Кровавый март 1943 года. Нанеся контрудар на Харьков, танковый корпус СС прорывает фронт и завязывает ожесточенные бои за город, который уже окрестили «проклятым», – Красная Армия терпит здесь поражение в третий раз. Но теперь в уличных боях, плечом к плечу с прадедами, участвует и разведгруппа из XXI века – не случайные «попаданцы», а специально подготовленные бойцы ГлРУ, заброшенные в прошлое с секретной миссией…
Новый фантастический боевик от автора бестселлера «Выйти из боя»! Спецназ из будущего против штурмовых групп СС! Корректировщики истории вызывают огонь на себя! Разведка боем за линией Вечности!
v 1.0 – создание fb2 – Andrey_Ch
Автор просит считать все совпадения имен, фамилий и географических названий не более чем совпадениями.
Катер потерял ход. Левый борт, изрешеченный пулями, горел, огонь подбирался к торпедному аппарату. Кровь испятнала белую нарядную палубу. У рубки лежали убитые: корветтен-капитан и итальянский унтер-офицер. Стонали раненые. Уцелевшая часть команды отчаянно сражалась с огнем.
Нелепость. Ужасная нелепость, столь неизбежная на войне. Катер атаковали свои. Два «Мессершмитта» выскользнули прямо из слепящего солнца. Рев моторов торпедного катера скрыл шум приближающихся самолетов. Собственно, все произошло молниеносно, едва ли можно было принять какие-то меры. Единственный заход, стук пулеметов – семеро убитых и раненых, едва держащийся на плаву катер. Трагическая случайность. Летчики VIII авиакорпуса приняли итальянский MAS 571[1] за один из русских катеров. Пилотов вполне можно понять – русских здесь встретишь куда чаще.
Сухощавый генерал разогнулся. Лежащий перед ним на палубе унтер-офицер испустил последний вздох. Печально. Теперь придется подыскивать нового водителя. Бедняга Фриц – пасть от пули, выпущенной из немецкого оружия, – что за злая ирония судьбы?
Матросы с пламенем справились. Дым таял в сиянии яркого крымского солнца. Из моторного отделения доносились крики итальянцев и стук, – там пытались запустить двигатели. Наконец одно из 1000-сильных чудовищ неуверенно зарычало.
Сквозь этот рокот пробилось едва слышное жужжание с неба – приближался еще один воздушный гость. Нет, только не это! Седовласый генерал резво нырнул в рубку. Лучше ненадежная защита деревянной крыши, чем вообще ничего…
Пара «яков» двигалась над побережьем. Задание было выполнено – Ялтинское шоссе разведано – над ним прошли уже дважды. Редкие машины не успевали среагировать на появление советских истребителей. Комэска, кратко переговариваясь с ведомым, делал пометки на карте. Внизу тянулась не успевшая выгореть зелень рощ, пустынные пляжи, синева моря, слегка подпорченная мазутными пятнами.
День выдался какой-то путаный. На задание вылетели поздно. Хотя от группы «мессеров» удалось легко уйти в облака, настроение было так себе. Перед вылетом командир полка неожиданно навязал попутчика, посаженного в самолет, срочно отобранный у сержанта из второй эскадрильи. Невысокий старший лейтенант, только накануне прибывший в полк. Толком и познакомиться не успели. Вадим, как-то там… Васенин? Васнец? Откомандирован из штаба ВВС флота. «Для выявления возможностей дальнейшего улучшения пилотирования «Як-1». Чушь какая-то. Нашли время и место для испытаний.
Впрочем, комэска-1 спорить с начальством не собирался. Неблагодарное это дело. Тем более новенький пилот поднял машину уверенно, шел за слетанной парой как привязанный. Опыт у парня имелся. Наверняка инструктором немало налетал – по почерку видно. Ну, а ордена на пустую грудь еще заработает. Вообще-то справедливо, что в штабе флота награды просто так не раздают. Остались еще остатки совести.
Но вот когда проскочили Балаклаву, новенький сообщил, что должен пройти над морем. Этак очень кратко и нахально поставил в известность. И как прикажете такую самоуверенность понимать? Отвалил вправо, и привет. Орать ему вслед, что ли?
Кто в данном случае ответственность несет? Ох, мешают смутно поставленные задачи дело делать.
– Возвращаемся?
– Серег, а ты этого… видишь?
– Нет. Но мы свою-то задачу выполнили.
Впереди мелькнули первые домики Ялты, и пара истребителей резко ушла в сторону моря. Соваться ближе не стоило – зениток в ялтинском порту немцы понатыкали с избытком.
– Камень-3, слышишь меня? Возвращаемся. Камень-3, ты понял?
– Понял, Камень-1. Атакую цель. Видите меня?
Голос новичка звучал отчетливо. Где-то рядом.
– Серега, вон он!
Комэска тоже увидел «як», идущий на бреющем. И цель… Катер явно тонул. Стелился над водой дым, корма глубоко осела в воду. Крупнокалиберный пулемет с кормы пытался встретить атакующий истребитель очередью. Новенький уверенно открыл огонь – потянулись трассы к катеру, полетели обломки. Вдруг в дыму пыхнуло оранжевым. Корпус катера вспух, разломился. Торпеда в аппарате рванула.
Истребитель проскочил сквозь дымный столб, набирая высоту, заложил крутой вираж.
– Камень-3, уходим. Готово твое корыто. Поздравляю.
– Еще заход. Поддержите, ребята. Он штабной.
– Да что там осталось? Бычки на дне дожуют.
– Поддержи. Я почти пустой. На четвертый заход иду.
– Ладно. Второй, атакуем!
Неслась под крыльями зеленая морская вода. Курортная погодка, будь она неладна. Как бы сверху «мессеры» не углядели.
Маслянистая вода, кусок борта, еще не успевший уйти под воду. Рваная завеса дымов. Черные точки: крышки баков, спасательный круг, головы людей, фуражка. Нажатие гашетки отозвалось короткой очередью пулеметов и пушки. Ведомый точно повторил маневр – свинцовый вихрь еще раз прочесал обломки, и «яки» взмыли вверх.
– Камень-2, Камень-3, давайте еще заход!
Комэска беззвучно пошевелил губами – новичок вновь заходил на болтающийся на волнах мусор. Материться в эфир не стоило. И так тюкают за несдержанность.
– Камень-3, приказываю идти домой. У нас задание.
– Зайдите! Я пустой!
– Да нам на «Маяк» еще пробиваться. «Мессерам» будешь кукиш показывать?! – не выдержал ведомый.
Новичок не ответил, – его «як», почти задевая волны крыльями, промелькнул над остатками катера, пулеметы высадили скупые очереди. Видно и правда все выпустил. Вообще-то не принято в 6-м гвардейском истребительном авиаполку боезапас по головам-поплавкам расстреливать. С чего такая злоба да прыть? Может, родственники у парня погибли? С такими нервами нужно в штыковую ходить, а не в небе кувыркаться. Вверху война иная.
Новенький догнал пару у Балаклавы, пристроился слева.
– Заходим как обычно. Набираем четыреста, и с моря. Камень-3, ты понял? Вопросы?
– Вопросов нет, – голос четкий, злой.
Промелькнули обрывы мыса, плавучая батарея в Камышовой бухте, пятнистая, закамуфлированная башня маяка. Пришлось покружить над морем, ожидая перерыва в обстреле. Новичок сел уверенно. Невзирая на воронки, ловко подкатил поближе к крытым капонирам. Выбрался на крыло, резкими движениями освободился от парашюта.
Нервный он. Такие долго не летают.
Летчики, пригибаясь, пробежали в блиндаж. Аэродром Херсонесского маяка накрыла новая серия артобстрела.
Летать со старшим лейтенантом действительно больше не пришлось. Вечером новичка приказом штаба ВВС флота отозвали в Новороссийск. А потом начался третий штурм. Лишь после войны, заехав как-то в Ялту, бывший командир 1-й эскадрильи 6-го гиап[2] ВМФ, а ныне генерал-майор, Герой Советского Союза, вспомнил жаркий июньский день и нервного старшего лейтенанта. Как его? Васнецовский? Васюк? Уже не вспомнить. Да, много времени утекло.
Командующего 11-й армией группы «Юг», намертво вцепившегося в обугленный спасательный круг, выловили из воды с подоспевшего из Ялты катера. У генерала была легко обожжена правая рука. Держался кавалер Рыцарского креста мужественно, хотя соленой воды наглотался вдоволь. Врач, обрабатывающий ожог, сдержанно заметил, что генералу весьма повезло. С этим было трудно не согласиться. Из шестнадцати человек, находившихся на борту MAS 571, лишь командующий не отправился на морское дно. Счастливчик.
Из докладной записки начальника Отдела «К»:
Из резолюции заместителя начальника ГлРУ:
Ввод и легализация агента «Варвар».
Вербовка объекта «Най».
Испытание транспортных контейнеров.
Сроки (по отсчету «Кальки»): 8.03.1943–13.03.1943.
Точка воздействия: правый фланг Воронежского фронта, 3-я танковая армия.
Маршрут оперативной группы: с. Артюховка – г. Мерефа – г. Харьков.
Непосредственное взаимодействие с частями Советской Армии: 179-я отбр[3], 17-я сбр[4] НКВД.
Расчет привлеченных сил и средств собственно отдела «К».
Агент, командир группы (I и II фазы) – капитан Ковтухин Сергей Вячеславович (псевдоним – Варварин Сергей Вячеславович).
Инструктор по вводу и координации, и.о. командира группы (III фаза) – ст. сержант Мезина Екатерина Георгиевна.
Специалист-переводчик – ?
Переброска осуществляется средствами стационарного центра координации «Фрунзе-1». Старший расчетной группы – ст. лейтенант Филиков А. Р.
Из докладной записки начальника отдела «К» ГлРУ майора Варшавина А.А.
«
Резолюция зам. начальника ГлРУ:
«
– У вас три «недопуска», Земляков. Сегодня 3 февраля. Вы прекрасно осведомлены о порядке отчисления, и не вижу причин делать именно для вас исключение.
– Лидия Алексеевна, так я же болел!
– Справку я вижу. Из ее содержания следует, что вы неделю обследовались в платной клинике. Очень мило с вашей стороны так вовремя озаботиться собственным здоровьем. Признаюсь, мне недоступна логика вашего мышления, Земляков. Но раз вы до сих пор сохраняли олимпийское спокойствие, вероятно, у вас имеются на то веские основания. Всего наилучшего, Евгений Романович. Если сочтете нужным продолжить получение высшего образования – в следующем учебном году милости прошу. Восстановитесь.
– Но меня же в армию!…
– Боже, какой неподдельный ужас в голосе. Вы же мужчина, Евгений. Отслужите, отдадите свой гражданский долг, поумнеете и вернетесь. Пора прощаться с растительно-инфантильным существованием. Вы же давно не подросток, Земляков. Кстати, я отлично помню вашу курсовую. Вы подавали надежды. Всего хорошего, Евгений. Не забудьте зайти в канцелярию.
Через пять минут Женька стоял на лестнице с прозрачным файлом в руках. Справка об отсутствии задолженностей, диплом о неполном высшем образовании, еще какая-то никчемная бумажка.
Вот это обломище! Рухнул Евгений Романович Земляков. Ниже плинтуса загнали. Ну ни хера себе. Говорил отец: «Тебе до бакалавра, как до Луны». Накаркал. Или он эту проверочку и устроил?
Земляков-старший был суров. Просто «совок» задеревеневший, если говорить честно. Имеет отец привычку упереться рогом и ни на какие разумные доводы не реагировать. К счастью, уже пять лет как с мамхен в разводе, посему надзор за старшим отпрыском ослабил. Хотя нет, вряд ли отец на такую провокацию сподобится. Не до того ему сейчас.
Женька спустился в гардероб. На лестнице пришлось пережидать поток второкурсников, спешащих на информатику.
На улице было холодно. Женька повыше застегнул куртку и обернулся, в замешательстве глядя на старинные колонны. Блин, ситуация. Ведь отчислили. Взяли и отчислили. Ну, облом. Не бывает ведь так внезапно. А как же призывы одуматься, как же «стодесятое последнее предупреждение»? Ведь не хуже других учился. Ну, «хвосты», кто без них? Наваждение какое-то. Ведь еще перед праздниками Лильхен Михайловна призывала группу прислушаться к безупречному произношению «коренного венца Землякова».
Женька продолжал тупо пялиться на фасад МЛУ[5]. За спиной тупо урчала плотно забитая, стоящая в пробке Остоженка.
Быть не может. Розыгрыш какой-то идиотский. За что отчислять? Да эти «хвосты» в три дня сдать можно. Да даже если и отчислили… Ну и идите со своей фонетикой и смакованием своеобразий бургенландского диалекта. Сейчас главное – от армии окончательно откосить, а с работой проблем не будет. Например, к Борису можно пойти. Конечно, не айс по восемь часов в офисе горбатиться, но что поделаешь? У него в конторе и раньше подрабатывал, там за нотариальные переводы платили неплохо. На первое время сойдет… Нет, ну и обломище…
Рука замерзла, и Женька принялся запихивать файл с мерзостными справками в портфельчик. Щегольская кожа портфеля на морозе закрываться никак не желала.
– Вы о колено обоприте, – посоветовал кто-то из прохожих.
– Не премину, – пробурчал Женька. – Сейчас еще кирпичик, и в реку все это делопроизводство.
– Боюсь вас разочаровать, но там ледок. Довольно толстый.
– Вы, случаем, не из ледокольного пароходства? – поинтересовался Женька, наконец справляясь с упрямым замочком.
– Нет, я из другого ведомства.
Женька поднял глаза, – перед ним стоял сухощавый офицер в зеленоватой военной шинели. На плечах погоны, на каждом по звезде. Полковник, что ли? Мучений с военной кафедрой Женька счастливо избежал, посему мог разве что морского волка, облепленного якорями, от сухопутного «сапога» отличить.
Сердце екнуло.
– Я про утопление портфеля пошутил, – вежливо объяснил Женька. – Я экологию уважаю. К тому же хороший девайс. Свиная кожа. Из Магдебурга привезли.
– Неужели из самой Саксонии? – не менее вежливо поразился офицер. – Там, говорят, ныне тоже прохладно.
– Так ведь глобальное потепление, – сказал Женька и быстренько развернулся в сторону метро.
– Молодой человек, – окликнул назойливый офицер. – Это случайно не Остоженка, 38? Это ведь Лингвистический университет?
– Кажется, да. Впрочем, я не совсем в курсе, – буркнул Женька.
– Постойте, а вы сами случайно не Евгением Романовичем Земляковым будете? – оживился офицер.
– Я?! – Женька вскинул брови. – Валькирьев моя фамилия. В Малой Вальхаловке проживаю. Вот приехал с ребятами столицу посмотреть.
– Странно. Очень вы на гражданина Землякова похожи. Вот у меня фото имеется. И повесточка данному гражданину, – офицер полез за борт шинели. – Куда же вы, Валькирьев?
Женька наддал ходу. Иногда интеллигентному человеку стоит отринуть предрассудки и понадеяться исключительно на собственные, природой данные ноги. Сейчас в переулок нырнуть – и пусть ищут. Домой, пожалуй, нельзя. У Ирэн придется пожить…
На повороте Женька с маху врезался в девушку. Девица, как ни странно, на ногах устояла, а отставной студент, выронив портфельчик, отлетел к стене дома.
– Что это за побегушки идиотские?! – возмутилась молодая особа. – Абонемент в фитнес-центр потерял, метросексуал буйный?
– Прости, опаздываю, – Женька подхватил оказавшийся под водосточной трубой портфельчик.
– Что значит «прости»? – возмутилась незнакомка. – Не чувствую искреннего раскаяния.
– В следующий раз, – пообещал Женька. – Чашечка кофе, эклер и лирика Гейне в аранжировке позапрошлого века.
– Куртуазно, – одобрила девица. – Только ноги раньше времени не переломай.
Она была ничего. Светловолосая, стриженая – капюшон короткой, цвета хаки «аляски», несмотря на мороз, откинут. Глаза большущие, зеленые, выразительные. Стройная, и даже весьма, хотя и без всяких каблуков. Вот только рост… излишне спортивный. Едва ли ниже самого Женьки.
Мелькнула мысль взять телефончик, но обстановка явно не располагала.
– Извини, опаздываю жутко, – Женька шмыгнул за угол, но неведомая сила рванула назад, затрещал ворот, и бывший студент крепко впечатался грудью в стену.
– Ты чего?! – Женька изумленно рванулся, пытаясь освободить ворот, но только оцарапал о стену щеку.
– Уже опоздал, гражданин Земляков, – зловеще пояснила зеленоглазая. – Не трепыхайся, руку сломаю.
– Пусти! – Женька попытался выпутаться из куртки, но кисть руки зажали железно. – Больно!
– Ролевые игры, – зеленоглазая улыбнулась приостановившимся прохожим. – Хотите поучаствовать?
– Извращенцы, – пробурчала дама в возрасте, на всякий случай заслоняясь сумочкой.
– Мы такие, – радостно согласилась девица. – Что делать, тлетворное влияние Запада, – она подмигнула двум таджикам в оранжевых жилетах – труженики коммунального хозяйства поспешно ускорили шаг.
Дергаться у Женьки сил уже не было – при малейшей попытке пошевелиться гадская девка слегка нажимала на кисть, и тупая боль прохватывала руку до плеча.
– Катерина, прекрати призывника калечить, – рядом остановился давешний офицер, поправил фуражку. – Пусти, говорю. Перепугала парня. И в машину садитесь. Устроили бесплатный цирк.
Потрепанная «девятка» стояла в двух шагах. Руку Женьке вроде бы отпустили, но у недавнего студента от боли слезы выступили. Смаргивая, упал на сиденье, следом блондинка-садистка зашвырнула портфельчик, едва нос не разбила.
– Спокойнее, Катерина, – разозлился офицер, усаживаясь за руль.
– Куда уж спокойнее? – пробурчала девица. – Я его чуть придержала. Да и на хрена он нам такой? Бегает паршиво, предсказуем, как синяя уличная кабинка. Разве что вежливый.
– Ну, еще он твой родственник. Валькирьев из Вальхаловки.
Девица, садясь рядом с Женькой, хмыкнула:
– Тогда конечно.
Женька отодвинулся к двери:
– Ну ты и сука.
– О, да он и взрослые слова знает, – удивилась девица.
– Предлагаю прекратить никчемные препирательства, – офицер завел двигатель. – Гражданин Земляков Евгений Романович, официально уведомляю, что вы призываетесь для выполнения своего гражданского долга по защите Родины. В соответствии с дополнением к Федеральному закону № 56Ф66. Будьте любезны получить повестку и расписаться.
– Нигде я расписываться не собираюсь, – сжав зубы, сообщил Женька. – Вы права не имеете людей на улицах хватать.
– Кто тебя хватал? – морщась, поинтересовалась девица. – Сам на меня налетел. Хулиган. Потом еще и в машину шмыгнул. Желаешь в армии от уголовной ответственности скрыться?
– Что я такого сделал?
– Статья 213. Деяние, сопровождающееся вопиющим неуважением к мирным прохожим.
– Кого я не уважал?!
– Еще злостное уклонение от воинской службы, статья 328-я, – заметил офицер. – Вам, Земляков, сколько повесток выписывали? Годами за вами военкомат бегает. Не стыдно?
– Лучше уж хулиганство пришейте, – в ужасе пробормотал Женька. – Там хоть условно дадут.
– Вот дебил, – девица отвернулась к окну.
В молчании свернули на Крымский мост. Женька посмотрел на блеклые фермы парковых аттракционов и с тоской понял, что на каток сегодня идти не придется. Надо бы Ирэн эсэмэску скинуть.
– Гражданин полковник, а вы куда меня везете?
Девица покосилась с изумлением, офицер тоже обернулся:
– Это я «полковник»?
– Не знаю, – злобно сказал Женька. – Я в ваших звездочках не разбираюсь. Я гуманитарий. Служить не готов ни по психическому, ни по физическому состоянию здоровья.
– Однозначно – дебил, – прокомментировала девица.
– Да, умственно отсталый, – с готовностью согласился Женька. – Я нашей армии только мешать буду. Слушайте, если нужна некоторая материальная компенсация, то я готов. Только домой давайте заедем.
– Домой мы к вам заедем, – пообещал офицер. – Попрощаетесь с матерью. А намеков на взятки, будем считать, мы не слышали. Не тот случай, гражданин Земляков. И вообще, расслабьтесь. Поздно суетиться. На ближайший год Министерство обороны полностью обеспечит вас всем необходимым, включая желания и волнения. И не смотрите с таким отчаянием. В армии люди живут, служат, выполняют свой долг. И некоторым там даже нравится.
Завернули во двор дома. Никто ничего у Женьки спрашивать не собирался, – видимо, отлично знали, где прописан.
«Девятка» остановилась:
– Так, Земляков, – у вас двадцать минут. Попрощайтесь, возьмите зубную щетку и прочие предметы личной гигиены. Служить будете преимущественно в Москве, по гражданской специальности. Так что озадачиваться валенками и запасом сгущенки не стоит. Все получите на месте. Идите. Ровно двадцать минут.
– Я буду жаловаться.
– Ваше право. Вы человек образованный, телефоны Комитета солдатских матерей, приемной президента и райвоенкомата наверняка имеете. Меня зовут майор Варшавин Александр Александрович. Майор – это такое воинское звание. Впрочем, в военкомате в курсе. И насчет звания, и насчет того, что я вас забираю. Идите.
– Земляков, время пошло! – рявкнула девица. – Папку не забудь. Вот выйдешь в генералы, тогда свинячьей кожей будешь щеголять. Да, если есть мысль запереться в квартире, – эта мысль однозначно глупая. Сгноим в стройбате или где-нибудь на таежной свиноферме. Вот если пожелаешь по пожарной лестнице улизнуть – иное дело. Охотно понаблюдаем.
– Катерина, не провоцируй призывника. Крыша сейчас скользкая – сорвется парень в два счета. И вообще, товарищ Земляков – человек сознательный и честный. В глубине души.
Лифт привычно встряхнуло, и Женька вышел на широкую лестничную площадку. Машинально достал ключи. В голове был полный сумбур.
– Ой, Жень, хорошо, что пораньше пришел, – мама в уютном бархатном халатике возникла из кухни. – Супчик еще теплый. Твой любимый, сырный.
Женька обессиленно сел под вешалку:
– Мам, меня в армию загребают.
– Как? Уже? А университет?
– Выперли.
– Женечка, да что ты такое натворил?!
Позвонил Игорю – тот был где-то за городом. Удивился, обещал помочь. Дня через три, в крайнем случае через неделю. У Иосифа Андреевича телефон оказался отключен. Женька яростно потер взмокшее лицо и набрал номер отца.
– Забирают? Что ж, это то, что тебе нужно. Поздравляю.
– Пап, не издевайся. Я там не выдержу. Сдохну ведь.
– Не сдохнешь. Станешь мужчиной. Я вечером подъеду, поговорим.
– Они внизу. Десять минут мне осталось. Пап, сделай что-нибудь. Я тебя прошу. По-настоящему прошу.
Отец помолчал:
– Жень, по-настоящему помочь я уже не успею. Нужно было с пяти лет тебя за загривок ежедневно трясти. Извини, что пожалел. Успеха тебе. Осмотришься, напиши или позвони. Мы будем волноваться…
В Нескучном саду выгуливали собак. Неспешно бродили холеные псы и их спортивные, подтянутые, в горнолыжных комбинезонах, хозяева. Вид с пятого этажа открывался замечательный. Женька на миг прислонился лбом к холодному стеклу. Вот и все, кончилась жизнь. Хоть выбрасывайся. Нет, рано отчаиваться. Если и вправду в Москве оставят служить, может, комиссоваться удастся. Игорь поможет.
Мама суетилась на кухне. Провизию готовила. Сказал же, чтобы ничего не собирала.
Звякнул дверной звонок. Сволочи – секунда в секунду.
– Женечка, ты готов? Неудобно людей ждать заставлять.
– Мам, не открывай, – прошептал Женька в холодное стекло.
Не услышала, лязгнул замок.
– Здравствуйте, как наш новобранец? Окончательно мужество не растерял? – майор улыбался.
– Здравствуйте, здравствуйте! Загляните хоть на минутку. Все так внезапно… – жалко суетилась мама.
– Сейчас все в этом мире жутко мобильно, – веско заявила светловолосая стерва. – Вооруженные силы обязаны соответствовать требованиям времени.
– Конечно, конечно! А вы, извините?…
– Старший сержант Мезина, – представилась садистка. – Сегодня выходная, но привлечена, чтобы, так сказать, не слишком пугать погонами вашего призывника.
– Вы, наверное, из пресс-службы? – догадалась мама.
– Практически угадали, – сержант-девица ослепительно улыбнулась. – Ну, готов ваш сын взглянуть жизни в лицо?
– Наверное, – мама жалобно глянула на молчащего Женьку. – Ты только не волнуйся, ладно?
– Волнение в такой момент вполне понятно и простительно, – заметил майор. – Новая жизнь у человека начинается. А вот для опасений почвы нет. Специальность у Евгения Романовича нужная, редкая. Будет служить в Москве, если, конечно, не напишет рапорт о переводе в более интересные и экзотические места. Так, знаете ли, тоже случается. Собственно, месяца через два Евгений может рассчитывать и на увольнительную. Раньше, извините, никак не получится. Карантин, курс молодого бойца, введение в реалии современной службы – сами понимаете.
– Конечно-конечно. Вы уж присмотрите за ним, пожалуйста.
– Непременно, – заверила сержантша. – Под нашей опекой будет. Дисциплина серьезная, но без всякой там дедовщины. Уж можете поверить. Прошу, товарищ Земляков, – транспорт ждет…
Стойло скотское. Два стола, взгроможденные друг на друга, занимали едва ли не треть комнатушки. Рядом с трудом умещалась койка с ватным полосатым матрацем, стол, компьютерное кресло и обшарпанная табуретка. У двери торчала металлическая вешалка и шкаф, набитый старыми папками-скоросшивателями. На окне, полузакрытом столами, красовались решетка, покрашенная в белый цвет, и кубики датчиков сигнализации.
Камера заключения.
Опомниться Женька так и не успел. До места службы ехали меньше получаса – Третье кольцо было свободно, сразу свернули на Комсомольский. Ворота с закрашенной жестяной звездой. Дежурный с красной повязкой на рукаве. Коридорчик проходной. Казарма, рядом двухэтажное, зачуханного вида здание. Электронный замок, еще один коридор…
Жить здесь нельзя. Здесь из вещей-то только здоровенный новенький монитор. Правда, ни к чему не подключенный – провода валялись на полу, рядом с «фильтром-пилотом». Жутковато светится красный глазок индикатора напряжения.
– Я попугай с Антильских островов. Но я живу в квадратной келье мага, – процитировала возникшая в двери сержантша. Уже без верхней куртки, в небрежном светлом свитерке и джинсах. Джинсы, хм, шикарные. В смысле и сами портки недешевые, и плоть светловолосой военнослужащей весьма… стильная. Моделью она подрабатывает, что ли? Экие длиннющие конечности.
– Эй, абитуриент срочной службы? Огляделся? Проникся? Что такой заторможенный? Не нравится уединенный приют?
– Здесь и зубную щетку положить некуда, – угрюмо заметил Женька. – Мне вроде тумбочка положена или шкафчик?
– А, так кое-какие представления об армейской службе у тебя имеются? Щетку, пасту, бритву и прочие зубочистки можешь пока сунуть в стол. Если тумбочка окажется жизненно необходима – изыщем. Лишнее столы выкинем. Правильную форму одежды, обувь и одеяло получишь незамедлительно. Заодно покажу, где столовая. Завтрак в 7.00, обед в 13.00, ужин в 19.00. Опаздывать без уважительной причины не принято. Схлопочешь взыскание. Можешь сразу вырубить зубилом-рубилом на внутренней стороне век – здесь не опаздывают и ценят точность. Ясно, рядовой?
– Понял.
– Не «понял», а «так точно». Собственно, лучше пока и ограничить лексикон этим «так точно». На первые месяцы хватит с лихвой. Остальные вопросы задаешь в специально отведенное время.
– Так точно. Разрешите спросить?
– Валяй, – милостиво качнула светловолосой головой сержантша. – Только недолго, нам нужно в комендантскую каптерку успеть. Что за животрепещущая проблема?
– А где остальные?
– Кто?
– Ну, батальон. Рота.
Девица ухмыльнулась:
– Тяготеешь к парадам и массовым построениям на плацу? Вынуждена разочаровать. Твой взвод, рота и батальон – это я, товарищ майор и еще три-четыре человека. В звании рядового ты тут единственный и неповторимый. Можешь законно гордиться. Попал в элиту. Осознаешь всецело, если останешься у нас. Или наоборот, если осознаешь – останешься. Все, разговоры отставить. Вперед, за достойным камуфляжем.
За три дня к камуфлированному блеклому «хабэ» Женька кое-как привык. Оказалось, если брючный ремень правильно подогнать, штаны не так уж и отвисают на заднице. Товарищ старший сержант показала, как нужно подшивать воротнички. Занятие это казалось абсолютно нелепым, но пришлось поднатужиться. Начальница пообещала «драть за грязь и криворукость беспощадно», а слово с делом у нее не расходилось. Женька это осознал на второй день, когда выгнала на пробежку. Процесс оказался абсолютно не похожий на армейские физзарядки – Женька уже полюбовался на утренние потуги комендантского взвода, благо корячились соседи по службе в углу двора. Под рявканье прапорщика приседать и отжиматься дело, конечно, тоскливое, но парням, честное слово, было легче. А Женьку начальница элементарно заставила пробежаться.
Было еще темно, Женька с нехорошим предчувствием натянул спортивные штаны и ветровку, кроссовки ему оставили собственные, гражданские. Задачу старший сержант поставила элементарную – как можно скорее прибыть из точки А в точку Б. По сути, круг «расположение в/ч» – Крымский мост – парк Горького – Пушкинский мост – «расположение». Женька бежал, оскальзывался на льду. До парка еще старался, держался спортивно. Только дыхания уже не хватало. Мелькнула надежда, что в парк не пустят, но сержантша только кивнула скучающему охраннику – видимо, ее здесь знали. До моста Женька кое-как трусил, потом спекся и перешел на шаг.
– Э, боец, ты не со студенточкой здесь фланируешь, – сообщила надсмотрщица, поправляя под своей ветровкой пояс с бесчисленными кармашками утяжелителей. – Работай.
– Да не могу я. Не марафонец.
– Ну-ка! – Рука у сержантши была крепкая – так хлопнула между лопаток, что Женька, втянув голову в плечи, заскакал вверх по лестнице.
Хватило ускорения ненадолго. В сквере за мостом начал окончательно подыхать.
– Вперед, Земляков!
– Не могу, – прохрипел Женька, хватая ртом воздух. – Воспаление легких схвачу.
– Вылечим.
– Да уж не трудитесь. Лучше подохну.
– Отчислю я тебя, мудак!
– Ну и отчисляйте.
Сержантша замолчала. Больше не подгоняла. Кое-как быстрым шагом добрались до «расположения». Спина под ветровкой начала мерзнуть.
Стоял Женька под горячими струями душа, потом не выдержал, сел на теплый пластик поддона. Может, и правда пневмония – это выход? Ведь комиссуют тогда, а?
Оказалось, сержантша дожидалась, когда душ освободится, сидела в предбаннике. Светлые волосы взъерошены, камуфляжная майка обтянула грудь.
– Извиняюсь, не подумал, – пролепетал Женька.
Ничего не сказала, только глянула недобро, скользнула в душевую кабину.
Почти до обеда не трогали. Женька сидел в каморке, читал уставы и документы из скоросшивателей. Приказано было ознакомиться со всеми томами. Смысла в этом не было ни малейшего – просто копии документов и боевых отчетов давних пор, начиная с гражданской войны и заканчивая действиями в Афганистане. Понимал Женька с пятого на десятое – одни аббревиатуры чего стоили. Ладно, как говорится в древней армейской мудрости – «солдат спит, служба идет». На койку Женька ложиться все-таки не осмеливался, – вероятно, за такой грех немедленно из Москвы сошлют.
Перед обедом заглянул майор:
– Так, Земляков, штудируешь? Похвально. Иди-ка на свежий воздух.
Женька, неловко застегивая пуговицы бушлата, поспешил во двор.
Там ждали еще два начальника: ненавистная сержантша и незнакомый круглолицый капитан.
– Вот что, Земляков, – сказал майор, – неувязочка получается. Екатерина Георгиевна, в смысле товарищ старший сержант, докладывает, что вы не проявляете должной заинтересованности в улучшении своей физической формы. Это странно и необъяснимо. Вы не любите спорт, а, Земляков?
– Никак нет, товарищ майор! – браво отрапортовал Женька. – Спорт и физкультуру я люблю. Особенно баскетбол. Но к стайерским дистанциям не имею способностей. Конституция у меня такая от рождения.
– С обращением по уставу, вижу, вы ознакомились. Это хорошо. А вот насчет неудачной конституции – весьма прискорбно. Бег – основа бытия. Я вот в свое время не успел ноги унести, в связи с чем данные конечности и пострадали, – майор похлопал себя по бедру. – Ладно, вот перед вами гимнастический снаряд, в просторечии именуемый турником. Подойдите и выжмите из себя все, на что способны. Чистота выполнения элементов не обязательна. Но, уж будьте любезны, до предела напрягитесь.
Женька постарался. Десяток подтягиваний, попытка подъем-переворота.
– Все? – вежливо осведомился майор, когда новобранец спрыгнул и попытался оправить задравшийся бушлат.
– Так точно. Растренирован я слегка, да и металл холодный, – объяснил Женька.
Офицеры переглянулись.
– Тент, – непонятно сказал капитан. – Полный тент.
– Я сразу говорила, – проворчала сержантша.
– Что ж, отрицательный результат – тоже результат, – заметил майор. – Идите, Земляков, забирайте личные вещи. Вы переводитесь в комендантский взвод. Желаю успехов в политической и боевой подготовке.
В комендантском взводе Женька выдержал сутки. Нет, никаких неуставных и нехороших вещей новые сослуживцы себе не позволяли. Обращались подчеркнуто вежливо и отстраненно. Койку, правда, вновь прибывший военнослужащий получил у прохода. И не по себе все время было – спиной насмешливые взгляды чувствовал. Прапорщик, командир взвода, чуть ли не ежечасно напоминал, что рядовой Земляков является новобранцем, присягу еще не принявшим, посему геморрой никому не нужен. Идти в наряд Женька, естественно, не мог. Целый день учился пришивать подворотничок (оказалось, делал это совершенно неправильно) и подметал кубрик. Да будь оно все проклято – разве можно было заподозрить, что в комнате существует столько пыли? Сержант, дежурный по взводу, сдержанно указывал на огрехи в уборке, не стеснялся мазнуть по пыли начальственным пальцем. А ведь сопляк совсем – на год, а то и на два младше самого Женьки. «Тщательней, тщательней, Земляков». Ну кому она нужна, такая стерильность?
Но хуже всего оказалось сосуществовать с двадцатью незнакомыми людьми в одной комнате. Слушать их вздохи и похрапывания. Ни на миг не оставаться в одиночестве. И еще не было во взводе душа! Вернее, был, но только по субботам и общий. И сортир… о-о…
Вообще-то комендантский взвод жил довольно просторно. Ни о каких двухъярусных койках речь и не шла. Два кубрика, коридор с «тумбочкой» и дневальным. В обязанностях – охрана и обслуживание двух зданий, принадлежащих МО РФ. Женька с некоторым удивлением узнал, что невзрачное здание, где новобранцу Землякову пришлось куковать трое суток, является совершенно секретным объектом. Отдел «К», надо же. Новые сослуживцы мельком осведомились – как там, строго? Женька честно сказал, что ничего толком не понял, лишь старым архивом занимался, пыль стряхивал. Похоже, не поверили. Народ в комендантском взводе был ушлый – почти все пристроились в столице по знакомству, рядом с домом. По слухам, раньше на Фрунзенской вообще дивно служилось – каждые выходные увольнение домой точняком светило. Теперь построже времена наступили, но все равно комендачи своей службой дорожили и загреметь в обычную строевую часть весьма опасались. Кому оно нужно, БМП и БТР мыть, по холоду вокруг какого-нибудь склада ГСМ гулять-охранять?
– Взвод, подъем! К утреннему построению приготовиться!
Женька поспешно чистил зубы. Койку придется перестилать – одеяло, хоть убей, ровно заправить никак не получается. После построения сержант пальцем поманит, томительно начнет объяснять о параллельных полосах, о ровном канте. Совершенно не о том Канте, что «Критикой практического разума» занимался и ныне мирно покоился в Кёнигсберге-Калининграде. А ведь недавно корпел студент Земляков над скучнейшей лекцией, переводил пространные размышления о необходимых предпосылках нравственности. И не приходило тогда в голову, что все основы нравственности потрясающе четко в «Строевом уставе» прописаны.
«Деды», видимо, всю мыслимую и немыслимую мудрость бытия уже постигли, поскольку никуда не торопились. Женька, полоща рот, невольно слушал рассуждения, доносящиеся из-за невысоких перегородок, аккуратно пронумерованных «Очко № 1», «Очко № 2».
– Нет, я с нее тащусь. Это ж такая «анжелина». Вчера на КПП стою, она проплыла. Я вслед глянул – у, блин, прям подперло немедля в «самоход» свалить. Нет, «Коламбия пикчерз» тут отдыхает. Ох, не дождусь я дембеля. Бром пить начать, что ли?
– Ладно тебе тухнуть. Сержа Бирлюка помнишь? Он рассказывал, что дива блондинистая раньше пообщительнее была. На склад, значит, заглядывала.
– Это Катрин-то? Не смеши. Ты ей только намек сделай – мигом в лоб схлопочешь, да так, что всю жизнь будешь на виагру с упсой копить. Высокого полета зеленоглазка.
– Может, и так. Болтают, она регулярно на «боевые» ходит. Надо бы у нашего дрища спросить.
– Спросим. Присягу с помпой примет дух бесплотный, жизни вдоволь нюхнет…
Женька на цыпочках выскочил в коридор.
До обеда сто раз успел заправить койку, в перерывах зубрил устав. Дежурный по взводу наведывался регулярно. Канты на койке браковал, знание устава нехотя одобрил. Одарил рядового Землякова неким разнообразием – теперь выравнивание кантов чередовалось с доведением ботинок до нужного блеска.
После обеда полагалось двадцать минут отдыха. Свободные от наряда комендачи курили в тесной беседке на свежем воздухе. Некурящий Женька топтался рядом, сослуживцы «молодого» упорно игнорировали. Без шинели было холодно. Женька с тоской поглядывал в сторону окон корпуса «К». И чудо приключилось – появился из-за тяжелой двери майор Варшавин, с удовольствием глянул в небо с порхающими снежинками, закурил.
Вот оно – или сейчас рискнуть, или еще год локти себе кусать будешь.
Женька, стараясь отчетливее топать каблуками «берцев», направился через дворик:
– Товарищ майор, разрешите обратиться?
Варшавин с некоторым удивлением глянул на звучные ноги новобранца, потом благожелательно махнул сигаретой:
– А, Земляков, как служба? Укоренился? К присяге готовишься?
– Так точно! – Женька судорожно набрал в грудь воздуха и ляпнул: – Я осознал, товарищ майор. Приложу все усилия. Честное слово. Поверьте. Можно мне к вам обратно?
– Можно Машку за ляжку, – пробурчал майор, стряхивая пепел. – Что, «деды» уже прищучили?
– Никак нет! И близко ничего подобного. Но я бы хотел по специальности. Так сказать, углубить и расширить лексику, освоить новую терминологию. Вам ведь нужен переводчик?
– Нам много чего нужно, Земляков. И переводчики в том числе. Но в первую очередь мы бойцов отбираем. Не в смысле личного профессионально высокого уровня лингвиста или рукопашника. У нас специфика. Узкая и редкая. И к каждому сотруднику мы проверяющего-уговаривающего приставить никак не можем. Нам цепкие люди нужны, упрямые. А ты юноша разумный, интеллигентный. Служи спокойно в комендантском – не худшее подразделение, честное слово. Втянешься. А против природы идти незачем. Не твой стиль.
– Природа многообразна, товарищ майор, – дрогнувшим голосом намекнул Женька. – И человек обязан развиваться. Клейма бинарной номенклатуры на мне вроде бы нет. Значит, не совсем конченый. Сглупил, конечно. Так вы ж меня на полувздохе взяли. В шоке был, скрывать не буду. Но раз служить, так уж лучше с пользой. Сортиры чистить и пропуска проверять и без знания немецкого можно.
– У нас в отделе сортиры куда поглубже будут, – серьезно сказал майор. – А медали нам еще реже, чем золотарям, вешают. Пацан ты еще, Земляков. Служи спокойно. Погорячились мы с тобой слегка. Можно сказать, никакого шанса у тебя и не было.
– Другими словами, все-таки был, пусть и маленький? Товарищ майор, а если испытательный срок? Хоть сутки дайте?
– Надо же, какая настырность у товарища новобранца вскрылась. Земляков, у нас служба абсолютно не сахар.
– Так точно, товарищ майор. У вас и «боевые» бывают.
– О, так ты романтик?! – удивился Варшавин. – Врут про нас безбожно. Если кто из нас и выезжает поближе к горячей точке, так, кроме расстройства желудка и потертостей, иных прелестей оттуда не привозят. Мы не спецназ, Земляков. Ни славы нам, ни почета.
– Да какой же из меня спецназ? – пробормотал Женька. – Но с переводом документов помочь могу. Честное слово, я не так уж плохо учился.
– Да видел я твою успеваемость, – Варшавин бросил окурок в урну. – Только это не главный фактор. Катерина, то есть старший сержант Мезина, сказала, что ты излишне интеллигентен. Даже матом не ругаешься. А она у нас практик – знает, что говорит.
– Товарищ майор, так не в мате же дело! Если нужно, я в два дня наверстаю. Там же диахронический ряд весьма скромный.
– Ну, если таково мнение современной академической науки, – майор усмехнулся. – Насчет мата я пошутил. Вполне можем обойтись. С Мезиной я поговорю. Если старший сержант решит еще раз попытаться найти с тобой общий язык, я возражать не буду. Только ты еще раз прикинь, что к чему. В комендантском служба устоявшаяся. Курорт для избранных, если говорить прямо. Ладно, Катерина если сочтет нужным, наведается после ужина.
Смотрели на Женьку нехорошо. Разговор с майором, естественно, не остался незамеченным. Старослужащие по почкам очень хотели надавать – Женька спиной чувствовал. И прапорщик смотрел прищурясь. Никому не нравился Земляков. Женька и сам себе не нравился. Проститутка какая-то недоделанная.
Снова устав, на этот раз с конспектированием. Потом выяснилось, что нужно чистить снег. Женька работал с двумя парнями, оживленно обсуждающими электронные варианты дембельского альбома. Скрипели лопаты по асфальту, сгребали валы белоснежного снега. Собственно, это была не самая плохая работа за прошедшие сутки.
Снегу нападало много, после ужина продолжили качать мускулы.
Женька знал, что никто его никуда не возьмет. Действительно, мало ли переводчиков в армию загребают? Земляков ничуть не лучше других. Ну и ладно. Каких-то триста шестьдесят дней до дембеля осталось. Уже чуть-чуть прослужил.
Три-ста шесть-де-сят. Охренеть можно. Этот снег кончится. Потом лето. Листья желтые. Новый снег сыпать начнет. Интересно, через год Ирэн вспомнит, кто такой Женька-Джогнут?
– Привет снеговому танкодрому!
Сослуживцы охотно выпрямились:
– Здравия желаем, товарищ старший сержант.
На сержанта Екатерина Мезина никак не походила. Короткая «аляска» распахнута, под ней сияет футболка белее снега. Под футболкой… В общем, совершенно не сержантские формы и содержание. Но ведь по уставу приветствуют комендантские. Умеет себя поставить мучительница. Хоть и фантазирует на нее весь личный состав срочной службы.
– Земляков!
– Я!!! – Женька попытался приставить к ноге лопату.
Екатерина удовлетворенно кивнула:
– Вижу, пообтерся. Учите, значит, бойца уставному смыслу жизни? И это правильно. Так, отвлеку я на минуту рядового Землякова от ударно-коммунального труда. Что там за идея насчет перевода новейшего романа Карла Мая, а, Земляков?
Отошли в сторону. Екатерина стерла с лица улыбку:
– Ну?
– Осознал, – глухо сказал Женька.
– Что именно? Тайну возникновения вселенной? Решение теоремы Ферма? Собственную сексуальную несостоятельность?
– Несостоятельность.
– Да ну? – девушка хмыкнула. – Выводы?
– Был не прав. Прошу дать еще одну попытку. Оставьте переводчиком.
– Рядовой, вы в курсе, что в Российской армии не принято выбирать род занятий? Что Родине требуется, тем и будете заниматься. Если с неба снег сыплется, значит, его кто-то должен убирать. Если бомбы – опять же кому-то их собирать..
– Так точно. Уже понял. Но переводчики Родине тоже, вероятно, нужны.
– Не переводчики, – процедила Мезина, – а бойцы с отличным знанием немецкого языка.
– Так точно. Не подведу.
Екатерина сунула руки в карманы джинсов:
– Слушай, Земляков, давай начистоту. Я понимаю, у нас уютнее, чем в коммунальной казарме. Только что ж ты обольщаешься? Я же никуда не делась. Сведу тебя, убогого-слабосильного, в могилу. Ты же будешь мечтать снег чистить да на КПП красоваться, прохожим девчонкам улыбаться. А в Отделе по двадцать пять часов в сутки люди работают. И жаловаться у нас некому.
– Так вы вроде дело делаете, – не очень уверенно сказал Женька.
– Да ну?! А другие мины ставить учатся, самолеты заправляют, на блокпостах сидят – исключительно для собственного развлечения?
– Если нужно, я тоже могу керосин заливать, – угрюмо заверил Женька. – Только я иному учился.
– А керосином пусть керосинщик занимается, да?
– Наверное. Керосинщик или парень, которого из «керосинки»[6] выгнали. Лох вроде меня, только с иным уклоном.
Екатерина пожала плечами:
– Земляков, последнее твое предположение в принципе логично. Но здесь армия, и так исторически сложилось, что здесь…
– Все через задницу?
– Не хами, Земляков. Со старшим по званию разговариваешь. Я, между прочим, добровольно в этой заднице служу.
– Виноват.
Екатерина качнулась на каблуках сапожек:
– Значит, так, Земляков. Проведем тест на вшивость. Если завтра в поход, если завтра война. Представь: вот летят тучами янкесы, ползут мильонами китаезы. Твои действия?
– То есть как? Приказ будет. Ну, там, на фронт выйти. Или в этот, в укрепрайон. Это ж как-то организованно, по плану, да, товарищ старший сержант?
– Вне всяких сомнений. План у нас завсегда имеется. Только что ты, переводчик с велико-германского, среди сопок будешь делать? Фильмы из серии «дастиш-фантастиш» начальству переводить? Рецепты баварских сарделек уточнять?
Женька смотрел под ноги, на очищенный асфальт:
– Я стрелять не хуже других смогу. Поставят на керосин, буду заливать. И английский я немного знаю. Методика одна, если нужно…
– Английский теперь все знают. Даже слишком хорошо. Но дело не в этом. Нам не переводчик нужен и не заправщик. Все сразу отделу нужно. В одном флаконе. И чтобы упрямства хватало.
– Так точно. Я постараюсь.
– А если командировка? Если пули над головой посвистывают? – склонив голову к плечу, поинтересовалась Екатерина.
– Так что ж, ребята ходят, – промямлил Женька. – Если нужно…
– Но ты на подвиги не рвешься?
– Товарищ старший сержант, войны вроде не предвидится. Если нужно, пойду, конечно. Но вообще-то я не очень агрессивный, – уныло признался Женька.
– Вот это правильно, – Мезина неожиданно усмехнулась. – Уровень агрессивности в наше время легко корректируется нужными инъекциями или оральным приемом специальных препаратов. Значит, так – два дня испытательного срока. Сдохнешь – я не виновата. Правило первое, и пока единственное: бежишь – умираешь – встаешь и опять бежишь. Естественно, бежать будешь не только ногами. Готов сдохнуть жестоко?
– Так точно!
– Иди снег дочищай, лошара.
Следующим утром Женька бежал сквозь снег. Маршрут знакомый. Екатерина не подгоняла, трусила следом, отставая метров на двадцать. Женька старался. Перегнул – после Пушкинского моста шатало как пьяного, едва перебирал свинцовыми ногами, хрипел. Скатился в подземный переход, напугав ранних прохожих. Екатерина уже не бежала, шла следом. Но Женька действительно быстрее не мог. Топтался словно на одном месте, в глазах даже темнело.
– Стоп, Земляков!
Женька с трудом разглядел, что она протягивает, – оказалось, шапочку потерял где-то. Ввалился в КПП, – сержантша еще с кем-то разговаривала, – Женька ничего не слышал, так сердце громыхало.
Душ. Когда выполз, начальница отобрала полотенце.
– На завтрак сегодня можешь не ходить. Чайник включишь, там печенье в коробке.
После чая Женька поправлял заправку койки, плюхнулся, совершенно забывшись. Вошла нагруженная сержантша: папки какие-то, пачка бумаги. Ноутбук и принтер.
– Расслабился? Принимай агрегат и словари. К вечеру перевод вот этого и этого документа должен быть готов. Твой анализ авторов. Личные характеристики дашь. Изложишь по-русски. Обед не вздумай пропустить. Я тебя вижу либо за ноутом, либо на турнике во дворе. Уловил? Все, можешь умирать.
Умереть Женька не умер, но был весьма близок к летальному исходу. Просто чудовищные документы. Исторические, практически времен Третьего рейха. Воспоминания какого-то склеротического ветерана еще ничего себе. Но копии нескольких листков, исписанных порывистым почерком, – просто рафинированный садизм. А сокращения? Ну, фашисты проклятые.
– Почему к турнику только раз выходил? Стесняешься? Я тебе завтра бикини в цветочек принесу. Нацепишь и пойдешь.
Не забывала подопечного товарищ старший сержант, заглядывала в гости.
Закончил Женька с переводом только около двух ночи. Нерешительно постучал в кабинет начальства – надзирательница сидела вместе с майором, мерцал огромный монитор. Екатерина выглянула в коридор:
– Закончил? Хреново, Земляков. С такими скоростями мы многого не добьемся. Расслабься на турнике. Если руки будут ныть – плохо. Ты конечностей вообще не должен чувствовать. Потом чашка чая и отбой. Утречком проверим – ничего там за ночь с ЦПКиО не случилось?
Рухнув на койку, Женька едва успел подумать, что день какой-то секундный выдался. Ох, какой классной подушка показалась.
– Подъем! Рядовой, у тебя часы есть? Или обязательно мне орать нужно? Развивай внутренний хронометр. Через сорок пять секунд – у входа. Форма одежды спортивная.
Снова Крымский мост, подошвы кроссовок оскальзываются на предательских наледях. Нужно темп правильный взять, с учетом вчерашних ошибок. По раннему времени прохожих почти нет. А те, что есть, оглядываются на бегунов. Не на Женьку, естественно, – нужен кому неуклюжий парень? Партнершей любуются. Может, кто-то и выводы неправильные делает. Ох, неправильные. Сука она. Чистокровная. Вот с кого садисток-надзирательниц лепить. Сдохни, рядовой.
– Носом дыши. Носом, я сказала!
Не сдох. Снова шатало так, что плечо о столб ушиб.
– Земляков, ты что-нибудь о расчете сил и средств слышал? – в голосе сержантши явная досада. – Не нагружали вас столь скучными материями? Ты кроме ног еще и голову используй. Я имею в виду, не только столбы ею околачивай, но и по прямому назначению.
– Так точно, – Женька пытался сплюнуть, но слюна клеилась до невозможности.
– Земляков, неделя к концу подходит. Завтра у всех нормальных людей банно-прачечный день, а у некоторых и просто законный выходной. А кое у кого праздник со слезами на глазах, то есть торжественная присяга. Положено, чтобы юноша перед новым этапом своей жизни пульнул из чего-нибудь похожего на настоящее оружие. Ты когда-нибудь стрелял?
– Так точно!
– Рогатка? Лук и стрелы с присосками? Трубочка и жеваная бумага?
– Никак нет! Из охотничьего стрелял. 12-й калибр. И еще из пневматики. У меня на даче ружье есть. Отец когда-то подарил «Норику».
– Трогательно. Но ничего испанского предложить не могу. Обойдемся проверенными изделиями иных фирм. Пошли.
В подвале Женька еще не был. Оказалось, вовсе не подвал, а вполне приличный этаж. Свернули, из-за стола встал смутно знакомый прапорщик. Насмешливо взглянув на новобранца, принялся отпирать дверь.
– Спасибо, Сергеич. Ты нас оставь в интиме. Сам понимаешь – дефлорация.
– Бесстыжая вы, Екатерина Георгиевна, – прапор покачал головой и, ухмыляясь, вышел в коридор.
Тир был невелик. Метров тридцать. Три поясных мишени, смутно подсвеченные желтым светом.
Мезина угрожающим голосом зачитала пространную инструкцию по ТБ.
– Уяснил?
– Так точно!
– Стоп, ты пока в струну тянуться отставь. Оружием занимаемся. Спрашивай, что не понятно, без всяких там церемоний. Не тот момент. Да, в журнале все-таки распишись, а то меня за задницу возьмут.
Женька поставил закорючку, обратив внимание, что на странице почти сплошь росписи самой ст. серж. Мезиной.
– Итак, устройство стреляющее, под названием «АК-74». Калибр – 5,45, емкость магазина – 30 патронов.
– Автомат Калашникова, – несколько обиженно сказал Женька. – У комендантского взвода в оружейке такие. Я, в принципе, знаком.
– Тогда валяй. Вот ствол, вот магазин, патроны. Приготовить оружие, о готовности к открытию огня доложить.
Патроны в магазин лезли довольно неохотно. Женька справился, присоединил магазин, неуверенно потянул затвор:
– Готово, товарищ старший сержант. Стрелять?
– На предохранитель поставь.
Женька осторожно положил автомат. Екатерина сидела на стойке, смотрела с очень странным выражением.
– Я не Рембо, – смущенно признал новобранец.
– Серьезно?! А я уж было подумала. Слушай, ты стрелять ведь не хочешь?
– Почему, интересно ведь.
Екатерина как-то мученически вздохнула:
– Давай. Рядовой Земляков, надеть наушники, по правой мишени, огонь!
Женька поймал в прицел смутный силуэт, с трепетом потянул спуск. Вроде бы плавно нужно. Автомат откликнулся-затрепетал. Отдача оказалась слабой. Машинка внезапно захлебнулась.
– Все, а? – с некоторым разочарованием спросил новоявленный автоматчик, стягивая наушники.
– Десять патронов, как положено. Рядовой, гильзы собрать!
От гильз пахло остро и как-то волнующе. Женька впихнул их в гнезда специального деревянного бруска.
– Поздравляю, – мрачно пробурчала наставница. – Кандидатский минимум военнослужащего срочной службы ты выполнил.
– Попал, да?
– Куда-то бесспорно попал. И в обморок не брякнулся. Можно сказать – результат положительный. Теперь бонус. По специфике службы.
Она сдернула кусок ткани, расстеленный на углу стойки, и Женька увидел аккуратно разложенное оружие. Две винтовки, два пистолета.
Екатерина провела пальцами по порядком обшарпанному прикладу:
– Винтовка Мосина образца 1891 дробь 1930 года.
– О, винтаж, товарищ старший сержант?
– Не пи…, не тренькай, Земляков. Этот винтаж куда больше душ забрал, чем современная стрелялка. Отнесись с уважением. Калибр 7,62. Вот обойма. Чаще россыпью заряжали, но наш прапор для тебя расстарался. Приступай.
Зарядить древнее оружие Женька все-таки умудрился. Винтовка оказалась увесистой, куда там с «калашом» сравнивать.
– Разрешите открыть огонь, товарищ старший сержант?
– Подними ствол. Я мишень поменяю, – Екатерина вынула из папки какую-то фотографию, – вроде бы мужчина вполне солидного облика. – Смотри в спину мне не бабахни…
Сержантша легко перекатилась через стойку. Женька смотрел, как наставница прикрепляет фотографию. Перебралась обратно, кинула степлер в ящик.
– Рядовой Земляков, цель готова. Звать – Пауль Блобель, в прошлом штандартенфюрер. Женат, двое детей. Уничтожить.
Женька вскинул винтовку, поймал прямоугольник фото. Потянул спуск. Ого, как в плечо двинуло! Женька неловко дернул затвором, выбрасывая гильзу.
– Промазал, – сообщила наставница. – Низко берешь. Добивай. И живее, пока он ответного огня не открыл.
Женька высадил в сумрак еще четыре пули и с облегчением опустил тяжелую винтовку.
– Будем считать, напугал камрада Блобеля до усеру, – пробурчала Екатерина. – Как ощущения? Не жалко гомо сапиенса?
– Нет. Во-первых, плечо побаливает, во-вторых, никакой он не сапиенс, а просто ксерокс старого фото. Я понимаю, что это тест, товарищ сержант, но уж очень как-то…
– Примитивно? Это верно, Земляков. Некогда мне серьезные психологические опыты ставить. Но я и так тебя разгадаю. У меня, видишь ли, некоторый опыт имеется. А вот у тебя с фантазией не очень. Этот дядька живой, Земляков. Он бывший архитектор. У него в соседней комнате дети. А сам он ждет утренний кофе, читает свежую газету. Тут ты с винтовкой, он вскидывает взгляд поверх очков, ужасается…
– Товарищ старший сержант, вы же меня не в киллеры готовите?
– Киллер – это человек нехороший. Криминальный и вообще неприятный. А мы законные. Мы вправе. Мы на службе. Нащупывай разницу.
– Так точно.
– Тогда готовь вот эту дуру. Карабин «98к», то есть курц, короткий. Изваян в твоей любимой Германии. Калибр 7,92. Совмести выступы обоймы с пазами ствольной коробки. Аккуратнее, при движении затвора рамка вылетит…
– Готово, – Женька удобнее перехватил ореховое ложе карабина.
– Замри, – шепотом приказала сержантша. – Видишь, он смотрит. Вспугнешь. Это о нем:
Женьке стало не по себе.
– Огонь! – вдруг рявкнула Екатерина, оборвав сама себя.
Слишком дернул спуск – пуля явно ушла не туда. Торопливо дернул затвор. Выстрел, выстрел, выстрел…
– Будем считать – уничтожен дяденька, – пробормотала сержантша. – Оружие на предохранитель, гильзы собрать.
Женька поползал, собирая гильзы. Екатерина сидела на стойке, молча наблюдала. Когда новобранец выпрямился, сказала, глядя исподлобья:
– Он там валяется. Мозги из затылка вышибло, паркет забрызгало. Как ощущения?
– Не очень, – признался Женька. – Пробирает.
– Нормально. Должно пробирать. Только пусть совесть тебя не мучит. Пока ты здесь корячился, он бы тебя три раза ухлопал. Резкий был мужчина.
– Значит, его уже того? Уничтожили?
– А ты думал? Давненько уже. Вздернули в соответствии с приговором. Что скажешь? Ростки пацифизма не проклюнулись?
– Так это вроде не война. Там, наверное, по-другому.
– Да, там подобных действий многовато. Сливаются. Да и паркета для мозгов нет. Тебя, Земляков, на войне вот это скорее всего убьет, – сержантша взяла с края стойки кусок металла.
Женька подержал кусочек иззубренного светло-ржавого железа:
– Осколок?
– Так точно. Осколок мины калибра 81 мм. Такая вот безобразная фигня людей губит. Никакой эстетики, понимаешь?
Острый металл, казалось, норовил порезать пальцы. Женька осторожно положил его на стойку:
– С войны?
– Да. Из Севастополя сувенир. Ощутил грубость действительности? Тогда переходим к устройствам более утонченным. Пистолет «ТТ» – «Тульский Токарев», калибр 7,62. Магазин на 8 патронов. Оружие сугубо личное, интимное. Револьвер Нагана, модификация 1930 года. Опять 7,62 мм. Тебе этот ствол понравится – ползать собирать гильзы не нужно.
Странное мероприятие устроила сержантша. Женька представлял учебные стрельбы как-то по-иному.
Вечером приехал какой-то усталый толстый дядька, с ходу заговорил по-немецки. Хорошо говорил, чуть бравируя рейнскими идиомами. Заставил чуть ли не на коленке сделать два перевода – отрывок из какого-то сентиментального письма и корявое требование о дополнительном подвозе бандажей с пятизначным артикулом. Женька справился – тексты были не из самых сложных, терминов мало. Потом немного поговорили о погоде, о морозах. Майор Варшавин присутствовал, слушал с интересом.
– Вполне, – сказал дядька, бегло посмотрев распечатку перевода. – Ноутбуки у вас хорошие, да и парень ничего. Слухи о смерти высшего образования несколько преувеличены. Даже венский акцент парню недурно поставили. Слушай, Сан Саныч, если он вам не подойдет, оформим перевод человека в наше ведомство. У нас перспектива.
– Договорились, – майор кивнул Женьке, – Земляков, свободен. Можешь готовиться к торжественному событию.
Как готовиться, Женька не знал. На всякий случай сверхтщательно подшил воротничок. Тут в «келью» явились майор с сержантшей.
– Земляков, а ты, оказывается, чуть ли не натуральный австрияк, – майор ободряюще улыбнулся. – Только что ты сидишь? Наглаживайся, галстук готовь, с фуражки пылинки сдувай. Присяга, она раз в жизни бывает.
– Виноват, товарищ майор, я вот только подшиться могу, – встревоженно сказал Женька.
– А где парадная форма? – майор взглянул на сержантшу. – Катрин, я не понял?
– Да кто ее получал, эту форму дурацкую? – оскорбленно поинтересовалась Екатерина. – Я что, уже окончательно обязанности зама по воспитательной работе с ротными старшинскими функциями совмещаю? У меня, товарищ майор, между прочим, сегодня свидание назначено.
– Ладно-ладно, единственного подчиненного толком обиходить не можешь. Иди отдыхай, мученица. Чтобы завтра сама в парадной форме была.
– Слушаюсь, товарищ начальник отдела.
Екатерина, повернувшись через левое плечо, дерзко крутанула задом, туго обтянутым джинсами.
Майор посмотрел ей вслед, вздохнул:
– М-да, не готова товарищ Мезина к старшинским обязанностям. Ладно, утюг у нас найдется, отгладим тебе камуфляж с утра. Отдыхай, Земляков.
Оказалось, что торжественность дня утреннюю экзекуцию не отменяет. Женька вымотался, может, оттого и сама церемония не произвела особого впечатления. Стоя навытяжку с автоматом на груди, прочел текст из красной папки. Золотые буквы на мелованной бумаге порядком выцвели, пару раз запнулся. Офицеры слушали внимательно. Сержантшу Женька в первый раз видел в военной форме. Юбка Екатерине шла, а вот бантик на вороте блузы выглядел нелепо. Наставница и сама морщилась: то ли форму недолюбливала, то ли парадный вид подопечного новобранца не внушал восторга. Женька и сам чувствовал, что наглаженный камуфляж неуклюже топорщится, а кепи на нос сползает. Впрочем, церемония уже кончилась. Знамя целовать не пришлось – в Отделе своего символа не имелось, а из управления притаскивать боевую святыню ради единственного припозднившегося новобранца-уклониста никто не собирался.
– Земляков, ты меня категорически позоришь, – сказала Екатерина, забирая автомат. – Глаза бы мои на тебя не смотрели.
– Так точно. А почему?
– Иди в келью. Сейчас приду, и займемся тем, с чего начинать было нужно.
Явилась сержантша уже в гражданском виде, без умилительного бантика, зато с коробкой, набитой нитками и иголками.
– Раздевайся, Земляков.
– Не понял, товарищ старший сержант.
– Что тут непонятного? К интиму буду склонять.
Женька неуверенно улыбнулся.
Сержантша хмыкнула:
– Не веришь? Правильно делаешь. Я к педофилии не тяготею. Будем подгонять форму. На моду нам наплевать, но создается впечатление, что ты подгузники в штанах таскаешь. Разоблачайся. Да что ты ерзаешь? Ты из душа и не в таком виде выпадаешь.
Шила Екатерина быстро, не очень ровно, зато крепко. Женька, как ни старался, ковырялся с иголкой по-детски.
– Научишься, – утешила сержантша. – Вечером я сапоги принесу. Будешь разнашивать, вместо этих модерновых берцов-дерьмодавов. Если кто из комендантских прицепится – сошлешься на товарища майора. А теперь вот что скажи – как настроение?
– Насчет службы? – осторожно уточнил Женька.
– Нет, насчет видов ЦСКА на Лигу чемпионов. Ты мне не виляй. Ты не слишком тупой. За это я перед начальством поручилась. И давай-ка дипломатию отставим.
– Готов служить, товарищ старший сержант. Предпочтительно в отделе «К».
– Предпочтительно, значит? Обоснуй.
– По специальности. Работа интересная. Индивидуальная. Уклон специфический.
– Какой-какой?
– Ну, исторический. Реконструкторский. Я неправильно понимаю?
– Весьма упрощаешь, – Екатерина смотрела поверх куртки, на которой перешивала шеврон. – У нас весьма практический подход. Буквальный. Мы сейчас в полной тишине иголкой поработаем, а ты поразмыслишь. Ты теперь военнослужащий, со всеми вытекающими правами и обязанностями. За невыполнение приказа тебе суд грозит, в зону легко загремишь или в дисбат. А в Отделе порядок проще. Через два часа, если ты мой приказ не выполнишь, я заимею законное право тебя на месте пристрелить. По законам военного времени. Прочувствуй разницу. Ты переводчик неплохой. Найдется тебе теплое место в Москве. А у нас должности неуютные. Я тебя чистосердечно предупреждаю.
– Понял. А что через два часа будет?
– Тебе еще одну присягу предложат подписать. Текст там посуше слогом, безо всякой лирики. Называется – «Подписка о неразглашении». Подпишешь – работать начнем. По-взрослому.
– В смысле кросса? – с ужасом пробормотал Женька.
– В смысле близости войны. Вонючее у нее дыхание, рядовой Земляков. Думай.
Глаза у Екатерины были безумно красивые. Раньше Женька считал, что такие очи лишь в фотошопе делают. Зелень колдовская. А левую бровь шрам крохотный рассекает. Сколько ей лет? Иногда кажется, что под тридцать, иногда – что едва двадцать миновало. Бывают же такие старшие сержанты.
Сидел Женька над длинным трехстраничным текстом с авторучкой в руках. Майор не торопил, сидел напротив, разминал в пальцах сигарету.
– Товарищ майор, разрешите вопрос? Или только после подписи можно?
– Ну почему же? Спросить всегда можно. Правда, иной раз ответа не дождешься. Что интересует?
– Почему я? В смысле, почему меня отобрали?
– Прежде всего, по биометрическим данным. Ты очень вовремя в клинике оказался. Попытка «откосить», знаешь ли, порой прямо противоположный эффект дает. Естественно, и хорошее знание языка роль сыграло.
– Понятно. А из университета меня? С вашей подачи?
Майор сунул сигарету обратно в пачку:
– Земляков, тебя кто заставлял «хвосты» нагло игнорировать? Наша изощренная провокация, да? Взрослой жизни, ей только повод подай. Кому-то нужен переводчик, кому-то не очень нужен университет. Справедливо? Не буду кривить душой – без нашего вмешательства ты вполне мог со своими «хвостами» в легкую разобраться и сейчас в потолок поплевывать.
– Знаю, что сам виноват, – уныло признал Женька. – Товарищ майор, а насчет «боевых»? Пошлете?
– Посылать не имею права. Ты «срочник». Сам будешь решать. У нас такая своеобразная работа, что настаивать и принуждать нет смысла. Это не только тебя касается, а любого сотрудника. Сам поймешь. Но переводчик нам в любом случае нужен. Нам переводы материалов в Управлении делают и вечно с этим делом тянут. Насчет «полевых» – туда исключительно на добровольных основаниях.
– А товарищ старший сержант? Она ходит?
– Э, брат, если у тебя лирические настроения проявляются…
– Да что вы, товарищ майор, – испуганно запротестовал Женька. – Домыслы какие-то у вас.
– Да уж какие тут домыслы. Тут девяносто процентов личного состава на нашего сержанта неадекватно реагирует, – печально пояснил майор. – Одарена наша Екатерина Георгиевна с лихвой, что весьма мешает нормальному несению службы. Не ту упаковку бойцу Мезиной природа подсунула. Впрочем, это к делу не относится…
Вышел из корпуса Женька и машинально пошел к турнику. Подтянулся, сделал подъем переворотом. На втором застрял. Снизу смотрела сержантша – подошла от КПП.
– Подписал?
– Так точно. С завтрашнего дня в штате.
– Тогда спрыгивай. Через час совещание, а мне еще твое мировоззрение перевернуть нужно. Сан Саныч сказал, чтобы я тебя сама в курс ввела, – у меня получается жутко антинаучно и доходчиво.
Отдел «К» проводил операции в давно минувших годах. Так сказать, в Прошлом. Прошлом сопредельных реальностей. В свое собственное прошлое: детство свое, дедово или пращурово – попасть абсолютно невозможно. Но можно прыгнуть в «кальку» – мир-близнец, развивающийся по тем же законам, что и «нулевой». По сути, этих самых «калек» бесконечное множество. Там можно врезать по мозгам лейтенанту-артиллеристу Бонапарту, можно перемолоть на реке Калке все тумены монголов или подстрелить с чердака вождя мирового пролетариата. Все эти воздействия в той или иной мере сложны, и результаты их трудно прогнозируемы. Но теоретически возможна любая коррекция. Но бессмысленна. Твой собственный мир никак не изменится. Извлечь непосредственную и ощутимую материальную выгоду опять же проблематично. Нет, были прецеденты. Кое-что удавалось перетащить. Небольшие предметы, сувениры, даже кое-какие ценности. Но сам процесс оказался настолько сложен, что не окупал затраченных усилий. «Неверным путем идем, товарищи», – как сказал бы известный вождь, в некоторых «кальках» так и не доживший до светлого царства социализма.
– В общем, эксперименты вяло продолжаются, – сказала сержантша. – Мы иногда ходим-прыгаем. Японцы, они на культурно-техническом уровне любят поковыряться. Англичане закрыли программу из-за недостатка финансирования. Янки еще возятся – теорию абиогенеза пытаются проверить. Пока довольно безуспешно.
– А мы? – растерянно пробормотал Женька. – Я понятия не имею, что такое абиогенез[8].
– Да фиг с ней, с органикой. Нас иной исторический комплекс мучает. Вмешиваться бессмысленно, но мы ходим. Сугубо по-армейски. Воюем, корректируем.
– Но зачем, если вы говорите…
– Потому что иногда нельзя не вмешаться, – морщась, объяснила Екатерина. – Да не напрягайся, это только с практикой поймешь. Или вообще не поймешь. Собственно, все, что мы делаем, не так глупо. Получаем кое-какие дивиденды. Что-то можно пощупать. И главное, опыт Прыжков…
«
Гешутцфюрер – это командир самоходного орудия. Чтоб они сдохли с этими фюрерами бесчисленными. Впрочем, что взять с СС – преступная организация.
Женька встал из-за компьютера и прошелся по келье. Глаза устали. Шестой вариант книжного перевода ничем не отличался от предыдущего. Блин, прямо родственником стал этот проклятый тип со своими мемуарами.
Работал рядовой Земляков. Вкалывал. Утренняя пробежка уже не казалась самым страшным наказанием. И на турник автоматически лез, и тренажеры «боксмэны» по мордам бил. Катрин показала, где ключ от спортзала. Спортзалом помещеньице называть было смешно – просто несколько матов, боксерская «груша» и несколько ростовых манекенов. «Место для релаксации». Смена рода деятельности – лучший отдых.
Три недели прошло. Словно сто лет. Графика у группы не было – просто ускоряли подготовку как могли. Дату старта менять сложно – возникнут проблемы с синхронизацией. Прыжок и так момент крайне рискованный. Тем более первый раз люди с оборудованием пойдут.
И ты пойдешь. Обломаться и попятиться… ну, уже никак. Не полное же ты чмо, Евгений Земляков?
Тогда, в воскресенье, Катрин дала мобильник позвонить. Женька позвонил маме, та поохала, но говорила довольно спокойно. Оказывается, майор ей уже два раза звонил. О присяге рассказал, заверил, что кормят хорошо. Теперь мама озадачила требованием тщательнее руки мыть, ибо в армии сплошь желудочные расстройства и чуть ли не повальная дизентерия. Особенно зараза с фруктами передается. По телевизору рассказывали.
Забавно, телевизора Женька ни разу в армии не видел. Фрукты были – Катрин исправно в отдел покупала. Любила товарищ старший сержант фрукты, особенно яблоки и апельсины. Вообще-то в рабочие моменты наставница приказала ее для краткости именовать просто Катрин. Для своих из Отдела майор был Сан Санычем, а компьютерный старлей на Шурика откликался. Женька, естественно, себя контролировал, старался об уставе и чинопочитании не забывать. Начальство относилось с пониманием. Вообще, в Отделе не то чтобы демократию культивировали, просто на лишние формальности не желали время тратить.
С армейскими формальностями Женька столкнулся как-то после ужина. Прижали трое «дедов» на лестнице казармы:
– Забурел, салабон? Стрижка цивильная, сапожки носишь? Кавалеристом заделался? Кавалергардом?
Женька несколько растерялся:
– Я с разрешения майора Варшавина.
– Да ну?! Может, у вас там и ипподром заведен?
Женьку довольно ощутимо двинули в бок:
– Как у тебя от овса? Почки не ломит?
– Эй, да вы что?!
– Как сержанту отвечаешь? Что за «че» такое? Ты устав-то читал, салабон тепличный?
Внизу распахнулась дверь. «Деды» замерли.
– Ой, а кто у нас там так страстно дышит? – томно поинтересовался снизу знакомый женский голос.
– Так мы это, насчет обуви беседуем, – чернявый младший сержант торопливо поправил на Женьке куртку.
Екатерина взлетела на площадку:
– Кадочник, я тебя предупреждала?! Я ж тебя, б…, урою. Кастрирую, кот блудливый. Ссать жопой будешь. Вы у меня без всякого дисбата сдохнете, стурвормы шелудивые. Пошли на хер отсюда! Земляков, шагом марш в кабинет!
На улице сгребла Женьку за шиворот:
– Слушай, еще раз замечу, что так перед ними топчешься, переселю в их вонючий кубрик. Понял?! Блин, сопля жеваная.
– Так я…
– Что ты?! Струхнул в кальсоны? Позорник германофильский. Если в следующий раз не врежешь паршивцу под дых, я тебя сама так отметелю… Толмач лоханутый.
Был и следующий раз, закончившийся, можно сказать, почетной ничьей. Женьке надорвали карман, а один из комендантских слетел с лестницы и несколько дней хромал. После инцидента никаких оргвыводов не последовало, только Катрин как-то мимоходом бросила:
– Ты все-таки лягайся аккуратно. С травмами возни не оберешься.
Интерес комендантских явно подувял, а Женька понял, что наставница присматривает за новобранцем бдительно. Даже некоторую глуповатую гордость ощутил – не у каждого такая нянька. Хотя стыдно, конечно.
Следующий удар по самолюбию был нанесен в одно из воскресений. На увольнение Женька, понятно, не рассчитывал. Но после обеда позвонили с КПП, – оказалось, гость к Землякову.
– Мать там твоя, – хмуро пояснила Катрин, удерживая под мышкой стопку картриджей к принтеру. – Сан Саныч разрешил. У тебя полчаса. И без глупостей, Земляков.
Женька стоял у заснеженной лавки, жевал сырник и невнятно объяснял маме, что переводами завален по горло, ноут дали замечательный, и вообще практика исключительно полезная. Мама расспрашивала, подливала из термоса кофе и загадочно улыбалась.
– Ладно, жив-здоров, только глаза красные. Я пойду, к тебе вот еще гостья.
Женька увидел стоящую в стороне Ирэн и судорожно заглотнул недожеванный сырник.
Подруга повисла на шее, не дожидаясь, пока мама отойдет:
– Ну ты лузер, Джогнут. Как же ты влетел?
– Да вот… угораздило, – Женька обнимал плечики, укрытые пышным меховым капюшоном, и чувствовал, что некоторые мужские реакции в солдатском теле еще сохранились. Утешительно, а то появились уже сомнения.
Чуткая Ирэн прижалась плотнее. Была она вся такая хорошенькая, душистая.
– Как же у тебя теперь с универом? Ой, что я, идиотка, спрашиваю. Давай Джогнут, отойдем, покурим.
– Слушай, мне идти уже нужно.
– Пять минут. Тебе чуть затянуться не помешает, – открыла пачку, среди сигарет прятались две самокрутки.
– Ирка, да ты с ума сошла! – ужаснулся Женька.
– Ой, какие мы дисциплинированные. Тебя что, обнюхивают? Или детектором проверяют?
Женька вздрогнул, предчувствуя беду, но обернуться не успел.
– Так, боец Земляков, что такое происходит?
Катрин стояла в распахнутой «аляске». Злая, рослая. Яркая без всяких помад и теней.
– Ой, а вы кто? – изумилась Ирэн.
– Это мой командир… – промямлил Женька.
– Старший сержант Мезина, – рявкнула Катрин. – Вы – мама? Нет? Ну и брысь отсюда.
Пунцовый ротик Ирэн округлился:
– А вы по какому праву на меня орете?
– Ириш, ты иди, – взмолился Женька, но было уже поздно.
Взгляд сержантши упал на пачку сигарет. Ирэн успела только ойкнуть – пачка оказалась в руках светловолосой истязательницы.
– Так, «дурь» тут у нас?
– А вы что, из милиции? – воинственно поинтересовалась Ирэн.
Женька не подозревал, что почти полную пачку сигарет можно смять в шарик. У Катрин получилось с легкостью. «Мячик» увесисто стукнул Ирэн в лоб и отскочил в сугроб.
– Гэть отсюда!
Ирэн уже удирала, держась за длинную рыжую челку. Сержантша повернулась к Женьке.
– У меня и в мыслях не было! Я же не просил, – взвыл рядовой Земляков.
– Агнец невинный, – Катрин длинно сплюнула в снег. – Тискал гостью исключительно из вежливости? Ну, отгребешь.
Женька отгреб. После отбоя ему был выдан инструментарий в виде щетки и банки чистящего средства, и ночь рядовой Земляков провел, приводя в порядок санузел отдела «К». Вообще-то туалет был довольно чистый, но так казалось только на первый, сугубо непрофессиональный взгляд. Катрин пару раз заглядывала, проверяла. Зевая, объясняла разницу между чистым и девственно чистым унитазом. Женька осмелился спросить – зачем унитазу девственность? Оказалось, чтобы микробы от удивления в обморок падали. Под утро экзекуцию милостиво прекратили. Женька успел даже часок поспать до пробежки. Когда рысили по свежему снежку, Катрин сказала:
– Кстати, о девственности, дисциплине и «дури».
– Вообще-то Иришка нормальная девчонка, только легкомысленная слегка, – пробормотал Женька.
– Я об унитазе. Надо было бы тебя попросту отметелить. Не верю я в действенность затяжных педагогических унижений. Злой на меня?
– Э-э… лучше унитаз, чем иные методы. Я слышал, телесные наказания не признаются современной наукой.
– Кому ты говоришь? Я в свое время один курс педагогического отсидела. Вот же бездарно проведенное время! Еще и теперь злопамятные старшие товарищи припоминают. Вот – тебя на дрессировку подсунули. А насчет физического воздействия – ты напрасно. Пинок куда честнее любых нотаций. Там ты хоть увернуться вправе. И тонус физический такое воспитание поддерживает.
– Так точно. Можно я подумаю над этой дилеммой, товарищ старший сержант?
До второго моста бежали молча, потом Женька пропыхтел:
– Катрин, можно вопрос задать? Вы где еще учились? Я имею в виду по военному образованию?
– О, это отдельный вопрос. Отвлеченный. Давай-ка лучше я тебя по делу спрошу. Ты пойдешь?
Женька на миг задрал голову – вверху мелькали застекленные желтые фермы моста и выдохнул:
– Пойду, товарищ старший сержант. Я же вроде нужен. Готовился. И потом это ведь ненадолго.
– Ну-ну. Ты подумай в последний раз.
Свершилось всю буднично. После обеда позвал в свой кабинет майор.
– Ну, Земляков, как настроение? У нас с тобой сегодня обозначилась «точка невозврата». Решение имеешь?
– Готов идти, товарищ майор.
– Ну и славно. Подписывай.
Женька подписал очередную бумагу.
Майор сунул ее в сейф:
– А говорят, у нас молодежь несознательная. Врут. Как минимум в пяти случаях из ста определенно врут. Слушай, Евгений, ты, главное, геройствовать не готовься. Одна излишне азартная воительница у нас уже имеется – явный перебор получится. Твоя задача?
– Выполнять приказы. Уцелеть. Помочь с переводом во время вербовки.
– М-да, в целом с планом операции ты знаком. Но учти – появятся новые вводные той «кальки». Операции по безупречно разработанному плану почему-то никогда не проходят.
– Я понимаю, товарищ майор.
– Ничего ты не понимаешь. Не полностью ты готов. Беру я грех на душу. Ладно, Катрин тебя в любом случае выдернет. Шею тебе свернет, если глупости начнешь делать, но вытащит.
– Так точно. Я уловил.
– Ну-ну. Иди готовься. В шестнадцать «летучка».
Женька пошел готовиться. Готовиться к командировке на войну. Пусть в атаку бежать и не придется, но все равно. Передовая рядом будет. А в городе… Там и вообще никакой передовой не будет. Уличные бои. Хаос. И в каком подвале от снарядов ни отсиживайся, гарантий никто не даст. Черт, просто не верится.
Страшно было рядовому Землякову. Ведь не имел особой склонности к войнушке даже в глупеньком детстве. В игрушки играл чаще космические – красивые там звездолетики, скафандрики. «Вражеский флот юужан-вонги движется из-за угла галактики». Интересно, но слегка надоедает. Лучше читать сказки братьев Гримм. Тоже страшновато, таинственно.
Они будут где-то там – среди развалин. Гражданские. Женщины, дети, старики. Мертвые и живые. И еще немецкие штурмовые группы. Остатки советских дивизий. Мертвые и живые. Раненые, которых некуда и не на чем вывозить.
А если тебя ранят? Осколок бомбы или мины? То бурое острое железо. Или пуля снайпера? Да, тебя вернут сразу. Взвоет «Скорая помощь», понесет в Центральный клинический госпиталь МО. Иная медицина, совсем иная, современная. Спасительная. Впрочем, почему тебя должны ранить? Задание конкретное, важное, вдумчивое, без суеты. «Ювелирная миссия», – говорит Катрин. Переводчик жизненно необходим. Переводчика будут беречь и хранить. Вербовка – дело тонкое, толмачить нужно филигранно.
Черт, как можно отыскать конкретного вражеского офицера в охваченном боями городе? Все эти свидетельства эсэсовца-ветерана и выеденного яйца не стоят. «Я… мы… я приказал… мы выполнили молниеносно… открыли дорогу… мы с ходу ворвались». Врун хвастливый.
«Интуиция», – в один голос вторят майор с сержантшей. Ага, на субъективные способности только и надежда. Это же отдел «К».
Найти в одной из вражеских штурмовых групп нужного человека, изъять, за пару часов убедить работать на противника, отпустить.
Конечно, он верткий тип, этот Найок. Человек, запустивший механизм Мировой войны, взлетевший вверх, подвергшийся опале, угодивший на фронт, прощенный и очень вовремя сообразивший, что война проиграна. Куда он исчез из недолгого американского плена? Улизнул в Южную Америку? В Канаду? Или схлопотал пулю в затылок от своих бывших сослуживцев?
Человек, знавший много тайн. Лакомая добыча. На вырост, так сказать, приз.
Вам, товарищ рядовой, лишнего знать не положено. Следуйте за старшими товарищами, берегите свою задницу и в нужный момент точно переведите беседу, уловив все нюансы. Все.
Страшно. И думать ни о чем не хочется.
Утром явился капитан Варварин. Неделю он провел на театре действий, любовался видами незалежного города – будущего (или прошлого?) места действия группы. Пытался прочувствовать атмосферу. В гражданской одежде Варварин почему-то казался моложе. Пожал Женьке руку:
– Как оно, рядовой? Говорят, прижился? Кишка играет? Не трусь, проскочим.
Катрин позвала пить чай.
– Ну что я могу сказать? – Капитан высыпал из пакета кирпичики многослойного печенья. – Город большой, малость грязноватый. Площадь Дзержинского по старой памяти так и именуют, хотя она нынче опять же Площа Свободи. Девицы симпатичные, но в смысле моды довольно раскованные.
– Ничего не меняется, – пробурчала сержантша, разливая чай. – Понты бандеровские, девки вульгарные, а подметать опять некому.
– Ладно тебе, – капитан взял кружку, – зато у них печенье вкусное. Все, в общем, ясно. Давайте перейдем к экипировке…
Вечером Женька сидел в спортзале и смотрел, как сержантша издевается над безответным манекеном. Надо же – такие ноги изящные, а смотреть на их работу жутко.
– Слушай, Евгений, хватит на меня пялиться, – отдуваясь, сказала Катрин. – Иди, на стенку зависни и изложи свои мысли.
– Так я только оттуда слез, – жалобно напомнил Женька.
– Иди-иди, и не пререкайся. Я от тебя умных мыслей жду. У нас три дня осталось.
– Умных у меня нет, – сказал Женька, повисая на короткой «шведской» стенке. – Только лейтенант из меня на самом деле никакой.
– Ну, я бы на твоем месте прыгала от восторга – такая карьера головокружительная. Не успел прийти – уже звезда на погоне. Не трусь. Мы с тобой самые младшие лейтенанты. Уже не рядовой состав, но и до командного нам далеко. Сан Саныч прав – со званием приставать все-таки поменьше будут.
– Я попадусь, – обреченно сказал Женька. – Какой из меня агент? Ни черта я не знаю.
– На все вопросы отвечай робким овечьим взглядом и цитатами из учебника фонетики. Только на русском языке, разумеется. Ты переводчик, человек ученый и от чрезмерных знаний слегка двинувшийся «крышей». К тому же из Москвы – всем известно, что в столице народ высокомерный и с придурью. Не любят нас в мире, нужно честно признать. Что до боевого опыта, то ты первый раз на фронте, к тому же штабная крыса. Что с тебя взять кроме новых сапог?
– Они уже не очень новыми выглядят.
– Это мы, конечно, весьма предусмотрительно поступили, но в тех условиях любые прохоря без дыр – новые. Ладно, небось не разуют.
– А вас? – глупо брякнул Женька. – В смысле, с вас сапоги не снимут?
– С меня? С меня, скорее всего, что-нибудь другое постараются снять. Или хотя бы задрать, – Катрин кинула ладони в беспалых перчатках на талию, дразняще выгнулась. – Я кто? Натуральная б…, то есть ППЖ. Может быть, даже генеральская. Ну, на генерала мы вряд ли наткнемся, а остальные на всякий случай малость сторониться будут. К тому же мы под невидимой, но надежной защитой солидного ведомства. И товарищ капитан прикроет. Так, по крайней мере, рассчитано.
Рассчитано было хорошо. Когда Катрин хотела, выглядела она девицей высокого полета. Собственно, и так – в спортивных штанах и свободной футболке – очень даже. Возможно, именно благодаря футболке – она порядком промокла от пота, а на бюстгальтерах товарищ старший сержант экономила.
– Вы потрясающе красивая женщина, – непонятно к чему сообщил Женька.
– Да? Спасибо. Приятно услышать комплимент от неозабоченного молодого человека. Это, кстати, хорошо, что ты спокойный. С рыжей у тебя серьезно?
– Да нет, дружим просто.
– Интимная дружба – весьма ценная штука. Серьезно говорю. Что ты повис тухлой сосиской? Качайся, качайся.
Женька принялся поднимать ноги, хотя пресс уже ныл невыносимо. Наставница продолжала лупить обреченную куклу. С коротко стриженного затылка летели капли пота. Сказала, не оглядываясь:
– Слушай, ты вроде электробритвой бреешься? Я тебе станок дам. Приведешь себя в порядок. В зоне бикини и под мышками.
Женька замер с поднятыми коленями:
– Товарищ старший сержант…
– Про педикулез слыхал? Собираешься насекомых в Отдел натащить?
– Так мы всего-то на пять дней идем.
– Это ты непосредственно каждой вше будешь сообщать? Качайся, шланг гофрированный, пока я сама тебя не побрила…
Шинель, шапка-ушанка, гимнастерка с новенькими погонами. Погоны только младшему лейтенанту Землякову полагались – он москвич, в ногу с нововведениями формы одежды идет. Остальные еще устаревшие петлицы таскают. Галифе, нижнее белье. Кальсоны и рубашку Женька уже двое суток обнашивал, для убедительности и натурального запаха. Ремень с кобурой, полевая сумка, документы – все уже упаковано. Пистолет, срезанные с формы пуговицы, крючки, даже скрепки с документов – все пойдет отдельно. Металл переносит Прыжок скверно, может и неприятный эффект дать – раскалиться и вещи прожечь. Потому и пистолетные обоймы пусты. Патроны брать опасно. Могут вспыхнуть или «протухнуть», как выражается Катрин.
Утро выдалось холодным. Женька смотрел на улицу – за прутьями решетки и громоздящимися друг на друге столами (так и не хватило времени их убрать) шел снег.
В дверь кратко стукнули, заглянула Катрин.
– Мандражируешь? Естественное состояние. Ничего, сейчас отпустит.
– Да я ничего. С праздником вас, товарищ старший сержант.
– А, да я такие глупости не отмечаю. Я воинствующая мужская шовинистка. Но все равно спасибо, – Катрин усмехнулась. – Ты очки нацепи. В роль входи. В последний момент окуляры упакуем.
Женька надел очки с простыми стеклами. Окуляры круглые, прямо из кинокомедии в стиле ретро. Комендантские от смеха подохнут, углядев такой оптический прибор. Впрочем, в столовую сегодня все равно не идти. Желудок должен быть пуст, иначе после Прыжка тошнота и прочие неприятные ощущения обеспечены.
– Ничего, – сказала Катрин, прислоняясь плечом к косяку двери. – Все будет нормально. Очки тебе, кстати, идут. Весьма романтичный юноша.
– Вы тоже ничего, – пробормотал Женька.
На наставнице была распоясанная гимнастерка и сапоги в диковинном сочетании с черными джинсами.
– Сейчас галифе натяну. Я домой бегала. У меня там одинокий кактус, полила на всякий случай, – объяснила Катрин.
Женька знал, что она снимает квартиру где-то на Якиманке. Непонятно только зачем – почти все время проводит в Отделе. Впрочем, сержантша могла себе позволить некоторую экстравагантность. Например, насчет той же формы одежды – прямым матом начальника послала, когда завели дискуссию, что должна носить хорошенькая штабная переводчица – юбку или мужиковатые галифе? Победила, понятно, мужская форма одежды. Кстати, переводчицей Мезина была неподдельной – английский знала как родной. Так, по крайней мере, обмолвился Сан Саныч. Неясно, на кой черт нужна переводчица с английского в действующей армии, но решили в случае вопросов напирать на планировавшийся приезд делегации союзников. Женька уже понял, что командный состав группы не в последнюю очередь надеется на наглость и импровизацию.
Катрин вытащила из кармана джинсов мобильник:
– Бушлат накинь да выйди на свежий воздух, позвони.
– Кому?
– Дурак, что ли? Маме позвони. Только не болтай лишнего.
– Понял.
– И отцу позвони, – уже вслед сказала наставница. – Он у тебя вроде из отставных?
Мама огорчилась, что в выходные встретиться не получится. Женька сказал, что в караул заступает, на охрану архива. Пообещал сквозняков избегать. Ирэн звонку вроде бы искренне обрадовалась, даже не обиделась, когда расспросы оборвал. Вообще, почему-то было приятно слышать девичий щебет.
Поколебавшись, Женька набрал номер отца.
– Да. Слушаю, – голос у отца не изменился, все тот же резкий, пугающий.
– Пап, это я. Вот случай выдался, «трубу» на пару минут дали.
Пауза едва уловимая, и на полтона ниже:
– Ну как ты там, Жень?
– Нормально, в курс дела вошел. Народ здесь адекватный. Работа творческая.
– Мама мне говорила. Начальник у тебя демократ. Повезло.
– Это точно. Сейчас новый этап начинаем.
Пауза.
– Командировка, что ли?
– Да тут близко, в музей. Вроде как в Кубинку.
– Удачи. Жень, ты звони по возможности.
– Конечно. Только ты сам понимаешь… армия.
– Понимаю. Не расслабляйся, служи.
Вещмешки упаковывали на столе. Женькин был самый легкий. Капитан понесет спецоборудование, Екатерина – железки и оружие. Содержимое вещмешков уже тщательно запаяно в какой-то немыслимо хитрый пластик.
– Так, к аттракциону практически готовы, – отрапортовала Катрин.
– Без азарта, – хмуро попросил майор. – Давайте сюда части тела.
– С младшего лейтенанта Землякова начнем, – предложила сержантша. – А то он сейчас в обморок хлопнется.
В обморок падать Женька не собирался, но смотреть на блестящий шприц-пистолет не хотелось.
– Больно не будет, – пообещал майор как маленькому.
Пахнуло спиртом, коротко щелкнуло – левую руку охватило короткое онемение. Женька глянул на красное пятнышко у локтя, – чип-маяк уже под кожей, – теперь выдернуть военнослужащего назад смогут и в бессознательном состоянии. Хотя лучше в сознании – точность возвращения на порядок выше.
– Группа, вы готовитесь? – в комнату заглянул компьютерный старлей Шурик.
– Иди-иди, гений гигабайт, – сказал капитан. – Сейчас штаны подтянем и явимся.
– Между прочим, действительно сползают, – озабоченно заметила Катрин. – Всю торжественность момента портят.
– Может, все-таки юбку принести? – ехидно поинтересовался Варшавин. – Ведь есть в том предмете туалета свои достоинства.
– Согласна. Только тогда нам всем троим юбки несите.
Экранированные стены подвала. Площадка, выкрашенная в желтый цвет, невысокий контур ограждения. Полупустой вещмешок болтается на плече, шинель перекинута через руку. Натуральный дезертир с фальшивыми офицерскими погонами.
– Женя, ноги держи расслабленными, толчок будет…
25-я гвардейская сд при поддержке 179-й отдельной танковой бригады пятые сутки сдерживает атаки частей 48-го немецкого корпуса на рубеже Тарановка – Змиев. Западнее танковый корпус СС прорвал фронт. Дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер» вошла в прорыв и стремительно движется вдоль Полтавского шоссе к Люботину.
Громыхало. Все небо громыхало. Сотрясались низкие серые тучи, судорожно вздыхала опушка соснового леса. Порой разрывы слышались особенно четко, Женька сгибался, едва не стукаясь подбородком о колени. Сидеть было сыро – сдуру первым делом нацепил шинель, теперь, скорчившись, даже затянуть брючный ремень не удавалось.
– Черт его знает, – бормотал капитан Варварин, спешно вшивая крючок в ворот гимнастерки, – лес здесь какой-то чахлый. Изменилось все.
– Да хрен с ним, – Катрин надорвала зубами драгоценную упаковку нанопленки, вытряхнула на расстеленную шинель кобуры с пистолетами, портупеи и фляги. – Главное, к немцам не плюхнулись. А лес – его тут много в шестидесятые насажали, в годы мрачного москальского засилья. Ты его в «нуле» разросшимся видел, облагороженным.
– Вдоль опушки двинем, там болотце должно быть, сориентируемся. Евгений, хватит сутулиться, – сказал капитан, обрывая нитку. – Ты теперь офицер, хоть и младший. Проявляй ответственность, веди наблюдение. А то застукают нас тут в неглиже, стыда не оберешься. И спокойнее, спокойнее. Далеко снаряды ложатся, не зацепят.
– Понял, – Женька выбрался из ложбинки, замер, стоя на коленях. Что тут наблюдать? Впереди виднелся невысокий, прозрачный осинник. Налево – тропка вдоль сосняка. Островки подтаявшего тяжелого снега, разбухшая земля, на тропинке видны оплывшие отпечатки подошв. Пробежали здесь несколько человек, возможно, и сегодня это случилось. Больше никаких следов человеческого присутствия. Кроме угрожающего гула со всех сторон. Неужели все вокруг обстреливают? Может, в лесу немцы накапливаются? Прямо здесь, за спиной?
– Женька, шинель давай. Фурнитуру прилеплю.
Без шинели стало вовсе холодно. Женька сидел на корточках, ежась, смотрел на мертвый осинник. Стыли промокшие колени. За спиной шепотом материлась сержантша, орудовала иглой. Капитан уже перестал казаться островком снега – накинул поверх исподнего гимнастерку.
– Катя, в темпе, в темпе.
– Ладно, потом по-настоящему прилеплю. Наряжайся, Земляков…
Бежали вдоль островков снега. Мягкая хвоя пружинила под ногами, иногда подошвы сапог предательски скользили по размокшей земле. Капитан двигался первым, вещмешок скакал по его бурой спине. Неудобная вещь. Женька нес свой в руке – из-за легкости поклажа сваливалась с плеча. Кобура пистолета похлопывала по боку. Чувство нереальности происходящего лишь усиливалось. Группа двигалась прямо к охающим вздохам разрывов. Женька чувствовал, как внутри нарастает чувство протеста – зачем туда? Зачем вообще все это придумали? За спиной чуть слышно топали сапоги сержантши. Конвой, да? А ведь не имели вы права. Не имели…
Тропинка начала забирать вправо, капитан на миг приостановился:
– Срежем, а, Кать?
– Давай, там вроде повыше, осмотримся.
Промоина, полная серого снега, несколько деревьев. Яма, вокруг вывернутый желтоватый песок. Воронка? Щепа, скрюченная проволока, невнятное смятое железо – кое-где на нем еще заметны чешуйки защитной краски. Что-то серое, распластанное. Стертый каблук с налипшими сосновыми иглами. Женька шарахнулся.
– Спокойно! – Сержантская рука крепко приложила между лопаток, заставила скакнуть через обломанные ветви.
– Там мертвый! Убитый!
– Спокойно. Насмотришься еще.
Между крайних деревьев тянулись ямки – неглубокие – несколько лопат желтого мокрого песка, выброшенных поверх хвои. Впереди широкая ложбина: разбросанные воронки, россыпи песка и земли, торчали из-под снега бурые колючки репейника. Дальше по гребню виднелся покосившийся плетень, еще что-то оплывшее, разрушенное.
Капитан рассматривал безлюдный гребень. Женька прижался к стволу сосны. Легкие жгло от бега, из-под шапки тек пот, но вместе с тем и холодом пробирало. Господи, сыро-то здесь как! Наверняка прохватит. Пневмония, она ведь…
На пологом спуске неожиданно вспух черный куст взрыва. С опозданием донесся свист, глухой грохот. Женька плотнее прижался к слабо пахнущему смолой стволу. Вот теперь начало колотить по-настоящему. Даже колени дергались.
– Кать, ты где шныряешь? – не оглядываясь, спросил капитан.
– Вот, шанцевый инструмент раздобыла, – Катерина присела рядом. В ее руках была саперная лопатка с ободранным, размочаленным черенком.
– Ну и на кой черт тебе оно нужно?
– Да так, руки занять, – довольно злобно объяснила Катрин.
– Брось. Не те сейчас правила. Парня успокой, и жучим дальше. Лог неприятный, но обходить его вообще непонятно как.
Катрин подняла глаза на подопечного. Женька вгляделся в живые, чуждые серому мартовскому небу изумруды и пробормотал:
– Мне не по себе, товарищ старший сержант.
– Еще бы. Вполне тебя понимаю. Самой неуютно. Особенно без оружия, – Катрин сердито пощупала локтем кобуру с пустым пистолетом. – Херня какая-то, а не ситуация. Вроде принудительного стриптиза. Но пока альтернативы нет. Слушай, студент-переводчик, ты только не отстраняйся от происходящего. Все это всерьез. По-настоящему. Работать нужно. Так что пулям кланяйся и попу береги. Давай лопатку в порядок приведем – все-таки инструмент.
Она скребла куском железки разлохмаченную рукоять лопатки, Женька как мог помогал, отковыривал щепочки. Предавались этому творческому занятию минуты две, пока капитан не поинтересовался:
– Ну, отполировали орудие производства?
– Да, можно лапами браться, – Катрин критически осмотрела шанцевый инструмент. – Что там с обстановкой?
– Серая обстановка, без оптики не разглядишь, – буркнул Варварин. – Если вы успокоились, давайте перебираться ближе к селу. Что-то там оживление назревает.
Женька с ужасом расслышал прерывистый треск – за скатом работали пулеметы. За гулом канонады потрескивание казалось комариным, несерьезным, но ведь это же по людям палят!
– Да соберись же ты, – спокойно сказала Катрин. – Война, люди бой ведут. Ты чего-то другого ожидал? Держи вот – если по нам стучать начнут, ползи, макушку прикрывай. В тебе мозги – самое ценное.
Женька машинально сжал изуродованную рукоять лопатки.
– Вообще-то нам только до подошвы ската добраться, дальше само пойдет, – сказал капитан. – И вообще, нечего рассиживаться. Врозь идем. Если стреляют, то следуем перебежками. Уловил, Земляков?
– Так точно, – пробормотал Женька, чувствуя, как сводит промокшие ноги.
Бежали. Женька оказался справа, прыгал через репейники и заснеженные ямы, сжимал изо всей силы глупую лопатку. Полы шинели путались в ногах, мешали бежать. Склон приближался медленно, ложбина отсюда казалась чудовищно широкой. Громыхнул на склоне разрыв, Женька упал, увидел, что остальные бегут, кинулся догонять. Остаться одному было невыносимо страшно.
Теперь бежали вверх. Склон разбух от стаявшего снега, на сапоги липла грязь. Все оскальзывались, Катрин грубо и коротко выругалась.
Наверху, у плетня стукнул выстрел. Визгливо закричали:
– Стой, стрелять буду!
– Я те, б…, выстрелю! – немедленно заорал капитан. – Не видишь, что свои? Тетеря слепая, твою…
Из окопа, вырытого в пяти шагах от плетня, смотрели двое бойцов.
– Что ж вы, сучьи дети… – капитан, уперся руками в колени и принялся, отдуваясь, распекать сидящих в «секрете».
Они были грязные. Женька понимал, что иначе и быть не может, но они были очень грязные. Красноармейцы. Темные, закопченные лица, все в серых потеках грязи. Оба без касок, у одного уши ушанки завязаны на затылке, у другого лопоухо торчат. Щетинистый подбородок, весь в каких-то болячках, черная тряпка на запястье.
– Товарищ капитан, может, пойдем? – Катрин, не глядя на бойцов, отряхивала полы шинели. – Сколько можно?
Женька слегка оторопел – совершенно не предполагал, что товарищ старший сержант способна таким подмурлыкивающим тоном изъясняться. Прямо дева истинная, жеманная.
– Сейчас идем, Катенька, – поспешно заверил Варварин. – Видите, как получилось: и машину потеряли, и заплутали немножко. Срезали, что называется. Одну секундочку. Боец, где штаб батальона?
Автоматчик вывел наверх, мимо развалин хаты и остатков сада, показал направление. Группа «К» зашагала вдоль разбитой гусеницами дороги. Навстречу протащилась повозка. Пожилой солдат озабоченно подгонял измученных лошадок, но на Катрин все-таки оглянулся.
– Блин, вот ненавижу я таким чудом в перьях быть, – уныло пробурчала Мезина.
– Не нуди. По графику идем, – заметил капитан, вглядываясь вперед. – Сейчас легализуемся, и дело в шляпе. Приведите себя в порядок. Лопатку идиотскую выкиньте. И вообще, Земляков, где твои окуляры? Прими интеллигентно-отстраненный вид, а то трясешься, как кролик.
Женька нацепил очки. Катрин забрала лопатку, повертела и не без сожаления метнула в сторону покосившегося сарая. Шанцевый инструмент с хрустом засел в доске перекошенной двери.
– Катерина, что за фокусы?! – злобно поинтересовался Варварин. – Не в цирке.
– Я машинально, – оправдалась наставница и подмигнула Женьке.
Мимо проползла полуторка. Кто-то из троих сидящих в кузове выдал неприличный комментарий по адресу видной девушки. Катрин не замедлила обернуться вслед:
– Кабаны неровно скопленные, вашу…!
– Екатерина Георгиевна, ты заткнешься? – процедил сквозь зубы Варварин.
– Виновата. Акклиматизируюсь.
Штаб бригады оказался на опушке леса. У большой полуразвалившейся хаты стояла единственная машина – до изумления заляпанный изнутри и снаружи «Виллис». Женьке приказали ждать рядом с сараем. Вокруг торчали остатки развороченного фруктового садика, сплошная грязь с вмятыми черепками глиняных глечиков и раздробленными досками. У перевернутой собачьей будки сиротливо валялась веревка с пустым ошейником. Народу вокруг было мало, только в погреб тянулись провода, там кто-то орал, добиваясь от «Четвертого» ответа. Торчал у хаты часовой с автоматом на шее, поглядывал на чужого очкастого лейтенантика. Изредка пробегали связные. Ближе к лесу из замаскированного срубленными сосновыми лапами окопа торчал ствол зенитного пулемета. Расчета видно не было, лишь дальше, среди деревьев, виднелось что-то бронированное, подмявшее молодые сосенки. Там кто-то возился, стучал металлом.
Женька сидел на низкой жерди, просматривал письмо на немецком, прижав листок к толстому словарю. Приказано было изображать деловой вид.
Сосредоточиться было трудно, рукописные строки сливались перед глазами. Капитан Варварин уже больше часа находился в штабе. Возможно, там что-то пошло не по плану. Катрин сказала, что «будет рядом», и исчезла.
Страх терзал фальшивого младшего лейтенанта Землякова. Придут сейчас, арестуют. И дальше по законам военного времени… Вот у той сосны. Или в СМЕРШ передадут, для допросов с пристрастием. Нет, СМЕРШа еще нет, – только через месяц приказ о его создании появится. Но все равно. Кажется, гул боя усилился – это за рекой. Но все равно рядом. Нельзя же так. Бросили, да?!
В небе загудело. Женька задрал голову. Из-за леса вынырнули черточки самолетов.
– Воздух!!!
Мгновенно все пришло в движение. Откуда-то вынырнули бойцы в телогрейках, с разбегу прыгнули в пулеметное гнездо. Метнулись прочь связисты, ошалело завизжала катушка с проводом. Из хаты выбежали несколько командиров, задрали головы…
Рассыпавшаяся группа пикировщиков целеустремленно перестраивалась, уходила на юг. Выше промелькнули маленькие истребители.
– Не к нам. От Мерефы возвращаются, – отчетливо сказал стоящий на низеньком крыльце полковник.
Все занялись своими делами, только Женька продолжал неуклюже пихать словарь в полевую сумку. От хаты не торопясь подошел Варварин:
– Погружаешься в реалии, Земляков? А где наша драгоценная амазонка?
Катрин, придерживая шапку-ушанку, появилась из-за штабной хаты. В руках почему-то тарелка, шинель некрасиво перекошена.
– Ну и где гуляем? – поинтересовался Варварин.
– Тут рядом комендантский взвод окопался. Знакомилась. Вы угощайтесь…
На тарелке лежало штук шесть мятых моченых яблок.
– А не пронесет? – озабоченно спросил Варварин, но яблоко взял. – Я вообще-то принял грамм сто за знакомство. Закусить имеет смысл.
– Ну и как тут дела? Сработаемся? – Катрин вгрызлась в мягкий яблочный бок, сплюнула косточки.
– Чего нам не сработаться? Наше Управление авторитет имеет, – капитан откусил от яблока. – Важность задачи, поставленной штабом армии нашей группе, осознана. Правда, комбриг беспокоится о нашей безопасности.
– Это хорошо, – одобрила Катрин. – Люблю, когда обо мне беспокоятся. Об обстановке можно подетальнее?
– Обстановка так себе. В смысле, мы здесь на законных основаниях, это сомнению не подвергается. Мой коллега-особист погиб четвертого числа. Тут тоже расхождений нет. Следовательно, и осложнений с нами не возникнет. Все по плану. Но вот со связью у комбрига плохо. Со штабом армии радиосвязи нет, сносятся только через порученцев. Бригада истощена, ведет бои на пределе. Горючего еще хватает, но восстанавливать машины не успевают. Разбомбили мастерские, от техников рожки да ножки остались. И главное, связь. Боюсь, не успеем мы к месту действия.
– Если в «нуле» успели, почему здесь не успеем? – Катрин сунула тарелку Женьке. – Жри давай, Земляков. Здесь перебирать харчами не приходится.
Женька осторожно жевал кисло-сладкую мякоть. Руки грязные, на тарелке зола какая-то, но почему-то вкусно. Обалденно вкусно, если честно. А не ел всего-то со вчерашнего вечера.
Старшие разговаривали о ближайших планах. Женька слушал вполуха, разжевывая вкусную косточку. И так понятно – ночь здесь придется переждать. На следующий день бригада непременно получит приказ отходить к городу. Все ясно. В «кальке» чувствуешь себя чуть-чуть богом. В смысле – провидцем и оракулом. Тайным.
– …Патроны – это хорошо, – обрадовался Варварин. – А то и вправду как голый. И в штабе просить неловко.
Катрин выгребала из кармана шинели пистолетные патроны. Принялись набивать обоймы.
– А упаковка-то наша вполне ничего, – заметил капитан. – Оправдывают себя современные технологии.
– От кобуры горелым несет, – пробурчала Катрин. – Надо бы стволы почистить.
– Вот и займитесь, – Варварин махнул рукой куда-то в направлении ближних хат. – В третьей или четвертой халупе место имеется. Вы пока устраивайтесь, обживайтесь, начштаба насчет вас приказ отдал. Через час батальон бригады к реке выдвинется, под ногами лучше не мешаться. Жень, к тебе ПНШ-2[9] подойдет. Они вчера вечером документы взяли, посмотришь. Для разминки.
На грохот Женька внимания больше не обращал. Разбирался с документами. Несколько солдатских книжек, записная книжка. В принципе, ничего сложного и интересного – обер-фельдфебель из Берлина. Но ведь подлинные бумаги. С запахом. Вчера Макс Кренн был жив, сегодня… Письмо получил 5-го числа. Хорошо работает у немцев полевая почта.
ПНШ-2 – невысокий чернявый старлей, сначала вертелся рядом, мешал. Потом с Катрин принялся любезничать. Действительно, наставница как отвлекающий фактор выше всяких похвал. Недаром в Отделе ее так ценят. У беды глаза зеленые, не простят, не пощадят. Хм…
Громыхнуло близко, с низкого потолка посыпалась известь и глина. Женька принялся машинально выскребать из-за шиворота мусор.
– Земляков, ты бы пригибался для порядка, что ли, – весело посоветовала Катрин.
– Угу, сейчас-сейчас, – пообещал Женька.
– Так вы прямо из Москвы? – восхищался старлей. – Как там?
– Столица, она и есть столица. Живет, работает. Метро, Большой театр – все на месте. Стараемся фронту помогать чем можем.
– Да, служба у вас ответственная. Вот сразу в грязь к нам, под снаряды и мины, – старший лейтенант откровенно любовался профилем столичной гостьи.
Понять танкиста было можно. Сияла младший лейтенант: в меру загоревшая, относительно чистенькая, короткие пряди прически отливают золотом, челочку заколка-невидимка по-домашнему придерживает. О глазищах можно и не упоминать. Ангел, малость с ростом промахнувшийся. Женька и сам засмотрелся.
– Земляков, ну что там в документах важного? – немедленно осведомился ангел.
– Шестая танковая дивизия. В основном из Берлина и Гамбурга… Судя по письмам, боевой дух высокий.
– Это мы и так знаем, – вздохнул старший лейтенант. – Прут, будто медом им намазано. И танков много. Ну ничего, мы тут надежно держимся. Вот в наступление перейдем, тогда посмотрим, у кого дух тверже… Неразбериха у нас, да, Катя?
– Да брось ты. Я хоть и штабная, но на фронте бываю. Изредка. И на передовой в том числе.
Старший лейтенант глянул на одинокую медаль «За боевые заслуги», виднеющуюся под расстегнутой шинелью гостьи.
– Понимаю, у вас задания… специфические.
– Да какие там «специфические» у переводчицы? Это так получила – по совокупности ратного труда, – с досадой пояснила Катрин. – Вот за Севастополь так мне ничем и не отметили.
– О, и там приходилось бывать?
– Можно сказать, до самого последнего дня. Жаркий полуостров Крым…
В дверь загрохотали:
– Товстарлейтенант – к комбригу!
Начальник разведки выскочил, на ходу пообещав вечером заглянуть.
Женька дочитал документы. Екатерина сидела мрачная.
– Куда бумаги девать? – поинтересовался Женька.
– Солдатские книжки оставь старлею. Письма в печку, на растопку.
Письма в щелястую дверцу Женька запихал, подтолкнул лучиной. Из прогоревшей печки почему-то пахло печеным луком.
– Кать, у меня два вопроса. Можно? – Женька поворочал лучинкой в золе.
– Валяй, только не пыли. Лучше полено подсунь, а то совсем погаснет.
– Товарищ Мезина, а нас кормить будут?
– Особо губы не раскатывай, но забыть не забудут. Мы гости из штаба армии, да и товарищ капитан напомнит. Он уже вписался. Ты, кстати, меня официально и на «вы» не величай. Здесь неестественно звучит. Что еще?
– А вы… ты чего злая? Не так что-то идет?
– Все так. Просто не люблю я взгляды… собачьи.
– Э… не понял.
– Что тут понимать?! Нормальному парню на фронте чего хочется? Женской ласки, как ты правильно догадался, чуткий товарищ Земляков. И смотрят. Еще хорошо, что сейчас бригада в деле, а то отбою от кавалеров не было бы. Да я их понимаю, осуждать и не думаю. Только утомляет, – Екатерина передернула плечами. – Я к таким вещам остро чувствительная. А тут еще эта цацка, – наставница стукнула ногтем по медали. – Знаешь, как сию регалию, сияющую на женщине, интерпретируют? Медаль «За половые потуги».
– Ну… дикость так говорить, – промямлил Женька.
Катрин фыркнула:
– А война, по-твоему, что такое? Дикость и есть. Дикость, когда в тебя стреляют и убить норовят. А чуть с этим отлегло, так еще противнее. Ненавижу я из себя лощеную б… изображать. Уж к делу бы быстрее.
За выбитым оконцем загрохотали двигатели – мимо хаты прошли «тридцатьчетверки». Совсем не такие, какие Женька в Кубинке видел. Ободранные, в неровных швах сварки, с искореженными крыльями. Земляной пол вздрагивал под ногами.
– К Соколову двинулись, – машинально пробормотала Катрин. – На слабый лед не сунутся – капитан наш наверняка намекнул, что не стоит рисковать. Ладно, ты займись словарем, а я пройдусь, насчет обеда прощупаю.
Сидел Женька со словарем, чувствовал себя дураком. Звуки боя усилились, вовсю стрекотали пулеметы, глухо бухали танковые пушки – 179-я бригада пыталась поддержать отбивающуюся на южном берегу Мжи роту чехословацких стрелков. Усилил огонь гаубичный дивизион – значит, немцы уже прорвались к церкви.
Несколько ответных снарядов разорвалось на окраине хуторка. Женька, оставив стратегические размышления, свалился под стену. Слышно было, как осыпаются срубленные осколками ветви в садике.
В хату ввалились несколько человек.
– Вот, блин, и внутрь натрусило, – Катрин заглянула в котелок. – Евгений, ты горох с песком любишь?
– Катенька, вы только подождите, мы живо все организуем, – сказал, отряхиваясь, крупный импозантный капитан. – У нас полно трофейных продуктов. Даже голландский сыр имеется. Вы любите сыр, Катенька?
– Обожаю. Особенно с белым калифорнийским вином, – сдержанно пробурчала Мезина.
Звеня ложками, выковыривали из котелка гороховую гущу. Месиво было густым, тушенки в него не пожалели. В общем, есть было можно. Капитан немного поразвлекал разговорами, потом улегся на дощатый топчан рядом со своим молчаливым спутником – тот уже похрапывал, подсунув под щеку промасленный танкошлем.
Катрин вычистила котелок, плеснула немного воды:
– Учись, в следующий раз сам мыть будешь. Надо бы чаю раздобыть. Схожу…
– Кать, можно и я? – взмолился Женька.
Наставница взглядом показала на вещмешки. Да, груз оборудования нужно охранять.
– Пистолет почисти, телок заблудший, – шепотом приказала наставница. – Я масленку принесла.
Женька мучился с пистолетом – пяти учебных занятий по чистке оружия было явно недостаточно. Танкисты похрапывали на топчане. Вернулась Катерина, в два счета протерла затвор, собрала «ТТ».
– Прячь, тент.
– Почему «тент»?
– Потому, – наставница прислушивалась к происходящему за Мжой. Бой там явно ожесточился.
Начальница чистила свое оружие, Женька вслушивался в гул боя. А если прорвутся? Немцам нужен плацдарм на северном берегу. Просочатся по льду, здесь, на хуторе, войск почти и нет. Кажется, в Артюховке чешская рота да еще охрана штаба бригады. Это же «калька». Мало ли как происходило Там? Да и запросто могли забыть упомянуть в отчетах, написанных задним числом, о наглой группе автоматчиков, прорвавшейся за реку.
Затарахтела подъехавшая машина, заскочил боец в драных ватных штанах:
– Капитан Смольковский здесь? В штаб требуют. А вы, случаем, не переводчики? Там вас особист ищет.
– Твою… задница неповоротливая… Кто тебя учил… только посади тебя в машину…
Комбриг выражений не выбирал, материл жестоко. Стоящий перед ним танкист в замасленном полушубке молчал, смотрел командиру бригады под ноги.
– Ах, твою… здесь каждый танк на счету, а ты… В штрафбат пойдешь, б…!
Женька старался в сторону экзекуции не смотреть. Того и гляди полковник по роже бедолаге-танкисту съездит. К счастью, из хаты выскочил Варварин, торопливо подошел к своим:
– Так, товарищи младшие лейтенанты. Установка меняется. Поедете в город прямо сегодня. Тут бригада маневрировать собралась, незачем вам под бомбежками вертеться.
– В город так в город, – угрюмо пробурчала Катрин. – А там?
– Там встретимся. Штаб бригады в район ХТЗ рано или поздно, но выйдет. Найдешь.
– А ты?
– Так я уже при деле, – Варварин глянул почему-то смущенно. – Тут забот хватает. Я все-таки по военной специальности не только особист.
– Понятно. Уже внедрился. Задача наша какая?
– Изучить обстановку. Доставить оборудование в целости. Под бомбы не попадать. Дождаться меня. Далее по плану.
Короткая колонна формировалась в лесу. Санитарный автобус и полуторка с ранеными, «ГАЗ-ААА», груженный какими-то разбитыми, но чрезвычайно важными танковыми деталями. Машина с пустыми бочками – эта шла только до Южного – там был склад ГСМ. Последней приползла ободранная танкетка. Женька, с бронетехникой знакомый чисто символически, не без труда опознал «Т-60»[10] – жутко устаревший агрегат, неведомо каким чудом уцелевший в 179-й бригаде. У драндулета оказалось неисправно орудие: в ремроте починить автоматическую пушку не смогли, вот и посылали в город на завод. Вел танкетку тот самый промасленный танкист, которого час назад чуть не удавил комбриг.
– Вроде отвертелся от трибунала, бедняга, – сказала успевшая все разнюхать Катрин. – Он на «тридцатьчетверку» едва сел, как они умудрились спалить эти фрикционы мудреные. Механик виноват, только комбат механика с зимы знает, а этот парень новый, недели две в бригаде. Вот и отгреб по полной программе. Ничего, просто чуть раньше бригады в городе окажется.
– А зачем он с чужим механиком сел? Как же это… боевое слаживание?
Катрин поморщилась:
– Евгений, ты ведь уже почти сутки здесь. Глаза раскрой – бригада сколько в бою находится? Сначала наступали, теперь обороняются. Парни скоро собственные имена забудут. На полном автомате все идет. В бой пошел – подбили – пересел на другую машину. Безлошадным остался – ждешь. Убили командира танка – заменил. Какое слаживание? Хорошо, если помнят, как членов экипажа зовут.
Наконец поехали. Уже смеркалось. Женька сидел на железках, подняв ворот шинели. В кузове встряхивало. Катрин, добывшая банку консервов, но не имевшая ножа, озабоченно ерзала:
– Вот черт, не поднялась рука «перо» стащить. Честность – качество благородное, да теперь поститься ночью придется.
Слова сержантши заглушил устрашающий вой. Сквозь ветви были видны десятки уходящих в небо оранжевых факелов. Из-за рощи бил дивизион реактивной артиллерии. Когда последний «эрэс» исчез в низкой дымке, Женька расслышал, как Катрин орет:
– Вот дали! Ну теперь пойдут наши с чехами Соколово отбивать.
Катрин стояла в кузове, смотрела назад. Странный она человек – словно жалеет, что отдаляется от жуткого неутомимого гула передовой. Женька совершенно точно не жалел. Пусть рядовой Земляков непосредственно боя и не видел, но и издали урчание алчного зверя жутко давило на психику. Может, потому что отстраненность начала уходить? Попробуй смотреть на жизнь философски, когда задница на стылом железе мерзнет.
Дремал Женька, наверное, довольно долго. Катрин нашарила в кузове кусок брезента, на нем и устроились, спина к спине. Пригрелись, встряхивание машины, урчание мотора и лязг гусениц странным образом убаюкивали. Женька просыпался только на остановках. Начальница сказала, что Южный уже проехали. Где этот Южный, с вовсе не соответствующим погоде названием, помнилось плохо. Машина двигалась в полной темноте, просыпаться вовсе не хотелось. Женька поджимал ноги, пытался спрятать подбородок в жесткий ворот шинели и плотнее прижимался спиной к теплой спине сержантши.
– Эй, толмач, просыпайся! Застряли что-то.
Женька попробовал сесть и застонал, – оказалось, левый бок какая-то железка едва ли не насквозь продавила. Машина стояла, впереди кто-то орал, хлопали дверцы.
– К машине! Все до одного в голову колонны! Живее!!!
Из кабины высунулся сопровождавший машину воентехник:
– Товарищи младшие лейтенанты, там проверка. Вроде ваши, из Особого. Может, посмотрите?
– Пойдем, Жень, разомнемся, – пробурчала Катрин. – Только имущество не оставляй.
Женька передал ей вещмешок с оборудованием. Ежась и спотыкаясь, пошли на шум.
Танкетка стояла, едва не уткнувшись в перегораживающий дорогу броневик. Ссутулившийся танкист замер перед человеком в полушубке и странной шапке-папахе.
– Бежите?! Паникуете?! – Человек был на голову ниже, но грозно тыкал пальцем в лицо рослого танкиста. – Приказ номер двести двадцать семь кто отменял? Почему технику с передовой уводите? Где приказ?! Где приказ, я вас спрашиваю?!
– У меня предписание убыть для ремонта, – пробормотал танкист.
– Филькина грамота это, а не предписание, – человек в полушубке потряс скомканным листом. – И командир вашей бригады ответит. Орудие, видите ли, неисправно?! Танк на ходу, а орудие неисправно?! Умники! Разберемся! Техника в бой пойдет, а вы – в штрафбат. Техника у них неисправна, мля…
Появились какие-то автоматчики. Танкист покорно нашарил под замасленным полушубком пистолет, сдал оружие.
– Вот невезучий парень, – пробормотала Катрин. – Угораздило же…
Женька подумал, что танкист – натуральный лузер, но тут заорали: «Всем построиться!» За спиной водителей мелькали угрюмые автоматчики с «ППШ» наизготовку.
Катрин сплюнула:
– Опять херня какая-то стихийно-конвульсивная. Земляков, за груз отвечаешь.
Расстегивая на ходу полевую сумку, она начала проталкиваться к начальнику, не перестающему орать что-то насчет повального дезертирства и паники.
Вдоль подмерзшего кювета выстроилось человек сорок, кто-то, воспользовавшись темнотой, успел нырнуть за машины, кого-то поймали. Человека в темном гражданском полупальто автоматчик выгнал пинками из-за танкетки.
– Товарищи, я оправиться, оправиться! – оправдывался непонятный тип, уворачиваясь от сапога.
Катрин что-то втолковывала начальнику, тыча командировочное удостоверение, доказывающее принадлежность переводчиков к Управлению особых отделов. Суровый человек раздраженно отмахивался. Попытался ухватить девушку за ворот шинели, но Мезина была не из тех, кого легко сцапать. Начальник решил игнорировать увернувшуюся переводчицу и заорал, надсаживаясь:
– Товарищи! В момент, когда успех наступления нашего фронта висит на волоске, отдельные несознательные красноармейцы и командиры впадают в панику и самовольно, под надуманными предлогами, покидают передовую. Позор! – Дядька сорвал с головы каракулевую папаху, взмахнул головным убором, как гранатой. – Я полковник Синюк. По приказу командования армией временно направляю вас в состав сводного отряда. Если кто из вас не знает, то поясню: незначительная группа немцев просочилась между нашими частями и пытается проскользнуть в город и поднять панику. Сейчас не сорок первый год, товарищи! Мы обязаны остановить врага, и мы его остановим. Утром подойдут резервы, отбросим фашиста. А сейчас необходимо уничтожить разведгруппы противника. На шоссе пойдут все до последнего человека!
Женька слегка ошалел. Какое шоссе? Какая разведка противника? Если полковник про Полтавское шоссе говорит, так по нему вовсю прут танки и бронетранспортеры дивизии СС «Рейх».
Полковник шел вдоль строя, отбирая бойцов в сводный отряд. Ему подсвечивал фонариком лейтенант, командовавший автоматчиками. Водителю санитарного автобуса и медсестре разрешили вернуться к раненым, остальных полковник безжалостно делил на нужных службе тыла людей и ненужных. В строю «боевых» оказались несколько человек в гражданском. Выяснилось – это только что мобилизованные на освобожденной территории и не успевшие получить обмундирование. Один из парней сохранил винтовку, остальные стояли, предчувствуя недоброе. Полковник зловеще интересовался: куда они дели оружие?
За спиной Женьки возникла наставница:
– Пошли отсюда, Земляков. Придется дальше машину ловить.
Женька попятился из строя, но тут же послышался начальственный рык:
– Куда?! Младший лейтенант, куда вы бежите?
В лицо ударил свет фонарика. Женька зажмурился за стеклами очечков, судорожно доложил:
– Младший лейтенант Земляков. Следую по особому заданию.
Катрин пихнула подопечного в плечо, заслонила от света, от страшного круглого лица полковника:
– Товарищ полковник, я вам докладывала. Не имеете права нас задерживать.
– Я. Вас. Не задерживаю, – отчеканил полковник. – Убирайтесь, барышня. А младший лейтенант пойдет в бой. Все пойдут. Я сам автомат возьму и пойду.
– Ну и берите, – вполголоса сказала Катрин. – А мы переводчики из спецгруппы. И командовать нами есть кому.
– Пошла вон! – неожиданно сорвался на хриплый визг полковник. – Развели тут, понимаешь, бордель французский. Пошла вон, говорю, профурсетка!
– Да не орите, – упрямо сказала Мезина. – Я старшая группы, и никуда я без своего человека не пойду. А о вашем самоуправстве будет доложено в Управление особых отделов фронта.
– Не пугайте, я пуганый, – полковник нахлобучил папаху на плешивый череп. – Все, разговор окончен. Младший лейтенант назначается командиром сводного взвода. Ко мне, младший лейтенант!
Женька невольно шагнул ближе, уставился на подсвеченную фонариком карту.
– Вот поворот на Песочин. Проходите железнодорожный переезд, занимаете оборону вот на этой возвышенности. Немедленно окопаться. Немцы будут вас прощупывать небольшими силами. Мотоциклистов уничтожать. Пленных допрашивать. Это как раз по вашей части. Все ясно, младший лейтенант?
– Так точно, – ошеломленно пробормотал Женька.
– Вот и отлично. Выступайте. Через два-три часа подойдет подкрепление. Я здесь всех соберу и сам с автоматчиками подойду. А пока танк вас прикроет. Хотя бы пулеметом.
– У меня стрелка нет, – мрачно сказал танкист.
– Так сами за пулемет сядете, если нужно, – яростно рявкнул полковник. – Или из взвода подберете стрелка. Нечего здесь мудрить. Хитрозадые, понимаешь. Приказываю выступать немедленно. Сажайте бойцов на те две машины, и вперед!
Катрин еще что-то говорила полковнику, а Женька побрел к машинам. Два десятка человек топтались у грузовиков. Чуть дальше маячили автоматчики. Догнала Катрин, зашептала в затылок:
– Спокойно, Жень. Сейчас разрулим ситуацию. Только прямолинейно не нарывайся. Командуй по машинам.
Женька судорожно кивнул. Из смутной толпы кто-то отчетливо сказал:
– Ну и куда мы с этим жиденком очкастым?
– Разговорчики отставить! – рявкнула Катрин. – На отделения разбились и по машинам!
Заурчал двигателем «Т-60», огибая машины, вполз гусеницей на кювет. Танкист высунулся из люка:
– Каким порядком идем?
– Сейчас скоординируем, – сказала Катрин и, подойдя ближе, облокотилась о ледяную броню. – Тебя как звать?
– Борис. Младший лейтенант.
– Забавно, все здесь младшие, выходит? Значит, двигаешься замыкающим. А то войско запросто из кузова деру даст.
Танкист кивнул. Лицо у него было черное, смертельно усталое.
– Вы только мне посадите кого-нибудь. Понадежнее.
– Сейчас найдем, – Катрин направилась к машинам. – Бойцы, почему топчемся?
– Так хоть патронов дали бы, – буркнул высокий боец, подбрасывая на плече карабин. – А то я пять раз пульну, да и ахтунг.
– Так больше и не нужно. Мы боевое охранение, – пояснила девушка. – Главное – сигнал подать.
– Ишь, фря, какая умная, – сказал кто-то из-за спин. – А если немец из пулеметика по нам самим сигнал даст?
Катрин ужом скользнула между бойцами, выдернула человека в сером гражданском ватнике и солдатских галифе:
– Ветеран народного сопротивления? Партизан-подпольщик? Когда призван?
– А тебе на что? Ишь, шмара деловая.
Как и чем наставница ударила человека в сером, Женька не понял – просто тот мигом оказался на коленях. Хрипя, оперся руками о мерзлую грязь.
– За неподчинение пристрелю на месте, – негромко объявила Катрин. – Несогласные могут сейчас же проследовать к товарищу полковнику. Нет несогласных? Тогда по машинам. Боец, ты на танке прокатись.
От дороги что-то орали, яростно махали фонариком – требовали ехать. Женька вспрыгнул на колесо, чуть не поскользнулся. Наставница заботливо пихнула пониже спины:
– Веселее, комвзвода.
Сзади бежал, грозил и матерился полковник. Машины поспешно тронулись. Первой шла открытая полуторка под командой агентов «К», затем крытый тентом «ЗИС». Замыкал колонну танк. Катрин свесилась к водителю, что-то выясняла. Женька с ужасом оглянулся на личный состав – восемь человек. Похоже, кто-то успел нырнуть в темноту. Черт, у двоих даже винтовок нет.
– Наш водила дорогу знает. Тут до переезда рукой подать, – с удовлетворением пробормотала Катрин.
– А дальше что? – с ужасом прошептал Женька. – У нас ни патронов, ни пулемета.
– Ты что, укрепрайон изображать вздумал? Какой еще пулемет? Отъедем и свернем к городу тихо и организованно. Хорош шептаться – боевой дух подрываем. – Катрин обернулась к нежданным подчиненным: – Бойцы, докладываем, что у кого с материальной частью и патронами…
Медленно катили сквозь темноту. Впереди непрерывно урчала канонада, низкие тучи озаряли зарницы. Грузовик тащился туда – к смертельному гулу. Слева проплывали смутно различимые низкие строения, фруктовые деревья, замершие среди пятен снега. Внезапно Женьке показалось, что он смотрит в бездну. Нет, просто овраг.
Катрин разговаривала с бойцами. Женька почти не слушал, но отчего-то становилось легче. Есть кто-то, кто все знает, кто готов к любому повороту событий, кто видал и не такое. Странно, что бойцы, которые знают Мезину каких-то десять минут, уже с готовностью обсуждают план действий, почти забыв, что говорят с девчонкой, которая моложе почти всех сидящих в кузове. Нет, что-то в сержантше колдовское есть. Наорет, выматерит, по почкам заденет, и уже своя. А ведь на первый взгляд действительно б… лощеная. Интересный она человек.
Машина резко остановилась, и Женька приложился затылком к стенке кабины. Хорошо шапка плотная.
Впереди был переезд. Сваленные по обе стороны от рельсов, темнели остовы сгоревших машин. Когда-то здесь крепко разбомбило чью-то колонну.
– Товарищ младший лейтенант и ты, Степан, – за мной, – распорядилась Катрин. – Остальные высаживаются, машины вот на ту сторону – под склон. Бронетехнике передайте – пусть ждет результатов разведки.
Женька рысил за наставницей, придерживая за спиной драгоценный вещмешок. Взбирались по порядком обледеневшей дороге. Высокий боец с карабином в руках с опаской поглядывал на левый крутой и лесистый откос.
– Ты, Степа, не сомневайся, – был бы там кто, уже бы по машинам врезал, – успокоила Катрин.
– Так я тож самое думаю. Но после госпиталя еще не втянулся, кишка играет, – прошептал боец.
Вскарабкались наверх. Дорога плавно поворачивала, с обеих сторон ее обступал лесок.
– Вон там – развилка, – показал Степан, тыча во тьму стволом карабина. – Вывернем прямо вдоль путей. Потом переезд к Бабаям будет. Дальше прямо в Липовую Рощу въехать можно. Потом мост и, можно сказать, уже в городе.
– Ясненько, – Катрин поправила шапку. – Осматриваемся и принимаем решение.
– На Липовую? – с надеждой спросил боец.
– Степан, ты не забегай впереди паровоза. Нужно оглядеться – возможно, позиция здесь вовсе и не пригодна для создания оборонительного взводного рубежа.
– Ясное дело, не пригодна, – откровенно обрадовался боец. – Что тут с десятью винтовками делать?
– Ты про свою карманную артиллерию забыл. Иди глянь, что впереди, – сердито сказала Катрин. – А то напоремся, не ровен час.
– Сделаю, – боец оправил телогрейку. – Вы тут пока решение примите.
Он осторожно зашагал по дороге, обходя блестящий ледок луж.
– Решение, решение… – проворчала Катрин. – Сваливать нужно, это даже дураку понятно.
– А приказ? Слушай, тот полковник, он что, с ума сошел? Куда он нас послал? – нервно зашептал Женька. – Это же убийство бессмысленное. Может, он диверсант? Власовец какой-то?
– Ну, диверсант – это вряд ли. Определенный смысл в его действиях есть. Немцы по Полтавскому шоссе уже далеко продвинулись. Перережут Мерефянское – наши к городу уже не отойдут. Так что беспокоиться есть о чем. Другое дело, что такую гвардию, как мы с тобой, даже усиленную жестянкой символической, в заслон ставить нехорошо. Немцев мы, бесспорно, задержим. На минуту или две. Писарь похоронки на наших бойцов дольше будет выписывать. Так что возьмем грех на душу, приказ проигнорируем и уведем воинство в город. Хотя… – Катрин умолкла на полуслове.
По дороге, хрустя льдом на лужах, бежал боец:
– Немцы! Не слышите, что ли?!
Доносился едва слышимый, но явно приближающийся треск мотоциклетных двигателей.
– Твою мать!…
Как слетели вниз, Женька не помнил. Испуганно замерли люди, топтавшиеся у машин.
– Залечь вдоль склона! Огонь только по команде! – на ходу рявкнула Катрин. Пронеслась через разбитый настил переезда, вспрыгнула на броню «Т-60»:
– Борис, с дороги сползи. Немцы!
Танкист что-то ответил, но девушка уже слетела с брони, кинулась обратно. Люди у машин заметались: кто-то падал на землю, кто-то бросился вверх по склону или к ближайшим зарослям. Женька бестолково топтался на дороге, не зная, что делать. Катрин рванула за рукав:
– Давай к ним! Как фрицы до переезда проскочат, командуй «огонь»! Да не спи, чучело.
Женька, пригибаясь и волоча мешок, бросился к кустам правее «своих» грузовиков. За спиной кратко взревел «Т-60», заползая за остов сгоревшей машины. Где-то там осталась Катрин и всезнающий Степан.
Женька упал рядом с каким-то бойцом:
– Огонь по моей команде!
– Ясен пень, лейтенант. Ты жопу-то спрячь.
Краем глаза Женька видел, как к деревьям поползли еще двое.
– Куда они?!
– До ветру. Брось, лейтенант. От них сейчас толку как от козла молока. Потом дураков под трибунал отдашь…
Надвигался звук моторов.
Женька принялся расстегивать кобуру. «ТТ» не хотел вылезать, ногти царапали рукоять.
– В первый раз? – понимающе пробормотал сержант с облупленными треугольниками в петлицах. – Главное, не вскакивай.
Женька хотел что-то сказать, но из горла слова не лезли. Машинально отодвинул в ямку вещмешок.
Мотоциклы трещали наверху, чуть ли не над самой головой. Кажется, встали. Рассматривали спуск и переезд, захламленный горелым металлоломом. Тянулась, тянулась невыносимая пауза.
Катька где?! Ведь нет ее! Нет!!! Бросили!
Ужаснуться Женька не успел. Два мотоцикла с колясками покатились вниз – было видно, как цепляется за люльку, опасаясь выпасть, пулеметчик. Следом показался броневичок – кургузый, похожий на нелепую легковушку, выкрашенную белой краской. Притормаживая на скользком спуске, катился по тускло блестящей колее. На крыше башенки растопыренными сетчатыми «ушами» раскачивались створки распахнутого люка, выглядывала голова в каске. Мотоциклисты уже въехали на настил. Что-то крикнул немец, едущий сзади…
Опоздали!
– Огонь! – сипло выкрикнул Женька.
Кажется, стрелять стали чуть раньше.
Женька прицелился в медленно едущий броневик, нажал спуск. Сообразил, что стрелять из пистолета по броне бессмысленно, торопливо прицелился в мотоцикл…
Черт, взвести же оружие нужно!
Вокруг стреляли; не сказать что густо, но дружно трещали винтовки. Рядом с Женькой стрелял, с силой дергая затвор и матерясь, сержант. Тарахтел единственный оказавшийся в «сводном взводе» «ППШ».
Передний мотоцикл опрокинулся набок. Второй начал разворачиваться, неуклюже переваливаясь на раздробленном настиле переезда. Броневик тоже начал поворачивать, повел жалами спаренной пушечки и пулемета. Над головой залегших бойцов пронеслись свинцовые строки, проредили кусты терна.
За броневиком мелькнула фигура – должно быть, немцы пытались высадиться.
Женькин «ТТ» наконец выпалил куда-то в сторону мотоцикла. Собственно, надо было целиться левее – туда отползал немец, пытающийся укрыться за остовом разбомбленной машины.
Броневик вздрогнул, из щелей на миг пыхнуло оранжевое пламя, донесся хлопок взрыва. Открылась узкая дверца, вывалился человек в широкой белой одежде. Замер, распластавшись на дороге.
Стрекотал все-таки вывернувший на дорогу неуязвимый мотоцикл, седок пригнулся к рулю, гоня машину на подъем. Взблескивали выстрелы – двое немцев залегли у переезда, один торопливо возился с пулеметом. Внезапно одна из куч металла ожила – на настил выполз «Т-60». Звонко лязгнул гусеницами по рельсам. Немцы побежали в разные стороны. Танк с неожиданной стремительностью настиг одного – едва слышный вопль, за гусеницей осталось что-то темное, неопределенное. «Т-60» еще поднажал, догнал буксующий на подъеме мотоцикл. В последний миг мотоциклист пытался спрыгнуть, но гусеницы уже подмяли и его, и «БМВ». Не снижая хода, танк всполз на склон, скрылся за гребнем.
Тишина навалилась. Лишь чуть слышно рычал мотор невидимой танкетки.
– Нету там никого, – сказал сержант. – Слышь, лейтенант, – это и вправду разведка была. Подвезло нам.
– Точно, – пробормотал Женька. – И чего теперь делать?
– Как чего? Или окапываться и ждать резервов, что геройский товарищ полковник обещал, или бечь отсюда подальше, пока немцы минометным огнем не накрыли.
– Сейчас сориентируемся, – пообещал Женька, поднимаясь на колени.
Где же Катька?! А если ее того?!
Катрин была жива, бежала к кустам, без шинели, распоясанная, с пистолетом в руках.
– Живой? Очень хорошо.
– А чего ж, – усмехнулся сержант. – Твердо командовал ваш младший лейтенант. Тактически грамотно.
– Ладно тебе, – счастливо сказал Женька. – Я и вправду первый раз. Чуть не обоссался.
Сержант захохотал.
– Вот юмористы, – сердито сказала Катрин. – Сколько наших осталось? Не все удрали? Ладно, не хрен здесь сидеть. Задачу мы свою выполнили…
Медленно тащились по лесной дороге. Полуторка заводиться отказалась, ее взял на буксир танк. Остальные набились в «ЗИС». Не так уж и тесно было. Раненых и убитых личный состав не имел, но числом уменьшился едва ли не на треть. «Пропали безо всякой вести», – как выразился сержант.
– Нервишки, – сказала Катрин. – Не верят отдельные несознательные товарищи в окончательную победу нашего оружия. Ну и хрен с ними. Или выкрутятся, или в штрафной свою вину кровью смоют.
Старший сержант Мезина была настроена оптимистично. Не в последнюю очередь благодаря трофеям. Уходили от переезда в спешке, но товарищ начальница проявила немалый опыт в мародерстве, то есть экстренном сборе трофеев. Сейчас сидела на узле барахла, придерживая немецкую винтовку.
Тянуло в сон. Машина раскачивалась, Женька упирался плечом в плечо соседа. Согрелся вроде. Бой вспоминался как-то странно, неубедительно. Вертелись мотоциклы, лязгал металл, вспыхивали огоньки выстрелов. Ничего толком не видел. О том, что начальница умудрилась гранату в броневичок закинуть, только из разговоров узнал. Сама сержантша ржет: мол, труднее было «лимонку» у Степана отобрать, чем фрицев рвануть. Странное дело бой – вовсе к нему не готовы оказались, даже танковый пулемет промолчал – парень, что за башенного стрелка сел, от неожиданности растерялся. Но наглость-то и вправду второе счастье. Ведь побили немцев.
На убитых эсэсовцев Женька успел глянуть. Одеты, конечно, получше наших, но такие же грязные. Теперь вот под слепой луной валяются. Один роттенфюрер так изумленно в небо уставился.
Мертвые. А если бы пулемет броневика чуть ниже прицел взял?
Машина остановилась.
– Жень, идем, узнаем, что там, – начальница, приподняв винтовку, перевалилась через борт.
Женька с вещмешком полез следом.
Пошли к танку. Катрин бормотала ругательства, одергивая полы шинели:
– И кто это пальто-одеяло выдумал? В нем только дрыхнуть удобно.
Степан, совмещающий обязанности проводника и стрелка-танкиста, выглядывал из люка. Двигатель тихо урчал, от кормы шло вонючее, но приятное тепло.
– Что у вас? Сломалось чего? – поинтересовалась Катрин, вешая винтовку на плечо.
– Да нет. Перекурить нужно. Лейтенант у нас не железный. Того и гляди за рычагами уснет, – объяснил Степан.
– Причина уважительная, – согласилась Катрин, глядя на стоящего в пяти шагах от танка младшего лейтенанта. Мелькнул прикрытый огонек папиросы, и танкист глухо пообещал:
– Сейчас двинемся.
– Кури-кури, – благосклонно разрешила Мезина. – Здорово ты мотоциклы гонял. Извини, что бойца робкого подсадили. Некогда было политбеседы с выявлением морально-боевых качеств проводить.
– Ничего. Там неполный диск. На ремонт я шел, разоружили, – огонек папиросы на миг осветил лицо танкиста – черное, безразличное.
Женька сообразил, что человек, наверное, не спал несколько суток. Запросто может танк с узкой дороги свалить.
– Слушай, Борис, ты передохни, – сказала Катрин. – Мы там шнапс надыбали, но тебе сейчас ни к чему, наверное, совсем уснешь. Шоколадку хочешь? Тонизирует.
– Ну ее, шоколадку, – вяло отказался танкист. – Без чая сжуешь – не отплюешься потом. У вас там, случайно, никакой лишней винтовки не найдется? А то мое личное оружие теперь у автоматчиков товарища полковника. Отгребу неприятностей. И так-то уже…
– Вот еще проблема. У тебя «ТТ» был? – Катрин принялась снимать с ремня кобуру.
– Ты что? – удивился танкист. – Это же табельное. Отвечать придется.
– У нас с этим делом проще. Тем более я с фрица «Вальтер» сняла. Да и зачем мне пистолет? Никчемных кавалеров я и так отгоню.
– Это винтовкой, что ли? – мрачно поинтересовался танкист.
– Ствол начальнику нашей канцелярии отвезу, – засмеялась Катрин. – Он у нас любит по банкам палить. Работа бумажная, сами понимаете.
– У вас, товарищ младший лейтенант, наверное, с кавалерами сплошная морока, – осторожно сказал Степан. – Такой барышне точно проходу не дают.
– Ты, Степа, не заходи со стороны солнца и луны, – улыбаясь, предупредила Катрин. – Я девушка демократичная, мне что рядовой, что полковник – индифферентно. По иным критериям отбор провожу.
– Ну ясно, щас равноправие, – поспешно согласился Степан.
– Давай без язвительных намеков. Лучше скажи – правильно едем? «Железка» у нас справа, так?
– А куда она денется? К Липовой Роще считайте уже вышли. Только низину обойти нужно, но так дорога и идет.
– Ну и замечательно. А поворот к Бабаям уже прошли?
– Так уже версты две как отмахали. А что там, товарищ лейтенант?
– Да ничего. Гуляла когда-то в тех местах.
– О, так вы тоже местная? Вот и товарищ танкист в городе бывал.
– Проездом. Родственники здесь до эвакуации жили, – объяснил танкист. – Поехали, что ли? А то засну. Мне к утру на заводе нужно быть.
– Проводим, нам тоже туда, – заверила Катрин.
Все прислушались к гулу на западе. Бой стихал, различались лишь отдельные разрывы.
– Кажется, немцы на Коротич напирают, – сумрачно сказал Степан. – Там же до города рукой подать, а, товарищи командиры?
– Город городом, а война войной, – объяснила Катрин. – Широкие стратегические замыслы командования нам отсюда все равно не постичь. Пятимся, конечно. С другой стороны, войну-то мы уже переломили. Но силен еще чесоточный фашистский «тигр». Это я вам без пафоса говорю. Как осведомленная штабная переводчица.
– Да слыхали мы про этих «тигров», – пробормотал танкист. – Сообразим, как да что, подбивать научимся. Поехали. Совсем засыпаю.
Катрин извлекла из кармана трофейные часы:
– Поехали. Уж полночь миновала, а ужина все нет.
Полк «Тотенкопф»[11] занимает Ольшаны. Дивизия «Рейх» атакует Коротич. С рассветом «Лейбштандарт» начинает наступление на Дергачи.
На левом крыле Воронежского фронта разрыв достигает ширины сорока пяти километров.
11-я танковая дивизия немцев форсирует реку Мжу и движется на Мерефу. Фланговый контрудар 2-го гвардейского танкового корпуса Юго-Западного фронта успеха не принес. В состав 3-й танковой армии спешно прибывают резервы.
Танков было много. С выбитыми катками, с пробоинами в бортах, с обгоревшей краской.
Уменьшившаяся оперативная группа «К» в молчании шагала вдоль ряда мертвых машин, потом Катрин проворчала:
– Во, блин, слоновье кладбище. Натащили на свою голову.
– Может, успеют еще починить, – пробормотал Женька.
– Кто-то успеет, – командирша сплюнула, – а кто-то нет.
С танками, собранными для ремонта, вопрос был ясен. Через двое суток на территории завода уже будет идти бой. Наши попятятся к тракторному заводу, будут отбиваться еще три дня, потом пойдут прорывать окружение. Хозяйственные немцы без промедления займутся битыми «тридцатьчетверками», приведут их в порядок, обзовут «Pz.Kpfw 747(r)» и намалюют на башнях кресты покрупнее. И под Курском опозоренные машины пойдут жечь своих.
Впрочем, сейчас в грядущее пекло операции «Цитадель» как-то не верилось. И в то, что эти изуродованные танки починить кто-то сможет, тоже не верилось. Завод выглядел неживым. Полуразрушенные корпуса, рыже-грязные, подтаявшие наледи. Людей почти не видно. Где-то сыпала искры сварка, стучали кувалдами. Прошел озабоченный парнишка в громадной промасленной кепке и ватнике не по росту – рукава закатаны, под мышкой деревянная коробка с инструментом.
– Народ вкалывает, а мы вроде по путевке турагентства прогуливаемся, – ворчливо заметила Катрин.
– Ну, ночью мы на общих основаниях поработали, – заметил Женька.
– Гордишься? Ну-ну. Лучше прикинь, как нам повезло. Не услышали бы мы мотоциклистов – прямо на подъеме лбами столкнулись бы. В тридцать секунд та кофемолка горбатая спалила бы наши машины, да и «тэшку» нашу беззубую.
– Так он же бронированный.
– Пистолетно-автоматную пулю держит безупречно. С 20-миллиметровым снарядом посложнее. Впрочем, мы с тобой сейчас к пехоте приписаны, да и слабо я разбираюсь в бронетехнике. Знаю только, что эти «Т-60» в текущее время признаны немодными и не соответствующими духу времени. Впрочем, все это неважно. Главное, до города мы добрались, пусть и ракообразно. А тебе нужно поосторожнее быть. Везение – штука изменчивая. Подстрелят – я очень расстроюсь.
– Спасибо, тронут, – пробормотал Женька.
Прошли через проходную. Катрин бегло продемонстрировала часовому пропуск. Охраняли завод так себе, – особого смысла не было, – территория огромная, забор из оборванной колючей проволоки и разнесенных снарядами и бомбами кирпичных пролетов, никакого злоумышленника не задержит.
– Сейчас двигаемся к непосредственному месту операции, осматриваемся. На везение больше не рассчитываем, – изложила план действий начальница.
Женька вовсе не считал, что до сих пор группе так уж везло. Ночью вступили в бой, честно отстреливались, потом ехали тьмой на ощупь, рисковали. До завода добрались, а тут даже накормить никто не удосужился. Спать хочется. И вообще, если Мезина думает, что рядовой Земляков подходит на роль вьючной лошади, то это глубочайшее заблуждение.
Шагать с тяжелым узлом и винтовкой за плечами было трудновато. Катрин, конечно, права – сама она с трофейной винтовкой выглядела бы странновато. Но совесть тоже нужно иметь. Что за барахло в узле? Килограмм двадцать, точно.
– Товарищ Катя, привал будет? Портянки бы перемотать.
– Вот, Земляков, и заговорил ты как полноценный боец маршевой роты. Только на такие детские вопросы здесь отвечают просто – не положено! После войны отдохнешь. Но ты, как интеллигентный младший лейтенант с академическим образованием, имеешь право на снисхождение. Сейчас «тачку» какую-нибудь попробуем поймать…
Машины шли редко. Катрин вскидывала руку, но грузовики проскакивали мимо. Группа «К» брела по обочине, усыпанной битым кирпичом. Где-то над городом жужжали самолеты, хлопали выстрелы зениток.
– Как бы сюда эта летучая сволочь не наведалась, – командирша с тревогой поглядывала на небо. – Стратегический объект рядом.
– Может, повезет и пронесет, – прохрипел взмокший Женька.
– Не нужно жрать что попало, тогда не пронесет. А если поменьше пыхтеть будем и по сторонам поглядывать, то и без везения обойдемся. Мы люди подготовленные и сюда всего на недельку в гости заскочили. Удача нормальным людям требуется. Вот, например, Борису-танкисту.
– Почему именно ему?
– Да он вроде нормальный парень, только неудачливый. Но симпатичный.
Женька скептически глянул в затылок наставнице. Странные вкусы у Екатерины Георгиевны. Танкист – парень, наверное, неплохой, только на нем слой солидола и соляры толщиной в палец. Полушубок жуткий – можно вместо дополнительной брони на башню крепить. Ага, симпатичный…
Все-таки повезло, и дальше поехали на повозке. Дядька-обозник направлялся на Журавлевку и не возражал, когда младшие лейтенанты пристроились на жухлой соломе и стопе пустых мешков. Катрин немедленно начала расспрашивать о лошадях. Женька удобно оперся боком об узел и смотрел вокруг. Пегая и гнедая лошадки шустро постукивали копытами. Вокруг тянулся серый неприветливый город, больше похожий на непомерно большую деревню, чем на первую столицу УССР. Людей было мало, торопливо проходили женщины в низко повязанных платках, несли кошелки с чем-то непонятным. Сидели на рухнувшем столбе трое мальчишек – пытались рассмотреть, чьи самолеты жужжат в небе. Тянулись частные домики, все в облезшей побелке, в маленьких садиках торчали некрасивые, голые ветви фруктовых деревьев. Разрушений здесь было не так много. С правой стороны виднелось пожухшее, в пятнах снега поле. Женька сообразил, что едут самой окраиной. Из-за города снова доносилась канонада. Оказалось, привык уже рядовой-лейтенант Земляков – почти не замечались те вздохи войны.
– Пегие – самые умные, – убежденно настаивала Катрин. – У нас кобыла была – так аж пугала интеллектом. Умная, сдержанная, спокойная. Ей бы дар речи – точно бы должность коменданта заняла. Спиноза и Лев Толстой в одной морде.
– Про Спиноз не знаю, а бывает, что и саврасые кой-чего соображают, – возражал возница. – У нас в деревне так и говорили – савраску бери, да не дури. Впрочем, бывает и навыворот…
Беседу опытные коневоды закончили на развилке – возница держал путь дальше, в прячущуюся в низине Журавлевку, а опергруппе нужно было сворачивать к центру города.
– Будь жив, отец, – пожелала Катрин, закидывая на плечо вещмешок и винтовку.
– Да уж поднатужусь, – солдат поскреб плохо выбритый подбородок. – А что там наверху слышно, а, товарищи лейтенанты? Ежели не секрет, конечно.
– Так понятно что. Мы наступали-наступали, теперь фрицы вздумали навалиться. Маневренная война. Приказ на отход получишь – лошадок не придерживай. Целее будут.
– Ясно дело. Не впервой, – возница приветственно приподнял мозолистую ладонь. – Бывайте, товарищи командиры.
Спуск оказался крутой – опергруппа взбиралась по скользкой тропинке, начальница бормотала ругательства, подбирая полы шинели.
– Кать, дай винтовку понесу, – пробормотал Женька.
– На улицу выйдем, отдам. Смотри шмотки не потеряй. Носильщик…
Выбрались к краю кладбища. Женька отдувался, начальница озиралась:
– Так, городской погост. Надо думать, город большой, мест для упокоений хватает, но приятно. В смысле, приятно, что ориентируемся. Это, должно быть, так называемое Немецкое кладбище. Нам вот туда нужно…
Шагали краем погоста, Женька опасался зацепить покосившиеся кресты. Внезапно Катрин потянула носом:
– Э, тут что-то неухожено.
Три трупа валялись в мелкой ложбине. С краю лежала женщина в одном белье. Женька никогда не думал, что труп может выглядеть так… так… дурно.
– Шлепнули кого-то между делом, – пробормотала Катрин. – Давай-ка обойдем…
Попетляли между могил, выбрались сквозь дыру в ветхом заборе на улицу.
– М-да, смерть штука неприглядная, – сказала Катрин. – Наши «готы» излишне поэтично к этому явлению относятся. Жень, если мутит, водички попей. Достать флягу?
– Не нужно, – Женька судорожно сглотнул. – Я от неожиданности.
– Бывает. Ночью ты неплохо держался.
– Там солдаты были. И вообще, по-другому.
– Несомненно. Кстати, выражаю благодарность за участие в битве с залетной разведгруппой немцев.
– Да я там выстрелил-то один раз. В небо.
– Мог и сэкономить патрон. Твое дело было командирское – орать: «По фашистским оккупантам – огонь!» Ладно, пошагали. Держи винтовку и думай о деле.
Завернули за угол. Впереди виднелись многоэтажные, вполне городского вида дома.
– Видимо, это и есть улица Веснина, известного российского архитектора, – определила Катрин. – Знать бы, в честь какого из братьев названа. Их целых трое было.
– Для сержанта-лейтенанта ты очень образованная, – проворчал Женька.
– Нет, энциклопедических знаний не имею. Просто тщательно изучаю театр военных действий.
– Да я не про улицу. Ты и о лошадях можешь говорить, и о папиросах. Специально училась легко трепаться? В смысле контактировать с предками. Хорошие психологи тебя прокачивали.
Кажется, начальница обиделась:
– Дубина ты, Земляков. Если я пачку сигарет человеку презентовала, так это такое коварное психологическое ухищрение? А лошадей и собак я просто люблю. Искренне и без всякого шпионского умысла.
– Извини. Просто подумал, что очень полезно быть коммуникабельным.
– Тьфу! Звучит как-то противно. Это же наши люди.
Женька подумал, что свои люди все-таки остались в XXI веке, но напоминать об этом сержантше бессмысленно. У нее видение специфическое. Понять можно – стиль жизни Отдела сказывается.
Прямо посреди мостовой застыл здоровенный танк с высокой башней и толстым стволом орудия. Броня ржавая, рыжая. Видно, горел. Под брюхом скопился весенний почерневший снег.
– Ого, какая дура, – сказал Женька.
– «Ворошилов-второй». С 41-го, наверное, стоит. Только он не «дура». Видишь ли, Земляков, наши танки – это достойные боевые машины. Да, порой с неудачной ходовой частью, без продуманной системы вентиляции и с плохим обзором. Только лично нас это не оправдывает. Немцев и на жестяных «БТ» били. Я сама видела. А если мы с тобой не умеем сжечь «панцер» или в секунду завалить мотоциклистов, то это вовсе не потому, что русские конструкторы-оружейники безголовые и безрукие.
– Ну что вы, Екатерина Георгиевна, я же просто так сказал. Без умысла, – уныло заверил Женька.
– Пора хоть какой-то умысел в башке иметь, Евгений.
Дошли до перекрестка. Проезд перегораживала баррикада, усиленная несколькими противотанковыми «ежами». Вокруг высились серые строгие дома с выбитыми стеклами и следами пожаров. Угловой дом лежал в руинах. Вдоль улицы громоздились кучи мусора. Под столбом валялся многословный немецкий указатель, над ним красовалась неровно выведенная краской стрелка – «Белгород». Впереди, на следующем перекрестке, виднелась еще одна баррикада – повыше, за ней мелькали торопливые машины – движение для вымершего города казалось весьма оживленным.
– Так. Туда – Белгородское шоссе, сюда, следовательно, – в центр города. Осталось найти улицу знаменитого товарища публициста Чернышевского. Но сначала перекусить нужно. Сейчас до следующего угла дойдем и отдохнем.
Оборонительное сооружение оказалось охраняемым. Торчало из амбразуры между мешков с песком рыльце «максима», стоял часовой.
– Товарищ боец, где улица Чернышевского, не подскажешь?
– Не знаю. Проходите, товарищи лейтенанты, не положено здесь.
Опергруппа присела на смятую металлическую балку, валяющуюся у дворовых ворот.
– Найдем, – сказала Катрин, доставая из вещмешка банку консервов. – Где-то мы рядом с Чернышевским.
– Может, все-таки карту нужно было взять?
– Какую карту, Земляков? – с грустью поинтересовалась Катрин. – Довоенную? Туристическую? Попробовать изыскать немецкий план города? Тебе было бы интересно порасшифровывать, да? Оглянись, толмач.
Дворы, заваленные мусором. Сарайчики, все деревянное в которых разобрано и растащено на дрова. Размокшие бумаги в снегу, оборванные провода. Мертвые окна. Заунывно ноющий на ветру, свисающий с крыши лист жести. Из живых существ лишь две галки, расхаживающие по козырьку подъезда и с надеждой поглядывающие на людей.
Женька глотнул из сунутой начальницей фляги. Вода отдавала железом. В животе немедленно заурчало. Женька смущенно спросил:
– Кать, а где люди? В смысле гражданские? Неужели никого не осталось?
– Остались, – Катрин достала из-за голенища немецкий штык-нож, вспорола крышку банки. – Народ здесь научен горьким опытом. Чувствуют, что не сегодня так завтра начнется пальба. Кто уходит, кто погреб готовит. А кто уже в Лесопарке, в овраге лежит. Ничего, после войны все наладится-отстроится-забудется. Время пройдет, кое-кто начнет поговаривать, что при немцах лучше жилось. Вечный огонь в Лесопарке погасят. В целях экономии дорожающего газа. Ладно, ешь…
Женька ковырнул ложкой бурую массу. Вроде бы овощи тушеные.
– Известная немецкая провокация, – пояснила Катрин. – Сверху морковка с капустой, снизу мясо. Перемешивай…
Трофейные консервы были, в общем-то, ничего. Только хлеба к ним имелось маловато. Опергруппа не торопясь обедала, наблюдая за улицей. Кое-кто живой здесь все-таки был. Вышла из подъезда женщина, увидела военных и на всякий случай нырнула обратно. Проковылял дед с плетеной кошелкой. Прошла девочка-подросток, отчего-то очень испуганно глянула на Женьку.
– Надо бы кипятка набрать, – заметила Катрин. – Нам здесь еще гулять и гулять. Вот найдем искомый дом, прощупаем. А потом что? Где бы нам тебя с хозяйством пристроить, а, товарищ младший лейтенант? Чтоб и мне спокойно было, и тебе?
Женька пожал плечами. Город давил своей пустотой и безысходностью. Неужели это потому, что знаешь, как скоро немцы будут здесь? Ты знаешь, а остальные, выходит, просто чувствуют? Инстинктивно?
Мимо опять прошла девчонка. Некрасивая, в неуклюжем пальто. Бомжиха. Разве что коса пушистая из-под платка торчит. Снова глянула затравленно. Глаза черные. Как у грачей.
– Кать, а Кать? – упавшим голосом промямлил Женька.
– Ну? – наставница вслед девчонке не смотрела, хотя бесспорно видела туземку.
– Кать, а она…
– Жрать она хочет, – довольно злобно сказала наставница. – Война здесь, Земляков. Со всеми вытекающими.
– А…
– Отдай, – сумрачно разрешила сержантша. – Выкрутимся как-нибудь. Один черт, аппетит соплячка перебила.
Женька подхватил полупустую банку, быстрыми шагами догнал девчонку. Та шарахнулась.
– У нас тут овощи остались. Жрать будешь? – грубо спросил Женька.
Девчонка хотела что-то сказать, но только кивнула. Вовсе она и не была похожа на галку. Глаза чересчур огромные, болезненные. Такие только в японских мультиках рисуют.
Девчонка, ссутулившись над банкой, шмыгнула во двор. Женька в полной растерянности вернулся к начальнице.
– Ну ты джентльмен, Земляков, – насмешливо заметила Катрин. – «Жрать будешь?» Очень галантно. Хоть бы ложку забрал. Уволокла ведь боевой прибор.
– Я, наверное, сильно оброс, – мрачно сказал Женька. – Шарахаются.
– Не особенно. Красавица, видно, не слишком опытна. Обрадовалась, что на халяву нарвалась, расплачиваться не придется.
– Что?
– То самое. Неравнодушен ты к рыжеватым. Смотри не подцепи чего-нибудь.
– Кать, да что ты такое гонишь?!
– Ладно, понравилась или просто сострадание проявил – один хрен. Ты бы хоть спросил, где здесь Чернышевский проживал.
– А он здесь проживал?
– Евгений, тебе нужно горячего и сладкого чаю попить, – сочувственно сказала наставница. – Сахар весьма способствует возобновлению умственной деятельности.
Нашли быстро. Номера на домах сохранились, да и вообще квартал оказался не слишком поврежден бомбежками. Катрин разглядывала дома, в основном дореволюционные, двух– и трехэтажные:
– Да, похоже, сюда знаменитые братья Веснины не успели руку приложить. Ну и ладненько, осталось угадать, в каком доме наш немецкий мемуарист ночь коротал?
Из пяти домов обитаемыми оказались лишь два. Из-за забитого досками окна за опергруппой кто-то следил. Катрин велела не останавливаться, не привлекать внимания. Свернули в безлюдный переулок, потом во двор узкого четырехэтажного дома, выходящего фасадом на перекресток. Стало понятно, почему он необитаем, – все перекрытия до первого этажа были пробиты бомбой, часть стены рухнула, зияли лестничные марши, ветерок шевелил поблекшие лохмотья обоев на стенах.
– Давай-ка, Земляков, полюбопытствуем внутренним интерьером, – начальница дружески хлопнула по плечу, и Женька, придерживая винтовку, полез к ближайшему окну.
Кухня. Слои рухнувшей штукатурки, обломки кирпича, смятая кастрюля. Металлическая раковина в углу обвисла на ржавой трубе.
– Кать, здесь нагажено.
– Ясное дело, с этим и безо всякой войны не замедлили бы. Ничего, не гимназистка. Обойдешь стороной.
Выбрались к лестнице. Перила опасно покачивались, Женька старался шагать ближе к стене.
– Евгений, дай сюда винтовку, – сердитым шепотом приказала командирша. – Тебе она вроде оглобли – только горб отягощает, а это, между прочим, заряженное оружие. Здесь война идет, если ты еще не понял. И винтовки люди не из мазохистских побуждений таскают.
– Какая здесь война, – пробормотал Женька. – Здесь разруха и помойка жуткая.
Наставница лишь презрительно поджала губы, винтовку держала наготове. Крыс боится, что ли?
Из окна четвертого этажа перекресток казался узеньким. Дальше, по параллельной улице, на скорости пронеслась батарея 76-миллиметровых орудий. Немногочисленные прохожие смотрели вслед артиллеристам.
– Нашим чекистам поддержка, – пробормотала Катрин. – А вид отсюда неплохой. Смотри, и Госпром как на открытке.
Женька смотрел на огромный серый комплекс, высящийся вдали. Кубические здания-башни, соединенные в гигантскую дугу. Замок гипертрофированный, под стать Китайской стене. Но уважение сооружение внушало. Ничего себе при советской власти архитекторы размах брали.
– Надо же, – Катрин тоже смотрела с изумлением, – на фото как-то скромнее выглядит.
– Ты же здесь вроде бывала?
– Не отрицаю. Но на этот Днепрогэс сухопутный полюбоваться не довелось. Так уж исторически сложилось. Ладно, вернемся к нашим баранам.
Начальница пристально разглядывала перекресток. Женька тоже пытался представить улицу с немецкой бронетехникой и разгуливающими эсэсовцами. Хотя чего им разгуливать – будет ночь, они в тепло забьются пить дивный желудевый эрзац-напиток.
– Неясностей много, – сказала начальница. – Минимум два дома подходят под описание ночлега камрада штурмбаннфюрера. Этот твой тип в воспоминаниях писал, что там были мирные граждане, так?
– Чего это он «мой»? Он фашистский. Но вспоминал, что русские в доме были. Фрицы якобы им сахар давали в благодарность за приют. Но он мемуары кропал лет через двадцать после событий.
– То, что мемуары чаще всего по жанру фантастики числить нужно, я знаю, – проворчала Катрин. – Но тут уж приходится надеяться, что автор брехал с идеологическо-патриотическим уклоном, а в топографии и топонимике сохранял немецкую педантичность. Пошли вниз. Отсюда вид, конечно, хороший, но личный контакт с объектом нам удобней будет снизу начинать…
Лазила по развалинам начальница долго. И заваленный подвал осмотрела, и в соседний дом прошмыгнула, благо там всего две квартиры обитаемы оставались. Женька стоял на страже, поглядывал на улицу да слышал отдаленные вздохи артиллерийской канонады. За этот час по переулку прогромыхала одинокая заставленная бочками полуторка, но было слышно, как по соседней широкой улице Дзержинского прошла колонна пехоты.
В дверном проеме возникла Катрин:
– Иди сюда, товарищ толмач.
Поднялись на второй этаж. В квартире сохранилась дверь, правда, с выбитым замком, дальше темнела прихожая, провонявшая гниющим тряпьем, и гостиная. Здесь даже диван сохранился. Потолок частью рухнул, сквозь дыру виднелось туманно-серое весеннее небо.
– Предполагаю эти апартаменты отвести под переговорную. Как тебе кажется, удобно здесь по душам беседовать?
– Конечно, только вот… – промямлил Женька.
– Табуретку еще одну принести? – сердито поинтересовалась Катрин. – Ладно, найду что-нибудь.
– При чем здесь табуретка? Я насчет другого, – Женька ткнул рукой в сторону окна. – Ведь вплотную получается. Когда вы… когда мы штурмбаннфюрера брать будем, шум поднимется. И как с ним здесь разговаривать?
– Ты нюансов не уловил. Лучше нам без шума обойтись, – небрежно сказала Катрин. – Удирать со здоровым дяденькой на руках по только что захваченным противником улицам – занятие крайне утомительное. Мы, конечно, с этим Найоком справимся, но можем его немного помять. Товарный вид потеряет. Мужчины, знаешь ли, очень хрупкими бывают. На всю беседу и на охмурение у нас час отведен. Потом нужно или отпускать, или наоборот. Так стоит ли его тащить в укромную нору? Подстрелит кто-то ненароком, совсем уж глупо получится. К тому же беседа именно здесь, в шаге от своих, будет его психологически подстегивать и ломать. Очевидный выбор: или возвращаешься к своей машине и майорскому пайку, или умираешь на этом плесневелом диване.
– Почему на диване? – ошарашенно спросил Женька.
– Ну, можно под диваном. Наша уверенность должна на него подействовать. Мы же спокойно беседуем, ничего не боимся. И наплевать нам, что рядом часовые, самоходки и прочие эсэсовские прибамбасы. Так, товарищ Земляков?
– Так, – у Женьки внезапно зачесалась спина. – Кать, а у нас получится?
Наставница приподняла свою аккуратно расчеркнутую бровь:
– А мы разве за чем-то иным шли? Раз должно получиться, – значит, получится.
Самоуверенность начальницы, как ни странно, действовала успокаивающе. Катрин показала еще один наблюдательный пункт – на третьем этаже – и место, подходящее для огневого прикрытия, – в соседнем доме. Здесь требовалось чуть расширить пространство у окна и устроить еще одну амбразуру, обращенную в сторону улицы Чернышевского. Вдвоем осторожно переложили осыпавшиеся кирпичи, отодвинули исковерканный остов металлической кровати. С амбразурой дело не пошло – выломать раскрошившийся кирпич никак не получалось.
– Лом нужно, – вынесла вердикт деятельная сержантша. – Тогда дел здесь на пять минут. Да и на втором этаже полезно смотровую щель проковырять. Вся улица будет просматриваться и простреливаться.
– Мы же тихо решили брать? – робко напомнил Женька.
– Можем так, а можем этак. Свободный демократический выбор – гордость современного человечества, – Катрин посмотрела на подопечного. – Да не собираюсь я тебя за ломом посылать. Сама схожу, хотя это и унижает мое старшесержантское достоинство. Заодно чего-нибудь съестного попробую изыскать. Ты пока на третьем этаже посиди…
Смотрел Женька в окно, сидел, как учили, – поодаль от проема. Что-то долго наставницы не было. Сырость начала рядового Землякова пробирать – ноги стыли. Вдали все ухала артиллерия, раздавались разрывы и поближе – видимо, немцы бомбили какие-то объекты в городе. Женька расслышал выстрелы зениток.
Дерутся люди. На юге гвардейцы пытаются отбросить обратно за Мжу 11-ю дивизию немцев. Бьется за Коротич 303-я стрелковая дивизия. Спешно окапывается и ставит мины только что подошедшая 19-я стрелковая. А огромный город почти пуст. Мало войск. Атакующих немцев тоже немного, но они мобильны и владеют инициативой. Моторизованные группы свободно меняют направление ударов, их действия тесно поддерживают пикировщики. И город уже не удержать.
Винтовка пахла холодным металлом и еще чем-то чужим. Потом немецким? Вряд ли, на холоде все давным-давно выветриться должно. Или это так смерть пахнет? Женька пересилил себя, плотнее прижал к себе тяжелое тело «маузера». Вот сделали «курца»[12] где-нибудь в Зуле, и отправился ствол во Францию, потом сюда, на Украину. Нет, на клейме 39-й год, значит, где угодно винтовка успела побывать. И сколько из нее людей убили, гадать вовсе незачем. Не винтовка убивает, а человек-стрелок. «Маузер» – просто хорошо продуманный предмет военного назначения. Так, по крайней мере, Катерина утверждает. Трофейный «Р-38» начальница тоже оставила – кобура с пистолетом лежала у Женьки за пазухой, пахла хорошей кожей. Начальница сказала, что должна выглядеть уставно, с патрулем некогда ругаться, и посему временно изъяла у подчиненного штатный «ТТ».
Внизу остановилась машина. Женька сверху ничего не разглядел, высовываться не рискнул. Может, Катрин подкатила? С полевой кухней на прицепе? Было бы недурно.
Начал Женька соображать, что было бы лучше – гороховая или пшенка? Впрочем, главное – чтобы тушенки вдоволь бухнули. Да можно и просто тушенку с хлебом.
На лестнице скрипнули висящие над пролетом перила. Кто-то приглушенно выругался. Женька насторожился – зачем бы это сержантше тащить сюда посторонних? Или капитан Варварин уже в городе? Нет, в Отделе так шумно ходить не принято.
Женька глянул на вещмешок со спецтехникой и осторожно двинулся к лестнице.
Трое бойцов уже поднялись мимо квартиры, стояли выше. Перед ними был полуразрушенный лестничный марш, но красноармейцы явно намеревались его преодолеть – на чердак целили.
– Ну що там? – спросили снизу.
Женька с опозданием заметил толстого гражданского дядьку – тот стоял у первого этажа, придерживая у ноги грязный мешок. Мародерничают, что ли? Не похоже – бойцы боевого вида, да и все ценное из квартир давным-давно растащили соседи.
– Поднимайся, – ответил младший сержант с автоматом на плече. – Да не бзди, крепкая лестница.
Дядька неуверенно начал подниматься, осторожно неся тяжелый мешок.
Женька сообразил, что если здесь решат устроить наблюдательный пункт или иную боевую позицию, то запросто наткнутся на младшего лейтенанта Землякова. Доказывай потом, что ты не верблюд. Черт, нелепость какая. Лучше уж самому…
Женька поспешно нацепил очки и шагнул на лестничную площадку. Стараясь держать тон строгий и командирский, осведомился:
– Товарищи, вам что нужно? Дом занят 179-й бригадой.
Все четверо от неожиданности замерли. Коренастый рядовой ухватился за гранату, торчащую за ремнем, но младший сержант успел цапнуть товарища за плечо. Все смотрели на Женьку, на новенькие погоны на его плечах. Младший сержант улыбнулся:
– Виноваты, товарищ лейтенант. Не в курсе были. А вы что здесь делаете-то?
– Что нужно, то и делаю, – сурово отрезал Женька. – Дом занят спецотделом штаба бригады.
Бойцы спускались к нему. Все трое крепкие, подтянутые. Даже раненый, со смешно подвязанной бинтом челюстью, двигался уверенно.
– Занято так занято, – податливо согласился младший сержант. – Вы, товарищ лейтенант, нам парочку бойцов на пять минут не выделите? У нас машина заглохла. Мы в долгу не останемся – продукты везем.
– Не положено, – сурово сказал Женька. – Сами справляйтесь. У меня народ еще на марше.
Бойцы тесно встали рядом. Слегка заросшие, веселые лица. Небось гвардейцы. Духом не падают. Женька и сам невольно улыбнулся.
– Пойдем мы, – сказал младший сержант. – У вас, часом, закурить не найдется?
Они уже не улыбались, только смотрели насмешливо. Вот рослый раненый, тот продолжал скалиться. Держал руки на немецком автомате, висящем на груди, и лыбился. Довольно бессмысленно. На исцарапанном, украшенном большущим кровоподтеком лице улыбка казалась фальшивой.
У Женьки екнуло сердце.
– А, товарищ лейтенантик, не так що-то? – приглушенно спросил коренастый боец и крепко взялся за Женькину винтовку. – Подворотничка у меня нечистый, га?
– Только тише, – поспешно напомнил снизу дядька.
Женька попятился в глубь квартиры, но боец удержал за винтовку:
– Поздно лякатыся[13], жиденок…
«Зарежут», – понял Женька.
– Ой, ребята, а что здесь такое? – звонко осведомились снизу, – Катрин стояла на груде кирпича, задрав светловолосую голову. – Женечка, родной мой, я ж всего на пять минут задержалась.
Рука раненого мягко переместилась на рукоять пистолета-пулемета. Коренастый потянул из-за пояса «РГД».
– Кажись, мы товарищам офицерам свиданье спортили, – спокойно заметил младший сержант.
Катрин уже шла наверх. Изящно, бочком проскользнула мимо усатого толстяка.
– Женечка, пойдем, милый, в соседний дом. Сыро здесь, – девушка зябко сунула руки в карманы шинели. – Пусть бойцы располагаются, мне все равно полчасика времени осталось, – Катрин лучезарно улыбнулась.
– Ото шикарна краля, – отчетливо сказал коренастый.
«Нужно предупредить, Катька прямо на нож лезет», – в ужасе понял Женька, но было уже поздно – наставница стояла в двух шагах от сгрудившихся на площадке мужчин. Продолжала очаровательно и бестолково улыбаться.
– Ох, барышня, я только спросить хотел, – младший сержант двинулся к красотке.
– Macht keinen Lärm![14] – отчетливо сказал раненый, наконец перестав скалиться.
Приглушенно хлопнул выстрел – Катрин стреляла сквозь карман шинели. На лицо Женьки брызнуло чем-то теплым. Фальшивый раненый повалился. Младший сержант прыгнул на девушку, норовя ударить в лицо прикладом, – Катька почему-то не стреляла, едва успела присесть – приклад ударил в стену над головой. Дальше Женька разглядеть не успел – коренастый пихнул его в дверь. Женька уперся, ткнул-ударил врага лбом. Неуклюже получилось – хрустнули очочки, боль обожгла переносицу. Коренастый выругался и отпустил винтовку. Женька от неожиданности покачнулся – тотчас получил сильный тычок в грудь. Что-то скрипнуло – коренастый отшатнулся, в руке у него был узкий, похожий на шило нож. «Режет меня!» – понял Женька и отпихнул вновь налетающего коренастого прикладом винтовки. От удара «маузер» из рук вывернуло, но коренастый почему-то тыкать ножом не спешил. Вздрогнул, глаза изумленно раскрылись, еще раз вздрогнул – Женька увидел наставницу – придерживая за горло, била коренастого штык-ножом в нижнюю часть спины. Рявкнула: «Добей!» – и, оттолкнув врага, кинулась вниз. Женька увидел гражданского – тот молча скакал по ступенькам вниз, оступился, упал на камни. Вскочил, прихрамывая, бросился дальше. Катрин догоняла его длинными прыжками, враз перемахивая чуть ли не по лестничному проему, полы шинели развевались крыльями. Толстяк уже метнулся в проход подъезда – девушка мелькнула следом. Раздался короткий вскрик…
Женька осторожно потрогал переносицу – болела жутко. И кровь. Наверное, нос сломал. Рослый немец лежал словно по стойке «смирно» – руки вдоль тела, автомат на груди, под глазом маленькое пулевое отверстие. Младший сержант замер на нижней площадке – ноги подогнуты, у горла темная полоса блестит. Женька с опозданием поднял винтовку, но и коренастый лежал смирно, едва не касаясь мерзкой рожей сапог Землякова. Женька попятился, машинально пощупал измазанным пальцем вспоротую на груди шинель – под ней чувствовалась кобура «вальтера». Ага, вот оно как – в пистолет ножичком угодил. В глазах почему-то двоилось – то ли от нервов, то ли от потери крови.
Коренастый вдруг шумно вздохнул и вытянулся. Женька вздрогнул. Снизу раздался стон, приглушенно рявкнула Катрин. Судорожно перешагивая через трупы, Женька пошел вниз.
Командирша, держа на изготовку лом, вела толстяка. Тот стонал, держался за плечо. Правая рука бессильно висела. Катрин подбодрила пленника пинком и глянула на Женьку:
– Что с фейсом?
– Нос, наверное, сломал.
Пальцы у командирши были приятно прохладные, когда трогала, даже боль утихала.
Катрин вытерла пальцы о шинель:
– Не сломано у тебя ничего. Нос прямо торчит, только ссадина приличная. Ты бы все-таки снял очки. Толку-то от них теперь…
Женька снял окуляры. Согнулись они здорово, левая линза треснула – хорошо, в глаз стекло не брызнуло.
– Кроме оптики потерь нет? – спросила Катрин, свирепым толчком заставляя толстяка подниматься по лестнице.
– Нет, все нормально, – заверил Женька, радуясь, что мир перестал двоиться.
– Сел, урод! – рявкнула Катрин на пленного. Тот поспешно опустился рядом с телом младшего сержанта, попытался придержать сломанную руку, вновь застонал. Катрин подхватила с кирпичей «ППШ», проверила диск.
– Ты его чем так? – Женька смотрел на пленника, тот обморочно заводил глаза, слезы бежали в густые рыжеватые усы.
– Так шанцевым инструментом, – Катрин кивнула на прислоненный к стене лом. – Он, понимаешь ли, решил, что бежать дальше утомительно, и за наганом полез. Выдумщик, мать его… А лом в этом городе, оказывается, вообще замучаешься искать.
– Вовремя ты пришла, – вздохнул Женька. – Я тут что-то совсем растерялся, лоханулся.
– Ну, я немного припозднилась, – Катрин глянула на трупы. – Вообще, тебя, Земляков, и на полчаса оставить невозможно. Ты как понял, что они чужие?
– Когда высокий по-немецки скомандовал. И до этого подозрения возникли. Он раненый, но улыбался все как-то неестественно. А как скомандовал…
– Я не слышала, – пробормотала командирша, разглядывая мертвеца.
– То есть? Ты же сразу стрелять начала.
– Я твою рожу видела и поняла, что тот гамадрил тебя сейчас ножом ударит. Кстати, Земляков, – в голосе начальницы появились зловещие нотки, – что у тебя, мой друг, с личным оружием? Ты пистолет когда чистил?
– Так вчера. Ты же сама проверяла. А потом я всего раз стрельнул.
– Нужно было утром почистить. Чуть не сдохли из-за твоей безалаберности, – Катрин нашла в углу брошенный «ТТ», извлекла магазин, передернула затвор. – Черт, перекоса нет. Что за херня?
Патроны из магазина неожиданно легко оказались в ее ладони, за ними высыпались и хрупкие обломки подающей пружины.
Ругалась на этот раз начальница длинно и сложно, частично даже на английском. Досталось и умному начальству, яйцеголовым умникам-теоретикам, всей науке вообще и нанотехнологиям в частности.
– А ты что слушаешь, полицайская морда?!
Толстяк прикрылся здоровой рукой:
– Товарищи, я по недоразумению. Я случайно. По коммунальной надобности заглянул. Не виновен. Я же под оккупацию исключительно по состоянию здоровья попал. У меня выписка есть…
– Сейчас я тебе еще выпишу. С окончательным диагнозом, – посулила Катрин. – Евгений, тащи сюда его мешок.
Женька сходил вниз. Мешок оказался увесистым, неудобным. Пока доволок наверх, начальница успела стащить с высокого покойника телогрейку, распорола штыком рукав гимнастерки вместе со свитером и нижней рубашкой.
– Видел такое? – командирша постучала лезвием по белой плоти.
Женька рассмотрел знак-татуировку группы крови.
– Эсэсман, – Катрин принялась развязывать мешок. – И есть у меня подозрения, что здесь тоже не припозднившиеся новогодние подарки…
Рация оказалась присыпана мелким картофелем.
– Гулящий «Торн»[15], из достойного рода Телефункенов, фирменная вещь, – с удовлетворением заметила начальница. – Эй, предатель советско-коммунального хозяйства, – есть что сказать в оправдание?
– Заставили, смертью грозили, – усач безнадежно застонал.
Катрин допрашивала пленного. Женька на плачущего усача смотреть не мог. Собрался с духом и начал обыскивать мертвецов. Документы, оружие, личные вещи. Главное, в крови не испачкаться. Красноармейские книжки на первый взгляд выглядели подлинными. 847-й стрелковый полк, второй батальон. Даже командировочное предписание имелось. Немец нагло именовался Соколовым Валентином Алексеевичем. Имелось письмо из Вологодской области и какая-то помятая семейная фотография на фоне деревенской избы. В общем, Женька понял, что в контрразведчики не годится. Арсенал убитых вызывал уважение. В вещмешке у эсэсовца оказалось полдюжины магазинов к «МР-40», шесть советских «эфок», толовые шашки и детонаторы. Под гимнастеркой обнаружился небольшой «вальтер». Остальные были вооружены не хуже. Женька повертел узкий нож коренастого. Ручка удобная, а так – заточка какая-то криминальная. Может, из уголовников был покойник? Махорка, папиросы, банки тушенки, буханка хлеба, завернутая в пару чистых портянок, – все естественное, не придерешься.
Подошла Катрин:
– Так, вопрос с ужином и боеприпасами мы нежданным образом решили. Замотай-ка мне руку, товарищ Земляков.
Запястье у наставницы оказалось порядком разодранным – фальшивый сержант успел автоматом задеть. Женька поспешно замотал бинтом, взятым из мешка того же сержанта.
– Не суетись, – пробурчала Катрин, – кровь уже остановилась. Тут главное – инфекцию не занести. Завязал? Иди-ка, Евгений, у окна подежурь. Спокойно там, у машины? Я пока переоденусь да приберусь малость.
Стоял Женька у окна, ждал вскрика. Но было тихо, разве что Катрин чуть слышно возилась, шуршала, матюгаясь изредка.
За окном было тихо, скакали воробьи по соседнему подоконнику. Торопливо прошла женщина – не поймешь, молодая или старая. В лужах отражалось серое небо. Вдали все рокотала и рокотала канонада. Где-то за Госпромом – должно быть, у вокзала чуть слышно застрекотали зенитки. В небе прожужжали самолеты.
Женька машинально обернулся – командирша переодевалась, стоя босиком на шинели. Мужское исподнее выглядело на стройном теле дико, но все равно даже в коротковатых кальсонах выглядела Екатерина Георгиевна истинно красивой. Что такая модельная девчонка на войне делает? Где научилась так профессионально людей резать?
– Чего подсматриваешь? – не оглядываясь, поинтересовалась начальница.
– Случайно. Там, у машины, тихо пока.
– Ну и хорошо. Может, транспортом обзаведемся…
В туго перетянутой телогрейке, с запасным диском и парой «лимонок» на ремне, Катрин выглядела какой-то чересчур деловитой и обыденной. Если бы не наскоро всаженные в петлицы «кубики», прямо рядовой автоматчик. Только по движениям и заметишь, что девушка.
– Жень, бери «шмайсер». Как пользоваться, позже покажу. А то нас с винтовкой и вовсе за самых младших командиров примут. Двигайся, двигайся…
Лишнее оружие и боеприпасы спрятали за диван. Вышли на лестницу – трупов не было. Под мусором и кирпичной крошкой кровь едва угадывалась. Женька глянул на лестничную площадку – усач тоже исчез.
– Прибрала, – сухо сказала начальница. – У него сложный перелом был. Чего гаду мучиться? Разговорчивый был, потому ушел легко.
– Зря, – пробормотал Женька.
– Гуманизм, Земляков, в данной ситуации – излишняя роскошь.
– Я не про гуманизм. Таскала ты их зря в одиночку. Здоровенные были… индивиды.
Катрин хмыкнула:
– Ладно, в следующий раз вместе прибираться будем. Здоровый цинизм – это уместно. А то, бывает, тошнит людей.
– Чего меня тошнить должно? Я, собственно, ничего и сделать не успел, только себе нос разбил. Но я не настолько слабонервный, чтобы наизнанку выворачивало.
– Замечательно. А меня в первый раз вывернуло. Как вспомню, так и сейчас передергивает.
– А у тебя как получилось? – осторожно поинтересовался Женька, примеряясь к ремню пистолета-пулемета.
– Примитивно получилось. Ножницами. Это не на войне было. В интимной гламурной обстановке, – Катрин странно, вроде бы даже смущенно, улыбнулась. – Хватит болтать, Земляков. Нам еще предстоит сугубо физический, облагораживающий труд.
Работали ломом по очереди. Катрин припасла замасленные рукавицы. Женька старался точнее попадать тупым концом инструмента в растрескавшиеся кирпичи. Наставница давала советы – видимо, и инструмент грубого шанцевого труда не в первый раз держала в руках. Потом не выдерживала, отбирала железяку. Женька взмок, давно сбросил шинель. Проделали две амбразуры, расчистили возле них пол. Наконец результаты труда командиршу удовлетворили. Заставила еще раз осмотреть помещение, пройти по лестнице. Женька и так уже вполне мог считать эти поганые развалины родным домом, но наставница была права – в следующий раз здесь придется действовать в темноте, практически на ощупь. Лучше еще раз приглядеться.
На улице было приятно. Женька вздохнул полной грудью, принялся застегивать шинель – к вечеру заметно холодало. Катрин свернула за угол, уверенно подошла к полуторке. Грузовик выглядел жутко разбитым. Расщепленный борт, единственная уцелевшая фара. Начальница по-хозяйски попинала покрышки. Женька заглянул в узкую кабину, посмотрел на драное сиденье.
– Кать, а ты это водить умеешь?
– Когда-то пробовала. Главное – завести этот керогаз. Впрочем, если фрицы ее под себя готовили, должны были профилактику сделать, – Катрин забралась в кабину, повозилась. Двигатель неожиданно ровно застучал.
– Тащи «картошку» и мою шинель, – улыбаясь, приказала командирша.
Женька приволок мешок с рацией и прочие пожитки. Катрин стояла на колесе и задумчиво разглядывала содержимое кузова:
– Знаешь, Евгений, по-моему, наши друзья ящик с минами с собой возили. Не догадалась я у толстяка про груз спросить. Ну да ладно – здесь только противотанковые.
– И в чем нам повезло? Противотанковые мины нас всерьез не воспримут?
– Они пока без взрывателей, остроумный товарищ Земляков. А мины я вообще не люблю. С детства. Справедливо будут по будущему ТВ доказывать – варварское оружие. Противопехотные – очень экономное устройство, только кисть или ступню отрывает. Вот в средневековье честно большие пальцы человеку отсекали, и гуляй, Вася. Разве не милосерднее?
– Несомненно. А что еще усатый рассказал? Или мне допуск не положен?
– Тебе все положено, Евгений, – наставница сплюнула под колесо. – Затащили тебя как котенка, чего уж тут скрывать. Поехали, по пути ситуацию обсудим.
Ничего обсудить не удалось – машина новую водительницу слушала плохо, дергала, скрежетала передачами. Женьке приходилось изо всех сил держаться, чтобы еще раз не приложиться носом. Катрин молчала, целиком сосредоточилась на управлении своевольной колымагой.
Только когда выехали на знакомую окраинную дорогу, начальница нарушила молчание:
– Вот агрегат! Все нервы вытреплет, пока приноровишься. А обстановка, товарищ Женя, у нас сложилась такая…
Усатый на кратком допросе ничего особо интересного не сказал. Он прослужил на немцев почти полтора года, сначала в шуцманшафте[16], потом в хильфсвахманшафтен[17]. Когда немцы оставляли город, получил приказ затаиться и ждать связных. Ужасно боялся проверки советскими органами, но до них дело не дошло – началось немецкое контрнаступление. Сегодня к усатому пришел человек, назвал пароль и передал приказ: извлечь спрятанную рацию, перенести к условленному месту и поступить в распоряжение разведгруппы. Непосредственно задание группы усач узнать не успел, да от страха и вообще мало чего соображал. Видимо, предчувствовал, что дело добром не кончится.
– Наглые они, – сказал Женька. – Разъезжают как ни в чем не бывало.
– Настоящей линии фронта нет. Неразбериха, – Катрин помолчала. – Собственно, и мы той же неразберихой пользуемся.
– Так мы все же свои, – не очень уверенно возразил Женька.
– Ну, что мы «свои», в Особом отделе доказать будет трудновато. Это для нашего капитана серьезная «легенда» проработана, а у нас с тобой так, побасенки. Но сейчас меня иное беспокоит. Вот мы с группой абвера столкнулись – это случайность или нет?
– Так мы вот вчера с мотоциклистами столкнулись – явная случайность. Возможно, и сейчас…
– Вчера мы столкнулись с крутым полковником из штаба нашей армии, – хмуро уточнила Катрин. – Немецкие мотоциклисты – это уже следствие. А здесь мы – агенты, они – агенты. Не до фига ли агентов на отдельно взятый квартал города? Был у меня аналогичный случай, но тогда мы с конкурентами двигались практически параллельными курсами, вот и пересеклись. Осознанно, так сказать.
– Думаешь, нас ищут?
– Вряд ли. Тогда бы не они, а мы там, в сырости, лежали. Скорее совпали координаты. Бесспорно, автор мемуаров не мог знать, что угол Чернышевского и Маяковского столь популярное место. А вот наш объект мог здесь и не случайно оказаться. Он как раз имел склонность к играм спецслужб. Если его понизили, бросили на усиление корпусной разведки… Хотя мы, конечно, об этом периоде его жизни маловато знаем.
– Думаешь, у них там явка была?
– Почему нет? Диверсионная группа свила гнездо, отработала, дождалась прихода своих, приехал куратор со шнапсом и поздравлениями. Но если группа на связь не вышла, то…
Катрин прервалась и, распахнув дверь, принялась орать, требуя пропустить спецмашину, – на перекрестке полуторка уперлась в вереницу груженых повозок – какая-то тыловая часть торопилась покинуть город. Сначала наглую водительницу послали по известному адресу, потом рассмотрели командирские знаки различия, да и матерный напор зеленоглазой шоферки сделал свое дело. Грузовик протиснулся между повозок и запрыгал дальше по ухабистой мостовой. Начало смеркаться. Полуторка вывернула на широкую улицу. Мимо прогремело несколько «тридцатьчетверок», потянулись потрепанные машины.
– Нашей бригады, наверное, – Катрин пыталась рассмотреть тактические знаки на броне. – Тут на весь город едва ли полусотня танков наберется.
На территорию завода въехали через дыру в заборе. Во тьме знакомого бесконечного двора что-то рычало, гремело гусеницами, двигалось. Катрин поспешно притормозила у стены:
– Лучше пешком осмотреться. Раздавят, как тараканов. Охраняй, Земляков…
Вернулась начальница через полчаса с каким-то низкорослым, но шустрым бойцом.
– Нас ждал. Связной. Поехали к капитану…
Женька без особого сожаления перебрался в кузов. Думал, будет меньше трясти – как же! Зубы клацали, ящик с минами скакал по кузову. Часы, снятые с эсэсовца, показывали 21.45. Женька хотел надеть часы на руку, но было все-таки противно.
Остановились между какими-то домами. Вокруг, в темноте, стучали лопаты и кирки – люди, вперемежку военные и гражданские, рыли траншеи. Подбежала маленькая женщина, вспрыгнула на колесо так, что машина качнулась:
– Воды привезли?
– Нет, – растерянно сказал Женька. – Мины у нас.
– Та кому потрибни ти мины? Народу пыты трэба…
Из темноты появился командир в распахнутом полушубке, и Женька с облегчением узнал Варварина.
Разговаривали здесь же, у машины. Катрин бегло доложила о маршруте группы при движении в город и перешла к тщательному описанию инцидента, произошедшего на Чернышевского. Женька не слушал, очень хотелось лечь. И хоть часок поспать.
– Евгений, туда вот иди, с разведчиками пристройся. Только не девайся никуда.
Женька кивнул, машинально потянулся за вещмешком со спецтехникой.
– Иди дрыхни. Я сама присмотрю.
Должно быть, раньше в низеньком помещении была контора – сейчас уцелевшие письменные столы были сдвинуты в угол, подальше от железной печки. Дышать в комнате было трудно, даже в полутьме чувствовалось, что сюда набилось несколько десятков грязных, смертельно уставших людей. Зато здесь было тепло. Женька с трудом разглядел под ногами бойца, спавшего в обнимку с пулеметом Дегтярева. Стараясь ни на кого не наступить, зашагал вглубь.
– Не топчись, лейтенант, – прохрипел кто-то. – Вон, на столе ложись. Ты тощий, уместишься.
– Ага, спасибо, – Женька нащупал стол, чье-то плечо. Человек сонно пихнулся локтем. Женька прилег, пристроившись спина к спине. Ноги пришлось поджать, но места, в общем-то, хватило. Сосед смирился, сопел спокойно. Бензином от его ватника разило оглушительно. Наверное, водитель. Или от вшей стирался – в бензине некоторые особенно обидчивые насекомые дохнут.
«Ничего, – решил рядовой Земляков, – выдержим. Раз сегодня не зарезали, значит, можно продержаться. Немножко осталось. Задание выполнить, и домой. Хорошо, что Катька где-то рядом. Пусть и не совсем рядом, но рядом. Не забудет. Странная она девчонка. Даже смешная немножко. Хотя свирепая. Если она… если свои рядом, можно поспать. Потому что если рядом, то ничего не случится, и если спать спокойно, то наверняка…»
Женька успел подивиться необычайной четкости своего мышления и провалился в сон.
Смутно помнилось, что пару раз просыпался, – когда с соседом сапогами начинали лягаться. Ничего, примирялись. Кстати, зря Катька шинель материла – уютно под шинелью спать.
Выдавили Женьку из сна ощутимые тычки под ребра – пихали рукоятью его собственного автомата:
– Подъем, Земляков. Выезжаем.
Женька сел, нахлобучил на голову шапку. С трудом заставил себя раскрыть глаза: светящиеся стрелки немецких часов показывали 3.15.
КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ НЕМЦЕВ В РАЙОНЕ ДОНБАСС – ХАРЬКОВ
Западнее Дергачей дивизия СС «Рейх», прорвав оборону и отбросив 6-й гвардейский кавалерийский корпус, выходит к северо-западной окраине города. Части танковой дивизии «Лейбштандарт» сосредотачиваются севернее города. Перерезано шоссе на Белгород. Попытка удара в тыл немцам 107-й, 183-й и 340-й стрелковых дивизий не приносит успеха. Дивизии танкового корпуса СС начинают штурм города одновременно с севера и северо-запада.
Женька сидел на низкой неудобной скамейке и драил затворную коробку. «МP-40» казался оружием удобным, ухватистым, но начальница предупредила, что лично «ствол» проверит и, если хоть песчинку найдет, – «уши открутит». Вообще-то следовало руки чем-то занять, ибо было товарищу Землякову порядком не по себе. Страшно одному остаться.
Честно говоря, сидел Женька отнюдь не в одиночестве. В домишке трое связистов да ворчливая старуха-хозяйка. Прибыли сюда еще затемно. Случайно зацепили забор, когда разгружались, – хозяйка до сих пор ядом плевалась. С машины сгрузили три трофейные рации, в том числе бандуру тяжеленного «Фридриха»[18]. Варварин бегло осмотрел подшефное хозяйство и укатил в штаб бригады. Катрин выдала подчиненному ценные указания и уехала на «Полицайской антилопе» в компании трех бойцов-разведчиков. Указания были элементарные: не высовываться, ждать, быть готовым к выполнению прямых, то есть переводческих обязанностей. Ну и насчет оружия и внешнего вида – «почиститься, рожу умыть».
Тоскливо сиделось. В соседней комнате возились связисты. Старшим там был мальчишка лейтенант, года на два помладше Женьки. Воняло канифолью, что-то паяли, приглушенно ругались. Во дворе установили антенну, замаскированную за дряхлой голубятней. Еще утром замученные телефонисты протянули связь, теперь телефонный аппарат стоял под рукой у маленького лейтенанта. Женька в радиоделе ничего не понимал – работают люди, что-то ремонтируют, лампы меняют – при всем желании ничем им не поможешь. Вот если бы с компьютером ковырялись…
Женька бережно вставил в автомат магазин, вздохнул и вежливо поскребся в дверь на кухню, где сидела ядовитая хозяйка:
– Тетенька, а можно воды нагреть? Умыться да побриться бы…
– Що тебе там, сопляк, брить? И пушка квелого на мордасах нету, – проворчала добрая женщина.
– Положено нам бриться, – печально признался Женька. – Хочешь не хочешь, а скоблись. Дисциплина. Давайте я дров и воды принесу. А заборчик мы вам подопрем, когда уезжать будем. Мы же не нарочно, честное слово. Вас как звать по имени-отчеству? Неудобно как-то, не познакомились…
Хозяйку звали Наталья Семеновна. Воду она носить не доверила, сама приволокла откуда-то ведро. Женька почтительно выслушал лекцию о том, как тяжко нынче топить печь, наколол лучинок. Вода грелась, хозяйка рассказывала, как голодно жили в первую зиму при немцах. Женька ужасался. Вполне искренне – Катька была права, стоило послушать, и вовсе не ерундой чужие заботы кажутся.
Женька осторожно скребся видавшим виды станком перед мутным зеркалом, резался нещадно. В гестапо это лезвие выдумали, не иначе. Пострадавший накануне нос начало щипать. Хозяйка смотрела, головой качала.
– Да не та бритва, – оправдался Женька. – Своей я ого как…
– Воно и видно. Сбрызнись, герой, а то рожа распухнэ, – хозяйка выкопала откуда-то из глубин рассохшегося комода замысловатый флакон с одеколоном. – От зятя память осталась.
Женька осторожно похлопал себя по горящим щекам – запах был приятный. Надо же – «Северный», производства какого-то таинственного ТЭЖЭ[19]. Умели делать.
– Спасибо, тетя Ната. Мыло вам оставлю. Вот только ребята побреются…
– Осчастливил, генерал, – тетка беззубо ухмыльнулась. – Вы б немца пошвыдшэ добили.
– Стараемся. Но он же, гад, упирается…
Женька заглянул к связистам:
– Товарищи, у кого минута найдется – там воды нагрели. Умыться, побриться…
– А чай, случаем, не случится? – живо откликнулся связист постарше.
– Хозяйка малость подобрела, можем организовать…
Женька достал из запасов группы банку тушенки. Хлеб у связистов имелся свой, нашелся и комок облепленных махоркой карамелек. Хозяйка заварила липовый цвет. Лейтенант-связист и за столом торопливо зачищал провода, не глядя, прихлебывал из мятой кружки:
– Не успеем, поздно начали, – он кивнул в сторону окна.
За окном глухо громыхало – немецкая авиация непрерывно бомбила северный пригород.
– Успеем, главное, чтобы толк вышел, – боец поспешно запихал в рот горбушку, намазанную тушенкой.
Они пошли работать, а Женьке стало совсем невмоготу.
Тарахтение мотоцикла услыхали издалека, из комнаты высунулся связист с винтовкой.
– Я гляну, – поспешно заверил Женька, схватил автомат и бросился к двери.
Стоя у щелястой калитки, взвел затвор. Мотоцикл медленно ехал по улочке, бойцы на нем настороженно вертели головами. Притормозили:
– Эй, из 179-й есть кто?
– А чего нужно? – Женька, держа автомат наготове, стволом приоткрыл калитку. Бойцы были явно свои – в драных телогрейках и с «ППШ», в коляске сидел бледный рыжеволосый парень, очевидно, раненый. Но Земляков, наученный горьким опытом, выскакивать не торопился.
– Из Особого отдела будете? – старшина, пытался разглядеть собеседника. – Кто у вас там старший? Варварин или Лемешев?
– Ну, допустим, Варварин, – отозвался Женька с некоторым облегчением.
– Переводчика позови, пусть товар примет, – старшина с неожиданной злостью пихнул раненого в загривок. – Пока не сдох ганс, мать его…
Женька показал удостоверение, расписался на каком-то клочке бумаги. Немца, в широкой свободной куртке-парке, вышвырнули из люльки прямо на дорогу. Фриц пытался сесть, упираясь связанными руками. Левая нога пленного была разута и перетянута пропитавшейся кровью тряпкой.
– Едва взяли, суку, – злобно пояснил старшина. – Он же и одноногий ползает быстрей, чем мы бегаем. А пока ихнюю бронемашину жгли, мы четверых потеряли. Вы когда закончите, в тыл гада не вздумайте отправлять. Наглый, фашистюга…
– Разберемся, – мрачно пообещал Женька.
Мотоциклисты укатили. Женька сунул в карман шинели документы немца и вежливо сказал по-немецки:
– Вставайте, господин штурмман[20]. В доме вам будет удобнее.
Пленный покосился из-под рыжеватой челки и пробормотал:
– Я ранен. Вы обязаны отправить меня в госпиталь для военнопленных.
Женька прошелся вокруг сидящего фрица. Да, положеньице. Не тащить же его на себе. Или тащить? Раз прислали, значит, нужен. Но и унижаться нельзя. Потом этого типа допрашивать придется. Что Катерина в таком случае сделала бы? Пристрелила сразу? Нет, у нее в голове прежде всего целесообразность.
– Видите ли, господин штурмман, с такими легкими ранениями у нас не принято отправлять в госпиталь, – мягко сказал Женька. – В крайнем случае в медицинский батальон. Зальют йодом конечность, и все проблемы.
Немец ниже нагнул голову:
– Стреляйте, господин комиссар, и покончим с этим.
– Вы совершенно неправильно меня поняли, – по-прежнему мягко пояснил Земляков. – Мы не звери. В горячке боя бывает всякое, но сейчас… У вас есть неплохой шанс дожить до конца войны. Пуля вот сюда вас устроит? – автоматный ствол уткнулся в колено здоровой ноги немца.
– Башкирский палач! – Немец завозился, пытаясь подняться на ноги. – Фюрер уничтожит даже ваш вонючий дух!
– Несомненно, да вы не расстраивайтесь так. – Женька за шиворот помог пленнику подняться, подтолкнул стволом автомата. – Вперед, господин штурмман. Вам нужно беречь силы.
Немец заковылял к калитке. Женьке невыносимо захотелось отвернуться и пойти в другую сторону. Пусть эсэсовца кто-нибудь другой допрашивает. Или пусть сразу расстреляют. Сразу видно, что этот баварец ничего не скажет. Враг он. Стопроцентный.
Устроить пленного пришлось в чуланчике рядом с кухней. Хозяйка посмотрела с отвращением, но ничего не сказала. В комнатушке было прохладно, пленный сел на ящик, попытался удобнее вытянуть раненую ногу. Губы презрительно поджаты, на младшего большевистского лейтенанта даже не смотрел. Женька тоже старался на гостя не смотреть, сидел на шаткой табуретке, положив автомат на колени. Черт, глупая какая-то ситуация. О чем этого типа спрашивать? О номере части, имени командира батальона? А смысл? И так видно, что этот рыжий из «Тотенкопфа». Скорее всего, из разведывательного подразделения. Зарвались малость, вот и…
– Я требую, чтобы мне обработали рану, – неожиданно громогласно заявил эсэсовец.
– У вас отличная повязка, – заверил Женька. – И вообще вы на зависть здоровый человек. На натуральных баварских колбасках вскормлены? Вы из самого Мюнхена? Или из Вюрцбурга?
– Я не обязан отвечать на ваши вопросы. Требую соблюдения правил цивилизованной войны, – сквозь зубы пробормотал пленный. – Или понятие «гуманность» тебе, гнусный доносчик, неведомо? Коминтерновский выкормыш.
– При случае передам ваши пожелания командованию. Но должен предупредить, что СС как организация признана преступной, следовательно, вы являетесь военным преступником.
– Прекратите эту еврейскую пропаганду, – пленный поморщился. – Вы можете меня пытать и расстрелять, но я приму смерть как истинный германец.
– Ну, это уж как получится, – пробормотал Женька. – Я вам верю, но всякое, знаете ли, бывает.
В комнату заглянул связист:
– Вы младший лейтенант Земляков? Вас к аппарату.
В трубке жутко трещало, Женька едва узнал голос Варварина:
– Мезина вернулась?
– Никак нет, товарищ капитан. Сюда пленного доставили.
– Хорошо. Начинай разговаривать, только без форсирования. Мезину подожди.
– Понял. Говорить я уже начал. На что упор делать?
Капитан помолчал, потом сказал:
– Нам нужны коллеги твоих соседей. Уловил? Только аккуратно. Клиенты у тебя будут крепкие. Осторожность соблюдай. Мезина поможет.
– Так точно. Работаю.
Лейтенант-связист смотрел с любопытством. Женька с ожесточением поскреб затылок под шапкой.
– Вот задачку задали.
– Упрямый фриц?
– Пока не понятно. Пойду беседовать.
В чулане раздавалась возня. Женька распахнул дверь – связист охаживал пленного ногами, немец молча крутился-корчился на полу, прикрывая живот.
– Отставить! – Женька ухватил бойца за плечи. – Спятил, что ли?!
– Да он в меня, гнида, харкнул. Ух, тварь!
– Отставить, говорю! – Женька уже со всей силы отпихнул разъяренного связиста. – Ты, мудак, зачем мне дело портишь? Он нужный, пусть и гнида. Люди под пули лезли, живьем его брали, а ты… В штрафники захотел, идиотина?
Катерина приехала около трех часов дня. Разболтанная полуторка прогромыхала по улице, с ходу свернула за дом. Трое разведчиков сгрузили двух спеленатых пленных. Катрин, злая и раздерганная, прошла на кухню, поставила у стола самозарядную винтовку и принялась жадно пить воду.
– Как дела, Земляков?
– Допрашиваю одного типа, – Женька вздохнул. – Без особого успеха, если честно. Опыта у меня маловато.
– Сейчас опыт будет, – грозно посулила начальница. – И у тебя, и у этих выродков. Я из вас живо сатириков-говорунов воспитаю. Задорнов позавидует. Только пожрем сначала…
Обедали вместе со связистами и разведчиками. Консервов хватало, мало было хлеба. Хозяйка принесла чугунок с мелким вареным картофелем. Разведчики ели торопливо, рассказывали о немецких налетах – немцы с утра вовсе озверели, пикировщики постоянно висели над головой. Катрин ела молча, сидела в распоясанной гимнастерке, точными резкими движениями штык-ножа вспарывала банки. Встала из-за стола первой:
– Пошли, Земляков, твоих камрадов убалтывать. Товарищи бойцы и командиры, на кухню прошу не лезть, от дела не отвлекать. Чай допейте и проваливайте.
Она вышла, сержант-разведчик приглушенно сказал:
– Суровая девушка. Мы под Дергачами троих фрицев взяли. Одного уже на обратном пути осколком зацепило – кончился фриц. Ох и материлась товарищ младший лейтенант. Я о москвичках раньше как-то иначе думал.
– Она не только материться может, – неловко сказал Женька.
– Да мы уже поняли, – сержант ухмыльнулся. – Серьезный у вас отдел.
Катрин, раздетая по пояс, умывалась над раковиной. Хозяйка махнула на Женьку полотенцем:
– Куда лезешь, хлопец?
Женька поспешно попятился, начальница сказала вслед:
– Заводи через две минуты. Первым твой клиент на прием идет…
Немцы сидели в тревожном молчании. Наверняка успели пошептаться. Морды у всех стальные, нордические. Сверхчеловеки.
Женька кивнул штурмману:
– Пойдемте, Зеегер. Начальство приехало.
Снова пришлось помогать немцу встать. Эсэсовец поковылял на кухню. Женька с автоматом шел следом. В дверях немец, нагнувший голову, чтобы не удариться о косяк, замер. Женька тоже порядком оторопел.
Катрин сидела, закинув одну ногу на стол, и чистила вялую морковь. Из-под узкого лезвия ножа лезла тончайшая кожура. Нож Женька узнал – тот самый, уголовный. Начальницу узнать было труднее. Влажные волосы гладко зачесаны, рукава нижней рубашки закатаны, – сияет татуировка на плече. Руки, держащие нож, почему-то в кожаных перчатках.
Пародировала кого-то Екатерина Георгиевна. Что-то садистско-кинематографическое, не слишком художественное, но броское. Хотя штурмману Зеегеру те средненькие фильмы, наверное, видеть не приходилось.
Женька обнаружил, что упирает ствол автомата в спину пленного – пятился эсэсовец.
Катрин приветливо указала узким острием ножа на табурет, стоящий посреди кухни:
– Пусть присаживается. Как его мама обозвала? Карлом? Скажи Карлуше, что война для него закончилась. Но выбор у него есть – или подыхать долго, интересно и с выдумкой, или дожить до неизбежного поражения Третьего рейха в почетной должности инвалида войны. Пусть решает. А спрашивать мы его будем исключительно о морально-бытовом облике войск СС…
Штурмман Зеегер пребывал в некотором шоке. Сел, неудобно вытянув раненую ногу, но говорить отказался наотрез. Лишь смотрел в пол. Женька задал три-четыре вопроса, безрезультатно.
– Ну и ладненько… – Катрин ласково улыбнулась и встала – движения томные, кошачьи. – Перейдем непосредственно к развлечениям.
Тук – нож оказался глубоко сидящим в крышке стола. Мезина медленно подошла к пленному и неожиданно оседлала его колени. Эсэсовец отшатнулся. Катерина с вселяющей дрожь улыбкой предложила пленнику огрызок моркови. Штурмман попытался вскочить, но пострадавшая нога не дала, да и вырваться из полуобнаженных крепких рук было непросто.
– Сиди, сука, – нежно сказала девушка и схватила объект за челюсть.
Немец чуть не подавился огрызком морковки, а когда жуткая блондинка начала неторопливо запихивать ему в рот ком кухонной тряпки, взвыл.
Женька автоматически переводил. Допрос оказался чудовищно нелепым. Катрин спрашивала немца о том, как тот учился в школе, в каком возрасте начал мастурбировать, нравится ли тому Марика Рокк, хорошо ли кормят отпускников, следующих на фронт, сколь распространены в Мюнхене венерические заболевания и много ли в его роте солдат ростом выше метра девяносто. Вопросы, относящиеся к боевым действиям, тоже встречались, но их было самое незначительное количество. Явно для проформы дознавательница о войне вспоминала. Куда больше любознательную начальницу интересовали весьма нелепые вещи: своевременно ли поставляется в наступающие части туалетная бумага, не испытывают ли солдаты ослабления потенции после употребления искусственного меда и по какому принципу выбирают позывные подразделений: имена жен и любовниц, клички домашних любимцев или названия родных городов?
С колен немца Катерина встала почти сразу – не известно, как подраненный Зеегер, но сам Женька от этого испытал большое облегчение. Командирша прогуливалась вокруг стола, поигрывала бандитским ножом и ласково кивала немцу. Нижняя рубашка неприлично просвечивала.
Зеегер путался, на какие-то вопросы отвечал, на какие-то отказывался. Багровел. Катрин не настаивала, переходила к следующей глупости. Когда немец попытался ругаться, просто подошла ближе. Зеегер глянул в ее зеленые глаза, умолк… Снова заговорил, трудно подбирая слова.
Продолжая переводить, Женька внезапно осознал – ведьма она. Как ни глупо такое вообразить – точно ведьма. Неумолчный грохот канонады на окраине, тусклый свет в пыльном окне, очень красивая и очень сумасшедшая девушка, разгуливающая с ножом по узкой кухне. Мистический бред? Наверное. Но как объяснить иначе?
– Веди его в отстойник, – вдруг сказала Катрин. – Ну его к черту, у меня фантазия иссякла…
Женька отправил ошеломленного Зеегера в чулан к остальным немцам. Разведчик, охраняющий пленных, поинтересовался:
– Ну как, разговорчивый?
– Болтун бестолковый, – машинально пробормотал Женька.
Катрин сидела за столом, уже в гимнастерке, с кружкой липового чая. Подняла глаза:
– Гадко и пошло, а, Земляков?
– Ну, ты его все-таки разговорила, – смущенно сказал Женька.
Никакая она не ведьма. Просто девчонка в военной форме с очень усталым взглядом.
– Дерьмо, – грустно сказала Катерина. – Чем я занимаюсь! С ума сойти можно.
– Что такого страшного? Ты очень талантливая актриса.
Катрин посмотрела с сожалением, как на слабоумного:
– Я не актриса, Женя. Я – садистка. Только частично цивилизованная и четко отделяющая дело от удовольствия.
Сказать на это было нечего, и Женька неловко пробормотал:
– Толк-то был? Сказал штурмман что-то полезное? Я что-то запутался, не уловил.
– Да что он полезного мог сказать? Обычная пехота. Кроме прейскуранта на услуги борделя и наставлений по чистке МГ[21] башка ничем не отягощена. Нам не он нужен. Там с ним двое сидят, и один из них определенно радист. Мы их из «Ханомага»[22] выковыряли. С «рамкой» антенны был БТР. Наверное, корректировщики. Жаль, унтерштурмфюрера миной пристукнуло.
– Так зачем мы Зеегера трясли? – в изумлении спросил Женька.
– Чтобы он, шокированный знакомством с сумасшедшей русской коммунисткой, заразил товарищей паникой. Одно дело – гордо умереть за фюрера и фатерлянд, другое – быть оттраханным и оскопленным. Мужчины к таким вещам очень чутко относятся. Ты просто не дорос до таких фобий.
– Я дорос, – пролепетал Женька. – Нам что от них нужно?
– Говорю же – нужен радист, готовый на сотрудничество. Позывные, частоты, всякая такая ерунда.
– Послушай, а разве их не меняют? Ну, позывные, запасные каналы?…
– Жень, из всех радиосложностей я только со своей «Нокией» слегка знакома, – насмешливо сообщила начальница. – Мы только обрабатывали гостей. Можно прессовать клиентов побоями и изматывающими допросами, но на это нет времени. А можно мной надавить – пугалом эксклюзивным. Так что пусть они зреют. Приедет Варварин, он с ними побеседует и про позывные, и про все остальное.
Катрин спала прямо на кухне, отобрав у Женьки шинель. Уже смеркалось. Гул артиллерийской стрельбы то ли утих, то ли отдалился. Вспыхнула было где-то на Поселке Кирова ружейно-пулеметная трескотня, но так же внезапно умолкла. Женька обдумывал, нужно ли кормить пленных, ничего не придумал и пошел к связистам. Там возились со здоровенным трофейным радиоящиком. Женька перевел технические надписи на нескольких табличках, потом начал помогать зачищать провода. Лейтенант, назвавшийся Костей, между делом принялся расспрашивать о московском метро. Женька говорил, что метро красивое, и старался не перепутать, не ляпнуть о какой-нибудь послевоенной станции. К счастью, ребята были слишком заняты.
– Товарищи лейтенанты, – сказал остроносый связист, – пожрать бы, а? Кишки уже марш играют.
– Вот проверим «Фридриха» и чаю попьем, – пробормотал лейтенант Костя, сосредоточенно ковыряясь отверткой в недрах огромного ящика.
Дверь распахнулась, и разведчик, стоявший часовым во дворе, шепотом заорал:
– Немцы!
Лейтенант чуть не выронил отвертку:
– Охерел, разведка?! Какие немцы?
– Эсэсы, на той стороне улицы.
Бойцы расхватывали оружие. Остроносый связист с перепугу выключил лампу-переноску. Во тьме натыкались друг на друга, Женька с трудом выскочил в другую комнату, где остался автомат.
– Заткнулись все! – вполголоса приказала возникшая где-то в темноте Катрин. – Разведка – во двор. Связь – оборону у окон занять. Не шебуршать. Хозяйку придержите.
– Чого меня придерживать? Я пока сама держуся, – испуганно, но все равно ворчливо отозвалась Наталья Семеновна.
Пока Женька нашарил вещмешок с магазинами и автомат, все уже заняли места. Поскрипывала распахнутая настежь дверь во двор. Земляков осторожно вышел на крыльцо – по-прежнему погромыхивала артиллерия на северной окраине, а здесь, вокруг, стояла настороженная тишина. Темень, холод, замершие ветви низкорослой яблоньки. И жалостливый скрип двери. Бойцов не видно, Катька сгинула.
Женька машинально придержал-остановил дверь, и словно по сигналу началась стрельба.
На улице тарахтел немецкий автомат, стучали винтовочные выстрелы.
– Iwans im Haus! Abziehen![23] – хрипло заорал кто-то дальше по улице.
– Ложись, ложись, балбес, – рявкнула на кого-то начальница из тьмы у забора.
Все заглушил густой рык немецкого пулемета.
Женька осознал, что стоит на четвереньках, утыкаясь носом в затыльник автомата.
«МГ» на улице лупил бесконечно – летели куски с крыши, сыпалась щепа с двери, звенели стекла. Из темноты возникла фигура – разведчик, тоже на четвереньках:
– За дом уходи, лейтенант!
Немецкий пулемет наконец взял паузу, разведчик приподнялся, выпустил короткую очередь из «ППШ», целясь куда-то поверх забора. Женька понимал, что нужно стрелять, но вот куда? В забор, что ли?
Разведчик крепко пихнул в плечо:
– За дом, ну!
Женька пополз. За домом стукнулся о старую бочку. Здесь было тише, на голову и за шиворот ничего не сыпалось. По-прежнему часто строчили автоматы, стучали торопливые винтовочные выстрелы. Разведчик, высовываясь из-за угла, бил короткими очередями. Торопливо треснуло несколько пистолетных выстрелов – стреляли из дома. Тут же все накрыла скороговорка «МГ»…
Нужно поддержать. Женька собрался, заставил себя встать, пошел вдоль стены – к другому углу дома. Там можно будет на что-то влезть и поверх уличного забора…
Худосочный заборчик, отделявший хозяйство Натальи Семеновны от соседей, вдруг покачнулся. Женька с изумлением увидел возникшую поверх него голову. Смутный лунный свет озарял низкую каску в матерчатом чехле. Должно быть, секунду немец и младший лейтенант Земляков смотрели друг на друга – их разделяло метра четыре. Потом немец сильно оттолкнулся от забора, исчез. Женька тоже шарахнулся, лишь успел увидеть, как из-за забора вылетела граната с длинной ручкой. Кувыркаясь, стукнула по близкой крыше дома, покатилась…
Женька, взвизгнув, присел на корточки, вжался спиной в стену дома и начал расстреливать забор. Автомат трясся в руках, сыпал гильзы – от досок забора летели щепки. Женька зажмурился: ждал взрыва наверху, рушащейся стены. Хлопнуло, и в тот же миг младший лейтенант Земляков получил удар по голове. В глазах потемнело.
«Ранило! – мелькнула мысль. – Господи, теперь домой можно».
Автомат в руках перестал дергаться. Со странным облегчением Женька нашарил за пазухой подсумок, достал новый магазин. Поменял ощупью. Получилось, но стрелять наугад было глупо. Женька осторожно тронул ослепшее лицо – сейчас кровь, вытекшие глаза… Боли почему-то не было, только тяжесть. Шок, наверное.
Тьфу, блин, – это же шапка на лицо сбилась. А тяжесть на плече и голове – металлическая.
– Жив, лейтенант? – рядом присел разведчик.
– Стукнуло слегка. – Женька спихнул с себя рухнувший водосточный желоб, прогнившая жесть рассыпалась под пальцами. Передернул затвор автомата: – Немцы в соседнем дворе!
– Точно?
– Так я в него, а он гранату…
Разведчик снял с пояса «эфку»:
– Голову прячь!
Граната улетела за забор. Разведчик распластался рядом с Женькой. Рвануло – по крыше дома застучали комья земли. Женька в азарте резанул по забору очередью.
– Погодь, глянем… – Разведчик пополз к дыре от выбитой доски. Женька подобрался следом – с той стороны несло кислым дымом тротила. Среди разбросанных пустых кроличьих клеток лежал человек, широко раскинув ноги, торчала задница с оттопыренной сухарной сумкой и флягой.
– Один, что ли, был? – прошептал разведчик, поводя дырчатым рылом «ППШ».
– Может, и один, я с ним в упор столкнулся… – горячо начал объяснять Женька…
На улице одна за другой рвались гранаты – штук шесть, не меньше. Выпустил короткую очередь и осекся немецкий автомат. Снова вразнобой стучали винтовочные выстрелы.
– Глянуть надо, – разведчик, пригибаясь, шмыгнул за угол. Женька поспешил следом. Обогнули сарайчик-пристройку и увидели командиршу: Катрин стояла у забора, на каком-то хламе, упираясь спиной в стенку ветхой уборной. «СВТ»[24] в руках начальницы трижды простучала куда-то вдоль улицы – пламегаситель озарялся оранжевым пламенем. Младший лейтенант Мезина с чувством сплюнула за забор и спрыгнула на землю:
– Удрал вроде бы. Шустрый, гаденыш. Вы живы? Евгений, ты какого хрена меня не слушаешь? Выперся на крыльцо и торчит, как памятник нерукотворный.
– Виноват, – ошалело сказал Женька. От автомата в его руках ощутимо тянуло теплом.
– Лейтенант тыл прикрыл, – сказал, ухмыляясь, разведчик. – Там фриц с гранатами сунулся. Уложили.
– Поздравляю, – Катрин сноровисто заряжала винтовку. – Какого хрена ты, Женечка, вообще наружу вылез – мы потом разберемся. Сейчас окрестности проверяем. Земляков, брысь в дом!
– Я с тылу подстрахую, – пробормотал Женька.
Катрин с двумя разведчиками пошла на улицу. Женька с автоматом бдительно следил за задворками. Разведчик осмотрел соседние дворы, вернулся с набитой сухарной сумкой и немецкой винтовкой:
– Готов немец, наповал. Первый у тебя, да, лейтенант?
– Да это ты его, гранатой, – неуверенно отозвался Женька. – Я наугад стрелял.
– Ладно, на общий гарнизонный счет запишем, – боец засмеялся.
В доме Катрин разбиралась с трофеями и ругалась. Всем влетело: и заблудшим немцам, неведомо как просочившимся в район Рашкиной дачи, и малому количеству пулеметных лент, принесенных покойниками, и бестолковым связистам, побившим все стекла в доме. Была проведена краткая беседа с пленными эсэсовцами, вздумавшими во время перестрелки ломать дверь чулана. Женька отгреб свое, лейтенанта-связиста тоже не пощадили – Катерина распоясалась и считаться с субординацией не желала:
– Тебе пистоль для чего дали? Для авторитета и поддержания офицерской чести. А ты со своим «ТТ» в приличную дуэль встрять вздумал. Очень умно. Держи, вот, – раздраженная Катерина вручила растерянному лейтенанту немецкий автомат. – Это на крайний случай. У вас война другая – лампово-эфирная, радиоэлектронная.
Онемевшая от свалившихся несчастий хозяйка подметала осколки стекол. Связисты завешивали окно плащ-палаткой. Ворчащая Катрин с одним из разведчиков разбиралась с трофейным «МГ». Женька с лейтенантом спрятались в радийную комнату.
– Что ж она так? – жалобно сказал лейтенант Костя. – Я уж влюбиться был готов. Такая красивая…
– Она нарочно орет, – авторитетно объяснил Женька. – Чтобы влюблялись поменьше. Не время сейчас.
– А когда время? – Костя со вздохом взялся за паяльник. – После войны? А если не доживем?
– Почему не доживем? Обязательно доживем, – бодро заверил Женька. – У меня предчувствие точное.
– Да? И что еще предчувствуешь?
– Ну, например, то, что с Катериной нам ловить нечего. Товарищ она опытный, надежный, не только с винтовкой управляться умеет. Но в личной жизни с ней с ума сойдешь, это я тебе точно говорю. Так что не очень огорчайся.
– Давно с ней служишь?
– Так, можно сказать, с самого начала, – дипломатично объяснил Женька.
– Эффектная девушка, – Костя опять вздохнул.
– Это точно. Даже чересчур. Давай помогу с проводами.
– Тебе, наверное, допрашивать нужно.
– Нет, зреет пока клиент. И вообще меня уже тошнит от этих нацистов упертых.
Только успели за провода взяться, как на улице зарычали двигатели. Бойцы с оружием метнулись по местам, но Катрин уже возвращалась с улицы:
– Отставить, учебная тревога. Подкрепление прибыло. Ты, лейтенант, своей телефонограммой весь штаб на уши поставил.
На улице рычал, разворачивался знакомый «Т-60», с брони спрыгивали автоматчики. Дальше по улице стоял грузовик, от него шагала знакомая фигура – лично капитан Варварин прибыл.
– Nein! Ich fordere, mich zu erschießen! Nur nicht zu der Hexe!!![25] – выл роттенфюрер[26].
Женька, вместе с разведчиком, пытался впихнуть его в комнату, но коренастый немец ловко выворачивался из рук.
Зрелище в кухоньке было еще то: стол, заставленный бутылками, с разбросанными солдатскими книжками, портсигарами и часами. Капитан Варварин в расстегнутой гимнастерке, со стаканом в руке. Торчащие из-под стола неподвижные ноги в коротких сапогах, ворох смятой немецкой формы в углу. Ну и естественно, товарищ Мезина, опять без гимнастерки, зато в трофейном кепи и приветливо улыбающаяся. Перчатки сняты, левая рука чуть ли не по локоть в буро-красной жидкости, правая играет блестящим ножом.
Очевидно, жуткие ожидания мнительного роттенфюрера оправдывались в полной мере. Пятясь, отдавил ногу разведчику, все порывался удрать к спасительному чулану.
– Вот кенгура бешеная, – обозленный разведчик пытался направить пленного пинками колена. Немец, судорожно выкручиваясь, заныл – к нему неторопливо приближалась Катрин. Неуловимо ткнула носком сапога в щиколотку – немец ахнул, обмяк. Жуткая фройляйн-ведьма выдернула его из рук конвоиров, швырнула на пол. Перед носом мелькнули ноги мертвеца, но тут же рывок перевернул роттенфюрера на спину. Ведьма села ему на грудь, вертя в пальцах узкий луч стали.
– Господин лейтенант, это бесчеловечно! – застонал немец. – Я всего лишь честный солдат. Я всегда осуждал пытки. Прошу вас, переведите. Я из рабочей семьи…
Швабец[27], наверное, вон как «е» сглатывает. И дифтонги древние. Зря его солдатскую книжку не дали.
Женька пожал плечами:
– Что я должен перевести? Что вы честный солдат? Фройляйн тоже воюет не первый год. Ни отпусков, ни борделей у нас нет. Дама имеет право развлечься, не так ли? Наш командир не возражает. В конце концов, вы должны быть польщены – фройляйн интересует лишь истинно нордический тип. Особенно потомки викингов. Долихокефалия[28] – вы понимаете? Мы знаем, что в СС берут чистокровных арийцев. О, вы все аристократы крови в пятом поколении.
– Но я из рабочей семьи! Господин капитан, – немец пытался вывернуться, взглянуть на Варварина, одновременно судорожно жмурился: лезвие ножа скользило по его потному лбу. – Господин капитан, клянусь, я из пролетарской семьи! Из простой рабочей семьи!
– Пролетарий? Гитлер капут, фирштейн? – пьяновато улыбнулся Варварин. – Жень, ты поджимай, поджимай. И естественнее. Скажи ему, что нам все равно некуда девать пленных. Под Сталинградом взяли с избытком. Нам нужны только инженеры-железнодорожники и рабочие по сборке радиотехники. Поджимай, импровизируй.
– Быстрей давайте, – процедила Катерина, хищно улыбаясь и продолжая ласкать немца отточенной сталью. – Или я сейчас сблюю.
По странному стечению обстоятельств роттенфюрер оказался сведущ в радиоделе. Клялся, что даже полковую радиостанцию способен собирать и разбирать с закрытыми глазами. На заводе он будет хорошо работать, очень хорошо, только не нужно его отдавать фройляйн. Повезло – оставшийся в чулане фриц казался Женьке покрепче характером. Теперь, возможно, с ним и не придется возиться.
Ослабевшего роттенфюрера перевели в маленькую комнату – Катерине не терпелось отмыться от сока маринованных помидоров и выкинуть обратно приволоченный с улицы для поддержания должного антуража труп.
Разговор перешел в почти спокойную беседу. Советский подвыпивший капитан с ленцой интересовался стандартными и экстренными частотами связи, немец удовлетворял любопытство господина капитана. Женька переводил со скучающим видом. Заглянувшей к мужчинам красавице-ведьме все это быстро надоело, она налила из бутылки стакан воды, имитирующей водку, не торопясь выцедила и удалилась. Немец несколько успокоился, хотя его все еще трясло.
Коптилка чадила, капитан просматривал карандашные записи. Не поднимая головы, спросил:
– Устал?
– Да не особенно, – сказал Женька. – Охрип вот только чуть-чуть.
– Ничего, сейчас чаю попьете, – отстраненно пробормотал капитан. – Я поеду, в штабе ждут.
– Товарищ капитан, польза от нашего допроса есть? Ведь врал фриц в деталях.
– Естественно. Но человек в его положении особым полетом фантазии не отличается. Или просто молчит, или пытается наврать весьма близко к правде. Нам и этого хватит. Тем более, – Варварин похлопал по своей полевой сумке, – мы с тобой здесь не одни воюем. Радиоперехват и до нас работал. Свежие поправки введем. Да и не в них суть.
Женька хотел спросить, в чем же суть, но вовремя сообразил, что не стоит.
– Передашь радистам, – капитан протянул листок со списком частот. – Пленных я заберу. Кроме роттенфюрера. Его берегите – еще может понадобиться. И сами поосторожнее. Не ваше дело из автоматов строчить.
Женька зашел к связистам. Бойцы спали, устроившись среди ящиков и инструментов. Лейтенант посапывал прямо за столом, навалившись локтями на обрывки проводов и инструменты. На звук шагов вскинул голову, попытался разлепить глаза.
– Ты спи, – сказал Женька. – Начальство предварительный список частот прислало.
– А, хорошо. Хочешь послушать? – лейтенант Костя пощелкал тумблерами. Динамик зашипел, потом из него ясно сказали:
– Sonnenaufgang an Pluto, umgeht das Dorf im Westen. Seid vorsichtig, die Russen haben viele Kanonen[29].
– Verstanden. Komme nur schwer voran. Das Gelände ist scheußlich[30].
Лейтенант покачал головой:
– Не спят, суки. Слабину у нас ищут.
– Наверное, кто-то из «Лейбштандарта», – сказал Женька.
– Черт их знает. Я же только позывные разбираю. Но заткнуть мы их можем хоть сейчас попробовать.
– Дадут приказ, тогда и начнете. Вы бы спали, пока можно.
Катрин одновременно чистила самозарядку, пила чай и любезничала с танкистом Борисом. Такой довольной начальницу Женька в последние дни не видел. Должно быть, уже отобрала у танкиста «импортный» ненадежный «ТТ», облегчила трепетную девичью душу.
Женька пожал танкисту относительно чистую руку:
– Значит, опять вместе? Пушку-то свою исправили?
– В порядке. И боекомплект почти полный. Пока вас охранять приказано. Немцы в город мелкими группами просачиваются. Или их нарочно к вам пускают? Для потрошения? – Борис неуверенно улыбнулся.
– Трясем в меру сил, – заверил Женька.
– Садись, хвастун, чай пить, – Катрин тоже улыбалась, очень по-домашнему. – Поспать бы успеть, пока нас самих трясти не начали.
Женька взял кружку с остывшим чаем, отковырял от слипшегося комка замурзанную карамельку. Похоже, спать отсылают. Понятно, малость отмытый танкист выглядел интересным парнем. Лет двадцать семь ему. Солидный. Такие Катьке должны нравиться. На невысокое звание кавалера ей, конечно, наплевать. Сколько же ей самой лет, актрисе белобрысой-светловолосой?
Наконец рухнул младший лейтенант Земляков на пол рядом со спящими разведчиками, урвал себе под голову один из хозяйкиных валенков. Боец обиженно замычал, но не проснулся. Тускнел огонек коптилки…
Дивизия «Лейбштандарт» – боевые задачи:
Штурмовые группы «Kraas», «Hansen» – с севера.
Штурмовая группа «Witt» и «Meyer» – с северо-востока.
Дивизия «Рейх»:
Поддерживает штурмовые группы, блокирует город с севера, полк «Дойчлянд» атакует город с запада.
Дивизия «Тотенкопф»:
глубокий обход с северо-востока с выходом на Чугуевское шоссе.
48-й танковый корпус атакует в направлении Чугуева, с целью охвата города с юга.
303-я советская дивизия отходит на рубеж Песочин – п. Южный.
Советские войска в городе: 17-я стрелковая бригада НКВД, 595-й ИТАП РГК, остатки 19-й сд и 62-й гвсд, 179-я и 86-тбр.
– Копай, Земляков, копай, – взмокшая Катерина яростно выбрасывала землю саперной лопаткой.
Щель копали в двух шагах от сарайчика, так, чтобы за остатками забора улица просматривалась.
Женька отгребал землю огромной ржавой лопатой. Руки крепко саднило – хорошо, начальница рукавицы презентовала. Сама она уже зарылась по шею, только светлая голова мелькала. Воткнула лопатку в сырую землю:
– Давай меняй. Застоялся.
Выпрыгнула. Женька, подобрав полы шинели, протиснулся в выкопанный узкий прямоугольник. Неуклюже поддел землю – шло туго, начинался глинистый слой.
– Земляков, ты змэрз, чи шо? Шинель мог бы и скинуть.
– Не могу, – пробурчал Женька, врубаясь лопаткой в тяжелый грунт. – У меня, Кать, штаны порвались.
– Надо же. А иголку с ниткой ты потерял?
– У меня поперек лопнули, – Женька на миг выпрямился, глянул на командиршу. – Ты не нервничай, пожалуйста. Я сейчас приноровлюсь. А со штанами потом что-нибудь придумаю.
Катрин смотрела молча. Глаза зеленые мерзлее земли весенней.
День начался хуже некуда. На рассвете загрохотало, сразу на севере и западе. И воздух загудел. Отвратительный был день. «Ривьера сраная», – как выразилась начальница. Нависала бледно-голубая, бесконечно прозрачная прорва неба. Из которой пикировали и пикировали «лаптежники».
Бомбили район городского парка и ипподром. Здесь, ближе к Рашкиной даче, самолеты проходили на высоте, перестраивались для атаки. Вспухали редкие облачка разрывов зенитных снарядов. Силуэты «Ю-87» тянулись на юг, тут же над городом появлялись новые. Грохотало. Женька понимал, что у немцев не может быть столько пикировщиков, – не могут же существовать тысячи этих неуклюжих с виду, неистребимых самолетов. Просто немцы очень организованно работают. Черт, да какая там организация?! Вот они – волна за волной. Бессчетно. Тысячи.
Истребителей сопровождения видно не было. Что-то носилось в вышине, едва слышно стрекотало. Дважды появлялись наши штурмовики. Женька видел звенья ширококрылых машин, проскакивающие над крышами домов. Шли туда же, на север, к Белгородскому шоссе. Игрушечно стучали авиапушки, смутно грохотали бомбы и разрывы «эрэсов».
Еще далеко.
Женька с разведчиком прислонял к борту полуторки пролет дряхлого забора – маскировка фиговая, но при беглом взгляде с улицы машину не заметят. «Т-60» прятался в соседнем дворе, броню загромоздили срубленными ветвями яблонь, – приземистая танкетка казалась еще одним ветхим сарайчиком.
Тень возникла над головой совершенно неожиданно, практически беззвучно – широко распластанные крылья, неряшливо торчащие у пробоин лохмотья дюраля, медленно вращающийся винт. Шуршание воздуха, свист. От плоскостей что-то отрывалось, отваливалось. «Ил-2» промелькнул предсмертной тенью, едва не зацепив трубу домишка, замершего на противоположной стороне переулочка. Через мгновение земля под ногами дрогнула, утробно и сильно громыхнуло. Женька видел сквозь ветви вспухающий дым: самолет рухнул где-то у Пролеткультовского проезда. Поверить невозможно – казалось, тень самолета еще скользит по тесным дворикам. Нет, это клочья дыма колыхались на солнечном диске.
Катрин перепрыгнула через соседский заборчик – зубы стиснуты, почти некрасивая – тоже видела.
– Чего встали? Работаем…
Сейчас Катрин молча сидела на корточках, прижимала к плечу корявый черенок лопаты. Женька пыхтел, выбрасывая наверх землю, часть комьев сыпалась назад, норовя угодить за шиворот.
– Ступеньку сделай – выпрыгивать трудно будет, – пробурчала командирша.
– Да чего, я так вымахну.
– Не тебе роем, – Катрин принялась прихлопывать-трамбовать бруствер. – Связисты до нас, долговязых, еще не доросли.
Женька изобразил приступок-ступеньку, утоптал ногой. Начальница ухватила за ворот, помогла выбраться – шинель затрещала.
Катрин выругалась:
– Сыплется? Вот херня. У меня гимнастерка тоже как кисейная. Давай полы задери, глянем, что с портками.
– Кать, может, я сам как-нибудь? – неуверенно запротестовал Женька.
– Поворачивайся, поворачивайся, не к проктологу пришел. И сними это пальто дурацкое.
Женька со вздохом расстегнул шинель. Имелись подозрения, что штанами процесс разрушения не ограничился. Перенос «импортного» имущества в «кальку» всегда был связан с риском. Ткань разрушалась относительно медленно, но… Нехорошо, если именно теплые кальсоны в первую очередь эффект и поразил.
– Портки на выброс, – констатировала начальница после тщательной оценки повреждений. – Разве что денек еще протянут.
– Кать, а…
– Светишься, но не сильно. Не обмирай – легче воевать будет. Я тебе предлагала бельишко сменить.
– Оно же немецкое было, и не очень…
– Не очень стираное? Земляков, в этом вопросе можно и должно быть беззаветным интернационалистом. Чешешься?
Женька вздохнул. Укусы насекомых терпеть было можно, вот только отчего паразиты о себе напоминали так неожиданно и в самые неуместные моменты?
– Держись, – с неожиданным сочувствием сказала Катерина. – А со шмотками придумаем что-нибудь. Тебе пока нужно строевой вид сохранять.
Женька кивнул. Сама начальница имела вид боевой, подтянутый – в короткой телогрейке, с ремнем, отягощенным подсумками и ножнами со штыком. О командирском звании только облезлые «кубари» в петлицах напоминают. Шаровары на коленях прохудились, но почти у всех военнослужащих форма ободралась – не первую неделю в бою. Наступление, потом оборона…
– Да ничего, я как все, – Женька принялся очищать саперную лопатку от глины. – Что нам еще нужного сделать?
Нервничала начальница, и Женька ее понимал. Батальоны дерутся под бомбежками, сдерживают немцев, капитан работает в штабе, готовит фрицам сюрприз. Вечером начнется. А тут сиди без дела. Катерина уже кусаться готова. Нервная дама всегда опасна, а уж такая, как госпожа Мезина…
– Не ерзай, – пробурчала начальница. – Пошли, обед связистам организуем да штанцы твои подштопаем. С хозяйкой поговорим…
Вареная картошка, толченная с тушенкой, была сытной, горячей, только уничтожали ее в молчании. Связисты переживали – сегодня их день был. Антенну нарастили еще в темноте. Женька помогал с растяжками. Сейчас шестиметровая конструкция пряталась среди ветвей старой груши и стеной дома. Заметить, конечно, можно, но замаскировали, как могли. Лейтенант Костя то и дело ходил к телефону, проверял, есть ли связь со штабом. Все понимали: выход в эфир мощной «глушилки» под боком противника незамеченным не останется. Сколько придется работать? Успеют немцы точное расположение засечь?
Женька мыл котелки. Жир даже теплой водой отмывался плохо. Разведчики сразу ушли на посты. Приблизившиеся разрывы снарядов даже на опытных бойцов действовали угнетающе. Катерина на кухне беседовала с хозяйкой. Спрашивала: есть ли у Натальи Семеновны родственники или знакомые на южной окраине? В общем, намекала прозрачно.
– Закапываются, суки, – пробурчала Катрин.
Вид со второго этажа открывался не то чтобы роскошный, но вся ложбина вдоль улицы Академика Павлова просматривалась. Край кладбища, дорога – там вспухали редкие облака разрывов. Дымился развернутый поперек проезда бронетранспортер. Дальше горела еще одна машина – издали не понятно, наша или немецкая. Среди кустов на окраине кладбища изредка перебегали фигурки. Должно быть, начальнице в бинокль немцев отлично видно.
Правее замер город. Серые дома в густой завесе дыма. Множество пожаров слилось в одно колышущееся марево, в котором глухо грохотали разрывы снарядов и бомб.
В доме со связистами Катрин все-таки не усидела. Выбрались к перекрестку вместе с сержантом-разведчиком. Женька сообразил, что его берут, чтобы на глазах оставался. Начальница проворчала, «что Земляков, как дитя малое, всякую каку в рот тянет – то с диверсантами знакомиться лезет, то под немецкую гранату сунуться норовит».
Теперь дурной товарищ Земляков сидел на продуваемом чердаке, любовался возящимся у кладбища противником.
Боевую группу Майера зажали крепко. Дивизионный разведывательный батальон немцев, усиленный подразделениями танкового батальона, относительно беспрепятственно прошел вдоль шоссе и угодил в приготовленный «мешок». Теперь немцы укрылись между развалинами домишек поселка, примыкающими к кладбищу. Гренадеры окапывались между могил. Легкие минометы отплевывались, пытаясь накрыть плотно бьющие с окраины поселка Халтурина пулеметы. Две атаки советской пехоты немцы отбили, но сами двинуться вперед не могли – русские противотанковые пушки с хорошо подготовленных позиций не давали высунуться на дорогу. Немцы ждали подкрепления. К ним уже двинулась подвижная группа резерва.
– Накрыть бы их поплотнее, – прошептал разведчик, опираясь о плечо Женьки. – Как на ладони – корректировщика бы сюда, да ударить.
– Чем? – угрюмо поинтересовалась Мезина. – Гаубицы, что остались, все за городом, от немцев драпают. Здесь одна батарея, да снарядов там с гулькин… Что смогут, сделают.
– Да я понимаю. Так… ерзаю, – разведчик вздохнул.
– Ты не ерзай, – попросил Женька. – Придавил.
– Виноват, товарищ младший лейтенант, – разведчик поспешно отодвинулся.
– Да я не к тому. К балке прижимаешь, а я штаны только зашил. Лопнут ведь, задница на честном слове держится.
– О, так бы и сказали. У Николы запасные шаровары есть, по случаю достались, почти не ношенные. Хотите, попрошу? – великодушно предложил разведчик.
– Выручи, а то шевельнуться боюсь, – признался Женька.
– Сделаем. Только ведь… солдатские. А вы… – сержант выразительно покосился на Женькины новенькие погоны.
– Слушай, я обновку у командования не выпрашивал. К гусарству склонности не имею. Приказали – ношу, – оправдался Женька.
Катрин ехидно покосилась:
– Пошли к связи, модники. Немцы никуда не делись, война идет по расписанию.
Приказ уходить Катрин получила в 17.30. Пыталась возражать, но на том конце провода сказали что-то такое, что Мезина мигом разговор окончила, вышла злая и красная:
– Уходим, Земляков. Бери вещички, немца, и к машине.
Женька поспешно собирал хозяйство, когда заглянула Наталья Семеновна:
– Бежите, а? А мне як? Твоя красуня грошей дала. Рейхсмарки, так? Значит, бежите?
Женька мельком взглянул на бурые, разных оттенков купюры. Наверняка из карманов фрицев, что за садиком валяются. Рачительная Катерина, этого не отнять.
– Меняем диспозицию, тетя Наташа. Война ныне маневренная. Раз уходим, могут и немцы прийти. Круговорот, так сказать. Вы бы побереглись.
– Потаскуны вы брехливые, а не вызволители, – с неожиданной ненавистью заявила тетка. – Дочь с внучкою за Ташкент загнали. Зять неведомо де. Та еще крыши над головой лишаете. А куды я пойду, если муж здесь на кладовище лежит?
Женька отвернулся. К счастью, тут во дворе затарахтел двигатель полуторки.
Грузовик прыгал по улице. Вчера еще проезжали относительно нормально, сегодня то и дело приходилось притормаживать – рухнувшие столбы, заборы, один из домов разнесло прямым попаданием. Земля порыжела от кирпичной пыли, забор рухнул, придавив тонкие замерзшие вишневые деревца. У уцелевшего пролета лежали два трупа, прикрытые одинаковыми ситцевыми занавесками. Полуторка миновала воронку, прибавила ходу. Женька изо всех сил упирался ногами, удерживал на коленях автомат. Роттенфюреру приходилось еще хуже – начальница лично проверила, как связан пленник, на всякий случай стянула немцу и ноги. Теперь эсэсовец катался у заднего борта, тщетно пытаясь упереться плечом. Но смотрел насмешливо:
– Господин комиссарский переводчик, похоже, вы окружены. Надеетесь удрать?
– Зачем удирать? Ваши силы мы успешно раздробили. Дальше посмотрим, – Женька сплюнул за борт, но не слишком изящно – уж чересчур машину мотало.
Немец, гад, криво усмехнулся. За сопляка считает. А кто ты, Евгений Земляков, на самом деле? В армии месяц с хвостиком, штаны чужие, из жалости подарили. Только и умеешь, что лопотать с венским акцентом. Лох, лузер и чмо московское. Стрелять-то толком не научился.
Немец все ухмылялся. Морда обросла белесой противной щетиной, ворот камуфляжной парки в дерьме каком-то. Но наглость вернулась, видел роттенфюрер, что жуткая фройляйн-ведьма за «баранку» раздолбанного драндулета села. Непрестижно, лапотно.
А может, его того… Случайный выстрел. В целях пресечения любых мыслей о побеге?
Немец улыбаться перестал. Видимо, интуиция изрядно развита. Как же его Катерина «наколола-расколола»? Впрочем, у наставницы солидный опыт. А стрелять мы вас, роттенфюрер, пока не будем. Вдруг пригодишься, тварь такая. Хотя зачем?
Ствол автомата вроде сам собой развернулся к немцу. Женька хотел ужаснуться, но почему-то не мог. Враг сидит. Не смешливый паренек из трудолюбивой рабочей семьи. Натуральный эс-эс. И еще не известно, как дальше повернется…
Проскочили мимо забившихся между домами грузовиков, мелькнула зенитка, вкопанная в землю по самый ствол. «Полицайская антилопа» тормознула, Женька, как водится, приложился затылком о кабину. Черт, пора бы приноровиться.
Катрин высунулась из кабины:
– Не высыпались? Как по нам палить начали, я газанула от души.
– Стреляли? – забеспокоился Женька.
– Ладно, проехали уже, – Катрин внимательно взглянула на немца. – Ты его воспитывал? Что-то он сбледнувший слегка. Ты, случайно, о задании не забыл?
– Ни в коем случае. Выгружать?
– Сваливай, – Катрин озабоченно завертела головой. – У немцев где-то за Шевченками батарея. Нащупывает, падла. Как бы «Антилопку» не раздолбили.
Подвал был обжитой. Горела керосиновая лампа, радист у немецкой рации однообразно и тихо материл мудреную технику. В углу спал, с головой накрывшись полушубком, измученный старший лейтенант. В соседней комнате то и дело начинали громогласно орать в телефон, связываясь с батальонами. Остатки растрепанной за две недели боев бригады готовились к атаке. С правого фланга их должны были поддержать роты 209-го батальона НКВД. На окраине поселка Халтурина сосредоточилась главная ударная сила – шесть «тридцатьчетверок» и два «Т-60» – все, чем на данную минуту располагала бригада. Остальные машины или втянулись в бой в районе станции Лосево, или спешно ремонтировались на ХПЗ. Генерал-майор Белов, принявший на себя командование харьковским гарнизоном, уже дважды требовал ускорить разгром прорвавшегося к кладбищу противника и перебросить танки к ипподрому – немцы наращивали давление на северной окраине города. Об уже проскользнувшей в Журавлевку механизированной группе немцев сведения пока поступали крайне разноречивые.
– Хватит матюгаться, – неожиданно для себя строго сказал Женька радисту. – Дай послушать.
В наушниках шуршало, потом неожиданно близкий голос начал по-немецки вызывать «Венеру» и «Дору». Отозвалась «Дора», немцы принялись уточнять координаты дома, в котором засели снайперы. Потом встрял «Марш», доложил, что движение замедлилось, впереди мины, сильный фланговый огонь русских, приходится обходить перекресток. «Хельга», выходящая в эфир словно из соседней комнаты, просила до утра не тянуть.
– Что там? – рядом присела неслышно возникшая Катрин.
– Трудятся. Пока без особого ажиотажа, – сказал Женька.
– Через десять минут начинаем, – командирша расстегнула ремень и принялась подвешивать горбоносую кобуру «вальтера». – Немец сидит?
– Отдыхает, – машинально сказал Женька, стараясь удержаться и не чесаться по-обезьяньи.
Немец сидел в компании двух камрадов по несчастью под охраной злого автоматчика с перевязанной головой. Бойца слегка мутило, потому на любое шевеление немцев он нервно рявкал: «Не балуй! Капут устрою!»
Кажется, началось даже быстрее. Вздрогнул радист, вздрогнула земля. Пристрелявшаяся одним орудием еще засветло, гаубичная батарея открыла беглый огонь. Одновременно эфир наполнился невыносимым гудением самодельной «глушилки».
Прибегал к немецкой рации начальник связи бригады, орали в соседнем помещении командиры. Сыпалась с потолка пыль – по позициям немцев били все стволы, которые удалось стянуть к кладбищу.
Гаубицы скоро умолкли – снарядов было в обрез. Наверху все равно непрерывно гремело, в хлопки минометов и выстрелы танковых орудий вплелся треск пулеметов.
– Вперед! Всем вперед! – кто-то орал в соседней комнате хриплым басом. – Час даю! Щепелев, пулемет снимай, хватит дрыхнуть. Идемте, товарищи…
Застучали сапоги по ступенькам. Старший лейтенант, откинув ватник, смутно глянул на Катрин, выудил откуда-то из-под досок автомат и каску и пошатываясь пошел к двери. Еще раз оглянулся, сонно моргнул и потопал наверх.
– Я вроде привидения, – Катрин заерзала. – Вот, мать их за ногу…
Женька украдкой почесался:
– Ничего, наше дело завтра будет.
Начальница выдержала минут пять, прислушиваясь к стрельбе и разрывам мин:
– Ладно, пойдем хоть в бинокль глянем. Каску надень, оболтус.
Женька попытался нацепить каску поверх шапки, начальница уже шла к двери, бережно придерживая свою «СВТ».
– Далеко собрались? – в пролом перегородки сунулся капитан Варварин.
– Кислорода дохнуть, – пробормотала Катрин. – Засиделись.
– Не дури. Даже не смешно. Еще парня за собой тащишь. Ваше место здесь.
– Да что здесь делать? Космическим шумом в наушниках наслаждаться?
– Сядьте и готовьтесь, – сухо сказал капитан и исчез.
Начальница потопталась, буркнула что-то неразборчивое по-английски. Радист покосился с интересом.
– Садись, Евгений. Оружием займемся. А ты, товарищ радиолюбитель, слушай, не отвлекайся.
Наверху по-прежнему долбили орудия. Судя по возгласам немногочисленных штабных работников, бригада и стрелки НКВД атаковали яростно, но эсэсовцы держались упорно. Собственно, отступать окруженной группе Майера было некуда, да и брать пленных никто не собирался.
Катрин сосредоточенно протирала «СВТ». К своей пятикилограммовой подруге начальница относилась трепетно и явно надеялась на взаимность.
– Кать, а можно вопрос? – Женька продул горло автоматного магазина. – Я что, странно выгляжу в этой форме? Почему меня то к жидовско-иудейскому племени относят, то наоборот?
– Наоборот – это как?
– Штурмман «продажной венской свиньей» обозвал.
– Ну, если он не имел в виду ничего гастрономического, то это явный комплимент. Насчет иудеев то же самое. Вид у тебя вопиюще интеллигентный, особенно в очках. Шли тебе, кстати, окуляры. А что обзывают, так отвечай коротко – по харе кулаком. Имеешь право. У меня одна знакомая девушка была, хм, отчаянно местечковых кровей. Миниатюрная такая евреечка. Так она про «жидовку» даже не дослушивала, сразу – хрясть в зубы.
– Я вообще-то русский, – пробормотал Женька. – В морду бить как-то первобытно. А этой девушке, ей как, не возражали? Рукоприкладство многие не одобряют.
– Она рукоятью «нагана» по зубам давала, – объяснила Катрин. – Времена были простые, политкорректность еще в моду не ввели. Девочка подручными средствами справлялась.
– Если «наганом», то это, извиняюсь, сионизмом отдает. Ортодоксальным.
– Ни в коей мере. Девчонка не только зуботычины успевала отгружать, но и любовь крутила. Со стопроцентным русаком-офицером, потомком дворянского, пусть и захудаленького рода. Такое пламенное непосредственное чувство, куда там Уильяму нашему, Шекспиру. Хорошие ребята были.
– Это ты про Шекспира?
– Про него, наверное, тоже, хотя лично не имела чести знать, – Катрин усмехнулась. – Вообще, если предельно упростить жизненное уравнение, то все человечество сводится к двум категориям: «нашим» и «не нашим». «Нашим» ты доверяешь, «не наших» видишь в прицел. Есть еще уйма условно «своих-чужих», но с ними лучше держать дистанцию. Не допускать в свое личное пространство.
– Ну, это ты преувеличиваешь. Общество бесконечно многообразно.
– Кто спорит? Об этом и говорю. Не имеет значения, откуда человек: в Хвостовом переулке он вырос, уроженец Ниццы или вообще потомственный утбурд[31] из лесных дебрей. На цвет крови и кожи наплевать. Ты или доверяешь человеку, или нет. Пойми меня правильно – против миллиардов нейтральных индивидов я ничего плохого не имею. Иногда могу и потрахаться с чужеродным симпатичным объектом. Но только сверху и лицом к лицу. За спину не пущу. Пусть не обижается.
– Ты весьма специфическая интернационалистка, – пробормотал Женька.
– На том стоим. И лежим, – начальница вдруг насторожилась.
– …откуда?! Это проверенные сведения? – орали в соседнем помещении. – Перепроверьте и доложите немедленно.
Немцы выходили в тыл бригаде. Связная машина, посланная к соседям, напоролась на немецкую колонну, без боя продвигающуюся в районе улицы Червонопрапорной. Связисты чудом успели уйти на пробитых скатах. Через 30–40 минут немцы займут Моисеевский мост и практически отрежут бригаду от центра города. Через час установят контакт со своим окруженным разведывательным батальоном. Тогда уже танкисты и стрелки НКВД окажутся зажаты в клещах.
– Просочились. Целой колонной, с танками, мать их, и просочились, – начальник штаба бригады навалился локтями на карту. – Нужно выводить машины из боя и срочно разворачивать.
– Мост заминирован. Подорвем, час-два на том берегу их удержим. Пойдут к другим мостам – 86-я им хвост прижмет, – капитан Варварин морщился. – Здесь закончить успеем.
– А потом? Город они разрежут, – начальник штаба постучал карандашом по тонкой ленте реки. – За мост кто будет отвечать? Там почти никого. Отделение чекистов, «сорокапятка» да, кажется, несколько саперов. Нужно срочно танки из боя выводить, разворачивать фронтом.
– Давай всех, кто есть, – Варварин встал. – Мост прикроем. Связь с 86-й держим – помогут с тыла.
– Кого я дам? Все до последнего человека кладбище штурмуют, – начальник штаба выпрямился. – Некого давать.
– Наскребем, – Варварин мельком глянул на пролом – Катерина уже застегивала телогрейку. – Обозначим оборону; пока немцы разберутся, кто перед ними… Мезина, отставить! Вы здесь остаетесь.
– Смысл? Если прорвутся, я все равно уже не потребуюсь, – Катерина пыталась говорить благоразумно, дерзость попридержать.
– Мезина, – капитан шагнул ближе. – В армии приказы надлежит выполнять. Слыхала о таком понятии, как приказ?
– Товарищ капитан, мы приказ выполним, – промямлил Женька. – Только если все рассыплется…
– Ты еще поговори, – изумилась Катерина. – Иди возле рации сиди, стратег.
– Мне что там, космический треск дословно переводить? Товарищи командиры, мне с вами нужно.
– На кой хрен ты там нужен? Ты автомат как миксер держишь.
– Я с тылу прикрою, – пробормотал Женька. – Я все понимаю…
– Раз понимаешь, шагом марш к рации.
– Нельзя мне к рации, – в панике прошептал Женька. – Мне страшно. Что я без вас делать буду? Я же ни вернуться, ни здесь остаться не могу…
– Отставить детский сад изображать! – вполголоса приказал капитан Варварин. – Катерина, сажай его на рацию.
Катрин молчала.
– Вот вашу мать! Выполняй, говорю!
– Сергей, пусть парень с нами идет, – прошептала начальница. – Он же на веревочке, как спаниель. А тут обстановка не понятно как обернется.
– Гражданское у вас нутро, – жестко сказал капитан. – Нашли время сопли жевать.
– Ну, гражданское нутро, – огрызнулась девушка. – Так таскайте сюда спецназ. Там любят дисциплинированно под козырек брать. А мы просто потеряться боимся. Чего непонятного?
– Отвечаешь за парня, – процедил Варварин. – К машине, бегом!
На улице грохотало. Где-то близко рвались мины, горел дом, трещали ветви деревьев. Женька, придерживая на голове каску, бежал за командиршей. Вещмешок со спецоборудованием приказали оставить в штабном подвале. Видно, ситуация складывалась вовсе хреново. Зато бегать стало легче.
Грузовик был цел, только с крыши сарая накидало на кабину досок. Катрин сунулась в кабину, принялась заводить. Следом уже бежал капитан Варварин, за ним человек шесть бойцов, последним рысил отдышливый инженер-капитан с карабином в руках.
Варварин за ремень выдернул из кабины девушку:
– В кузов, институтка!
Катерина злобно засопела, но мигом оказалась в кузове, помогла влезть неуклюжему технику. Полуторка рванула с места, капитан плюхнулся на четвереньки. Ему помогли сесть.
– Благодарю, – круглолицый, щекастый капитан оглядел бойцов. – Ничего, братцы, не в первый раз. А это, я вижу, мины? Трофеи? Пошлые «ТМ-42»[32]?
– Они самые, – Катерина придержала прыгающий ящик сапогом. – Знакомы, да, товарищ капитан?
– Странно было бы не познакомиться, – капитан попытался разглядеть в темноте лицо собеседницы. – Это о вас, милочка, сказки в штабе рассказывают?
– А что, у вас еще белоснежки в штате имеются? – удивилась наглая Мезина.
Кто-то из бойцов нервно хихикнул. Капитан улыбнулся и спросил:
– А что, товарищ сестрица-Гримм, взрывателями ваши мины укомплектованы?
Женька подсвечивал фонариком, капитан с Катькой вскрывали ящик. Машина тормознула, боец из хозвзвода галантно поддержал качнувшуюся девушку. Мезина пихнулась локтем:
– Нежности для фрицев оставь. Нашел повод…
Полуторка снова затормозила – впереди был мост, стучали двигатели. Женька разглядел, мотоцикл, знакомый силуэт «Т-60» и сидящих на броне разведчиков. Ага, от «глушилки» тоже всю охрану отозвали. Мост удержать сейчас важнее.
Командиры совещались у баррикады из мешков с песком. Растерянный командир отделения из охраны моста махал руками, показывая на противоположный высокий берег. У спуска пылало трехэтажное здание, но, в общем-то, было тихо. Издали с северной окраины доносилась трескотня перестрелки, редкие орудийные выстрелы, но их почти заглушал грохот боя у кладбища – там было жарко.
Капитан Варварин побежал к машине, на миг задержался на подножке:
– Пушку цепляем, и на ту сторону. Тут сметут двумя снарядами…
Полуторка начала сдавать задним ходом, Катрин метнулась к борту, спрыгнула:
– Эй, что ж мы голяком?
Кто-то бегал в темноте, звякало железо. Хрипло ругались. Знакомый связист, что сидел в штабе у трофейной рации, теперь скорчился на корточках рядом с Женькой, беззвучно шевелил губами, жевал одно и то же матерное словосочетание. Странно страх у людей проявляется.
– Ты брось, – неуклюже посоветовал Женька. – Потом ругнуться успеешь. Оружие проверь, что ли…
Боец пощупал винтовку и с тоской пробормотал:
– Что ее проверять? У меня с утра чувство нехорошее.
– Может, оттого, что личное оружие не проверил, и предчувствие дурное, – пробормотал капитан, склонившись над минами. – Ну-ка, подсветите…
Ему принялись светить, кто-то осторожно придерживал увесистый блин мины. Женька с облегчением заметил вынырнувшую из темноты наставницу.
– Эй, на бригантине, не зевайте…
Женька со связистом не без труда втащили на борт тяжеленный вещмешок.
– Евгений, за мной!
Женька, придерживая автомат, кувырнулся за борт. Начальница метнулась к траншее:
– Подавай! Да осторожней, сержант! Не дрова суешь…
Кто-то снизу подал ящик. Женька с командиршей ухватили с двух сторон.
– Стекло, не кантовать, – предупредила запыхавшаяся Катерина.
В ящике мелодично позвякивало, торчали горлышки… Коктейли…
– Принимай!
В полуторку лезли двое бойцов с длинной штангой противотанкового ружья.
– Подвинься, славяне!
С заднего борта начали забрасывать ящики со снарядами.
– Куда на «горючку»? – завопила Мезина.
Женька со связистом принялись ворочать-складывать ящики, на борту повис щуплый артиллерист:
– Чего набились? Под орудие машина дадена.
– Уместишься, Геракл фигов, – рявкнула Катерина. – Долго возиться будете?
– Виноват, товарищ девушка! – Мелкий артиллерист исчез, но тут же не глядя взвалил на борт ручной пулемет, мешок с дисками. – Прими, ну!
– Живее, живее! – подгонял из темноты капитан Варварин.
«Т-60» уже устремился через мост. Впереди стрекотали два мотоцикла. Полуторка дернулась, людей в ней уже было полно, Женьку придавил дюжий боец:
– Извиняюсь, товарищ младший лейтенант, тесновато.
– Хрен с ним, только с ноги слезь, – попросил Женька.
Катерина дернула артиллериста за рукав:
– Сюда садись. Что, вас в противотанкисты специально таких разнокалиберных берут?
– Так для полной гармонии, – отозвался щуплый, оказавшийся наводчиком, исполняющим обязанности командира орудия. – У нас ведь в санбате тоже так – одна вроде вас – красивая, а на десятерых девчонок без пол-литры и взглянуть боязно.
– Да я тебя сама без поллитры не разгляжу, – не замедлила с ответом Катерина.
Смеялись. Катили к немецким танкам и хохотали над простенькими шутками. Женька неожиданно успокоился. Война – это жизнь и работа. Смерть потом будет. А может, и не будет. Люди в нее верить не хотят. Чего в свою смерть верить, когда ночь, пусть холодная, но весенняя, и люди кругом свои? Пусть гарью несет, пусть тьма кромешная. Люди жить будут, работать, воевать до последнего.
Впереди растрещался пулемет, стреляли где-то между домами. Короткая колонна остановилась на перекрестке, мотоциклы унеслись в разные стороны. Женька пытался рассмотреть дома. Карта города помнилась неплохо. Где-то у Пушкинской.
– Улица Чайковского, – прошептала Катерина.
– Точно, там дальше трамвайные рельсы, – согласился, прислушиваясь, артиллерист. – Мы там чуть под бомбу не угодили.
Впереди стреляли все яростнее, громыхнуло орудие.
– Кто-то из наших есть, – прошептал кто-то из бойцов.
– Естественно, кто-то есть, – спокойно заметил инженер-капитан. – Немец просочился, сейчас обнаружим, изничтожим или отобьем. Вы, право, как в первый раз. Уж все повоевать успели, а опять двадцать пять…
Женька подумал, что, наверное, лично он, рядовой младший лейтенант Земляков, здесь лишний. Что-то снова колотить начало.
Из темноты вылетел мотоцикл:
– По Артема идут! Прямо сюда. Впереди штуки три самоходки, дальше не рассмотрели. По фрицам с угла кто-то из пулемета кроет…
В грузовике мигом зашевелились. Инженер-капитан взял двух бойцов, им сгрузили мины. Остался для прикрытия минеров мотоцикл с пулеметом. Остальные машины свернули в переулок. Капитан Варварин решил двигаться по параллельной улочке. Двух-трехэтажные вымершие дома, узкие тротуары. Оставшийся мотоцикл вновь унесся вперед. Машина остановилась, танкетка проползла вперед, настороженно поводя жалом автоматической пушки.
Капитан Варварин с автоматом вывалился из кабины полуторки:
– Кать, разведай местность. Фланговые позиции, и для орудия… Живее!
Мезина сгинула в темноте. Бойцы разбежались по улице, артиллеристы отцепляли орудие. Стрельба впереди стихала – неизвестные бойцы, пытавшиеся задержать немецкую штурмовую колонну, видимо, были выбиты из углового дома.
Женька спрыгнул на мостовую. Артиллеристы подхватили станины «сорокапятки».
– Сюда давай!
Метрах в пятидесяти «Т-60» развернулся кормой, въехал в запертые ворота. Захрустели, рушась, створки. Бойцы с ПТР уже вбегали в узкий дворик через калитку.
– Навались! – прохрипел щупленький наводчик.
Женька ухватился рядом с бойцом за холодный металл станины. Шестисоткилограммовое тело орудия неожиданно мягко покатилось по мостовой.
– Ого, теперь сама пойдет, – сказал, упираясь в щит, наводчик. – Благодарствуем, товарищ лейтенант.
– Так согреемся, – пробормотал Женька. Автомат норовил соскользнуть с плеча. Навстречу попался бегущий Варварин:
– Земляков, вперед полезешь – я тебе сам голову оторву. И Катька сполна отгребет…
Под колесами пушки затрещали створки ворот – впереди был двор, дальше тыльная сторона дома и темный провал арки подворотни, выходящей на соседнюю улицу.
– Туточки, – задыхаясь, пробормотал наводчик. – В саму подворотню лезть не будем. Давай, хлопцы…
Они вбивали сошники станин в плотную землю двора. Женька вместе с одним из артиллеристов побежал за снарядами. Полуторка уже вползала задом во двор – из кабины выглядывал незнакомый боец, осторожно выворачивал рулевое колесо. Задний борт «Полицайской антилопы» был откинут.
– Ящик берем, больше не успеем расстрелять, – артиллерист потянул ящик…
Вылетела откуда-то Катерина:
– Женька, где бродишь? Меня держись. Дарую должность пажа-оруженосца…
Взбегать по крутой лестнице было трудно. Тяжеленный вещевой мешок оттягивал плечи, да и карманы с хрупким содержимым требовалось беречь. В подъезде оглушительно воняло кошками. Странно, ни единой кошки Женька в городе не видел, а несло невыносимо. Катрин выламывала дверь на втором этаже, от жестких ударов сапога не выдержала филенка, но сама дверь распахиваться никак не желала.
– Тьфу, наследие царского режима… Красиво жили, – командирша на четвереньках нырнула в дыру от выбитой филенки. – Давай товар!
Женька передал вещмешок, осторожно освободил карманы от бутылок с горючкой.
– Все, здесь жди. На подхвате будешь…
Женька оглядел вонючую темную лестницу:
– Интересно, я сирота, что ли, под дверью ждать?
Снизу кто-то топал, – оказалось, один из артиллеристов с ручным пулеметом.
– Где лейтенантка? Сказали, к ней…
– Здесь. Лезь… – Женька подхватил мешок с дисками, протиснулся в дыру следом за пулеметчиком. Проклятая шинель цеплялась, как нарочно.
Квартира была пуста. Пустые прямоугольники комнат, залитые слабым лунным светом. Только в коридоре валяется груда разбитых компотных банок. Окна выбиты, лишь на выходящих во двор уцелели несколько рам.
– Эй, мамонты, не топайте! – из сумрака выглянула Катрин с винтовкой наперевес. – Пулемет туда давай – во второе окно! Начинаем только по команде.
– Так понял я. Не первый год замужем, – пулеметчик деловито примерялся к подоконнику.
– Ясное дело, – Катрин неслышно скользила по запыленному паркету. – Только малость нервничаем. Психанет кто…
– Не я, – заверил боец. – Видал я немцев. И «эс-эс», и всяких разных.
– Ну и славно, – командирша вытаскивала из вещмешка неуклюжие противотанковые гранаты. – Жень, затяни ремень каски и сядь за стеной коридора. Отходить будем шустро.
Спорить Женька не стал, сел на корточки в прихожей. Стало совсем тихо. Грохот орудий за рекой стал чем-то привычным, на него слух уже не реагировал. А здесь было совсем тихо. Бойцы, должно быть, уже заняли места, – большая часть засела по этой стороне улицы, на другую сторону, в трехэтажный красивый дом с остатками лепнины, перебежали бронебойщики и двое разведчиков из охраны «глушилки». Вроде и Николай там – разведчик, с которым заблудшего немца на задворках дома Натальи Семеновны глушили. Затаились у пушки артиллеристы – им придется бить в упор. В подворотню затащили выбитые створки ворот, загородили стоящее в глубине орудие. Неубедительная эта пушечка, верно ее «прощай, родина» обзывают. Тачка со стволом. Хотя вес имеет. Но все равно, что серьезного из нее подбить можно? Разве что танкетку вроде «тэшки». Как там товарищ Борис? Механика-водителя ему нового дали. Этакая рожа татарская, разбойничья. Наверное, только на лошадях скакать и умеет. Невезучий парень этот танкист. Катька за него наверняка переживает.
Из окон донесся рокот двигателей и чуть слышный лязг гусениц. Ползут. А ведь мелькнула малодушная мыслишка – свернут, пройдут мимо. Но к мосту их, конечно, пускать нельзя…
Немцы двигались осторожно. Медленно катились два мотоцикла и легкий полугусеничный бронетранспортер, за ними на дистанции двигался «T-III», два «Штуга»[33], бронетранспортер с малокалиберной пушкой, еще два штурмовых орудия, несколько грузовиков с прицепленными противотанковыми орудиями, снова «Ханомаги». Замыкал колонну «Т-IV», с развернутой назад башней. Улица была узка, едва ли разъедутся две машины. Соваться в подобную мышеловку в здравом уме немцы не стали бы, но связь с группой Майера пропала, и наскоро собранной подвижной группе была поставлена задача немедленно пробиться к попавшему в окружение разведывательному батальону. Судя по звукам ожесточенного боя, группа Майера находилась в критическом положении, и эсэсовцы торопились.
Немецкие машины лязгали гусеницами куда тише «тридцатьчетверок», но металлический рокот нарастал угрожающе. Женька крепче сжал автомат на коленях. Под подошвой скрипнул осколок стекла. Катрин, стоящая сбоку оконного проема, ничего не сказала, только негодующе дернула плечом. Женька замер.
Мотоциклы уже проехали мимо, прокатил «T-III», медленно вращающий башней. Задранный ствол 50-миллиметрового орудия на миг заглянул в окно первого этажа.
Показалось, танк пропускают. Короткий выстрел «сорокапятки» совершенно угас в лязге гусениц. Танк как ни в чем не бывало полз дальше. Уже почти миновав подворотню, слегка дернулся, приостановился. Припавший на колено маленький сержант-наводчик кончиками пальцев тронул маховичок, довел стол и, услышав лязг закрывающегося замка, шепотом крикнул: «Выстрел!» В ушах еще стоял звон от первого выстрела, а повидавшее виды орудие гавкнуло снова, всаживая бронебойный в кормовую часть танка.
И началось мгновенно. Еще лязгали гусеницы, и мало кто расслышал-осознал практически мгновенные двойные выстрелы прячущейся во дворе пушки, как началась пальба с верхних этажей и полетели гранаты. Катрин вогнала пулю в голову, торчащую из «Штуга», пулеметчик чистил короткими очередями открытое чрево «Ханомага». Проклятый танк наконец остановился, по его корме бежали оранжевые язычки пламени. Начал медленно разворачивать башню, замер, бессмысленно нацелив ствол в фонарный столб. Из башенного люка показался человек, повис, скребя рукой броню. Мимо танка с трудом протиснулась самоходка, на ее корму упала и безвредно бухнула «РПГ-41»[34]. Самоходное орудие устремилось вперед, к обманчивой свободе перекрестка. Вторая самоходка попыталась повторить маневр, обогнула танк, но сверху ей в двигатель успели вогнать уже третью бронебойно-зажигательную пулю из «ПТРС»[35]. «Штуг» заскрежетал, дробя гусеницей старенький асфальт тротуара. На рубке лопнула брошенная из окна бутылка с «горючкой», потекли яркие ручейки. С бронетранспортеров и грузовиков середины колонны спрыгивали гренадеры, бежали под стены домов. Задрали стволы зенитные установки – в одну угодили сразу две гранаты, другая выплеснула огненные струи, с дома напротив полетела лепнина, осколки кирпича и штукатурки.
– Драпаем! – заорала Катрин, швыряя в окно еще одну гранату.
Пулеметчик уже топал по коридору. Женька подхватил у него мешок с дисками.
– Бодрее! – рычала наставница за спиной.
Барахтаясь в проломе, Женька ощутил полновесный подбадривающий пинок, выкатился на кошачью, сейчас полную дыма, лестницу.
Скатились вниз. Двор был пуст – «сорокапятку» успели подцепить и «Полицайская антилопа» уже выдернула орудие на соседнюю улицу. У выломанных ворот Катрин обернулась – в арке мелькали смутные фигуры. Катерина и пулеметчик начали стрелять одновременно – бывалый артиллерист врезал из тяжелого «дегтярева» от бедра. Кто-то в арке упал. Женька тоже успел выпустить короткую очередь и получил по шее:
– Не дури, снайпер! Ходу!
Бежали по улице. Следом задним ходом пятился прикрывающий «Т-60». У перекрестка кратко простучала автоматическая пушка – видимо, фрицы опрометчиво сунулись на улицу.
Отошедшие бойцы собрались у развалин продуктового магазина. Пушка уже уставилась стволом в сторону соседнего перекрестка – там из-за угла торчала морда рванувшейся вперед, но наскочившей на мину самоходки.
– Ослепли с перепугу, – злорадно сказал приободрившийся связист-матерщинник.
Подошел капитан Варварин в распахнутом полушубке:
– Потери есть?
Отряд недосчитался шестерых. Правда, через несколько минут появились вымотанные бронебойщики со своим «костылем» и один из разведчиков.
– Колька на углу остался, наблюдает. Горят фрицы.
На улице продолжалась стрельба. Злобно стрекотала автоматическая зенитка, бухали выстрелы самоходок. Над кварталом было видно зарево.
Подкатил мотоцикл.
– Товарищ капитан, когда отходили, вашего инженер-капитана зацепило. По ногам очередью лупануло.
– Вези в бригаду. Поосторожнее. И доложите там о ситуации. Немцы скоро очухаются.
– Есть! – Мотоциклист лихо развернулся и умчался.
Капитан сумрачно посмотрел на Женьку:
– Цел? Смотри мне. Так, товарищи офицеры, – ко мне!
Командного состава было мало, даже с учетом примкнувшего к начальству сержанта командира орудия.
– Что будем делать? Хаты здесь не очень – разобьют мигом.
– Обозначим сопротивление и драпанем. – Катерина почесала биноклем украшенную шрамиком бровь. – Товарищ капитан, может, нам пока «арт-штурм» добить? Что он, как прыщ недодавленный, торчит? Немцы у него возятся, гусеницу латают.
– Сможешь? – капитан Варварин глянул на командира орудия.
– Не вижу серьезных препятствий, – сдержанно сказал сержант. – Бронебойные есть, потратим два-три, загнется коробка. Только и позиция наша тю-тю. Раскроемся.
– Все равно здесь оставаться не будем, – капитан смотрел в сторону перекрестка. – Выкатятся, развернутся и расстреляют, как в тире. Бей самоходку и отходим к реке. Задержим перед мостом.
– Мне, товарищ капитан, лучше между домов базироваться, – сумрачно сказал танкист. – Здесь еще пошныряю, а там сожгут мигом. Я и так высунуться на голое боюсь.
– Правильно боишься. Ладно, шныряй. Если мост подорвем, отходи к центру города.
Сержант пошел к орудию, а Катерина неожиданно подхватила под локоть Варварина.
– Что еще за интим? – настороженно пробурчал капитан.
– А нам зачем к реке? – вполголоса осведомилась Мезина. – Стрелков изображать? Постреляют. Пехота мы лажовая.
– И что предлагаешь? Отходить за мост к бригаде?
– Я, товарищ капитан, самокритично настроена. От наших двух стволов что на мосту, что в бригаде толку немного. Лучше мы вперед пойдем. К заветному переулку Маяковского. Как бы дело ни повернулось, нам там завтра быть нужно.
– Брешешь прямо в глаза начальству, – с грустью констатировал капитан. – На охоту собралась? И парня тащишь? Белые колготки не забудьте.
– Что охота? – раздраженно зашептала Катрин. – Ну, так пальну пару раз. А у моста что мне делать прикажешь? Ситуация вон скверная. Что вместе с бригадой в «клещи» попасть, что у моста под огнем сидеть. Уж лучше мы как умеем. Целее будем. Вот с танком проедемся, понаблюдаем. Если мост за нами сохранится, придем завтракать. По-иному обернется – рандеву на Маяковского никто не отменял.
– Да, по-моему, уже отменили, – скорбно сказал капитан. – Если перед нами не часть группы Пайпера, то тогда кто? Может, мы объект собственными руками полчаса назад уничтожили?
– Разберемся, – без особого огорчения сказала Катерина. – Фрицем больше, фрицем меньше. Сдался нам этот штурмбаннфюрер. Нет, на Маяковского все равно идти нужно, я ничего не говорю.
– Дура ты, Катя. Недооцениваешь ставки. Надоел мне ваш детский сад…
– В смысле – можно нам проваливать? Слушаюсь, товарищ капитан. Не сомневайтесь, будем на месте в целости и сохранности. А может, и позавтракаем вместе…
Бодрый шепот Мезиной пресек выстрел «сорокапятки» – орудие открыло огонь по замершей на перекрестке самоходке, пытаясь всадить бронебойный в видимую из-за угла часть борта.
Женька лежал среди смерзшихся кирпичей, уткнув нос в пыльный снег, пытался туже подтянуть ремень каски. Орудие стреляло быстро, но почти одновременно с первым выстрелом оттуда, с перекрестка, начал лупить пулемет. Пули стучали по стене и камням, несколько взвизгнуло, отрикошетив от щита «сорокапятки». Откуда били немцы – понять было трудно, даже всезнающая командирша лежала за камнями с винтовкой, ничего не могла высмотреть и лишь сердито шипела: «Не ерзай, говорю».
Женька постарался совсем замереть, услышал глухой хлопок, – рубку самоходки озарила краткая вспышка.
– А, сука! Ну как каменная. С пятого снаряда только, – удовлетворенно прохрипел наводчик. – Откатывай, ребята…
Женька ухватился за скобу станины, рядом уцепилась Катрин, поднажали артиллеристы. Пятясь на карачках, оттащили орудие под прикрытие рухнувшей стены магазинчика. Орудие тяжело переваливалось резиновыми колесами по кирпичам. Немецкий пулемет бесновался, но пули теперь безопасно свистели над стеной.
– Цепляй! – полуторка пятилась к орудию, его мигом подцепили. Артиллеристы полезли в машину.
Катрин шлепнула ладонью по битым доскам борта:
– Эй, водитель кобылы, не испорть агрегат.
Водитель что-то неразборчиво ответил из кабины. С пассажирского места высунулся на подножку Варварин:
– Катерина, ты мне смотри!
Командирша кинула ладонь к сдвинутой на глаза ушанке:
– Есть смотреть, товарищ капитан!
Полуторка газанула, последний мотоцикл еще раньше утарахтел во тьму. За развалинами остался «Т-60», приглушенно рокочущий мотором, и двое разведчиков, поджидающие отставшего товарища. Катрин вспрыгнула на броню, переговорила с выглядывающим из башни танкистом. Улыбалась. Женька с совершенно неуместным осуждением подумал, что девица есть девица. И здесь пококетничать найдет повод. Впрочем, все, кроме фальшивого младшего лейтенанта Землякова, чувствовали себя уверенно. Начихать им на пулемет – привычные.
Женька постарался сесть ровнее, поправил полы шинели. А что дальше? Честно говоря, идея двинуть в город вдвоем казалась весьма опрометчивой. У Катьки, конечно, имидж валькирии, лихой и опытной, но…
– Эй, разведка, давай на броню. Прокатимся пару кварталов, – скомандовала Катерина.
– Так нашего Николу бы дождаться, товарищ младший лейтенант, – неуверенно сказал один из разведчиков. – Он здесь, рядышком…
Катерина что-то сказала танкисту, спрыгнула на тротуар:
– Давай!
Лязгнул люк, танк резко дернулся, почти прыгнул вперед.
– От же дает! – с опасливым восхищением сказал разведчик, глядя, как танкетка уносится в переулок.
– Ну да, легкобронированная татарская конница, – Катерина одобрительно сплюнула. – Так, где наш друг Колька?
– Так пулемет не дает глянуть…
Немецкий пулемет слегка угомонился – выдавал короткие профилактические очереди, пули лупцевали окна дома на противоположной от развалин магазина стороне улочки.
Пользуясь затишьем, проползли на угол. Катрин прошипела, чтоб «доблестное толмачество» позади держалось, но Женька все-таки выглянул. Самоходка потихоньку горела. Прибитое клубами дыма пламя озаряло перекресток. Смутно мелькали какие-то пригнувшиеся фигуры.
– Сюда не полезем, – решила начальница. – Отходите до угла, а я фрицев немного развлеку.
Женька поспешно шел за разведчиками. За спиной хлопнули три быстрых, почти слившихся воедино винтовочных выстрела. Озверело ответил пулемет. Катрин, на ходу дозаряжая «СВТ», догнала бойцов у соседнего дома.
– Взбодрились, камрады. Ну, сворачиваем…
Громыхнуло – видимо, в «Штуге» взорвались боеприпасы. Из окон с жалобным звоном посыпались уцелевшие стекла.
Женька лез через заборы, поднимался по лестницам, спрыгивал на груды камней и железяк. Начальница по-товарищески поддерживала легкими тычками в спину и бодрящим словом. И она, и разведчики ориентировались в безлюдных дворах и домах, словно десятки раз здесь проходили. Только и ругались, что сквозь выгоревшие сараи приходится лезть. Женька понимал, что идут напрямую через квартал, к тому самому углу, где горит самоходка, но сам бы, наверное, до утра здесь ковырялся. Где-то правее ухнул орудийный выстрел, еще один…
– Фрицы наш артиллерийско-снайперский опорный пункт уничтожают, – не без гордости разъяснила Катрин. – Выдвинули что-то мощное на прямую наводку, теперь-то мы точно испугаемся. Лезь в окно, Евгений. Да куда ты за стекло хватаешься? Тьфу, дитя столицы…
Катрин с высоким разведчиком исчезли во тьме заваленной лестницы. Немцы были рядом – за стеной рычал двигатель, доносились неразборчивые крики. Снова ухнул близкий выстрел – с потолка посыпалась пыль.
– Чтой-то мы в самое дупло влезли, – прошептал разведчик. – Переждать бы надо.
– Так переждем, – едва слышно ответил Женька. – Товарищ лейтенант в лоб не полезет. Она соображающая.
– Понятно. Только я бедовых баб с детства опасаюсь. Была у меня в детстве одна соседская девчонка, ох и натерпелся я, – разведчик тихо засмеялся. – Виноват, я не про товарища лейтенанта, конечно…
– Не сахар наша лейтенант. Но немцам от нее куда хуже приходится, – заметил Женька, дергая лопатками, – взмокшая спина чесалась невыносимо.
– Какой уж сахар. Хина стопроцентная, – согласился образованный разведчик. – Вот в плен ей никак нельзя попадать.
– Да она и не собирается, – заверил Женька.
Из темноты позвали:
– Поднимайтесь, только без шухера…
Окна в доме были давно выбиты, и со второго этажа узкая улица просматривалась почти до Пушкинской. На перекрестке стоял «T-IV», прикрываясь вяло горящей самоходкой, бил в переулок, добивая несчастный «Продовольчий» магазинчик. Дальше по улице возились немцы. Женька изумился, разглядев, сколько успела натворить импровизированная засада. Кроме двух самоходок горели два грузовика и бронетранспортер. Еще один «Ханомаг», осев на бок, нелепо задрал в небо стволы спаренной установки. Пострадавшего брал на буксир уцелевший собрат. В узости улицы разворачиваться было сложно, бронетранспортер дергался, лязгая гусеницами. Чуть дальше гренадеры укладывали на корму самоходки тела убитых.
– Похоже, обойти наш укрепрайон собираются, – заметил высокий разведчик.
– Угу, – Катрин смотрела не туда, ее бинокль был направлен в переулок. – Гляньте, не наш парень там лежит?
Женька, осторожно выглядывая, разглядел фигуру в телогрейке, лежащую ничком на тротуаре.
– Он, – пробормотал разведчик. – Вроде не дыхает. Эх, Никола, сплоховал, брат…
Танк снова выстрелил. Из распахнутого люка высунулся командир машины, глянул в бинокль, снова спрятался.
– Вот, сука, стоял бы чуть ближе – прямо бы на башку ему «ворошиловский килограмм» зашвырнуть, – вздохнул высокий разведчик. – У меня остался.
– Если б да кабы, – пробормотала Катрин. – Эту гранату онагром[36] метать нужно. Положим, танкиста мы можем снять, еще двух-трех фрицев завалим. Только потом снесут они домик в упор. Успеем драпануть – не успеем? Рискованно.
– Нам бы Кольку забрать, похоронить, – пробормотал разведчик.
– Понятно. Подождем…
Женька, прижавшись к стене, смотрел на мертвого разведчика. Отсветы пламени играли тенями, казалось, шевелится человек, ползти пытается. Нет, живые так не лежат. Утром сидели с ним за одним столом, завтракали. Он еще так ловко тушенку на горбушку шмякал.
– Уходят…
Немцы наконец развернули колонну. Громче взревели двигатели, забегали солдаты. Из полуподвального окошка лезли пулеметчики – вот они, хитрозадые, откуда лупили.
– Снять, что ли, замыкающего? – Катрин стояла в глубине комнаты, смотрела поверх ствола «СВТ».
– А чего ж? – Разведчики мигом расположились у окон. – Щас мы напоследок…
Колонна медленно уползала. Головной теперь шла самоходка с мертвым, прикрытым плащ-палатками десантом на корме. За ней тащились грузовики и «Ханомаги», буксируемые и сохранившие ход. Замыкать колонну готовился «T-IV» – этот еще торчал на ближайшем перекрестке, поводил длинным хоботом орудия.
Показалось, грузовик вспыхнул сам собой – высоко брызнули искры, взметнулось яркое пламя, лишь потом донеслась короткая очередь автоматической пушки. Стреляли из ближайшего переулка. Новая очередь – отчетливо было видно, как содрогается борт бронетранспортера. 20-мм бронебойно-зажигательные снаряды пронизывали легкобронированную машину чуть ли не насквозь. Спрыгнул с борта человек, пробежал несколько шагов, упал… Теперь огненные снарядные трассы уперлись в следующий грузовик…
– Во дает! Подмогнем броневойскам? – в голос сказал разведчик, вскидывая автомат.
– Погоди, сейчас я… – Катрин швырнула «СВТ», Женька с перепугу едва успел поймать винтовку. Срывая с ремня гранаты, командирша кинулась к лестнице.
– Куда, шалая?! – высокий разведчик кинулся за ней.
Очереди автоматической пушки успели разворотить еще два грузовика. Теперь «Т-60», маневрирующий в глубине переулка, перевел огонь на следующий «Ханомаг». Бронетранспортер успел дать задний ход, укрыться за углом дома. Выпрыгивали орущие эсэсовцы, падали под защиту стен дома…
«T-IV» пытался обогнуть остов взорвавшейся самоходки, протиснуться к следующему перекрестку, на котором вовсю пылали машины. Сквозь завесу дыма мелькнула стремительная фигурка, – Женька с дрогнувшим сердцем узнал командиршу, – с ходу ловко запрыгнула на корму танка. Вроде даже не останавливаясь, коротко махнула рукой над люком, перышком спорхнула на мостовую. Пригибаясь, нырнула за смрадно чадящую самоходку, дальше – к углу дома…
Взрыва гранаты Женька не слышал, все заглушала стрельба. Танк продолжал двигаться, лишь сбавил ход. Тупо уперся в самоходку, гусеницы заскребли по мостовой… Из бокового люка башни попытался выбраться человек. Разведчик вскинул автомат, срезал короткой очередью.
– Не стой, лейтенант! Ишь, заскакали фрицы.
Женька стрелял туда в дым, почти ничего не было видно. Палец коротко давил на спусковой крючок, «МP-40» отзывался дрожью. Катрин на углу уже не было, видимо, забралась в окно. Туда, к ней, перебежал и разведчик…
– Не высовывайся! Башку береги!
Женька с опозданием расслышал щелчки пуль по внешней стене. Что-то свистнуло над каской. Земляков присел, меняя магазин.
– К другому окну! Слышь, лейтенант? – разведчик перебежал в соседнюю комнату.
Женька сунулся в другую сторону коридора, застрял в двери сортира, винтовка командирши мешала, колотила по боку. Ага, с кухни можно! Устроился на опрокинутом шкафчике, высадил патронов двадцать по вспышкам выстрелов. Короткими нужно…
– Танкист сдурел! – орал разведчик откуда-то из глубины дома.
«Т-60» вылетел на перекресток, едва не задев пылающий «Ханомаг». Развернутая вдоль улицы башня запульсировала двойными огнями – автоматическая пушка и спаренный пулемет сметали все вдоль тротуара. Танк остановился лишь на миг и взревел двигателем, вновь улетая во тьму. Оттуда вылетела огненная строка, прочеркнула кабину еще не тронутого грузовика. По ту сторону перекрестка немцы пятились, отстреливаясь. Единственная уцелевшая самоходка пыталась развернуться, но ей мешал бронетранспортер, волокущий на буксире собрата с искалеченной зенитной установкой. Здесь, по ближнюю сторону от перекрестка, тоже было весело. «T-IV» стоял замерев, лишь двигатель глухо работал да свисал из люка убитый немец. Дым относило порывами ветра. Бежали вдоль стены гренадеры. Бухнула упавшая между ними граната. Кто-то упал. Завопил, держась за лицо, раненый. Его подхватили под мышки…
Женька опустошил магазин. В раненых старался не стрелять, да и попал ли вообще в кого-то, не понял. До немцев было метров сто, мелковатыми они казались в прицеле.
Грузовик рванул через перекресток, в последнее мгновение несколько гренадеров успели ухватиться за задний борт, но тут же слетели, да и сам грузовик врезался в стену. Автоматическая пушка «Т-60» подстерегла и буквально снесла «Опель-Блиц». На близком расстоянии струя снарядов разрезала автомашину словно гигантской пилой.
Женька непослушными руками вбил в горловину автомата следующий магазин и бросился с кухни.
– Куда? – разведчик, присев, выглядывал в пролом у окна.
– Так к нашим! Ей же винтовка нужна. Как голая… – путано объяснил Женька.
– Через двор давай…
Вдвоем подтащили к забору колоду. Разведчик спрыгнул на улицу первым, Женька, закрыв от ужаса глаза, перевалился следом. Вроде никто сюда не стрелял. Хрустели под подошвами осколки и каменное крошево. Мерзко воняла подбитая самоходка.
– Давай! – Разведчик подставил сцепленные ладони, Женька оперся сапогом, как в стремя, допрыгнул до окна, царапая руки, подтянулся. Протянул руку товарищу.
– Ну и здоровая у тебя левая нижняя, лейтенант, – прошипел разведчик.
– Специально развивал, – объяснил Женька.
Сидели, отдуваясь. Стволы автоматов настороженно смотрели в темноту. На улице все рычал двигателем танк. Кто-то явственно застонал на тротуаре.
– Может, разминулись мы с нашими? – прошептал разведчик.
– Не знаю, – сидеть Женьке было неудобно. Пощупал под собой – оказалось, точно на разбитую бутылку приземлился. Опять руку порезал.
– Во, блин, действительно грязноватый город.
– Земляков, ты же воспитанный человек. С высшим образованием. Как не стыдно очернительством заниматься? – откликнулся из темноты знакомый голос. – Винтовку сюда давай.
Смутная фигура в дверях прятала в кобуру пистолет. Женька сбросил с плеча «СВТ».
– Чего морщишься? Не задело? – Катрин шагнула навстречу.
Немцы вроде бы ушли – где-то в районе Либкнехта слышалась перестрелка, но кто с кем воевал, понятно не было. Разведчики и остатки спецгруппы «К» сидели в подворотне.
– Наповал, – сказал высокий разведчик, глядя на убитого товарища. – Мы с Николаем еще с Ростова шли. Везучий был, да здесь, видать, поторопился.
– Все равно везучий. Почувствовать ничего не успел, – заметила Катрин, вытряхивая из волос мусор.
– Я вашу шапку, товарищ лейтенант, подобрал, – сказал разведчик, протягивая ушанку. – Рванулись вы очень шибко опрометчиво. Хоть вы, конечно, и спортсменка, но и кроме девушек найдется кому танк рвануть. Я, конечно, извиняюсь, только позорите нас, мужиков.
– Ладно-ладно, вы еще свое рванете. А у меня, может, больше случая не подвернется. Мы, штабные, больше с документами возимся. А за шапку спасибо, – Катерина покопалась в вещмешке, выудила флягу. – Давайте по глотку за упокой. Смелый парень был Николай – как его?
– Зямин. Николай Зямин. Родом из Симферополя.
– Эх, почти земляк, – Катерина глотнула, протянула флягу разведчику.
– Похоронить бы по-человечески нужно, – разведчик сделал солидный глоток, передал флягу Женьке.
– Нет, без спиртного товарищ младший лейтенант обойдется, – сердито сказала Катерина. – Его долей руку покорябанную промоем. Хватает что попало, как младенец. Бинтуй теперь…
Руку жгло, Женька старался не шипеть. Начальница сноровисто заматывала порезанную ладонь. Разведчик заговорщицки моргнул, протянул за спиной командирши флягу. Женька украдкой глотнул – вкуса не почувствовал, только губы воспаленные защипало.
– Алкоголизм – бич юного поколения, – не поднимая головы, заметила начальница.
– Так мы уже не сильно юные, – оправдался разведчик. – Всем уж за двадцать.
– Это конечно, – Катрин затянула бинт. – Только мы с тобой больше ногами да руками работаем – куда пошлет начальство, а у лейтенанта вся сила в мозге. Ранимое место.
– Я в каске, – заметил Женька. – Мы что дальше делать-то должны?
– Осмотримся. Пополним боезапас. Эвакуируем погибшего, – Катрин встала. – Только осторожнее, хлопцы.
Женька двигался сзади, с автоматом наготове. Шли цепочкой, прижимаясь к стене. Улица озарялась пламенем – горели машины, языки пламени вырывались из окон двухэтажного дома. Гроб «Ханомага» чадил, пуская черные клубы дыма.
– Вот наша бронетехника страха нагнала – даже не всех покойников «эсэсы» забрали, – сказал разведчик, тыча автоматом в сторону лежащего на мостовой немца в задравшейся камуфляжной куртке. – А ведь глянешь – швейная машинка на гусеницах – чихом подобьешь.
– Да фрицы подумали, что наших небось с десяток – летают, строчат со всех сторон, – высокий разведчик осторожно заглянул в кузов грузовика. – Во, и здесь гансы дохлые.
– Танкистов к награде нужно, – пробормотала Катрин. – Я в штабе доложу, а вы со стороны разведки подтвердить не забудьте.
– Ясное дело, – разведчик вытаскивал из кобуры мертвеца «парабеллум», – главное, не сожгли бы ребят. Лейтенант, оказывается, ох и отчаянный.
Разведчики собирали трофеи, Катрин забралась в кабину уткнувшегося в стену грузовика, шепотом чертыхаясь, пыталась завести двигатель. Женька прижимался плечом к броне «Ханомага», наблюдал за улицей. Порезанная ладонь тихо ныла, от бронетранспортера воняло бензином, остывающим железом, еще чем-то чужим, неприятно приторным. Была у немцев эрзац-корица? Гадостный запах. Борт бронетранспортера наискось перечеркивали небольшие, словно игрушечные, пробоины – десятимиллиметровая броня загнулась. Почернел «ключ-отмычка» на дивизионной эмблеме… Капала вода из пробитого радиатора. Боком в натекшей луже лежал унтершарфюрер[37]. Женька несколько раз вздохнул, стараясь делать вдохи помельче, опустился на колено. Полевая сумка, футляр с биноклем. Немец словно не хотел отдавать – неловко вывернутая рука цепляла за ремень футляра. Солдатская книжка, бумажник. Стараясь не дрогнуть, Женька принялся расстегивать ремешок наручных часов. Нужная на войне вещь. Теперь магазины из подсумков…
– Боеприпасы, Земляков, берем в первую очередь, остальное – суета и крохоборство, – сердито сообщила начальница, неслышно возникшая за спиной. – И вообще, раз на шухер встал, так бди.
– Я бдю, – шепотом сказал Женька. – Не видно никого. Что там с машиной?
– Хрен его знает. Нет у меня к технике способностей.
Грузовик умудрился завести разведчик. Обдирая борт, развернулся. В кузов спешно подняли убитого, два трофейных пулемета, коробки с лентами. Катрин примеривалась, как бы подцепить на буксир еще один грузовик, но уж очень машины были побиты. Командирша, ругаясь, спрыгнула из кабины, подобрала одну из бутылок КС. Швырнула в кузов – сразу взметнулось пламя.
Торчать посреди освещенной улицы было не по себе. Даже Катрин озиралась, зябко подергивая плечами.
– Танк бы нужно окончательно уделать, – сказал разведчик. – Давай, лейтенант, а? В Москве расскажешь, как бронированную машину, лично. У меня «ворошиловский килограмм» остался. Не тащить же…
– А чего он ворошиловский, а не буденновский, к примеру? – пробормотал Женька, принимая тяжелую неудобную гранату. – Разве они в кавалерии…
– Отставить юмор идиотский переводной, – немедленно шикнула начальница. – Что за привычка дурацкая. Вперед, Земляков…
Женька пробежал к танку, полез на гусеницу. Вывалившийся из люка танкист мертво смотрел в небо. Катрин вспрыгнула на броню рядом:
– Я тебя удавлю когда-нибудь. Что за шуточки про наркома? Дебил интеллигентный.
– Виноват. Как ее? – Женька вертел гранату.
– Запал вставляешь, закрываешь. Фиговину выдергиваешь, планку держишь крепко… А, лучше я сама… Эх, творческая интеллигенция.
Из танка донесся стон.
– Война, Женя, – кратко сказала начальница и осторожно примерилась.
Бутылка КС тихо лопнула внутри танка. Гранату начальница забросила с земли.
Метнулись за угол дома. Вслед бухнуло негромко, и тут же рвануло так, что Женька упал, отшиб колени.
– В металлолом! – закричала, вскакивая, Катрин. – Давай…
Грузовик уже медленно катился – Женьку ухватили за шиворот, втягивая в кузов. Катрин подпихнула в зад, метнулась к кабине. Женька с облегчением плюхнулся на коробки пулеметных лент.
– Ой, я, кажись, тебе ворот оторвал, – сконфуженно сказал разведчик, помогая сесть. – Пропала шинель.
– Хрен с ней. В Москве еще выдадут, – прохрипел Женька. – Слушай, у тебя воды нет?
Звякало оружие, вздрагивали носы разбитых сапог мертвеца. Грузовик летел по темным улицам, а Женька сидел плечом к плечу с разведчиком и пил пахнущую алюминием воду.
– А ведь город, наверное, не удержим, – пробормотал парень, имени которого фальшивый младший лейтенант Земляков так и не запомнил. – Не, я не паникую, только…
– А чего нам паниковать? – Женька закрутил крышку. – Ты человек опытный, не то что я, толмач штабной. Сам догадываешься, сдадим – значит, возьмем обратно. О панике и речи нет. Это пусть Гитлер челкой трясет, в конвульсиях бьется. Хотя, конечно, конвульсии у него длинные будут. А что еще от гада ждать?
Дивизия «Тотенкопф» продолжает обход города с севера.
48-й танковый корпус немцев атакует в направлении Чугуева с целью охвата города с юга.
Штурмовые группы «Лейбштандарта» продолжают активные действия.
8.40 Немецкие атаки в направлении Лосево – хутор Федорцы.
10.00 Части дивизии «Рейх» возобновляют наступление от Коротича.
12.00 Массированные авианалеты, атака вдоль Полтавского шоссе, бой за мост через реку Уды.
16.00 Прорвана оборона 315-го сп у Северного Поста.
17.00 Захвачен Южный вокзал.
18.00 Штурмовая группа «Kraas» прорывает оборону в районе ипподрома и входит в город по ул. Дзержинского.
19.00 Передовая группа «Лейбштандарта» выходит на площадь Дзержинского (нем. название – Красная площадь).
21.00 Резерв 19-й сд отбивает Южный вокзал.
22.00 Батальоны 17-й бригады НКВД и 86-я отбр сосредотачиваются в парке Шевченко.
24.00 Контратакованы группы «Лейбштандарта», занявшие комплекс Госпрома и площадь Дзержинского.
Вводная «кальки». Штурмовая группа «Meyer» уничтожена полностью. Кроме Чугуевского шоссе под контролем наших войск остается Салтовское. Кольцо окружения не замкнуто.
– Вставай. Ну-ну, Земляков, подъем, говорю!
Глаза разлепить не получалось, Женька слепо поднял голову с вещмешка:
– Що?
– О, венско-слобожанский акцент прорезался. Совсем тебя фронт испортит, Евгений. Просыпайся, говорю, жрать подано.
Жрать Женьке абсолютно не хотелось. По крайней мере, до того мгновения, пока не уловил запах гречки с тушенкой.
Звякали ложками. Потолок подвала сотрясался от взрывов, приходилось прикрывать котелок от песка. Начальница морщилась:
– Озлобились фрицы. Как с утра зависли, так и утюжат. Отвратительная выдумка эта авиация. Раньше благолепнее было.
– Это на дирижаблях и прочих монгольфьерах? – поинтересовался Женька, облизывая ложку.
– Шарики с роликами в голове должны быть, а не поверх нее в воздухе болтаться, – сварливо заметила командирша. – Пей чай и приводи себя в порядок. А то физиономия откровенно дезертирская, а не честное лицо поддельного командира советской армии.
– Бриться? – ужаснулся Женька.
– Побриться можешь вечером. Не слишком еще зарос. А вот умыться уж будь любезен. За сараем сугроб, если хорошенько поскрести, внизу снег вполне приличный. Когда поутихнет, выйдешь.
– Понял, – Женька сообразил, что не очень прилично чухается, и отдернул руку.
– Да ладно, – Катрин вздохнула. – Неизбежные сожители, куда деваться. Но вот зубы можно и должно почистить, товарищ младший лейтенант.
– Чем? – Женька блаженно отхлебнул сладчайшего чая.
– В трофеях почему зубную щетку не нашарил? «Эсэсы» там зажиточные валялись.
– Кать, я чужой зубной щеткой не могу.
– Ну, я от чужой щетины тоже не в восторге. Но зубной порошок прихватила. Он, конечно, для зубной эмали не очень гут, но тут все подряд для здоровья вредное. Собственным пальцем справишься? Как рука?
– Нормально, – Женька покосился на серую повязку на пальцах. – А у нас на сегодня задачи какие?
– Зубы почистить, – сердито сказала начальница. – Отдохнуть, привести себя в порядок. К завтрашнему дню пребывать в стопроцентной готовности. Участия в боевых действиях не принимаем. Без нас как-нибудь справятся. Вопросы?
– Никак нет. Стихает вроде?
Умываться серым зернистым снегом было еще то удовольствие. Женька кряхтел, потом вытирался подолом обветшавшей гимнастерки. В городе яростно грохотало, но здесь наступило затишье, – видимо, пикировщики улетели на припозднившийся завтрак. Катрин взобралась на разбитую крышу, устроилась с биноклем между расщепленных стропил.
– Эй, Земляков, хочешь взглянуть?
Кладбище облысело – кусты и деревья снесло подчистую. Собственно, и кладбищем оно стало другим, уже не городским. Тела немцев полузасыпаны землей среди разбитых крестов, вывернутых надгробных плит, иссеченных корней и патронных цинков. Густая россыпь воронок, тряпье, выброшенные снарядом обломки гроба рядом с 81-миллиметровым минометом. Снова трупы… Перевернутая противотанковая пушка. У дороги сгрудилось десяток машин и бронетранспортеров – после полуночи остатки штурмовой группы пытались прорваться на Шевченки. Еще дымился «T-IV» с развороченной кормой. Левее снесенной снарядами сторожки темнел выгоревший «Т-34».
– Нэма больше группы Майера, – констатировала Катерина.
– Это мы повлияли? – неуверенно предположил Женька.
– Мы? Мы-то здесь при чем? Капитан посодействовал, ребята с «глушилкой», – Катрин задрала голову к прохладно голубеющему небу – там снова слышалось гудение самолетов. – Брысь в логово, Земляков.
Чистили оружие. Был у начальницы такой пунктик – чуть что, свою автоматическую подругу холить. Женька давно смирился, протирал горловину магазина собственного автомата. Вообще-то начальница была не в духе. Наверное, не выспалась. Женька и сам-то спал часа три, а она еще раньше подскочила.
Сидели у приоткрытой двери, земля подрагивала, доносилось отдаленное завывание «лаптежников» – похоже, немцы вознамерились стереть с земли несчастный поселок Халтурина. Женька взял масленку – части автомата лежали на немецкой газете.
«Мы крепки верой наших отцов. Для немца свойственна любовь к прогулкам на природе и восторг перед красотой земли, данной нам Господом. Вершины гор дают ему свободу. Он чувствует вечность в морском просторе. Извилистые реки олицетворяют для него вечное изменение. Он охраняет леса, деревья и кустарники, как своих друзей».
– Не отвлекайся, – не поднимая головы, буркнула начальница. – Не в читальне.
Женька вздохнул:
– Кать, ты чего? Не так что-то?
– Почему не так? Все очень так. Сожрали чужой паек, сидим бездельничаем. Вечером перейдем ближе к заводу – здесь уже передний край будет. Или не будет. Мы, Земляков, уже не сверхчеловеки, уже знать ничего не знаем. Исчерпан дар предвидения. Вектор сменился, и мы с тобой никем стали. Пехота блатная, привилегированная.
– Почему пехота? – с некоторой обидой возразил Женька. – У нас задание. Ты же сама говорила. И смысл от нас есть. Вон на кладбище валяется… Да и сами мы ночью…
– Ночь та прошла, – пробурчала Катрин. – А что далече? Нет, Евгений, ты, в принципе, ничего парень. Для новобранца вполне. Но не обольщайся. Мы не прогрессорством занимаемся. И не коррекцией исторической справедливости. Это у нашего начальства сохраняются романтические иллюзии. Оттуда так видится. Что ты на меня уставился? Я вовсе не к тому, что начальство тупое. Просто оно там впадает в естественное заблуждение.
– Это наш-то Варварин впадает?
– Тьфу, не вульгаризируй. Он сейчас в деле по уши. Живет. И мы, в общем-то, здесь живем. Только Варварин второй раз в «кальке». И надолго остаться надеется. Он же серьезный мужчина. А я попрыгунья-стрекоза. Туда-сюда-обратно, без напряга уже не вспомнишь в который раз. И одно я точно усвоила – нет никаких вариантов.
– То есть как нет? Мы же его сделали. Ты сама видела.
– Лично мы с тобой застрелили пару фрицев и сожгли железяку, чуть себе пупок не надорвав. Здесь все это делают, если ты заметил, – прямо от Мурманска до Черного моря. В какой-то момент мы чуть больше знали. Но это же действительно момент – вздохнуть едва успеешь. А дальше вектор выпрямляется. И мы просто военнослужащие с неприятно расщепленным сознанием.
– Не улавливаю, – честно признал Женька.
– Фигли тут улавливать? Нет никакой «кальки». Есть жизнь и война. И войну мы в любом случае выиграем. Просчитывали любые варианты – выиграем. Поэтому бессмысленно делиться на «них» и «нас». Никакие они не наши двоюродные деды. Просто мальчишки и мужики, что за стеной глотки надрывают, танки ремонтируют, под бомбами умирают и эсэсовцев на улицах сдерживают.
– Ты мне зачем об этом говоришь? – осторожно спросил Женька. – Мы бессмысленным делом заняты, да?
– Нет. Смысл есть, – Катрин принялась угрюмо собирать винтовку. – Но он, смысл, таится в абсолютно другой плоскости. С одной стороны, нельзя не вмешаться, если можешь. Я эту философию Отдела «К» вполне понимаю и разделяю. С другой стороны, реалии 41–45-го, да и любого другого года сбивают с толку. Тут с чисто военной точки зрения смотреть некорректно. И говорю я это потому, что ты, как и я, не вполне военный человек. Вдруг поймешь?
– Какой же ты невоенный человек? – растерянно пробормотал Женька. – Военнее тебя и придумать трудно.
– Я – боец, – сумрачно пояснила начальница. – Это несколько иное. Армию, саму по себе, я не многим больше тебя люблю. Несовершенный институт, что уж тут говорить. Но немножко и дом родной. Вообще-то я небескорыстно служу. Я, между прочим, вообще имею гражданство далекой заокеанской страны. Наемница я.
– В каком смысле? – изумился Женька.
– В прямом. Сложная судьбина морально опустившейся девицы. Но дело не в этом. Существует мнение, что эксперименты с «калькой» могут дать куда больше, чем локальные успехи в борьбе с фашистским зверем. И нашему «нулю» опыт Отдела может пригодится.
– В будущей войне?
– Не обязательно в войне. Мы по линии Министерства обороны работаем, но чисто военными действиями человеческое бытие не ограничивается. Вот гостил у нас коллега из МЧС. Интересно поговорили.
– Так, выходит, мы здесь зря? – Женька яростно почесался. – Зря за каждый дом и улицу?
– Что вы за странные существа – мужчины? – Начальница грустно улыбнулась. – Или только так, или только этак. Раз можем помочь, неужели в стороне останемся? Только я тебе, в частной беседе, страшную вещь скажу: мне на все эти стратегические операции наплевать. Как и на тактические. Единственное, что мы можем, – это побольше людей в живых сохранить. Сократить потери личного состава, если выражаться дубовым военным языком. Пусть после войны мужиков будет много. Женщин хватит. Пусть трахаются оголтело, детей рожают.
– С демографической стороны смотришь? – осознал Женька.
– Тьфу, Земляков, никакой поэзии у тебя. Я с сексуально-интимных общечеловеческих позиций смотрю. За личное индивидуальное счастье агитирую. Жалко мне, когда наши люди гибнут. Вот с этой бы стороны операции и планировать. Естественно, стратегические и грандиозные успехи фронтов вроде бы приближают победу и, соответственно, сокращают потери. Но как-то это не слишком очевидно.
– Нехорошо звучит. Мы задачу выполняем. Просчитанную, выверенную.
– Угу. – Катрин в последний раз продула собранный затвор, обмотала тряпочкой. – Задачу мы выполним. Тем более раз лично рядовой младший лейтенант Земляков настоятельно требует. Все идет как по маслу. Товарищ капитан внедрился по самые уши. Эсэсовцев потрепали, чувствуем законное удовлетворение. Только «глушилка» наша утром замолчала. Накрыли ее. Утром «лаптежники» весь переулок Котовского разнесли. Раз восемь заходили, сволочи.
– Всех? – шепотом спросил Женька.
– Я сама не ходила, – начальница бережно прислонила винтовку к стене. – Говорят, квартала нет. Разведчики наши под утро спать туда ушли. Вот такой вектор, Женя. «Глушилку» надо бы на колеса поставить, бродячей сделать. Да где там – ребята на колене собирали. А ведь есть эти – радиодивизионы спецназначения, всякие «Виражи», «Чайки»[38]. В тылу где-то работают, к гениальным наступательным операциям готовятся. Учти на будущее, Земляков, существует железное правило, в уставах почему-то не отраженное, – все в нашей армии имеется: и опыт, и силы, и средства. Но оно, это все, или слегка недоработанное, или в другом месте, или вовсе аккумулятор сел. Традиция советско-российской армии.
Женька повесил автомат на дверцу фанерного шкафчика, потоптался. Говорить, собственно, было нечего. Может, уцелели? Костя, разведчики. Там же щели были выкопаны. Может быть…
Начальница возилась с подсумками. Буркнула:
– Не майся. Война кругом. Мы не боги, и нечего зря тужиться. Вон, товарищ маршал Жуков Г. К. миллионные фронты в наступления двигал и ничего – народный герой. Интересно было бы лично с ним поболтать, ну да ладно. Садись. Капитан нам план города со свежими каракулями принес. Будем изучать вводные. Каждый агент должен знать свой маневр…
Пришлось потесниться. В подвал набились человек двадцать связистов и командиров. Все попадали кто куда. Измученному капитану Варварину начальница очистила VIP-место на крышке стола. Народ похрапывал, а Катрин улизнула на улицу. Над северной и восточной частью города наступило затишье.
Женька водил обломанным ногтем по плану города. Карта была схематическая, выдранная из какого-то доисторического путеводителя. Новые кварталы, типа знакомой улицы Веснина, отсутствовали, зато план расцвечивали размашистые росчерки синего и красного карандаша. В общем, обстановка уже изменилась, а к завтрашнему решающему дню вектор изменится еще глубже. В улицах Женька вполне ориентировался. «Географическим кретинизмом не страдаешь», – как сказала начальница. Это похвала такая.
Завтра придется идти вот сюда. Кварталы уже будут под немцами, но просочиться можно. Плотность что у наших частей, что у немецких – низкая. Странная штука – окружение. Как хочешь, так и трактуй.
Женька сложил карту и пошел к печке – подсунуть пару расщепленных досок. Вокруг сопели и храпели люди. Запахов Женька уже особо не чувствовал, неудобства тоже. Что там Катерина плела про разделение на «них» и «нас»? Это кто делит? Глупости. Вот ляпнут на крышу 250 осколочно-фугасных кг, и кто погибших на том свете разделять на «местных» и «гостей» будет?
Явилась начальница, опять сердитая и озабоченная. Покрутила носом – видимо, дух в подвале был не из легких. Поставила на печку-бочку чайник. Словно по команде завозился, сел на столе капитан Варварин, попытался разглядеть часы на руке.
– Что со временем?
– Без пяти два, – ответила Катерина, доставая из кармана газетный фунтик с сахаром.
– Чего меня не разбудили? Не «котлы» у меня, а черт знает что.
– Мои возьмите, товарищ капитан. У меня лишние, – предложил Женька.
– Давай, – Варварин похлопал слипающимися ресницами, разглядывая часы. – «Хелеус»[39]? Богатеешь, Земляков? И кто тебя мародерству учит?
– Он сам учится, – пробормотала Катрин. – Втянулся.
– Естественно. Что вчера за история приключилась с массовым сбором трофеев и автотехники?
– Поддержали действия наших танковых войск. Без особого риска. Вы, товарищ капитан, словечко замолвите насчет награждения экипажа нашего танчика. Они там дали жару.
– Ты этот протекционизм брось, Мезина. Я и так помню. Живы будут ребята – их отметят. Сейчас все равно на ремонте ваш «танчик», ходовую ему латают. Что у нас с чаем?
В чай начальница вбухала весь сахар, раздала по сухарю и разломила плитку немецкого шоколада. Сама сидела на корточках, ковырялась в печке.
– Катерина, что за вызывающее выражение спины? – поинтересовался капитан, наконец разлепивший глаза.
– Я сейчас на узле связи околачивалась, – пробормотала Мезина. – Обстановка без изменений. У парка немцы нажимают. И у Клингородка без изменений.
– Пока ничего не получилось. Ну нет свободного транспорта, понимаешь? Генерал-майор в курсе. Обещают ночью всех вывезти. Сейчас все равно колонну разбомбят. У нас еще сутки есть.
Катрин глянула исподлобья:
– Сутки? Сейчас немцы злые. Майера мы съели. К вечеру «Kraas» выйдет к площади. Как там получится? Гарантии даешь?
– Гарантии? – зловещим шепотом поинтересовался капитан. – Охренела, товарищ младший лейтенант? А если к вечеру нас к ХТЗ вышибут? Как мы с объектом встречаться будем? Под личиной героических партизан-подпольщиков? Тут вся оборона трещит…
– Потрещит-потрещит и стабилизируется, – не менее злобно прошептала Катерина. – И с объектом этим вонючим мы встретимся. Сокровище, блин… Это наши отдельные внутренние дела. А раненые – это общее.
Женька наконец сообразил, о чем речь идет. В Клингородке на улице Тринклера расположен 1-й армейский сортировочный госпиталь. Раненые там остались. В «нулевом» векторе госпиталь успели эвакуировать лишь частично. 13 марта около 15 часов в Клингородке появились немцы. Эсэсовская команда некого Шульца. Точно звание этого урода установить не удалось. В корпусе № 8 сожжено около 300 человек. Пытавшихся выбраться из горящего здания расстреливали на месте. Раненых в остальных корпусах – с 14-го по 17-е марта. Ямы там во дворе…
– Здесь три машины, – сказала Катрин. – Дай пару бойцов. К вечеру здесь буду.
– А авиационное прикрытие тебе не выделить? ШАД[40] тебе хватит? Вы даже за город не выскочите. Перестань дурить.
– В сумерках проскочим, – упрямо сказала Катя. – Чего мне здесь пухнуть?
– Ну да, скучно тебе. Ты три машины как грузить будешь? По жребию?
– Не знаю, – Катрин с яростью пихнула в печку обломок доски. – Мне задача поставлена – помочь с рандеву. Я помогу. Завтра. А сейчас сидеть не стану. Я под Балаклавой из одного бывшего монастыря уходила. Почти последняя. Там, в монастыре, два санбата полностью остались. Море, обрыв, и три сотни побитой братвы, что даже гранату удержать в руках сил не имели. Понимаешь, я такое помнить просто не могу.
– Все сделаем. Ночью. Три машины все равно ничего не решат.
– Так дай больше.
– Я тебе что – начальник гарнизона?
– А он что, без совести? К комбригу обратись. Наскребется что-то.
– Кать, нельзя сейчас. Город еще держится. Панику поднимать…
– Какая, в жопу, паника?! С санаторного лечения раненых срываем? Там через три часа танки будут.
– Вот ты сука, Катька! Как я это объяснить должен?
– Не знаю. Ты внедренный агент, ты и выдумывай.
– Я не для этого здесь.
– Для этого. Именно для этого. Сергей, пойдем на связь, а? Ну не скоты же мы. Если нужно, я истерику изображу.
– Вот ты идиотка… – Варварин, пошатываясь, пошел к двери.
Мезина подхватила винтовку. Женька сорвал со шкафа автомат, вещмешок…
– Земляков, ты куда?
– Так выходит, это я здесь пухнуть должен?
– Сиди. У комбрига ты на хер не нужен. Я тебе потом крикну…
«На уши поставила». Это уж точно. Единственный санитарный автобус комбриг все-таки не дал. Зато выделил прикрытие – Женька сидел на броне той самой вездесущей «шестидесятки» с бортовым «29». Вовремя машина из ремонта вернулась, да еще с полными баками. Лязгали гусеницы, «танчик» несся так, словно под сотню выжимал. Специфическая железка.
– Не слетишь? – прокричал Борис.
– Нет. Разве что зубы посыплются! – с трудом проорал Женька.
Танкист улыбнулся, он снова был перемазан, лоснящийся танкошлем сдвинут на затылок. Свой человек.
Следом за «Т-60» катило четыре машины. Оборачиваясь, Женька видел в кабине головного «ЗИС-5» светловолосую голову начальницы. Катька сидела рядом с водителем, часто высовывалась, задирала лицо к небу. Пока шли удачно. Только у моста, невдалеке от машин, легла серия снарядов. Проскочили.
– Слушай, правда фрицы к госпиталю рвутся? – прокричал Борис.
– Ага. Есть такие сведения, – Женька плотнее ухватился за маску пушки.
– Вот суки. Я под Сталинградом чуть так вот не попал. Только в санбат меня отволокли, как немец прорвался. Слава богу, свернул, до нас не дошел.
– Ого, так ты в Сталинграде дрался?
– Точно. Аж целых два дня. В первой же атаке подожгли. Я Катюше рассказывал. Не везет мне, хоть что делай.
– Да ладно рассказывать. Ночью мы видели: ты прямо между немцев катался. По башне гранаты стучат, а вы сечете из всех стволов как косой.
– Случайно вышло. Механик хороший попался… – Борис улыбался. – А у вас в госпитале свои лежат? Из Особого?
– Типа того.
– Нет, я просто так спросил. Катюха в штабе такую речь толкнула – заслушаешься. Она не в политуправлении, случайно, до Отдела служила?
– Не знаю. Я с ней два месяца только.
– Держись за нее. Хорошая девушка. И за себя постоять может.
– Я держусь. Уже боюсь, ревновать начнут.
– Ну и черт с ними. Ты человек образованный. Чем черт не шутит?
– Нет уж, – Женька, смеясь, поправил каску. – Мне такое счастье не пережить. У меня невеста есть. В смысле, наверное, есть. Если дожидаться станет.
– Хорошее дело. А я вот холостой… Как из Ейска уехал, то учеба, то…
Танк внезапно затормозил, Женьку прижало к башне. Снизу что-то неразборчиво кричал механик-водитель. Впереди, у перекрестка, пылал дом. Сквозь урчание танкового двигателя расслышали треск пулемета, винтовочные выстрелы. Бухнула ручная граната.
– Вот, мать их, – Борис сполз в люк пониже. – Не проскочим, наверное. Попортят нам грузовики. В обход попробуем?
Из «ЗИСа» яростно махала начальница, требовала живее сворачивать.
– Спрыгивай, товарищ переводчик, – сказал Борис. – Мы, если что, огнем прикроем. Тогда башней запросто стряхнуть могу. Скажи, пусть не останавливаются…
Женька, пригибаясь, побежал к грузовику, запрыгнул на подножку:
– Не пройдем. Сворачивать нужно. Борис прикроет.
– Да понятно. Брысь в кузов, стратег…
Едва успел Женька перевалиться через борт, грузовик газанул. Сквозь дырявый тент запрыгали суетливые полосы света. Женька добрался до кабины, здесь хлопал на ветру лоскут оторвавшегося брезента. Внутри кабины взрыкивала на водителя Катрин. Резко свернули. Потом еще раз. Впереди несся приземистый, несимметричный и замечательно неукротимый «Т-60». Вдруг на его броне мелькнуло несколько бледных искр. Стреляют!
«Т-60» развернул башню, врезал из пушки и пулемета. Танк бил куда-то в просвет между домов. Женька, с трудом удерживаясь на ногах, выпустил из автомата очередь в ту сторону. Попал, наверное, пальцем в небо – уж очень машину кидало.
Со скрипом и скрежетом влетели в какую-то арку. Танка впереди уже не было. Двор, почерневшие сугробы. «ЗИС» вышиб дряхлые ворота, выкатились в переулок. Где-то позади стучала автоматическая пушка «танчика».
Притормозили; с одной стороны улицы тянулся забор, упирающийся в глухой торец пятиэтажного дома. На другой стороне тоже торчал забор, за ним кусты, покосившиеся кресты. Опять кладбище?
Слышно было, как выпрыгнула из кабины начальница:
– Эй, башенный стрелок, жив?
– Ага, – Женька высунулся в дыру тента.
– Не торчи на виду! – Катрин побежала к остановившейся сзади полуторке.
Женька все-таки выглянул, как раз увидел, как в переулок влетает «Т-60». Все-таки сумасшедший механик у Бориса.
– Вперед!
Колонна двинулась. Женька напряженно соображал: куда же их занесло? Тот поворот был с Лермонтовской. Опять куда-то к улице Веснина вывернули. То-то впереди бой грохочет. В самое пекло заехали.
Свернули. Улица, скверик. Разметанные взрывом мешки с песком. Резко ударил по ушам близкий орудийный выстрел. За углом стояла 76-миллиметровая пушка, била куда-то за сквер. Зазвенела, покатилась по булыжной мостовой пустая гильза.
– Сворачивай, куда выперлись! – орали из окон дома.
«ЗИС» дал задний ход. Укрылись в переулке. Катька уже разговаривала с закопченным лейтенантом, тот размахивал руками, показывал куда-то в сторону от сквера. Женька внезапно узнал место – два дня назад здесь с Катькой спокойно шли, улицу Чернышевского искали. Собственно, вон она, родная.
– Валите отсюда! – орал копченый лейтенант. – Немцы просачиваются. Дерзкие, суки, – так по домам и лезут. Уходите, только раненых у нас заберите. Скажи водителю – туда пусть сдает, в подвале народ лежит. Забери, сестрица, хреново у нас.
– Заберу. Не вопи так, – Катрин сунула лейтенанту флягу.
– А? Спасибо. Оглушило меня малость…
Снова ударила противотанковая пушка. Сыпались ветки с несчастного тополя.
Женька принимал в кузове раненых. Затащили четверых. Старшина с перебинтованными ногами замысловато ругался. В доме хором застрочили автоматы.
– За сквером лезут! Давай!
– Будь жив, Степаныч! – Стрелок в облезлой каске бросил старшине вещмешок, кинулся к дому, перекидывая на грудь автомат. На бегу оглянулся: – Лейтенант, там в погребе гражданские. Захватите девку раненую.
Ожесточенно трещали автоматы. Женька выглянул – начальница лежала в двух шагах от пушки. Раскинув длинные ноги, стреляла из «СВТ».
– Слышь, старшина, а где эти гражданские? – неуверенно спросил Женька.
– Так вдоль дома. Там щели накопаны, – старшина жутко закатывал от боли глаза. – Лейтенант, водицы нет?
– Сейчас, – Женька спрыгнул на мостовую. Пули непрерывно стучали по углу дома, оставляя красные, в светлых нимбах облетевшей штукатурки отметины. Даже красиво, блин. Где этот погреб, черт бы его побрал?
Сначала Женька услышал женское завывание, потом чуть не свалился в узкий ровик, уходящий куда-то под сарай.
– Эй, здесь раненая? В госпиталь давай заберу.
Высунулось опухшее женское лицо:
– Хто?
– Конь в пальто. Раненая здесь? Давайте, если помощь нужна.
– Так як же? А я?
– А вы сидите. Пальба кругом. – Женька, теряя терпение, сунулся внутрь, разглядел маленькую фигуру, лежащую на тряпье.
– Ой, бережнее! Спинка у нее, – запричитала баба.
Женька, не давая себе испугаться, сгреб в охапку. Человечек оказался легким, заскулил слабо.
– Ой, бережнее! – зарыдала женщина. – Дочечка, единственная моя.
– Ничего, в два счета в госпитале будет. Потом эвакуируем, – заверил Женька, неловко сжимая тело, завернутое в темное грязное пальто. Перед носом оказалась ситцевая тряпка, набухшая кровью.
Женька выбрался на белый свет. Женщина ползла следом:
– Як же, потеряю доню…
– Не маленькие, найдетесь, – рявкнул Земляков. – Сиди, убьет!
За сараями треснул взрыв, с визгом разошлись осколки. По переулку с яростным лязгом пронесся «Т-60». Не снижая хода, проскочил мимо грузовиков, противотанкового орудия, прошелся гусеницами по кустам изуродованного сквера. Башня развернулась, стук автоматической пушки заглушил треск автоматов.
Женька осторожно положил раненую на пол кузова. Она шепотом стонала. Раненый старшина потянулся, ухватил за пальто.
– Осторожнее, девчонка, – предупредил Женька.
– Да вижу, что не гвардеец, – старшина заскрипел зубами.
Пятясь задним ходом, в переулок вернулся «Т-60». Распахнулся люк, высунулся оскаленный Борис.
– Ай молодец, «прощай, родина», – орал от орудия копченый лейтенант. – Дал жару. Через часок еще заезжай.
– Так, уходим, – у машины возникла Катрин. – Блин, да тут уже полный комплект! Кто детей грузил?
– Я, – сказал Женька. – Она раненая.
– Вижу. Плотней складируй. Поехали. Тут еще эти минометы х…
Машина развернулась. Уже на ходу приняли бойца с оторванной кистью. Сзади слышался свист и треск – немцы простреливали сквер болванками.
Женька, стараясь ни на кого не упасть, занялся обязанностями санитара. Раненые кое-как раздвинулись. Двух бессознательных отволокли ближе к кабине. Женька присел над девчонкой.
– Ты, лейтенант, не ссы – у баб такая же кровь, как у людей, – сказал боец с оторванной кистью. – Ее бы перемотать получше, да и дело с концом.
Женька порылся в вещмешке, достал пару пакетов, еще тех, «импортных».
– Тут дело сложное, – трудно дыша, сказал старшина. – Похоже, поперек спины осколком чиркнуло. Если позвоночник задело, хана. Пусть уж сразу кровью изойдет, чем долго помирать.
– Я долго не хочу, – неожиданно отчетливо проговорила девчонка. – Не трогайте.
– Э, да ты, милая, раз языком шевелишь, выходит, и вовсе не помрешь, – сказал старшина, через силу улыбаясь. – Глянь, лейтенант, что там у нее со спиной.
Женька возился с лохмотьями шерстяного платья, обрывками белья. Рана была длинная, почти во всю спину, но кровь уже запекалась. Кое-как забинтовал, приподнимая легкое тело. Раненые сообща советовали, опыта у всех хватало.
– Херовый у тебя бинт, лейтенант. Кисея какая-то, – заметил однорукий. – Только водянки таким бинтовать.
– Ничего. Жить девица будет, – заверил старшина. – Главное, чтобы в госпитале рану хорошо почистили. Загноение – самая паршивая вещь. А шрам – ничего. До свадьбы заживет.
– Спасибо, – прошептала девчонка. Она пыталась повернуть голову, и Женька ее неожиданно узнал. Больше не по лицу бледному, а по косице пушистой.
– О, да я тебя знаю. Ты тут жила, на Веснина.
– Соседка или невеста? – поинтересовался старшина, пытающийся не стонать от боли в раздробленных ногах.
– Нет, просто как-то тушенку вместе ели, – объяснил Женька.
– Хороший повод для знакомства, – одобрил старшина.
Девчонка смотрела, видимо, пыталась узнать, но не получалось у нее. От боли глаза стали узенькими, как у китаянки.
Женька достал флягу:
– Тебя как зовут, соседка?
Девчонка пососала из горлышка фляги и прошептала:
– Маруся. Узнала я вас. За ложку извините.
– Да черт с ней, с ложкой, – Женька протянул флягу старшине. – В госпитале тебе целый прибор дадут. С вилкой.
– В госпитале ого как дают. Точно с прибором, – согласился боец, пытаясь пристроить культю. – Ничего, выкрутимся. Вот только как токарничать с одной рукой?
– Ко мне иди, посыльным, – пригласил старшина.
– А ты кто по профессии? – заинтересовался однорукий.
– Бригадир. Электрик. Транспорт мне какой-никакой наверняка выделят, а ты по конторам бегать будешь. Ступенек там много.
Они обсуждали будущую жизнь, скрипели зубами, а Женьке хотелось отвернуться. Как можно такую боль терпеть? Да еще машину трясет зверски.
Никуда рядовой младший лейтенант Земляков отворачиваться не стал, склонился к девчонке, оправил слипшийся подол, прикрывая трикотажные чулки.
– Ничего, через месяц ходить будешь, чаи бойцам разносить. И вправду, вскользь зацепило.
– Один черт, кому я, уродка, нужна, – тихо сказала девочка Маруся.
Утешать Женька не умел, потому сказал сурово, в стиле начальницы:
– Тебе виднее. Утонченная какая. Из дворян? Вон бойцов посекло, а держатся. Ну ты-то, конечно, иная, ранимая.
Девочка ничего не ответила, просто начала плакать. Совсем стало нехорошо толмачу Землякову.
– Да чего вы, молодые, расстраиваетесь? – сказал старшина. Собеседник его сомлел, бессознательно сполз у борта. – Главное-то место уцелело? Остальное нарастет. Быстрей бы госпиталь. Пусть первую помощь окажут, коновалы. Может, хоть кольнут чем? Мочи нет, как саднит…
Не было первой помощи раненым. И второй помощи не было. Эвакуация в госпитале шла.
Женька старался совсем не думать. Еще утром казалось – повидал войну в лицо. Танки горящие, росчерки трассеров, треск автоматов, мертвецов на мостовой.
А война здесь таилась – в Клингородке. Самая ее неприкрытая душа – истерзанная, в обрубках ампутаций, орущая от боли и в бреду, загнившая, умирающая и не желающая умирать.
Подходили машины: грузовики 86-й бригады, ремонтные машины, наполовину загруженные ящиками с какими-то особо ценными запчастями. Громыхал разношерстный колесный хлам, нещадно парящий пробитыми радиаторами, волокущий друг друга на буксире. Еще подкатывали повозки, телеги, брички – трофейные мадьярские, немецкие, кустарные-совхозные. У ворот стоял тупомордый немецкий бензовоз, оглушительно воняющий пробитой цистерной. Носилки с ранеными привязывали к узким помостам по бокам искореженной емкости.
Ходячих было мало. В основном неподвижные, часто бессознательные люди в ржаво-желтых бинтах. Ходячие постарались спастись, уехать, уйти еще до того, как дорогу на Белгород перерезали немцы. Но эшелонами отправить успели не всех.
Много их было, раненых. Женька хватался за неудобные ручки носилок. Волокли сначала рысцой, потом быстрым шагом. Ноша хрипела, стонала, материлась. Последнее было лучше всего – отвлекало. Бригадой из пяти человек командовал старичок-санитар. Хорошо командовал, по уму. Вообще-то людей, не обгрызенных войной, здесь почти не было – только водители, несколько санитарок да десяток женщин в гражданском. Врачи, оставшиеся в госпитале, распоряжались в палатах и у машин. Женька работал в паре с длинноруким артиллеристом, у того были повреждены глаза и лицо, голова походила на грубо слепленную башку снеговика с несколькими щелями-бойницами. На лестницах артиллерист требовал, чтобы ему отсчитывали ступеньки. Ничего, приноровились. Неутомимый старичок-санитар таскал носилки в паре с охающей теткой-поварихой. Успевал ругать и нахваливать всех подряд, неприлично подбадривать щупленькую женщину, носившую матрацы, одеяла и шинели, чтобы укрывать раненых.
На смрад палат Женька внимания не обращал. Первый раз, правда, так по мозгам врезало – хоть падай. Но бегали на свежий воздух, успевали дыхнуть, возвращались за новой ношей. Запахи карболки и гноя, заскорузлого белья, гремящие под ногами «утки» уже не имели значения. Взять, решительно переложить на носилки. Человек кричал, умолял, но слушать его было нельзя. Вниз по лестнице, к машине или к повозке. Переложить, сверху матрац или шинель. Снова вверх…
Стреляли на улице, захлебывался зенитный пулемет, рвались у соседнего корпуса снаряды. Неслышно визжала медсестричка, в спешке рассыпавшая ящик с медикаментами.
Снова вниз…
Подошло отделение саперов, оборванных, с карабинами за плечами. Тоже таскали раненых, некоторых волокли прямо на сетках коек. Командовал саперами почему-то майор-железнодорожник. Загруженные машины отъезжали, трактор, пыхтя сажей, подволок длинный прицеп…
Несколько раз Женька видел начальницу – Катька вместе с военврачом распределяла транспорт. Военврач, интеллигентная дама в ретростильных металлических очках, материлась почище сержантши. Потом Катька мелькнула еще раз – хрипя от ярости, била прикладом «СВТ» кривоного бойца, тот приседал, заслоняя голову руками…
– Шабаш. Только морг остался, – сказал санитар и принялся скручивать «козью ножку». Пальцы у него тряслись, махорка сыпалась на кафельный пол. Женька вытащил из кармана зажигалку. Оказалось, тоже руки трясутся.
– Благодарствую, – санитар пустил клуб едкого дыма. – Вы, товарищ лейтенант, не серчайте, если чего. Оно с матерком, сами знаете…
– Брось, отец, – пробормотал Женька, прислушиваясь к близкой стрельбе. – Ты здесь главный профи.
Маленькая женщина сидела на корточках у опрокинутой печки, тихо плакала. Женька осторожно выглянул в окно. На больничный сквер уже опускался вечерний сумрак. В неглубоком окопчике за вырубленным кустом сирени лежал сапер. Приподнял голову, пальнул из карабина куда-то в сторону улицы. По крыше непрерывно стучало, звякало металлом.
– Земляков, твою… Ты где? – проорал снизу знакомый голос.
– Здесь мы, – откликнулся Женька, перекидывая на грудь автомат.
Начальница взлетела на второй этаж:
– Ну и какого расселись?! Последнюю машину держим. Немцы в двух шагах…
– Мы бегим… – заторопился санитар.
Начальница взглянула на бессильно сидящую женщину:
– Ну-ка…
Она почти волоком тащила женщину по лестнице:
– К задним воротам! По улице уже не проскочишь.
– Ох, вещи-то… – спохватилась повариха.
– Я те дам вещи! Золото-бриллианты? Бегом марш!
Пригибаясь, бежали вдоль забора. Рванула мина, осколки застучали по кирпичам. На улице, совсем близко, длинными очередями ударил пулемет.
– Вот история, – испуганно сказал санитар.
– Херня война, главное – маневры, – подбодрила начальница. – За углом машина, сигайте с ходу…
Женька увидел знакомую корму «ЗИСа». Выглядывали люди, очкастая военврач с маленьким пистолетиком в руках.
Санитар повис на борту, Женька подпихнул его в ватный зад шаровар. Втянули повариху, безглазого артиллериста.
– Садитесь же! Садитесь, Катя! – бормотала военврач.
Женька увидел ее глаза за стеклами очков. Бог ты мой, как боится женщина.
Катрин махнула рукой:
– Тесновато. Мы пешочком. Нам все равно в штаб. Егор, дави!
Из кабины высунулся водитель:
– Ты что?! Меня же капитан на месте пристрелит…
– Езжай, на хер! Только через площадь не вздумай…
Грузовик рывком дернулся к распахнутым воротам. Виднелись качающиеся лица в сумраке тента. Военврач неловко обхватывала белоголового артиллериста, пристроившегося верхом на заднем борту.
– Как сельдей в бочке. Не доедут, – пробормотала Катрин. – Слушай, Евгений, нам пора ускориться…
Перебежали улицу с трамвайными путями. Слева виднелась полуразрушенная баррикада. В темнеющем небе отвратительно засвистело.
– Ложись!
Женька упал, попытался вжаться каской в камни мостовой. Свист оборвался разрывами мин.
– Блин, опять я шлем забыла! – кашляя, прокричала Катрин. – Ползком давай.
Переползли за поваленные столбы, в серый сугроб. Из дыма выбежали бойцы с пулеметом, спешно тарахтели по булыжнику колеса «максима». С другой стороны перебежали улицу четверо саперов.
– Немцы на Либкнехта!
– Понятно. К парку отходим. Там наши, – Катрин махнула рукой.
Бежали вдоль ограды. Слева темнело пустыми окнами высокое здание гостиницы. Справа Женька неожиданно близко увидел многочисленные корпуса Госпрома. Над головой посвистывало – откуда-то бил пулемет.
– Вот суки! – Катрин с ходу метнулась на ограду – здесь верхние ряды кирпичного забора осыпались. – Сюда давай!
Бойцы, хрипя, подняли пулемет. Полезли сами. Женьку вздернула за шиворот начальница. Пробивались через заросли жухлого колючего репейника. Впереди, за кучами мусора, открылось огромное пустое пространство. Площадь Дзержинского…
Пройти не удалось. Справа, у пустого то ли постамента, то ли помоста, стояло два бронетранспортера и еще какая-то приземистая машина. «Ханомаги» поочередно прочесывали бесконечную площадь пулеметными очередями. Сунуться на открытое место было невозможно – единственным укрытием на площади, если не считать пустых бочек и не понятно откуда взявшихся стульев и скамеек, было разбитое и перевернутое 76-миллиметровое зенитное орудие.
– Что будем делать, товарищ младший лейтенант? – обратился к Женьке сержант пулеметчик с разбитым распухшим носом.
– Вот у меня начальница, специалистка по тактике, – Женька кивнул на командиршу.
– Оно, конечно… – сержант с сомнением покосился на блондиночку. Потерявшая шапку, с распахнутым воротом гимнастерки, Катерина выглядела не очень начальственно.
– Она разведчица, – пояснил Женька.
– Это здесь при чем? – злобно поинтересовалась Мезина. – Может, я акушер-гинеколог, но старшая по званию. Обязаны повиноваться. Если у тебя, сержант, комбат или командир роты под боком, можешь незамедлительно валить к нему.
– Да где они? – Сержант ковырнул запекшуюся корку под носом. – Чего делать будем, товарищи лейтенанты?
– Во-первых, перестань заразу в рожу заносить. Во-вторых, план простой. Назад нам двигать незачем. Тупо вперед – постреляют как зайцев. Идем правее. Проскочим за спиной у немцев, и к зданию. Вон какая громада, – если немцы и там, то вряд ли по всем корпусам разбежались. Проскочим, и в парк. Там наши окапываются. Сведения точные.
– Про парк понятно, – сказал солдат с горбатым тяжелым вещмешком. – Но мы за немцами не проскочим. Там проезд широкий. Транспортер развернется да вмиг срежет.
– Придется фрицев отвлечь. – Катерина глянула на сержанта, похлопала по кожуху пулемета: – Твой агрегат?
– Наш, – пулеметчик насупился. – Бросить права не имею.
– Зачем бросать? Выбирай позицию. Мы с тобой потревожим бронетехнику, остальные в скверик проскочат. Потом нас прикроют. Эй, носильщик, у тебя в мешке, случайно, гранат не найдется?
– Не, у меня там телефонные аппараты. Не вытащу – командир взвода голову открутит. А граната у меня одна, – объяснил боец с раздутым горбатым вещмешком.
– Понятно. Все хозяйственные, но без боекомплекта, – Катрин взглянула на часы. – Отдых пять минут. Уже темнеет. Проскочим.
Женька лежал на боку, стараясь меньше касаться ледяных камней. Холодом прохватывало изрядно. Катрин подползла ближе:
– А скажи мне, Земляков, где ты шинель профукал?
– Уехала, – пробормотал Женька. – В качестве одеяла. У нее все равно ворот оторвался.
– Угу, рыжей пострадавшей небось презентовал? Ладно, что естественно – то не безобразно. Но вот зря мы с тобой автотранспортом побрезговали. Вляпались.
– Кать, ну куда мы в машину? Там раненые друг на друге.
– Да уж, жуть. Мне все зажмуриться хотелось, – неожиданно жалобно призналась начальница.
– Чего могли – сделали, – сказал Женька. – Ты кого там прикладом лупила?
– Да урод… Хотел уехать с тремя ранеными. Торопыжка, мля… Женя, тут такое дело, – начальница придвинулась вплотную. – Ты про чип помнишь?
– Чип? – Женька не сразу сообразил. – Ну да, чип. На месте чип, раз руку не оторвало. А что?
– Ситуация сложная. Если я вдруг задержусь или еще что – активируй. Просто сожми ногтями, пока не сплющится. Ответственность я на себя беру.
– Какую ответственность? За порчу чипа?
– Не дури, юморист. Задание мы практически выполнили, под пули лезть незачем. Тебя чип выдернет, и никто тебе претензий выставлять не будет.
– Интересно, и куда он меня выдернет?
– Домой. Ну, может, и не совсем домой, но эсэсовцев там точно не будет.
– Так мне «Лейбштандарт» уже как родной. Я их по именам и по позывным знаю. Как я без них?
– Земляков, ты приказ слышал?
– Так точно! Если зацепит, мгновенно активирую. Меня здешний уровень здравоохранения в ступор вгоняет.
– Никаких «зацепит»! Мы уже и так… Практически за гранью допустимого.
– Какие тут грани? – проворчал Женька. – Мы ж не в стакане.
– Женя, ты меня понял. Не маленький, – начальница отползла.
– Ну, лейтенант, чего там? – нетерпеливо спросил боец с телефонным вьюком.
– Еще минута, – Женька следил за стрелкой часов. – Услышим…
Стекло трофейных часов успело треснуть, трещина подбиралась к «двенадцати». Шестеро бойцов и Женька лежали у бордюра. Впереди тянулась узенькая канава – кто-то вывернул булыжник, но закончить траншею не успел. Кабель тянули, что ли? Точно, вон провод на сыром песке лежит.
– Товарищ лейтенант, может, возьмете? – второй номер пулеметного расчета потыкал черным пальцем в короб с лентой. – Вместо щита. Душу прикроете. Проверенное дело.
– Ага, и тебе полегче будет, – Женька ухмыльнулся. – Давай, умник. А то еще надорвешься.
До бронетранспортеров и машины с зенитным автоматом было метров сто. Было видно, как в машине в рост стоит немец, разглядывает в бинокль невысокие деревца парка.
– Во наглый, – прошептал телефонист. – Срезать бы.
– Сейчас он сам усерется, – злобно пообещал кто-то из бойцов.
«Максим» ударил все-таки неожиданно. Первая строчка слилась с очередью «МГ» бронетранспортера. Потом стрекот «максима» стал четче. Наблюдатель немцев исчез. Пули вспарывали борт «Круппа», грузовик задергался, пытаясь укрыться за бронированным гробом «Ханомага», но двигатель заглох.
– Вперед! – с некоторым опозданием крикнул Женька.
Двое бойцов уже бежали через проезд. Женька кинулся догонять, инстинктивно прижимая к левому боку десятикилограммовый короб с лентой. Сердце все-таки.
Вел бесконечную строку «максим», отвечали ему немецкие пулеметы. Подбегая к деревьям, Женька осознал, что «максим» уже умолк. Сапоги топали, казалось, в тишине, хотя скороговорка «МГ» не утихала.
Влетели под хилое прикрытие деревьев, чуть правее торчало несколько противотанковых «ежей», тянулись холмики выкопанного булыжника. Бегущий первым пулеметчик охнул, провалился. Траншея.
Отдувались, переглядывались. Все целы. Бронетранспортеры постреливали в сторону пустыря. Грузовик осел на пробитых скатах, но не горел. За ним копошились трое немцев.
– Осмотреться, приготовиться, – скомандовал, приходя в себя, Женька. – Через десять минут начинаем.
– Ты не шуми, лейтенант, сообразим, – бойцы расходились по узкой траншее в разные стороны.
Женька остался со вторым номером пулеметчиков. Зябко передернув плечами, приготовил автомат. Пулеметчик разглядывал немцев.
– Сюда бы «максимку» – я бы троих уложил, да и каракатицу дожег.
– Из карабина попробуй.
Из-за поворота траншеи высунулась голова в прожженной ушанке:
– Товарищ лейтенант, там наши. Побитые, но обзор хороший.
Женька протиснулся по мелкому ходу сообщения. Воронки, трое убитых. Один в ровике, с перевязанным горлом, двоих вышвырнуло взрывом. Валялся «ППШ» с расщепленным прикладом. Пулемет какой-то непонятный.
– «ПТР». Немецкое, – один из бойцов пытался открыть затвор.
– Пальнуть сможешь? – спросил коренастый усач с двумя медалями на телогрейке.
– Так хер его знает. Я ж так любопытствовал.
– Чего ж «так»? Ты, земляк, по фрицам проверь…
– Время, товарищи, – напомнил Женька.
– Как натикает – командуй. Мы ж наготове, – бойцы пристроили тонкий ствол противотанкового ружья на остатки бруствера.
– Еще пять минут.
Женьку подергали за рукав:
– Вы, случаем, не мерзнете, товарищ лейтенант? – телефонист кивнул на убитого. – Телогрейка нормальная. Покойнику-то зачем? Простит.
Женька глянул на присыпанное землей лицо, вздохнул:
– Поможешь?
Вдвоем стащили с упрямящегося окоченевшего тела короткий ватник. Женька вынул из кармана убитого красноармейскую книжку, снял медаль «За отвагу».
– Это правильно, – одобрил телефонист. – А то у меня братан вот так – «без вести».
Женька накинул телогрейку – грудь оказалась в засохшей крови, рукава куцые, но ничего. Спине тепло, а то уж поясница как каменная стала.
– Готовьсь, товарищи.
Ждут на той стороне? Вдруг Катьку зацепило? С «Ханомагов» лупили плотно. Тогда нужно будет вернуться. Чипы активировать. А если в бессознательном она?
Все, время вышло.
– Огонь!
Женька упирал в плечо разболтанный приклад «МП-40», стрелял короткими сериями. В пустоте площади ворочались грязно-белые «Ханомаги», пульсировали огоньки пулеметов. И еще откуда-то стреляли – пули срезали ветви с истерзанных кустиков над головой.
Катьки все не было.
– Отходят, лейтенант!
Бронетранспортеры отползали, «крупповский» грузовик все-таки запылал, скрывая неуязвимых товарищей в бликах неяркого пламени. На булыжной мостовой валялся убитый.
– Да отходят же наши, лейтенант!
Женька оглянулся и тут же услышал мат начальницы:
– Да задолбала, Василий, твоя газонокосилка неподъемная, мать ее…
Катрин ползла, помогала, подталкивая тяжелый пулемет. Значит, все трое перебрались.
– Не понимаешь, разведка, – хрипел сержант. – Эти ж четыре пуда – наша опора и надежа.
Из скверика выскочили вовремя – за спиной начали рваться фугасные. Со стороны Либкнехта вдоль фасада гостиницы двигались две самоходки, откуда-то выполз «Т-III».
Группа бежала россыпью. Женька оказался слева, бежал чуть ли не последним, боялся отстать. Ориентироваться удавалось лишь на смутную двухголовую фигуру, отягощенную железом, – теперь пулеметчики волокли «максим» самостоятельно. Катька опять куда-то делась.
За развалинами деревянного горелого павильона попали под фланговый пулеметный огонь. Куда стрелять, Женька не знал, только вжимался подбородком в подмерзающую, но еще мягкую землю. По каске стучали отлетающие от столба головешки.
– К зданию отползаем! Не лежать, братва!
Женька полз, стараясь не цеплять землю автоматом. Шаровары на коленях промокли, в сапогах чавкало. Впереди оказалась колючая проволока.
– Сюда, лейтенант… – Кто-то из бойцов приподнял-оттянул колючую нитку саперной лопаткой. Женька сполз в старую огромную воронку. Здесь оказалась вся группа, даже перемазанный «максим».
– Вот херовое дело, – Катрин вертела белеющей в темноте головой. – Не пропустят. Наши, наверное, прижали. И патронов ведь не жалко.
– Здесь отсидимся, – предложил рассудительный сержант Василий. – Может, поутихнет?
– Щасс поутихнет…
Где-то у павильона начали рваться мины, с треском разметывая уцелевшие балки.
– К домам придется отходить…
– Там немцы. Стреляли…
– Щас же не стреляют. Давай. А то здесь и накроет…
Снова ползли. Женьке очень хотелось сунуться в какую-нибудь ямку и полежать хотя бы минут пять. Но все ползли, и Земляков полз. Даже короб с лентами волок…
Впереди выросло одноэтажное невзрачное здание, дальше все небо заслоняла громада Госпрома…
Как оказались в тени, Женька толком не помнил. Проползли вдоль огромной груды битого кирпича, потом Женька чуть не потерял сапог в твердом как камень сугробе. Бойцы молча влезали в огромное окно. Наверху постукивали винтовочные выстрелы, экономно грыз воздух «МГ». Но стреляли не по группе – здесь, под самой стеной, бойцов заметить было трудно.
В окно подняли пулемет.
– Лезь, Земляков, – начальница ладонью в драной перчатке поощрительно похлопала Женьку по каске. – Молодец!
– Чего это? Я ничего такого…
– Что жив – молодец. Лезь давай. Озадачился, чудик…
Внутри было сыро и темно как в погребе. Кто-то из бойцов выглянул в коридор:
– Завалы. Сам черт ногу сломит. Может, в парк будем пробиваться?
– Скоро наши отбивать площадь пойдут, – громко прошептала Катрин. – Сейчас сунемся – как раз попадем. Здесь стены, да и помочь с фланга сможем. План такой – поднимаемся повыше, занимаем позиции. Часок как раз перекурим, отдышимся.
– А если наши дальше отойдут?
– С чего это? Ну, если вдруг отойдут, так и мы следом двинем…
Госпром – пирамиды древние. Дыры и проломы, смерзшийся кирпич – все на свете здесь вымерзло. Где-то слышались неразборчивые голоса, раскатисто начинал стучать пулемет, и эхо летело из всех коридоров и лестниц. На третий этаж едва поднялись – пролом в ступеньках топорщился капканами арматуры. Прямо за стеной стукнула винтовка, но прохода здесь не было, разглядеть стрелка было невозможно. Может, такой же боец, отрезанный от своих. Похоже, в лабиринте этажей огромного комплекса и батальон мог бы проскользнуть, не наткнувшись на немцев.
Пятый или шестой этаж – Женька уже сбился. Прошли туннель-переход в соседний корпус. Впереди двигалась Катерина с телефонистом – оказалось, ушлый боец в Госпроме уже бывал по служебной надобности. В этом корпусе или другом, он не помнил, но уверял, что все одинаковое.
Наверху кто-то возился, глухо стучало – работали ломами или кирками. Катрин махнула в сторону двери – предпочитала не рисковать. Прошли бесконечным коридором до соседней лестницы – снизу отчетливо донеслась немецкая ругань. Какой-то фриц поминал «обкаканного зайца» и «очочную змею».
– Фрицы кругом, – прошептал один из пулеметчиков. – Влезли мы в улей.
– Пасть закрой! – немедленно зашипела Мезина. – Это они влезли. Скоро так врежем…
Удивляться наглости начальницы Женька уже давно перестал. С чего она взяла, что контратака из парка точно в срок начнется? Мало ли что в боевых донесениях пишут. Тем более вектор «кальки» вовсю выгибается. С другой стороны, иных вариантов не видно…
Ушли в конец коридора. Здесь во многих кабинетах сохранились двери. Группа устроилась в двух комнатах по разные стороны от прохода. Во внешней стене зиял пролом, из которого зверски дуло. Высоко забрались.
– Площадь, зоосад, Спуск Пассионарии, – Катрин определялась, вертясь посреди комнаты.
Спуск Пассионарии Женька помнил – потрясное название для улочки. Сейчас спуск выглядел темным оврагом, изредка на противоположном его гребне вспыхивали искры выстрелов. Дальше тянулся мертвый город: месиво домов и развалин, купола церквушки, мутные пятна пожаров. Ад нетопленый.
Катрин совещалась с сержантом и двумя бойцами потолковее. Остальные сидели под стеной. Горячка боя уходила, становилось страшно. Действительно, немцы вокруг, бой угас. Какая уж тут контратака? Саму площадь танки и самоходки «Лейбштандарта» контролируют уверенно. Чем их «энкавэдэшники» выбивать будут? Бутылками с «коктейлями» да теми ворошиловскими килограммами? Кстати, что тогда неправильно ляпнул? Разве Ворошилов не кавалеристом был? Может, он репрессированный? Нет, маршал же. Хотя Тухачевский тоже маршал, но его точно посадили. Или расстреляли? Черт, ничего не вспомнить. Ведь читал газеты – Катька заставляла. Но газеты в основном за этот, 43-й, военный год были, а с маршалами путаница раньше случилась. Нет, лучше помалкивать на политические темы. Не готов ты, товарищ Земляков, здоровую эрудицию проявлять…
Женька заставил себя встать. Катька глянула мельком – штаб сводного отряда заседал в углу, присев на корточки.
– …можно подключиться, ей-богу, можно, – шептал телефонист. – Там на лестнице «нитки» три, а то и четыре. – Правда, и напутать можно. Наши тоже немецкий кабель тянули. Ох, хороший кабель гитлеровцы делают…
– Не гомони, – прошептал сержант. – Немцы не дурни. Учуют, и капец нам. Поляжем смертью храбрых. Они же по лестнице бегают. «НП», наверное, наверху. Да и кто сказал, что провод наш? Или тебе Адольфа послухать не терпится?
– Чего мне его слухать? – возмутился телефонист. – Вот если б он мне лично объясненье за все дал…
– Ну, вы еще помечтайте, – зашипела Катрин. – Слушай, кабелиный бог, пошли к лестнице. Там все равно пост оставить не помешало бы, а то сидим как в мышеловке. Насчет телефона посмотрим. Если без шухера, может, и рискнем. Ты, сержант, пока позицию для своей газонокосилки выбирай. Дело к полночи – начнут наши скоро.
Сержант выразительно хмыкнул.
– Давай-давай, готовься, – примирительно сказала Катерина. – Ибо делать больше нехер. Если часов до трех тишина будет, начнем самостоятельно выбираться. Евгений, со мной шагай. Немцы рядом, может, послушаешь чего.
Часы у Женьки встали. Вернее, стекло окончательно лопнуло и две стрелки отвалились. Только помятая секундная судорожно подергивалась на месте. Вот она – наглядная модель тщетных усилий по коррекции «кальки».
Сверху изредка доносились голоса немцев. Слышно было плохо – разбитые стены лестницы усиливали эффект гнусавого эха. Понятно, что действительно НП – кто-то из немцев бубнил в рацию что-то насчет «проспекта» и пулеметных точек «иванов».
Катрин с телефонистом устроились прямо на ступеньках, заваленных обломками. Какой-нибудь торопливый фриц запросто наступить может. Возились с проводом – связист нашел обрывок для «отводка», подсоединялись, почти безмолвно переругиваясь. Женька с автоматом лежал на лестничной площадке, страховал. Камни снизу были как лед, а по спине пот катился. Это ж даже не простуда будет, а не пойми что…
Этажом ниже выдал длинную очередь «МГ». Сквозь пролом в стене было видно, как унеслись трассирующие «светляки» в темноту парка. Вот сволочь, а если в ответ вмажут снаряд?
Но было тихо. Лишь где-то за Либкнехта с равными интервалами методично било штурмовое орудие. Ему отвечали-огрызались пулеметы.
– Бережней! – шипел телефонист. Осторожно пятился мимо Женьки, следом с тихим шуршанием волочился кабель.
– Жень, в глубь коридора отходи, – прошептала начальница. – Здесь как прыщи торчим…
Теперь Женька лежал за грудой штукатурки, от дранки остро пахло пыльной сырой сосной. Устроившийся рядом боец почесал подбородок о приклад «трехлинейки»:
– Ох, зазря мы в эту башню полезли, товарищ младший лейтенант. Не выскочим теперь.
– Чего заранее пугаться? Историческое здание. Пик эпохи конструктивизма. Таких в мире больше не найдешь. Будешь дома хвастать, что в таком знаменитом месте воевал, – прошептал Женька.
– Разве что хвастать, – боец покачал головой.
В комнате, из которой до этого доносился лишь едва слышный мат и тихое жужжание телефонного аппарата, зашевелились.
– Во дают, – удивился боец. – Никак подключились?
Женька расслышал тихий, но четкий голос начальницы:
– Боец, ты затребованного абонента знаешь? Я те, блин, дам «провокация». Командира батальона зови, лапоть. Особый отдел на связи. Что значит «нету»? Свяжитесь со штабом соседних «коробок». Тех, что за рекой. Бегом, твою… Я ж тебя лично кастрирую и расстреляю…
Разговор стал тише. Кажется, трубку на том конце взял кто-то старший по званию…
Чуть не прошляпили. Шагов на лестнице Женька не слышал – все-таки метров сорок. Но немецкая речь прозвучала отчетливо:
– Hast du das gesehen, Helmut?
– Die Leitung? Wir haben’s geprüft, Herr Untersturmführer.
– Wer kann hier sein[41]?
Женька ударил бойца локтем. На четвереньках шмыгнули в комнату. Бойцы без вопросов вскидывали оружие. Катрин подскочила от телефонного аппарата:
– Сколько?
Женька показал два пальца. Собственно, разницы не было. Что два фрица, что двадцать, шуму хватит…
– Изобразишь, – спокойно прошептала начальница. – Каску скинь!
Жестикулировала она доходчиво – всем ждать, стрелять только по команде. Последнее указание подкрепилось недвусмысленным движением ладони у горла.
В коридоре кирпичи скрипели под осторожными шагами. Женька попытался скинуть телогрейку, но начальница негодующе зашипела. Одним движением накинула на Женькино плечо полусвернутую пятнистую плащ-палатку. Подтолкнула к двери. Женька успел кратко вздохнуть и строго сказал:
– Was soll der Scheiß, russische Hure? Wer hat dir befohlen[42]?
– Господин офицер, я ничего такого… – жалобно и звонко заскулила Катерина, срывая с себя телогрейку и ремень с кобурой и подсумками.
– Wer ist da[43]? – спросили из-за двери.
– Seht zu, wen ich gefangen habe[44]! – Женька полуобернулся к двери, направляя автомат в сторону скорчившей жалобную рожу начальницы.
Приоткрытая дверь со стуком распахнулась – эсэсовцы были настороже. Один вскинул к плечу автомат, офицер держал наготове «парабеллум».
– Я либен Германию, – пискнула Катерина.
В нижней рубашке, которую успела выдернуть из шаровар, с поднятыми руками, девушка замерла в слабом лунном свете на фоне окна. Взлохмаченные волосы отливали бледным золотом.
– Reis mich nimm! Daß da entsteht[45]? – в изумлении пробормотал унтерштурмфюрер.
– Ich habe sie gefangen, – гордо сказал Женька. – Hübsch, was[46]?
– Ihr, Wiener, habt immer Glück[47], – автоматчик слегка опустил ствол.
Короткое движение девичьей кисти не уловил никто из зрителей. Расстояние не превышало трех метров, – штык-нож даже не успел свистнуть, – рукоять с бакелитовыми накладками уже торчала из-под подбородка эсэсовца.
Женька видел, как широко распахиваются глаза немца. Он еще не понял, что мертв. Никто, собственно, не понял. Офицер изумленно обернулся на издавшего невнятный всхрип подчиненного.
Начальница бесшумно прыгнула мимо Женьки, перехватила руку немца с «парабеллумом», почти нежно и мягко выворачивая из кисти. Немец ахнул от боли в ломающихся пальцах. Крикнуть он не успел – подскочивший боец сорвал с головы офицера кепи, зажал распахнувшийся рот. Женька попытался ударить унтерштурмфюрера затыльником автомата по голове, но угодил куда-то между лопаток. Немец устоял, кто-то из бойцов обхватил его сзади…
– Да пустите его… – сердитым шепотом приказала Катрин, делая короткое выдергивающее движение.
«Она ему в печень успела», – сообразил Женька.
Немец, отяжелев, выскальзывал из рук. Катерина успела стряхнуть с клинка кровь и подхватить оружие автоматчика – тот опустился на колени, зажимая обеими руками горло. В глазах застыло все то же изумление, кровь тихо булькала под пальцами.
Опомнившиеся бойцы оттащили тела в угол. Автоматчик еще жил, шарил окровавленной рукой по каменной крошке на полу.
– На память, – Катрин сунула «парабеллум» сержанту.
– Ну, чистый цирк, – прошептал пулеметчик, вертя теплую рукоять пистолета.
– Точно, клоуны, первое отделение, – начальница спешно заправляла одежду. – Связь есть?
Началось минут через пять. Торопливо забухали резкие выстрелы орудий и минометов, сразу же подхватились пулеметы. Бойцы бригады НКВД атаковали дома на Либкнехта и Госпром, обтекая площадь с двух сторон. Их прикрывали «тридцатьчетверки» 86-й бригады. Вела дуэль с немецкими самоходками противотанковая батарея. Но ничего этого Женька со своей высоты не видел, потому что самих прижало серьезно.
Сначала Катрин орала в трубку, пытаясь корректировать огонь двух минометов, работающих из парка, потом связь оборвалась, и это было даже к лучшему. С двумя бойцами пошли на крышу, удачно закидали гранатами немецких наблюдателей, но потом долго не могли добить раненого обершарфюрера, отстреливавшегося из-за поваленной вентиляционной трубы. Осколок брошенной им гранаты здорово двинул Женьку по башке, но, к счастью, только вскользь – сталь каски не пробил. Наконец Катрин подловила живучего немца из своей «СВТ».
Спустились на свой этаж, тут как раз и выяснилось, в чем повезло, – угла у обжитой комнаты не было, искореженный «максим» вышвырнуло в коридор. Второго номера убило, а самому сержанту осколки снаряда искромсали плечо и левую руку. Каким чудом жив остался – не понять.
– Ничего! – орал везучий телефонист. – Три ленты высадили – вон они, эсэсы, – между корпусами валяются. За нами не заржавеет!
Телефониста тоже оглушило – хоть и орал истошно, но вопли его доходили до Женьки сквозь звон в ушах. Оттащили сержанта и еще одного раненого в глухую комнату в центре коридора. Потом ходили на нижние этажи, искали немецкий пулемет, что лупил во фланг наступающим. В коридорах завалили троих гренадеров, потом нашли пулемет. Гранат уже не осталось. Начальница отобрала у Женьки последнюю «колотушку», аккуратно зашвырнула в пролом потолка. Ворвались к пулеметчикам – выл немец, раненный в живот. Еще один раненый сидел у стены, смотрел на носы своих сапог. Женька ногой отшвырнул подальше от него карабин и стал стрелять в окно, стараясь не высовываться. Автомат вонял горячим металлом. Внизу удирали немцы, в темноте так похожие в своих свободных куртках на мышей, на ходу отстреливались. Катрин с телефонистом поковырялись с «МГ», и теперь ленту за лентой высаживали трофейные боеприпасы в окна соседнего корпуса. На первых этажах лопались гранаты. Потом в проезд между корпусов, волоча за собой путаницу колючей проволоки, выползла «тридцатьчетверка», принялась бухать из орудия куда-то за сквер. Потом танк отполз за корпус, и как-то сразу стало тихо.
– Живой? – взгляд начальницы малость блуждал. – Знаешь, ты с этого фрица «балаклаву» сними, пока не сдох.
– Чего снять? – Женька отупело смотрел на раненого эсэсовца.
– Ну, головной убор с него сними, – Катя потрогала свой мокрый лоб. – А то я менингит подхвачу.
– Вшивый небось, – брезгливо предупредил телефонист и принялся выворачивать карманы у свернувшегося среди россыпи гильз мертвеца.
– Лучше насекомые, чем воспаление мозга, – пробормотала начальница, морщась от дыма, поднимающегося из ствола «МГ».
Женька осторожно стянул с немца трикотажный подшлемник, похожий на шарф-капюшон. Раненый все так же смотрел в одну точку, потом безвольно повалился на бок.
– Мерси, – Катрин яростно встряхнула головной убор. – Пошли, а то еще чекисты сгоряча подстрелят.
– Все прочесать! Пленных сюда! – орал кто-то на лестнице.
Остатки сводной группы спускались вниз, неся на шинели бессознательного сержанта-пулеметчика. Снизу топали, лезли на этажи распаленные бойцы.
– Кто старший? Ко мне! – из темноты возникла начальственного вида фигура в полушубке.
Катрин процедила нечто нецензурное, поправила «балаклаву» и шагнула навстречу:
– Товарищ подполковник, докладывает младший лейтенант Мезина! При отходе от Клингородка оказались отрезаны. Заняли позиции здесь, в корпусе…
– Видел! Благодарю, – подполковник ухватил Катерину за руку, энергично встряхнул. – Действия смелые и своевременные. Будете представлены к награде. Лично напишу. Обещаю.
Катерина несколько растерялась.
Подполковник всмотрелся в лицо:
– Это ты из Особого? То-то, смотрю, личико незнакомое. Эх, что война с девчатами делает. Орден обещаю.
– Спасибо, товарищ подполковник. Разрешите идти?
– Иди. Нет, стой! – подполковник расстегнул полевую сумку. – Вот, лично от меня. К нам в 62-ю только привезли.
Катрин смотрела на новенький гвардейский знак на своей ладони:
– Так мне не положено, я не из Гвардии.
– Ничего. В виде исключения. Оформим должным образом, – подполковник отвернулся и тут же свирепо заорал: – Связь тяните! Топчетесь, барсуки беременные!
За Либкнехта шел бой, взрывались гранаты. Опергруппа шагала по аллее парка. За кустами звонко стучала кувалда – танкисты воскрешали подбитую машину. Ярко пылал покосившийся павильончик. Женька поковырял в ухе:
– О, памятник, что ли? – посмотрел на высокий постамент. – Товарищ старший сержант, вообще-то разрешите поздравить.
– С чем? – Катерина почесала шею, разглядывая скульптурную группу из бронзы и траурного лабрадорита. – Со значком? Симпатичная вещица. Только куда ее девать? На блузке носить? Ни бриллиантиков, ни прибавки к пенсии.
– Ладно-ладно. Тебе понравилось, я видел. Боевой значок.
– Завидно? Вот так оно в жизни и бывает: с одной стороны выговор, с другой – благодарность и цацка краснознаменная.
– А выговор откуда?
– От товарища капитана. Дозвонилась я на свою голову. Строгий выговор с занесением. Обязана доложить по прибытии на базу.
– По-моему, тебе наплевать.
– Как сказать, – начальница вздохнула. – Я ведь не особенно бескорыстная служака. Ладно, сейчас бы пожрать и поспать хотя бы пару часиков.
1.00 303-я сд отходит к Жихарю.
2.00 Части дивизии «Рейх» перебрасываются на восточную окраину для совместных действий с «Тотенкопф».
6.00 Немцы полностью выбиты из Госпрома и с площади Дзержинского.
8.00 После массированного авианалета штурмовые группы «Тотенкопф» возобновляют наступление вдоль Чугуевского шоссе с целью окружения района ХТЗ.
12.00–23.00 Ожесточенные бои в парке им. Шевченко, районе Южного вокзала, поселке Основа.
Остатки 207-го, 208-го и 209-го батальонов НКВД удерживают центр: улицы Либкнехта, Чернышевского, Пушкинская, Дзержинского.
Остатки 32-го сп и 206-й батальон НКВД дерутся в окружении на Холодной горе.
206-й и 209-й батальоны НКВД отходят к станции Основа.
В 179-й отбр – остается 11 танков.
В 86-й отбр – 9 танков.
Коррекция «кальки» – Салтовское и Чугуевское шоссе по-прежнему контролируются советскими войсками. Попытка частей «Рейх» форсировать реку Лопань юго-восточнее Жихаря отражена.
Пахло от волос Катрин штукатуркой, оружейным маслом, немецким дезинфекционным порошком и еще чем-то приятным – светлым и женским. Женька утыкался носом в чуть отросшие пряди, изо всех сил старался удержать сон. Спали, наверное, уже долго. Чувствовалось, что печь прогорела, – холод пробирался со всех сторон, но все равно под единственной шинелью было уютно. Хорошо, что начальница не слишком хрупкая женщина. Женька уже просыпался два раза: один раз от сотрясений подвала – бомбежка была яростной, и бомбы ложились где-то недалеко. Второй раз кто-то что-то настойчиво требовал. Начальница рычала в ответ, и Женька был жутко благодарен, что самому можно не шевелиться.
Уходило тепло, уходило. Ноги стыли, как ни поджимай. Только выше еще было тепло. Женька старался обнимать начальницу не слишком нагло – рука поверх кобуры «вальтера» обхватывала туго затянутую талию. Нет, не мешало бы командирше еще чуть-чуть поправиться. Ну на фига ей на войне модельные пропорции?
– Слушай, Земляков, у тебя, часом, эрекция не случится? – шепотом поинтересовалась командирша.
– Не-а, я сплю, – машинально прошептал Женька.
– Это хорошо. Есть в тебе достоинства. Скрытые, – пробормотала Катрин. – Давай все-таки вставать. А то припухли уже. Стыдно…
Женька сидел на столе, дрожал. Подвал был пуст, даже печка-бочка исчезла – осталась куча золы и углей, некоторые еще алели в полумраке. Женька машинально потрогал вещмешок и автомат, лежащие рядом на месте.
– Не суетись. Нас будили, да я послала. Но дверь могли бы и прикрыть, сукины дети, – Катрин передернула плечами в телогрейке.
– Может, нужно было с нашими уходить? – Женька смотрел на свой сапог – на щиколотке голенище протерлось насквозь и из прорехи торчал клок почерневшей портянки.
– Не суетись, говорю. Приказ был конкретный – ждать здесь. Да и «маяк» танкисты оставили – наверху бойцы сидят, наблюдают.
– Понятно. Я не суютюсь… суючусь. В смысле пока проснуться не могу.
– Это да, – начальница ожесточенно поскребла голову, тут же попробовала пригладить густые пряди. – Дрыханули. Надо бы воды найти. И позавтракать…
Женька проведал ближайший, уже знакомый гараж. На востоке, у тракторного, шел бой. Из центра города тоже доносилась пальба, в светлое весеннее небо тянулись столбы дыма. Где-то над дымными облаками жужжали самолеты. Земляков вспомнил, что оставил каску в подвале, и рысцой вернулся под надежный кров.
Катрин уже успела пообщаться с бойцами охранения. Поставила на стол котелок с водой и озабоченно сказала:
– Жрать, собственно, нечего. Бойцы хлебом поделились да кусочком жиров животного происхождения. Тылы наши перебазировались. Бригада уже у ХТЗ бой ведет. СС нажимает, но наши шоссе удерживают. Что ты глазами лупаешь? Чисть зубы, пока время есть. Чучело…
Щепок начальница накидала прямо на угли. Ожил маленький костерок. Женька жался к теплу, поддерживал над огнем лучинку с куском хлеба и ломтиком «жиров животного происхождения». Катрин отрезала от крошечного бруска сала еще порцию. Женька покосился на штык-нож.
– Помыла, – пробормотала начальница, вытирая клинок о горбушку хлеба.
– Я не к тому. Вчера даже не уловил, как ты фрицев свалила. Раз, два – штык у тебя, они все падают. Точно – цирк.
– Хм, на клоунаду намекаешь? Согласна. Импровизация самого идиотского порядка. Что-то мы к махновскому стилю тяготеем. Впрочем, я всегда так. Грешна. С другой стороны, на ножичек можно положиться. Немножко умею.
– Не то слово.
– Не остри, Земляков. Нож – самое проверенное оружие человечества. Рекомендую присмотреться к сему первобытному инструменту. Может пригодиться даже высоколобым толмачам-германистам.
– Так искусство же. Ты же, наверное, годами клинок летать заставляла. Чувствуется школа.
– Учителя были хорошие. Но времена благородного и экологически чистого вспарывания животов давно миновали. Просто многофункциональный инструмент. Метание ножей – вообще отвлеченное искусство. Вчера с перепугу получилось. Нужно было что-то понадежнее выдумать. Ты, кстати, молодец. Знание языка противника – огромный плюс. Ну и не растерялся. Только сейчас хлебалом не щелкай – сало в огонь свалится.
Жевали теплый хлеб, сало таяло на языке. Катерина вздохнула:
– Сейчас бы еще какого-нибудь отвара похлебать. Как в старые добрые времена. Огонь, пища без целлофана, древние развалины и систематическая немытость. Нажраться от пуза, потащить на вонючие шкуры перепуганного и покорного пленника…
– Ну, это уже перебор. Совсем уж в дикость впадать не стоит…
– Я действительно дикая, если говорить честн… – Катрин внезапно прикусила хлеб и с ломтем во рту откатилась в сторону от огня. Успела сдвинуть предохранитель «СВТ».
Женька подскочил, схватил автомат – в дверях кто-то кашлял.
– Отставить стрельбу. Что за курная изба? – капитан Варварин отмахнулся от дыма. – Не угорели?
– Нет еще, – начальница вынула из зубов остатки горячего «сэндвича». – Присаживайтесь, товарищ капитан. Мы уж ждем-ждем.
– Сейчас присяду. Земляков, выйди-ка за дверь…
– …безответственность твоя вопиющая. Вызывающая. Ставить под угрозу всю операцию…
– Виновата.
– …девчонка. Гимназистка чувствительная. Институтка. Всех спасти, так? А те, кто потом лягут, не твоя забота? Не вижу, не слышу, думать не собираюсь. Мандрила гламурная.
– Виновата.
– …потащила мальчишку. Ты какое право имела? Он даже не зеленый, он вообще инкубаторский. Кабинетный. Тебе наплевать, а начальство головой ответит.
– Виновата.
– …тебя под трибунал. Без всяких промедлений. Пользуешься привилегией. Девица столичная, раскрасавица, стервоза…
Тьфу, как же не слушать, когда начальница терпение и самокритичность демонстрирует прямо-таки исключительные. Надо же, какие сюрпризы самообладания в Катьке кроются.
– …и дальше? Как с тобой работать, если ты через пять минут вздумаешь снайперскую дуэль устроить или Дитриха[48] в плен брать? С тобой общаться – лучше сразу застрелиться. И как такую стервозину замуж брали?
Все, кончилось терпение у Екатерины Георгиевны.
– Ну стервозина. Так я и не скрывала никогда. Крупным шрифтом на лбу наколоть? А насчет моего замужества не вам судить, товарищ капитан.
Тишина наступила. Было слышно, как где-то у шоссе начал лупить крупнокалиберный.
– Ладно, извини, – после длинной паузы сказал Варварин. – Насчет мужа я совершенно напрасно сболтнул. Извини. Занесло. Насчет всего остального…
– Насчет остального – виновата, – глухо признала начальница. – На Базе доложу-изложу в письменной форме. Взыскания, что там еще полагается… Но, осмелюсь напомнить, товарищ капитан, – я предупреждала. В конце концов, у меня даже в контракте черным по белому – «для выполнения кратковременных индивидуальных заданий». А меня все в группу, в группу суют… Не подхожу я для коллективных действий. С людьми я не срабатываюсь, характер мерзкий…
– Не болтай. С Земляковым вон как сработалась. Анархисты, чтоб вас…
– Он просто доверчивый, – пробормотала Катрин. – Думает, что так и нужно. Черт, нельзя его здесь гробить. Совсем мальчишка.
– Мальчишки и помладше его сейчас наверху сидят с винтовками. И без всяких надежд на экстренную эвакуацию.
– Они – иное дело. И мы с вами – иное. Мы осознанно. А Женьке мы никакого выбора не оставили.
– А здешним пацанам кто выбор оставлял? А тебе? Ты зачем вчера полезла и его поволокла? Молчишь? Тупой капитан все равно не поймет?
– Все ты понимаешь. И зачем я пошла, прекрасно понимаешь. Просто у тебя ставки куда крупнее. Ты все успеешь.
– О, вот уж суетливой и нетерпеливой тебя, Мезина, не назовешь.
– Какая суета? Мы вполне успеть были должны. Сам говорил – почти сутки в запасе, – с досадой пробормотала Катрин. – Кто знал, что немцы мгновенно на хвост сядут?
– Катерина, мы в «кальке», да еще и на векторе. На самом острие.
– Сергей, может хватит мне мозг разрывать? – угрюмо попросила девушка. – Насчет вектора я все понимаю. Приказания какие-то будут? Или сворачиваем операцию?
Варварин сел на стол:
– Вот черт, ноги посбивал. Сапоги бы поменять… Значит, крепко обиделась? Я ведь извинился за переход на личное.
– На обиженных воду возят, – мрачно сказала начальница. – Мужа моего ты не знал, да и не мог знать. Он человек иной жизни был. Хороший человек. Это я – стерва неблагодарная и сучка недисциплинированная. На этом и остановимся.
– Ладно. Сама знаешь – я его задеть никак не хотел. Проехали. Задача у вас такая – ждать вечера и готовиться к решающему аккорду. Зови подчиненного, обсудим в полном составе…
Особенно обсуждать было нечего. Теоретически к операции все было готово. После 15 часов Варварин должен вернуться с группой прикрытия, и можно будет выдвигаться к месту действия. Оставалось проверить оружие и спецаппаратуру. Насчет последней вопрос стоял остро – надеяться на многослойную высокотехнологичную упаковку было глупо. Но тут уж что-то исправлять было сложно. Будет работать техника или уже рассыпалась – операцию все равно необходимо доводить до финала.
– Я поехал, – капитан Варварин встал. – Да, я вам консервов привез. Не дай бог полезете пропитание добывать – еще один огневой очаг спровоцируете.
Женька принял три плоские банки без наклеек, несколько сухарей. Капитан принялся застегивать полевую сумку.
– Товарищ капитан, разрешите насчет вчерашнего сказать, – Женька, прижимая к груди продукты, попытался встать по уставу. – Случайно все там вышло. Я про госпиталь. Фрицы как-то сразу прорвались. Старший сержант Мезина ни в чем не виновата.
– Земляков, заткнулся бы ты, – свирепо процедила начальница.
– Так точно! – Женька крепче прижал паек. – Случайное стечение обстоятельств.
Капитан смотрел из-под жутко обносившейся и облезшей шапки:
– Случайного, Евгений, на войне ничего не бывает. По крайней мере, отдел «К» на фактор случайности в своей работе не ориентируется. А тебе, товарищ Мезина, пища к размышлению. Насчет работы в команде.
Они вышли. Женька положил продукты и попробовал угадать, что в банках. Жрать хотелось нешуточно. Ломтик сала с хлебом аппетит только раздразнил.
Вернулась сумрачная начальница – видимо, капитан напоследок еще наподдал.
– Земляков, оружие чистое?
– Чистил.
– Чистил или чистое? Давай сюда.
Пришлось чистить заново. Заодно схлопотал выговор за то, что ночью потерял один из автоматных магазинов.
Работали в молчании. Слабый свет пробивался в окно сквозь щели между досками. Начальница думала о чем-то своем, лелеяла винтовку. Женька протирал затворную коробку и слушал взрывы. Это у Пушкинской. День сегодня самый тяжелый – в центре за каждый дом разрозненные батальоны цепляются. Хотя, может, что-то по-другому пошло. Все-таки «калька».
А ведь последний день в «кальке» ты, товарищ Земляков. Ночь пережить, и все. Домой. Не верится. Койка будет, с матрацем и чуть поскрипывающей сеткой. И тишина. Никакого ворчания за стеной зверя в сто голов – сто стволов. Мир будет. Нет, так думать нельзя. Рано. Сглазишь, Евгений Романович.
– Кать, можно спросить?
– Что-то ты слишком болтливый сегодня, Земляков. С капитаном про госпиталь зачем-то, сейчас…
– Я по делу, – несколько обиженно пояснил Женька. – Мы аппаратуру как будем проверять? Снаружи?
– Туристом себя почувствовал? Не будем ничего проверять. Я с капитаном еще раз поговорила. Незачем технику вскрывать. С этими нанотехнологиями никаких гарантий. Сейчас заработает, а через час одна труха останется. На месте в последний момент вскроем. Хуже не будет.
– Понятно. Может, тогда пообедаем?
– Знаешь, Евгений, я тебя опять огорчу. Две банки я бойцам отдам. Им еще воевать и воевать, а мы и попоститься можем. Что тут нам осталось?
– Естественно, – Женька попытался не сглатывать слюну.
– Умерь трагизм в голосе. Это у тебя от безделья. Если с автоматом закончил, переходи к следующему типу вооружения. У тебя, помнится, пистолетик где-то завалялся.
Женька принялся развязывать вещмешок. Могла бы и позабыть начальница. Маленький «вальтер ППК»[49] оказался вещицей красивой, почти игрушечной. Были на него планы.
– Сувениры собираем? – догадалась командирша. – Оставь иллюзии. Во-первых, категорически запрещено. Во-вторых, зачем тебе кусок железки с крайне неопределенными физическими свойствами?
– Хочешь, сама возьми, – грустно сказал Женька. – Он изящный.
Начальница фыркнула:
– Спасибо, конечно. Боевое железо мы здесь оставим. Ни к чему такой древний хлам на базе. Да и на ковер над телевизором «ствол» не повесишь. Так что наплюй и забудь. В смысле сначала вычисти и приведи в порядок. Потом выкинешь.
Женька повертел пистолет:
– Чего его тогда чистить? Не боевое оружие. По бэтээрам из него палить, что ли?
– Раз таскал, так и чисти. Оружие обидеться может. Давай помогу разобрать…
Через несколько секунд Женька смотрел на разобранный пистолетик, на миниатюрные патрончики:
– Чему тут на меня обижаться? Горсть железок. Ты, Кать, из оружия немножечко фетиш делаешь. Первобытным оккультизмом попахивает.
– Разговорчики! Чисть давай.
Через минуту начальница примирительно пробормотала:
– Ты к таким вещам серьезнее относись. «Стволы» характер имеют. Маленькие или калибром побольше – все едино. Я из безделушки, размером поскромнее этой, личного врага пристукнула. Таким громадным жабом был – чуть ли не всю обойму высадила. Я тогда еще домашней сучкой была. Сейчас-то в такую бультерьершу мутировала – не торопясь бы, со вкусом, яйца ему открутила.
– На бультерьера ты абсолютно не похожа, – рассудительно сказал Женька. – А за что ты его, можно узнать?
– Узнать можно, но не нужно. Просто он меня обидел. Много ли юной девушке надо?
Женька скептически посмотрел на начальницу. «Юной», надо же. Это она лет в четырнадцать своего «первого» хлопнула, что ли?
– Неинтересный случай, точно тебе говорю, – пробормотала Катрин, не поднимая взгляда от винтовки. – Лучше о чем-то другом спроси, если делать нечего.
– Спрошу, – Женька набрался духу. – А вы меня по каким параметрам отобрали? Или это секрет?
– Естественно. Но ты допуск подписал, следовательно, имеешь право знать. Подходишь ты Отделу. В смысле – по большинству характеристик подходишь.
– Цвет глаз, форма носа?
– Глаза у тебя ничего. Особенно в окулярах. Такой милашка, – начальница хихикнула. – Лично мне больше всего импонирует, что ты сексуально на меня не реагируешь. Очень удобно. Честно говоря, просто душой отдыхаю.
– Я не то чтобы совсем не реагирую, – слегка оскорбленно уточнил Женька. – Особенно поначалу. Были мысли.
– Были и прошли, – Катерина улыбалась. – Хороший ты мальчик. Понимающий и адекватный. Воспитанный. При этом не склонный к аналитике и выстраиванию глобальных теорий. Очень нам подходишь.
– Потому что не склонен к аналитике? – изумился Женька.
– Думать ты умеешь и даже делаешь это регулярно. Но если допустить, что мы с тобой задумались глубоко и надолго, начали анализировать ситуацию с личностной точки воззрения, то получится однозначно нехорошо. В лучшем случае нас будут долго лечить. Действительно, что нормальному человеку делать в соседней реальности, да еще в неуютном месте в неуютное время? Единственный выход – принять ситуацию как данность. Тебя выперли из института, на улице тебя поймал офицер и попытался загрести в армию. Ты не стал вопить о правах человека, заламывать руки, а мгновенно дал деру. Размышлять и задумываться не стал. Здесь по тебе стреляют, швыряют мины, ты пыхтишь, ползешь, перебегаешь, не пытаясь втолковать себе и миру, что вообще-то ты совершенно ни при чем. Ты вообще не отсюда, ты не местный. Для большинства индивидов именно искреннее возмущение и неверие в происходящее являются заданной реакцией в подобных обстоятельствах.
– Так, значит, я в Отделе, потому что недоумок?
Начальница хихикнула:
– Осторожнее, Земляков. Или получится, что я недоумок со стажем, а на такое начальству не намекают. Мы – элита. Очень специфическая элита, Женя. Толстокожая. Способны работать в ситуации, когда нормальные люди офигевают от возмущения. Это я, естественно, сугубо научно-популярно выражаюсь. Можно развозить сопли о способностях к адаптации, о подходящем психотипе, но оно нам нужно?
– Слушай, я, наверное, не очень подходящий тип, – прошептал Женька. – Я войны боюсь.
– Нормально. Кто ее не боится – полный псих. Вроде меня, шизанутой.
– Тогда не сходится, – растерянно возразил Женька. – Ты-то тоже здесь сидишь.
– Я – исключение. Аномальное и временное. У меня наличествуют некоторые индивидуальные способности, но к специфике работы Отдела это отношения не имеет.
– Что-то сплошь случайности, – Женька начал собирать «вальтер».
– Случайностей не бывает, тебе товарищ капитан доходчиво объяснил. У тебя актуальная специальность, ты подходишь по биометрическим данным, с тобой беседовал психолог. Что еще нужно?
– Какой психолог?
– Ты в клинике лежал? – насмешливо поинтересовалась начальница. – Полагаешь, платные клиники свято хранят врачебную тайну?
– Вот суки! – возмутился Женька. – Еще денег содрали.
Катрин пожала плечами:
– Такова суровая проза мирной жизни. Куда ты затвор суешь, когда «флажок» поднят?
С оружием закончили. Катрин пошла к бойцам, а Женька сидел, почесывался под телогрейкой и думал, что случайностей действительно не бывает. Еще тогда, в клинике, психологша подозрительной показалась. Уж чересчур красивая, холеная. Впрочем, докторша не из штата клиники была, посторонняя какая-то, приглашенная. Можно было догадаться.
Нет, красивых женщин нужно подальше обходить. Еще не известно, какие опаснее – на каблучках и с маникюром или с винтовкой «СВТ».
– Эй, ты к суициду примеряешься?
Женька вздрогнул – сидел себе мирно, об Иришке думал. В руках вертел бритву с костяной ручкой.
Начальница, как водится, скользнула в подвал призраком неслышным.
Женька показал бритву:
– В телаге нашел, в кармане. Видно, того бойца.
– Хорошая вещь, – начальница поскребла грязным ногтем рукоять. – Старинная. Я, знаешь ли, больше старым вещам доверяю. Они не одноразовые. Бриться будешь? Я мыла достану. Вода из лужи, но без головастиков. Не сезон еще.
Воду Женька на всякий случай прокипятил. Подождали, пока остынет, сидя у костерка.
– Кать, ты ходить очень тихо умеешь. Учили в спецшколе?
– А как же. И в спецшколе, и у индейцев уроки брала.
– Что ты смеешься? Я серьезно спрашиваю. С ножами у меня вряд ли получится, так, может, хоть топать отучусь.
– Какой тут смех? Я же за океаном училась. Там полно краснокожих. Вернемся – глянь в энциклопедии, если не веришь. Там сплошь индейцы или метисы.
– Понятно. У англосаксов тебе учиться было нечему?
– Археологии я у бледнолицых училась, – вполне серьезно пояснила начальница. – А ходить там белые не умеют. Все на автомобилях разъезжать норовят. Зажиточные, гады. Даже в кампусе из-за руля выползут и сразу на велосипеды норовят взгромоздиться.
– Серьезно? Ты в университете училась?
– Не похоже? – начальница почесала щеку. – Наверное, и мне еще разок умыться не помешает. Меня тамошние бледнолицые учили раскапывать могилы тамошних краснокожих. Очень познавательно. Почти два курса успела прослушать. Потом замуж вышла, да дальше не сложилась жизнь.
– Извини.
– Евгений, мне кажется, ты много подслушивать стал.
– Так сквозняк. Слышно все, я же не нарочно.
– Да ладно. Я из своего вдовьего положения тайны не делаю. Иди бриться, сплетник.
Брила сама начальница. Брала за нос скользкими пальцами. Движения у нее были уверенными, безошибочными. Женька жмурился и думал, что у командирши и без всякого маникюра пальцы изящные. Не зря она перчатки носит, руки бережет.
Сидели умытые, готовые. Женька даже телогрейку успел на спине заштопать. Приходили поочередно бойцы охранения, дремали в тепле. Вместе пообедали – в банках оказались сардины, вкусные даже с каменными сухарями.
Катрин возилась над планом центра города. Вела огрызком карандаша по улицам – знакомая Чернышевского и Дзержинского, Костомаровская, Каразина. Заставила вспоминать, какие из домов разбомблены. Опергруппа опасалась неожиданностей. Женька знал, что начальница не очень-то верит, что рандеву состоится. Катрин вообще крайне мнительно относилась к планам руководства. По ее наблюдениям, чем тщательнее прорабатывалась операция, тем непредсказуемее были результаты ее проведения.
Варварин приехал в 16.40. На сей раз начальство прибыло на растрепанном «Хорхе»[50], в сопровождении четырех бойцов. Машину загнали под защиту кирпичных гаражей, бойцы пока остались при транспорте. Варварин зашел в подвал:
– Готовы?
– Старались, товарищ капитан.
Варварин был в боевой амуниции: в телогрейке, с запасным диском у пояса. Даже саперная лопатка висела на бедре. С сомнением глянул на вещмешок со спецтехникой:
– Зря мы, наверное, на технологии надеялись. Как считаете?
– Может, и поработает, – неуверенно сказал Женька. – У меня пистолет хоть разок, но выстрелил.
– Ну, тут техника несколько сложнее «токарева». Что у нас вообще с интуицией?
– Не придет фриц, – без особого огорчения сказала Катрин. – Так вербовку вообще не проводят. Нужны явочные квартиры, чашечки кофе, на подоконнике сигнальная герань в глазурованном горшке.
– Герань оставим на следующий раз. И горшок с перламутровыми пуговицами, – настроение у капитана было хорошее. – А ты, Земляков, что проинтуичишь?
– Какая у меня интуиция? – удивился Женька.
– На вопрос отвечай, рядовой младший лейтенант.
– Аппаратура сработает. Только насчет аккумуляторов сомневаюсь.
– Подзарядим, лишь бы держали. Вот из товарища Мезиной утром искры так и сыпались. Подсоединим последовательно…
– Ну, это уже хамство, – Катерина неожиданно манерно выпятила губки. – Я только параллельно соединяюсь.
Поулыбались, и капитан сказал:
– Настроение у нас боевое, а вид еще лучше. Пленное бандформирование. Никакого уважения не вызываем. Жень, ты хоть бы погоны сберег. Ты же главный переговорщик, а из спины вата торчит.
– Про погоны не подумал, – сокрушенно признался Женька. – Надо было с шинели снять. Правда, они уже выглядели, будто молью тронутые.
– Что уж там, основательно нас «калька» оттрахала, – сказала Катрин. – Три-четыре дня – крайний срок для шмоток. Проверяли, перепроверяли – аксиома.
– Ладно, изложишь по возвращении. Сейчас идем знакомиться с группой прикрытия. Парни опытные, но в детали, естественно, не посвящены. Идем брать важного чина, местоположение которого известно по агентурным данным. То есть по вашим. Вы командированы из Москвы, так что не забывайте по-столичному поглядывать и задирать нос. Вы – спецура.
– Могу ворот гимнастерки расстегнуть, – сообщила Катрин. – Тогда ничего задирать не нужно.
– Сегодня эротические фокусы не пройдут, – напомнил Варварин. – Бойцов смущать незачем, а на объект твои чары вряд ли подействуют. Объект недавно из Берлина, оголодать не успел, да и дамочки у него там не из последних были.
– Это я хуже каких-то немецких прошмандовок?! – возмутилась Катрин.
– Ты, несомненно, лучше. Но в данный момент еще и определенно замурзаннее, – справедливо напомнил капитан. – Вот если возьмем, сможешь ему характерно улыбнуться. У тебя жутко получается, прямо мороз по коже.
– Всего-то?
Капитан вздохнул:
– Господи, и когда ты воевать дашь спокойно, Екатерина Георгиевна.
«Хорх» кряхтел, но катил исправно. Бойцы из группы прикрытия оказались парнями крепкими, из разведроты бригады. Перегруженная машина тяжело покачивалась на неровностях улицы. Навстречу изредка попадались грузовики, пробрело с десяток легкораненых. Над городом висела «рама», но вряд ли разведчик мог разглядеть в городском лабиринте, затянутом дымом, отдельные машины.
– Через Дарвина давай, – кратко приказал капитан.
На перекрестке лежал голый толстый человек. Женьке запомнились желтые мозолистые пятки. Шагах в десяти от мертвеца валялась пара протертых до дыр башмаков. Видимо, мародеры обувь рассмотрели и бросили. Надо же, осталось еще в городе гражданское население, думающее о завтрашнем дне.
На Гиршмана пылал танк, отброшенная взрывом башня вонзилась стволом в пустующую витрину «Перукарни»[51]. Стреляли совсем рядом – за трехэтажным домом слышалась злобная дробь «дегтярева», начали лопаться ручные гранаты.
– Левее держи, нарвемся, – сказал Варварин, пытаясь удобнее пристроить свой «ППШ».
Машину и разведчиков оставили за разбитой сторожкой на краю кладбища. Невдалеке темнели облезлые купола церкви. Кладбищенский забор и крайние могилы были раскатаны танковыми гусеницами.
Уже смеркалось. В соседнем квартале, на Дзержинского, вовсю воевали: пылали дома, грохотали, долбя стены, снаряды, трескотня винтовок и пулеметов слилась в сплошной грохот. Женька, пригибаясь, бежал за начальницей. Вещмешок колотил по спине, сапоги норовили слететь с ног – разносились до безобразия. Женька придерживал локтем автомат, старался не отстать от командирши.
Катрин вдруг упала, откатилась в воронку. Женька, не успев подумать, плюхнулся за огрызок расщепленного столба. Начальница оглянулась:
– Снайпер!
Женьку что-то слегка задело по темени, – с каски скатилась щепка, – на столбе перед глазами щетинилась занозами свежая отметина.
По ноге крепко стукнули стволом автомата:
– Вперед, Земляков! Не жди!
Женька дополз до начальницы, съехал на животе в неглубокую яму.
– Ты фигли там разлегся, Евгений?
– Так я не вижу, где он.
– Ну уж не под столбом снайпер. Думать нужно.
В воронку заполз злой капитан:
– Вот черт, нужны мы ему были.
Минут пять лежали прислушиваясь. Снайпер молчал, на Дзержинского чуть утихло – только отдельные выстрелы, разрывы гранат.
– Отходят наши, – пробормотала Катрин.
– Правильно делают, – заметил капитан, поправляя каску. – Так, Евгений, сейчас снимаешь вещмешок и перебежкой вон под тот угол дома. Перебежка – это способ передвижения: короткий, но о-очень быстрый. Шестьдесят метров на физкультуре бегал?
– Тут меньше. Я с вещмешком могу.
– Отставить разговоры. Порожняком пойдешь.
Женька выпутался из лямок. Думал, отсчет начнут, но начальница лишь вдохновляюще поддала коленом. Выскочил, стараясь пригибаться ниже, кинулся через улицу. Никто вроде не стрелял, а может, сапоги топали так, что все на свете заглушили. Сел-упал под стену, автомат на коленях, но куда целиться – непонятно. Начальство тянуть не стало – поднялись одновременно, метнулись по расходящейся. Катрин успела сделать и какой-то зигзаг, упала под бетонный заборчик, попятилась, отползая к дому. Капитан уже сидел рядом, протянул вещмешок:
– Держи. Все в сохранности. Но физподготовку тебе нужно подтянуть. Филонили вы с Катериной.
– Дали бы полгода на подготовку, мы бы на олимпиаду поехали, – заметила начальница, ощупывая продранный локоть. – Ладно, дальше будет легче, дворами пройдем.
Школьное здание скалилось осколками стекол в окнах. Забор, еще забор. Спрыгнули в сугроб почти сибирских размеров. Женька попытался на ходу выскрести из голенища жесткий снег. Катрин провела группу сквозь выгоревшую пристройку, и вот он – знакомый дом.
– Не в восторге я от этой литературной позиции, – едва слышно пробормотала начальница. – И авторы не из любимых, и скучновато здесь. Где твои германоязычные друзья шляются, а, Евгений?
– У них ужин задерживают, – прошептал Женька.
Сидеть становилось томительно. Начальница разглядывала в бинокль город: отсветы пожаров, взлетающие над крышами трассеры, темный силуэт ставшего не чужим Госпрома. Женьке из всех развлечений только вид на перекресток достался – пустой и безжизненный. За прошедшие два часа только немецкий тягач проволок дребезжащую подбитую машину. Никаких признаков устраивающихся на ночлег эсэсовцев. Или мемуары наврали, или… «Калька», в общем.
Лучше всего пока было командиру группы – Варварин устроился на диване в проходной комнате и спокойно спал. Холод и сырость ему не мешали – устал человек.
Женька смотрел на схваченные ледком лужицы и думал, что отчужденность все-таки чувствуется. Уходит Варварин. В смысле он-то как раз и остается. Остается пить спирт, составлять служебные записки и проверять агентурные донесения, ходить на доклады к новому начальству, бороться со шпионами и прочим неблагонадежным элементом. Будет приговаривать людей к расстрелу, ежедневно опасаться, что собственная «легенда» лопнет. Будет импровизировать, лгать. Слишком свой среди своих. Сколько он здесь пробудет? До воплощения в жизнь задуманной Отделом стратегической операции? А он есть, план операции? Или опять импровизация? Может, капитану все два года воевать? И главная задача – взять живьем одного сына австрийского таможенника? Глупость, конечно. Зачем Отделу психически нездоровый имперский канцлер? Пусть естественным путем сдохнет. Впрочем, все это не вашего ума дело, товарищ Земляков.
Капитан Варварин останется воевать и скоро получит новенькие «корочки» СМЕРШ. Остальная часть группы вернется в мирную жизнь, и это, как ни оправдывайся, отступление. Облегчение подкатывает, чего скрывать. Нет, вовсе ты не боец, товарищ Земляков…
– Не спи, – начальница слегка пихнула носком сапога.
– Не сплю. Нет никого на горизонте.
– Сама вижу, что нет. Я не к тому. Сейчас разбудим командира, перекусим, потом подремлешь.
– Да я выспался. И капитана будить незачем. Спокойно все, а он, наверное, с Москвы толком не спал.
– Жень, ты когда-нибудь наконец поймешь, что в армии решения принимаются не из высокодуховных гуманитарных поползновений, а исключительно по соображениям целесообразности. Приказано тебе под танк лезть – лезешь, приказано начальство ровно в 23.00 разбудить – будишь. Свое личное мнение по поводу произошедшего выражаешь после демобилизации в пространных мемуарах. А здесь командование за тебя все замечательно решит. На пенсии будешь встречаться со школьниками и объяснять, какие полководцы были – умные и предусмотрительные. Или наоборот.
Женька подумал, что сама Катерина как раз думает «наоборот», но озвучивать эту мысль благоразумно не стал. Лишь пробормотал:
– Нам-то мемуары писать, наверное, не положено?
– Офигеть, ты прямо завтра за клавиатуру сесть собрался? Срок подписки не забыл? Да и в последующем… Хотя тебе до пенсии еще дожить нужно. Если будешь так хлебальник разевать… Плюхнулся на открытом месте – пульните мне, дяденька снайпер, вот сюда, в мозжечок. Или в попочку. Мишень еще себе на копчик прицепи. Чучело гражданское.
– Кать, я же не понял, где он сидит.
Командирша лишь безнадежно вздохнула.
Женька принялся размышлять, как сами начальники уловили, откуда снайпер бьет? Опыт? Интуиция? Варварин, похоже, на интуицию весьма полагается. Про Катерину и говорить нечего – она в горячке исключительно инстинктами и живет. Как тогда, в Госпроме. Eins, zwei, und Ende[52] – штык в горле. Впрочем, тогда и товарищ Земляков не очень сплоховал. Ведь поняли друг друга. Может, тоже инстинкт имеется, пусть и в зачаточном состоянии?
Катрин разбудила командира. Капитан посидел на диване, попил водички. Тяжело из сна выходил. Видимо, полностью отключился, доверился бывшим землякам.
Устроились прямо под окном. Катрин открыла обе банки сардин, ложка оказалась единственная на всех. Женька отгреб за утерю казенного имущества, но где в очередной раз потерял сервировочный инструмент, так и не вспомнил. Впрочем, сардины все равно были выше всяких похвал.
– Итальянские, – пояснил Варварин. – Ирония судьбы – пятимся, почти драпаем, а трофеев полно. В феврале столько всего хапнули – не переварить. Оружие у личного состава наполовину немецкое. Второго дня на кладбище самоходку почти исправную захватили, так сегодня пришлось спешно боезапас расстрелять да подорвать. Просто удивительно – кто мимо ни пройдет – норовит сжечь. Обозники с гранатами бегут, кто попало лезет. Азартный народ, не остановишь.
– Да, другой боец пошел, – согласилась Катрин, хрустя сухарем. – В 42-м ногтями цеплялись. Кто умирал сознательно, кто драпал бессознательно. Теперь воюют. Спокойнее стало. Профессиональнее.
– Ну, драпануть мы и сейчас не дураки, – заметил капитан. – Но удрать норовим в нужную и стратегически правильную сторону. Ладно, вот у меня еще шоколадка есть…
Вытянуть ноги было приятно. Собственно, не вытянуть, а просто расслабить. От спинки дивана несло холодной плесенью, но под шинелью было тепло. Шинель начальница припасла местную, Женька даже догадался, с кого она снята. Ничего, людям свойственно умирать, а вещам оставаться и пользу живым приносить. Как там начальница говорила – «повышенная способность адаптироваться»?
Снова вспыхнул бой у Госпрома. Часто били танковые орудия – Женька уже неплохо различал на слух. Впрочем, это далеко. Здесь другой мир. Погибшего города, стылой плесени, вещей мертвецов. Лишь начальство шепчется…
– …контракт закончишь, и все?
– Наверное. Сколько «прыгать» можно?
– И правильно. Не девичье дело. Стыдно даже как-то на девушку-контрактницу упор делать. И вообще… Финансируют не понятно по какому принципу. То ли серьезные операции начинать планировать, то ли окончательно работу сворачивать. По старинке как-то работаем, без очевидного прогресса. Тебя вот снова кинули, мальчишку…
– Опыт нужен. Сын ошибок трудных, – пробормотала Катрин. – Экспериментальное пространство. На Западе дела не лучше.
– Утешает. Уедешь?
– Съезжу наверняка. Долгов много накопилось.
– Завидую. Честное слово. Месть, любовь…
– Звучит мерзостно. Словно я из «мыльной оперы» вывалилась.
– Так я же искренне говорю. Вот я – женился, развелся. Даже потомство не успел завести. У Сан Саныча то же самое, только две дочки, с которыми «бывшая» видеться не дает. А у тебя настоящее чувство…
Катрин помолчала, потом неуверенно спросила:
– Сережа, а весь Отдел знает, что у меня «настоящее»? В подробностях?
– Лично я – без подробностей. Да и какая разница, мы люди современные, хотя и сороковыми годами живем. Вообще-то я уже совсем не современный, – Варварин тихо засмеялся. – Я теперь партийный. Так что не будем о личном. Лучше скажи – как там, «в ином», – за дальней шторой? За границей я бывал, а дальше вряд ли доведется. Ну, если в самых общих чертах?
– В общих… В общих – пусто там. Людей очень мало. Простая жизнь и непонятная. Науки почти нет. Суеверия – никакие и не суеверия. Народ очень разный.
– Сказка?
– Отчасти. Мне там хорошо было. Одиноко, но хорошо. Знаешь, не хочется рассказывать. Объяснить все равно не смогу. Извини.
– Скучаешь?
– Да ну его к черту. Я, наверное, вечный дезертир. Тянет туда. Не люблю я минометы.
– Все мы дезертиры, – убежденно прошептал Варварин. – Или паломники. Кто на Канары или Гоа, кто сюда – мир под себя прогибать. Кто в кабак или на дачу. У тебя вот свое, уникальное.
– Ага, забавная у меня там дачка, – Катрин прижалась щекой к винтовке. – Только я, наверное, никогда туда не вернусь.
– Зря. Может, все и получится. Имеешь законное моральное право. Извини – правда, замок?
– Номинально – да. Только он не сказочный. С отоплением жуткие проблемы, из водоснабжения – только колодец во дворе. Подданных полторы сотни человек. Моются исключительно летом, сплошь неграмотные. Очень все романтично.
– Ждут тебя?
– Почти три года прошло. Кто-то ждет… Но я не пойду. Не могу.
– Ты девушка хоть и наглая до безобразия, но благоразумная. Сделаешь как захочешь и как будет нужно, – Варварин осторожно потянулся. – Слушай, нет нашего штурмбаннфюрера. Уж не случилось ли чего дурного с военным преступником?
– Еще час подождем?
Видимо, Женька все-таки задремал, потому что заявились гости – неловко взбирались снизу по остаткам ступеней. Первым ковылял коренастый, почему-то опять со сверкающим ножом-шилом в руке. Рукава телогрейки закатаны. Следом ковыляли другие. Внизу остался немец, мерзко улыбался неживым лицом. Из третьего, «пулевого», глаза-отверстия на переносице медленно сочилась кровь. Положил поперек лестницы один кирпич, другой… Женька понял – замурует вместе с мертвецами. Прорываться нужно. В руке очутилась граната. Тут Женька с ужасом осознал, что совершенно забыл, как взводится «РГД-33»[53]…
– Земляков… – дергали за плечо.
Отвлекают гады… Женька схватился за автомат.
– Тьфу, да очнись! – начальница перехватила руку. – Подъем, дома выспишься…
Было холодно. Ясное небо затеняла лишь рваная пелена дыма. С Либкнехта доносились отдельные выстрелы, дальше – у Госпрома – бой не умолкал, грохотало и отдаленно, на востоке, у ХТЗ.
– Внимательнее, – приказал Варварин, поудобнее устраивая на ремне под рукой «ППШ». – Осматриваем на всякий случай улицу, и к машине. Черт с ним, с камрадом Найоком.
– Он нам ни разу не камрад, – уточнила Катрин. – Идем до Бассейной, дальше нет смысла. Евгений, ты у меня смотри – не схвати напоследок чего-нибудь несъедобного.
Старались двигаться в тени. Порой развалины почти перекрывали улицу, группа по одному пересекала открытое пространство. У Женьки ни с того ни с сего начала мерзнуть спина. Окон вокруг было сколько угодно, еще бойницы в подвалах, дверях и проломах. Хоть целиком «Лейбштандарт» прячь. У немцев, естественно, иных дел хватает, не только на рядового младшего лейтенанта засады устраивать, но жутко неприятное ощущение.
У перекрестка стояло несколько противотанковых «ежей», валялся моток колючей проволоки. У тротуара лежал убитый боец.
– Перебегаем, – скомандовал капитан, оглядывая окна верхних этажей.
– Я замыкающая, – сказала Катрин.
Варварин покосился, но возражать не стал. Первым перебежал переулок. Женька, втянув голову в плечи, рванул следом. Оглянулся – начальница сидела на корточках над трупом, шарила под шинелью.
– Вот же дурища… – прошипел капитан.
Блудная подчиненная уже нырнула в тень, протянула командиру красноармейскую книжку:
– Приобщите.
– Катерина, ну что за фокусы? – сдержанно поинтересовался капитан. – Расселась на открытом, как… Мозг уже на Базу ретировался?
– Чего там. Просто не люблю, когда «без вести». Виновата, – Катрин принялась рассовывать по подсумкам забранные у убитого обоймы.
– А боезапас зачем? – не выдержал Варварин. – Ты мне компанию до победного мая составить решила?
– То, что не выстреляем мы, могут выстрелить в нас, – сообщила девушка. – Пошли, что ли?
Впереди уже была Бассейная, пылал угловой дом. В свете пламени деловито пролязгал «T-IV». За танком прокатил полугусеничный «Бюссинг», густо облепленный гренадерами.
– Дальше нам не по зубам, – пробормотал Варварин. – Двигаем к нашему транспорту. Параллельным курсом пройдемся, для очистки совести.
Женька шагал осторожно, старался на мусор не наступать. Надо бы портянки перемотать – сапоги стали как ведра, ноги в них ужасно болтались.
Невдалеке ударил пулемет. Группа присела под защиту забора.
– Шляемся как бомжи последние, – проворчал капитан. – Уходить давно пора.
– Слушай, может, тот эсэсман в мемуарах напутал? Может, не Маяковского, а Каразина? Дома – вон, подходящие. Где эсэсовцу в поэзии разбираться, вот и напутал по памяти.
– Что, этот Каразин тоже поэт? – удивился капитан.
– Понятия не имею. Мы его не проходили, – сердито сказала Катрин. – Я про дома говорю.
– Каразин здесь первый университет открыл, – объяснил Женька. – Еще он что-то писал. То ли либеральное, то ли аграрное. Я когда карту изучал, глянул на всякий случай в энциклопедии.
– Молодец, – одобрил капитан. – Надо же, какой литературный город. Вот только библиотеки редко попадаются.
– Что нам библиотеки? Давайте на перекресток глянем, – Катрин нервно отерла ладонь в разлохмаченной перчатке о брюки.
– Предчувствие? – тихо спросил капитан. – А я спорить не буду. Где-то рядом клиент. Но искать его, что иглу у негра за пазухой.
– Чернокожие тоже симпатичные попадаются. Давайте пощупаем. Тут до кладбища два шага напрямик.
– «А до кладбища четыре шага», – процитировал не понятно кого Варварин. – Пошли…
Женька с некоторым удивлением понял, что начальство возбудилось. Словно к фляжечке разом приложились. Необъяснимая игра нервов.
– Вон он – «Лейбштандарт», – прошептала Катрин, опуская бинокль.
Группа сидела между кустами и обвалившимся забором. Впереди был перекресток, часть его заслонял четырехэтажный, отстроенный в каком-то псевдоготическом стиле дом. За перекрестком был виден грузовик, прицепы. Изредка появлялась смутная фигура – должно быть, часовой.
– Не наши фрицы, – с некоторым разочарованием заметил капитан, разглядевший знаки на машине. – Саперы. Наш майор с таким зачуханным пролетариатом дружить не будет.
– А если дальше по улице? Там еще кто-то стоит, – прошептала Катрин. – Из дома глянем…
– Кать, а ты не надумала, случайно, финальную стендовую стрельбу устраивать? – вкрадчиво поинтересовался капитан. – Я твои чувства вполне понимаю, но не разделяю. Мне еще, знаешь ли, жить и работать хочется. Да и возвращаться в Отдел, обделавшись от безысходности, я не собираюсь.
– Это насчет патронов, что ли? – оскорбилась Катрин. – Да я их по привычке подобрала. Не в этом же дело. Посмотреть тянет.
– Тянет, – согласился Варварин. – А если напоремся?
– Что мы, слепые?
К четырехэтажному дому подошли со двора. Пока перебирались через забор, двигались по крышам сараев, Женька боялся ногу неправильно поставить. Начальница глянула свирепо, лохматым кулаком погрозила.
Спустились в тесный двор. Дом стоял мрачный, темный. В окнах тускло поблескивали острые осколки стекол.
Катрин потянула носом:
– Бензином прет. Машина недавно стояла.
– Тут чем только не прет, – прошептал капитан и замер.
На перекрестке деловито застучал двигатель. Зазвякало металлом.
– Фрицы двигатели прогревают, – Варварин ткнул автоматным стволом. – Пошли, время поджимает…
Двери стояли распахнутыми – левая створка скособочилась на единственной уцелевшей петле. Изнутри несло дохлыми кошками и дымом. Капитан уже проскользнул внутрь. Женька задрал голову, оглядывая стену старинного, кажущегося черным в темноте кирпича.
– Что? – спросила начальница, озираясь.
– Странный дом. Почти замок.
– Замки не такие, – Катрин глянула с подозрением. – Что вы достаете меня сегодня с замками? Войди внутрь, за двором приглядывай. Мы быстро…
Женька стоял, положив руки на стылый автомат. В подъезде оказалось почему-то даже холодней, чем снаружи. Растворялись во тьме замысловатые кованые перила. Дверь в подвал казалась входом в старинную темницу. Противно несло табачным дымком. Курил кто-то?
И ни звука, только тарахтела машина на улице да перекатывались отзвуки боя.
Паршивый дом. Хотелось обернуться, поднять автомат. Только куда целиться? За двором следить нужно.
Женька шагнул ближе к дверям. Чуть слышно скрипнула обвисшая створка. Фу, шумный ты, Земляков, как бегемот.
За спиной вдруг ответно скрипнуло, Женька не успел оглянуться, как почувствовал дуновение тепла.
– Halt[54]! – негромко сказали в затылок. – Руки поднимайт!
Женька приподнял руки с автомата и с ужасом глянул через плечо. В проеме двери подвала стоял немец в распахнутой камуфляжной парке, спину ему подсвечивал тусклый свет из глубин подвала. Ствол автомата смотрел Женьке в поясницу.
– Was soll der Scheiß?! – отчаянно громко возмутился Земляков. – Ich suche Sturmbannführer Najok. Ich habe eine Meldung von der Gruppe[55].
– Von der Gruppe? Ich verstehe nicht[56], – удивился эсэсовец.
Непонятливые они в «Лейбштандарте»…
Додумать Женька не успел. Навалилось понимание, что сейчас, вот прямо сейчас, убьют Евгения Романовича Землякова. Но исправить уже ничего нельзя. Ладонь сама собой шлепнула по стволу «МП», отбивая в сторону. В следующий миг Женька попытался ударить немца головой в лицо. Не слишком-то получилось – фриц стоял ниже, да и навыка драк рядовому Землякову не хватило. Лишь клюнул ободком каски. Немец все равно охнул, скорее от неожиданности. Схватился за Женькин автомат. Сцепившись, покатились вниз по лестнице. Проход был узкий, Женька брякнулся башкой о ступеньку, но на этот раз каска выручила.
– Du Scheißkerl[57]! – прорычал немец, вцепившись в ворот телогрейки гостя.
Ноги Женьки оказались выше головы, затыльник автомата задел по носу, так что в глазах потемнело. Кувыркание прекратилось, Женька осознал, что сидит на немце, держа того обеими руками за крепкую шею. Металось испуганное пламя свечи, розовела дверца печурки. Вокруг вскакивали разбуженные люди, хватались за оружие…
Немец взбрыкнул, пытаясь скинуть с себя перепуганного Землякова. Захрипел:
– Lebend festnehmen… Er ist hinter Herrn Sturmbannführer[58].
Голова Женьки взорвалась болью – двинули наверняка прикладом. Гудела каска, лопался череп. Женька хотел заорать, но дыхание перехватило. Следующий удар пришелся в основание шеи. Женька ткнулся лицом в рожу немца, словно целоваться собирался. Неприлично вышло. Немец яростно выкатывал глаза, пытался оторвать грязные пальцы от своего горла. Нет, хоть этого нужно додавить…
Удар сапога в ребра сшиб набок. Горло немца Женька все равно не выпустил, хотя от отбитой почки поднялась такая дурная боль, что хоть сразу умирай. Били со всех сторон – топтались вокруг, ругаясь, люди в камуфляже и свитерах. Женька из последних сил держался за горло немца, инстинктивно пытался чужим телом заслониться хотя бы от части ударов. Немец вырывался, уперся рукой в подбородок, ногти разодрали кожу, норовя сорвать туго затянутый ремень каски.
Женьку рвануло назад, – кто-то из немцев схватился за вещмешок, – лопнули лямки. Другой гренадер сорвал с шеи гостя автомат, едва не оторвав голову. Женька коротко взвизгнул, судорожно стискивая пальцы на мускулистом горле, цепляясь за чужую плоть как за последнюю надежду. Глупо…
– Wie eine Klette[59]!
– Vorsicht! Einen Moment[60]…
Кто-то огромный присел сзади, умело прихватил-зажал карабином как рычагом Женькину шею. Ложе, пахнущее смазкой и холодным металлом, начало раздавливать гортань, неумолимо отрывать от бьющегося немца.
Конец…
Нет еще. На спину навалился изумленно всхрипнувший гигант. Кто-то из гренадеров отлетел на одеяла, из взрезанного горла фонтаном била кровь…
– Iwans[61]!
Женька смутно разглядел знакомую фигуру – начальница вырвала штык-нож из спины немца, тут же оказалась рядом с другим, попутно успела подсечь ногу взлохмаченного роттенфюрера… Стоящий на коленях гренадер поднимал карабин…
Постреляют… Стрелять нельзя. Фрицы же кругом.
Женька, выгибаясь, дотянулся ногой… Едва достал, но колченогой печурке много было и не нужно… Опрокинулась, полетели искры… Кто-то сшиб до сих пор чудом не погасшую свечу. В темноте, в рычании и стонах, с дребезжащим грохотом сыпались жестяные колена печной трубы. Мелькнул и тут же погас тусклый свет электрического фонаря. В красноватых отсветах углей Женька успел увидеть держащегося за голову немца – из-под пальцев фрица ползло черное. Мелькнул капитан с саперной лопаткой в руке…
Немец одолевал – теперь он двумя руками сжимал Женькино горло. Земляков оказался снизу, в спину невыносимо давил карабин. Тускло сверкали в полутьме глаза фрица – лицо безумное, серебрится щетина. Давил все крепче, а у Женьки руки слабели. В глазах темнело. Угли погасли или подыхает Земляков? В последних усилиях стучала в ушах кровь. Ровно и часто, как выстрелы.
Стрелять. Все равно конец.
Женька отпустил горло немца. Слабо ударил левой ладонью по носу.
– Arschloch[62], – хрипел немец, сдавливая горло врага.
Рука Женьки втиснулась в карман шаровар. «Вальтер» вылезать не хотел, цеплялся… Патрон в стволе… Предохранитель… «Оружие требует педантичности», – говаривала начальница. Жива еще?
Без воздуха человек жить не может. Женька ткнул ствол куда-то под парку, вдавил пистолет из последних сил, дернул спуск. Раз, второй, третий…
Выстрелов не слышал. Билась в висках слабеющая кровь. Уже не жить хотелось, просто заорать в последний раз. Вздохнуть…
Наверное, вырубился. Когда глаза открыл, дергалась вокруг алеющая тьма. Барабаном колотила боль в раскалывающейся голове. Немец навалился лбом на свои руки, еще сомкнутые на горле врага. Почти не давил… не давил.
Ты жив, он нет.
Женька забарахтался. Или показалось, что забарахтался. Сил свалить с себя гренадера не осталось. Распластался, гад, как туша слоновья. Все давит. Женька принялся отдирать пальцы от своего горла. Оказалось, ковырять стволом «вальтера» очень удобно. Хороший пистолет. И патроны еще остались. Живым не даваться…
В последний раз ствол задел серебряное кольцо на пальце мертвеца. Сдался мертвый гренадер, сполз набок. Женька поднялся на колени. Тьма кружилась. К дверям нужно… Отбиваться… Сейчас набегут на шум… Автомат бы найти…
– Куда, Земляков? – ухватили за плечи.
Начальница. Жива, значит.
– Я стрелял, – звуки выходили не из окостеневшего горла, а откуда-то из желудка. – Саперы. Набегут.
– Спокойно. Может, и не услышали. Машина стучит. Не паникуй.
Сквозь толчки крови в ушах действительно доносилось урчание автомобильного двигателя. Где-то далеко-далеко. За домом. На другой планете. Словно и не случилось ничего.
Из тьмы возник капитан Варварин. Половина лица у него была почему-то темной.
– Живы. Уходим.
– Постой, глаз-то цел?
– Хрен его знает, залило. Уходим, пока не зажали, – пробормотал капитан.
Женька тупо ухватился за сунутый автомат:
– Кать, я дышать не могу. Грудь жжет. И не вижу.
– Все не видят. У всех грудь. Дыму здесь до хера. Очнись, Женька, – придушенно рявкнула наставница.
Действительно, дым. От рассыпавшихся углей тряпье и одежда тлеют.
Катрин, кашляя, нырнула к лестнице. Капитан, держась за лицо, махнул Женьке:
– Вперед, рукопашник.
Женька на ощупь полез по лестнице, выбрался в подъезд, потянуло свежим воздухом. Тут навстречу отпрыгнула Катрин:
– Бэтээр!
– Чего? – не понял Женька, потянувшись к свежему воздуху.
– Немцы во дворе, балбес. Давай наверх!
Женька спотыкался на ступеньках, начальство подхватило под руки, выдернуло-вознесло на площадку второго этажа. Во дворе утробно рычал мотор бронетранспортера. Заглох, отчетливо послышались шаги спрыгнувшего на землю человека. Скрипнула дверь:
– Verdammt, was für ein Qualm? Ols, sind sie hier[63]?
– Отзовись! – прошипела Катрин.
– Wir sind oben, – просипел Женька, готовя автомат. – Der Scheißofen ist umgekippt[64].
– Und Schnaps habt ihr auch wohl davor genug umgekippt? Hörst du, Helmut? Sie woltten russisches Dampfbad machen[65].
– Ich hoffe mit Mädchen[66]? – ответил второй фриц.
Внизу хохотнули, и по лестнице застучали две пары сапог.
Катрин откинула Женьку за спину. Шагнула на лестницу. Немцы пытались рассмотреть возникшую из тьмы фигуру в накинутом на голову капюшоне балаклавы. Приклад «СВТ» взлетел навстречу, ударил в лицо шедшего первым. Немца откинуло к стене, а Катрин уже прыгнула на другого. Тот пытался отскочить, вырывая из кобуры пистолет, но исчадие тьмы уже повисло на его спине. Колени немца подогнулись – пальцы в лохматой перчатке, зажимая рот, рвали голову вверх, мутная сталь штык-ножа сверкнула у горла.
– Стой!!! – прошипел капитан, кидаясь вниз.
Женька видел бледное лицо немца. Широко распахнутые глаза, кепи свалилось, открыв короткие черные волосы. Морда уроженца рабочих окраин. Четыре серебристых звезды по углам петлицы.
Штык-нож медленно скользил по кадыку, потянулась нитка крови.
– Мне показалось, или физиономия искомая? – едва слышно поинтересовалась Катрин.
– Не попорть! – с ужасом прошептал Варварин, выкручивая из пальцев немца пистолет.
– Я нежно, – Мезина с отнюдь не девичьей силой вздернула крепкого немца на ноги. – Пшел, урод!
Во дворе хлопнула дверца – кто-то возился возле бронетранспортера.
– Кать… – прошептал капитан.
– Возьму, – девушка бесшумно прыгнула вниз.
– Не напорись! – безнадежно взмолился Варварин, оттаскивая ошеломленного немца в выбитую дверь квартиры.
Протяжно застонал лежащий под стеной фриц.
– Женька! – отчаянным шепотом закричал капитан.
Женька упал рядом с раненым, зажал тому рот. Под ладонью оказалась какая-то влажная мешанина мяса и зубов. Убила Катька фрица. Немец кашлянул, бессмысленный от боли взгляд остановился на лице Землякова. Женька торопливо вырвал из кармана «вальтер», вжал в седой висок:
– Still! Willst du am Leben bleiben, sei still[67]!
Во взгляде немца вроде бы промелькнуло понимание и страх, но тут же глаза закатились. Обмяк, только дыхание влажно текло в ладонь, грело кровью. Притворяется? Вроде нет.
Женька ухватил фрица за ворот, поволок через лестничную площадку. Немец весил, должно быть, килограммов двести. Каблуки оглушительно скребли по разбитому кафелю. Женька стиснул зубы – автомат бил по боку, и от каждого толчка поднималась та дурная боль. Немец словно нарочно обвисал, из разбитого рта толчками выплескивала кровь, заливала ворот. На петлице три серебряных плевка и четыре полоски. Гауптштурмфюрер.
Снизу неуверенно зашаркали. Женька вскинул пистолет.
– Я те пальну! – издали зашипела начальница. Она подталкивала перед собой юного немца с непонимающим, ошеломленным лицом.
В квартире первый пленный уже стоял коленями на груде кирпича, Варварин одной рукой держал штурмбаннфюрера за волосы, другой упирал толстый кожух-ствол «ППШ» в затылок. Немец морщился от боли, но молчал.
– Подстрахуйте, – прошептал капитан.
Смотреть на командира было страшно. Левая часть капитанского лица была сплошь покрыта кровью, натекшей из глубокой раны у волос.
Катрин мягким, кошачьим движением уложила на пол молодого водителя, наступила ему на спину. Придерживая, принялась вязать руки штурмбаннфюреру. В несколько жестких движений кисти того оказались так стянуты за спиной, что эсэсовец зашипел.
– Скажи ему, чтоб помалкивал, – приказал капитан. – Или мы ему рот так заткнем, что…
– Bleiben Sie still. Man will mit Ihnen in Ruhe reden[68], – перевел Женька.
Немец едва заметно кивнул.
– Догадливый, – пробормотала Катрин, связывая руки мальчишке-водителю. – Точно наш клиент. С ума сойти, какие сюрпризы.
– Потом сойдешь, – капитана заметно качнуло. – Время, Кать, время!
– Три минуты перерыв. Тебя перевязать нужно, – отрезала подчиненная. – Жень, за своим фрицем присмотри.
Штурмбаннфюрер неподвижно стоял на коленях, склонив голову. Катрин торопливо бинтовала голову капитану, едва слышно материлась. Мальчишка-водитель лежал на боку. Слезы блестели на бледных щеках, рот заткнут огромной тряпкой. Женька возился со своим толстяком. Снял с раненого ремень с кобурой, кое-как связал руки за спиной. Гауптштурмфюрер булькал кровью, но оставался без сознания.
На улице застучал двигатель – Женька вздрогнул. Опять саперы, чтоб им…
Штурмбаннфюрер метнулся к окну абсолютно неожиданно. Но, видимо, Катрин подобную гнусность и сторожила. Махнула ногой, словно шутя. От отточенного пинка в голень немец рухнул как подкошенный. Командирша сделала шаг и безукоризненно точно врезала носком сапога в промежность.
Глядя, как эсэсовец корчится, капитан прошептал:
– А если бы завизжал?
– Нет, он действительно умный, – Катрин затянула хвостики повязки, и капитан Варварин стал похожим на одноглазого, страдающего флюсом бомжа-пьянчужку. – Начнете?
– Давай, – капитан осторожно потрогал белоснежную щеку. – Жень, ты говорить можешь?
– Могу, – просипел Женька.
Катрин рывком, как мешок, поставила немца на колени. Тот норовил улечься на бок, видно, болело крепко. Косился на девушку. Катрин, не обращая на него внимания, достала флягу.
– Попей, капитан, кровопотеря солидная.
– Женьке дай. Ему говорить, – пробормотал Варварин.
От горлышка фляги пахло алюминием. Женька попробовал глотнуть – очень хотелось отогнать тошноту. Вода в горло едва проникла. Женька старался не кашлять.
– Ничего, отойдешь, – прошептала начальница.
Варварин пил долго, морщась и отдуваясь. Повязка на щеке пропитывалась темным. Наконец капитан расстегнул полевую сумку, вынул записную книжку.
– Начнем.
– Schauen Sie auf Herrn Offizier[69], – приказал Женька.
Эсэсовец глянул исподлобья. Если бы не знаки различия, Женька никогда бы не подумал, что он званием повыше унтера. Натуральный работяга с завода. Вполне поверишь, что не так давно сварщиком и механиком трудился. Элита и гордость великой нации, блин.
Варварин посмотрел несколько фотографий – кто на них был изображен, Женька не знал, но вряд ли действительно чины СС. Капитан остановился на одной, сличил изображение с пленным:
– Значит, Хельмут Найок, 1911 года рождения? Уроженец Киля, студент-недоучка Кельнского университета? Занятно. Давно из Берлина?
Женька начал переводить. Найок не мигая смотрел в забинтованное лицо капитана. Должен был удивиться, обязан. Но не удивился. Не дрогнул. Все то же слегка отчужденное, простоватое лицо. Только ссадина на лбу начала набухать кровью.
– Не хочет про Берлин говорить? – удивился Варварин. – Тоже мне, военная тайна.
– Все он хочет. Только еще не понял, насколько ему не терпится поболтать, – Катрин, распаковывавшая спецтехнику, разогнулась над вещмешком. – Впрочем, если смолчит – даже лучше.
Немец покосился на нее и начал тихо говорить.
– Просит фройляйн не беспокоиться, – перевел Женька. – Ему просто необходима минута, чтобы прийти в себя. Он прилетел в Полтаву две недели назад. Но не из Берлина. Трое суток был в Варшаве. По семейным делам.
– Скажи ему, что нас его семейные дела, неприятности с Главным управлением имперской безопасности и прочие незначительные детали не интересуют, – Варварин застегнул полевую сумку. – У нас есть десять минут, чтобы поговорить о будущем. И о ближайшем, и о весьма отдаленном. Пока меня интересует – каковы прогнозы камрада Хельмута на дальнейший ход войны и положение Германии? Не возникла ли мысль сменить ориентиры? Вероятно, господин Найок склоняется к некоторой переоценке ценностей. Но и Америка, и Британия далеко. А мы уже здесь. И мы тоже кое-что умеем…
Разговор был несложным. Опытный шпион Найок к пустой болтовне склонности не проявлял. Экая скотина. Даже не моргнул. Готов к сотрудничеству. Хоть с папуасами, хоть с зелеными человечками. Это не профессиональное, просто такой человек.
Женька краем глаза видел начальницу Катрин, развернув и пристроив на стену лжеантенну, сидела под окном, приглядывала за улицей и трудягами-саперами. Судя по спине – запросто может встать и прирезать штурмбаннфюрера. Без перевода все ей ясно. Подташнивает начальницу от этого бывшего сварщика.
Женьку тоже подташнивало. Больше не от брезгливости, а от боли в почках. Ух, суки, ну и врезали.
– На этом о преимуществах сотрудничества закончим. Теперь о гарантиях. – Повязка на щеке Варварина потемнела, пропиталась насквозь. – Время военное, да и мы не дети.
– Желаете расписку кровью? – криво улыбнулся, выслушав перевод, Найок. – Я слышал, коммунистическая мораль поощряет гуманизм и отрицает существование дьявола.
– В данном случае мы прибегаем к общепринятому мировому опыту. Буржуазному то есть, – капитан мельком глянул на застывшего на полу немецкого водителя. – Небольшая проверка. Можете сделать это милосердно. Парень вряд ли успел серьезно нагрешить.
Вот сейчас штурмбаннфюрер вроде бы дрогнул. Что-то такое проскочило во взгляде. Играет? Заговорил чуть медленнее. Рассудительнее.
Женька выслушал объект, перевел:
– Говорит, водитель приехал с ним из Берлина. Повоевать не успел. Мальчишка. Это будет слишком жестоко. Кроме того, он лично обещал матушке Вилли, что мальчик обязательно вернется домой. Ему, то есть объекту, будет трудно смотреть в глаза одинокой женщине. По-моему, его и водителя связывает что-то личное.
Катрин у окна фыркнула.
– Давай без намеков, Мезина, – пробормотал Варварин и единственным глазом оценил лежащего без сознания толстяка. – Собственно, все равно выбора у нас нет. Капитана мне нужно прихватить в бригаду для оправдания. Так что не повезло юному Вилли.
– Сопляк он, – не оглядываясь, сказала Катрин. – Неубедительно будет смотреться. Объект еще тот хорек, может легенду сочинить. Вроде как за дезертирство пристрелил или за покушение на честь несчастной туземки-сиротки. Или что-нибудь поправдоподобнее выдумает. Ефрейтор – жертва слишком легковесная.
– Ну и? Что предлагаешь? Капитан мне обязательно нужен, – пробормотал Варварин.
– В подвале кто-то еще дышал. Им там тяжело без лекаря, – жестко сказала Катрин. – А дыма уже поменьше. Сойдет, мы не в Голливуде.
– Средневековая ты, – капитан помолчал. – Ладно, СС нас в плен не берет, мы их тоже. А с мальчишкой что? Он болтать начнет, подставит наш объект.
– У сопляка руки здоровые. Пусть взрослеет, – процедила Катрин.
– Вот черт! – капитан глянул на замершего Найока. – Идем в подвал. Жень, переведи, что от него и мальчишки требуется выглядеть естественно. Пусть поулыбаются, сучьи дети.
– Я подскажу, – пообещала Катрин, поднимаясь и беря спецтехнику. – Камера в порядке, заряд батарей – чуть меньше трети. На клип хватит. Толстяка в зрители возьмем?
– Обойдемся, – Варварин с сомнением глянул на лежащего гауптштурмфюрера. – Он вообще-то жив?
– В сознании. Слушает, – доложил Женька, продолжая придерживать раненого стволом автомата.
– Тогда объясняй задачу объектам и пошли. Если в подвале дым, придется наружу выволакивать.
– Подсветим, – пробурчала Катрин.
Женьку оставили охранять лестницу. Сидел в проеме, привалясь здоровым боком к стене. Старался не слушать. В дымном тумане мелькали лучи карманных фонарей и лампы-подсветки видеокамеры. Почти дискотека. Только вместо музыки приглушенно хлопнули несколько выстрелов в упор. Угрожающий голос начальницы:
– В кобуру ствол прячь. Все равно пустой. Ну! Теперь штык взял. Улыбайся, скотина! Не понял, что ли?!
Очевидно, эсэсовцы все понимали без толмача. Женька постарался убедить себя, что никаких стонов не слышал. Просто жутковатая инсценировка со свежими трупами.
Съемочная группа выбралась наверх. Мальчишка штурмман снова рыдал, пытаясь поправить плечом вновь вбитый в рот кляп. Найок сдержанно покашлял.
– Наверх, на минуту, – приказал капитан.
Катрин проверила спеленатого толстяка. Выглядел гауптштурмфюрер жутко – вместо рта огромная черная дыра, все еще сочащаяся кровью. Немца перевернули мордой вниз, кинули на голову куртку, – кое-что ему видеть было не нужно.
DVD-плеер, самый примитивный, китайский, как ни странно, работал. Видеокамера уже была подключена – на маленьком экране, в клубах почти театрального тумана, появился Найок, иронично улыбнулся через плечо, неторопливо вынул из кобуры пистолет. Нагнулся к лежащему, держащемуся за живот эсэсовцу, упер ствол в лоб…
– Очень реалистично, – прохрипел Варварин. – Дерьмовое реалити-шоу. Жень, скажи, что наше военное телевидение работает надежно. Запись уже в корпусном отделе СМЕРШа.
Женька перевел. Найок пожал плечами и натянуто улыбнулся:
– Очевидно, в Берлине недооценивали разработки ваших техников. И про с-мэр-ш тоже он не имеет понятия.
– Хватит болтать, – сказала мрачная Катрин. – Драпать давно пора. Такси ждет…
Офицеров погрузили в бронетранспортер. Коробка «250»-го была тесна. Женька скорчился на пулеметных коробках, Катерина устроилась, уперев ствол пистолета в бок новоявленного агента СМЕРШ и придерживая сапогом раненого гауптштурмфюрера. Толстяк, похоже, готов был снова отключиться.
– Как бы раньше времени не помер, – озабоченно сказал Варварин, устроившийся рядом с бледным как бумага водителем. – Заводи, юнкер, что ли.
Двигатель затарахтел, заглох. Катрин улыбнулась, как привидение.
– Nur Ruhe, Willi, – сказал Найок. – Alles ist gut. Wir finden schon einen Ausweg[70].
Белобрысый парень судорожно кивнул, вновь повернул ключ зажигания. Не успевший остыть двигатель завелся. Скрипнули гусеницы, и миниатюрный бронетранспортер выкатился со двора.
Катрин спрыгнула на мостовую, озираясь, взяла винтовку на изготовку.
– Эй, давайте живее. А то наши же и долбанут.
– Жень, напомни, что мы рассчитываем на длительное и взаимовыгодное сотрудничество, – озабоченно сказал Варварин.
Женька перевел. Найок кивнул и ответил.
– Говорит, что надеется на нашу практичность. Он будет весьма полезен. Наша осведомленность и техническое оснащение производит огромное впечатление. И еще русские ведьмы. Он будет счастлив повидать фройляйн еще раз, – перевел Женька.
– Вот же, сука, еще комплиментов мне от эсэсмана не хватало! – возмутилась Катрин, расслышавшая перевод даже сквозь тарахтение двигателя.
– Ладно, счастливого пути, – Варварин начал выбираться из машины. – Жень, добычу мою давай.
Женька потянул гауптштурмфюрера, тот вдруг задергал связанными локтями, что-то захрипел.
– Эка его пробило, – удивился Варварин. – С сослуживцами расставаться не хочет, что ли?
Раненый оставил попытки что-то сказать и неуклюже плюнул в сторону Найока. Штурмбаннфюрер связанными запястьями вытер кровавый комок со своей куртки и мягко улыбнулся. Глаза у него оставались все-таки абсолютно неживые – шайбочки какие-то оловянные.
Прощаться Женька не стал, сгрузил раненого в объятия капитана и спрыгнул на мостовую.
– Пошли-пошли, – торопила Катрин, пятясь от бронетранспортера со вскинутой винтовкой.
Женька с капитаном волокли эсэсовца – тот едва мог перебирать ногами.
Нырнули в арку, потом в развалины. Пленный что-то хрипел, норовил повалиться с ног. Когда посадили его на кирпичи, принялся сплевывать осколки зубов.
– Мезина, ты товар сильно обесценила, – печально сказал Варварин.
– Кто ж знал? – Катрин прислушивалась – заурчал, удаляясь, бронетранспортер. – Я, между прочим, этого кабана понимаю. Плеваться и харкать хочется от столь неприглядной действительности.
– Служба у нас такая, – пробормотал капитан. – Я в честных танковых войсках не останусь. Наши игры погрязнее. Вот и хрычу этому жить сутки или двое. Не могу я его в штаб армии отправить.
– Угу, смотри не спейся там от трудовых будней. Водяра здесь специфическая. «Кристалл» плачет в сторонке горькими слезами.
– Я только спирт потребляю, – заверил капитан. – А ты когда водку успела продегустировать?
– Тоже проблема! Кругом добрые люди. Пошли? Тебя с кабаном бойцы заждались.
Расставались в маленьком палисаднике. Кладбище было через улицу. Уже проступали в предутренней дымке маковки церкви.
– Тихо стало, – сказала Катрин. – Перекур утренний?
– Видно, кончился наш батальон у Госпрома, – пробормотал Варварин.
– А остальные?
– К 4.00 был приказ всем отойти за реку. Город оставляем.
– Ого! – удивилась Катрин. – Это кто догадался?
– Приказ штаба армии, – сухо сказал Варварин. – В связи с изменившейся обстановкой и свежими разведданными. В том числе и данными, полученными нашей опергруппой Особого отдела.
– Что ж, успеха вам, товарищ капитан, – Катрин подкинула на плече винтовку. – Будь жив.
– Кать, если я узнаю, – Варварин посмотрел на часы, – что вы появились на Базе позже 5.30 местного времени, я на тебя такую «телегу» накатаю, родная мама не узнает.
– Да она меня уже давно знать не хочет, – чумазая начальница ухмыльнулась.
– Я в фигуральном смысле, но безо всяких шуток, – серьезно сказал капитан.
Катрин осторожно обняла его за шею:
– Через пять минут испаряемся. Успеха.
Женька пожал протянутую руку.
– Спасибо, Евгений. Помог серьезно. Желаю успешно дослужить, – капитан глянул целым глазом. – Нормальный ты парень. Передай Сан Санычу – на праздник пусть от меня стакан нальет. В виде разового нарушения дисциплины. А я немецкий начну зубрить. Если время выкрою.
– Удачи, товарищ капитан, – пробормотал Женька.
Немца Варварин поддерживал с трудом – самого шатало. Странная пара перебралась через улицу, капитан прощально взмахнул рукой. Уковыляли за забор.
– Пойдем очищаться, Земляков, – сказала начальница. – Кончается наша прогулка…
Не бывает в Москве тишины. Урчал проносящимися машинами Комсомольский проспект, разговаривали на КПП дежурные. И вообще чересчур светло было – сквозь нагромождения столов у окна падал яркий раздражающий свет. Дрожали на стекле шкафа, набитого скоросшивателями, отсветы далекого взрыва.
Не получалось спать. Нет, вначале получалось. Продрыхли почти сутки. А сейчас закроешь глаза…
Серый предутренний свет. Отдаленный грохот стрельбы – это у ХТЗ, немцы всеми силами пытаются перерезать Чугуевское шоссе. А впереди тихо. Пустой разрушенный город. Немцы осторожничают, не верят, что противник неожиданно ушел.
Грузовик стоял, взгромоздившись левыми колесами на тротуар. Катрин посмотрела на помятый капот.
– Радиатор потек, и бросили ценное средство транспорта. Оболтусы. Нет бы хозяйственно подпалить колымагу.
– Гранату? – предложил Женька. Ему было не по себе – по-идиотски казалось, что они вдвоем остались единственными живыми людьми в городских развалинах.
– Можно и гранату. Все равно их девать некуда. Что у нас в кузове? – начальница вспрыгнула на колесо. – А-а, предметы личной и общественной гигиены.
– Что? – удивился Женька.
– Листовки, – начальница держала в руке несколько сероватых листков. – «Не поддавайтесь на обман фашистов! В Красной Армии ваши отцы, братья, мужья и сыновья. Красная Армия несет нам свободу, радость и счастливую жизнь. Не ждите, чтобы вас застали врасплох. У вас имеется возможность укрыться от неожиданной «эвакуации». Немедленно принимайте меры. В первую очередь укрываться должны мужчины и молодежь».
– Хм, кажется, отдельные посылы морально устарели, – пробормотал Женька.
– Пожжем вместе с машиной. Нечего всяким там уродам наши замечательные листовки неподобающим образом использовать. Нашей армии и самой агитационного материала не хватает…
Две гранаты Катерина сунула прямо в кабину. Отскочила к Женьке за угол. Бухнуло. Полуторка неярко, но основательно горела.
– Ну вот, теперь осталось сказать последнее «прости» «Лейбштандарту», – удовлетворенно пробормотала начальница.
Женька подумал, что Катерина рассуждает вовсе не как начальница, а как девчонка своевольная. Но вроде и права – уходить вот так, сразу, как-то… неудобно. Стыдно.
Немцев заметили из переулка – вдалеке, по Дзержинского, двигались машины, устало шагали замерзшие, нахохленные гренадеры.
– Ну и ладненько, нам много не надо, – Катрин примерилась и сильно стукнула бинокль о стену – жалобно хрустнули линзы. – Я пару обойм высажу, ты за тылом присмотри.
– Я тоже. Хоть магазин…
Тявкала «СВТ». Начальница переползла за ступеньки подъезда, начала следующую обойму. Женька высовывался из угла, выпускал очереди в треть магазина. Автомат согрелся, стучал с удовольствием.
Отвечать начали почти сразу – пули посвистывали по переулку, обивали штукатурку с фронтона. Потом протрещала очередь из чего-то автоматического, калибром покрупнее. Начальница перекатилась за угол.
– Хорош. Артиллерии у нас не имеется. Давай вон в тот двор…
Оставшиеся патроны забросили в окно. Катрин вынула затвор и с яростью шмякнула свою ухоженную винтовку о стену. Приклад разлетелся вдребезги.
– Чего стоишь, Земляков? Прояви здоровый пацифизм.
Женька принялся разбирать автомат. «Вальтер» командирша отобрала, далеко раскидала детали.
– Ты его чего таскал с пустой обоймой?
– Не знаю.
– Ох, видят боги, паршиво я тебе курс молодого бойца вдалбливала.
– Кать, я…
– Потом поговорим, – начальница прислушалась, – немцы продолжали обстреливать переулок. – Что еще лишнего-опасного?
Женька отдал гранату, повесил каску на пустую раму окна:
– Все вроде.
Катрин выкручивала из гранат взрыватели:
– Карманы проверь.
В карманах завалялась пара 9-миллиметровых патронов, чужая бритва.
– Бритву оставь на память, – милостиво разрешила начальница, доставая из кобуры свой пистолет. – Что еще?
Вместе глянули на вещмешок со спецаппаратурой – эту рухлядь обязательно забирать придется.
– Так, становись рядом, нащупывай чип. Активируем на счет «три». Сосредоточься исключительно на нашем «тамбуре». В подробностях его вспоминай. Это весьма поможет, – начальница огляделась и заставила себя расстаться с пистолетом – затвор полетел в разрушенный сарай, остальное в окно второго этажа.
Узкий двор, светлое холодное небо, пулеметный треск. Одинокий патрон под ногами. Исцарапанная каска на окне…
– Поехали. Ноги держи…
Ноги Женька чуть подогнул, расслабил. Не слишком помогло – асфальт ударил по подошвам, повело лицом в близкую стену. Начальница, крепко державшая за рукав телогрейки, помогла устоять на ногах.
– Прибыли…
Вокруг была Москва. Женька напрягся – память странно отказывалась воспринимать и идентифицировать родной город. Ага, 2-я Фрунзенская.
– Когда-нибудь прямо в Академию Генштаба плюхнемся, – озабоченно сказала начальница, машинально почесывая бедро под ватными штанами.
Тут к возникшим из глубины времен агентам обернулась тетенька, извлекавшая из багажника «Фольксвагена» чемодан на колесиках. Вздрогнула и перепуганно забормотала:
– Что вы тут? Воруете? Набежали, бомжи проклятые.
– Кати-кати отсюда, овца, – рявкнула грубая начальница. – Это кто здесь набежал?
– Извините, мы с работы, – Женька потянул командиршу прочь.
Зашагали в сторону Комсомольского. Перепуганная тетка смотрела вслед. Катрин, ворча, расстегнула ремень с забытой кобурой. Сунула в вещмешок:
– Черт, паленым так и прет.
Женька как-то судорожно заулыбался. Скулы двигаться не хотели.
– Кать, ты на себя посмотри. Бомжи мы, точно.
Начальница в распахнутой, продранной на локтях телогрейке, из которой лезли клочья желтоватой ваты, с серо-черным, в разводах копоти лицом, производила странное впечатление. Серый ворот «балаклавы», петлицы с обшарпанными, почти неразличимыми «кубарями». Мешковатые штаны и бесформенные сапоги. Только глаза неизменно яркие, драгоценные.
– Евгений, я себя не вижу, но смотрю в тебя, как в отражение гламурной реальности. Вообще-то это нормально. Бойцы, лишенные оружия, суть бродяги. Но вот горло у тебя…
Женька пощупал – горло побаливало, но терпимо.
– След там у тебя. Печать зверской длани нацистских охранных отрядов, – командирша покачала взлохмаченной головой. – И голос. Сипишь жутко. Придется доказывать начальству, что это не я учила рядового Землякова спирт пить.
– Кать, медаль у тебя отлетела. Одна колодка болтается.
– Это не медаль была. Так, реквизит. Еще где-то в Госпроме потеряла. После войны найдут, выглядеть медалька будет – за регалию петровской эпохи примут. А может, совсем рассыплется. Ветшаем мы, товарищ Земляков. На вас, молодых, вся надежда.
– Намек понял, бабуля, – ответил Женька.
Психовала начальница. Вроде все закончилось, а ее дергает.
Спустились в подземный переход. Прохожих по раннему времени было мало, но на опергруппу оглядывались. Наверное, подозревают, что продолжение «Дисбата» киношники снимать задумали. Катька реагировать на гражданские взгляды не собиралась, шла вся такая задумчивая, отстраненная. Женька подумал, что ему самым пошлым образом хочется жрать. Вот толстокожий.
Уже подходили к знакомым воротам, как оттуда выкатила знакомая вишневая «девятка», спешно вывернула на Комсомольский.
– Спохватилось руководство, – Катрин замахала рукой.
«Девятка» свернула к газону, из машины выскочили Сан Саныч и компьютерный старлей с пеленгатором в руках.
– А оркестр? – ядовито поинтересовалась командирша.
Офицеры смотрели молча, Женька подумал, что вернувшиеся агенты выглядят даже хуже, чем им самим кажется.
– Бог ты мой, – пробормотал старлей. – Вы в танке горели?
– Не довелось, – пробормотала Катрин. – Мало там танков осталось. Горячая вода в Отделе есть?
– Есть, – сказал майор Варшавин, глядя на Женьку. – Земляков, что у тебя с шеей?
– Жить будет, – буркнула начальница. – Давайте в расположение. В машину садиться не будем – загадим. Горячий душ, мешки для тряпья, дезинфекция, завтрак?
– Все готово, идите, – майор пошел к машине. – Мы вас засечь не могли. Дробило.
– Как обычно. Пошли, Евгений, – начальница поплелась к воротам.
Проходя через КПП, Женька испытал даже нечто похожее на гордость – дежурные смотрели как на натуральных призраков.
– В душ, в душ, в душ, – бормотала начальница.
Было удивительно тепло. Журчала вода. Женька, раздевшись до того, что некогда называлось кальсонами, брезгливо запихивал в пластиковые мешки тряпье, минуту назад казавшееся вполне приличной боевой военной формой.
Из душа выпала начальница. Небрежно прикрываясь полотенцем и отдуваясь, приказала:
– Лезь. Потом я еще раз. Да скинь гниль с чресел. Какие церемонии? И мешок скорей завязывай. Расползутся гады. Давай руку размотаю…
Насчет шеи Женька понял потом, когда брился. Багрово-синей была шея, вся в четких и многочисленных отпечатках. Вот черт, будто у немца не десяток пальцев было, а с полсотни. Как теперь ходить? В шарфике не разрешат.
Дали трое суток отдыха. Спали часов пятнадцать, потом начальница подняла, заставила поесть. Утром Женька уже сам проснулся, пошел, как положено, в столовую. В Отделе стояла тишина. Все отдыхали. Шею кое-как забинтовал самостоятельно, в сочетании с повязкой на ладони сойдет.
Борщ, макароны с подливкой. Вилка. Странно. В столовой было, как всегда, малолюдно. Двое «комендачей» смотрели от двери. Знакомый чернявый младший сержант потоптался и вдруг вздумал подсесть. Женька решил, что рука не так уж болит, – можно сразу в морду. И наплевать, что потом будет.
– Слушай, Земляков, компота осталось полно. Хочешь, возьму? – мирно предложил чернявый.
– Нет, – Женька похлопал себя по ремню. – Обожрался. Еще живот прохватит.
– Со жратвой, выходит, все-таки неважно, – понимающе кивнул чернявый. – Слушай, а как там вообще? В общих чертах?
– Где «там»?
– Да брось. Я же не про секретные подробности. Куда летали, что делали – не спрашиваю. У нас же на «боевых» никто не был. Законно интересуются бойцы.
– Если без деталей, то напряженно. И со сном, и с кормежкой. Со всем напряженно. Сколько за командировку заплатят, пока не знаю.
– Понятно, пока бухгалтерия рассчитает, туда-сюда, – закивал чернявый. – Жень, ты на нас не косись. Все-таки сослуживцы. Прощупали тогда, так сам понимаешь – парни к нам разные попадают. Если что – обращайся…
– Само собой, – согласился Женька. – Вместе служим. Вообще-то все мы здесь «тенты».
– Это как?
– Про импотентов слыхал? Так мы от них половинка. Нижняя, особо нужная в армии.
Неутомимо плыли по потолку тени фар. Все-таки тихо. Другой век. Камуфляж можно аккуратно сложить. Футболка чистая, трусы – кайф. Простыни – вообще запредельно.
Б…, да ну его в задницу! Херня, быть такого не может! Откуда тишина?! Не так! Не может быть так!
Сорок два часа прошло. Умер. Убило? Реинкарнация?
Вчера еще дышал Земляков. Светлое рассветное небо. Автомат колотится в руках. Отлетают гильзы, мелькают почти неразличимые фигурки в сером переулке.
Бред.
Тогда? Или сейчас?
Варварин с наполовину забинтованным лицом. Эсэсовцы. От гауптштурмфюрера каким-то одеколоном несло. Что-то с лавандой. Надо бы прочесть, что у них модно было.
Колотит. Катьку сразу затрясло, да через час отпустило. Ей хорошо, она опытная. Домой ушла, расслабляться в стопроцентно гражданской обстановке. В понедельник на службу…
Чего она ушла? Бросила. Ведь сейчас мозг лопнет…
Все не так, все не так, ребята…
Гильзы, кирпичи, запах сырой весны…
Женька сжался, лежа на боку, рука странно шарила по пояснице. Шинель ищет, натягивает. Совсем тронулся. Какая, к черту, шинель – батарея под окном шпарит, одеяло уютное.
Дымом пахнет…
Не нужно было от психолога отказываться. Наверное, та брюнетка шикарная пришла бы? Может, таблетки какие-то пропишут? Транквилизаторы. Заснуть-то вообще не получится.
Лязгают гусеницы, гремят траки. Сизый дым выхлопов, черный дым из люков…
Женька сел, потер лицо ладонями. От бинта успокаивающе пахло мазью. Зарастает порез. Все зарастет. Катька говорила о способностях к адаптации. Ну, о-очень они у тебя высокие, Земляков. Интересно, у тех, кто со способностями поскромней, крыша сразу набок?
Ничего. Нужно просто вернуться. Заснуть не удастся, так можно посмотреть телевизор. Или в спортзал. Жаль, оружие чистить нельзя. Очень умиротворяющее занятие. Тут начальница стопроцентно права.
Женька натянул камуфляж и вышел в коридор. Тихо как. Все ждешь чего-то. А телевизор включать, наверное, не нужно – совсем затошнит.
Ключи от «спортуголка» висели на месте. Женька снял связку. Из кабинета майора Варшавина падал свет. Работает еще. Сейчас начнутся вопросы, почему режим не соблюдаем.
– Земляков, чего не спим? – Майор уже собирался, стоял одетый. Компьютер выключен, папки рассованы по местам.
– Я, товарищ майор, видимо, выспался, – уныло сказал Женька. – Даже залежался как-то. Сейчас разомнусь и отбой произведу. Может, почитаю что-нибудь. Не спится, честное слово.
– Разминаться как будешь? Шахматами? Акробатикой? Рука порезана, весь пятнистый от синяков. Ты уж, будь любезен, пару дней воздержись от физических упражнений. Катерина тебя потом организованно на пробежку выведет.
– Есть воздержаться. Я так просто посижу.
– Напрасно от психолога отказались, да, Евгений? – Майор встряхнул шинель, придирчиво снял пылинку. – Может, звякнуть? Специалистка понимающая, адекватная, в теме.
– Не нужно психолога, – Женька поколебался. – Товарищ майор, а нельзя ли мне узнать номер мобильного Мезиной? Есть у меня пара вопросов. Я бы позвонил, пока не совсем ночь.
– Номер телефона у Мезиной частный, раздавать просто так я его не могу. Ты как себя чувствуешь?
– Нормально. Ладонь немного чешется. Сейчас чай попью и спать бухнусь.
– Вот что, Земляков, – майор придвинул кресло к столу, – ты человек ответственный. Я тебе на субботу собирался увольнительную выписать. Могу сейчас дать. В виде исключения. Чай с Катериной попьете. Насколько я ее знаю, она против не будет.
– Так если можно, товарищ майор…
– Полагаю, можно. Только ты потом домой не беги. Шея у тебя… слишком красочная. Маму напугаешь.
– Понял. Я в расположение вернусь.
– Разберетесь. «Гражданка» есть? Собирайся, я тебя подвезу. Да шевелись, Земляков, я тоже домой хочу…
Доехали за десять минут. Женька смотрел на теплые огни кремлевских стен, иллюминацию Каменного моста и все равно не верил. Бывает, оказывается, отчуждение, на гангрену похожее.
«Девятка» остановилась у арки дома на Большой Якиманке.
– Пройдешь во двор, первое строение. Подъезд там единственный. Третий этаж. Чересчур чаем не увлекайтесь.
– Даже в мыслях нет, – запротестовал Женька.
– Уж конечно. Насухую поминали ветераны минувшие дни. Ладно, сдержите как-нибудь друг друга. Индивидуалисты. Не мерзни, Земляков. Еще простуды не хватало.
– Спасибо, товарищ майор.
Начальство безнадежно махнуло рукой и укатило.
В спортивном костюме было и вправду прохладно. По широкой улице летел ветер, гнал стремительные лоснящиеся машины. Раньше Женька почему-то не обращал внимания, сколько на улицах красивых машин. И на черта они такие красивые?
Арка, двор. Подъезд. Несет влажным теплом из подвала. Смешные почтовые ящики.
Обитала начальница в доме старом, явно дореволюционном. Даже лифта здесь не имелось. Женька потоптался перед дверью квартиры, выкрашенной темно-рыжей классической краской. Изнутри доносилась приглушенная музыка. Может, не нужно было приходить? Отдыхает человек, имеет право. Незваный гость, он…
Кнопку звонка Женька все-таки нажал. Звякнуло-брякнуло – судя по звуку, звонок оказался ровесником дома.
– Да, иду, – почти немедленно откликнулся знакомый голос. – Что за паника?
Лязгнул замок, и Женька не сдержал вздоха облегчения. Начальница была та же. Правильная.
Глупо, конечно. Вовсе и не та же самая. В белой, видимо, весьма дорогой, рубашке. Свободная такая одежка – мужского покроя, с огромными нагрудными карманами. Влажные волосы стильно зачесаны. Кроме рубашки и свежей прически на начальнице ничего не имелось. Стояла босая. Нет, все-таки поверить невозможно, что такие длинные и безупречные ноги на свете встречаются.
– Крутая блузка, – пробормотал Женька. – Очень тебе идет.
– Данке шен, – начальница ухмыльнулась. – Не в твою честь, не надейся.
– Иллюзий никогда не питал, – безропотно признал Женька. – Ты извини за поздний визит, вперся незваным. Как-то меня начало…
– Корчит? Знакомое дело. Входи, кроссовки скинь. Я новый ковролин постелила.
Женька принялся развязывать шнурки, бормоча:
– Понимаешь, что-то мне, правда, совсем не по себе. Хотел позвонить, да вот… Хамство, конечно, вдруг бы ты не одна была…
– Вообще я как раз не одна, но это значения не имеет. А Сан Саныч мне звякнул, предупредил.
Женька разогнулся и замер – из кухни вышла девушка, тоже босая, в красной рубашечке, которую и рубашечкой называть было преувеличением. В маленьком пупочке светился яркий камешек, и вся девчонка словно светилась – ну до неправдоподобия хорошенькая куколка. Даже взъерошенные прядки короткой платиновой стрижки сверкали и искрились.
– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Женька, совладав с шоком.
– Ой, мальчик! – волшебное создание улыбнулось.
– Брысь к музыке, – сказала Катрин.
Девчонка зашлепала по длинному коридору, оглянулась. Из комнаты выглянул темноволосый парень, обнаженный по пояс, в одних джинсах.
– Кать… – с чувством сказал Женька, вешая ветровку на древнюю вешалку. – Ты извини, пожалуйста, а?
– Пустое, Земляков. У меня законный выходной. Что хочу, то и делаю. И фиг кто мне помешает. Иди на кухню…
На расшатанном столе стояла литровая бутылка джина, тоник. В пиалах красовались орешки и миниатюрные маринованные огурчики. Бокалы со следами губной помады. Катрин сполоснула один из сосудов над старинной раковиной.
– Падай, Жень. На обстановку внимания не обращай. Квартирка съемная, но я как-то здесь прижилась. На молодежь внимания тоже не обращай, они мешать не будут.
Женька кивнул. Парень был явно постарше самой хозяйки – темноволосый, в меру накачанный, спортивный. К таким командирша явно благоволила.
Зашипел тоник. Катрин качнула бокалом:
– С возвращением.
Женька глотнул холодной жидкости, вдохнул хвойный аромат. Как там, у Артюховки.
– Кать, мне, наверное, алкоголь не нужен.
– Это не алкоголь. Просто напиток, мне нравится, – Катрин медленно поцедила джин с тоником, отставила бокал. – Накачивать я тебя, Женька, не буду. Не нужно, да и не поможет. Ничего нам с тобой не поможет. Только пара дней здешнего кисельного бытия, и всякая фигня, скрашивающая жизнь. Я когда первый раз вышла, сидела как дура, слезы лила.
– Да ладно, что ты меня утешаешь, – обиделся Женька.
– Какие тут утешения? Поплакала. Хотя опыт у меня был. Но в «кальку» ходить – это иное. Возвращаться – вообще… Дерьмо пополам с облегчением. Каким-то глобальным власовцем себя чувствуешь. И не веришь ни во что на свете.
– Точно, – Женька взял оливку, принялся рассматривать. – Кать, мы там были или нет?
– Вопрос философский. Возможно, мы там и остались. В окопе, в подвале, под танком. Это же «калька». Все может быть.
– Нет. Это они там остались: разведчики и лейтенант Костя, тетка Наталья, батальон в Госпроме. Девчонка та, осколком чикнутая. Варварин. Все там остались. Навсегда.
– Ну, это слишком пессимистичная точка зрения. Большинство, несмотря на все, выжило. Победу отпраздновало.
– Думаешь? – пробормотал Женька.
Катрин взяла бутылку:
– Нет. Не думаю. Мертвых всегда больше, чем живых. Есть такой необъяснимый парадокс мироздания. С другой стороны, когда-то мы все без исключения отправимся к хорошо знакомым людям. Полагаю, ТАМ никаких границ между «кальками» не существует.
– Здорово, – Женька лизнул оливку. – Значит, вопрос философский?
– В общем, несомненно, философский и отвлеченный. Но все равно тоскливо. Знаешь, сожгли наш «танчик». На шоссе они с немцами столкнулись.
– Эх… Отличные бойцы были. Кать, плесни глоточек.
Чистый джин жарко скользнул в желудок.
– Война есть война, – Катрин хрустнула огурчиком. – Мне Варварин рассказал, только я, дура, не спросила, как фамилия танкиста Бориса была.
– Зверенко его фамилия, – сказал Женька. – Я с ним немного поболтать успел. Из Ейска он родом. Зверенко или Свиренко – я толком не расслышал.
– Ой, блин! – начальница зажмурилась. – Вот я идиотка! Знакомое же лицо. Очень даже похожи. Точно – брат или племянник. Вот дура! Я же с его родственником когда-то дружила. Тьфу, черт! Странное дело, нужно будет попросить просчитать вероятность. Понимаешь, в разных «кальках» то с чьими-то родственниками, то с однофамильцами сталкиваешься. Должна существовать закономерность какая-то.
– Я думал, ты в танкиста немножко втюрилась, – ляпнул Женька.
– Романтик ты. Выдумываешь. Нет, я однолюбка, правда, морально разложившаяся, – начальница улыбнулась. – А у тебя как, с этой, как ее – с Ириной?
– Я ее там вспоминал, – пробормотал Женька. – Это что-то значит?
– О, это значит бесконечно много. Или абсолютно ничего не значит. Хочешь циничный совет? Вспоминай девушку либо в момент эрекции, либо вовсе не смей забывать.
– Замечательный совет. Осталось только определиться, в какую категорию Иришку пристроить.
– Нет ничего проще, – Катрин взяла со стола мобильный телефон. – Номер помнишь? Вот, это уже о чем-то говорит. Звони, и сразу поймешь, в какую виртуальную папку знакомство отнести – «Деффки» или «Моя».
– Безумно как-то и категорично, – неуверенно пробормотал Женька.
– Я вообще безумная особа. Неправильная.
– Ал-лоу, – рассеянно отозвалась Иришка.
– Это я, Джогнут. Не спишь?
– Ой! – было слышно, как скрипнули знакомые пружины тахты. – Жень, тебе позвонить дали? Ты в Москве? Я в воскресенье к тебе хотела…
Женька глянул на начальницу, слушающую с откровенным интересом, – та великодушно кивнула.
– Ир, я тут вроде как в увольнении, – осторожно сказал Женька. – В смысле на свободе.
– Ой, может, я подскочу? – теперь уже в голосе девушки звучала неуверенность. – Можно?
– Было бы здорово, – сказал Женька, глядя на начальницу, – та насмешливо улыбалась. – Якиманка, 37. Только я не знаю, сколько я здесь смогу…
– Так я сейчас выскочу…
– Пусть на этот номер звякнет, – сказала Катрин. – Встретим.
– Это кто? – с ужасом прошептала в трубку Иришка.
– Мой командир. Я совершенно официально в увольнении…
Женька вернул телефон. Отчего-то смущение накатило.
– Ну? Каков каталожный номер? – Катрин плеснула себе еще можжевеловой жидкости.
– Что ты смеешься? – жалобно спросил Женька. – Действительно здорово, что она приедет. Мне хочется на нее посмотреть. Пока не забыл.
– Если хочется – это нормальное естественное желание. С лечением и профилактикой можно повременить.
– Злая ты все-таки.
– Вот с этим спорить не буду. Так, Евгений, чтобы ты с девчонкой зря не катался, заедете на вокзал. Там кассы круглосуточные. Мой паспорт возьмешь, копия твоего у меня тоже болтается. Деньги дам. Купишь два «купе». Хватит нам в общем транспорте таскаться.
– Кать, меня тоже туда тянет. Выходит, нормальное чувство?
– Нормальными вещами наш Отдел определенно не занимается. Завтра явишься в расположение, увольнительную из начальства я выдавлю. Вечером уедем, утром в понедельник будем на службе. Задача ясна?
– Так точно!
– Тогда можешь выпить тоника. И чтоб без излишеств с подружкой…
Иришка перезвонила через пятнадцать минут.
– Да, сейчас выйду, – Женька, чувствуя, что улыбается вовсе идиотски, положил телефон.
– Быстрая какая, – Катрин покачала головой. – Смотрите, ПДД соблюдайте. Некуда здесь торопиться.
– Да, совсем глупо получится, – согласился Женька. – Побережемся.
Катрин натянула джинсы, кажется, прямо на голое тело. Сунула ноги в сапоги, – оказалось, начальница иногда и каблуки носит.
– Кать, а… – Женька кивнул в сторону музыки, – не обидятся?
Начальница надменно выпятила губу:
– Ты меня изумляешь. Каталожный номер не разглядел? Подождут. Ночь длинная, а мы сейчас бездельники. Никуда не торопимся. Пошли…
Иришкина зелененькая машинка стояла напротив арки.
Катрин усмехнулась:
– Мини-хорьх. Эй, красавица, выгляни на секунду…
Иришка вышла.
– Вот мой подчиненный, – Катрин взяла Женьку за капюшон ветровки. – Передаю для культурного отдыха. Кантовать осторожно, не портить, не истощать. Вернуть завтра к 12.00. Алкоголь, табак, иные сильнодействующие средства – оба сильно пожалеете, что на свет народились. Вам ясно, Ирина Кирилловна?
– Да, – Иришка глядела на начальницу как на кобру ростом метр восемьдесят плюс каблуки.
– Проваливайте, – Катрин величественно махнула рукой. – Нет, стой!
Постукивание каблуков угасло в арке. Иришка с изумлением смотрела на конфету в своей руке:
– Это как понимать? Как изощренное издевательство?
– Полагаю, как намек, что тебе пора бросать курить.
– Абзац какой-то – как малышке сунули. Жень, ты под ведьмой служишь. Она тебя насилует?
– Будет она на рядовых размениваться. Это у нее вид такой зловещий. Хороший человек моя начальница.
– По-моему, она еще и пьяная.
– Чуть-чуть. У нее есть повод.
– Ужас какой-то. Алкоголичка гвардейского роста и непристойной внешности – твой законный командир?
– Она действительно из гвардии. Ириш, знаешь, ты…
Губы у Иришки были горячие, трепетные. Клубника, ментол, духи какие-то тонкие.
– Жень, я почему-то соскучилась. Просто ужасно.
– Ты только не плачь. Все хорошо.
– А рука? Ты где был, а, Жень?
Отпускать шею рядового Землякова подруга не собиралась, и это было здорово. Боль вполне можно потерпеть.
– Не поверишь, руку битой бутылкой порезал, – прошептал Женька. – Ладно бы полная посудина была.
– Ой, врешь, Джогнут. Хотя у тебя стервоза-алкоголичка рулит, она научит…
Запрыгнули в салон. Губы чудные, ладошки бесстыдные. И не было никакого дымного холодного города… Никогда не было…
Город все-таки был. Правда, не холодный и довольно сухой – весна пришла сюда ранняя, снег уже повсеместно стаял.
Начальница изображала из себя совершеннейшую туристку, даже оделась соответственно: каблучки, стильное черное полупальто. Женька в своем спортивном костюме чувствовал себя рядом не слишком уютно, впрочем, это скоро прошло.
Осмотрели вокзал, полюбовались мозаичными флагами и счастливыми людьми на недосягаемом потолке. Удивил чудовищных размеров самовар в кафетерии.
– Да, раньше запросы были скромнее, – заметила начальница. – Здание было маленькое, и подавали отъезжающим только кипяток. Но колбасу я здесь вкусную ела. С экологией связано, что ли? Каких-то несчастных девяносто лет прошло, а колбаса уже не та. Впрочем, нужно на рынок заглянуть.
Но сначала взяли такси и поехали на улицу Академика Павлова. Кладбище существовало, но рядом был такой шумный торговый шанхай, сплошь заставленный многоэтажными контейнерами и навесами, что Катрин немедленно приказала двигаться дальше. Доехали до Госпрома. Площадь была все такой же огромной. Женька удивился наличию станции метро. Да и сам силуэт конструктивистского комплекса здорово изменила телевизионная вышка на крыше. Катрин категорически не понравились флаги на площади. По мнению начальницы, иной цвет стягов смотрелся бы гораздо приятнее.
Вообще выбор цветовой палитры был широкий. И массу тюльпанов и роз продавали у метро, и горожанки щеголяли вопиюще жизнерадостными одеждами. Пестрые автобусы, живописные политические плакаты. Даже небо было ярче, чем помнилось. На великолепную начальницу поглядывали. Выбивалась Екатерина Георгиевна из общего стиля. Тяжелая штука – красота. Женька уж начал подумывать – не заскучать ли по телогрейкам?
К Клингородку решили не ходить. Прогулялись по Сумской, что некогда была Либкнехта. Улица явно претендовала на звание «европейской стрит».
– Ведь широченной тогда улица казалась, – заметила Катрин. – Танки ни минами, ни баррикадами удержать не могли. А теперь – тьфу! – припарковаться негде.
Улица Дзержинского ныне стала Мироносецкой. Вот и улица Веснина. Вон там когда-то стоял выгоревший, похожий на древнюю канонерскую лодку «КВ-2».
Это был тот город и совершенно чужой. Между узнаваемыми домами высились иные, новые-послевоенные здания, и совсем новые – с кричащими витринами и рекламными щитами сотовых сетей.
– Ну и как, Земляков? – задумчиво поинтересовалась начальница. – Замкнулось кольцо бытия?
– Наверное, нет, – неуверенно сказал Женька. – У нас иное было.
– И мне так кажется. Знаешь, что самое сложное в нашей профессии? Невозможность вернуться. Даже прыгая назад в «ноль», ты возвращаешься в другой мир.
– Ну, не совсем в другой, – возразил Женька, думая об Иришке. Надо бы ей звонить хоть через день.
– Тоже верно, – Катрин холодно улыбнулась обернувшемуся на нее пузатому хлопцу, обутому в великолепные лаковые туфли и с не менее великолепной борсеткой в лапах. – Наплевать. Пошли к писателям.
Улица Чернышевского изменилась мало, зато на параллельной, на месте кладбища, был разбит какой-то странный парк, среди которого нелепо возвышалась знакомая церковь. Дошли до улочки Каразина. Памятного дома не сохранилось, торчало какое-то новое полустеклянное здание.
– Тоже хорошо, – решила Катрин. – Не очень-то мне тот подвал нравился. Как, кстати, горло?
– Ничего, глотаю… – Женька наконец решился и сказал то, что мучило последние дни: – Кать, вы меня когда переведете? Или мне лучше самому рапорт написать?
– Можно писать, можно не писать. С чего это вдруг накатило? Объяснись, Земляков.
– Я тогда стрелять начал. В подвале, – пробормотал Женька, разглядывая тонированные окна. – Знал, что никак нельзя было стрелять, но когда в башке мутнеть начало, не выдержал. Не боец я, товарищ сержант.
– Ясное дело, не боец, – согласилась начальница, тоже глядя в стекло и поправляя пряди прически. – Ты не боец, а дурень, Евгений Романович. Во-первых, все хорошо кончилось. А это главное. Мы опыт нарабатываем. Какой может быть опыт, если агенты не возвращаются? Таких прецедентов, знаешь ли, предостаточно было. Так что стрелял ты абсолютно законно. Во-вторых, я тоже стреляла.
– Это когда?
– Тогда же. В упор из своего «вальтера». Не думаешь же ты, что мы шестерых здоровых фрицев исключительно в холодно-рукопашном стиле положили? Ножом и пистолетом работали. Капитан лихо лопаткой черепа вскрывал. Все правильно было. Стреляли. Человеческое тело, в принципе, неплохой глушитель. Учти на будущее. И счастье, что машина рядом тарахтела. Прямо хоть благодарность тем саперам отсылай.
– Утешаешь меня, сопливого, – тоскливо сказал Женька.
– Очень нужно. Позже разберем ситуацию по косточкам. И другие эпизоды разберем. Я тебя обязана подтянуть, Земляков. Не знаю, пойдешь ты еще на операцию или нет, но воспитать я тебя должна. Хотя бы из чувства благодарности.
– Это еще за что?
– За то, что ни разу мне в спину не пальнул с перепугу. Честное слово, я всерьез опасалась. У меня такого рядового-необученного еще не было. Спасибо, что не оправдал пессимистических ожиданий.
– Что ж я совсем уже…
– Не совсем. Потому пощады не жди. А сейчас пойдем, кровяной колбаски купим. И пива местного. Бригада наша за ту Рогань билась-рубилась, а мы с тобой ни разу там и не были. Хоть пиво тамошнего розлива продегустируем…
Вечер накрывал море вуалью мрачной и сказочной таинственности. Краски стали мягче, косые солнечные лучи нежно ласкали спокойный простор. Слабый ветер щедро дарил парковые ароматы зелени и теплого камня. Чудесный край, почти не затронутый войной.
Фельдмаршал любил это тихое местечко, любил сдержанно-изящные залы царского дворца. Здесь действительно чувствуешь себя победителем. Не в крепости, взятой в кровавых затяжных боях, и не на Керченском полуострове, с его солеными безжизненными степями. Рыжие траншеи и капониры, месиво трупов и техники неизменно угнетают своей повторяемостью. Пусть остается лишь этот белый дворец, удивительный парк. Только здесь, в этом по-восточному сказочном уголке кипарисовых рощ, возвращалось ощущение удачи. Личной избранности, как ни иронично это звучит. Да, неоднозначная формулировка, столь обожаемая фюрером, здесь приобретала совсем иное содержание.
Удача. Твоя, личная. В 56 лет начинаешь понимать, что нет ничего ценнее. Тот июньский день, когда тонул катер, изрешеченный русскими истребителями. И другой памятный день – 2 июня. На столе лежали новенькие погоны с серебряными маршальскими жезлами. Тогда возникшие из ниоткуда русские бомбардировщики уложили бомбы точно в сад с накрытыми столами, но ты чудом успел нырнуть в подвал, заставленный огромными винными бочками.
Кто отводит от тебя пули и осколки, счастливец Эрих? Местные ундины, которым приглянулся сдержанный уроженец Берлина? Обитают ли хладнорукие девы в пучинах черного, очень черного моря? Или это суровая валькирия с юности стоит на страже за твоей спиной с надежным щитом на руке?
И все же защиты мифических дев недостаточно. Война проиграна, и не нужно быть каким-нибудь Карлом Крафтом или Вильгельмом Вульфом[71], чтобы это понять. Удача с выходом к Белгороду – лишь временный, локальный успех. Хотя и безупречно разыгранная партия военных шахмат. И пусть армии русских не удалось окружить и уничтожить, мгновенное возвращение Харькова произвело впечатление и в Берлине, и, что более важно, в Лондоне и Вашингтоне. Проигрывая войну, невольно перестаешь быть лишь солдатом. Пора перейти к торгу.
Человек, стоявший на террасе, хотел надеяться на лучшее, но по долгу службы он слишком много знал. В Берлине еще не понимают, на Западе уже не хотят понимать. В дух рыцарства опытному штабному офицеру, видевшему две великие войны, верить наивно. Склоненную голову непременно отсекут. Но у Германии много голов. И кое-кто в армии заслужил искреннее уважение по обе стороны фронта. Возможно, даже русские понимают, что…
Пора торговаться. Понадобится удача. И да прикроет дева-валькирия своим щитом не только от бомб…
Сухопарый фельдмаршал смотрел на блеск горизонта. В мягкой куртке и домашних туфлях фельдмаршал выглядел откровенно усталым и немолодым мужчиной. Война закончится, хватит ли сил написать мемуары? Придется многое переосмыслить. «Дни напрасных побед»? «Долг солдата»? Нет, нужно что-то более прямое, честное. «Утерянный мир»?
Дворец укачивали волны ароматов мирта и магнолий. Ливадия ласкала и утешала солдата, предчувствующего тяжелые времена. Где-то далеко гудела и зудела жирная неутомимая муха войны.
Возможно, Крым удастся закрепить за послевоенной Германией? Юг России вермахт удерживает твердо, большевики ошеломленно топчутся, приходят в себя после нокдаунов на Украине. Если договориться с Западом немедленно… Пока существует что-то, что можно положить на весы торга. Фюрер не желает понимать. Он слишком дискредитировал себя и страну. Пожалуй, что-то объяснять имперскому канцлеру поздно…
Три едва различимые взглядом точки вынырнули из вечернего морского сияния. Фельдмаршал смотрел ниже, на пестрые крыши Ялты.
Торг. Занятие, чуждое честному солдату. Переписка, намеки, поиск чувствительных мест партнера. Риск фатально ошибиться в собеседнике. Но дева-воительница пока стоит за спиной со щитом. Пока не поздно, нужно начать…
– Воздух! – заорали внизу.
Самолеты фельдмаршал увидел мгновенно. Смотрел же практически на них. Проклятие! Русские штурмовики. Откуда?! Нет, абсолютно исключено! Неужели с Кавказа? Валькирия, ты задремала, гулящая дева?!
Седовласый человек длинными прыжками несся к лестнице. Еще не поздно. Дворец наполнялся рокотом двигателей. С опозданием ударили обе зенитки, установленные у спуска к морю. Быстрее! Лестница казалась бесконечной. Фельдмаршал потерял туфлю из отличной турецкой кожи. Еще секунда. Русские цари возвели хрупкий белый замок, но подвалы, с их запахом дубовых бочек… Рев двигателей сверлил уши, можно подумать, русские атакуют десятками эскадрилий.
Это были не штурмовики. «Су-2» – старые многоцелевые машины, задуманные как гибрид разведчика, ближнего бомбардировщика и штурмовика. Безнадежно устаревшие к 1943 году, они обладали единственным достоинством – большей по сравнению с «илами» дальностью полета. Три исправные машины – все, что могла наскрести армейская и флотская авиация на Кавказе.
Стволы зениток выбрасывали навстречу атакующим самолетам 120 снарядов в минуту, но из-под крыльев бомбардировщиков-штурмовиков уже сорвались реактивные снаряды, понеслись к белому изящному дому. Минутой позже четверка «Пе-2», подкравшаяся на высоте вдоль берега, соскользнула в пике…
Грохот бомбовых разрывов… Второй заход «Су-2», третий… Стучали пулеметы… Чудом уцелевший после первого захода зенитный автомат разнесло прямым попаданием «сотки»…
Караульная рота, прибывшая из Ялты, смогла потушить дворец лишь к утру. К полудню среди развалин нашли ногу. Ту, на которой уцелела туфля отличной турецкой кожи.
Из докладной записки начальника Отдела «К»:
MAS 571 – торпедный катер серии 501, состоявший на вооружении ВМС Италии.
ГИАП – гвардейский истребительный авиаполк.
отбр – отдельная танковая бригада.
сбр – стрелковая бригада.
МЛУ – Московский лингвистический университет.
Прозвище Российского государственного университета нефти и газа им. И. М. Губкина.
Симонов К. Если дорог тебе твой дом. 1942 г.
Абиогенез – возникновение живого из неживого, т. е. исходная гипотеза современной теории происхождения жизни.
ПНШ-2 – помощник начальника штаба, отвечающий за разведку.
«Т-60» – легкий танк, выпускавшийся в 41–42 гг. Боевая масса – 6,4 т. Скорость – 42 км/ч. Вооружение – 20-мм автоматическая пушка ТНШ-20, 7,62-мм пулемет ДТ-29. Экипаж – 2 чел.
SS-Panzergrenadier-Division «Totenkopf» – танковая дивизия СС «Мертвая голова» формирования 1942 г.
Речь идет о магазинном карабине Mauser 98k (
Пугаться (
Тише! (
Torn.Fu – ранцевая УКВ радиостанция немецкой пехоты.
Шуцманшафте (
Хильфсвахманшафтен (
Возимая радиостанция образца 1939 года.
ТЭЖЭ – Трест эфирно-жировых эссенций (Трест Жиркость).
Звание войск СС, соответствующее званию ефрейтора вермахта.
МГ– MG34/42 – 7,92 мм единый пулемет.
Hanomag – средний полугусеничный бронетранспортер.
Иваны в доме! Отходим!
«СВТ» – самозарядная винтовка Токарева.
Нет! Я требую расстрелять меня! Только не к ведьме!!!
Звание, соответствующее званию обер-ефрейтора в вермахте.
Швабия – область на юго-западе Германии.
Долихокефалия – (
Восход – Плутону, деревню обойдите с запада. Осторожнее, у русских много пушек (
Вас понял. Продвигаюсь с трудом. Местность отвратительная (
Утбурды – в фольклоре скандинавских народов кровожадные духи младенцев, которых родители бросили умирать, потому что не могли прокормить.
Tellermine 42 (T.Mi. 42) – противотанковая противогусеничная мина.
StuG III – немецкая самоходно-артиллерийская установка класса штурмовых орудий на базе танка «Т-III».
Ручная противотанковая граната образца 1941 года.
Противотанковое пятизарядное ружье системы Симонова обр. 1941 г.
Онагр – древнеримская метательная машина.
Унтершарфюрер – унтер-офицер.
«Вираж», «Чайка» – типы разведприемников дивизионов службы радиомешания.
«Helios» – часы швейцарской фирмы, выполнявшей заказы вермахта.
ШАД – штурмовая авиадивизия.
Ты это видел, Хельмут?
Провод? Мы проверяли, господин унтерштурмфюрер.
Кто здесь может быть?
Какого черта, русская шлюха? Кто тебе приказал?
Кто здесь?
Посмотрите, кого я поймал!
Черт меня возьми! Что здесь происходит?
Я поймал ее. Хороша?
Вам, венцам, всегда везет.
Дитрих – обергруппенфюрер СС Зепп Дитрих, командир дивизии «Лейбштандарт».
Walther PPK – 7, 65-мм самозарядный пистолет производства Германии. Предназначался для криминальной полиции, то есть для скрытого ношения.
«Horch» – немецкий штабной легковой автомобиль.
Перукарня (
Раз, два, и конец (
«РГД-33» – ручная наступательно-оборонительная граната системы Дьяконова обр. 1933 г.
Стой!
Какого дьявола?! Я ищу штурмбаннфюрера Найока. У меня донесение от группы.
От группы? Я не понимаю.
Засранец!
Живым… Он за господином штурмбаннфюрером.
Как клещ!
Осторожнее! Сейчас…
Иваны!
Задница.
Черт, что за дым? Ольс, вы здесь?
Мы наверху. Проклятая печь перевернулась.
Шнапса залили с избытком? Хельмут, ты слышишь? Они пытались изобразить русскую баню.
Надеюсь, с девушками?
Молчать! Хочешь жить, молчи!
Молчите. С вами хотят спокойно поговорить.
Смотрите на господина начальника.
Спокойнее, Вилли. Все хорошо. Мы выпутаемся.
Карл Эрнст Крафт, Вильгельм Вульф – известные астрологи Третьего рейха.