить и визгливо кричать от веселья?»

Нет, Дима сказал, нет, не от возраста, они с самого начала такие были.

Хорошо. Потому что иначе хоть не живи.

Из потерь – оказалось, что зимой кошка забралась в шкаф и убила сумку от Валентино.

А я лишилась кумира, поэтому диски теперь можно переложить подальше.

Любовь всегда была моей сильной стороной, как я умею смотреть, так редко кто смотрит. Но как я умею отворачиваться, вообще беда.

Точнее сказать, не любви вопрос, а восхищения. Хотя чаще всего, если объект – не посторонний кумир, как этот последний, а живой человек, восхищение мешается с любовью или дружбой.

И сижу я, таращусь, упиваюсь каждым жестом, а потом он допускает что-нибудь человеческое: неточность, например, недостойное чувство, стратегический просчёт, в общем, оказывается недостаточно безупречен.

И всё, становится так пусто и так жаль. И я отворачиваюсь. Разочаровавшись, теряю все сопутствующие бонусы вроде любви и ужасно горюю, ухожу, волоча сумочку и загребая ногами, – осиротела опять.

Но зато появляются пустые полки.

Чем больше я теряю, тем свободней становлюсь. Но если вот это и окажется позитивным аспектом жизни, будет очень смешно.

Что ж, поглядим, ведь будущее уже скоро, жизнь очень быстрая.

Правда обо мне

Немного смешно, когда обнаруживаются люди, пытающиеся определить подробности моей личной жизни по тому, что я пишу в книжках. Это всё равно как угадывать по первой полосе газеты «Правда», с кем провёл прошлую ночь её главный редактор. Честное слово, искать улики в списке авторов номера и то верней.

Но я понимаю – страх, как любопытно. Что ж, для разнообразия сообщу несколько своих настоящих мыслей, пусть мне за это и не платят.

Последние три года я много думала о лжи, и от этого сначала образовалась толстенькая книжечка, а теперь остался один абзац:

Мне нравится ежедневный труд обманщика, бессмысленный подвиг по изменению реальности хотя бы вокруг себя, глупое мужество скривлённого зеркала и это искрящееся душистое облако, которым он окружен. Тот, кто приблизится к нему и осмелится разглядеть, найдёт в центре сияния измученное напряжением существо и либо отпрянет с отвращением, либо испытает приступ жалости. Ему, вероятно, захочется прижать эту нервную подёргивающуюся голову к груди и сказать куда-то в тёплые завитки волос: «Ну! ну! успокойся и не бойся ничего. Только, пожалуйста, не нужно этого делать – вашего лжеца наверняка стошнит от отвращения, от душного человеческого запаха, а императив „не лги“ для него прозвучит как „не живи“. Поэтому лучшее, что вы можете сделать, – если у вас после всех собачек, детей и любовников осталось немого лишнего, – просто любите его».

Полгода я жила в доме без зеркал, а теперь у меня три в рост, развешанные так, чтобы множить друг друга и меня. Они показывают разных женщин – иногда с бледным треугольным личиком, а иногда с веснушками на носу; с небольшим нежным животом, который чудесно помещается в мужской ладони, или вовсе с торчащими рёбрами; в чёрных платьях или в цветочной кофточке с улицы Hillel. Но там не бывает того, кто должен бы отражаться, когда я смотрюсь в зеркало. А хоть изредка могло бы появляться неприятное создание с прозрачными ушами и серебряным голосом, всё уходящее в звук. Например, двенадцатилетний мальчик-контртенор, способный петь сложнейшие женские арии – до поры. Он и живёт только в невесомых нотах, но главное в нём – знание, что серебро может прекратиться в любой момент. И потому, о чём бы ни пелось: о любви, о ненависти, лицо будет сосредоточенным, а взгляд отстранённым. Только в финале, когда сложный пассаж кончен, торжество мелькнёт в уголке рта и в трепете ноздрей, но через два года «Царицу ночи» уже не взять.

И его вы тоже, пожалуйста, любите – не за серебряный голос, но за стойкость.

А чтобы вам было удобно любить меня, я, как положено в газете, буду публиковать на последней полосе советы о правильном питании и устройстве жизни: «как жрать что захочешь и не толстеть», «научитесь привлекать людей, говоря им гадости» и «пять секретов сексуальности за резинкой чулка». Сегодня я расскажу о способе взлетать без хлопот.

Многие используют для этого обычный сновидческий приём: когда под рукой нет никакой досочки, на которую можно улечься животом и воспарить, нужно поджать все мышцы и напрячься так, чтобы кожа заболела и пошла искрами, и на этом усилии есть шанс оторваться от земли – если не покрошатся зубы.

Я же рекомендую прямо противоположный метод. Сегодня я шла домой и внезапно решила сократить путь. Я почувствовала, что свинцовый слиток, который отягощает моё тело – точно, как отягощают полупустые пластиковые корпуса китайской электроники, – начинает расплавляться. Он плавился и стекал, освобождая затылок, шею и холодное место между лопатками. Свинец струился по лёгким полым костям ног, собирался в ступнях, а потом просачивался сквозь кожу и колготки в ботинки. Мне осталось только сбросить обувь. Далее вы можете разбежаться и попытаться поймать ветер. Рекомендуют также подняться на девятый этаж, только не по лестнице, иначе отяжелеют колени, лучше на лифте, открыть окно и упасть на упругий тёплый воздух, который удержит тело на достаточной высоте от земли, так что никто не сумеет до вас дотянуться. Мне же достаточно разуться, и тогда останется только порадоваться подступившим сумеркам, иначе под затейливым подолом моего плаща все бы увидели голые пятки, подло белеющие из дыр в колготках, проеденных свинцом.

Лето: И о погоде

Среди моих друзей есть несколько метеопатов, из тех, для кого геомагнитная сводка остаётся главной новостью дня, что бы ни случилось в окружающем мире. Прежде они виделись мне ипохондрическими сурками, которые проводят жизнь, тревожными столбиками всматриваясь в горизонт (или в прогноз Гисметео) и тихонько пересвистываясь: «Циклон! циклон! давление падает! завтра мы умрём!» «Невротики, – думала я, – меньше обжорства – больше секса, и всю вашу чувствительность как рукой!» (С моей точки зрения, это универсальный совет во всех случаях, кроме анорексии, – тогда только вторая часть.)

Я-то не верю в магнитные бури, поэтому четверг прожила как обычно: заснула в десять утра, проспала часа четыре, встала и попыталась жить. В тот день я передвигалась по спирали. Это когда нарезаешь по дому круг, действуя с эффективностью обезглавленной курицы, потом делаешь что-нибудь полезное, например, смотришься в зеркало. Ещё стремительная пробежка – и ага, кошки накормлены. Процесс сбора на прогулку выглядел так, будто я начала выигрывать в дурака на раздевание после длинной череды проигрышей – каждую вещь удаётся натянуть на себя не сразу, ценой некоторых умственных усилий и большой доли везения. Нарядившись, куда-то ходила, возвращалась, спала в разных местах кровати, там и сям, иногда поперёк, а потом настала пятница.

Мне сказали, будто седальгин после нурофена даёт интересные цветовые галлюцинации. Спорить не стану, но нурофен после седальгина – фигня полная. Зрение падает, и ты опять курица, но ещё с головой, и на глазах такая плёночка, сквозь которую пространство чётко просматривается не далее вытянутой руки.

Впрочем, на содержимом этой, всё ещё моей, головы погоды и пилюли не особенно сказались. Я и без них мыслю как та атлетическая красавица, гостья «Школы злословия» – только о возвышенном. Вы помните: «Я каждую минуту думаю о творчестве». – «Что, и когда в туалете сидите?» Вот и у меня такая же каша в мозгах, по крайней мере, на прогулке, если туфельки не натирают, помышляю исключительно о вещах абстрактных, заземлиться невозможно, и все молнии вокруг мои.

А туфельки теперь почти никогда не натирают, потому что бо́льшую часть жизни я провела в обуви не по размеру – тридцать третий взрослый появился в русских магазинах не так давно, но с тех пор, как он таки появился, я поклялась себе, что никогда, никогда больше мне не будет неудобно. Я сделалась неспособна к аскезе, как мужчина или другая бессмысленная тварь, алчущая удобств и отрицающая совершенствование через страдание. Женщинам-то знакомы пути духа через голод, корсет и лабутены, полные крови.

Итак, я парила, перебирая экковскими сандаликами, пялилась в свой химический туман и думала над словом «рассеянность».

Оно по умолчанию окрашено романтикой, оно вроде бы про летучий просвечивающий шарф, узкую потерянную перчатку и такую же – маленькую, лаковую, неприкаянную – душу. Даже надевший сковороду вместо шляпы и тот непрост, и тот не от мира, а значит, лучше. И ещё это слово об осени и туманах, а значит, о Лондоне, дымах, пепле, незнакомках и вуалетках. В нём содержится сияние, но смутное, как улыбка, как отражение солнца в остывающей воде, то есть Саган и неверность. Но сию минуту, когда я почти ничего не вижу и не могу собрать разбегающиеся мысли – не как тараканов, а будто они выводок чуть подрощенных серых котят, которых зачем-то нужно удержать в руках всех сразу, а они топорщатся, пушатся, мягко выворачиваются и упорно расползаются, – никакой романтики в рассеянности нет. Мне с каждой секундой всё тревожней, я вижу, как непроницаемый парашютный шёлк моей реальности изъязвляется дырами, превращается сначала в капрон, потом в тюль, а потом в редкую сеть для крупной, очень крупной рыбы, которая бьётся, бьётся и в конце концов прорывается на волю, оставляя за собой безнадежную прореху, и уходит, взбивая на прощание огромную оглушительную волну своим гибким скользким хвостом. И рассеивается отнюдь не туман вокруг меня, он как раз становится гуще, рассеиваюсь я, моё бедное, теряющее чувствительность тело, моя ленивая медленная душа, мой беспомощный рассудок – всё это неудержимо переходит в туман, в тусклую серую взвесь. Что же касается чувств, то мои привязанности, более или менее оформившиеся к этому моменту, тоже рассеиваются, распадаясь на инфантильность, эмоциональную зависимость и вялое вожделение. Моя нравственность… не будем о покойниках, мои таланты к чему бы то ни было обесцениваются в отсутствие интеллекта, который покинул нас первым. Моё всё, коротко говоря, рассеялось, и какие после этого вуалетки?!

И ровно в этом месте я поняла, что вуалетки конечно же в редкий мелкий горошек, потому что небеса внезапно плюнули на меня одинокой прохладной капелькой. Подсобрали слюны и плюнули ещё разок. А потом уже зачастили, и начался почти нормальный отрезвляющий дождик, и я как-то сгустилась, уплотнилась и целенаправленно двинула к метро. Как сейчас помню, обретение времени, себя и прочего произошло в Камергерском, который понаехавшие экспаты и примкнувшие к ним девушки превратили в зал ожидания Курского вокзала – с гомоном, толкотнёй, игровыми автоматами и мелким жульём.

Как было странно внезапно сгуститься среди всего этого, вы бы знали.

Ужасы дымного лета

Полагаю, никто не усомнился в том, что во дни бедствий я была вместе со своим народом, испытывая все выпавшие на его долю тяготы и лишения, из каковых более всего терзало отсутствие воздуха, пригодного для дыхания. Физическое тело, закалённое аскетическим образом жизни, а также тяготами и лишениями прошлого сезона, стойко вынесло дымы и пепел, но слабая женская душа дрогнула. Перед мысленным взором то и дело вставала картина, увиденная однажды в полдень за окном: из ядовитого тумана, окутавшего палисадник, выступают полуголые детские фигурки в масках, а потом снова исчезают в едких клубах. Уши мои терзал непривычный звук: голуби бродили в опавшей до срока листве, которая в отличие от осенней не отсырела, а, наоборот, жестоко иссохла, и потому издавала страшный шум под их красными четырёхпалыми лапами. Всё это нанесло урон моим нервам, и когда Господь счёл наши страдания достаточными и отозвал смог, я почувствовала, что по-прежнему не способна глубоко вздохнуть, ощущая в груди стеснение и даже некоторое жжение.

Не, ну я думала, это чего-то с лёгкими, но консилиум подруг решил, что типичный невроз и надо пить успокоительное. И я купила афобазол, отрекомендованный как безрецептурный транквилизатор. Как раз по дороге в АСТ зашла в аптеку и, спускаясь в метро, закинулась крошечной пилюлей, не запивая. В вагоне почитала описание, отметив, что лекарство оказывает «лёгкий стимулирующий эффект», и принимать его следует трижды в день, не позже чем за два часа до сна. «Чашка кофе», – решила я и забыла.

В издательстве… я говорила, как сильно люблю тамошних сотрудников? В ноябре будет пять лет, как мы вместе работаем, и я не встречала более приятного коллектива… Так вот, я была страшно рада всех видеть, просто счастлива до такой степени, что покончила с делами за пять минут и принялась болтать без остановки. Потом посмотрела – около двух часов не закрывала рта, и если редакторы отлучались из комнаты, где мы пили чай, я брала чашку и шла за ними следом, и с каждым глотком настроение моё улучшалось и улучшалось, а поток сознания становился шире и безудержней. В конце концов они обречённо оставили свои дела и дослушали всё, что я имела им сообщить. Помню, как увлечённо пересказывала им свежие сплетни из интернетов, цитировала башорг и, кажется, пыталась описать своими словами какие-то фотографии. Вот клипы разве что вроде бы не напевала и не натанцовывала. Может, дело в том, что закрасили исписанную стену по пути в издательство – ненормативные слова на ней я обычно читала как предупреждение, а тут расслабилась и развеселилась.

К их счастью, мне захотелось гулять, и я упорхнула на Тверскую. Как назло, в тот день навстречу попалась куча знакомых, и каждого из них я одарила чем-нибудь вежливым и милым.

– А что это ты в Москве сидишь, разорился?

(На рассказ о ссоре с любовницей):

– Не переживай, зато Иисус любит тебя.

– Бога нет.

– Так что, тебя совсем никто не любит? Ну ты лу-у-узер…

– Да у этой тётки не то что vagina dentata, а запущенный вагинальный пародонтоз, по глазам же видно…

– А зимой я умру с голоду.

– Почему?

– Ну, жиров и углеводов я почти не ем, основная энергетическая ценность рациона в белке, а белок в яйце, а яйцо в утке, утка в зайце, заяц в лисе, а лисы у меня нет, только писе-е-ец. И тот прошлогодний.

Этот последний собеседник, сраженный логикой и красноречием, догулял со мной до метро и, видимо, кой-кому позвонил, потому что муж заботливо принял меня прямо на «Щуке». Я радостно рассказывала, какой был дивный день, и тут до меня дошло.

– Это же таблетка. Чёрт, в ней всё дело. Как же я не догадалась. Господи, что я несла… если бы только вовремя сообразила!

– А что бы изменилось?

– Понимала бы, что слегка неадекватна, следила за языком, а так казалось, что всё в порядке. Только, думаю, чай у них какой-то забористый, накрывает и накрывает.

– Ну да, пилюля постепенно растворялась.

– И все эти люди… о боже… что я говорила!

Думаете, я замолчала? Ха. Уже осознавая своё состояние, я аккуратно написала несколько писем и с десяток комментариев в блогах (извините все!), а потом снова начала болтать. Мы пошли гулять, я поймала какого-то кобелька и трепала его, хотя обычно не люблю прикасаться к собакам. По ассоциации рассказывала мужу:

– Я говорила тебе, что у меня фобия – боюсь увидеть мёртвое животное? В позапрошлом году попадалось слишком много мёртвых животных, и не только голубей, кто ж их считает, но и очень ценных котиков, а также собак, которых не люблю, а всё-таки жалко. Так вот, с тех пор я смотрела на каждый чёрный пакетик на земле и боялась, что это мёртвое животное. А теперь фобия пошла дальше: увидев любой предмет, я уже не сомневаюсь, что это мёртвое животное, и только обречённо гадаю, какое. Сегодня роликовый конёк в песочнице приняла за мопса.

– Мёртвого?

– А то! Очень жалко.

Приблизительно в четыре утра мы встретили знакомых, они сидели на деревянных ступеньках, ведущих к железнодорожной насыпи, и беседовали.

– Парни, а чего вы такие медленные?

– А мы покури-и-или…

– О, круто, а мы на стимуляторах!

Через десять часов после приёма пилюли стало сводить челюсти, как от фенэтиламина, но думаю, это от болтовни, в жизни столько не разговаривала. Потом попустило, я заснула, и следующие двадцать часов меня не было.

Окончательно проснувшись, прочитала описание и заново поразилась рекомендованным дозам – три раза в день. А что, если нормальные люди и должны себя так чувствовать, вдруг они всегда так живут? С учётом того бреда, который ежедневно выбалтывается в интернете, не удивлюсь.

Из хорошего могу сказать, что достаточно одной таблетки – задыхаться я перестала. Только в издательство теперь ехать немного неловко.

Ром, луна и лето

Дима позвонил сказать, что сел в поезд, всё в порядке.

– Значит, у тебя без потерь, – уточняю я, – ничего не сломал, ничего не про… не потерял? – Вообще я намекала на его усложнившиеся отношения с телефонами, но на ум сразу пришли железные шарики. Да, он такой.

В выходные я занималась хозяйством. Собственно, поначалу ничто не предвещало беды: где-то за окном давали жару, но наши каменные стены хорошо держали прохладу, в ноутбуке я закольцевала концерт Фёдорова, в мисочке лежала черешня, а для рома ещё было слишком рано. И в этот момент блаженного безвременья я посмотрела на плиту и ощутила беспокойство – мне захотелось её вычистить. Правда, в доме кончились резиновые перчатки. Но захотелось. Но кончились.

Ну и всё, Лёня уже в третий раз завёл мою любимую мантру «долго не бывал где не был я не падал я был не был над землёю над водою как-то где-то как ты где ты как я буду где я буду ждать буду ждать», а я поняла, что вполне могу написать колонку «десять способов развлечься, не снимая трусиков», потому что первый пункт уже есть, а дальше дело техники. И пункт этот гласил: «Почистить плиту “Шуманитом” без перчаток». Клянусь, я чувствовала, как растворяются ногти.

Потом ушла гулять. В эти ночи у меня было очень много полной луны, которая одна заменяет всё в жизни: не знаю, как объяснить, но она мне вместо еды, и сна, и дома, и вместо любви, и вместе с ней. Она наполняет собой тексты, тарелки, бокалы и постели, подменяет чувства и путает следы. Пишет за меня письма и разъезжает по городу, нарядившись в тёмные юбки и светлые шали. А я что – я ничего.

Вернулась, когда светало, в кухне уже серенько, лампу можно не включать. Решила выпить «постельную» – стременную обычно в жару не пью, предпочитаю гулять тверёзой, но на сон считаю уместным. Чёрный ром, знаете ли, волшебный.

И, долго ли коротко ли, захотелось чаю. Недавно мы завели электрический чайник, я его немного опасаюсь, но использую. Нажимаю на кнопочку, жду.

Тут надо понимать, что к тому моменту у меня уже не кровь, а коктейль «Ворон» – в ней ром, и луна, и синяя ночь на дне. И сквозь это всё я замечаю – что-то пошло не так. Чайник пошумел-пошумел, а потом вдруг изменил тональность и начал затихать. Чёрт, думаю, сломался. Выключаю, жду, включаю – та же беда. В общем, я провела так довольно много субъективного времени (за реальное не поручусь), а потом плюнула и легла спать, не попимши.

И только днём случайно заметила, что перед закипанием звук всегда меняется, на несколько секунд становится тише, а потом уже начинается свирепое бульканье. И в эти несколько секунд я исхитрилась вписаться и растянуть их на долго-долго – субъективного времени.

Это я к чему впадаю в подробности? С ромом пора завязывать. С луной тоже надо как-то аккуратней, не переедать. Но я не могу отделаться от ощущения, что не Дима сейчас сел в поезд и возвращается, а я. Снова еду, отпущенная из лунных шелков, возвращаюсь к твёрдой зелёной земле, простым трёхходовым решениям, к часам, что длятся по шестьдесят минут, к истинным чувствам. А морок она потихоньку забирает, втягивает в себя золотистую дорожку, сворачивает лестницу, закручивает светлые косы – девочка моя, хозяйка, луна.

О счастье

У Ялома попался прелестный зачин: «Давным-давно, когда гениталии ещё принято было называть интимными местами»…

Так вот, приблизительно в те первобытные времена мы с Димой шлялись по Крыму и забрели на Ат-Баш. Точнее, туда заехали на татарском «москвиче», который чуть не рассыпался по дороге, но – заехали. Видели Белые шары, потом долго шли по плоскому полю, оно уже было желтое к августу, я едва не наступила на гадюку. Переночевали под скалой, а утром начали спускаться по лесной тропе.

Дорога вниз была не особенно крутая, но оттого длинная, на несколько часов. И всё время надо идти на специфических этих мышцах, кто танцует, тот знает, которые задействованы при спуске, – верхняя часть икры, потом над коленом и ещё на животе какие-то. А на спине, само собой, рюкзак с моим девичьим имуществом, примерно кил десять, что было четвертью моего веса. Который тоже сообщал нетипичную нагрузку. И так сколько-то часов (потому что медленно, я быстро не могла).

А потом мы всё-таки спустились, последние метры были уже совсем по крутой горке, немного даже на попе, но я слезла и встала на ровное. И тут мне стало легко.

Это даже не то слово – какое-то парение и абсолютное счастье, и я понеслась так, что срулила с тропы, напугала козу, врезалась в ежевику и распорола ногу. А потом ещё догадалась снять рюкзак.

Даже и не вспомню, когда была счастливей.

Без времени: Письма из центра мира

Я уезжала совершенно неподготовленная к иерусалимскому синдрому, который, с моей точки зрения, выглядел так: турист внезапно одевается в белое и ощущает особую связь с Иисусом. А я не взяла с собой ничего белого и несколько тревожилась. Но, подумала я, они там наверняка знают толк в извращениях и должны на каждом углу продавать тоги не дороже десяти шекелей. Если вы обеспокоились, спешу сообщить, что jer-синдром в моем исполнении несколько отличился от традиционного: в какой-то момент я с невыносимой остротой, как мы это любим говорить, ощутила, что со мной-то все в порядке и с этим городом тоже, но вот московская публика непоправимо рехнулась. Верьте мне, по почте приходили странные письма, очень странные. Перед отъездом я отметила начало весеннего обострения у моих корреспондентов, но то были и без того записные психи, а тут вдруг оживились априорно нормальные и юридически вменяемые, которые как бы даже и по делу, но отчего-то в неуловимо безумной тональности. Понадобилось несколько дней, чтобы понять, что это всего лишь наша типичная московская интонация, порожденная уверенностью в собственной важности и в нахождении себя в центре мира. И мне, понимаете ли, все это стало отчетливо видно и слышно, потому что в центре мира-то на самом деле нахожусь я.

Это, дети, и есть иерусалимский синдром.

Потом я пошла в старый город, где со мной случилось что положено, описанное в чьей-то известной шутке: «Дорогие мама и папа, пишу вам я, ваш сын Дядя Фёдор, из Шаолиня. Недавно я обрел просветление и отказался от оценочного восприятия, так что дела у меня никак». С этого момента осталось у меня «только мяу да ыыы», как писал Дмитрий Воденников, и потому не надо ко мне приставать с вашими нукаками – никак, это было никак.

На следующий день, проснувшись в этаком райском виде, я поняла, что для меня сейчас существует единственно возможное занятие, а именно: поиск мусорного бака. Потому что накопилось, а где в центре мира помойка, знаю ли я? категорически не знаю! И я пошла искать – мне сказали, они зеленые и примерно вот такие – и показали рукой от пола. И я шла по Кинг-Джордж в сторону Яфо, потом повернула к рынку и все высматривала вот такое и зеленое. Нашла парочку, но на колесиках, и по их нахальному расположению в середине улицы было понятно, что они там ненадолго. К тому же мимо проехала конная полиция, и я замерла, потрясенная, потому что это же Иерусалим, и менты там обязаны быть в худшем случае на верблюдах, если не на драконах, а они, вона, на мохнатых лошадках. Потом еще встретила реально огроменное, зеленое и замусоренное, но заподозрила, что это может быть какая-то их военная техника, например, еврейский танк, а я в него объедками, нехорошо. В конце концов пришлось очистить сознание, купить третьи штаны-афгани и пойти по зову сердца, который, конечно, привел моего внутреннего панка к прекрасной помойке в двух поворотах от дома. Правда, при этом я еще останавливалась на каждом перекрестке, доставала айпад и тревожно смотрела на карту, потом на небо, выглядывая спутник, а потом снова на карту, – чтобы не заблудиться.

Вообще же это такой город, который переводит все стрелки на ноль, потому что в нем, как нигде, много точек абсолютной правильности. Например, там есть рыбный ресторан, правильный, как продукция «Эппл», – они подают единственно верную форель в нужный момент и в нужном месте. Совершенно очевидно, что, если сместить это переживание (потому что форель под миндалем и ананасами, безусловно, переживание) хотя бы на пару минут широты, долготы и времени, будет уже не то. Это касается и эппловских приблуд – многие напрасно путают их с вау-продуктом, а в действительности мы имеем дело с принципиально иным – с продуктом-опаньки. Продукт-опаньки в произвольные моменты жизни создает пользователю внезапное ощущение сатори, которое, как всякий акт просветления, сиюсекундно и нестабильно. Сдвинь продукт-опаньки на те самые пару минут, и ты не сможешь объяснить стороннему наблюдателю, почему вообще согласен иметь дело с такой нелепой вещью, как айпад или сладкая рыба.

И все у них так.

Жизнь тела в Иерусалиме полна загадок. Боль в животе и огонь в позвоночнике там порождают совсем не те вещи, которые порождают их в Москве. Иерусалимские поцелуи окрашены розовым и серым, иерусалимское мороженое никуда не годится, и только их клубника ничем не отличается от нашей. Ешьте же там сладкое немолочное, заповедую я вам, но не ешьте салата с моцареллой, ибо в нем слишком много сухариков и отчего-то свекла.

Осмотрела также зоопарк и нашла содержание животных удовлетворительным. Осудила, правда, палестинских газелей за недостаточную грациозность. Боюсь, теперь буду так обзываться на неизящных женщин с претензией – тоже мне, газель палестинская.

Относительно людей ничего не могу сказать, потому что попадались всё больше люди-камешки и люди-призраки – первые органичны в своей среде и не нуждаются в ярких определениях, а вторые слишком хороши, как не бывает.

В шабат, например, видела вымерший город, и ветер гнал бумажки по пустым улицам. И вдруг смотрю – открытый бар, и в нем полно круглоголовых негров, многие в шляпах. Это, выходит, плохие чёрные евреи.

Если считать, что Jerusalem мужчина, то пахнет он свежей землёй, и не так, как пахнут могилы, а как садовники. Не знаю, может, вам повезёт и это будет душечка-садовник из порнофильма, в джинсовом комбинезоне на голое тело и с лямкой на одном плече, а может быть, вам достанется старик, перетирающий в артритных пальцах комья земли. Там ещё будет красный грейпфрут и остаток хьюговской XY на самом донышке – с кедром и мятой.

Если же допустить, что Jerusalem женщина, то она, скорее всего, идёт на крепких ногах по своим женским делам вверх по улице, и на ней, конечно, следует немедленно жениться и быть счастливым до конца дней.

Мама (ей за шестьдесят, и она нездорова) особенно тяжело болела в конце зимы. И когда я приехала её навестить, дела были таковы, что впору произносить какие-то особенные реплики – напоследок. И мама честно старалась. Она несколько раз настойчиво повторила:

– Жизнь такая короткая. Жизнь такая короткая, – с нажимом, будто хотела наполнить эти слова всем опытом своей – печальной? счастливой? трудной? – нет, своей обыкновенной человеческой судьбы, такой же, как у каждого из нас.

И я подумала, что и сама однажды стану ловить уплывающий взгляд кого-то, кто моложе ровно на одну жизнь, и пытаться уместить всё, понятое мной, в простые фразы. И будет, наверное, горестно оттого, что весь мой опыт боли и глупости улетучится вместе с дыханием, а этот любимый дурачок всей грудью станет биться о те же легко обходимые стены, о которые билась и я, не зная, что жизнь такая короткая. Такая короткая.