— Вы живы? Ну, тогда и я попробую. Ха-ха-ха.

Вот эта шутка — немецкая и поэтому совершенно не смешная, — с нее начиналась вся история. Есть, конечно, такие люди, для которых необъяснимая и дикая смерть человека — отличный повод повеселиться. Но только не немцы. У этих не получается.

Шутников могли бы звать Марта и Ганс, вот только в Германии имена сильно изменились за последние полвека, и вы чаще встретите там каких-нибудь Армина и Элеонору. А впрочем, сейчас я просто не помню, как их звали, худых, спортивных, державших спины очень прямо, немножко нервных из-за нашего приезда. Для меня то были просто люди, разливавшие по бокалам вино. Их имена и название хозяйства значились на дегустационных листах, и этого было достаточно.

Итак, начали.

И что у нас тут — ну, сильный нос, конечно… Сильный, но вовсе не яркий и не выдающийся. Оттенок свежего миндаля, еще — подстриженной травки. И почти всё. В общем, нетипичный рислинг, поскольку в букете не обнаруживаются ни белые цветы, ни иранская роза, ни вся прочая классика сорта. Хотя, бесспорно, это тоже рислинг — вот же и на этикетке значится 2003 TERRA Riesling Kabinett.

Первое вино дегустации, впрочем, никогда не шедевр, но всегда некий манифест. Что-то здесь есть такое, что будет всплывать во всех прочих образцах, демонстрируя особенности терруара. Спорим, что это оттенок травы, тот самый веселый зеленый запах. Поскольку ничего более интересного не прослеживается. Другой вопрос — зачем вообще это «белое вступление» потребовалось хозяевам-виноделам, если тема всей нашей поездки — германские красные вина? Это что — свежая трава в букете красного? М-да. Такое возможно, но не каждому дано. Тут вам не Сицилия. Но посмотрим, дождемся красного.

Я сделал свой фирменный жест, который у меня заимствовала в последние год-два пара подражателей: поднес небрежно наклоненный бокал к чистому белому листу бумаги на клипборде, где веду записи. На самом деле нормальные люди поднимают бокал к свету, но нормальные люди — это так скучно.

Да, цвет, как и ожидалось, невыдающийся, весьма бледный, рислинг почти как вода.

По ту сторону стола Игорь Седов зафиксировал ироничным взглядом мою манипуляцию и, как положено традиционалисту, быстро и с прищуром взглянул на свое вино на фоне чисто вымытого окна. Большего оно не стоило.

Что ж, пора сделать глоток.

— М-м? — тихо пискнула сидевшая у меня под боком Юля Шишкина. Впервые в жизни оказавшаяся в винной поездке и откровенно собравшаяся списывать у того, кто окажется рядом.

— Во рту легковатое, горьковатое, со вкусом хмеля и хорошим послевкусием свежей миндальной косточки, — сказал я уголком рта. — Не шедевр. Но понятное, доступное, открытое и дружественное.

— Ощущается минеральность. Сочетается с овощами, — еле слышно добавил Седов, и Юля послушно это записала.

— Идеальное летнее вино, — завершил я, — напоминающее о простых льняных платьях и прогулках по траве босиком.

Седов поджал губы. Юля удивленно посмотрела на меня, сделала какую-то пометку.

— Громче, уважаемые мэтры, я тоже хочу у вас списать, — громким шепотом сказал нам с Игорем Гриша Цукерман. Седов благосклонно повернул к нему курчавую голову и что-то сказал вполголоса.

— О-о-о, кто бы мог подумать! — восхитился Гриша и честно записал.

Бокалы всей компании — профессионалы начинают, прочие следуют их примеру — почти одновременно придвигаются к стоящему в центре стола ведерку, и лишь пригубленное до того вино дружно выливается туда, англичанин Монти Уотерс и кто-то из китайцев с корейцами по очереди выплевывают в ведерко то, что у них было во рту. На посторонних эта абсолютно обычная для профессионала процедура всегда действует плохо, но с пятого-шестого раза они привыкают, их уже не передергивает.

Я тем не менее не плююсь никогда. И всегда плескаю в опустевший бокал немного воды, кручу ее там и выливаю в то же ведерко. Пара людей в нашей компании делают так же.

Но продолжим нашу процедуру.

Ну не могут немцы без того, чтобы начать с рислинга, а лучше — парочки. Вот и второй. 2002 Nierstein TERRA Riesling, гордость хозяйства, поскольку речь идет о винограднике с именем — то самое Nierstein, что бы это ни значило. Что ж, нос слабый, деликатный и похожий на предыдущий рислинг тонами молодой зеленой травки, но тут все гораздо ближе к классике благодаря грустному аромату отцветающего шиповника. Вкус же — очевидные тона акации, и снова мы имеем дело с вином дружественным и доступным, очень мягким и воздушным, очевидно идущим к овощам, причем овощам свежим, к салату.

— А ты записывай то, что сама ощущаешь, что первым приходит в голову. Ты не можешь ошибиться, ты можешь только не вспомнить сразу, что это за запах, — проинструктировал я Юлю, во многом — чтобы отвязаться от нее. Седов бросил в мою сторону понимающий взгляд.

А дальше немцы как раз и решили пошутить, и лучше бы им этого не пытаться делать никогда, юмор — не самая сильная черта их национального характера. Это была та самая шутка, которая вызвала из других измерений то, что витало над нашей поездкой с самого начала.

Легкое, скрытое, неясное напряжение.

Кто-то даже… если бы не стеснялся… сказал бы — страх.

Итак, типично немецкая шутка, по изяществу — как чугунная гиря. На ту самую тему, которую все виноделы и прочие люди из винного мира знали слишком хорошо вот уже несколько дней.

Повод… ну да, третьим вином дегустации было, как и гласила тема нашей поездки, — «Красная Германия» — вот именно что красное.

Хозяева «Терры», муж и жена, торжественные, в новеньких фартуках для сомелье, разлили в наши освободившиеся бокалы плод своих трудов — сливового, как я заметил, оттенка, но с бодрой интенсивной окраской, ничего похожего на бледные немецкие красные прежней эпохи.

— Итак, — начала Марта (или Элеонора) голосом школьной учительницы, — три года назад, следуя моде среди наших покупателей, мы начали делать красное вино. Это базовое вино хозяйства, не ждите от него чрезмерной изысканности. Мы и назвали его без затей — TERRA Rotweine Cuvee trocken. Мы хотели понять, что говорит нам наш терруар, где, в конце-то концов, никто и никогда не высаживал красные сорта.

Она сделала эффектную паузу.

— А теперь это делают все. Что мы здесь ощущаем? Состав — шпетбургундер и обязательно десять процентов дорнфельдера для нужного цвета. Ручной сбор винограда, современные технологии брожения. Французский дуб, три месяца выдержки, не больше. И вот что получилось. Сразу скажу — следующий образец будет куда интереснее.

Наша команда изготовилась. Монти брызнул в ноздрю из своего карманного пульверизатора, я просто чуть высморкался, все стали как-то серьезнее.

И?

Пока никаких сюрпризов.

Современные технологии брожения были тут очевидны при первом же знакомстве — быстром движении бокала у ноздрей. Это называется — брожение «на мезге», то есть без удаления шкурок, при этом с вполне определенной температурой. Итог — концентрация и кисленький, приятный тон ржаного хлеба, который нам еще предстояло улавливать каждый день всей нашей поездки по винным хозяйствам. А еще… если покрутить вино посильнее… зрелая слива, конечно, раз это шпетбургундер, он же пино нуар… Пора, наверное, дать работу и языку. Чтобы понять, боятся ли в этом хозяйстве сильных танинов или, наоборот, смело играют с ними.

Линда Чань из Гонконга сделала глоток одновременно с англичанкой Мойрой, я последовал их примеру.

— Вы живы? — с идиотским лицом сказал следивший за нами Ганс, он же Армин или как его там. — Ну, тогда и я попробую. Ха-ха-ха.

— На самом деле мы оба, конечно, сделали по глотку каждого вина, прежде чем начать дегустацию, — на всякий случай поправила мужа Марта, она же Элеонора.

И поджала губы.

Если вспомнить, как отнеслись к этой шуточке все участники нашего передвижного цирка… Монти раздраженно вздохнул. Мы с Игорем проигнорировали эту выходку полностью — он даже, кажется, стал еще больше похож на Александра Блока, глядящего на далекие звезды. На рыжую Мойру я не обратил внимания, так же как на парочку сидевших рядом датчан. Двое корейцев и Линда Чань — в Азии свой юмор — не реагировали, кажется, никак. Зато юмор оценили инородные тела в нашей компании, русские, к когорте винных аналитиков не принадлежащие. То есть Гриша, Юля и Алина Каменева, сидевшая в общем рядочке, но как бы отдельно от всех, похожая на размытую немецкую средневековую гравюру.

Гриша даже, кажется, записал что-то в свой блокнот.

Мануэла же — наш добрый немецкий ангел — мученически закатила глаза.

В принципе все, даже корейцы, хорошо знали, о чем идет речь.

Потому что несколько дней назад, тоже в Германии, на точно такой же профессиональной дегустации в замке Зоргенштайн в Рейнгау произошло немыслимое. Британец Тим Скотт, сделав глоток красного вина, встал, покачиваясь, попытался пройти к выходу, упал в дверях, страшно сипя.

Умер он в больнице через четыре часа. Остальные участники дегустации не испытали ничего, кроме ужаса, — их вино было нормальным.

И до сих пор никто из нас понятия не имел, что произошло и отчего.

Не то чтобы весь мир знал о произошедшем в Зоргенштайне. Но Германия точно знала — и половина Европы, и все наше интернациональное винное сообщество. Хотя бы потому, что Зоргенштайн знаменит, его коллекция старых вин великолепна, вина эти славились еще в глухом Средневековье. Наконец, никогда в истории виноделия никто еще не умирал на дегустации. Так что это было во всех смыслах «наше» убийство, мы все хотели бы узнать, что произошло. Но понятно, что в Зоргенштайне нас в этот раз не ждали, да и вся наша поездка — запланированная с немецкой тщательностью за полгода — выглядела теперь странно и сомнительно.

Итак, пошутив, семейная пара из молодой и набирающей популярность винодельни TERRA приступила к более серьезным делам. Базовые вина закончились — и, кстати, я угадал: оттенки свежей травы очень мягко, как касание перышком, проявились в танинах их красного. Получились свежие и веселые танины?

Я записал: «св. и весел.».

А дальше было 2003 TERRA Rotelite — более тяжелая штука, где оттенки сливы приобрели приятную перечную пряность. Вино сложное и достойное всяческого внимания. Нас всех, похоже, и привезли сюда ради этой работы.

Немецкая пара от своего столика с бутылками с плохо скрываемым удовлетворением оглядывала нас, задумчиво крутивших бокалы в пальцах.

За столом было тихо — все, даже посторонние, понимали, что происходит что-то значительное.

— Интегрированные танины, — шепнул Игорь Седов, для Юли и Гриши, но не только. — Мягкая, сбалансированная работа. Сложный фруктовый букет с преобладанием сливового конфитюра.

— Послевкусие — тон копченого чернослива и пряностей, много пряностей, настоящий пряничный домик с ведьмой, — не отстал от него я (от «ведьмы» Седов, как и следовало ожидать, поморщился).

— И посторонние запахи, — еле слышно сказал он, зная, что в этом его пойму только я.

— Я ей сам скажу, хорошо? — так же краем рта ответил я, к полному недоумению Гриши и Юли.

И бросил взгляд направо, туда, где эльфийской тенью виднелась Алина Каменева: светлые волосы, удлиненное, чуть улыбающееся лицо, бледно-аквамариновые глаза.

Ее духи были очень тонкими и легкими — чай плюс ветерок над полем с весенними цветами и травами, — но потому-то их запах и проникал постепенно вам в подсознание.

Монти чуть повернул ко мне свое большое лицо под шапкой каштановых волос. Хотя наша краткая беседа с Седовым была, естественно, на русском, Монти, кажется, все понял, выразительно раздул ноздри и бросил взгляд на Алину. Потом пожал плечами.

— Все русские курят, — с завистью сказала Мануэла, выходя за нами во двор хозяйства. — Винные аналитики курят. И это совсем не влияет на ваш нюх, ведь правда?

Она воровато оглянулась и достала свою сигарету.

— А все потому, что мы еще и о сигарах пишем, — сообщил ей Игорь. — Сигарных аналитиков на всю Россию двое, на всех не хватит, так что мы с Сергеем им помогаем. С полным удовольствием.

Мы с первых же часов поездки приучили Мануэлу к тому, что нам надо давать сигаретную пятиминутку перед очередной посадкой в автобус, который повез бы нас в следующее хозяйство. Европейцы смотрели на нас поначалу с ужасом, а потом один датчанин и Мойра тоже начали потихоньку доставать свои пачки.

Я оставил Мануэлу Игорю и пошел выполнять данное ему обещание — туда, где чуть в сторонке стояла Алина, обнимая себя за локти.

— Знаете ли, дорогая Алина… — обратился я к ней.

— Мы же здесь все на «ты», — с упреком улыбнулась она.

— Конечно. Так вот… как бы это помягче сказать…

— Я что-то делаю не так? Не может быть. Хотя я чувствовала, что на меня косятся. Но я ведь просто сижу среди вас и пытаюсь понять происходящее. Последнее красное было просто хорошим…

— Да, бесспорно. Ну, давай так. Издалека. Когда я был на дегустации саке в Японии, они мне выдали бумажку — японцы очень тщательные люди, — где было написано: дегустации проводятся между одиннадцатью и двенадцатью, когда вкусовые пупырышки забыли о завтраке, но еще не начали жаждать обеда. В зале должно быть сильное, но не резкое освещение, не тепло и не холодно, около двадцати градусов…

— Да, да, — почему-то сказала Алина и передернулась.

— И еще, — с тяжелым вздохом завершил я. — Одна вещь исключается. И не только в Японии. Здесь тоже. Это — какая-либо парфюмерия. Она намертво заглушает все оттенки букета. Даже в Германии, где букет иногда обладает попросту звериной силой.

Наступила пауза. Алина еще крепче обняла себя руками. Потом грустно вздохнула.

— Это после посещения очередного холодного винного подвала я начинаю отогреваться в этих комнатах, да еще пью вино… И идет новая волна парфюмерии. Я не знала, прости. Но что же делать? У меня больше ничего нет.

И вздрогнула еще раз.

Тут до меня начало, наконец, что-то доходить. На ней была полупрозрачная блузка, сверху — жакет из какой-то очень тонкой ткани цвета перца с солью, с чуть расходящимися полами… И что — это всё?

— Алина, — сказал я обвиняющим голосом. — Ты замерзла?

— Чудовищно, — как бы извиняясь, улыбнулась она. — Я же прилетела сюда из Милана, там открывается неделя моды, мне надо было успеть поговорить с моими друзьями до того, как неделя начнется и их задергают. Там, знаешь ли, куда теплее. Я думала — южная Германия в сентябре совсем другая по климату… Приехала в чем была. Ну, придется так: мне надо просто сказать Мануэле, чтобы автобус остановился у магазина. Сейчас, по дороге — да? Я буду быстро выбирать.

Хорошо, когда человек — главный редактор, у которого всегда есть деньги на новый комплект одежды. Но дело было на самом деле куда хуже, чем она думала. Во-первых, это все-таки Алина Каменева, не думаю, что ей подошел бы сельский магазин где-то между Пфальцем и Баденом. За одеждой здесь ездят в города, но в том-то и дело…

Я припомнил расписание нашего путешествия, розданное нам Мануэлой. Винные поездки организуются обычно вот как: мы живем в автобусе, с утра нас с вещами вышвыривают из очередной гостиницы и везут в первое винное хозяйство, потом во второе и третье, далее на обед, где тоже дегустация, после него еще три-четыре дегустации, и именно сегодня никаких приличных городов на нашем маршруте не значится. До самого позднего вечера. А тогда — если в новой деревне, где мы остановимся, и есть магазин, он уж точно закроется.

Алина сделала очень странное движение, еле заметное. Она как бы двинула плечи вперед, ко мне, на миллиметр. И снова вздрогнула.

Я тогда совсем его не заметил, это движение, это сейчас я вижу его отчетливо, как повторяющийся вновь и вновь кадр.

— Ну-ка вот что, — сказал я решительно. — Не будет здесь на пути магазина. Еще два дня минимум. Так нельзя.

И потащил с плеч свою универсальную куртку с поднятым воротником, множеством карманов на пуговицах и молнии одновременно.

Сразу, кстати, почувствовав, что Пфальц в сентябре очень мил, но это совсем не тропики.

— Я только пять минут погреюсь, — пробормотала Алина. — И отдам. Потому что так же нельзя. Теперь, значит, ты будешь из-за меня замерзать?

— Зачем же, — усмехнулся я. — А вот тут есть рюкзачок.

Из рюкзачка явился свитер, а за ним клеенчатая ветровка, в скрученном виде вообще не занимавшая никакого места.

— Работал профессионал, — процитировал я какую-то киноклассику. — После тридцатой — сороковой поездки по виноградникам и особенно погребам чему-то учишься.

Алина отогревалась и дрожала уже бесконтрольно — но вот еще пара судорог, и все стихло, она смотрела на меня своими полупрозрачными глазами, чуть отвернув голову, пряча нос — наверное, он холодный, подумал я — в воротник моей куртки.

— Дым от британского табака, — сказал я, выставляя палец в сторону воротника. — И оттенки псины в послевкусии.

— Нет здесь никакой псины! — возмутилась Алина, оживавшая на глазах. — Я бы сказала, есть легкие тона стирального порошка. Что приятно.

Я удивился: куртку я стирал перед отъездом, из Алины бы и правда вышел дегустатор, может быть, она не тем занималась до сего дня?

От автобуса на нас смотрела Юля. Это был очень странный взгляд, в нем была… досада? Отчего?

Но у меня не было времени разглядывать Юлю — ничем не примечательную корреспондентку какой-то паршивой газетки. А если честно, то чем-то весьма неприятную корреспондентку. Так или иначе, было не до нее, потому что к нам вихляющей походкой шел Гриша Цукерман.

— Уважаемый Сергей, можно вас просить познакомить меня всерьез с этой знаменитой женщиной? — обратился ко мне Гриша. — А то приехали мы в разное время, а потом как-то дегустации, дегустации… Скажите ей, что я не умею писать об одежде и дизайнерах, поэтому на работу к ней проситься не буду, просто люблю бледных блондинок, и только.

Я набрал воздуха в грудь, чтобы выполнить свою задачу. Но Гриша меня немедленно заткнул.

— Григорий Цукерман, — сообщил он Алине. — Я еврей.

Если у тебя специфическая трехдневная щетина, овальные очки на специфическом носу, да еще и ермолка и странно удлиненный пиджак, а фамилия у тебя — Цукерман, то не надо никому дополнительно сообщать, что ты еврей. Но для Гриши это важно.

Мойра, с которой мы уже не в первой поездке (первая была, кажется, в Риоху), как-то рассказала мне о своем друге — шотландце, которому мало, что фамилия у него начинается на «Мак»: он, для ясности, еще играл бы беспрерывно на волынке, если бы умел. И счастье в том, что все-таки не умеет.

Гриша Цукерман — еврей, скажем так, увлеченный. На скрипке он не играет. Но все остальное при нем. Мы познакомились в газетке… «Сити-экспресс», не могу сразу вспомнить названия, а ведь я там проработал, к собственному изумлению, целых два года — мой первый опыт в журналистике, оказавшийся до странности удачным. Да, а Гриша Цукерман — это вот что: сидим в буфете, где нас набилось человек двадцать, едим, как всегда, бесплатно, по редакционным талонам — и вдруг слышим жуткий шум из ведущего к нам коридора, гулкого, с хорошей акустикой: грох, грох сапожищами.

И — рев утробным звериным голосом:

— Жид на жиде и жидом погоняет — вот что у вас за газета! Ну, всё теперь! Приехали, открывайте дверь!

Дверь и вправду открывается, да что там — чуть не слетает с петель, в притихший буфет буйволом влетает Гриша Цукерман в ермолке и победно на нас смотрит. Короткая немая сцена, потом все с усталым вздохом вновь приступают к еде.

Он всем так представляется — «Григорий Цукерман, еврей» — и потом с удовольствием отслеживает реакцию, и отслеживает хорошо, опытным взглядом. Даже, по его словам, коллекционирует слова, которые слышит в ответ.

Подозреваю, что мой ответ при знакомстве — гордость его коллекции. В ответ на неизбежное «Григорий Цукерман, еврей» я спросил его:

— Почему?

— Мне надо хорошо подумать над этим вопросом, — выговорил он с шокированным видом.

Думает до сих пор, о чем мне время от времени сообщает. И, возможно, по этой причине предпочитает называть меня на «вы». Хотя не так уж намного я его старше.

Ответ Алины, кажется, тоже войдет в его коллекцию. В частности, потому, что похожа она в тот момент была — поскольку куртка ей оказалась размера на три велика — на инструктора с собачьей площадки, того, который изображает злодея для волкодавов.

— Алина Каменева, икона стиля, — сообщила она Грише, заворачивая рукава.

Она согрелась, похоже, полностью.

Обедали в загородном ресторане, Гриша терроризировал Мануэлу. Он напомнил ей, что он еврей, и поинтересовался, как бы сделать, чтобы на его тарелке не просто не было свинины, но чтобы в кухне его еда даже не прикасалась к свинине. Мануэла дернулась встать и пойти на кухню, потом сдержалась и что-то сказала официанту. Тот с восхищением проговорил «я, я!» и ушел; раздалось несколько русских голосов, хором певших классическое «я, я, натюрлих!», — и дружный интернациональный смех. Я свирепо посмотрел на Гришу, которому только что напоминал, что Мануэла — наш друг и добрый гений, что это она составляла список участников поездки, и нечего ее гонять по пустякам, она давно уже помнит все, что надо. В том числе про него. Гриша поджал губы.

Мануэла, несмотря на имя, вне всякого сомнения немка, хотя и странно смуглая, — но утверждает, что никаких испанцев в ее семье нет и не было, просто мама, подбирая имя, была в романтическом настроении, а это самое немецкое настроение из всех возможных. А смуглость свою она приписывает тому, что ножками обошла, наверное, уже все виноградники Германии, вместо того чтобы сидеть в офисе. Подруги ей завидуют.

Мануэла, кроме того, человек, склонный к приступам отчаяния. Наша первая встреча с ней произошла ровно четыре года назад — и вот тогда, сразу же, только мы успели познакомиться… Как это было: Фрайбург, главная площадь, в лиловатое вечернее небо уходит чудовищная стрельчатая громада собора, из кирпича цвета запекшейся крови. Мы с фотографом по имени Анатолий стоим в дальнем конце площади, у моцартианского домика, где проходит винная ярмарка «Эко-вин». А по горбатому булыжнику старинной площади к нам спешит, скользя на каблуках, Мануэла с круглыми глазами, ей кажется, что она кричит, на самом деле она, наоборот, шепчет.

Мануэла кричит нам шепотом, что началась мировая война — в Нью-Йорке два лайнера, с пассажирами на борту, один за другим протаранили небоскребы Всемирного торгового центра.

Фотограф Анатолий тогда сказал ей: Мануэла, посмотри, на этой площади войны пока нет. Давай подождем, пока все прояснится, а пока что каждый должен делать свое дело.

Мануэла, скорбно сложив губы, согласилась, потому что «делать свое дело» — это очень по-немецки. И мы пошли на ярмарку пробовать вино, с оглядкой на работавший в углу телевизор. Делать свое дело тогда пытались все, местные и гости, но ни у кого не получалось.

В этот раз она опять, кажется, собиралась кричать шепотом. Поскольку только что, после обеда, при посадке в автобус ее настиг телефонный звонок. Мануэла вдруг заткнула ухо пальцем и куда-то пошла, горестно кивая. Потом вернулась к нам, кричать все-таки не стала, просто сгорбилась расстроенно на переднем сиденье. И первую минуту не могла говорить. Хотя собиралась, даже пощелкивала переключателем на автобусном микрофоне для экскурсий, хотела что-то объявить.

— Мануэла, либхен… — сказали мы ей вдвоем с Мойрой. Кажется, на этом наши познания в немецком заканчивались. Рабочим языком поездки был, кстати, английский, который сегодня знаком каждому немцу.

— Ничего, ничего, — разжала она, наконец, губы. — Просто официально сообщили наконец причину смерти этого… Тима Скотта. Сколько дней молчали. Почему-то все страшно засекречено — я не понимаю, что происходит! — выкрикнула она вдруг. — А сейчас сказали… это же дикость!

Тут вокруг собралась вся команда — а водитель замер с рукой на ключе зажигания — и Мануэла, со вздохом, сообщила:

— Это был никотин.

Мы долго не могли понять, что она имеет в виду. Какой никотин, если на самом деле — вино?

Но никакой ошибки не было. Наш коллега Тим Скотт, сделавший глоток красного вина и упавший у выхода из дегустационного зала, умер от мощнейшей дозы химически чистого никотина. Это вне всякого сомнения было так, сказала Мануэла, остатки никотина довольно быстро обнаружили у него на стенках бокала, также и в ведерке, куда все выливается, просто почему-то молчали до сего дня.

Объяснить я все это не мог, более того — профессионалы в нашей компании, то есть Седов, Монти, Мойра, датчане и прочие, в изумлении переглядывались. Гриша и Юля строчили что-то в своих блокнотах, недружелюбно косясь друг на друга, а Алина просто смотрела на всех терпеливо.

— Наши во Франкфурте говорят, это какие-то сектанты. Или их наняли эти, которые запрещают нам курить, — простонала Мануэла. — Теперь хотят ударить еще и по вину. По всем нам. Это жестоко, это ниже пояса.

Во Франкфурте помещались те, кто устраивал нам эти поездки — Всегерманский винный институт. До сей поры, правда, «ударом ниже пояса» по немецкому виноделию там называли нечто другое — Liebfrau-milch, «Молоко мадонны», действительно бездарное произведение откуда-то с Мозеля. У этой сладенькой жидкости нет ни виноградника, откуда она происходит, ни даже какой-то специфической местности. Ее может изготовить под этим именем кто угодно. Соберите виноград, который не годится для настоящего немецкого вина, чувственно-ароматного, нервно-терпкого и романтичного, смешайте в ферментационных емкостях все, что вам не нужно, добавьте итальянского синтетического сахара, и вы получите нечто, похожее на вино, но дегустации не подлежащее. Не ждите ни букета, ни вкуса. И тем более послевкусия. Это не вино. Это именно что «Молоко мадонны».

Экспорт немецкого вина стал в последние годы задачей национального значения. А попросту, у них с экспортом проблемы. Германия, правда, совершила прорыв в страны Азии, потому что с мощным ароматом разных азиатских кухонь не сочетается почти ничего, кроме рислингов: никакая Италия, никакая Испания тут не подходят. Азиатские пряности и мощные танины просто убивают друг друга, так что красное вино Азия пьет или по незнанию, или отдельно, как напиток здоровья. Зато белое…

Все прочее, кроме Азии, немцам не поддается. Потому что на новых рынках сколько угодно конкурентов — те же Италия и Испания, не говоря уж о винной сверхдержаве, Франции. Но немцы борются. Наш добрый друг и покровитель, винный институт Мануэлы, собственно, только прорывом на зарубежные рынки и занимается. Неожиданное возникновение из ничего новых германских красных вместо прежних, бледных и непонятных, — лишь один, и очень странный, эпизод этой борьбы.

Но так получалось, что первой на новые рынки неизменно вторгалась шакалья стая захватчиков с Мозеля, с «Молоком мадонны» наперевес. Их никто не продвигал, они шли сами, рассчитывая на покупателей, вообще не представляющих себе, что такое вино. Но ведь есть и те, что представляют, те, что слышали хоть что-то о великих рислингах и тонких граубургундерах. Один глоток «Молока мадонны» отбивает у таких людей всякую охоту продолжать знакомство с немцами. Так портят рынки надолго и всерьез.

В самой Германии виноделы за десять метров обходят экспортеров «Молока мадонны», принимают резолюции на заседаниях ассоциаций виноделов, стыдят, протестуют. И все без толку.

И вот теперь добавилась новая катастрофа. Отравленное вино — ничего себе словосочетание! Мы переглянулись с Монти, Мойрой и прочими: нам очень даже ясно было, что означают слова в заголовках газет, стоящие рядом: «немецкое вино — никотин — смертельное отравление».

— Вы ведь поможете нам, правда? — еле слышно сказала нашей компании Мануэла. — Мы еще не знали, что произошло, когда вас собирали… Не знаем, что будет дальше. Но вы-то уже здесь. Вы лучшие. Вы все понимаете. Так?

Мойра погладила ее по руке.

— Мануэла, — проговорил я. — Вспомните Фрайбург четыре года назад. Мы это пережили, а ведь и правда могла быть война. Что тогда было сказано? Надо делать свое дело. Скажите водителю, пусть трогается.

— Какое хозяйство у нас следующее? — поддержал меня Седов.

Монти, чуть побледневший, с проступившими веснушками, заметил что-то насчет того, что у него «нет времени на идиотизм», и пошел на свое сиденье сзади, Мойра вздохнула и последовала за ним. Монти демонстративно бросил на кресло рядом с собой рюкзак, так что Мойре только и оставалось, что пройти еще дальше.

Автобус тронулся.

Какое же милое солнышко пронизывает виноградники параллельно земле! Листья светятся начищенной медью, темнеют их прожилки. Юрген Бек идет по винограднику, чуть не подпрыгивая, и, наконец, широко взмахивает рукой: вот он, этот повернутый к солнцу склон холма, с отличным дренажем, здесь еще пять лет назад ничего не росло, кроме каких-то кустов, а сейчас эта земля на вес золота.

Несколько шагов к дегустационному залу — он тут же, у рядов лозы, маленький побеленный сарай… и…

Сияй, солнце, — мы сделали открытие! Великолепное немецкое красное, а через десять лет, когда лоза наберется сил, а вино полежит в погребе и проявит себя целиком — тогда… кто знает — великое красное?

На драгоценном склоне холма растет вовсе не шпетбургундер. Это совсем другой сорт, который тут лет десять назад использовали только для кюве.

Дорнфельдер, новая звезда немецкого небосклона. Вот он какой — листья как у… неужели как у совиньонов?

Юрген уже получил свои первые награды на Дюссельдорфской ярмарке, ему уже не надо волноваться при виде международной группы дегустаторов. Он разливает вино точными движениями — только профессиональный винодел может вот так, почти не глядя, налить его в десять бокалов, и всем поровну, с точностью до миллиметра.

А вот от привычки давать своим винам десятиэтажные названия немцам пора отказаться. Хорошо, что нам этот литературный шедевр выдали в распечатанном виде.

Вот он:

Dornfelder Rotwein trocken 2001, im Barrique gereift — Weingut Hedesheimer-Hof, Beck Cuvee Classic. Jurgen und Michael Beck. Selection.

В общем, кошмар. Но…

Полная концентрация внимания, лица Седова, Монти и прочих застывают. Наверное, мы чувствуем великое вино на расстоянии через стекло и пробку. Итак: «ч. см. сок, непр., ножек нет, пятна».

На страницах моего журнала это будет выглядеть так:

«Цвет — черносмородинового сока, никакой прозрачности. И никаких ножек на стенках бокала: вместо них там образуются — очень редкий случай — высохшие крупные темно-красные пятна. Тут-то и вспоминаешь, что изначально этот сорт играл роль служебную — использовался как краситель для слишком бледного шпетбургундера, он же — пино нуар».

— Что такое «ножки»? — громко шепчет Гриша, пристроившийся ко мне вместо Юли (она перешла под руку Седова, в буквальном смысле).

— Стекающее по стенкам вино оставляет следы, типа вертикальных дорожек, если оно хорошо концентрированное, — терпеливо говорю я.

Запись продолжается: на бумаге сокращениями, в голове целиком:

«Свежий, даже игривый фруктовый букет, больше всего напоминающий французское (то есть не чилийское, не австралийское и так далее) каберне совиньон, с доминирующим тоном очень зрелой вишни. Но если дать вину постоять в бокале несколько минут, в нем появляется необычный и сильный тон — гвоздики и незрелого миндаля.

Во рту — очень концентрированное и танинное, но танины изящные и… пожалуй, кисленькие, как ржаной хлеб. Вообще, кислота и милая горчинка на финише тут оставляют самое сильное впечатление. Одних это наведет на поэтическую метафору, что вино тает во рту как снег, других — на мысль, что тут чуть ли не единственный на их памяти случай германского вина, которому надо долго стоять в бочке и смягчаться, и урожай 2001 года едва-едва готов сегодня. Бочка, вообще-то, здесь ощущается как-то робко, а могли бы с ней поработать.

И, наконец, сильнейшее послевкусие вишневой косточки с кислотой держится очень долго. В общем, вишневое вино».

Радость — одна на всю компанию. Всех как будто отпускает, на лицах появляются улыбки. Седов, спустившийся с вершин своего величия, шепчется с Мойрой, Монти снисходительно кивает — все хорошо, Юрген, и вы это знаете!

Ни один человек не выливает это вино. Монти снисходит до того, чтобы сделать второй глоток, Мойра с Седовым попросту его пьют под разговор. Чтобы дегустатор, который пробует до сорока образцов в день по капле, пил вино для удовольствия?

Успех, это успех.

Юрген, в джинсах и кроссовках, кажется, мог бы пригласить нас на пробежку среди виноградников. Никакого сознания собственного величия. По крайней мере внешне.

Как же ему завидуют старые, заскорузлые немцы — был юным банкиром, унаследовал от дяди бросовые земли, взял кредит, пригласил хорошего келлермейстера (то есть энолога). И на пару с последним сделал массу умных вещей и ровно одну дикость: решил высадить на склоне некоего сомнительного холма пять разных сортов винограда. Один из них принес поразительный результат. Вот он. Чудо. Соседи пока так и растят свой второсортный рислинг или, скажем, сильванер. Но скоро, вздохнув, последуют за выскочкой.

Под конец визита происходит сцена не менее чем эпическая.

Пока прочие, переговариваясь, тянутся цепочкой к автобусу, я подхожу к Юргену и с застенчивой улыбкой произношу несколько слов. В руке у меня кошелек, из которого я вытягиваю пару евровых бумажек.

Мануэла делает большие глаза и шепотом говорит что-то Юргену на немецком, вне всякого сомнения объясняет, кто я такой. Слово «Россия» в немецких, да и всех прочих винных кругах воспринимается почти так же, как «Гонконг» или «Сингапур». Это — рынок. Это потрясающий рынок.

А тут — дегустатор, который возжелал приобрести бутылку вина в одном из пяти-шести-семи хозяйств, которые обычно объезжает за день (а в каждом — от пяти до десяти образцов)? Да это событие. О нем местные жители — а они все так или иначе делают вино — потом будут рассказывать друг другу. О нем, возможно, упомянут в местных газетах.

Во многих винодельнях какие-то образцы продукции буквально навязывают в подарок, и проблема затем состоит в том, как незаметно избавиться от этой тяжести, подарив накопившееся уборщицам очередной гостиницы. Мы каждую неделю, дома и в поездках, прикасаемся губами к знаменитым работам и не считаем это за событие. И чтобы дегустатор с именем купил у кого-то вино? За деньги? Свои деньги? Да немалая часть виноделов — только намекни — еще бежала бы за автобусом, чтобы вручить нам что-то бесплатно, только упомяните название. Другое дело, что существует профессиональный кодекс, согласно которому клянчить вино нам недопустимо и немыслимо. Не будут пускать в приличные места.

В общем, любой на месте этого человека умер бы от счастья. Но это — Юрген. Он удовлетворенно кивает, говорит: «восемь евро», дает мне две монетки сдачи и вручает неоткрытое вино с раздаточного столика.

А у меня — своя радость. Восемь евро за такое вино!

Оба мы, пряча счастливые улыбки, желаем друг другу всего наилучшего.

Погибший в Зоргенштайне был англичанином; а еще у нас в кадре присутствует Мойра, рыжая бестия с зелеными ирландскими глазами и мертвенно-белой кожей, и Монти, с его шапкой каштановых волос, удлиненной челюстью и веснушками. А это бесспорно британские, даже лондонские персонажи. И рано ли, поздно ли мысль эта ко мне бы пришла: ведь мы перешагнули через раму какого-то зеркала и оказались в романе Агаты Кристи.

В каком же из них тетушка Агата заметила: большая часть расследований начинается после совершения преступления, и очень редко это происходит еще до такового, на стадии его подготовки? Если бы я вспомнил тогда, на холмах Бадена, из какого это романа, дальше события пошли бы — кто знает? — по-другому.

Теперь я понимаю, что все можно было вычислить тогда же, в первые дни, наблюдая за странностями поведения каждого из нас. Я мог бы проследить за теми, кто разговаривал чересчур громко, — и за теми, кто, наоборот, держался до странности тихо.

Но единственное, что я понял в те первые дни этой истории, — что в нашей компании было как-то слишком много таких, кто нервничал без явных причин. Хотя нервы — это еще не улика, да и вообще я никогда в жизни не собирал улики и не размышлял над мотивами преступлений.

Что касается нервов, то чересчур очевиден у нас тут Монти…

Я знал о существовании Монти года два, ведь людей нашей профессии в мире не так уж много, и немалая часть их живет в закрытой для меня французской зоне Интернета, так что рано или поздно я наткнулся бы на имя такого человека, как Монти, — а потом и встретился бы с ним, где угодно, на винной выставке, на симпозиуме, в такой вот, довольно обычной поездке. Что и произошло год назад.

Монти — человек особого склада характера. И то, что он устроил в этот раз, на очередной дегустации, было для него типично — но лишь по содержанию, никак не по форме. Форма меня попросту поразила.

Скандал возник из-за бочки.

Я и раньше знал, что немецкое виноделие находится в сложных отношениях с бочкой. Начнем с того, что еще в начале девяностых бочка вообще официально не считалась немецким способом делать вино. Не то чтобы ее использовать запрещалось, но выдержанные в бочке вина не могли получить категорию Qualitatsweine, им оставалась только категория столовых.

Зато сейчас, поняв, что бочка — это хорошо, это модно, немцы начали работать с ней с нуля, так, будто до них никто в мире вино в бочке не выдерживал. Да что там работать, они попросту на нее набросились.

Бочка в виноделии, однако, не забава, а технологическая процедура, необходимая для того, чтобы красное вино вообще можно было пить. Виноградная шкурка при ферментации дает танины — то есть то, что вяжет язык. И, например, настоящее традиционное бароло из Пьемонта — настолько танинное вино, что его просто нельзя употреблять без многолетней «полировки острых углов» в большой старой бочке. (Это сейчас в Бароло появились и иные, ускоренные технологии, а раньше их не было.)

Но тон бочки в вине стал сам по себе настолько привычен и приятен людям, что многие используют дуб еще и — или исключительно — в качестве ароматизатора.

А тут, понимаете ли, на сцене появляются немцы, у которых вино с самого начала получается мягким, и тогда зачем же тут дуб. В результате во многих хозяйствах Германии к бочке подсознательно подходят исключительно как к модному способу придать вину дополнительные ароматы. Ну а в стране, где белые вина зачислены по международным рейтингам в особую, «немецкую», категорию «ароматных», поскольку сравниться с ними ничто не может… В стране, где в колбасу может быть добавлено до двадцати разных видов пряностей, особенно мускатный орех… На родине пряников, в конце концов… В общем, уж ароматы-то немцы создавать умеют как никто.

Итак, дегустация в очередном хозяйстве — у городка Эрингена, в Бадене, хозяева — опять муж с женой, только не тонкие и стройные, а как раз наоборот — по традиции пригласили нас высказаться, описать впечатления, поскольку им это полезно слышать.

— Позвольте поинтересоваться, сколько месяцев вы держите вино в бочке, чтобы получился такой замечательный вкус? — отозвался на это Монти.

Вокруг стола раздались смешки: всем — даже двум корейцам и китаянке — ясно было, о чем речь. Им, да, возможно, и нашей непосвященной троице — Алине, Грише, Юле.

Мои записи с той (и не только с той) дегустации сохранились, и по ним, в общем, нетрудно догадаться, о чем спрашивал Монти и почему яд у него, казалось, капал с языка.

Вот эти записи, в оригинале, еще не приведенные в человеческий вид:

1. Weingut A. S. Bach, Ehringen, Baden. Spatburgunder Rotwein Spatlese Barrique trocken. Ничего подобного не проб. Сандаловое вино, чистая Индия. Тяжелое, до горечи, второй план — оч. зрелые фрукты. И все? Да, все. Модн. стиль.

2. Weingut… ну, то же самое. А вино называется Wolfer Barrique trocken auslese. Нос: тот же сандал, и сирень, и еще лесные грибы и мускатный орех. Ударные танины, но легкое и ласкающее рот. Как это возм.???

3. Portugieser Rotwein trocken, 2001. Flonheimer Kotenpfas. Вот ты какой, португизер. Вчера этот сорт хвалили. Цвет темн. гранат. сока. Аромат специй, парф. оттенк. — мужские духи. Тон мяса с пряностями?? Вкус — бочка, ты жуешь бочку, восхищ., она особая, ванильная с шоколадом, и очень пряная. Послевкусие — фрукты. А ведь хорошо!

4. Spatburgunder Rotwein trocken, 2000. Ober-Ingelheimer Sonnenhang. Нос — сандаловая бочка плюс вишневая косточка. Просто, приятно. Мягко, легко. На финише — кофе и орех, поджаренная хлебная корочка, послевкусие — тоже поджар., плюс горьк. шоколад. Апофеоз ароматного дуба.

Очень странные вина, в общем, но Монти, как и все мы, очень быстро вычислил причину всех странностей.

Ах, как он произнес это — «такой замечательный вкус»!

Немцы что-то ответили на плохом английском — ну а у Монти он, естественно, был хорошим, особенно когда этот человек злился.

— Я хочу пить вино, а не дубовую настойку, — отчетливо произнес он. — Вы обугливаете бочку до безобразности, вы держите там вино минимум шесть месяцев, а в последнем образце и вовсе семь!

Видно было, что таких гостей немцы, носящие знаменитую фамилию «Бах», не ждали. Монти, очевидно, угадал сроки выдержки с пугающей точностью.

— Но мы известны тем, что работаем с германским дубом! — почти выкрикнул толстый Бах. — Это он дает экзотические оттенки сандала, сирени и грибов. Но он мелкозернистый, он требует более долгой выдержки.

— Так не работайте с германским дубом! — зарычал в ответ Монти. — Во Франции дубовые рощи еще не вывелись! Они помогут вам избавиться от деревянного вина!

Дело даже было не в том, что именно он говорил. Да, он, мальчишка, учил виноделов с многолетним стажем — и ведь попадал в точку. Но еще он почти орал и, похоже, готов был сорваться окончательно.

Что-то с ним происходило. Странное.

Алина с удивлением, наклонив голову, слушала Монти. Остальные тоже замерли, некоторые — типа Гриши — замерли с радостью: скандал!

Любой винодел — как любой художник — много чего выслушивает в жизни о своих произведениях. Но как же она смотрит на этого Монти, несчастная фрау Бах, как она вытягивает шею, оглядывая нас, всех прочих, ища поддержки… Ведь это для нее такое событие — приезд людей, от слова которых зависят продажи!

— Монти, — сказал я медленно и задумчиво, намеренно тихо, чтобы ко мне прислушались. — Вы не хотите пить дубовую настойку, но я — хочу. Я хочу из Германии получать деревянное вино с немецким дубом, из Калифорнии — сливочное шардоне с калифорнийским дубом и так далее. Что касается хозяйства Бах, то лично мне кажется: последние два вина великолепны для дичи и копченого мяса. Они очаровательны, — тут я повернул голову к фрау Бах, — а главное — уникальны.

— Отличный английский, — раздались еле слышные, но предельно отчетливые русские слова с противоположной стороны стола. То была Алина, она смотрела на меня с любопытством.

Тут я услышал другой шепот. А, это же Мануэла — она завладела мясистым ухом господина Баха и рассказывала ему что-то… глядя при этом на Монти… а Бах с громадным сочувствием смотрел на него же и кивал, кивал.

— Дорогая Мануэла, — звенящим голосом сказал Монти, — я могу представить, что вы там рассказываете. И хотел бы заметить, что это не имеет никакого отношения к делу. Побочные обстоятельства не влияют на мое мнение о вине.

— Конечно-конечно, — ласково заверил его господин Бах.

Монти воззрился на него волком. Тогда все, конечно, завершилось миром.

— Дайте я ему только раз врежу, уроду, — хрипел потерявший человеческий облик Игорь Седов, пытаясь достать ботинком на толстой подошве до Гриши, — который к этому моменту уже полусидел и явно понимал, что доигрался.

Потому что в углу две девушки из кооператива приводили в чувство Мануэлу, ее голова с прилипшими ко лбу волосами и посеревшим лицом лежала на чьем-то плече; Франц, захлебываясь, бормотал в мобильник — видимо, звонил доктору.

Седов извернулся и вновь замахнулся ногой, но над поверженным Гришей встали мы, я и Алина, как два скорбных ангела. Седов отлетел от моего плеча, рванулся обратно — и наткнулся на взгляд Алины Каменевой.

Она ничего особенного не делала (как и я), просто стояла на пути у Седова с опущенными руками и внимательно смотрела ему в глаза.

Игорь сделал шаг назад и перевел страшный взгляд на Гришу.

— У меня жена и трое детей, я еврей, — напомнил тот снизу. — Игорь, вы же тоже немножко еврей, как же вы можете. Ну, я просто хотел оживить обстановку, воссоздать картину преступления.

Проговорив все это — в ускоренном темпе, — Гриша, удостоверившись, что опасность миновала, осторожно поднялся и начал отряхиваться. И продолжил монолог:

— А то вы все о минеральных оттенках, концентрации и прочем — как будто нелюди какие-то. Знаете ли, Игорь, когда человек вдруг утрачивает чувство юмора, то это очень плохой признак, говорит о неожиданных психиатрических проблемах. А если этого чувства и не было, то дело совсем плохо.

Потом Гриша неуверенными шагами приблизился к Мануэле, та посмотрела на него и отвернулась.

Франц мужественно напомнил нам, что десерт заказан и готов, и нет лучшего способа сделать людей добрее, чем дать им чего-то сладенького.

— Аналогичный случай был в «скорой помощи», — вполголоса начал рассказывать мне Гриша, на которого все прочие старались не смотреть. — Сцена такая: едет перевязанный, но в полном сознании пациент в «скорой помощи», в которой еще врачиха, санитар и шофер. И видит такую сцену. Светофор, машина тормозит, вдруг шофер подносит руки к горлу и начинает дико хрипеть. Врачиха со всей силы лупит его сумочкой по голове, хрип немедленно проходит. Проехали еще километр — и тут санитар вываливает язык и как-то странно раскачивается. Врачиха снова берет сумочку и шарашит по голове уже санитара, и у того симптомы тоже мгновенно исчезают. «Что у вас тут творится?» — спрашивает больной, а санитар ему отвечает: «Да фигня, просто у нее недавно муж повесился, и мы теперь над ней прикалываемся». Вот. Госпожа Каменева, вы что, тоже на меня сердитесь?

Она не сердилась.

— Они поднимут нас опять в семь утра, — сказала Алина ровным голосом. — Это невозможно.

— Да нет же, завтра день отдыха, — напомнил я. — Мы ночуем во Фрайбурге, делаем что хотим, вечером торжественный ужин с местной винодельческой знатью — и все. Потом в Рейнгау. Фрайбург — отличный город, там торгуют ведьмами, я покажу.

— Ах, город, — вздохнула Алина. — Я буду спать. И весь день тоже. Но после завтрака я отдам тебе наконец куртку, потому что пойду куплю себе что-то подходящее. Ты покажешь где?

— Обязательно. Это будет просто.

Помню, с какой скоростью я собирался.

Ведь мог бы сделать это спокойно, сборы вообще были самым пустяковым из всех дел. Но Шура с Иваном сидели за кофе в соседнем заведении, и мне… если честно, мне хотелось от них уйти как можно дальше и быстрее. Почему? Да чтобы они не передумали. Хотя передумать никогда не поздно, можно позвонить мне, когда я уже буду в дороге…

Путешествовать по винным хозяйствам с небольшим рюкзаком — хорошая привычка. Вся наша компания так поступала, хотя рыжая ведьма Мойра катала маленький чемодан на колесиках, а корейцы с китайцами зачем-то притащили с того конца света по здоровенному сооружению килограммов на пятнадцать и мучились ужасно; Гришу и Юлю, которые впились в меня накануне поездки всерьез, я проинструктировал строго, и они послушались, уложили только рюкзачки. Алина, кажется, приехала вообще без вещей. Или почти без них.

Но на самом деле проблема была не в том, чтобы быстро собраться. Нужна была Мануэла, без помощи которой взять машину в аренду… но Мануэла была здесь, внизу, ее изможденное лицо вытянулось еще больше, когда она увидела меня.

— Я покину группу на какое-то время. Нужен автомобиль, — сказал я ей. На лице Мануэлы отразилась паника: немцы, в отличие от зловредных лягушей, народ совершенно не жадный, но расходы, которые не были предварительно согласованы…

Я показал ей маленькую шуршащую пачку евро. Мануэла молча и быстро пошла к гостиничной стойке.

Человеку, так сказать, с улицы тут вряд ли бы дали машину так просто, потребовалась бы проверка кредитной карточки, которой у меня вообще не было — только дебетовая, а на ней долларов шестьсот, не больше. Но Мануэла сделала все как надо, отдала мне хранившийся у нее паспорт и чуть не благословила на отъезд. Не задав, что было бы естественно в ее положении, никаких вопросов. Она знала, чем я сейчас буду заниматься. И будет молчать, не проронив и намека. Она, может, и Мануэла, но настоящая немка.

Я сначала забежал в соседнее кафе, запустил руку в рюкзак и извлек оттуда ту самую бутылку:

— От Юргена Бека, не меньше. В магазинах и не ищите, один шанс из… Дорнфельдер, очень красивая работа.

— Сколько? — спросил на всякий случай Шура, а я только дернул головой вправо, с презрительной улыбкой.

— А ведь, помнится, тогда не пил, — сказал Иван Шуре.

— Жизнь заставит — будешь пить, — наставительно сообщил ему Шура.

Они не передумали.

И они меня жалеют.

Я сел в довольно приличную тускло-серую «Опель-Астру», старенькую, еще с ручной коробкой — ненавижу автоматику, — прикоснулся к рулю, и дрожь в руках мгновенно прошла.

Это действительно происходило.

Из города я выбирался довольно долго и с ошибками. А перед автобаном остановился и развернул карту.

Зоргенштайн — это просто. Правда, он на том берегу Рейна, но пока что надо было без затей ехать на север. Дальше через реку идут паромы. И снова на север.

Но кто сказал, что я сразу поеду в Зоргенштайн? Есть куда более интересные варианты. Ровно на полпути.

То, что натворил Гриша, вышло вдобавок в сокращенном переводе по всей Германии, есть уже и английские варианты — да хоть голландские. Ну и скорость же у его (бывшей нашей с ним) газетенки, как и у всех прочих.

То есть только вчера утром он встречался со своими немецкими соплеменниками, судя по всему, получил именно от них вот это — это самое. Сел затем за компьютер, еще до обеда, настучал в редакцию, газета вышла сегодня утром, и, хотя в Москве Гришина находка никого, видимо, не взволновала, только нервы пощекотала, в Европе все оказалось по-иному. Благодаря оперативной работе какого-то немецкого корреспондента в Москве, вся Германия уже ранним утром начала обсуждать ошеломляющее открытие российского гения расследовательской журналистики.

Мы стояли с Мойрой у ярмарочной палатки, на рислинговом стакане пылал след ее помады, она со вкусом, строчка за строчкой, цитировала это произведение:

— Но краткое расследование показало, дорогой Сергей, что замок Зоргенштайн не впервые стал местом страшной смерти человека, пригубившего здешнее прославленное вино.

Все началось в полдень двадцать шестого сентября тысяча пятьсот сорок четвертого года, под стенами замка, принадлежавшего тогда архиепископу Руди фон… о, господи, я не могу читать эти немецкие имена. А тут еще и «Хексенхаммер» — это такая книга, Сергей, про ведьм…

— «Молот ведьм», конечно, и что? Это про вас, Мойра?

— Спасибо большое, но я продолжаю цитирование… Эта самая книга была написана за шестьдесят лет до описываемых событий и выдержала множество изданий, в ней говорится, что все колдовство исходит от плотских похотей ненасытных женщин…

— Мойра, а кто мне рассказывал про свингующий Лондон шестидесятых? Может, книга права?

— Выпей рислинга из моего стакана, здесь так принято, и успокойся. Тебе тут есть о ком мечтать и без свинга. Далее твой друг пишет: о дьяволе, колдуне и божьем попущении говорит эта книга, но в кошмарном шестнадцатом веке на площадях здесь жгли не только ведьм. В тот сентябрьский день к столбам привязали трех колдунов мужского пола. Рабби Льва…

— Неужели Цукермана?

— Почти, он вообще-то тут без фамилии, и еще два еврея. Обвинение — «Каббала», кровавые жертвы и все прочее. Архиепископ из окна замка смотрел на то, как поджигают хворост, держа в руке оловянный кубок с красным вином из своих подвалов. Он улыбался.

— Молодец, Гриша! Улыбался — это хорошая деталь. И олово — тоже.

— Дальше — лучше, Сергей. И в последний свой миг рабби Лев протянул в сторону замка дрожащую руку и проклял архиепископа. Он проклял также и его вино. И прокричал, что каждая девять тысяч девятьсот девяносто девятая бутылка будет нести в себе смерть.

— Как же они там, в подвалах замка, замучились потом считать!..

— Со стыдом признаюсь, Сергей, что стандарты журналистики ваша страна усваивает у наших таблоидов. Еще тут ссылка на неподтвержденные источники насчет того, что иногда в замке просчитывались, и поэтому были две загадочные смерти от заколдованного вина. Без дат. Ну-ну. И эффектная фраза, что Германия забыла про эти страницы своей истории, но кое-кто помнит.

— А как Мануэла?

— О, ей, по-моему, уже все равно. Она по ту сторону добра и зла.

Взревел медный оркестр, очкастый оптимистичный инвалид в кресле затопал здоровой ногой по педали, часто лязгая таким образом медью, в его руках была труба, в шляпу — воткнуто перо.

Толпа передвигалась меж тентов как море, приливами и отливами.

— Ладно, Мойра, где твой собрат Монти?

— Не трогал бы ты его. Хотя вон он, стоит один. Что с ним творится — ума не приложу.

Ну, я теперь знал, что с ним творится. Если ты — что-то среднее между свидетелем и подозреваемым, а других подозреваемых все не арестовывают, то тут все просто и понятно.

Я двинулся к Монти через ярмарочную толпу. Честное слово, в этих краях, наверное, по сути немногое изменилось с той поры, когда в Зоргенштайне жгли колдунов и ведьм. Хотя тогда ярмарка была серьезной, здесь закупали осенний урожай целыми телегами, а рислинг пили, наверное, бочками.

А этот стакан — гениальный предмет. Число вмятин для пальцев было определено ярмарочным советом: шестнадцать. Году этак в тысяча четырехсотом. Потому что какая же Европа без вот таких регламентов всего-всего? Да, а сами вмятинки нужны потому, что стакан был один на компанию, из него отпивали все по очереди, передавая друг другу жирными от еды руками. Вмятинки не давали стакану выскользнуть из пальцев…

Альберт еще спросил меня, что я намерен делать дальше.

И я забормотал, что сообщу чуть позже.

Ведь надо было сначала сделать еще один звонок — я вспомнил, что пообещал каждый день докладывать об итогах Ивану и Шуре. А тут рассказать, как ни странно, было что, хотя прошли всего сутки.

Мне, помню, очень не хотелось делать этот звонок.

— Это Сергей, — сказал я в трубку, нервно посматривая на выход из бочки-гиганта: сейчас всех могут погнать в автобус, а я… у меня ведь машина…

— Докладывай, — решительно сказал мне голос. — Ты вовремя. Мы тут как раз, впрочем — неважно. Ну и?

— Преступление никак не могло быть связано с технологиями приготовления вина в замке или где-то еще, — сказал я монотонно. — Случайного отравления садовыми опрыскивателями тут нет и близко. Все было задумано заранее, требовало специальных знаний и нескольких дней на подготовку. Это самое важное. Потому что, раз так, то, скорее всего, готовиться начали до того, как замок был выбран местом встречи…

В трубке раздался предупреждающий кашель.

— Да, понимаю. Посчитайте дни. Смотрите сами: могли преступники недели две назад знать то, чего не знали даже вы, поскольку нечего еще было знать? Далее. Мотивы отравления пока неясные, есть несколько вариантов. Уже представляю, в чем и почему полиция может ошибаться. И самое главное: могу примерно описать, как это было сделано, почти знаю — кем, но…

— Серега, тормози, — раздался голос. — Шурик, скажи, я похож на немецкого полицейского?

— Что-то есть, — прозвучал далекий голос.

— Но я ни хрена не немецкий полицейский. Мне по хрену, кто и как это сделал, если это не по нашим делам. Наши дела — сам знаешь какие. Чтобы подопечный был в порядке. Ты все правильно сказал, это то, что нам было надо. А ловить бытовых отравителей по всей Европе — это не то, что нам надо. Пусть сами ловят. У нас свои задачи. А они изменились. Слышал насчет проклятого вина?

— О, господи, — с отвращением сказал я.

— Ага. Сначала протокол планировал одну символику встречи. История страны, любовь к европейской цивилизации, культура, традиции, знаменитый замок, знаменитое вино — вот что такое этот хренов Зоргенштайн. Просто праздник какой-то. А тут прикинь: подопечные вчетвером посещают место сожжения еврейских колдунов и пьют там проклятое вино. Ведь не поймут их, пожалуй. Тут не только мы, тут протокол встал на уши. И наш, и не наш. Не та символика получается. Отбой, Серега. Ты нам очень помог, вообще-то.

Как быстро, подумал я. Только сутки. Это и вправду случилось. Я не нужен.

— С нас одна штука, — сообщил голос Ивана в трубке.

— То есть как — с вас, это мне надо отчитаться, — озабоченно сказал я.

— Ага, будем мы из-за штуки поганых евр ездить к тебе принимать отчет. Это непредвиденные оперативные расходы. Оставь себе. А штука с нас другая, получше. Одна штука звонка. Если кто-то на тебя наедет не по делу. Отъедет через десять минут, точно говорю. И не вернется. Да ладно, просто так звони, герой. Понял?

Я понял все.

Над ярмаркой светило бледноватое сентябрьское солнце, над ухом хрипела туба, звенели тарелки — инвалиды опять заиграли не любимую Гришей «Эрику».

— Сергей, мы уезжаем, — вывела меня из печали Мануэла. — Ждать?

Минут пять мы решали с ней вопрос насчет «Опеля» — его ведь надо было куда-то сдавать.

А тут я еще вспомнил, что поездка наша, вся целиком, подходит к концу.

— Альберт, — сказал я в телефон несчастным голосом (хорошо, что он меня в этот момент не видел). — Ты мне очень помог. Все получилось хорошо. И быстро. Думаю, теперь постепенно все забудется.

— Ты не едешь в замок, — сообщил мне он уверенно.

— Нет, уже не надо, все прояснилось, — продолжал лепетать я. — Теперь я знаю, что произошло.

— Да? А вот я не знаю, а еще не знаю, какое отношение к этой истории имеет Россия. Ну — мы все теперь в этом мире связаны, и это хорошо. Ты, конечно, напишешь в журнале то, что надо. И приезжай в любое время. Я буду помнить, что в этот момент ты был с нами.

Есть дни печали, когда приходят мысли: кто мы, куда идем? Да никуда мы не идем, мы хотим вернуться. Туда, в дни радости, когда не было слышно азартного повизгивания гончих псов времени за спиной. Не было осенней грязи, только золото листвы сентябрьских лесов, только серебрянокрылые ангелы наших побед летели над головой. Из пустоты, из развороченных котлованов росли решетки конструкций Москоу-Сити на берегу реки, для генерала Деникина готовили могилу на Донском кладбище, свихнувшийся колдун обещал воскресить детей Беслана. А мы тогда — мы были смешны и великолепны.

В тот, один из последних дней сентября шли дожди, которых я не замечал, Алина окончательно проснулась — в моей пустой и нагретой масляными радиаторами квартире, перед носом ее лежала целая коллекция таблеток, а я в тот момент был уже далеко. Сидел в редакции «Винописателя» и в удивлении разглядывал старый номер «Новостей», где на одной из последних страниц вдруг мелькнули имя и титул — «безупречная Алина Каменева».

Как и почему я наткнулся тогда на эту забытую газету, откуда она вообще взялась, кто же теперь скажет. Хотя чего проще, за стеклянной внутренней стеной нашего офиса — бывшего детского садика, без сомнения, — помещался автомобильный журнал, а тут, в газете, речь шла о том самом, о машинах.

Я хотел было нетерпеливо пробежать строчки, снова найти то место, где мелькнуло знакомое мне имя, но ведь хорошо же пишет эта Ядвига Слюбовска, капли яда так и прожигают бумагу.

Тут я проскочил утомительно длинный список не известных мне лично акул и китов бизнеса и перепрыгнул на следующий абзац:

Дальше было неинтересно, хотя двухместный «Бентли» времен молодых «Битлз» в описании Ядвиги привлек на миг мое внимание.

Да, а назывался этот талантливый материал тоже талантливо — «Ап стену».

Я сделал из него лишь один практический вывод — что надо на обратном пути помыть мою белую «Не-сию».

Сейчас я думаю, что в эти первые после Германии дни, когда Алина беззвучно перемещалась по квартире в моем кимоно и сама не очень хорошо понимала, что с ней происходит, я был так же, как и она, немножко не в себе. Мне хотелось хвастаться. Я встречал знакомых и сдерживал дикое желание рассказать им вещи, от которых они бы покраснели и деликатным пируэтом избавились от моего общества.

И вот в «Мариотте»…

Конечно, нет ничего странного в налете проверяющих на мирный офис. Это скучная проза нашей жизни: бизнес, который создает один человек, легко и с удовольствием разрушает другой. Но никогда еще я не видел это прославленное «маски-шоу» так близко, и никогда в нем непосредственно не участвовал.

Пахло специфической одеждой — брезентом и ремнями, видимо. Два персонажа с раздувшимися торсами (неужели бронежилеты?) сторожили вход в домик — к «Винописателю» и, соответственно, к автомобилистам. Масок, правда, ни на ком не было. Два других в дешевых костюмах, с веселыми лицами собирали наши документы в коробку, присоединяли какие-то приборы к компьютерам.

Ксению лицом вниз на ковер не укладывали, Константин торжественно и отрешенно сидел под своим загадочным тюльпаном.

— Куда? — быстро спросил меня бронированный человек.

— Ммм, — задумчиво отвечал я, — ну, вообще-то, здесь есть такой журнал — «Винописатель», хотелось кое с кем поговорить, а вы тут, собственно?..

— Можете пройти, — нейтрально сказал он (черты его лица запомнить невозможно никак, подумалось мне).

Он, правда, не сказал, можно ли мне потом будет выйти.

И, естественно, проверил мои документы. Они его не заинтересовали.

— Здравствуйте, уважаемый господин, — довольно неожиданным образом обратился ко мне Костя. И продолжил размеренным голосом, как диктор за кадром документального фильма:

— Мы поговорим несколько позже. К нам пришли с визитом господа из налоговых подразделений УВД города Москвы. Их интересует генеральный директор и прочие материально ответственные люди. Которые на данный момент отсутствуют. А еще они производят выемку документов.

— Мы пока ничего такого не производим, — не поворачиваясь, сказал человек в костюме. — Когда начнем производить, сообщим. Оставайтесь на местах.

— Хорошо, тогда я подожду, — примерно таким же, хотя все же более нормальным голосом сообщил я Косте.

Он снова вздернул голову в узких, шириной не больше сантиметра, очках и повернул ее в профиль на фоне тюльпана.

Я пошел за стекло в комнату отдыха, где меня уже ждали ребята из автомобильного журнала. Слово «суки» было самым мягким из всего, что было сказано между нами. Мы можем расходиться во взглядах насчет стилистики или иллюстраций, но враг у нас у всех общий.

Когда ситуация становится действительно дрянной, голова у меня начинает работать очень медленно и отсекает лишнее. Лишнее — это что со мной будет, если… Сейчас меня интересовало, куда девался телефон Ивана и Шуры. Они же, помнится, говорили, что за ними одна штука телефонного звонка, после которого все наезжающие отъедут? Так, вот он, этот маленький бумажник для карточек. И вот телефон.

Я пошел в туалет — подальше от братьев-автомобилистов.

— Ребята, — сказал я голосу в трубке. — Это Рокотов. Я не думал, что придется воспользоваться вашей любезностью так быстро, но у нас в журнале маски-шоу. Которого не было все пять лет его существования. И это не все. Может быть, мне пора в дурдом, начинает всякое мерещиться. Вчера вроде как за мной долго ехала какая-то машина. Номер не рассмотрел. А во дворе сидел бомж, который был непохож на бомжа. Я потом понял, что не так. У него была внешность бомжа, очень правильная такая, но посадка молодого тренированного человека. Не мешком сидел. Но это ладно. Я сейчас в журнале, они роются в компьютерах и так далее.

— Серега, — прозвучал предупреждающий голос Ивана. — Воровать рекламные деньги надо тщательнее. Кто наехал?

— Какие-то налоговые подразделения УВД города Москвы, — сказал я. — Адрес журнала…

Дальше были подробности.

Я стал размышлять — позволят ли мне сейчас выйти на улицу. Генеральный директор у нас и правда сейчас был в командировке, треть наших рекламодателей помещалась в Северной столице, вот он туда и поехал. Гендиректор — материально ответственное лицо, редакция как таковая обычно не отвечает за финансы. И, насколько я знал, в целом наши дела были вполне прозрачны, но, если налоговики все же наезжают, прозрачность эта никого не волнует. Они найдут. То, что есть, и еще — чего нет и не было.

Телефоны Кости и Ксюши аккуратно лежали рядышком под локтем того, кто рылся в компьютере.

Костя не зря главный редактор. Он, конечно, не начинал бы это предприятие, не имея нужных связей. Он потом тоже будет звонить кому надо. Но как получилось, что эти люди вообще сюда пришли? Почему не к автомобильному изданию — сюда, где я сейчас стоял? Его обороты побольше. Да наш «Винописатель» и вообще не самая крупная компания в Москве.

Уйти или не уйти?

Но все произошло с удивительной быстротой.

В кармане одного из проверяющих зазвонил мобильник. Разговор был коротким. После чего вся команда начала стремительно собираться — от наших компьютеров отключилась, бумаги и папки выложила из коробки обратно на стол, бронежилеты тут же покинули вход и сгинули на улицу.

Не прошло и двух минут, как офис оказался освобожденным от оккупантов, Костя и Ксения все так же сидели неподвижно на своих местах, боясь шевелиться, но первый из верстальщиков уже высунул голову из комнаты отдыха, посматривая на свое рабочее место.

— Мое глубокое уважение, господин винописатель, — сообщил мне Костя скрипучим голосом. Потом с хрустом размял длинные худые пальцы. — У меня это заняло бы пару дней. И, возможно, обошлось бы в некую сумму. У тебя — двадцать минут. Ксюша, смотри, наш друг и гений — человек, полный неожиданностей. За это его и ценим, очень ценим. Ты сама ничего? Валерьянки и путевки в са-на-торий не потребуешь?

— Ну, Константин Александрович, я знаю, в какой стране живу, — ответила она.

— Пра-авильно, — сказал он довольным голосом, — с трясущимися руками винный журнал не делают.

И, уже мне:

— Так, чего я от тебя хотел — готовься к поездке. Три дня даю. Книга ждет. Что-то ты не рад? Глаза боятся, а руки — что? Делают. Вот так.

Я улетел, я вырвался, я снова дышу воздухом аэропортов, я выхожу на другую землю, она пахнет медом и перезревшими фруктами, она греет ноги через подошвы ботинок.

Солнце, тепло, горы обнимают город.

— Шалва, дорогой, куда вы меня везете?

— Как куда, как куда, Сергей? Туда же. Туда и везу. Все ждут. Все волнуются. Тебе сюрприз — батоно Мурман между делом, оказывается, придумывал чачу. Мне не говорил. И придумал. Лимонно-апельсиновая, вкусно очень. Совсем маленькая партия, но ведь первая!

— Шалва, это же двести километров до виноградников! Зачем? Я приехал сейчас только за иллюстрациями. Это можно было посмотреть и в Тбилиси.

— А если надо будет на месте доснять? Я позвоню, фотограф приедет из Телави… К черту Тбилиси, мне здесь плохо, дай подышать. По какой улице сейчас ехали, видел?

— По страшной.

— Вот-вот. Улица Джорджа Буша. Как тебе?

— Да читал, читал… Бедный Буш, улица и правда не очень.

— Да, а наших ребят, которые в Ираке воюют, жалко. Их-то за что? А вот сейчас квартал проедем, я тебе такое покажу… Это ты не читал. Это у нас только что. Вчера. Памятник Давиду Строителю развернули лицом на запад. Проснулись — и вот вам. Это мэр Гиги Улугава, он совсем больной. Ты хоть понимаешь, что готовится?

Шалва вроде бы умный, старый и серьезный человек, он владеет — среди прочего — совершенно удивительным винным хозяйством, с итальянским оборудованием, новеньким, сияющим. Гордость Грузии. Шалва — гражданин мира, не знает, где будет находиться на той неделе: в Амстердаме, Париже или Москве. Трехдневная седая щетина — мировая классика, признак хорошего тона, не хватает только красного шарфа через плечо. И все с Шалвой нормально, но он верит в теорию заговора. И других заставляет. А поскольку дорога до виноградников Кахетии длинная, мне теперь придется терпеть эту теорию несколько часов подряд — как всегда.

— Ты подумай своей головой, — говорит он мне, неутомимо направляя «Лендровер» к равнинам, — страшный год переживаем. Тюльпановая революция в Киргизии — это тебе как? А эта история в Андижане, когда пришлось в людей стрелять? Кто их на площадь вывел?

— Шалва, а птичий грипп летом — это тоже не случайно?

— Умница! Конечно! А то, что сегодня заявили — Украина вступит в НАТО до две тысячи восьмого, это тебе как? А вот что мы сейчас, по дороге, встретили этих самых натовцев — ты даже не заметил, что они уже здесь? Ты понимаешь, что твою Россию окружают, или как?

Самое неприятное, что любой нормальный, даже не очень военный человек сделал бы те же выводы. Но когда эти выводы делает Шалва, это все равно печальная картина. На моей памяти это единственный винодел, который отдыхает от своей работы на разговорах о политике.

— Сергей, — пропагандирует он меня. — Ты наверняка не видел настоящей войны. А особенно того, что бывает перед войной. Вот когда так хорошо, что хочется плакать, — жди войны. Я в Москве ведь часто бываю. Ты хоть сам понимаешь, как вы живете? Нет? Я понимал.

— Сергей, люди у вас сошли с ума! Билеты на Маккартни и Уитни Хьюстон — две тысячи долларов. Я богатый, я пошел, на людей посмотреть. Битком. Ни одного свободного места.

— Сходили бы на премьеру «Нормы» в «Новой опере», дорогой Шалва. Великолепно и не так дорого. Хотя нет, там римские солдаты в кожаных костюмах ходят, вы опять скажете, что это не случайно.

— А ты зря шутишь. Ваша нефть за год выросла в цене на пятьдесят процентов. Пятьдесят! Никто у вас не хранит деньги, только швыряют. Обезумели. Это не потребительский бум, это сумасшествие.

— А наше с вами вино растет в год на тридцать — тридцать пять процентов. Я имею в виду вообще продажи в России, не цены. И что? Вино — это мир.

— Захлебнемся этим миром! Ты понимаешь, что вы стали слишком богатыми, и поэтому будет война? И догадайся, кто будет с вами воевать. Чьими руками в вас будут стрелять. Вино нам с тобой не поможет.

Так, сказал я себе. Ему и правда надо отдохнуть. Российско-грузинская война — это уж слишком.

— Шалва, — с упреком проговорил я, — у вас есть коллега в Германии, мой хороший знакомый. Его отец воевал на Восточном фронте, в танке. А мой отец был командиром противотанкового не помню чего. Три орудия. А сейчас мы с этим немцем… это Хайльбронер, если вы слышали… каждую встречу наговориться не можем. И вы меня пугаете тем, что мы с вами будем воевать? Если мы даже с немцами — лучшие друзья?

— Хайльброннер… — задумчиво сказал Шалва, огибая повозку с белым хворостом, напоминающим большие рыбьи кости. — А где-то я слышал… Ладно, речь не о том. Речь об идиотах, Сергей. Войны начинают идиоты, у которых ума и памяти нет. Вот я чего боюсь.

— Если речь про того идиота, чью улицу мы проехали недавно, то у него месяца полтора назад утонул целый город. И хороший, Новый Орлеан. А что в Ираке — и говорить нечего. Это всё деньги. По-моему, ему не до нас.

— При чем здесь Буш! Буш — мелкая сошка. За ним стоят люди покрупнее. И у них тысячи, сотни тысяч марионеток. Даже здесь. Слушай, вот представь, я захочу стать депутатом парламента, что ли. За меня бы вся Кахетия проголосовала. Но не выйдет. А если выйдет — все равно что об стену бейся, буду как дурак один там такой сидеть. У нас сейчас человек старше тридцати не имеет перспектив в политике. Такой вот режим, детский фашизм. Мальчики и девочки. Красивые. Хорошо одетые. Глупые-глупые, ничего не знают, образование — университет какого-нибудь штата Дакота. И этим гордятся! А других тут сегодня не нужно. Мертвое поколение идет, Сергей. Они сожрут нас и не поймут, что сделали.

— Что? Мертвое поколение?

Я уже слышал эти слова. Накануне. В Москве. От Алины.

И что?

Теория заговора есть, а заговора нет.

Нет? А кто подослал налоговиков в наш маленький офис? А кто посадил мне на хвост бомжа, пахнущего «Нивеей»?

А при чем здесь мировой заговор, война, глупые мальчики и девочки?

Он говорит — я не видел настоящей войны.

И опять перед глазами — черно-фиолетовая вздувшаяся кожа, лиловые раны и зеленые мухи столбиками.

— А ты слышал, Сергей, что в Германии — и не где-то, а в Зоргенштайне, это же элитное хозяйство — отравили дегустатора?

— И что? — медленно поворачиваю я к нему голову.

— Бьют по нашему квадрату, Сергей. Бьют по нашему квадрату. Странная история. Ты подумай об этом как-нибудь, хорошо?

Я в удивлении смотрю на него.

Но вот «Лендровер» в серой пыли спускается в долину к ровным рядам виноградных лоз, уходящих к далеким бледно-бежевым горам.

Работа. Сотни иллюстраций — их должно в итоге быть шестьдесят. На всякий случай увезу с собой, допустим, восемьдесят. Подписи к ним. Во дворе веселое гудение голосов, накрывается длинный-длинный стол: красная плоть помидоров, белая — сыра, пучки зелени. У стенки — тонкие палочки виноградной лозы, на которых делают шашлык. Ровный, сильный, чистый, невидимый на солнце огонь.

Ни одного дождя все три дня. И — когда я возвращаюсь — такой же золотой октябрь пришел в Москву.

Это была сказочная осень.

Ко мне опять подослали идиота.

Если человек, который за тобой следит, доводит тебя до самых дверей винного бутика «Винум» на Пречистенке, и ты этого не замечаешь, что ж — нормально. Но я-то его заметил, поскольку шел в этот раз пешком, и довольно быстро — опаздывал. Серая тень сзади как-то ощущалась мочками ушей, еще есть зеркальные витрины и многое другое. Человек, который то почти бежит, то — вместе с тобой — замирает и начинает доставать сигарету, которой, похоже, у него нет…

Ну а затем он делает совсем дикие вещи.

«Винум», почти у самого выхода Пречистенки на Садовое кольцо, расположен на двух уровнях. Полуподвальном, с окнами от пола до потолка, это три ступеньки вниз, в магазин со множеством замечательных работ в бутылках. А ниже идет просто подвал, у него три окна, напоминающие амбразуры у самого потолка.

Сначала этот неприметный юноша в серой стеганой ветровке помаячил пару секунд у окон магазина, где я приветствовал друзей, консультантов — а вовсе не просто продавцов, в винных бутиках работают настоящие профессионалы, ничуть не хуже ресторанных сомелье. Собственно, многие из сомелье переходят в бутики консультантами и наоборот.

Вроде бы уже и так ясно — вот он, мой «хвост», прилип к стеклу. Мог бы зайти в магазин и представиться.

Но дальше я пошел вниз, в подвал, к рядам столов, каждый украшен рядочком бокалов, стопкой бумаги и сувенирной ручкой. Все как всегда. И понятно, что когда я туда спустился, то я исчез из магазина, но на улицу не вышел. Так вот, этот несчастный придурок там, на улице, заволновался, стал на колени на асфальт и заглянул в амбразуру, ища меня взглядом по всему дегустационному залу — секунды две. Он закрыл своей физиономией окно, туда обернулись все. Потом, конечно, исчез. Что, интересно, он теперь будет делать на Пречистенке, с ее узкими тротуарами, — мешать прохожим? Ну, это его дело. Но стоять ему там предстоит часа полтора-два.

Потому что человек, который уже выходил в этот момент к нам, меньше полутора часов тут не проведет.

На самом деле их было двое, похожих как родные братья. Хотя только у одного — ледяной голубизны глаза и улыбка, от которой по залу полетели искры.

Пьемонтский лев. Анжело Гайя. Человек, сделавший всемирно знаменитым не только свое барбареско, но и итальянское виноделие в целом. Примерно то же, что Мигель Торо для Испании. Но Торо не умеет делать того, что Гайя, оглядывая наши ряды, уже делает в данный момент.

— Найти имя для нового вина — это целое искусство… — начал он довольно тихо.

Переводчик оказался неплохим.

Я покосился в сторону окна-амбразуры. Итак, сначала ко мне подослали бомжа, от которого за версту пахло дешевой косметикой. И еще он не умеет двигаться как настоящий бомж — вяло. Теперь — щенка, не обученного элементарным правилам слежки. И что это означает?

Хорошо, насколько я знаю — а я не так уж много знаю о слежке и прочей технологии сыска, — бывает слежка демонстративная. Значит, меня хотят запугать? Но тогда я хотя бы должен знать, в чем дело, знать, чего и кого я должен бояться. Меня должны к чему-то подталкивать, подсказывать мне: не делай того-то, и у тебя все будет в порядке. А что мы имеем здесь? Ровно ничего.

— …и я минимум раз в неделю проезжал за рулем эти почти двести километров от одних своих виноградников к другим. Конечно, где-то все равно надо было по дороге отдыхать. И почему не поступить просто и откровенно — пойти прямо к этой неуступчивой семейке, у которой пропадала под бурьяном совершенно восхитительная вершина холма, почему не представиться, не познакомится с ними, почему не подружиться? Просто так, без особой надежды, что они согласятся на то, что мне с самого начала было надо, — как минимум сдать мне этот участок в аренду на двадцать лет? А как максимум…

Я обвел взглядом собравшихся коллег. Полный зал, двое сидят сзади на ступеньках, это что-то уникальное. Все здесь, все, вся тяжелая артиллерия — мы с Седовым, дамы из «Виноманьяка», эксперты компаний и менее просвещенные винные корреспонденты множества газет. Камеры телевидения… Гайя в Москве!

— …и мы болтали с ними, пили кофе, пробовали их вино, пробовали мое вино, болтали опять. Я садился в машину и ехал дальше. Так прошел месяц, второй, третий. И моя терпеливая и умная жена нашла для этой процедуры абсолютно правильное слово. На нашем языке. Мы — пьемонтцы, у нас свой диалект, у нас — очень странно звучащие слова, смутно знакомые каждому европейцу, потому что корни те же самые. Но момент, когда европеец, наконец, осознает, что это за корень, всегда заставляет его как бы содрогнуться, это такой катарсис — я же, оказывается, понимаю, что это за слово! Я сделал открытие!

Гайя обвел собравшихся взглядом — все сидели, боясь дышать.

Подождите, дорогие, сказал я им мысленно, вы еще не понимаете, с кем столкнулись. Винодел говорит перед дегустацией минут десять. Но здесь Гайя. Человек, чьи выступления по всему миру превращаются в грандиозные шоу. Это не десять минут. Это час, а то и больше.

— …марше. Маркет. Марката. Это, на всех языках Европы, примерно одно и то же — рынок. Но в пьемонтском диалекте есть одно великолепное производное от слова «рынок», и означает оно рыночную болтовню, пустую, долгую, нудную, бесполезную.

Что уж он такого особенного говорит, подумал я? Почему его всегда слушают, забывая о времени? В чем секрет? В больших и маленьких паузах, в бешеном напоре этого потока речи? В том, что, как бы он ни говорил, это все-таки великий Гайя, потому его и слушают? Да нет. Как-то раз я заметил Дмитрию — тому самому хозяину «Винума», похожему на Гайю как родной брат, — что его знаменитый клиент с уникальным умением рассказывать о вине больше, чем само его вино, ему тесно на холмах Сан-Лоренцо.

Дмитрию это не совсем понравилось. Жизнь вино-импортера выглядит так: ему надо заполучить нескольких знаменитых виноделов в качестве своих поставщиков на правах эксклюзивности (иначе нельзя, два импортера, продающих одного Гайю, — это смешно, по соображениям ценовой политики прежде всего). Два-три гения, десять знаменитостей, тридцать респектабельных представителей самых известных регионов — вот вам и портфель компании.

Человек, который уговорил Гайю выбрать именно его из всего множества российских винных компаний, ходит по жизни гордый до головокружения. При нем Гайю обижать нельзя, его вино — тоже. Говорить, что Гайя больше, чем его вино, не рекомендуется. Дмитрий потратит на меня сколько угодно времени, чтобы убедить, подсказать. И единственное, что профессиональная этика нам запрещает, — это выклянчивать у импортеров бутылку-другую. Ни-ко-гда.

— …умная жена, добрая жена, верящая в мой успех жена. Но для моих разговоров с этой упрямой парой, повторим, она подобрала беспощадное пьемонтское словечко, означающее ту самую пустую базарную болтовню: «камарканда». Она посмеивалась, я терпел и соглашался.

Амбразура под потолком на мгновение потемнела снова. Туда посмотрел даже Дмитрий, скоро эту мелькающую в окне голову заметит и сам Гайя. Извините, скажу я им, это мой «хвост», он безвреден.

Безвреден ли? Кто опаснее — профессионал или дурак, который нервничает и делает ошибки?

А как бы не сделать ошибку самому. У магазина есть охрана, все консультанты и сам Дмитрий — мои друзья. Я могу их попросить… О чем? Он не могут его задержать, они не милиция. Они его спугнут. А раз так, надо терпеть.

— …и тогда они посмотрели на меня, посмотрели, переглянулись и сказали с доброй улыбкой: вы у нас уже почти член семьи. Не будем мы вам сдавать эту бесполезную землю в аренду. Это было бы нечестно. Возьмите ее просто так. Если у вас на ней получится хоть что-то похожее на вино, отдавайте нам пять бутылок из ста на протяжении пяти лет. Авось продадим. И давайте подпишем документ об этом прямо сейчас.

Это был момент, когда все почувствовали: можно. Можно пошевелить ногами и руками, можно смеяться, потому что это как начало грозы — повеяло озоном, напряжение ушло.

Гайя давал всем отдохнуть, сверкая бледно-синими глазами, улыбаясь уголками рта, чуть впалого, жесткого, узкого. Сейчас будет финал этого шоу, этого театра одного актера.

А мне пора решать, что делать. Сама дегустация займет еще полчаса. Потом я из магазина выйду. И что тогда? Можно сделать бешеный рывок, можно проголосовать машину и выползти в ней в пробке на Садовое — а дальше посмотреть, сядет ли юноша в какой-нибудь неприметный «жигуль», и какой у него будет номер.

А можно…

В конце концов, мы имеем дело с полным подонком. Если бы мне кто-то сказал, что подосланный неизвестно кем гаденыш не дает мне сосредоточиться на вине, которое не просто знаменито — оно модно, оно только что появилось, о нем спорят винные аналитики, его начал открывать весь винный мир, о нем разве что не пишут симфонии…

Гайя сделал эффектную паузу: все молчали, никто уже не посматривал на столик, где поджидали откупоренные бутылки с черно-синими этикетками.

У этого человека удивительный голос, подумал я. Его слышно, даже когда он говорит очень тихо.

— …и оставалось только дать этому необычайному, этому удивляющему меня самого вину — дать ему… имя.

Пауза. Слышны гудки машин там, на Пречистенке.

— И я поцеловал мою милую, терпеливую жену и сказал ей: спасибо тебе за все, но не обижайся, если я сейчас скажу тебе кое-что. Это вино уже давно получило имя. То имя, которое ему дала ты.

В зале уже было тихо, но тут тишина начала звенеть.

— Я назвал его — «Камарканда».

Дегустаторы аплодируют редко. Здесь весь зал взорвался от восторга.

— Потрясающее вино, Сергей, — радостно сообщил мне Гриша. — Мы сначала сидели с женой и пили его в страхе — вдруг не поймем. Я научил ее крутить бокал, как это вы всегда делаете. И пытался быть вами. Но понял, что это невозможно описать. Не знаю, как вы работаете. У нее нашлось только одно слово — обволакивающее. Я сказал — успокаивающее. Все будет хорошо и так далее. И оно такое родное. Мы ведь с ней были на Голанах, вы знаете… Помним, как там пахнет ветер. Ну просто нет слов.

Я громко вздохнул в трубку.

— А, ну а прочее — полный пролет, — чуть недовольным голосом сказал Гриша. — Это не она. И даже не сомневайтесь.

— Не то лицо было?

— Не то слово. И лицо не то. У Ядвиги сейчас очень большие проблемы. Я ей сказал, что тот парень, который за мной следил, он сам назвал ее имя — но она только рукой махнула, сообщила, что все вранье, слежку заказала разве что ревнивая жена. А потом рассказывала полчаса, что в «Новости» пришли новые начальники, вся команда уходит или выгоняется, начальникам нужна какая-то новая газета, для тупых.

— Да они скоро все будут для тупых!

— Тем не менее. Сергей, частные детективы — это же деньги, извините меня за бездуховность. А ей больше не дают денег, даже для поездок во всякие Куршевели. Якобы ее колонки никому не интересны. Она ткнулась в какой-то журнал — а там смена хозяев, он теперь будет для тупых. Ядвига матерится и рыдает попеременно. Да, а чтобы дать ей денег на слежку за персонажами — это и вообще смешно, деньги ведь большие. Но она устроится, не сомневайтесь. Она такая знаменитая. И такая ядовитая, а ведь еще совсем почти молодая. Вот. Я вас разочаровал?

— Да вовсе нет, — сказал я, тихо смеясь. — Так даже лучше. Будем отрабатывать вариант номер два.

— Номер два? Сергей, как я вас уважаю. Целых два варианта. У вас сложная и опасная работа. Винная аналитика — это серьезно.

Только на следующий день после разоблачения Алины я осознал смысл еще одного вчерашнего события.

Опасности нет и не было. Она распалась на части, каждая из которых ничего страшного не представляет. Слежка? Да пусть еще последят. Но, конечно, больше не будут. А тогда что остается из неразгаданных происшествий? Налет налоговых гоблинов на мирный офис? С кем ни бывает. Да ведь больше и не будет, им все сказали, они все поняли.

Значит, только странное происшествие в замке Зоргенштайн. А это, братцы мои, было давно, в сентябре, и… к счастью или к сожалению, не со мной, не мое это дело. Даже если Альберт Хайльброннер проговорился кому-то, что некий русский винный аналитик очень интересовался этой историей, то что с того? Конечно, интересовался. Работа такая.

Мотивы убийства: да, здесь явно — никакой высокой международной политики. Что-то другое. Хотя очень странная акция. Зачем было убивать дегустатора так демонстративно, на глазах у всех? Почему бы, если он отнял чью-то девушку или украл деньги, не угрохать его где-нибудь на улице ночью? Хорошие вопросы, но, боюсь, в них разберутся и без меня.

Ну, вот и все. И ничего больше.

Откуда же, в таком случае, и сейчас у меня это странное чувство угрозы, как тогда, на кокосовом пеньке во дворике военной школы? Наверное, надо просто отдохнуть?

Сейчас я сдам эту книгу и подумаю, что вообще такое отдых. Поездка на целых десять дней в такое место, где не делают вино?

В дни ноября, который плавно превратился в декабрь, декабрь две тысячи пятого года, — возникло это странное ощущение: нас деликатно оставили вдвоем, мои друзья и знакомые куда-то исчезли.

Но нам-то обоим уже хотелось — оно приходит всегда, это время, — пообщаться с кем-то третьим, да попросту устроить парад своего счастья. Вот мы, двое, сначала мы не видели никого и ничего, не сводя друг с друга изумленных глаз. А сейчас все изменилось, мы видим и чувствуем друг друга не глядя, боком, краем глаза, кожей на расстоянии — посмотрите же на то, как у нас это здорово получается.

Но… в нашем случае… с этим были, конечно, проблемы.

В тот вечер ко мне пришло письмо от Гриши. И на мой хохот вышла Алина, из комнаты, от своего компьютера, с прямоугольными очками на кончике носа.

— Это Цукерман, — сказал я. — Он сообщает, что нашел принципиально иной путь к созданию нового языка. Ты только посмотри сюда. Он пишет, что в этих строчках по духу больше русского, чем…

— Неужели больше, чем в «дыр, бул, щыл»?

— Бесконечно больше. Смотри и не падай…

Она нашла себе работу очень быстро, эта Ядвига Слюбовска, дебютировав в новой газете:

Никогда не верить всякой дряни сразу, сказал я себе. Если бы тогда, в лесах Мозамбика, я поверил бы, что к океану нам не выйти…

Я оставил компьютер, подошел к стенному шкафу в комнате. Вот же они, две блузки: на месте, на гнутых металлических вешалках — все в порядке. Висят, отглаженные (мной, она тогда уже спала) и готовые к встрече с хозяйкой.

Вернувшись к компьютеру, я начал щелкать мышью без всякой цели. Вот это — из «Новостей», расставшихся с Ядвигой: «Как выйти на пенсию молодым и богатым». Отлично. А вот моя почта. В ней два письма от Гриши. Первое: как пользоваться автоматом для получения денег? Зайти в отделение банка, достать автомат и получить деньги. Хорошо.

И второе его письмо. Это уже поэзия:

Тоже хорошо. Спасибо, Гриша.

У меня же чертова туча работы в эти остающиеся до проклятых праздников дни. Работа — это деньги, которые в целом-то очень нужны. Да и вообще, декабрь — это убийство. А он далеко не закончен.

Но сначала — полежать, с журналом La Mode в руках. Я устал. Мне нужны силы, и побольше. Любовь, как известно, это всего лишь торжество воображения над интеллектом, гласит ключевая цитата его нынешнего, декабрьского номера (изящным курсивом, в рамочке). А дальше — статья о норковых сумках и наушниках из лисы. И в целом о зимней одежде: о нашествии меховых воротников, меховых накидок на плечи, вообще меха. Да, вот еще меховые шапочки-пирожки, тоже, понятно, для женщин.

А потом будет весна. Это наша национальная черта — уже в декабре мы начинаем мечтать о весне, превращая зиму в упражнение на стойкость. Весна придет, она будет прекрасна.

Модель от Армани на будущую весну — обнаженная грудь, чуть прикрытая черной полупрозрачной тканью. У Гальяно — тоже голая грудь. Феррагамо — полупрозрачная синяя блуза без плеч и штаны из марли с синими воланами, как ножка у поганки. Весна будет. А пока что в моде зимние сапоги с мехом снаружи, типа муфточек, перекрещенные ремешками. Да-да, я уже понял, сейчас вообще все, что можно, подбивают мехом. А в конце номера — стильные аксессуары для собак и новый дизайн новогодних елок.

А лучшее, самое сильное, то, за что теперь уже и я читаю этот журнал, — это Филипп Атьенза, автор обуви ручной работы, дает советы, сколько нужно обуви человеку; а для вечерней, напоминает он, обязательны шелковые носки. Но талантливые журнальные девушки заставляют мастера уйти от надоевшей обувной темы, и начинается удивительный разговор о походке, об осенних листьях под ногами, о прогулках по траве босиком…

Как же она хороша, с ее журналом, где всегда фейерверк блестящих мыслей удивительных людей нашего века.

Так, я отдохнул. Обратно на кухню, за дело.

Срочно сдать громадный материал — обзор винных бутиков Москвы.

Так, здесь все. Отсылаем. Половина февральского номера, таким образом, готова. А, не совсем, еще остается второй материал по Германии — из той самой поездки. Это тот, где я припомнил Монти Уотерсу его нервное поведение. А именно:

Он, помнится, ответил мне с пугающей скоростью — буквально через полчаса после отправки моего письма, и ответ его занял полторы страницы. Скопировал сам себя, из какой-то британской колонки, и послал. И попробуй не процитируй теперь так, как есть.

Ну, остаются мелочи. Вот это, в частности, — «Пряная Аргентина».

Ну, вот и все. И все. Теперь — в редакцию, отвезти пару иллюстраций, кое-что вычитать и… И неужели я спихнул с себя этот громадный груз и могу просто пройтись по улице, никуда особенно не спеша? Но сначала — в путь.

Вспоминаю, что той зимой я сначала по привычке в ужасе посматривал на оконный градусник по утрам, боясь за Алину, а потом отучился. И не очень хорошо помню, сколько длилась зима после Нового года, быстро ли кончилась. Конечно, она кончилась — куда ей было деваться?

В тот день, что-то вроде десятого января, — в общем, снова за работу, — я очень спешил, и традиционно невыносимая московская погода настроения не улучшала. Эта местность изначально не приспособлена для жизни, подумал я, в бессчетный раз пытаясь прочистить от мерзлой грязи стекло с помощью брызгалок. Мы построим Сити, будет подсвеченный изнутри стеклянный муравейник, но он уйдет верхними этажами в зимний промозглый туман, а внизу будут громоздиться намертво замерзшие ледяные глыбы и разводы. Человек, скользящий шесть месяцев в году по грязному льду, не может быть таким же, как тот, что ходит в это время по сухой, шуршащей камешками земле.

Терпение, бесконечное терпение. Правый поворот в переулок между безнадежными хрущобами, чуть вверх, на пригорок, к бывшему детскому саду. «Нексия» в плавном прыжке занимает свое место у порога — чудом, как всегда, потому что никаких мест здесь давно не бывает. Внедорожные гиппопотамы заняли все пространство.

Внутри тепло, внутри меня ждут и мной восхищаются. Там Ксения, она сейчас предъявит мне верстку очередного номера. С расползшимся на несколько страниц обзором винных бутиков Москвы. И со многими иными моими сочинениями.

Но никакой Ксении не было. Тишина стояла странная, чего-то не хватало.

— Вот он, наш герой, — встретил меня Костя, более счастливый, чем когда-либо. — Гутен морген, бонсуар и большое человеческое нихао. А не передать ли нам из рук в руки много денег? Ксюша понесла свою долю к семейному очагу, я ее отпустил.

Я огляделся. И заметил, что не было и верстальщиков, — они что, закончили работу раньше обычного?

Мы, похоже, остались в редакции вдвоем, чего — в это время дня — почти не могло быть.

— Я ее совсем отпустил, — произнес странные слова Константин. — Полностью. Хотя через короткое время, как тебе без сомнения известно, у нее появятся новые интересные дела.

Передо мной шлепнулось на стол что-то по звуку хорошо знакомое.

— За Грузию в следующий раз? — спросил я, ощупывая толстый конверт. — Я не про книгу, а про статью.

— Нет, Грузия тоже здесь, — задумчиво сказал Костя. — Заранее. Авансом. На самом деле Грузии не будет. И вообще ничего не будет. А будет долгая тихая музыка.

Я молчал, глядя на него.

— Знаешь, почему я взял себе пятьдесят пять процентов акций, а тебе досталось только сорок пять? — щелкнул длинными пальцами он. — Ведь могли бы поделиться по-братски. Большой разницы в деньгах бы не было. Но я знал, что будет день, когда тебе придется мне поверить, что я поступаю правильно. День пришел. Поздравляю, господин дегустатор. Это хороший день. То есть уже почти вечер. Просто ты это поймешь не сразу. А я буду терпеть, пока это самое понимание к тебе придет. Месяца два, возможно. А скорее полгода. И я потерплю, потому что я старше тебя и — что еще? Быстро скажи, что я умнее. Ха-ха-ха.

Я молчал.

— А теперь слушай меня. Я продал журнал. Вот деньги.

Костя указал подбородком на двойной пластиковый мешок на своем столе. Из него почему-то торчали пакеты сока — персикового, который я ненавижу.

— Вот это самое главное и самое неприятное. Прочее приятнее, но, как я сказал, ты поймешь это не сразу. Потому что мы с тобой вращаемся в разных кругах. Ты занят делом. Был занят. Ходил по дегустациям и ездил по винным хозяйствам. Я болтаю о том и о сем с людьми, которые что-то знают. И это еще одна причина, по которой у меня… было… пятьдесят пять процентов.

За заклеенной плакатами стеклянной стеной мелькали люди. Они делали там свой автомобильный журнал.

— Кому продал? — наконец заговорил я.

— Дуракам, — сказал Костя. — Они тут ходили кругами вокруг нас очень давно, просили продать, пытались грозить. Потом устроили тот визит налоговиков. Ты нас от этого спас. А если бы не ты, спас бы я. Рейдеры как рейдеры. Наконец, поняв, что с нами надо миром, они повысили ставку. Мне стало интересно. Я пошел и поговорил с людьми, которые все знают. И продал журнал. В конце декабря. Не хотел портить вам Новый год. Ты можешь спросить, почему я с тобой даже не советовался… хотя акционеров все-таки двое…

Я, наконец, посмотрел на него. У Кости сегодня странное лицо, подумал я: то ли он огорчен, то ли радуется.

— А по-то-му, — начал скандировать он, — что у меня была тогда информация, которую не следовало разглашать. А сейчас она уже не такая секретная. Но ты сделаешь правильно, если все равно не будешь её выдавать ни-ко-му. Дело в том, что эти рейдеры купили у нас пустоту. Ничто. Журнала у них не будет. И не потому, что ты там работать не захочешь.

— А Галя?

— Галя возвращается в село Гадюкино, оно же — Родина, завтра и ничего не знает. Может, она бы и поработала какое-то время на новых хозяев. Но… Ну-ка, угадай, какой китайский поэт, нажравшись, отправился ночью кататься на лодочке и попытался поймать в реке луну?

— Ли Бо, — сказал я, поскольку это был единственный знакомый мне китайский поэт.

— Правильно, господин дегустатор! Он и был. Ли Бо. Попытался поймать луну, перевернулся, упал в воду и сдох, поскольку утонул. И так случится с каждым, кто… Так вот, журнала не будет. Потому что вина не будет.

Я внимательно посмотрел на Костю. Кто-то мог бы подумать, что он тяжело пьян. Редактор винного журнала или винный аналитик не может быть пьян, это нонсенс. Но если он уже не редактор?..

— Про эти самые марочки, которые надо наклеивать на бутылки на таможенных складах на территории России, слышал? — поинтересовался Костя, раскачиваясь на стуле. Кажется, его сплетенные на коленях пальцы хрустели.

— Бред, — сказал я.

— Он, — подтвердил Костя и показал идеальные зубы.

— Это невозможно, — добавил я. — Тогда ни одна винная компания не сможет торговать, потому что…

Я замолчал.

— Потому что, — траурным голосом сказал Костя, — таможенные склады к этому не готовы. Нет у них никаких марочек. Никто не может поэтому ввозить вино. Это все равно, что взять и ограбить все винные компании сразу. Значит, невозможно. Да?

Я молчал.

— В России возможно все, — провозгласил Костя.

— Пустые полки винных магазинов? — с презрением спросил я.

— Подожди до лета, увидишь, — сказал он.

— Разорение отрасли экономики объемом в пять-шесть миллиардов долларов, которая растет на тридцать процентов в год?

— Пофигу. В России, скажу снова, возможно все. И это уже официально.

— Но через полгода… Найдут способы наклеить марки на старые вина, придут новые…

— А ты интересовался, сколько импортеров, и какие, выдержат эти полгода? И что за это время произойдет с их расходами на все, кроме как на физическое выживание? Расходами на рекламу, например? Выпускать журнал в две тысячи шестом году не имеет экономического смысла, — завершил он. Вот теперь я все понял.

— А это не все, — продолжал раскачиваться на стуле Костя. — Они спустили с цепи главного санитара нашего дурдома. Твоя книга по Грузии — я отправил макет заказчику. Контракт исполнен.

— Не понял.

— Деньги по контракту теперь наши. Там же, в пакете. В оговоренной пропорции.

— И что?

— А то, что грузинского вина не будет. Совсем. И молдавского тоже. Тоже совсем. Скоро.

— Что значит — не будет?

— Они запретят его продажи. С марками-наклейками или без. Из-за содержания вредных веществ. Из-за подделок. И добавок.

— Что — все подряд? И с маленьких хозяйств Кахетии? И с «Алави»? Все запретят? Какие там могут быть добавки? Они экспортируют вино в Европу. У них европейские рейтинги. Это что за бред? Это невозможно.

— Ты забыл, в какой стране живешь, — торжественно провозгласил Костя. — Они тебе напомнят. В России возможно все. И единственная наша радость…

Тут Костя начал снимать висевшую над его столом тусклую картину с тюльпаном.

— Наша радость в том, что рейдеры всего этого в том году не знали. Не понимали, что не будет винных журналов — долго. Не будет школ сомелье. Не будет винных бутиков и дегустаций. Они поймали луну в реке. Они не знали, что такое Россия. А вот если бы я затянул переговоры до января, то есть до этого дня, то они уже что-то бы пронюхали. И мы все равно остались бы без журнала. Но не получили бы ни-хре-на. Вот об этом ты подумай. Когда поймешь, что я был прав, позвони. А пока можешь мне высказать все. Только не дерись. Ха-ха-ха.

Дальше был несколько более рациональный разговор. Нет, говорил Костя, остальные винные издания до конца года тоже не дотянут. А если дотянут, то неясно, какие. Видимо, худшие. Контракты по рекламе исполняться просто не будут — рекламодатели уж как-то сообразят, что у них форс-мажор.

Правда, оставались еще те компании, которые по странному совпадению планировали начать свой бизнес именно в этом году. У этих проблем не должно быть («сообразил, значит, зачем все делается», — заметил Костя). Но такие начнут заполнять нижний, супермаркетовский этаж рынка. Строго говоря, им реклама не будет нужна еще минимум год.

Логика идиотизма расшифровке поддается плохо. Но я все не мог поверить, все бился об эту стену, пытаясь вычислить момент: а если мы начнем сначала — в августе, чтобы первый номер вышел зимой?

— Начни, — благосклонно сказал Костя, кивая почему-то на мешок, из которого торчали круглые горлышки персикового сока. — Ты сможешь. Но риск слишком велик для меня. Винные издания в итоге будут. Собственные издания компаний, которым надо как-то рекламировать свою продукцию. Это уже не аналитика, это пиар. Плюс пара журнальчиков выживет. Худшие, как у нас всегда бывает. Выживают худ-ши-е. Ничто не возвращается. Я ухожу с этого рынка счастливым. С прибылью.

Пауза, мои собственные — почти безразличные — слова: «Что ты будешь делать?»

— А, — сказал Костя, и голос у него снова стал человеческим. — Я все ждал, когда же ты немножко отойдешь. Если учесть, что у меня на это ушла пара месяцев, то ты молодец. Так вот я. Я стану продавцом.

И он замолчал, гладя пальцами золотую резьбу рамы — той самой картинки с тюльпаном.

— Мне нужен год. На обучение, — продолжил он, проводя другой рукой по седым волосам.

Краем глаза я уловил за стеклом движение и быстрые взгляды в нашу сторону. Они там, похоже, знали, что за разговор между нами происходит. И думали только об одном: хорошо, что пока — не с ними.

— Тут такая занятная со мной произошла история, — сказал Костя, продолжая гладить золото багета. — Ты этот цветочек замечал?

— За все эти годы трудно было не заметить, — пожал я плечами. — Сам бы уже нарисовал по памяти. Намертво засел в голове.

— А это есть великий признак. Хороший цветочек, правда?

Костя хочет меня увести подальше от печальных мыслей, подумал я. Ну что ж… Цветочки, бабочки, птички.

— Ничего хорошего, скажу прямо. Тупой такой тюльпан.

— Но у тебя же в голове он, как ты говоришь, засел?

Мне наконец стало интересно.

— Дело в том, что это Купер, — почти нараспев проговорил Костя.

— Это что-то или кто-то?

— Кто-то. И что-то или нечто. Тут набросок, этюд. К большой картине, тоже с тюльпаном. Я его как-то чисто случайно приобрел году этак в девяносто восьмом, за три тысячи. И не рублей. Купер уже тогда был… кем-то.

Повисла пауза.

— Ты держал тут, в офисе, над столом, картину за три тысячи долларов? — наконец прервал я молчание.

— Считай это моим маленьким экспериментом над уборщицами. Эксперимент удался. Его не замечали. Цветочек и цветочек. Тем временем шел другой эксперимент. Видишь ли, у меня все это время оставалось множество друзей — галеристов. Настоящих, коммерческих, а не всякой шпаны, типа…

— Айвазовский в Лондоне?

— Айвазовского в Лондоне одни новые русские покупают у других. Больше никто его даром не возьмет. В мире есть стабильный и всем известный комплект коммерческих художников, чьи работы — вторые деньги. Гарантированная ликвидность, пусть медленная, по цене всегда выше предыдущей. В любой галерее мира. В России таких художников, ну, скажем, шесть. Купер в том числе. Да, так ты не перебивай! — вдруг вскинулся Костя, и я увидел, что он, оказывается, чем-то очень доволен. — Ты не перебивай! Суть этой истории в том, что, пока мы тут с тобой колбасились с этим гениальным журналом, тюльпанчик Купера тихо висел над столом. И, как я уже сказал, перед Новым годом я позвонил паре знакомых галеристов. И все они в один голос сказали, что не глядя сами купят у меня этот цветочек тысчонок этак за пятнадцать. Минимум. И еще продадут его потом кому-то со скромной наценкой. Вот так.

— Тебя домой подвезти с таким сокровищем? — спросил я после долгой паузы.

— А, — махнул рукой Костя. — Жду Наташку с машиной. Врагам тут ничего не должно доставаться. Например, подшивка «Винописателя» — это наша с тобой страница биографии. Следующий номер выйдет, он уже в типографии, надо бы пару экземплярчиков забрать тоже. Вот. Место продавца-консультанта в галерее одного моего друга тебе гарантировано. А еще… только скажи, и я тебе дам бесплатно пару очень ценных советов насчет того, что приобретать типа вот этого тюльпанчика. Будешь богатым человеком. Очень. Но сначала я дождусь твоего звонка, со словами, что я был прав насчет журнала. Ты куда вообще пошел?

Я остановился на пороге. И наконец выговорил эти слова:

— На улицу. Куда же еще?

— Какую, в задницу, улицу? Ты что, не любишь персиковый сок?

— Не выношу.

— Пакет забирай! Я же тебе сказал, великий вино-писатель, что я продал журнал. Здесь твоя доля.

— А сок зачем?

— Чтобы никто не догадался. Потому что ты поставишь этот пакет на переднее сиденье, в машину на светофоре влезет вор… Я без шуток — пойдешь в кабак заливать горе бургундским, или что-то еще. А в этом пакете твоя будущая жизнь. Понял? То-то же. Дуй домой прямой дорогой. Пакет — вниз, на коврик. Девушке своей не показывай ничего, кроме сока.

Пауза.

— Что? Девушка ушла? А блузки оставила?

Я, кажется, в этот момент плохо выглядел. Костя вдобавок ко всему колдун?

— На креслах в комнате белеют ваши блузки, — пропел в виде объяснения он. — Что говорит оставшийся при блузках попугай, напомни мне?

— Он каркнул Nevermore, — мрачно отвечал я.

— Ответ неправильный. Он говорит Jamais. И плачет по-французски.

Я ушел с пакетом, потом вернулся.

— Костя, а вот тот Хрущев, который у тебя в кухне стучит ботинком по трибуне ООН — это тоже этюдик за три тысячи долларов?

Константин Елин, бывший главный редактор бывшего лучшего винного журнала страны, медленно покачал головой:

— Не три. Совсем не три.

— Я так и думал.

— Но я не верю. Не верю, что ты пойдешь ко мне в галеристы. Ты, дорогой мой сэр, пишешь.

Я удивился. Костя, пришло мне в голову в этот момент, почти никогда раньше не говорил мне напрямую ни одного комплимента (а тут — по его меркам — был комплимент). Он лишь благосклонно кивал, получая очередное мое творение. И не менял там ничего, кроме как в особых случаях.

— А рожденный писать — что? Торговать картинами не может. Лапу, сэр! Впереди новая прекрасная жизнь!

Я сдержанно улыбнулся и протянул ему руку.

Дорогая Алина, как же ты была права. Права с этими твоими мыслями — они и сейчас есть где-то в Интернете, наверное… в виде твоих блестящих интервью… насчет того, что одежда, которую мы выбираем, — это наш сигнал, наше заявление окружающему миру: вот кто я такой.

Кем же я был, когда я… пока я еще был… тем, кем хотел? Куртки со множеством карманов, длинные, почти до колен, хорошие. Водолазки, в основном темные. Все — тусклых цветов, неопределенных, близких к серому, но все надежное и вызывающее уважение.

А еще — смокинг с закругленными, отделанными атласом лацканами, не новорусский и копеечный, а настоящий, сшитый хорошим портным у Курского вокзала. Это — для оперы и сигарного клуба.

Сигарный клуб… Я получал оттуда бесплатные приглашения на всякие презентации, потому что должен был о них писать. А сейчас? Чего же проще — ходить туда за деньги, как всякий нормальный человек. Ведь вот же они, деньги, частично уже разложенные по банкам (и не с мукой, а по тем банкам, где сидят банкиры). Я не бедный человек. Достаточно сказать пару слов хозяевам сигарного клуба — и все вернется. Я буду никто, но останусь в клубе. Там есть какие-то знакомые. Они станут меня спрашивать, чем я сейчас занят. Я отвечу: ничем.

Непривычно. Непонятно. Но возможно.

Итак, кто же я был, судя по моей одежде в прежней жизни — повседневной одежде минус смокинг? Человек в долгом походе? Ковбой без лошади? Путешественник? Охотник на крокодилов?

А сейчас…

Сейчас я стоял у витрины очень неплохого магазина на проспекте Мира, недалеко от Рижского вокзала, и задумчиво рассматривал ее содержимое. Потом толкнул дверь и оказался внутри.

Длинное, теплое зимнее пальто. Черное. Его можно застегнуть под горлом. Шерстяная водолазка — белая. Теплый кардиган с небольшими пуговицами, длинный. И черный. Бархатный пиджак — тоже черный. А вот в углу стойка… как интересно. Шляпа с широкими полями. Опять черная. Никогда не носил шляпу.

Где-то в винной поездке, в Германии, в Испании, Италии, я купил бы все это вдвое дешевле. Москва — город беспримерно наглых торговцев. Но неважно.

Важно то, кто же я теперь. Высокий человек с хвостиком светлых волос, спрятанным за поднятым воротником. Полностью черный человек в шляпе, большой, как у Берии. И белая полоска водолазки над воротником.

Я не замечал, как несется время. А сейчас видно, что я стал чуть старше. Но…

Замученная продавщица, с валиком голого тела между джинсами и свитерком, в третий раз проносится в моем поле зрения. Не совсем девочка, то есть поговорить уже можно. И очень неплоха.

Через путаницу отражений зеркал она смотрит на меня — не просто с интересом. Она уже видит, что я ее заметил. Откуда они всегда знают и чувствуют, что мужчина вдруг оказался свободен как ветер?

Я, не поворачиваясь, вздыхаю и смиренно склоняю голову вбок. Почти незаметно развожу руками: рад бы, но…

Она поджимает губы и сокрушенно вздыхает. Мы друг друга поняли.

Когда-нибудь, с кем-нибудь — вне всяких сомнений. Но не сейчас.

Выхожу на сухой, кусающий холод, волоча пакет с уложенной туда старой (ну, то есть совсем почти как новой) курткой с карманами, новым бархатным пиджаком и всем прочим. Домой идти скучно. А куда еще?

Так кто же я теперь, кто этот странный человек в черном? Человек, который благодаря шляпе стал выше? Протестантский священник?

А давайте так: я тот, кто не даст просто так себя выкинуть вон. Да, вернуть ничего не удастся. Но можно хотя бы…

Ради собственного удовольствия…

Для начала — понять: кто нас уничтожает? И зачем?

В этот раз я не рискнул вызывать Гришу Цукермана на холодную улицу, а сам пришел в редакцию. Ту самую — «Сити-экспресс». Внутрь. Никогда не следует это делать: место, где раньше мне было не так уж плохо (что-то платили, как-то кормили), сейчас смотрится пыльно… жалко… смешно. Куда я угрохал столько месяцев своей жизни? Чем занимался?

На входе ко мне отнеслись с неловкостью: ветеран охраны смутно помнил мое лицо, но раз теперь меня положено пускать только по пропуску… Он пустил, но отвел мне место на лестнице, возле давно забытого уборщицами окна, вызвал Гришу.

Который пришел с первого этажа походкой хозяина, не узнал меня и украсил нос очками, до того болтавшимися, как всегда, на шнурке.

— Для того чтобы носить очки, мало быть умным — надо еще плохо видеть, — как бы между прочим заметил он, рассматривая меня. — Да, знаете ли, Сергей, это хорошо. Такое пальто, такая шляпа… Не буду спрашивать, сколько стоит, я очень деликатный человек, замечу только, что в этом наряде вы похожи, как бы сказать, на такого вампира из средневекового европейского городка. Лет этак пятисот от роду, но хорошо выглядящего, не голодного. По фамилии Валек.

— У вампиров есть фамилии? А имя?

— Ну, имя — Сергей, конечно, — сказал Гриша неуверенно. — Но я весь в нетерпении. Вы хотите опять подослать меня к каким-то интересным людям, которые продолжают за вами следить? Так я с радостью же. Любые опасности — это для меня.

Я снял шляпу, повертел ее в руках (тогда еще я не очень хорошо понимал, как с этим предметом туалета обращаться) и вздохнул:

— Нет, к сожалению, уже не следят. У меня просто появился вопрос. Помните ваш замечательный материал насчет проклятого вина?

— Я писал много замечательных материалов, — сказал Гриша настороженно.

— Это все знают. Так вот, Гриша. Дело прошлое, но мне просто захотелось проверить себя… я тут пишу книгу про вино… Скажите уж честно — а не добавили вы туда каких-то деталей? Частностей? Например, этих раввинов и правда сожгли?

— И не сомневайтесь, — сказал он мрачно. Но я и так знал, что это было правдой.

— А прочее? Насчет того, что один из них проклял вино замка Зоргенштайн?

— Ну, — запнулся Гриша. — Ну, я так хорошо видел эту сцену. Как там этот фашист сидит на своем балконе, смотрит на то, как люди горят, и жрет эту свиную ногу. Большой жирной пастью. Но поскольку речь шла о вине, то… Ну ладно, Сергей, — считайте, что это я его проклял. Какая вам разница? Я вас огорчил?

— Да нет же, — сказал я со счастливым вздохом. — Вы представить не можете, как вы меня порадовали. Это Мануэлу вы доводили до обморока, а я, наоборот, просто в восторге… А не любите вы, Гриша, немцев.

— У меня прабабушка погибла в концлагере, — вдруг сказал Гриша очень серьезно. — Так что ваша Мануэла… она, конечно, у печей не стояла, но вот ее прадедушка — кто знает. И все прочие тоже. Так что почему это я должен любить немцев? Терпеть — да. А так — нет.

Раздался еле слышный хрустальный звон упавшей сосульки за окном. Солнце слепило глаза через грязь стекла.

Гриша с интересом посмотрел на улицу и снял очки.

— Вы и правда пишете книгу, Сергей? Как я вас уважаю. Я бы сказал что-то вроде «жжошь, сцуко». Или «цуко», в зависимости от того, какой концептуальной школы вы придерживаетесь. Но ведь мы с вами на «вы». А «жжоте, сцуко» — это уже стилистический абсурд. Приходите на мое кабаре.

— Что? Неужели правда? Получилось?

— А то нет. Для вас вход бесплатно, а уж что пить — вы куда лучше меня разберетесь. Будет музыка, вертеп с Петрушкой, потом мини-спектакль на двадцать минут, называется «Жопа», очень талантливый. Еще я запасаю всякие дерзкие высказывания в адрес властей и нации в целом, кабаре без этого не получится. Ну, например: сама жизнь в России — это уже непрерывное наказание за постоянные преступления, которые невозможно не совершать, живя в ней. Или: российский Кабинет министров чем-то напоминает консилиум проктологов. Какую бы стратегию лечения государства там ни принимали, тактика этого лечения всегда проводится через одно и то же место. Хорошо, да? Приходите с дамой, если хотите. Дама тоже бесплатно. И…

Он снова надел очки — видно было, что он колеблется.

— Передайте мой привет госпоже Каменевой, если это не трудно, — робко попросил он. — Она такая замечательная.

— Да с удовольствием, — выговорил я ровным музыкальным голосом.

Гриша внимательно вгляделся в мое лицо.

— Ну, Сергей, — произнес он, наконец. — Ну вы хоть ее трахнули? Ну вот видите. А так бы не было совсем ничего. Ну, в общем, приходите, буду ждать.

Я пожал ему руку и вышел на ледяную сырость и нешуточное солнце.

А ведь это все безумно сложно. Это не совсем мой мир, хотя уж вроде бы…

И вот вам пример: я никогда раньше даже не слышал этого названия — британская компания Diageo, крупнейший, представьте, в мире производитель и продавец вина и крепких напитков. Оказывается, она готова была выкупить целиком «алкогольное подразделение» не кого-то, а того самого LVMH, владеющего, среди прочего, брендами Moet & Chandon и Dom Perignon, как сообщает британская «Телеграф».

И о чем это говорит? LVMH… да мы же беседовали о ней с Алиной… это настоящая легенда, это образец умного управления… чем? А тем самым. Винными домами и домами роскоши. Настоящей, той самой, где вызов бросается не бедности, а безвкусице. Так, да они еще и «Диором» владеют, среди прочего…

Вино и дома моды. Которые вот такие Diageo покупают друг у друга. Так-так.

О каких-то приобретениях, слияниях и прочем я и раньше слышал. Но раньше я никогда не замечал то, на что теперь Антон рекомендовал обратить внимание. Цифры. Масштабы.

Вино и коньяк принесли LVMH в прошлом году — сколько-сколько? 2,7 миллиарда евро? И Diageo предложила французам выкупить эту часть их бизнеса за 10,6 миллиарда — даже не евро, а фунтов?

Это все равно, что наблюдать тираннозавров. Размеры, поражающие воображение.

Так, а теперь «Перно Рикар», о котором сказал Антон. Эти, как я знал, не увлекались вином, у них были только крепкие напитки. «Абсолют», «Чивас регал», «Мартель» и прочее. Но и знакомый с детства «Арарат» тоже теперь их.

Годовой оборот — 7 миллиардов евро?

Прочее уже было из разряда подробностей. 335 миллионов долларов на рекламу по всему миру за год. Миллион долларов только на переоборудование линий упаковки только армянских бренди, того самого замечательного «Арарата».

Я уже начинал что-то понимать. Наш несчастный журнал, который исправно получал немалую часть своих рекламных денег и от рикаровцев тоже, о таких цифрах, как миллион долларов, и не думал. А ведь у меня… у нас был журнал с внушающими громадное уважение тиражами.

Опять тираннозавры на лужайке.

Что еще Антон настоятельно рекомендовал мне посмотреть? Ну да, кредиты дороговаты (хотя не так, как в России), а вино — дело, занимающее годы. Новый виноградник показывает результат — необязательно хороший — через десять лет. Ясно: любое винное хозяйство, а большая часть их — маленькие, уязвимы в этот десятилетний период. Они рискуют каждый день.

Но зато — вы посмотрите на другие цифры.

Уже были итоги прошлого, пятого, года. Америка пыталась бойкотировать французское вино из-за того, что лягушаны не одобряли войну в Ираке. И добойкотировалась: французское вино увеличило продажи на американском рынке. Почти на семь процентов.

Но что такое семь процентов? Ну, допустим, про Россию, с ее былыми тридцатипроцентными скачками продаж каждый год, можно пока забыть. Хотя как нас забудут лягушаны из Бордо, где позапрошлый год дал прирост в семьдесят пять — семьдесят пять! — процентов экспорта в Россию? И все же это, как видим, кончилось. Хотя — может, еще начнется снова.

Но есть, представьте себе, Китай. Прошлый год — почти сорок восемь процентов прироста продаж по вину и почти сорок восемь — по крепким напиткам.

Эти цифры означали что-то очень важное.

— Антон, — сказал я в мобильник, — я утонул в статистике и теряю ее смысл. Чтобы мне выплыть, скажи только одно: помнишь мой вопрос насчет того, что общего между вином и изделием дома мод?

— Хороший был вопрос, — раздался его голос, заглушаемый автомобильными гудками и очень странными голосами — казалось, он был в опере. — Я как раз сейчас в Милане, по настоятельной просьбе Натальи. Она ответила на твой вопрос вчера очень философски, волоча очередной бумажный пакет с очередным платьем из трех шнурков и четырех клочков ткани. Она сказала: и то и другое создается великими художниками. Это — настоящее, и цена настоящего будет расти до небес. А у прочих товаров есть пределы ценового роста. И она, как я убеждаюсь в данный момент, права. Пределов ценам на прекрасное нет. Приеду — поговорим, хорошо?

Я уже знал, о чем мы будем говорить.

«Рено», который я взял, был мне неприятен, прежде всего потому, что гудок там странный: надо особым образом нажать ручку, включающую дворники. И почему все эти арендные лошадки — тускло-серого цвета?

Но я успел испытать эту клячу на прочность вчера: прогнал ее на недозволенной скорости до самой Валенсии, города цвета золотого песка, до главного собора. Побродил, смущаясь, под низкими сводами приделов, а потом все-таки задал проходившей монахине самый идиотский вопрос на земле:

— Не подскажете ли, сестра, где Святой Грааль?

— Конечно, вон он, за поворотом…

И я, пройдя очередной черный туннель и завернув за угол, минуты три смотрел, не шевелясь, на маленький металлический бокал за толстым, пуленепробиваемым стеклом. Луч одинокого фонарика лежал на его чуть помятом боку.

Ватикан уполномочен официально заявить, что это и есть Грааль, единственный и неподдельный, стоит именно здесь, в Валенсии. Вот этот.

Почему же тогда не только я не верю, что это правда, а и мало кто, видимо, верит? Потому, что Святой Грааль вообще нельзя находить, он так и должен оставаться подобным недоступной весне?

А на другой день я, отоспавшись, отправился уже в куда более близкое и понятное место.

Вилафранка дель Пенедес.

Теплый ветер, сухой ветер, пахнущий хвоей и невидимыми отсюда цветами. Посыпанный шуршащим гравием круг, где прижимаются друг к другу круглыми боками ушастые туристические автобусы.

Стеклянная стена, за которой отсвечивает и угадывается что-то вроде библиотеки, правда, не с книгами, а с бутылками. В общем-то, магазин. И голова быка на щите над входом.

Торо. Вход к дону Мигелю Торо.

Стоячая дегустация для туристов в углу, организованная — по предварительному заказу — сотрудницей этого магазина; потный мужчина опускает, как все другие, нос в бокал и пытается понять — что происходит, почему люди так задумчиво нюхают вино, и когда же ему нальют еще. В другом углу, у полки, серьезный покупатель клюет пальцем клавиши калькулятора, как будто и так не ясно, что дешевле, чем здесь, не будет нигде.

Потому что ниже, под холмом, — стальные цилиндры и покатые крыши винодельни, возможно, лучшей в Испании.

Кажется, я был близок к панике. И потому, что оказался среди туристов там, где раньше был избранным, смотрел на непосвященных с усмешкой, шел в винодельню, и потому, что здесь завершалась моя дорога. Все эти месяцы работы — вот они где закончились. Здесь и сейчас. От этой точки — или дальше вперед, или…

— Мы договорились с доном Мигелем, что я подъеду в четыре — сейчас как раз без трех минут — и позвоню ему. Может быть, вы мне поможете? — обратился я к испанке, смотревшей на меня снизу вверх с испугом. Похожа она была больше всего на козу.

— Господина Торо здесь нет, — в страхе сообщила мне она.

— Ну конечно, нет, но где-то же он есть. Позвоните, пожалуйста. Скажите, что человек с хвостиком уже приехал. Хорошо?

Пауза, звонки, совещания со старшими по должности.

— Он сейчас будет здесь, — сообщила мне испанская коза, несколько успокоившись.

Я вышел из вино-библиотеки, жадно роясь в кармане, где были сигареты. Меня толкали, извинялись и обегали стороной туристы: для них заезд в прославленное хозяйство, гордость нации — дело почти обязательное.

Почти у моих ног остановилась немытая синяя «Субару».

— Человек с хвостиком! Вот теперь я точно знаю, с кем договаривался о встрече! — раздался голос из ее окна.

Дон Мигель, в джинсах и клетчатой рубашке, вышел из машины и воззрился на меня веселыми глазами. Его чуть не снесла с ног очередная цепочка туристов — не то чтобы они его не узнавали, они и знать не знали, как выглядит хозяин этих мест.

— Вы сказали — это не интервью? — прищурился дон Мигель. — Хоть какое-то разнообразие. А тогда что?

Вот он и пришел, этот момент.

— Первый банк Гибралтара, — сказал я. — Рейдеры. Компания из трех букв.

Он смотрел на меня, наклонив голову. И думал.

— Я-то считал, что вам, в России, не до того, — наконец заметил он, улыбаясь углом рта. — Мои петербургские импортеры рассказывают страшные вещи. Они там сошли с ума, эти люди из вашего правительства? Это имеет отношение к… трем буквам?

— Как ни странно — нет, — коротко сказал я. И, подумав, добавил: — Но еще раньше эта же троица уничтожила мой журнал.

Он бросил взгляд в сторону толп внутри магазина-винотеки, взгляд хозяина, видящего, что все хорошо и без него.

— Ну, раз уж я согласился на встречу… — сказал дон Мигель. — Садитесь-ка вот сюда.

И он начал швырять с переднего сиденья назад теннисные ракетки, свитера и бумаги. Сзади свалка самых разных предметов и без того была внушительной.

Выпустив из-под колес гравийную очередь, «Субару» вывернулась между автобусов и с усилием поползла по сухой земляной дороге вверх по холму.

Я откинулся на сиденье, провожая взглядом свежую зелень виноградных листьев.

— Да, да, вы именно это и видите, — сказал дон Мигель. — Мой главный виноградник.

Я ехал по Мас ла Плана. Тот самый каберне совиньон. Вино-служанка.

Наверху холм, на холме домик под черепичной крышей, у домика нас встретил, извиваясь от счастья, здоровенный темно-рыжий овчар, именем, как выяснилось, Вольф. Посмотрел на меня и вопросительно наклонил голову.

— Ах ты цобако, — сказал я ему. — Ну и пасть же у тебя — просто чемодан.

Вольф улыбчиво облизнулся.

— Мы учим его быть дружелюбным, — сказал прислушивавшийся с любопытством хозяин. — Хотя я раньше не знал, что Вольф понимает по-русски. Ну, лучше поздно…

Он быстрой рысцой повел меня в гостиную. Мигель Торо вообще, кажется, человек постоянного движения, подумал я, трудно представить его лежащим на пляже, но очень легко — бегущим по аллее парка в кроссовках, возможно, с эскортом того же Вольфа.

И если этого мало, чтобы хорошо отнестись к дону Мигелю, то дело довершает уютный ванильный запах пирога, ползущий по его дому и уплывающий куда-то над виноградниками. Здесь попросту очень приятно находиться.

— Что ж, — сказал дон Мигель, наливая мне аскетический стакан воды, — если не интервью, значит, наоборот, вы хотите мне что-то рассказать? Про некий банк?

Я достал из сумки папку, довольно внушительную. Погладил ее, сделал глубокий вдох. Посмотрел в его укоризненные синие глаза.

— Я мог бы прийти к братьям Чиледжи, — сказал я, — но они меня не знают совсем. Тогда я стал искать другие знаменитые винные дома, у которых в прошлом году возникали финансовые неприятности.

И которые как-то были связаны с тем самым банком.

И увидел ваше имя. Они ведь приходили и к вам, правда? И ушли от вас так же, как ушли от Чиледжи?

Рассказывал я, наверное, минут пятнадцать. Почти в отчаянии поглядывая в его глаза, глаза одного из тех людей, кого я уважал больше всех на свете и кому завидовал. И видел в этих глазах… что-то странное. Сожаление? Долю уважения? Грусть? А то и… смех?

— И вы это все собрали… один? — наконец, спросил он.

— Пока — да, — признал я. — А вот дальше я не смогу один. Нет смысла. Не справлюсь. Или потрачу годы. Вот я и приехал к вам, дон Мигель, чтобы спросить вас: что мне дальше делать?

Он уже откровенно смеялся. Я ничего не понимал.

— Если я опоздал, — продолжал я, — и вас уже съели, тогда, кто знает, вы скажете мне, к кому можно обратиться. Хотя, на мой взгляд, выше вас нет никого. Если на обратном пути отсюда меня спихнут боком грузовика в пропасть — ну, это мой риск.

— Не спихнут, — быстро и чуть раздраженно вставил он. Потом протянул руку к папке:

— Вы мне это хотели оставить?

— Конечно, здесь только копии. Да и создают они скорее общую картину. Могут пригодиться для прессы. Но этого недостаточно, чтобы, допустим, открыть уголовное дело.

— А на чем вы собирались этих людей прижать всерьез? — повернул ко мне очень серьезное лицо дон Мигель. И я со сжавшимся сердцем отметил это прошедшее время в его словах.

— Зоргенштайн, — сказал я. — Убийство. Это уже серьезно. И это можно сделать. Потому что есть такая штука, как улики. Например, так и не найденное орудие убийства. Я бы мог его обнаружить.

— А что, интересно, — сказал он, и я понял, что он рад.

Я чуть расслабился и бросил взгляд вокруг себя: белые чехлы на стульях, летящие на весеннем ветерке белые занавески, Вольф хвостом к нам на пороге открытой двери, среди ослепительного золота солнечных лучей.

И я начал рассказывать все. Ну, то есть почти все.

Это же было главной загадкой всей истории — как можно отравить профессионального дегустатора. Я думал сначала о чем угодно — например, об отравленном шприце или капсуле и, для отвода глаз, капле никотина в бокале… Ведь ясно же, что остро пахнущий концентрат никотина вызвал бы у профессионала лишь раздраженное замечание: «посторонние запахи» и просьбу принести чистый бокал. Такое бывало на моей памяти, и не раз. Однажды вынесли все бокалы, почему-то слабо пахнувшие рыбой, и принесли новые.

Но потом я наткнулся на некоторые факты биографии Тима Скотта в Интернете и с изумлением увидел: да ведь Тим не был профессиональным дегустатором. Он был музыкальным критиком. А когда из его газеты вдруг ушел винный обозреватель, на его место посадили Тима — временно, по его просьбе освоить новую профессию. И произошло это лишь за два месяца до поездки в Германию.

А как ведет себя непрофессиональный винный критик, в первый-второй-третий раз оказавшийся на дегустации?

Правильно, он списывает у соседа. Слушается совета опытного человека. Подражает ему. Как Гриша, как Юля, которая теперь стала главным редактором.

Вот он сталкивается с чем-то необычным. Вторым и третьим винами были два, как я понял, довольно традиционных рислинга. Но первым, как сказал мне Монти Уотерс, разливали «неожиданно тяжелое и резкое» пино гри, оно же — граубургундер.

Монти сказал еще, что это вино было «неудачное», со странным букетом, с излишними дубовыми нотами и пряностями, и… да, «концентрация сверх пределов разума».

Но для начинающего дегустатора нет никаких «посторонних оттенков». Он еще не отличает нормального вина от вот такого.

И что же тогда происходит? Да я все равно что вижу эту сцену. Тим нюхает, с гримасой поворачивается к своему соотечественнику, а может — и другу Монти Уотерсу. Видит, что Монти спокойно делает глоток из своего бокала, отпускает пару злобных замечаний. Может, даже говорит Тиму: вот попробуй, это типично немецкое безумство, такое стоит запомнить. И Тим успокаивается. Тем более — соседи тоже обсуждают вино со странным вкусом, но все делают свой глоток…

— Значит, Монти Уотерс, — утвердительно сказал мне дон Мигель с горечью.

Конечно, это был Монти. А кто? Мануэла? Да она бы не выдержала и призналась уже через день. Кто-то третий? Возможно, но…

Но я с самого начала знал, что это был Монти. Только я не вполне понимал, что же я знал.

Это было так: Гриша старательно дергает ногами на полу, изображая умирающего. Круглые от ужаса глаза Мануэлы, еще точно такие же взгляды. И — глаза Монти. В них тягостное недоумение, даже презрение — на долю мгновения, не больше, дальше он взял себя в руки. Конечно, он знал, что в этот раз никого не травил и что человек, отравленный никотином, ведет себя не так.

Другое дело, что презрительный этот взгляд вспомнился мне позже. Сначала ведь мы не замечаем того, что не вписывается в заранее размеченную нами картину мира. И только потом — если повезет — начинаем вспоминать и думать.

— Все очень просто, дон Мигель, — пытался объяснить я. — У Монти в той поездке был такой баллончик-распылитель для носа, похоже — от насморка. Никто на эту штуку и внимания не обращал…

Как все просто. Вот он держит ее в руке и ждет, когда зазвучит хохот из рюкзака. Одна доза в бокал — как раз в тот момент, когда все страшно заинтересовались этим металлическим смехом, — не так и сложно, одновременно посматривая, не видит ли кто. А потом орудие убийства опускается в карман. Допустим, в правый. А в левом лежит другой баллончик, нормальный. Ну а дальше проходят положенные десять — пятнадцать минут, люди уже доходят до четвертого вина, знаменитого «Канцлера». Глоток. И тут Тим начинает понимать, что ему это не кажется: с ним и правда что-то не так. Вот вам проклятое вино.

И знаете еще что, продолжал я, чтобы не дать дону Мигелю задать тот самый вопрос: где же сейчас второй баллончик, тот, что с ядом. Знаете что — возможно, это был просто насморк, но в прежние встречи с Монти, помню, нос у него был в порядке. А что, если не насморк, а похуже, типа фарингита, ужаса дегустатора? Это лечится, но за год-другой. А Монти, небогатый парень не из Лондона, за эти год-два просто сошел бы с ринга. Очень удачная ситуация, чтобы его подговорить для некоей акции. И, конечно, он мог и не догадываться, что речь идет об убийстве. Может быть, ему сказали, что Тима просто будет долго тошнить, и эффект будет достаточен, все равно же — никотин, разговоры о садовом инсектициде, о грязном хозяйстве. Никаких смертей не надо. Потому с Монти и творилось потом черт знает что — человек, полностью спланировавший именно убийство, вел бы себя как-то по-другому. Был бы готов. Не сходил бы с ума так явно.

Может быть… может быть, ему пообещали работу на новых хозяев. Если бы мне удалось поговорить с ним… но он не отзывается, да и не стоит сейчас этого делать.

А баллончик — то, о чем я так не хотел говорить даже дону Мигелю, — где же ему быть. Да у выхода из дегустационного зала. Ни в коем случае не в мусорном баке, это полиция проверила бы быстро. А просто, когда он тащил несчастного Тима на воздух, потом ждал медицинскую карету — копнуть ногой землю, бросить туда баллончик, снова шаркнуть ногой. Если там асфальт, то тогда — в щели между кирпичами стены, за плющом. Лежит и ждет меня. С отпечатками пальцев, возможно. Да и без них все ясно.

И было мне ясно почти сразу. Стоило только вспомнить тот взгляд Монти, а дальше все уже оказалось просто. Конечно, баллончик. Что же еще.

— Да, Монти, Монти. Я ведь его всегда читал. Не стоит с ним пытаться говорить, правда, — сказал дон Мигель после паузы. — Не получится.

Тут я подумал, что у великого человека два похожих выражения лица, две стороны одной монеты. Грустная улыбка при веселых глазах или грустные глаза при иронично приподнятых уголках губ.

Он провел рукой по седеющим волосам, помолчал, и я вдруг все понял.

— Именно так, — сказал дон Мигель. — У меня тут работали некоторые люди, которые питали надежды заодно хорошо покопаться в деле Зоргенштайна. Найти свидетелей, поговорить с ними. И вот что они нашли…

Он сгорбился над компьютером в углу.

— Да где же это… Вот.

Вроде некролога. В том самом журнале Wine, не в Times же. Известный винный аналитик-фрилансер, Монти Уотерс, стал жертвой дорожного инцидента, скончался на месте. Грузовик без номеров скрылся с места происшествия.

Ну конечно. А как же иначе. И ничего он никому не расскажет. Баллончик с никотином могут найти, дело окажется раскрытым. А зачем и почему, и кто за этим стоял — извините. Некому рассказать. Вот и все.

Мигель Торо смотрел на меня, опираясь руками на стол перед экраном. Потом разогнулся и пошел к креслу.

— Но это уже неважно, — сказал он как бы между прочим. — Они провалились. Они больше не будут никого захватывать. Им конец.

— Кто это сделал? — устало спросил я.

— Кто сделал? Я. И другие люди.

Он закинул ногу в драной кроссовке на колено.

— Конечно, дорогой мой гость и коллега, я не продал бы этим подонкам ни ста процентов акций, ни даже блокирующих тридцати. Я лучше продал бы кому угодно половину виноградников. Или три четверти. Но в итоге не отдал ничего.

— И как же вам это удалось, если у вас были трудности?..

— Ну, у кого их нет. Два неудачных вложения. Сложности в Китае — вы думаете, только у вас в России правительство ведет себя неадекватно? А как удалось, если твой же банк тебя держит за горло… Вот вы говорите, что выше меня никого нет. Но это неправда. Есть.

— Бог, конечно?

Он усмехнулся, скривив угол рта.

— Я не Джордж Буш, чтобы непосредственно общаться со Всевышним. Вы были правы, если все их сделки и претензии выглядели законно, то от власти и суда ждать было нечего. Но вино — не просто товар. Это наша земля, ее живой сок, наша традиция… А для таких случаев, чуть пониже Бога, есть еще кое-кто.

Ну конечно. Я перевел глаза на портрет короля в углу, на стене над компьютером. Он же приезжает сюда регулярно.

— Да-да, — мудро покивал головой дон Мигель. — Сразу нашлись деньги из другого банка. И сразу у меня появился просвет, чтобы поговорить с коллегами. Из разных стран. Нанять финансовых расследователей. Если продаешь тридцать семь миллионов бутылок в год, то уж как-то найдутся возможности заплатить специалистам. Ну и потом перед этими людьми, которые на три буквы, начали закрываться двери. Не переживайте, человек с хвостиком. Они сейчас будут продавать захваченные хозяйства. Надо же частично покрыть долги, а долги большие, уж очень крупно они работали. Вы огорчены? Подождите, ваш журнал еще может вернуться…

Я вспомнил нескончаемую винную катастрофу дома и покачал головой.

— Ну ладно. Как раз время кофе — и пирога. Вы ведь не знакомы с Вальфрауд? Только с рислингом, который я назвал ее именем? Это здорово, когда ты можешь сделать для жены ее личное вино, почти как у нее дома. Сколько же мучений было с этим рислингом, пока мы не нашли место, где он нормально растет… Я молчал.

— Да, а кофе она уже давно делает как испанка, сейчас вы и это попробуете. И к нему — рюмочку моей аква д’ор. Золотой воды. Длинная история. Вы знаете про этот древний напиток? Был такой валенийский алхимик, построил перегонный аппарат…

— Знаю, — вздохнул я. — Пробовал. Я написал тогда, что это… кажется, так: тень бренди и тень граппы.

— Что? — Дон Мигель замер и начал удивленно присматриваться ко мне. Пауза длилась долго и прервалась его вопросом:

— Я все хотел спросить вас — откуда у вас такой странный английский?

— А, он у меня от португальского. Есть такой язык — португальский. Хотя по-настоящему я научился говорить на нем, как ни странно, в Африке. Но это долгая история…

— Долгая история, да. Тень бренди, совершенно точно… А скажите — что вы намерены делать теперь, когда вся эта история закончилась?

Я молча смотрел на него, потом нахмурился и начал формулировать ответ — хотя какой там ответ, у меня его не было.

— А знаете ли что, — вдруг сказал он, глядя на меня с наклоном головы, — как вы насчет того, чтобы поработать вот здесь, у меня?

Я замер. Поработать у Мигеля Торо? Мне?

— Жить будете в домиках, которые отсюда можно увидеть. Одна комнатка, ничего особенного. Со своей ванной. На велосипеде можно доехать до Барселоны, это лучше, чем покупать машину, да я вам и не обещаю какой-то особо большой зарплаты. Но жизнь на виноградниках… видите ли, у меня зимой начинается некий проект именно в Португалии. И кроме этого вам будет чем заняться. А испанский — ладно, с вашим английским здесь не пропадете. Да я с женой сначала говорил именно на английском, представьте себе. Ну а пройдет год — мы посмотрим. Думаю, Россия опомнится. Однажды попробовавший настоящее вино, знаете ли… Пауза.

— Мне надо отдохнуть, — негромко сказал я.

— Сколько угодно, точнее — до снятия урожая. Ну конечно. Конечно, вам надо отдохнуть.

Вольф возник из солнечного света и неторопливо, раскачивая хвостом, пошел в кухню. Он, наверное, услышал звон посуды.