Когда я впервые увидел Тита, он был легатом Пятнадцатого легиона Аполлинарис, стоявшего лагерем в дельте Нила, у ворот прославленной, величественной, ученой Александрии. Александрия была вторым городом империи, и Рим завидовал ей.

Титу было двадцать семь лет, а мне только что исполнилось пятьдесят.

Империей тогда правил Нерон. Он путешествовал по Греции, декламировал в театрах, разъезжал на колеснице по аренам. Жаждал трофеев и триумфа и мечтал, подобно Александру, совершить великий поход в Индию, который сделал бы его самым знаменитым из всех когда-либо живших императоров.

Но евреи подняли мятеж в Иудее и Галилее.

Империя была ранена, подобно центуриону, вооруженному двумя мечами и облаченному в позолоченную кирасу, которому стрела пронзила ногу. Воин не был побежден, но теперь мог передвигаться, лишь прихрамывая, боясь, как бы рана не воспалилась и зараза не охватила всю ногу, а может, и все тело. Ибо это восстание могло распространиться на весь Восток.

Евреи были в каждом городе. Даже в Риме, в кварталах на правом берегу Тибра жили десятки тысяч евреев.

Восстание Галилеи и Иудеи против Рима стало поводом для всех, кто ненавидел евреев, подвергнуть их гонениям и уничтожить.

В Риме их презирали и преследовали. В Антиохии, третьем городе империи, устраивали их массовые избиения. Их изгнали из Кесарии, великого порта Галилеи.

Еврей-отступник Тиберий Александр, префект Александрии, велел жителям города и легионерам убить пятьдесят тысяч евреев.

Спокойствие империи было нарушено.

По слухам, ходившим в Риме, Тит вырос в императорском дворце и стал одним из тех, с кем Нерон предавался своим порочным утехам. Говорили, будто Тит превосходит императора в извращенности и жестокости, и будто именно эта тяга к пороку спасла ему жизнь.

Он был другом Британика, но гнев Нерона не коснулся его. Отравленного блюда, предназначенного брату императора, отведал и Тит. Британик умер, а Нерон спешно призвал к изголовью Тита лекарей, не затем, чтобы лишить его жизни, приказав вскрыть ему вены (он часто давал врачам подобные указания), а затем, чтобы излечить его.

Лекарям удалось спасти Тита, и он стал в сопровождении Нерона разгуливать по улицам Рима, погружаясь в грязь притонов и публичных домов. Он, так же как и император, получал наслаждение, заставляя других страдать.

За это Нерон, не отличавшийся постоянством в связях, назначил его трибуном легионов, воевавших в Британии и Германии.

Тита теперь часто видели вместе с его отцом Флавием Веспасианом. По возвращении в Рим он обнаружил еще большую страсть ко всякого рода извращениям. Говорили, будто каждую ночь он проводит в обществе молодых женщин и мужчин, предаваясь безудержному разврату.

И этому человеку я должен был служить!

Тит шел мне навстречу, широко расставляя ноги, чтобы сохранить равновесие. Он взял меня за руку и, пытаясь заглушить вой ветра, прокричал, что счастлив и горд видеть рядом с собой философа. При встрече с народом, который считает себя на редкость ученым и сведущим буквально во всем, ему без меня не обойтись. Трирему снова подбросило, отчего расстояние между нами резко сократилось.

— Ты был другом Сенеки, — шепнул он, когда его тело прижалось к моему.

Отстранившись, он не выпустил моей руки и добавил шутливо:

— И ты еще жив! Боги оберегают тебя, Серений! Это доброе предзнаменование.

Он пристально смотрел на меня, и я, не выдержав его взгляда, опустил глаза, будто был виноват в том, что пережил своего учителя. Он мог подумать, что я достиг успеха лишь благодаря тому, что предал Сенеку и стал одним из доносчиков Нерона.

Я боялся, но ничего ему не ответил.

Его пронзительный взгляд, улыбка и красота взволновали и встревожили меня. Я чувствовал, что он, уверенный в своей неотразимости, пользовался ею, как ядом.

У Тита были правильные и живые черты лица. Черные вьющиеся волосы спадали на высокий лоб. Большие глаза на бледном лице казались ярко синими. Весь его облик был полон какой-то неуловимой, почти женской прелести.

Мы вышли в открытое море. Волны были такими высокими, что весла часто ударяли в пустоту. Трирема, взобравшись на белые и острые гребни волн, несколько мгновений оставалась неподвижной и вдруг падала, пена заливала палубу и даже установленную на ней платформу, вода обрушивалась на головы гребцов, которым в случае кораблекрушения грозила неминуемая смерть.

Тит стоял, подставив лицо ветру, крепко вцепившись в перила. Все его тело было напряжено, и в таком положении он очень походил на своего отца Флавия Веспасиана. Тот, когда я предстал перед ним, напомнил мне старое узловатое дерево с короткими ветвями, которое ветер не может ни вырвать с корнем, ни сломать. У этого полководца даже в его пятьдесят семь лет была фигура и походка центуриона.

У Тита, которому еще не исполнилось и тридцати, была такая же походка, широкие плечи и упругие ноги. Но лицо этого солдата, в особенности его взгляд, выдавало в нем утонченную личность, чистую, лишенную всякой хитрости. Однако война раскрыла перед ним все человеческое коварство, и он превратился в искусного и вдумчивого полководца, которому приходилось сталкиваться с врагом не только на полях сражений, но и в залах дворца Нерона, где к жестокости войны добавлялись сплетни и интриги соперников и придворных льстецов.

Он походил не на отца, а, вне сомнения, на свою покойную мать Домициллу, красоту и очарование которой мне расхваливали. Этими природными дарами она щедро пользовалась, пока не вышла замуж за Флавия Веспасиана.

Была ли это вера в жизнь после смерти, которая роднила меня с евреями, я точно не знаю. Я знаю только, что с отвращением слушал центуриона Паруса, которому Тиберий Александр поручил проводить меня в город до жилища Иоханана бен-Закая.

Парус плевался каждый раз, когда произносил это имя.

— Он ускользнул от нас, — сказал он. — Мы убили тысячи людей, но Иоханана бен-Закая как будто кто-то защищает.

Тиберий Александр велел выставить оцепление вокруг дворца Иоханана бен-Закая, чтобы защитить его от грабителей.

— Почти каждый день я видел, как с его кораблей выносят золото, слоновую кость, черепашьи панцири, пряности, жемчуг, драгоценные камни, шелк, который привозят с другого края света, из Индии, — продолжал Парус. — Но все, кто пытался возмутиться, были обезглавлены по приказу префекта Тиберия Александра, и Иоханан бен-Закай продолжает смотреть на нас свысока. Евреи презирают нас. Они крадут детей, чтобы пить их кровь. Нужно прогнать их из Александрии и из других городов империи, сделать их рабами и отправить в копи, они ведь так любят золото!

Он остановился в нескольких шагах от входа в сад Иоханана бен-Закая.

— Он богаче, чем префект Александрии. А кто он такой? Потомок прокаженных, которых фараоны изгнали из Египта!

Мы возлежали на походных кроватях, рядом на низких столиках стояли серебряные подносы с фруктами, жареной рыбой и мясом.

Вдоль стен возвышались статуи богов, бюст императора Нерона, а вокруг алтаря красовались эмблемы и орлы Пятнадцатого легиона. Пол, посыпанный песком, был покрыт коврами.

Казалось, будто мы во дворце, а не в палатке легата, окруженной сотнями палаток, в которых спали тысячи солдат. Вокруг был настоящий, пусть и небольшой город с аллеями и форумом.

Шум лагеря — приказы, крики караульных, протяжное гудение труб и даже наши голоса или звуки кифар, когда Тит приказывал рабам играть и танцевать, — едва доносился сюда.

Тиберий говорил громко. Он догадался, что я один из тех римлян, которым нравятся евреи, и обвинял меня в этом.

— Это настоящие крысы! Быть может, они и правда ведут свой род от прокаженных.

Тит расхохотался:

— Браво, Тиберий!

Сбившись на мгновение, префект продолжал еще более резко:

— Я выставил легионеров вокруг синагоги, чтобы защитить ее от грабителей, ведь в ней находятся десятки сундуков с золотыми и серебряными монетами! Сами евреи не смогут защитить ее, как не смогли защитить себя и своих близких. Они ведь бежали! А теперь молятся перед развалинами, глядя на кровь погибших!

Я подумал о Леде.

— Они хотят сражаться, и будут жестоко биться с нами, — сказал я. — Они уже одержали победу над прокуратором Флором и наместником Галлом. Думаю, евреи прекратят сопротивление лишь тогда, когда они все погибнут. А поскольку мы не можем убить всех, их религия и народ возродятся снова.

Тит поднялся и предложил нам выйти из палатки, в которую проскользнули два эфеба с губами, выкрашенными в черный цвет, и глазами, подведенными синей краской.

— Мы, римляне, — продолжал он, — родились с оружием в руках. Другим народам суждено повиноваться нам. Если евреи подчинятся, то почему бы нам не принять их? В империи всегда найдется место народам, которые почитают наши законы, нашего императора и наших богов.

— Они останутся верны своему богу, Тит, — ответил я. — Я слышал, как пели евреи — последователи Христа, когда огонь охватывал их распятые тела. Меч бессилен против тех, кто верит в бессмертие души. Мой учитель Сенека сказал: «Кто умеет умирать, больше не будет рабом». Евреи умеют умирать.

— Ты так думаешь, Серений? — сказал Тит. — Скоро мы это узнаем.

Мы вошли в Галилею, и я увидел истинное лицо войны. Кому было дело до слов царицы Береники, просившей пощадить ее народ, который оказывал нам сопротивление и унижал нас?

Когда мы подошли к Йодфату, я находился рядом с трибуном Плацидом. Город был похож на неприступную крепость, построенную на вершине горы, окруженную со всех сторон оврагами такой глубины, что дна их не было видно. Взять Йодфат представлялось возможным лишь с севера, но высокий земляной вал окружал весь город, делая подход к нему практически невозможным.

Но Плацид — и я согласился с ним — был убежден, что римской армии достаточно только появиться, чтобы евреи Йодфата подчинились нам. А так как их город был самым могущественным и укрепленным в Галилее и его защитой управлял Иосиф бен-Маттафий, который был римлянином и имел большой вес среди своего народа, то взятие крепости повлекло бы за собой полную капитуляцию мятежников.

Сначала страх приносил свои плоды.

Жители Йодфата, дрожа от ужаса, в первую же ночь ушли из города и, представ перед нашими часовыми, объяснили, что они дезертировали и не хотят сражаться с римлянами.

Их отвели к Флавию Веспасиану и Титу, заставили их встать на колени и рассказать все, что им известно. Некоторые отказывались говорить, и было слышно, как они кричали под пытками. Другие, обливаясь потом от ужаса, рассказали о своем предводителе, Иосифе бен-Маттафие, которого почитали в Галилее и Иудее и которому повиновались жители Йодфата. Это был молодой и образованный человек из рода первосвященников, который преподал римлянам искусство войны. Иосиф намеревался оказывать сопротивление до осени, когда дождь затопит местность и можно будет пополнить городские запасы воды. Уже сейчас Йодфату не хватало воды и съестных припасов.

Этих жалких дезертиров Веспасиан оттолкнул ногой. Они не заслужили даже смерти солдат, от удара меча, так пусть погибают от голода и жажды! И он обратился к своим легатам:

— Нужно задушить этот город пусть он издохнет, как эти люди!

Веспасиан велел окружить Йодфат двумя линиями пехотинцев и одной линией кавалерии, чтобы ни один житель больше не мог покинуть город. Он приказал поставить рядом с земляным валом арабских лучников и сирийских пращников и подогнать туда же сто шестьдесят осадных и метательных машин. По его сигналу стрелы и камни, пущенные из баллист, катапульт и скорпионов, сбивали евреев с крепостных стен и уничтожали их на площадях города, которые были видны с северного холма. На этих площадях всегда толпился народ — люди приходили туда за водой.

До нас доносились пронзительные крики женщин. Они проникали и в мою палатку, и я зажимал уши ладонями, чтобы не слышать их. Но я был на этой войне и участвовал в сражениях.

Когда мы взяли город, Иосиф нырнул в глубокий бассейн, с одной стороны которого находилась просторная пещера, которую нельзя было увидеть сверху. Женщина пряталась там вместе с несколькими знатными горожанами, которые перебрались туда, захватив запасы продовольствия.

Иосиф сидел рядом с ней. На следующий день он признался ей, что ночью у него было видение, которое могло прийти только от Бога. Он рассказал, что обратился к Богу с молитвой: «Раз Ты решил покарать еврейский народ, созданный Тобой, и отдать всю удачу римлянам, если Ты избрал меня для того, чтобы открыть нам будущее, то я по собственной воле перейду к римлянам. Я выбираю жизнь, но беру Тебя в свидетели, что покину эту пещеру не как предатель, а как Твой слуга».

Голос женщины дрожал.

— Он просто хотел жить, избежать смерти! — кричала она.

Она рассказала об этом спутникам, которые возмутились, обвинили Иосифа в том, что он отказывается умереть в сражении и предпочитает рабство. Они угрожали убить его и сказали: «Ты умрешь, как еврей, если сам убьешь себя, или как предатель, если нам придется убить тебя!»

— Он говорил с нами весь день, — продолжала женщина. — Старался убедить, что самоубийство противно самой природе и что это святотатство, грех перед Богом, создавшим нас. Он переходил от одного к другому, повторяя: «Те, кого преступное безумие заставило поднять оружие против себя, те окажутся в самом темном углу ада, куда попадут их души, а Бог, их отец, покарает их потомков за преступления родителей!» Но он не смог никого убедить. Мужчины бросились на него, собирались убить. Он защищался, и они не решились зарезать его, потому что он до сих пор много значит для нас.

Иосиф бен-Маттафий поблагодарил Флавия Веспасиана за то, что тот согласился удовлетворить его просьбу. Он говорил так, словно решение Веспасиана не удивило его, и он был не закованным в цепи побежденным, а посланцем великого народа, которого даже Рим обязан почитать.

Однако прежде чем он продолжил речь, я понял, что он говорит не как посланник империи, а как представитель своего бога.

— Ты, Флавий Веспасиан, — сказал он, — думаешь, что я всего лишь пленный, не более того. На самом же деле я пришел к тебе, чтобы сообщить великую новость.

На лице Веспасиан было написано живейшее любопытство.

— Если бы я не был посланником Бога, — продолжал Иосиф, — думаешь ли ты, что я, знающий закон евреев, который предписывает полководцам умирать, сидел бы сейчас перед тобой, взятый в плен, но живой?

Лицо Веспасиана исказилось, будто объяснение Иосифа разочаровало его. Я испугался, как бы он не выгнал пленника из палатки. А Иосиф продолжал:

— Ты посылаешь меня к Нерону? Зачем? Думаешь, те, кто придут после Нерона, удержатся у власти? Их прогонят, и они умрут. А ты, Веспасиан, станешь Цезарем. А потом и твой сын Тит, который находится здесь.

Он замолчал, будто давая Веспасиану и Титу время осознать это пророчество.

— Теперь, — продолжил он, — вели заковать меня в цепи и оставь у себя. Потому что ты не только мой владыка, Цезарь, ты владыка земли, моря, и всего рода человеческого.

Иосиф говорил так увлеченно и торжественно, что я поверил ему. Он добавил:

— А меня, если я окажусь виновным в том, что исказил слова моего Бога, ждет кара куда более суровая, чем та, которой ты мне угрожаешь.

Веспасиан и Тит, казалось, всей душой верили ему. Вспомнив про обвинения женщины, донесшей на него, я обратился к Иосифу: его пророчество, может быть, не более чем средство спасти свою шкуру, избежать участи побежденных. Если с ним говорит его бог, открывает ему будущее, то почему же он не предсказал, что Йодфат будет завоеван и разрушен по истечении сорока семи дней осады?

Он даже не соблаговолил посмотреть на меня и ответил не колеблясь, не без презрения. Он действительно предсказал поражение. Поражение наступит после сорока седьмого дня осады, даже уточнил он, но ни один житель Йодфата не хотел верить этому. Он также сказал им, что большая часть жителей погибнет, а он, полководец, будет взят римлянами живым.

— Заковать его и не спускать с него глаз! — сказал Веспасиан, передавая мне Иосифа бен-Маттафия.

Я знал, что он велел Титу опросить нескольких выживших евреев, чтобы удостовериться в том, что Иосиф предупреждал их о скором поражении. Они подтвердили пророчества своего полководца.

Тогда Флавий Веспасиан приказал, чтобы к Иосифу бен-Маттафию относились с добротой и услужливостью, хотя и не снимали с него цепей.

Я видел, как перед портом Иоппии, где укрылись многочисленные евреи в надежде найти пристанище на судах, северный ветер стал ломать корабли, и наши солдаты ждали на берегу, готовясь прикончить тех, кого не поглотили волны. Вскоре море стало красным от крови, а берег был завален трупами.

Это не прошло даром: через несколько дней во дворце Кесарии царица Береника прильнула к Титу, вернувшемуся из Иоппии.

Он недолго пробыл в Кесарии, потому что отец поручил ему уничтожить города Тарихею и Тибериаду на берегах Генисаретского озера.

Евреи собрались в долине за пределами городов, рассчитывая численностью подавить шестьсот всадников, окружавших Тита.

Я был одним из них и видел прямо перед собой толпу вооруженных людей, которые шли на нас и кричали. Тогда Тит взобрался на скалу и обратился к нам:

— Римляне! Справедливо начать мою краткую речь с этого слова, чтобы напомнить вам, кто вы есть и с кем нам предстоит сразиться. Никто до сих пор не смог избежать нашей кары. Однако евреи, нужно отдать им должное, еще ни разу не отказывались вступить с нами в бой. Смотрите, как их много, — указал он на толпу вдалеке. Но в сражениях главное храбрость, а не численность. Евреи сражаются за свою свободу и родину, но разве есть для нас что-нибудь важнее славы и желания победить?

От его слов меня, как и остальных всадников, бросило в дрожь, и мы устремились в атаку, разгромили евреев, а когда вся долина была усеяна телами, выжившие евреи разбежались и спрятались в городе.

Тит закричал:

— Пришло время! Чего же мы ждем, товарищи по оружию, если божественное провидение отдает евреев нам в руки? Давайте примем предложенную нам победу!

Он взлетел на городскую стену, объехал ее, и вслед за ним мы вошли в Тибериаду. Началась страшная резня.

Они хотели, чтобы я потерял уверенность.

Нерон подозревал, что в окружении Флавия Веспасиана и Тита против него готовится заговор. Разве я не был другом Сенеки? Правда, что Флавий Веспасиан обращается как с высоким гостем с этим еврейским полководцем, который сражался в Йодфате с римскими легионами и противостоял им почти два месяца? А Тит действительно стал любовником Береники? Зачем тогда воевать с евреями, побеждать их, если мы верим их предсказаниям, берем к себе в постель еврейских женщин, если мы даже почитаем их бога, если, как это сделал Тит? Если превозносим их мужество, говоря, что они сражаются за свою свободу и родину?

Он вошел в Рим в огромном пурпурном плаще, усыпанным золотыми звездами. Нерон велел музыканту Диодору подняться вместе с ним на колесницу, на которой когда-то с триумфом ехал Август.

Земля на его пути была покрыта цветами и шафраном, а вонь, наполнявшую воздух Рима, пытались заглушить благовониями. Целые толпы несли дары к ногам бога-Нерона — разноцветных птиц, редкие камни, переливающиеся ткани.

Процессия направилась на Палатин, к храму Аполлона, ведь Нерон считал себя земным воплощением этого бога. И только после этого он отправился к храму Юпитера Капитолийского.

Посреди огромной арены Нерон принялся петь и играть на кифаре. Вокруг него разложили тысячу восемьсот восемь венков, которые император привез из Греции. Августиане аплодировали.

Нерон дико посмотрел вокруг и позвал Тигеллина, префекта претории, начальника доносчиков и убийц, палача, который собственноручно пытал подозреваемых, заставляя подозреваемых составлять завещания в свою пользу.

Но Тигеллин исчез, укрылся в своем поместье, оставив власть второму префекту претории, Нимфидию Сабину, сгорбленному человеку, взгляд которого никому не удавалось поймать. Сабин выдал Нерону десятки граждан и признался, что вступил в переговоры с Икелом, вольноотпущенником Гальбы.

Все знали, что Сабин отдает огромные суммы преторианцам, твердя, что Нерон презирает их. Как они, стражи императора, лучшие солдаты Рима, могут смириться с тем, что больше не входят в императорское окружение? Что их заменили эти полумужчины-полуженщины с длинными волосами, бритыми телами и накрашенными лицами? Как они могут повиноваться императору, который показывался вместе со Спором, своей «супругой», загримированным под умершую Поппею, который ходит, виляя бедрами, как продажная женщина?

Стыд охватил их. Ведь у них есть мощь их мечей. Они могут избрать нового императора — хотя бы этого Гальбу, солдата, который хочет вернуть Риму славу и достоинство?

Сабин каждый день раздавал преторианцам золото и серебро, и они уходили со сторожевых постов, оставляя дворец без защиты. Солдаты, охранявшие покои императора, ушли, украв все, что можно было взять: украшения, бюсты, меха и даже простыни. Они украли и золотой ларец, в котором император хранил яд.

В то утро на улицах Рима я почувствовал зловоние гражданской войны, похожее на запах смерти. Оно витало и на Садовом холме, где хоронили Нерона.

Костер, на котором должно было сгореть тело императора, разожгли в нескольких шагах от родовой усыпальницы Домициев. Акта, бывшая наложница, сохранившая верность Нерону, добилась, чтобы императора похоронили именно там.

Акта и кормилицы Эглогия и Александра собирали пепел тирана в красную мраморную урну, которую затем водрузили на алтарь из этрусского мрамора. Ограда вокруг была из мрамора с острова Фассос.

Я держался в стороне. Но я видел, как родился Нерон, и хотел увидеть, как он отойдет в мрачное царство мертвых.

Я подошел к Акте и кормилицам. Почему эти женщины плачут над телом того, кого считали чудовищем, а последователи новой религии называли Антихристом?

Акта подняла глаза. Я прочел в них сострадание и, к своему удивлению, безмятежность, будто отчаяние не владело ею. Кормилицы сказали дрожащим от волнения голосом:

— Он был нашим мальчиком, нашим ребенком! Он жил, как мог, так, как жили все вокруг. Он знал, что, если не убьет сам, то убьют его. Он защищался. Это наш ребенок, — повторяли они.

Кто станет новым императором?

Гальба, который покинул Испанию, но не торопится прибыть в Рим? Семидесятитрехлетний Гальба был безобразен, и о Нероне уже вспоминали как о безвременно скончавшемся молодом императоре. Правильно ли это, чтобы после императора-Аполлона Римом правил маленький лысый человек с расплывшимся телом, с огромным мясистым наростом на правом боку, который с трудом удерживала повязка? Седой, больной подагрой император, с настолько кривыми руками и ногами, что он не мог даже подолгу держать книгу или носить обувь? Скряга, который никогда не платил того, что его вольноотпущенники и Сабин обещали преторианцам? Развратник, но не обладающий дерзостью Нерона, осмелившегося взять в жены Спора или Пифагора?

Гальба желал, чтобы его считали почитателем традиций и отказался быть женщиной, но выбирал себе в спутники сильных и зрелых мужчин. Первым среди них был Икел, которому он даровал свободу. То же самое произошло и с двумя другими вольноотпущенниками, которые делили с ним ложе. Тит Виний и Корнелий Лакон были хищниками куда более свирепыми, чем Тигеллин. Это они защитили бывшего доносчика и префекта претории Нерона в обмен на несколько сундуков с золотыми монетами.

Однажды в амфитеатре, когда военные трибуны и центурионы возносили моления за здоровье императора Гальбы, толпа солдат, среди которых находился и я, начала протестовать. Трибуны и центурионы продолжали молиться, а преторианцы кричали: «Если бы Гальба был достоин этих молений!»

И я понял, что Гальба обречен.

Идя по Риму, я чувствовал, что власти в этом городе больше нет. Каждый действовал, как ему вздумается, не уважая ни законов, ни обычаев. Единственным законом стала жестокость.

Вольноотпущенники Гальбы Икел, Виний и Лакон воровали и убивали, зная, что их время скоро кончится. Рабы больше не чувствовали страха, они грабили, напивались, жадно кидались на все, что видели. Преторианцы и солдаты, обеспокоенные беспорядками, которые залили кровью Рим, а вскоре и все провинции империи, пытались выбрать нового императора.

Войска Германии назначили императором своего генерала Вителлия, одного из самых порочных и продажных приближенных Нерона, доносчика и развратника.

В Риме преторианцы провозгласили императором Отона, другого приближенного Нерона, который предавался вместе с покойным императором самым изощренным порокам. Но его хотели видеть императором именно потому, что плебс помнил, как Нерон раздавал хлеб и устраивал игры.

Старик Гальба воображал, что все еще правит, а его презирали, потому что он был не только немощным, но и мерзким. Он нанял убийц и послал их в Галилею, чтобы убить Веспасиана и Тита, так как боялся их соперничества. Прибыв в Кесарию, убийцы, стремясь добиться расположения Веспасиана, сдались и разоблачили Гальбу.

Также стало известно, что Гальба, прибыв в Рим, велел уничтожить сотни гребцов Мизенского флота, из которых Нерон обещал сформировать легион. Когда гребцы потребовали, чтобы новый император выполнил обещание, данное его предшественником, Гальба приказал преторианской кавалерии убить их. Но теперь преторианцы не желали служить ему, и Гальба остался без защиты.

Отон дал каждому солдату по десять тысяч сестерциев и пообещал еще по пятьдесят тысяч, если они уберут старика с его дороги.

Когда в январские иды, всего через шесть месяцев после избрания, Гальба пришел на Форум, там его поджидали убийцы.

Когда мы поднялись на судно в Остии, я заметил группу мужчин, женщин и детей. Они сидели на палубе, прижавшись друг к другу. Большинство из них скрывали свои лица, одни — уткнувшись головой в колени, другие — набросив на голову покрывала.

Я вопросительно посмотрел на Иоханана бен-Закая.

— Мой народ гордый, — он указал на эти сгорбленные тела. — Вы же обратили его в рабство. Он побежден.

Он шел медленно и останавливался перед каждым из этих евреев, которых он только что выкупил у торговцев, вернувшихся из Галилеи и Иудеи.

— Тех, кого не убили, вы заковали в цепи и надругались над ними! — добавил он.

В Риме цены на еврейских рабов стремительно падали, но их было так много, что еврейская община не могла выкупить всех.

Бен-Закай выбрал самых молодых.

— В Александрии, — сказал он, — когда ветер подуете севера, они почувствуют знакомые запахи Идумеи, Иудеи, Самарии и Галилеи. Они окажутся в нескольких днях ходьбы от Иерусалима.

Он направился к носу судна, и я пошел за ним. Италия превратилась в маленькую черную точку на горизонте. Капитан заверил, что, подгоняемые восточным ветром, мы доберемся до Александрии за шесть или семь дней.

Тиберий отошел в тень, будто хотел скрыть от меня выражение своего лица.

Удивляясь собственной смелости и словам, срывавшимся с моих губ, я сказал, что, если египетский легион, выскажется в пользу Веспасиана, все остальные последуют за ним. Нужно, чтобы кто-то сделал это первым.

— Ты знаешь, как важен Египет, Тиберий. Без хлеба из долины Нила Рим умрет с голода.

Рабы принесли факелы и светильники. Тиберий Александр вышел из тени.

— Я поговорю с солдатами, — тихо и решительно сказал он, и приказал рабам приготовить трирему, чтобы на следующее утро можно было отправиться в путь.

— Ты поедешь в Кесарию и скажешь Веспасиану, что солдаты египетского легиона первого июля изберут его императором.

Значит, у Веспасиана было семь дней, чтобы созвать других трибунов и убедить их последовать примеру египетского легиона.

— Передай, чтобы он не сомневался во мне, Серений. Я не еврейский пророк, а префект Рима. Я клянусь действовать так, как сказал тебе.

Он протянул руку.

Я повторил слова Иосифа бен-Маттафия:

— Спаситель придет из Иудеи.

Я снова вспомнил Торания, христианина, который произнес эти же слова, пророчествуя не о появлении нового императора, а о пришествии бога Христа, который был распят и воскрес в Иудее.

Иосиф встретил меня во дворце Веспасиана.

Трибуны и центурионы, толпившиеся у входа, расступились и дали ему пройти. Я удивился равнодушию, с каким он приветствовал их. Этот человек сражался с ними в течение долгих недель, лил кипяток на головы римских солдат. Теперь он был пленником, но выглядел гордо и независимо.

Рабы несли за ним длинные цепи, которые еще сковывали его руки и ноги, но сам он, казалось, не обращал на оковы никакого внимания.

Иосиф остановился передо мной, скрестил руки на груди, подождал несколько мгновений, словно предоставляя свидетелям нашей встречи возможность подойти поближе и услышать наш разговор. Он слегка приподнял раскрытую ладонь, приветствуя меня.

— Ты приехал из Египта, Серений. Мне говорили, что ты встречался с префектом Тиберием Александром. Я знаю, солдаты его легиона отказались признать власть Вителлия. Это так? Первого июля когорты Веспасиана провозгласят его императором. Мне рассказали об этом сегодня утром.

Он посмотрел вокруг, и высокомерие, звучавшее в его голосе, привело меня в замешательство.

— Если ты все знаешь, — ответил я, — то зачем спрашиваешь и зачем мне отвечать тебе?

Он, казалось, не слышал меня.

— Я принял гонца от твоего друга Иоханана бен-Закая, который также и мой друг. Это сообщение опередило тебя на несколько часов. Бен-Закай и его посольство были у префекта Тиберия.

Он повернулся к центурионам и трибунам.

— Вы знаете, почему римлянин, префект империи, солдат Рима не желает подчиняться Вителлию? Потому что Вителлий лишен всяких добродетелей, он радуется гражданской войне. Увидев восемьдесят тысяч трупов после битвы в Бетриаке, Вителлий сказал: «Труп врага хорошо пахнет, но труп соотечественника пахнет еще лучше». Разве так может говорить император? Вителлий не может править. Бог сказал мне: «Спаситель придет из Иудеи!»

Трибуны и центурионы подняли оружие, начали выкрикивать имя Веспасиана и стучать ногами по мраморному полу. Казалось, весь дворец задрожал.

Немного погодя появились Веспасиан и Ценида. Веспасиан попросил Тита подняться вместе с ним на возвышение.

В нескольких шагах от Тита я увидел Беренику. В ее черных волосах сверкала жемчужная диадема. Покрывало спадало с ее головы, она поправляла его, и тогда можно было различить белизну ее рук и очертания груди.

Тит не сводил с нее глаз. Казалось, он забыл, что находится рядом с отцом на трибуне и что на него смотрит толпа вооруженных людей.

Трибун Плацид подтолкнул меня к возвышению.

— Вот всадник Серений, он прибыл из Александрии, — сказал Плацид. — Веспасиан, префект Тиберий и его легион просят тебя принять судьбу, которую тебе предлагают боги и солдаты. Будь нашим императором, Веспасиан!

Веспасиан смотрел на меня. Он не задавал вопросов, ведь Иосиф бен-Маттафий уже сообщил ему о решении Тиберия Александра, но я кивнул, подтверждая слова Плацида.

Центурионы подошли к возвышению и, сжимая мечи, обратились к Веспасиану. Они представляли легионы Иудеи и Галилеи, Сирии и Данубия. Они говорили, что никогда не присягнут Вителлию, требовали, чтобы Веспасиан подчинился воле богов и легионов. Они готовы предложить ему свои жизни, но если он откажется…

— Мы убьем тебя, — угрожали они, — а потом и себя. Тогда наши жизни и наша кровь соединятся. Ты хочешь, чтобы это произошло при жизни или после смерти? Стань нашим императором, Веспасиан!

Флавий Сабин слушал меня с улыбкой. Он отпустил гостей, удержав только Домициана, и пригласил меня присоединиться к трапезе. Рабы продолжали расставлять на маленьких столах из мрамора и слоновой кости.

Я передал ему волю Веспасиана: нужно предотвратить гражданскую войну, тряхнуть дерево, чтобы избавиться от гнилого плода.

— Он упадет, упадет, — сказал Флавий Сабин. — Вителлий уже готов отречься.

Я упомянул о требованиях плебса, о толпах солдат и убийц, которые видел в городе, о доносчиках, которых я узнал, потому что многие из них прежде служили Нерону.

— Раненый зверь может обезуметь от страха и ярости, — сказал я.

Флавий Сабин пожал плечами.

— Ты не знаешь Вителлия, — сказал он мне с упреком. — Он не бык и не лев, а свинья. Его лицо раздулось и побагровело от пьянства, брюхо вот-вот лопнет, и он вынужден поддерживать его обеими руками. Он глотает все подряд, будто хочет лопнуть или похоронить свой страх под грудами еды. Моих стражников, Серений, хватит, чтобы раскидать его молодых новобранцев, которые вступили в армию только ради денег. Плебс изберет Веспасиана и его сына Домициана, как только я попрошу об этом. Верь мне, Серений.

Он снисходительно похлопал меня по плечу и предложил остаться у него. Я отказался.

Прикрыв лицо полой туники и опустив голову, я покинул берег Тибра, где были расположены Палатин, Капитолий, храмы и Сенат, и перебрался на другую сторону, в еврейский квартал.

Вскоре все улицы, а также Форум, Марсово поле и развалины храма Юпитера были очищены от трупов, и запах смерти понемногу сменился ароматом наслаждений.

Солдаты Муциана соблюдали порядок, а солдаты Антония Прима и вовсе разместились за пределами города. У них было право заходить в город, и они пользовались им для того, чтобы шляться по лупанариям, где расплачивались награбленным.

Я бродил по шумным улицам и перед моими глазами постоянно возникал образ распятого Торания. Я вопрошал всемогущего Бога.

Что ты сделал, Христос? Зачем Ты позволил казнить тех, кто был верен Тебе? Ты хотел их смерти, чтобы они воскресли?

Я вспомнил, что Сенека ответил на мой вопрос о воле богов.

«Они сидят на ступенях амфитеатра, — сказал он. — Мы для них — гладиаторы. Они смотрят на наши сражения и поднимают или опускают большой палец в зависимости от настроения. Таковы боги, Серений. Но тайна остается тайной, поскольку мы не знаем ни правил битвы, в которой они заставляют нас участвовать, ни правил, по которым выбирают победителей. Возможно, тот, кого мы чествуем, проклят ими. Мы никогда не узнаем правды, Серений. Таков наш удел».

Среди солдат, которые высаживались на берег, можно было встретить представителей всех народов империи.

Пехотинцы четырех римских легионов шагали по шесть человек в ряд. За ними шли вспомогательные войска, арабские стрелки, пращники из Сицилии, Фригии и Азии. Македоняне все были очень высокого роста и составляли личную охрану своего царя. Затем шли солдаты Агриппы и сирийцы.

— Эти разбойники, Иоханан бен-Леви, Элеазар, Симон Бар-Гиора, зелоты и сикарии, сделали из моего народа добычу для тех, кто завидует евреям уже более тысячи лет. Арабы, сирийцы, македоняне, фригийцы здесь не только затем, чтобы показать Титу, сыну императора, что они — верные союзники Рима, но и затем, чтобы убивать евреев. Они ненавидят нас, Серений, боятся нашей несокрушимой веры. Они предчувствуют, что им не удастся уничтожить нас. Даже если Иерусалим вслед за другими городами превратится в руины, Рим станет вторым Вавилоном, а Тит — вторым Навуходоносором, победителем евреев, разрушителем первого Храма, слова наших пророков поддержат нас, и Иерусалим возродится. Но прежде, — он сжал кулаки, — следует прогнать этих безумцев, разбойников. Знаешь ли ты, что они подожгли амбары, в которых было столько зерна, что Иерусалим мог бы выдержать многолетнюю осаду? Они убивают друг друга. Они мучают и казнят тех, кого подозревают в желании поддержать Тита. Они боятся, как бы народ не последовал моему примеру. И они держат его в страхе. Они уже убили евреев больше, чем римлян!

Дрожащим от волнения голосом он рассказал о пророчествах Иеремии, который предсказал, что восстание против Навуходоносора приведет лишь к разрушению Иерусалима:

— «И если какой народ и царство не захочет служить ему, Навуходоносору, царю Вавилона, и не наклонит свою шею под ярмо царя Вавилонского, — этот народ Я накажу мечом, голодом и моровой язвой, говорит Господь, пока не истреблю их его рукой. И не слушайте слов пророков, которые говорят вам: „не будете служить царю Вавилона“; ибо они пророчествуют вам ложь. Не слушайте их, служите царю Вавилонскому и живите; зачем доводить этот город до опустошения?»[11]

И теперь это повторяется! Кровью евреев сегодняшние разбойники осквернили священный город, Храм, и этого им Бог не простит!

— Серений, — продолжал Иосиф Флавий. — Мои гонцы напомнили об этом пророчестве Иеремии священникам Храма. Я знаком с ними, я был одним из них. Они прекрасно знают историю нашего народа. Но хватит ли у них мужества противостоять Иоханану, Элеазару и Симону? Смогут ли они сказать народу, как это сделал Иеремия: «Кто останется в городе, тот умрет от меча, голода и чумы; кто выйдет и предастся халдеям, тот останется жить, и душа его будет ему вместо добычи»?[12]

Он повторил несколько раз:

— Иеремию тогда не послушали, и меня не послушают. Их ослепила кровь, которую они проливают. Бог хочет потерять их, и народ будет страдать. И Храм будет разрушен!

Я не хотел верить в мрачное пророчество Иосифа Флавия.

Я думал о Леде, дочери Иоханана бен-Закая, и мне казалось невероятным, чтобы эта молодая женщина, решившая сражаться с римлянами и последовать за зелотами и сикариями, не слушала голоса Иеремии и Иосифа Флавия, не хотела спасти свой народ от казни и Храм от разрушения. Таких, как она, были десятки тысяч, и они должны заставить Иоханана бен-Леви, Симона Бар-Гиору и Элеазара открыть ворота города и подчиниться римскому закону.

Я чувствовал, что Тит тоже на это надеется. Я видел, как он кончиками пальцев касался тела Береники, так, как подносят руку к могущественному божеству, которого боятся и боготворят. Было совершенно очевидно, что Тит обожал еврейскую царицу. По словам Мары, ее прислужницы, которую я тоже встретил в Кесарии, он даже пообещал Беренике сохранить Иерусалимский Храм.

Я передал слова Мары Иосифу Флавию. Он слушал, опустив голову, закрыв глаза, что-то бормотал, едва шевеля губами, будто читал текст, который медленно разворачивался перед ним:

— Есть только один путь к спасению. Бог легко примиряется с теми, кто исповедуется и кается. Но железные сердца никогда не сложат оружия, хотя это и единственный выход. Они безразличны к страданиям своего народа, их не трогает священная красота Храма. Они забыли, что каждая жертва, которую приносят в Храме — это свидетельство веры нашего народа! Разве можно желать, чтобы огонь пожрал все это, чтобы все исчезло? И, напротив, достойно ли оно того, чтобы его сохранили?

Он поднял на меня глаза.

— Но их сердца высохли и стали тверже камня. Они пролили кровь в Храме, осквернили его. Они погрязли в безумстве войны. И Храм будет разрушен. Взявшись за оружие, люди теряют голову. Они любят смерть. Любят огонь. Они бегут к пропасти. Чтобы удержать их, нужна дисциплина легионов, беспощадная рука Рима, суровость солдат, приученных подчиняться полководцам.

Я вспомнил о судьбе Торания и пятидесяти тысячах солдат Антония Прима, а ведь это было в Риме. На что окажутся способны люди, ненавидящие евреев, когда они войдут в Иерусалим?

Тит держался впереди нас. Кони нетерпеливо били копытами о землю. Тит казался невозмутимым, но его конь, чувствуя беспокойство и нетерпение всадника, встал на дыбы, отпрянув. Тит вцепился в его гриву, желая осадить, но конь сопротивлялся.

Ночью он встретился с евреями, которым удалось бежать из Иерусалима. Это были отчаявшиеся люди, проклинавшие зелотов и сикариев, разбойничавших под началом Элеазара, Иоханана бен-Леви и Симона Бар-Гиоры, но прекративших междоусобицу с тех пор как легионы осадили город. Теперь ярость этих безумцев обратилась против жителей, которых они подозревали в желании договориться с Титом. Они держали горожан в постоянном страхе, обвиняли в том, что они — сторонники Иосифа Флавия, изменника, перешедшего на службу к римлянам. Они убивали самых богатых и выбрасывали их тела за пределы крепостной стены, в овраги Кедрона и Геенны.

Иосиф слушал их, сжав кулаки, и я заметил, что он дрожит.

Он сказал:

— Мои родители, мои друзья, возможно, стали добычей стервятников. Я хочу, чтобы они были погребены как подобает.

Теперь он направлялся в город, и я шел за ним следом.

Моя рана больше не кровоточила, я встал и, прихрамывая, подошел к Титу. Я хотел сказать ему о том, что чувствовал, напомнить, что всего сорок лет назад, другой еврей был распят на этой иудейской земле, возможно, всего в нескольких сотнях шагов от креста, который велел воздвигнуть он. И этот еврей, Христос, воскрес. Возможно, так происходит со всеми невинно казненными, и они становятся воинами непобедимой когорты.

Тит увидел меня и направился в мою сторону. Он положил руку мне на плечо и наклонился, заметив кровь на моем бедре.

— Мы отомстим за тебя, Серений, — сказал он. — За каждую каплю крови римлянина прольются потоки еврейской крови.

Я хотел ответить, но он уже поднял руку и раздались тяжелые, похожие на раскаты грома, удары тарана о первую стену города.

Один таран толкало более сотни человек. Они сомкнули над головами щиты, чтобы защищаться от стрел и камней.

Самый большой таран евреи прозвали Победителем, поскольку ничто не могло его остановить. С каждым ударом стена расшатывалась все больше, как ни пытались евреи укрепить ее.

Вперед пошли осадные машины и башни на колесах, обитые железом. Лучники и пращники, находившиеся на них макушке, могли уже достать защитников стены.

Часть первого укрепления обрушилась, в воздух поднялось облако пыли, и наши солдаты устремились внутрь города.

Первое укрепление пало. Это случилось 25 мая.

Внезапно удары тарана прекратились и были слышны только крики стервятников, которые делили трупы в оврагах Кедрона и Геенны.

Было ли это делом Иосифа Флавия, которому удалось убедить Тита дать жителям и защитникам города последнюю возможность решить дело миром, ожидавшего, чтобы они обрели благоразумие не из страха перед наказанием, а перед лицом непоколебимой силы Рима?

Я надеялся, что евреи, собравшиеся на укреплениях, стенах и башнях, женщины, дети, старики, все те, кто не хотел войны, но стал ее жертвой, смогут заставить остальных заключить мир, ибо поражение было неизбежно. Они видели войска, выстроившиеся перед Титом как на триумфальном параде. Легат решил выплатить жалованье солдатам на глазах у всего города, чтобы евреи могли видеть и оценить мощь и дисциплину римлян.

Я глазами еврея смотрел на тысячи выстроившихся пехотинцев в латах. За ними стояли всадники, державшие под уздцы лошадей в полном убранстве. Каждый воин, согласно обычаю, вынул оружие из ножен, и блеск обнаженных клинков слепил глаза.

Земля дрожала под ногами десятков тысяч мужчин, которые шли в ряд по шесть человек, остановились, но продолжали отбивать ногами ритм, пока трибуны и центурионы выдавали каждому солдату его жалованье.

Ударила барабанная дробь, раздался звук труб.

Толпа евреев на укреплениях, казалось, застыла.

Быть может, разум и мудрость проснулись в этих тысячах сражавшихся евреев, в людях Элеазара, Иоханана бен-Леви и Симона Бар-Гиоры? Если бы я был одним из них…

Но мне не удалось додумать до конца.

Проходили часы и дни, в течение которых солдаты пировали на глазах у голодных евреев. По ночам они пили вино, сидя вокруг костров, и я знал, что сражающиеся не откроют ворота и предпочтут умереть с оружием в руках, чем дадут связать себя как пойманного зверя.

Каждый день нескольким евреям удавалось проскользнуть за пределы города. Их глаза лихорадочно блестели на исхудавших изможденных лицах, все они были истощены. Они говорили, что хлебные или ячменные зерна теперь ценней, алмазов. Богатые горожане отдавали все свое имущество за горстку пшеницы, которую съедали сырой, боясь, как бы вооруженные сикарии и зелоты не убили их, чтобы отнять хлеб.

Доносчики рыскали по улицам, указывая сикариям на дома, над которыми вился дымок — это означало, что там готовят пищу. Вооруженные люди врывались в дом и убивали всех, кто оказывал сопротивление. Они заявляли, что жители хотят опустошить город присоединиться к Иосифу Флавию и сдаться Титу.

У жителей Иерусалима больше не осталось ни почтения, ни сострадания друг к другу.

Те, кто еще не обессилел и не хотел сдаваться, присвоили себе право грабить, захватывать пищу, убивать тех, кто не участвовал в сражениях. Доводы разума, возраст жертвы или недуг не имели значения! Каждого, кто не выходил на укрепления и не сражался там врукопашную, подозревали в сговоре с римлянами и убивали.

— Их сердца высохли и стали тверже железа, — сказал Иосиф Флавий. — Они не послушают меня.

— Поговори с ними! Если хотя бы один человек послушает тебя…

— Они зарежут его.

Однако Иосиф Флавий подошел к укреплению, и я последовал за ним. Его голос дрожал, в нем слышались и мольба, и гнев:

— Спасите ваши жизни, жизни вашего народа! Сохраните родину и Храм! — крикнул он.

Евреи, собравшиеся на последнем, третьем укреплении, ответили ему оскорблениями и насмешками. Когда Иосиф, желая, чтобы его услышали, подошел еще ближе к стене, на нас посыпался град стрел и камней. Мы побежали прочь, преследуемые насмешками евреев.

— Вы будете побеждены! — крикнул он снова. — Сила римлян непреодолима. Чего вам бояться? Римляне всегда уважали веру своих врагов. Наши предки приняли их господство. Они сохранят Храм, не станут разрушать то, что для нас священно. Мы сможем продолжать молиться нашему богу Яхве.

Он поднял руки, взывая к своему богу.

— Послушайте меня! Бог, передающий власть от народа к народу, сейчас находится в Италии. Установленный закон, в равной степени могущественный и среди диких зверей, и среди людей, хочет, чтобы ему подчинялись, Он хочет, чтобы господствовали те, у кого больше оружия. Оно у них есть потому, что его им дал Бог. Большая часть нашего города уже сейчас в руках Тита. Две стены пали. Разве третья сможет противостоять их натиску? Римляне захватят ее и разрушат. И если они возьмут город силой, то не пощадят никого. Не забывайте о том, что фортуна выбрала их! Вспомните, что вы ведете войну не только против римлян, но и против Бога, который дал им власть!

Слова Иосифа Флавия привели евреев в ярость. Они швыряли в нас камни с такой силой, что они отскакивали от земли и иногда даже раскалывались. Несколько раз я не смог удержаться, чтобы не заслонить лицо рукой.

Иосифа Флавия же эти камни и стрелы только побуждали говорить, и он крикнул еще громче:

— О железные сердца, сложите оружие ради родины, которая уже обращена в руины! Стыдитесь! Обернитесь и посмотрите на красоту, которую вы предаете: позади вас священный город! Посмотрите на Храм! Вы хотите, чтобы все это было разрушено? Сжальтесь над вашими семьями!

Он приблизился к стене.

— Я знаю, что в ваших руках моя мать, моя жена, мой дом, знаменитый своей древней славой. Я говорю с вами только потому, что хочу спасти все это…

Его голос сорвался, и, когда Иосиф заговорил снова, стал более высоким и пронзительным:

— Убейте их! — выкрикнул он. — Спаситесь ценой моей крови!

Он ударил себя в грудь кулаком и взвыл:

— Я готов умереть, если моя смерть вернет вам мудрость и разум!

Зелоты и сикарии, «разбойники», как называл их Иосиф Флавий, жестоко пытали горожан, чтобы вырвать признание, где они прячут пищу: засовывали им в анус колючие растения или палки с шипами. Они забирали все вплоть до горсти ячменя или куска вяленого мяса, которое приберегалось детям. Тогда эти отчаявшиеся люди перелезали через стену, и после кратких стычек наши солдаты захватывали их в плен.

Я сопровождал Тита обходившего овраги по земляной насыпи, которую возвели за три дня, чтобы окружить город и помешать евреям — как тем, кто хотел сдаться, так и тем, кто хотел атаковать — дойти до римских позиций.

Тит остановился, посмотрел на груды мертвых тел, повернулся к Иосифу Флавию и поднял руку к небу.

Я слышал, как Тит, который командовал восьмьюдесятью тысячами воинов и имел право решать вопрос жизни и смерти каждого из них, Тит, сын императора Веспасиана, стонал и сетовал:

— Бог мне свидетель, я не желал этого. Ты знаешь, чего я хотел для Иерусалима и твоего народа, Иосиф, но почему они не послушали меня и тебя? Почему?

— Бог накажет мой народ, Тит, — вздохнул Иосиф Флавий. — Страдание, которое он обрушил на нас, очистит нас и приблизит к нему. Эти собаки рвут на части даже мертвых. Ты победишь, Тит. Твоя рука избрана Богом, чтобы наказать их. Но наказание не должно быть чрезмерным. Будь справедливым, Тит.

Это были священники, которые узнали Иосифа бен-Маттафия. Он жал их руки, благодарил Бога за то, что они смогли уйти от зелотов, сикариев и римских наемников-потрошителей, которые продолжали рыться во внутренностях своих пленников, несмотря на наказание, которое им за это грозило.

Эти люди с серой кожей и исхудавшими лицами рассказали, как Иоханан бен-Леви разграбил священные запасы продовольствия Храма, украл вино и масло, которые хранилось для жертвоприношений. Как все население города, за исключением разбойников, умирало от голода.

— Мы роемся в нечистотах, — сказал один из них. — Ищем в старом коровьем навозе хлебные зерна, остатки того, что можно съесть. В обычное время мы отворачиваемся, чтобы не видеть нечистоты, а сейчас это сокровище, за которое люди дерутся.

Тит выслушал прошение Иосифа Флавия и позволил отправить священников в прибрежный город Иоппию, где вокруг них собирались ученики, чтобы молиться, изучать Закон и предписания Торы.

Я присутствовал вместе с ним на собрании военачальников, которое Тит созвал в своей палатке. Генералы стояли плечом к плечу, в золоченых латах, в шлемах, надвинутых на глаза.

Тит сидел посреди палатки. Он спрашивал Тиберия Александра, командующего генеральным штабом, и генералов, своего друга Фронтона, который командовал двумя легионами Александрии, и Марка Юлиана Антония, прокуратора Иудеи. Каждому он задавал один вопрос: что делать с Иерусалимским Храмом, со священным зданием, в котором евреи поклоняются своему богу? Следует ли совершить кощунственный акт и разрушить его?

Он повернулся к Иосифу Флавию, но не спросил его.

Военачальники колебались.

— Сжечь, — ответил Тиберий Александр.

Разве не евреи превратили этот Храм в крепость? Теперь следует применить военный закон, поскольку евреи никогда не прекратят устраивать мятежи, до тех пор пока существует Храм, где они собираются со всех концов страны и даже из других провинций империи.

— Сжечь, — повторил другой военачальник. — Нужно, чтобы огонь навсегда уничтожил память этого народа.

Тит поднялся.

— Я никогда не мщу людям, разрушая их памятники, — заключил он. — Я никогда не обращу в пепел здание такой красоты. Богов, какими бы они ни были, следует почитать. Этот Храм станет одним из украшений империи. Он не должен быть уничтожен.

Но я видел, как поднимается пламя, как рушатся балки, как плавятся серебряные и золотые ворота. Говорили, будто какой-то солдат бросил факел в Храм во время сражения, а остальные последовали его примеру, настолько сильны были их ненависть и желание победить, смести наконец с лица земли восставший город и евреев, которые осмелились сопротивляться.

Огонь уничтожал евреев. Победа родилась в огне.

Я поблагодарил небо, когда увидел, что Тит вместе с трибунами и центурионами подошел к мосту. Вокруг него собрались солдаты. Они были похожи на рвущихся с цепи зверей. По их раскрасневшимся лицам можно было угадать, как они жаждут наброситься на добычу. Они по-прежнему хотели крови.

Но Тит поднял руку, призывая к тишине. Он указал на Верхний город и толпу, приближавшуюся к мосту, во главе которой шли Иоханан бен-Леви и Симон Бар-Гиора, их зелоты и сикарии.

— Они, — сказал он, — как рыбы в садке. Наши земляные укрепления и наша стена окружили их. Им не избежать смерти, и нам останется только убить их. Их так много, что каждый наш удар будет поражать сразу нескольких. Мы увидим, как кровь зальет землю, как море окрасится в красный цвет. Тогда мы просто подтянем садок и соберем улов.

Он сделал шаг в сторону солдат.

— Но нам понадобится несколько дней, чтобы убить всех. Шакалы, гиены и грифы будут пожирать их трупы. Если сегодня евреи побросают оружие, мы выберем тех, кто должен будет умереть здесь, тех, кто будет сражаться в амфитеатрах на радость плебеям, и тех, кого мы выгодно продадим. Вот почему, раз уж они решили послушать нас, мы поговорим с ними. Пусть не будет пущена ни одна стрела, не будет брошено ни одно копье, ни один камень из пращи. Я собственной рукой убью того, кто не подчинится этому приказу или выкрикнет оскорбления. Мы — римские легионы. Дисциплина — наша сила.

Тишина и неподвижность сковали толпу вооруженных людей, стоявших на руинах Храма Нижнего города.

Толпа на другом берегу реки тоже молчала, а Иоханан бен-Леви и Симон Бар-Гиора вышли на середину моста навстречу Титу.

Я думал, что зелот и сикарий признают свое поражение. Храм был теперь лишь грудой обломков. У их войск не было никакой возможности выбраться из Верхнего города. У них не было иного выбора, кроме капитуляции или смерти. Смерти не только сражавшихся, но и всех выживших, женщин, детей, стариков, которые стояли на берегу, надеясь на окончание войны.

Я колебался, но соблазн был слишком велик.

Я взял ее за плечи, чтобы помочь подняться на ноги. Она оттолкнула меня и продолжала лежать съежившись, обняв руками ноги. Я отступил на шаг.

— Эту ты искал? — спросил центурион, сопровождавший меня. В руке он сжимал длинный бич.

Тит позволил мне выбрать любую пленницу, и я мог оставить ее себе или отпустить на свободу.

Уходя, я никогда не связывал ее. Я предупредил: она может пытаться бежать, но солдаты продолжают рыскать по руинам и подземельям Иерусалима и каждый день выгоняют тех, кто прятался там. Они пытают их, чтобы узнать, где закопаны сокровища Храма и сундуки, которые приносили в святилище богатые семьи. А потом перерезают им горло.

Она знала, что ее ждет. Солдаты изнасилуют ее, разрежут ей живот или сбросят живую в овраг с гниющими трупами. Однако она могла покинуть палатку. Возможно, ей даже удалось бы выбраться за пределы лагеря, но она никогда не смогла бы уйти далеко от руин Иерусалима и дойти до Хеврона, Геродиона, Махерона и Масады, где, как говорили, собрались зелоты и сикарии, жаждущие продолжать войну. Я узнал, что в долине реки Иордан и пустыне Иудеи они нападали на римские когорты и торговые караваны.

Я не хотел знать, сидел ли Иосиф Флавий среди трибунов, которые окружали Тита на ступенях амфитеатров. Но я помню тысячи евреев, отданных на растерзание диким зверям в Кесарии Филипповой двадцать четвертого октября, в день рождения Домициана, младшего брата Тита. Я до сих пор слышу вопли толпы, которая вставала каждый раз, когда животное одним ударом лапы разрывало тело еврея.

В Берите, двадцать седьмого декабря, в день рождения Веспасиана, я видел, тысячи пленных которых заставили драться и убивать друг друга, а выживших бросали в огонь, и слабый отблеск тел, превратившихся в факелы, освещал ледяную ночь.

Палачи каждый день придумывали новые пытки, сдирали с несчастных кожу, разрубали тела на части, вынуждали пленников совокупляться, а потом пожирать друг друга.

Я помню слова Тита во время осады. Мы были рядом с ним, когда по его приказу плотники изготовили сотни крестов, а солдаты установили их напротив городских стен. Пленные, которых собирались распять, кричали, что они воскреснут, как их бог Христос, и соединятся с Ним в вечной жизни. Евреи, обреченные на такую же казнь, отошли от них. Среди последователей Христа и их братьев по несчастью, среди двух ветвей одного народа, который близкая смерти должна была сплотить, произошел раскол: одни обвиняли других в постигшем их несчастье. Тит с любопытством и отвращением глядя на этих людей, которых должны были прибить к крестам, сказал:

— Эти пагубные суеверия вредны для Рима. У евреев и последователей Христа души мятежников. Они отказываются признать наших богов и божественную сущность императора. Все, кто верит в единого бога, — враги империи и хотят ее раскола. Мы, римляне, принимаем всех богов, кроме тех, что исключают существование других. А таков единый бог евреев и христиан. Эти два предрассудка хоть и противоречат один другому, но имеют единый источник. Христиане появились от иудеев. Если вырвать корень, побег быстро погибнет.

— Господь наш един, — снова пробормотал Иосиф Флавий. — Христос всего лишь раввин среди раввинов, ослепленных безумием и суетностью. В эти сложные времена, когда был осквернен и разрушен Храм, люди повторяют эти слова и воображают, что он — Мессия. Но Тит ошибается, Серений. Эта ветвь сухая, а древо нашей веры пускает корни в самую глубину мироздания. Господь — Бог наш, Господь — един. Тит сам чувствует это.

Последние слова Иосиф произнес едва слышно.

Говорили, что Тит желает жениться на еврейской царице Беренике и после этого он, возможно, станет поклоняться еврейскому богу. Поскольку его отъезд в Египет, а зетам в Рим должен был состояться через несколько дней, всем не терпелось узнать, будет ли его сопровождать Береника, и как император Веспасиан примет своего сына, если тот явится в сопровождении восточной царицы, принадлежащей к народу, только что побежденному Римом.

Когда, вернувшись из Кесарии, мы увидели развалины Иерусалима, я слышал, как Тит проклинает разбойников, безумцев, которые развязали войну против Рима и вынудили его разрушить этот город и Храм, который украшал бы империю своим блеском. Война, исход которой был ясен с самого начала, разорила и уничтожила это средоточие богатства и роскоши.

Тит вышел из себя, велел тотчас погрузить на корабли Иоханана бен-Леви, Симона Бар-Гиору и семьсот самых красивых пленников, чтобы они как можно скорее попали в Италию. Там они пройдут перед римским народом в день триумфа римских армий в Иудее.

— Judaeca capta, плененная Иудея, — повторил он.

Широко раскрыв глаза, Леда смотрела с палубы в водную пучину, над которой постепенно сгущалась тьма.

Я видел гребцов, привязанных к своим скамьям. Я слышал стоны еврейских пленников, которых солдаты заставляли тесниться в узких проходах. При каждом взмахе бича Леда вздрагивала, будто ремни, ходившие по спинам гребцов и пленников, ударяли и по ней.

Когда она сделала шаг в сторону люка, я удержал ее, боясь, как бы она не упала в него или не поспешила искать своих товарищей по несчастью, вместо того чтобы оставаться рядом со мной, вдыхать горячий воздух, который с наступлением сумерек шел от пустыни.

Послышался приказ поднять паруса, и корабль быстро удалялся от берега под барабанную дробь. Ритм все ускорялся, тяжелые удары деревянного молотка по коже барабана заглушали прерывистое дыхание гребцов и стоны пленников, чьи опутанные веревками тела напоминали рыбу в сетях.

Я сжал руку Леды.

— Я сделал тебя вольноотпущенницей, — сказал я. — Ты свободна. Ты будешь гражданкой Рима.

Она высвободила руку и повернулась ко мне. Я встретился с ней взглядом и услышал слова, которых слышать не хотел. С презрением глядя на меня, Леда говорила:

— Я была бы свободна, если бы убила тебя, если бы вернулась на родину, если бы Иудея больше не была пленницей и если бы стены Храм снова были возведены, если бы наши священники могли совершать жертвоприношения, чтобы славить Всевышнего, — сказала она.

Я схватил ее за локоть. Мои ногти впились в ее плоть. Она не защищалась и не опустила глаз, когда я ответил:

— Твой бог покинул тебя, он позволил римлянам победить твой народ и разрушить Храм, потому что ты и твои соплеменники осквернили его. Вы убивали своих. По вашей вине женщины потеряли разум и стали пожирать собственных детей! Тогда ваш бог кинул вас в пучину, а тебя передал мне, и если бы я захотел, то мог бы отправить тебя обратно или вышвырнуть за борт.

Я крепко держал ее, потому что она дрожала всем телом, и я подумал, что она вполне может убежать, прыгнуть в люк или броситься в море.

— Ты увидишь Рим, сильный, могущественный город, который боги избрали столицей мира, и примешь участие в триумфе победителей.

Она напряглась, пытаясь высвободить свою руку. Ей это не удалось, и она плюнула мне в лицо.

Богатство и сила шествовали по улицам Рима.

Я был одновременно удивлен и опьянен такой роскошью. Мимо нас проезжали высокие четырехэтажные декорации, представлявшие сцены войны в Иудее, сражения, осаду города, пожар и разрушение Храма, и даже казни, лес крестов, воздвигнутых перед городскими стенами Иерусалима. Бесчисленная толпа приветствовала Веспасиана и Тита. Они стояли на колесницах, и младший сын, Домициан, на белом коне гарцевал возле них.

Я сжал руку Леды. Несколько раз, охваченный необъяснимой злобой, я даже хватал ее за подбородок, заставляя поднять голову, чтобы она смогла увидеть добычу, статуи богов, декорации в четыре этажа, колонны пленных. Я хотел, чтобы она оценила наше могущество, признала, что восставать против Рима было нелепо и безумно, что Иосиф Флавий был прав, когда проклял Симона Бар-Гиору. Теперь пленные евреи вынуждены будут встать на колени перед храмом Юпитера Капитолийского.

Я надеялся, что она будет мне благодарна за то, что я сделал ее вольноотпущенницей и гражданкой Рима — столицы прославленной непобедимой империи. Я указал ей на закованных в цепи евреев, строивших фундамент огромного амфитеатра на несколько десятков тысяч зрителей. Я указал на других пленных, согнувшихся под тяжестью ноши, прежде они возможно, были знатоками Торы. Их оскорбляли, заставляли смотреть на сцены, где изображалось разрушение святая святых, смеялись над их слезами, когда среди выставленной на всеобщее обозрение добычи они узнавали самые священные для них предметы, когда видели пленных евреев, которых хозяева вынуждали заниматься проституцией.

Со времени взятия Иерусалима и завоевания Иудеи на рынки рабов в Риме выставили столько пленных евреев, что цена на них резко упала, их продавали за несколько драхм ланистам. Во всех городах империи евреев отдавали на съедение диким зверям или заставляли убивать друг друга.

Но Леда, как только я отпустил ее подбородок, уронила голову на грудь. Она отказывалась смотреть, но не могла не слышать криков толпы, когда триумфальное шествие остановилось перед храмом Юпитера Капитолийского. Я рассказывал ей то, что видел: солдаты вырвали Симона Бар-Гиору из группы пленников и, подгоняя ударами бича, подвели к месту казни. Толпа замолчала — слышались лишь свист бича и стоны приговоренного, которого заставили встать на колени на Форуме. На его шею обрушился меч центуриона. Глашатай возгласил, что кара постигла главного врага Рима.

Раздались рукоплескания, а Веспасиан и Тит приступили к жертвоприношениям и резали быков. Они окунали руки в их кровь, чтобы получить от них новую силу. Эти окровавленные руки и пурпурные туники слились для меня в одну кровавую пелену, пошатываясь, я пошел прочь. Мне казалось, что, если бы я не держался за руку Леды, то упал бы на землю.

Это была лишь мгновенная слабость, во время которого я забыл, где нахожусь — я боялся упасть в один из оврагов Кедрона или Геенны возле Иерусалима, где сгнило столько трупов.

Смертельный смрад, гной, бродячие собаки, которые дрались с гиенами и шакалами и зловещими стервятниками за куски плоти, — вот что предшествовало этому триумфу.

Я открыл глаза. Веспасиан и Тит возносили моления богам Рима. Но эти боги больше не были моими. Я увлек за собой Леду и сказал для себя и для нее:

— Господь един.

Я встретил Иосифа Флавия, которого честолюбие полностью изменило. Он каждый день приходил на Палатин и расхваливал достоинства Веспасиана. В честь прекращения гражданских войн император решил возвести роскошный храм богине Мира. Строили его тысячи рабов, большинство из которых были евреями.

— Этот храм станет самым прекрасным памятником, который когда-либо построил человеком, — сказал Иосиф.

Император хотел собрать в нем множество прекраснейших произведений искусства, чтобы людям, желавшим увидеть их, не нужно было разъезжать по провинциям империи, Греции, Азии и Египта. Тут будут храниться лучшие творения рук человеческих. В нем расставят и золотые сосуды из Иерусалимского Храма.

Я слушал и наблюдал за Иосифом Флавием. Куда девался человек, который, цитируя своих пророков, убеждал меня, что однажды еврейский народ заново отстроит Храм? Казалось, Иосиф забыл о своей земле. Он был счастлив тем, что Веспасиан решил разместить в храме богини Мира пурпурную завесу и свитки Торы из разрушенного Храма.

— Здесь находится сердце рода человеческого, — повторял он. — Бог хотел этого, Бог так решил.

Я проводил Иосифа до дворца, где жила царица Береника.

Там она принимала своего брата царя Агриппу, которого Веспасиан сделал первосвященником. Тиберий Александр появлялся там тоже довольно часто. Веспасиан назначил его трибуном и велел установить на Форуме статую бывшего префекта Египта. Этих евреев каждый день приглашали к Веспасиану и Титу.

Я думал о своей пленнице Леде бен-Закай, об обезглавленном Симоне Бар-Гиоре. Я с ужасом слушал рассказы о сражениях, которые легионы легата Луцилия Баса продолжали вести в Иудее против зелотов и сикариев в Хевроне, Геродионе, Махероне.

Я увидел Масаду. Я и представить себе не мог таких мощных укреплений, созданных самой природой. Крепость, похожая на каменную глыбу, возвышалась посреди пустыни на острых скалистых гребнях. Она была огромна, и ее тень накрывала весь римский лагерь. Я поднялся на насыпь из белого песчаника, который примыкал к стене укрепления. Тысячи рабов-евреев, подгоняемые бичами легионеров, перевозили землю и камни, чтобы выровнять, приподнять и продлить ее, превратив в мост.

Я простоял на краю насыпи всего несколько мгновений. Воздух был таким сухим, что губы и кожа потрескались. Из пустыни дул ветер. Казалось, что тысячи дротиков пронзают меня, и раскаленный песок забивает рот.

Я спустился к лагерю. В палатке было невыносимо душно, и я решил сесть снаружи в крошечном прямоугольнике тени, которую она отбрасывала на каменистую почву.

Хотелось пить, но вода из оазиса Ен-Геди была такой соленой и горячей, что пришлось ее выплюнуть. Однако жажда была нестерпимой, и я снова смочил лицо и губы. Мне показалось, будто кожа покрывается белой соляной коркой, которую я видел на берегу Мертвого моря.

Всю ночь пылал огонь, трещали балки и грохотали лопавшиеся от жара камни.

Когда занялся рассвет, солдаты устремились в атаку, ударяя по щитам древками копий. Барабаны, трубы, боевой клич отбивали шаг по насыпи, которая вела в самый центр пожара. Рядом со мной центурион отдавал приказы. Он велел всем остановиться, опасаясь, как бы из-за руин и огня не появились внезапно защитники крепости, как это часто бывало в Иерусалиме. Но на этот раз перед нами были лишь потрескавшиеся и почерневшие камни, разрушенные стены, взрытая земля укреплений, и, несмотря на грохот тарана, казалось, что наступила глубочайшая тишина. Тогда из-под земли появились две женщины с детьми и направились к нам.

Я оттолкнул солдат и центуриона, который пытался удержать меня и напомнить о хитрости и коварстве евреев. Я был уверен, что Леда бен-Закай снова выжила, что она — та самая женщина, мне показалось, я узнал ее. Другая женщина была старой и толстой, она подняла руки над головой и кричала пронзительно и жалобно. Разглядев наконец лицо молодой женщины, я остановился в нескольких шагах от них и воскликнул:

— Где ты, Леда бен-Закай?

Женщины переглянулись и еще крепче прижали к себе детей. Они были похожи на двух бешеных самок, защищавших потомство. Солдаты окружили их, но ни один не поднял оружия. Утренний ветерок развивал дым пожара, и они в изумлении смотрели на пустынные руины крепости.

Мы содрогнулись. Я подошел к месту, откуда появились женщины, и увидел отверстие в земле, что-то вроде колодца, к которому примыкал подземный водопровод. Я обернулся к женщинам, которые жались друг к другу, крепко обнимая детей. Центурион подтолкнул ко мне еврея-раба, который должен был служить нам переводчиком.

— Где сражающиеся, где остальные жители крепости? — спросил я.

Та, что помоложе, которую я принял за Леду, сделала шаг ко мне и заговорила.

Я не мог отвести глаз от ее застывшего лица, на котором шевелились только губы. Ее взгляд оставался неподвижным. Она смотрела на меня, но, казалось, не замечала. Я повернулся к рабу и увидел, что он плачет. Женщина умолкла, и раб перевел ее слова.

— Вчера вечером, когда ветер поменял направление и огонь стал пожирать второй ряд укреплений, Элеазар бен-Иаир собрал самых храбрых своих товарищей в одном из залов дворца. Он сказал: «Неспроста пожар, который направлялся в сторону римлян, вдруг набросился на нас. Бог, когда-то любивший нас, проклял еврейский народ. Ибо если бы Он оставался благосклонным, то не смог бы равнодушно смотреть на смерть стольких людей, как не позволил бы сжечь и разрушить этот священный город, осквернить и обратить в прах наши святыни. Настал наш черед. Мы наказаны за все преступления, которые в своем безумии осмелились совершить против наших соплеменников. Но мы примем наказание не от наших заклятых врагов римлян, а от руки Господа нашего, и сами убьем друг друга. Пусть наши жены умрут, не познав насилия, а наши дети — мук рабства. Оказав друг другу эту услугу, мы сохраним свободу, она будет нам саваном. Сначала уничтожим в огне все наше имущество и саму крепость. Этим мы досадим римлянам, ведь им не удастся завладеть нами и порадоваться добыче. Оставим в живых лишь нескольких человек, чтобы они свидетельствовали о том, что мы умерли не от голода, но предпочли смерть рабству. Такая смерть дарует душе свободу и позволяет ей отправиться туда, где находится ее родина и где она будет избавлена от всех несчастий! Умрем, не став рабами, свободными людьми уйдем из жизни вместе с нашими детьми и женами! Вот что предписывает нам наш закон, вот о чем умоляют нас близкие! Вот что нам необходимо сделать, чтобы исполнить волю Божью, иначе над нами будет воля римлян. Они хотят разрушить крепость и уничтожить всех нас. Так давайте же поторопимся, чтобы вместо радости они почувствовали ужас перед лицом нашей смерти и восхищение нашей отвагой!»

Неожиданно дорога расширилась и побежала вдоль берега моря — такого же серого, как песок. Мы вошли в дельту, и я узнал египетские поселения, нагромождения желтых кубиков, среди которых бегали собаки. Когорты остановились в лагере близ Александрии, а мы отправились дальше к Канопским воротам и медленно въехали в ту часть города, где большие белые дома стояли в окружении садов.

Я нашел дом Иоханана бен-Закая, скрытый массивными лавровыми деревьями и пальмами, раскачивавшихся на ветру. Нас тотчас же окружили десяток рабов, вооруженных дубинами и копьями. Я пошел вперед, женщины и дети, лежавшие в телеге, поднялись. Анан спрыгнул на землю и его тут же окружили рабы, угрожая оружием. Я закричал, и в эту минуту из дома вышел Иоханан бен-Закай. Я узнал его голос и пронзительный взгляд, но он так исхудал и сгорбился, что я решил, было, что обознался.

Бен-Закай пошел ко мне навстречу, раскрыв объятия. От всей его фигуры исходило такое отчаяние, что я сразу понял: его дочь Леда мертва. Он сжал мои руки.

— Она рассказала о тебе, — сказал он.

Я был так взволнован, что не мог отвечать, а только указал на женщин, детей и Анана.

— Прими их, — сказал я. — Это все, кто выжил.

Он опустил голову.

— Леда вернулась, — продолжал он, будто не слыша меня. — Я верил, что она спасется. Потом пришли сикарии, бежавшие в Иудею. Они захотели вовлечь нас в новое безумство. Они зарезали тех, кто не согласился. Они пощадили меня, только потому, что Леда вступилась за меня и примкнула к ним. Она погибла вместе с ними. Но Бог не дал ей умереть от руки римлян.

Он проводил меня в дом. В этих прохладных и темных комнатах я погрузился в воспоминания.

Мы сели во внутреннем дворике, на краю фонтана.

— Римляне подвергли пленников невообразимым мучениям, — продолжал Иоханан бен-Закай. — Пытали и жгли, требовали, чтобы они признали власть императора. Но ни один из пленников не сказал ни слова.

Он обхватил голову руками.

— Что это было — безумие, верность, сила характера? Но они молча пошли на смерть. Казалось, их тела не чувствовали боли, а некоторые из них даже улыбались, будто их переполняла радость. Серений, я благодарю Бога за то, что он избавил Леду от таких страданий.

Он закрыл лицо ладонями.

— Даже детей пытали, и ни один ребенок не назвал императора «господином». Сила их веры превозмогла слабость плоти.

Он выпрямился.

— Кто из нас предал свой народ, свою веру? Эти безумцы — мужчины, женщины и дети? Или мы, поклонившиеся Цезарю?

— В Масаде… — начал я.

Он остановил меня, покачав головой. Он все знал.

— Бог и наш Закон проклинают самоубийство, — сказал он. — Но смерть ради того, чтобы не попасть в руки врага, — это акт свободы. Душа возвращается в свой дом, она остается свободной, как Бог, и невидимой для человеческих глаз.

Я почувствовал в его голосе всю силу соблазна, который он испытывал. Должно быть, с тех пор как погибла Леда, не было ни минуты, чтобы Иоханан бен-Закай не помышлял о том, чтобы свести счеты с жизнью, освободиться от бренного тела и обрести покой.

— Стоит ли бояться смерти, — сказал он, — искать свободы в этой жизни и отказаться от жизни вечной — вот истинное безумие.

Я долго молчал. Мне нечего было ему ответить. Мне тоже был знаком этот соблазн.

— Эти женщины и дети, — наконец сказал я, — выжили в Масаде. Бог сохранил им жизнь и привел к тебе. Кто же позаботится о них, Иоханан бен-Закай?

Он принялся ходить вокруг фонтана, заложив руки за спину так, словно они были связаны, как у пленного. Но его голова была поднята к небу.

Я продолжил путь и направился к Ямнии, городу, который, по словам Анана, оставался одним из последних прибежищ евреев. Раввин Гамалиил собрал там вокруг себя оставшихся в живых молодых ученых. Они читают Тору и пытаются понять, чего хочет Бог, чего Он ждет от еврейского народа, и почему позволил римлянам разрушить Храм.

Я слушал Анана. Я знал, что, приехав однажды в Рим, больше не вернусь в Иудею, не увижу ее неба, этой бездонной живой синевы, такой сверкающей, что иногда она кажется белой. Я больше не увижу, как на исходе дня она покрывается золотом, как наступает кроваво-красный закат, как опускается черное покрывало ночи.

Мы прибыли в Ямнию на рассвете. Улицы становились оживленными. Я увидел, как Анан выпрямился, словно сбросил тяжесть унижения и рабства и пошел прямо, походкой свободного человека.

Он отвел меня к Гамалиилу.

Затаив дыхание, я следил за прибытием в Рим Катулла и его закованного в цепи пленника. Ионатан предстал перед судьями и дрожащим голосом повторил свои обвинения. Я видел, как император и Тит вошли в зал, выслушали его, приказали начать расследование и снова допросить Ионатана. Тогда пленный сикарий снял обвинения с Иосифа Флавия, царицы Береники и еще некоторых евреев, признавшись, что оклеветал их по приказу Катулла.

Тит потребовал, чтобы обвиненные были полностью оправданы. Теперь они были свободны от всяких подозрений, их верность императору не подлежала сомнению.

Ионатана пытали, а потом сожгли заживо. Катулл получил лишь небольшой выговор.

— Бог накажет его, — повторял Иосиф Флавий.

Несколько месяцев спустя мне рассказали об ужасном конце Катулла, которого поразила тяжелая, неизлечимая болезнь. Наказано было не только его тело.

— Бог поразил и его душу, — утверждал Иосиф Флавий. — Каждую ночь Катулл просыпался от ужасных видений. По его приказу были убиты три тысячи евреев, и все они являлись к нему по ночам. Он вопил так, будто его пытали. Да так оно и было!

Болезнь не проходила, Катулл умер в страшных мучениях.

— Серений, Бог всегда наказывает злодеев.

Я хотел покинуть Рим и укрыться на вилле моего предка Гая Фуска Салинатора, в Капуе. Но как мог я не участвовать в похоронах императора, умершего, как я и предполагал, спустя несколько месяцев после того, как Тит расстался с Береникой?

Император Веспасиан был осторожным человеком, который никогда не приказывал убивать ради удовольствия или из жестокости, чего нельзя сказать о большинстве императоров.

Риторы и те, кто называют себя философами, насмехались над этим солдатом и прижимистым крестьянином, с грубыми манерами, тяжелым телом, лицом, которое временами искажали болезненные гримасы, вследствие того, что Веспасиан страдал от сильных кишечных болей. Повсюду разносили слово шутника, у которого император, как-то попросил пошутить и над ним, на что острослов ответил: «Пошучу, когда опорожнишься!»

Казалось, народ предпочитал трястись от страха перед безумным и жестоким Нероном, нежели почитать человека, которого даже плебеи, любившие Нерона, называли «Адамато» — Веспасиан Горячо Любимый.

Как было не отдать последнюю дань его праху, зная, что, когда к нему подступила смерть, он, заливая постель кровью и нечистотами, которые не мог удержать в себе, поднялся с достоинством и храбростью раненого солдата, ожидающего последнего удара, и сказал: «Император должен умирать стоя».

Вспыхнула эпидемия чумы, и погибли тысячи человек. Некоторые из них раздувались, как бурдюки, а другие умирали от потери крови.

Настали страшные времена.