Есть нечто, доставшееся мне от далеких предков: какие-то приметы предвещают почти наверняка, что день будет трудным. К примеру, вы просыпаетесь с тяжелой, словно с похмелья, головой, один в своей постели и находите на подушке крохотную записку:

— Черт побери!

Если наручные часы показывают десять тридцать, значит, вы опаздываете на два часа. Если к тому же в шкафу не осталось ни одной чистой майки, а кофеварка рычит, изрыгая желтоватую бурду, можно окончательно прийти к заключению, что боги вас невзлюбили.

Я немного подремал в постели, но был вторник, единственный день в неделе, когда я мог чувствовать себя в музее спокойнее, так как по вторникам он закрыт для посетителей. Я встал, ругая некачественный алкоголь, бестолковых женщин, аспирин, которому доставляет злобное удовольствие постоянно находиться не там, где его ищут, и все остальное, что попадалось мне под руку.

Побрившись и ополоснувшись холодной водой, потому что и колонка тоже решила добавить свой пунктик в список моих неурядиц, я натянул майку, в которой был вчера, потертые вылинявшие джинсы и старые башмаки для походов. Завязал низко на затылке нечто вроде конского хвоста и по привычке критическим взглядом осмотрел себя в зеркале, что висело у входной двери. Женщины часто говорили мне, что я похож на персонажа из фильмов на античную тему — с широкими плечами, светлой лохматой шевелюрой, улыбкой, которая проявляет ямочки на щеках, как у молодого героя-любовника, и грубыми чертами лица. Должен заметить, что в это утро Бен Гур[1] выглядел неважно. Кровавые прожилки избороздили белки моих голубых глаз, их синева приобрела серый цвет, а длинный шрам, который тянулся вверх по левой щеке, выделялся более чем когда-либо на моем лице, едва тронутом загаром, несмотря на жару, которая свирепствовала два месяца.

— Что ты на это скажешь? — спросил я у фотографии, которая стояла на шкафчике у входа.

Мне показалось, что шафрановые глаза взглянули на меня с укоризной, и я улыбнулся.

— Так себе, да, Этти?

Я сдул с фотографии легкий налет пыли и почувствовал, как у меня слегка защемило сердце. Когда я сделал эту фотографию? Во время нашей последней поездки в Дели? Или это было в Мадрасе? Какая разница? Как всегда Этти был весел, улыбался. Его белая льняная рубашка резко контрастировала со смуглой кожей и очень черными волосами с синеватым отливом. Золотистые глаза озаряли лицо с тонкими чертами. Для меня — глаза короля. Глаза, которых его соотечественники не видели, поскольку далит, «неприкасаемый»,[2] должен опускать их в присутствии тех, кто принадлежит к касте «чистых».

Я никогда не мог понять, что побуждало Этти регулярно отправляться в Индию, где он становился полным ничтожеством, худшим, чем собака. Хотя собаки все же имеют право на плошку воды из скважины на кухне. А Этти даже не мог ступить на крыльцо дома.

«Я совершил зло в прошлой жизни, — говорил он, — и вполне справедливо, что расплачиваюсь за него в этой».

Как стал он таким страстным приверженцем религии, повергшей его в ранг изгоев, оставалось для меня тайной. Некоторые его поступки меня поражали. Если не забавляли…

— Оставь в покое эту мышку, Морган!

— Эта мышка в моей кухне.

— Может быть, это твоя бабушка или твоя мать! Поставь метлу!

— Черт возьми, Этти! Это просто мышка. Они приносят всю грязь, эти маленькие твари!

— Если ты причинишь зло этому бедному зверьку, превратишься в таракана!

«Гарри Поттер». Этти заташил меня в кино смотреть этот фильм, поставленный по детской книжке, и, признаюсь, целых два часа я не отрывал глаз от экрана. Старинная обстановка, пышные декорации, теплая старомодная атмосфера, мебель с печатью всех эпох, старые колдовские книги и античные статуи сломили мое сопротивление. Я почти чувствовал доносящийся с экрана аромат чая и увядших роз, нежный кокон, сотканный из волшебства и вековой пыли. Когда я вошел в дом Бертрана Лешоссера, у меня было точно такое же ощущение.

Запах дерева трех- или четырехсотлетней массивной мебели витал в воздухе, теплое благоухание пчелиного воска исходило от поскрипывающего паркета, покрытого десятком ковров самых разных эпох. Лучи света, проникавшие через цветные витражи окон в прихожей, превращали завитки пыли в причудливые радуги, которые оседали на наших лицах и одежде, превращая нас в оживших персонажей Пикассо.

Ганс, разинув от удивления рот, боязливо двинулся вперед, и золотистое пятно с изумрудным отливом поползло по его спине. Он осторожно протянул палец к одной из множества деревянных скульптур, украшавших прихожую, и отдернул его, не решаясь коснуться плеча нимфы из красного дерева, которая на вытянутой руке держала круглую лампу.

— Старик не читал «Питера Пэна», — прошептал Ганс, делая вид, будто подносит к губам сигарету, — он лодырничал.

Стажер рассматривал фреску на потолке, я узнал в ней довольно свободную вариацию «Сна Нарцисса».[13]

— Библиотека на втором этаже, — тихонько сказал один из полицейских и указал на дверь прямо перед нами.

Он тем более не осмеливался говорить громко.

Ганс повернул бронзовую ручку, распахнул обе створки двери и не смог удержаться от возгласа удивления. Подумать только, ведь снаружи дом показался нам маленьким…

Зал, как шахматная доска, был выложен белой и черной плиткой, на первый взгляд казавшейся мраморной. Ставни были закрыты, и, кроме проникавшей из прихожей цветной дорожки света, на которую ложились наши тени, все было окутано мраком. Стены исчезали в плотной завесе темноты, таившей в себе еще и двери, и лестницы, и коридоры, и мебель, из которой в любую минуту готов был выпрыгнуть какой-нибудь сказочный персонаж.

Вдруг зажглись два шара, окружив золотым сиянием статуи двух поддерживающих их красивых греческих юношей. Это Рухелио включил свет. Эти две статуи несли караул около ведущей наверх витой лестницы, и света ламп хватало лишь для того, чтобы осветить ее ступени.

— Это наверху… — сказал полицейский. — Налево.

Мы медленно поднялись по ступенькам, я насчитал их тринадцать. Бертран Лешоссер не принадлежал к числу суеверных людей.

Если на первом этаже было сумрачно, то второй оказался щедро залитым разноцветным светом. Все окна были украшены витражами, правда, весьма заурядными: геометрические фигуры или изящные арабески. В пыльном воздухе пахло засохшими цветами, старыми книгами, мехом и воском. Но это не вызывало неприятного ощущения. Как и в прихожей, стены были сплошь увешаны картинами. Не говоря уже о том, что шкафы и специальные подставки были уставлены безделушками, статуэтками и шкатулками.

В коридоре с левой стороны — две двери. Нет, если подумать, дом не такой уж большой. Просто Лешоссер умел все обустроить.

— Сколько всего комнат? — спросил я.

Рухелио сосредоточенно начал загибать пальцы.

— В левом крыле, где мы сейчас находимся, две. Библиотека и кабинет в дальнем конце коридора. По другую сторону лестницы — две спальни и ванная. Внизу, помимо зала, прихожей и кухни, — гараж и небольшая гостиная. С телевизором, — добавил он с улыбкой.

По его тону можно было понять, что он и его сослуживцы, должно быть, во время расследования сделали из «гостиной с телевизором» свой «штаб».

— А балкон? — осведомился Ганс.

— На него выход из библиотеки. Но не рассчитывайте, — поспешил добавить он, — там нет никаких явных следов.

Ганс удивленно взглянул на него.

— Ни единого следа, — убежденно повторил Рухелио. — Даже крови. Только кусок перил отвалился. Они не выдержали, когда жертва навалилась на них.

«Жертва»… Типичный полицейский язык. Словно «жертва» была безымянной. Но лишать тело имени — не есть ли это всего лишь способ не видеть трагедии в смерти? Да и мы сами, словно судебные медики, разве не идентифицировали своих «пациентов» номерами, а, случалось, и ставили эти номера фломастером прямо на их черепе или на бедре? Если бы тело Этти извлекли из воды, ему наверняка, прежде чем накрыть простыней, тоже прицепили бы бирку к большому пальцу… Я с силой тряхнул головой, чтобы прогнать страшное видение.

— Ну, проходи первым, — сказал я Гансу, указав на тщательно отделанную дубовую дверь.

Он в нетерпении занял позицию у двери. Рухелио сорвал печати и пригласил нас пройти в святая святых покойного — его бесценную библиотеку.

Убранство дома сразу показалось мне чрезмерным, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что предстало перед нами теперь. Рухелио открыл огромные ставни на застекленной двери, и яркий свет ослепил нас. В библиотеке не было витражей, здесь Бернар хотел видеть все ясно. А я наоборот вдруг пожалел о рассеянном свете остальной части дома, который смог бы смягчить открывшееся нашим глазам зрелище.

— Надеюсь, ты догадался взять с собой лопатку и мастерки… — вздохнул Ганс, плечи которого опустились на добрых десять сантиметров.

Эти инструменты очень пригодились бы, чтобы расчистить примерно сорок квадратных метров помещения, в котором было нагромождено столько всего, что невозможно было ступить и шагу, чтобы не разбить или не поломать чего-нибудь. Не могу сказать, что я очень аккуратен, но в моей квартире даже в самые плохие времена никогда не бывало такого хаоса. Полки, которые покрывали стены от пола до потолка, ломились от книг и непонятных предметов, собранных в пластиковые пакеты, ящички или картонные коробки и казавшихся грудой обломков. На огромном массивном письменном столе не оставалось свободного места даже для чашки кофе. Шкафы не были видны под осколками амфор, статуэток, фрагментов скульптур, ваз и многого другого, что с первого взгляда могло бы заставить пустить слюну самого пресыщенного из собирателей античного искусства. Как то, на что сейчас смотрел Ганс.

— Мозаика… — фыркнул он, указывая на нечто вроде огромной картины в глубине комнаты. — Он создавал это в свободное время, милейший профессор? Я в детском саду делал получше.

Я подошел, перешагнув через несколько ящиков, и присвистнул.

— Значит, ты посещал его вместе с первыми цезарями, мой дорогой Ганс. Я очень хотел бы увидеть их лица в Неаполитанском музее, когда они узнают, что вновь обрели собрата, которого им так не хватало.

Я наклонился, чтобы рассмотреть находку. На огромном деревянном панно размером три на пять метров, прислоненном к книжному шкафу, четкими мозаичными линиями была воспроизведена битва Александра Македонского с персидским царем Дарием. Эта римская мозаика, датированная I веком после Рождества Христова, была копией картины Филоксена, написанной в III веке до нашей эры. Слева, с самого краю, был изображен Александр Македонский верхом на Буцефале.

— Это старинная? — спросил меня Ганс.

— Эту мозаику знают во всем мире, кроме тебя, судя по всему. Она выставлена в археологическом музее в Неаполе.

Когда мне было столько же лет, сколько сейчас Гансу, я с увлечением изучал ее и, как и многие другие, очень сожалел об утрате одного фрагмента — нижней части Буцефала и ног его хозяина. Фрагмента, который сейчас находился у нас перед глазами, тщательно вставленный именно в то место, где он должен был бы находиться на оригинале.

— Так это подлинник?

Я окинул взглядом все, что меня окружало, и согласно кивнул. Бертран Лешоссер всегда ненавидел копии.

Ганс рухнул на стул, который злобно, но не слишком громко скрипнул под ним.

— Когда я расскажу это деду…

Я позволил себе удовлетворенно улыбнуться. Если его мог взволновать вид утраченного фрагмента мозаики, значит, он не так уж безнадежен, как я опасался.

— Успокойся, мой милый. Если бы ты знал, сколько всего иногда таится в частных коллекциях… Посерьезней, чем этот кусок мозаики.

Я осторожно погладил хрупкие мозаичные фрагменты. Работа была выполнена чрезвычайно искусно и тщательно. Каждый кусочек смальты крепко держался на дереве, покрытом толстой бумагой, на которой был штрихами набросан эскиз мозаики, но в случае надобности их можно было перевезти без большого риска повредить.

Я повернулся к полицейским, которые издали наблюдали за нами, не понимая, что нас так потрясло.

— Часть украдена? — осторожно спросил тот, что помоложе.

— Если так, то вы найдете заявление о краже, изложенное на латыни, самое меньшее в двадцати метрах под землей.

Рухелио нахмурился.

— Вы не могли бы выразиться яснее?

— Простите, это шутка музейных крыс. Нет, ничего не украдено. На самом деле это фрагмент мозаики, разрушенной несколько веков назад.

Полицейские обменялись понимающими взглядами и кивнули, словно и впрямь уяснили все обстоятельства дела.

— Мы начнем описывать, фотографировать и упаковывать то, что здесь находится, чтобы позже перевезти в музей, — вздохнул я. — Если хотите остаться и помочь нам…

Рухелио сморщил нос, окинув взглядом покрытые пылью полки. Потом провел рукой по безупречной складке на брюках, словно заранее представляя, как они покроются паутиной.

— Чтобы не мешать, мы лучше вас оставим. Если понадобимся — будем внизу, в гостиной.

И оба полицейских скрылись в коридоре, а Ганс, от возбуждения прыгая, как блоха, потянул меня за рукав футболки, другой рукой вытаскивая из кармана свой мобильник.

— Я знаю одного типа, который работает в историческом журнале. Это отец студента с нашего факультета. Он вообще-то неудачник, но знает, как сделать сенсацию. Мы станем знаменитыми, Мор! Нас пригласят на телевидение!

Едва вспыхнувшая в моей душе искорка надежды угасла при виде того, как он разволновался.

— Успокойся, — оборвал я его, отбирая у него телефон. — Оставь в покое свой мобильник, такое не делается с наскока. Ты на стажировке, а не на каникулах. Прежде всего мы спустимся вниз за фотоаппаратом и инструментами, которые находятся в багажнике моей машины. Потом составим опись всего, я подчеркиваю — всего. Затем, если найдем еще что-нибудь ценное, мы предупредим кого надо, а именно Лувр, который свяжется с археологическим музеем в Неаполе или с другими музеями.

— «Еще что-нибудь ценное», — с выражением повторил Ганс мои слова. — Мор, этому пазлу две тысячи лет! Это открытие века! Слава!

Я бросил на него осуждающий взгляд. Единственным, что заставляло этого богатенького сынка выносить меня, была угроза деда лишить его денежной помощи, если он и впредь будет пренебрегать занятиями и не получит диплома. Как мог мой бывший наставник вообразить хоть на минуту, что я способен пробудить у этого парня хоть малейший интерес к истории? Все случившееся было для него поводом вытащить удачный билет, заработать денег и увидеть свое имя в каком-нибудь журнале.

— Ганс… утраченные книги Тацита,[14] голова Колосса Родосского[15] или даже штаны Дагобера[16] стали бы «открытием века». А это просто кусок мозаики, сотни или даже тысячи которых, должно быть, хранятся у частных коллекционеров. Ценный — безусловно, исключительный — наверняка нет.

— Но…

— Ганс… археологические городища разграблены уже века назад. Мраморы Афинского Парфенона находятся в Британском музее. Даже у нас в Лувре есть фрагмент Жертвенника Мира[17] из Рима, хотя его место не там, а руки Венеры Милосской, возможно, служат пресс-папье какому-нибудь наркомагнату колумбийского картеля. Уже во времена античности римские коллекционеры опустошали греческие храмы, вывозя скульптуры. Это банально, это обычно и не может стать поводом для бессонницы.

Я со смехом хлопнул его по плечу и вышел, закрыв за собой дверь библиотеки, предоставляя ему возможность вдоволь поворчать.

— Об этом не может быть и речи, Морган! У меня дел выше головы.

— Мануэла, — умолял я, вскочив с кресла с пестрой обивкой и следуя за ней по комнате. — Клянусь, это в последний раз.

— То же самое ты говорил мне два месяца назад.

— Помоги мне, и ты не пожалеешь. Я не останусь в долгу, обещаю.

Она прислонилась к книжной полке, которая, казалось, вот-вот обрушится от тяжести наваленных комиксов, и надула губки.

— Как те два ужина, которые ты отменил из-за гриппа, столь же тяжелого, сколь и мифического?

Несмотря на великолепную фигуру, которая, правда, не была видна под ее бесформенным пуловером из индийского хлопка, взлохмаченные волосы, окрашенные хной, и десяток колье из фальшивого жемчуга, Мануэлу нельзя было назвать обольстительной женщиной. Некрасивое лицо, глаза навыкате, скошенный подбородок, пухлые щеки и тоненький голосок, от которого не отказалась бы какая-нибудь торговка.

— Второй раз дело было не в гриппе, а в пустом кармане.

— Знаешь, Морган, поищи другую дурочку.

— Мануэла… Абсолютно необходимо, чтобы какой-нибудь специалист определил возраст этого меча, от этого, возможно, зависит моя карьера.

— Металл не датируют, Морган. Чао!

— Я хочу датировать костяную рукоятку.

— Очаровательно…

В отчаянии я схватил ее за плечи и словно невзначай прижал к себе… Можно было подумать, что она вылила на себя целый флакон духов с запахом каких-то растений, известных только ей одной.

— Мануэла… — прошептал я самым нежным голосом, на какой только был способен. — Я не шучу. Если ты определишь для меня ее возраст, я не смогу ни в чем тебе отказать.

— Правда ни в чем?

— Ни в чем.

Она прижалась ко мне с хищной улыбкой, и я ее оттолкнул.

— Никогда!

Она села на край стола, разглядывая свои ногти.

— В таком случае тем хуже. До свидания, Морган.

— Мануэла… Проси у меня все, что хочешь, но только не это!

— Это или ничего. У тебя есть пять секунд. Одна… две…

— Согласен!

Ее лицо озарилось широкой улыбкой.

— Но я хочу получить результат завтра.

— Что?

— Завтра! — повторил я. — У тебя есть пять секунд.

— Отлично! — выпалила она. — Я жду тебя в «Мисти» в пятнадцать часов.

— Спасибо, Мануэла! Услуга за услугу.

— Ну, знаешь… Где этот твой кусок железа?

Я достал из рюкзака тщательно завернутый меч и положил его на стол.

— Будь с ним осторожна.

— Не беспокойся.

Я направился к двери, радуясь тому, что избавился наконец от запаха марихуаны, который не могли перебить даже цветы и благовонные травы, расставленные во всех концах тридцатиметровой комнаты.

«Эта женщина сумасшедшая!» — неизменно твердил Этти, когда речь заходила о моей коллеге. И он не ошибался. Бедняжка боготворила моего брата (так же как и индийские рестораны, индийские сари, индийских богов и все то, к чему она могла отнести слово «индийское», включая лето), а он избегал ее как чумы. Но одно было бесспорно: Мануэла — профессионал, не имеющий себе равных, а именно это сейчас было для меня важнее всего.

Как это часто бывает во время экзаменов, «Мисти» ломился от студентов, которые правым глазом поглядывали на свои записи, а левым — в чашечку кофе. Маленькая прокуренная пивная, казалось, нравилась моему «помощнику»; его взгляд сразу же устремился к декольте молоденькой девушки, сидящей слева от нас. Ее пепельница была переполнена окурками, а столешница полностью закрыта исписанными листками.

Я заказал кофе для себя и содовую для Ганса, глаза которого уже готовы были вылезти из орбит.

— Ганс, спокойнее, — сказал я, незаметно толкнув его локтем.

— Девяносто пять градусов по Цельсию, — пробормотал он с плотоядной улыбкой.

Жара доконала нас еще в Барбизоне, где мы провели в библиотеке Бертрана почти весь день, но так ничего и не нашли. Ганс то и дело теребил ворот майки с капюшоном, принадлежавшей Этти, которую я ему одолжил, потому что его собственная промокла насквозь. Это был один из тех сувениров — моднее не придумаешь! — которые мой брат всегда привозил из Болливуда.[26] У меня кольнуло в сердце, когда я давал ее Гансу, но, в конце концов, у Этти их был добрый десяток.

Официант принес нам заказ, и я, раздавив в чае ломтик лимона, спросил Ганса, что он смотрел сегодня утром.

Когда прозвонил будильник, я увидел, что Ганс полуодетый сидит перед телевизором в наушниках, чтобы не разбудить меня.

— «Махабхарату».[27]

Я вытаращил глаза. «Махабхарата» была киноверсией священного для индусов одноименного эпоса — удивительно скучной.

— И тебе удалось досмотреть до конца и не уснуть?

— Некоторые сцены там слишком растянуты, но неплохие, а боги там такие же, как в «Ригведе».[28]

— Так ты еще и «Ригведу» знаешь?

— Ее мне начали читать, когда записали на курс санскрита.

— Ты изучал санскрит?

— Всего три месяца. Только алфавит выучил. Дед сказал, чтобы я бросил его, потому что это отражалось на моих занятиях посовременней истории. А ты знаешь «Ригведу»?

Я пожал плечами.

— Среди прочего. А я думал, что отец должен был рассказывать тебе «Мальчика-с-пальчик» или читать «Красную шапочку». Мой читал мне «Веды».[29]

Он помрачнел.

— Мой отец ничего не читал, кроме сводок биржевых курсов.

— Ганс, а тебя, случайно, индийская мифология не заинтересовала?

— Мне она нравится.

«Жаль, что она породила такую религию…» — невольно подумал я.

Наша соседка уронила ручку, и Ганс моментально ее поднял.

— Заказать тебе еще кофе? — спросил он, возвращая ей ручку.

Девушка скользнула по нему взглядом и улыбнулась, потом внимательно, но словно бы невзначай посмотрела на меня.

— Черный или без кофеина? — не унимался обольститель.

— Простите? — жеманно переспросила она.

— Кофе для тебя?

Она поерзала на стуле, откинула прядь крашеных волос за ухо, в котором звякнул добрый десяток колечек.

— Нет, спасибо, вы очень любезны, — прокудахтала она, скрестив ноги, едва прикрытые мини-юбкой.

— Ганс, — представился мой подопечный.

Студентка нежно посмотрела на меня.

— Тесса. А вы? — заинтересованно спросила она, наклонившись, чтобы дать мне возможность лучше рассмотреть ее декольте. — А как вас зовут?

У этой девочки явно не было холода в глазах.

— «Мсье» будет вполне достаточно.

Малышка выпрямилась, задетая за живое.

— В таком случае желаю вам приятного вечера… «мсье».

Последнее слово она словно выплюнула. Я увидел, как она с яростным видом собрала свое барахлишко в сумку, застегнутую на булавки, и с вызывающим видом покинула кафе.

— Отлично сыграно, — проворчал Ганс.

Я хотел ответить ему, но в это время в кафе ворвалось многоцветное облако, пропитанное пачулями и духами. Мануэла придвинула стул и села за наш столик.

— Привет. Итак, Морган? Это все, что ты нашел, чтобы тебе наконец выдали субсидию на поиски? — прошипела она, дыша мне в лицо ментолом, вытащила из сумки меч, заботливо обернутый в разноцветную тряпицу, и чуть ли не швырнула его на стол.

— Должен ли я сделать из этого вывод, что меч — современная копия? — осведомился я более раздраженным тоном, чем следовало. — И даже гарда и костяная рукоятка?

Моя приятельница сдержанно улыбнулась.

— Вот ее-то возраст по меньшей мере три тысячи лет. Три тысячи пятьсот, я бы сказала.

Я быстро подсчитал. Александр жил в четвертом веке до Рождества Христова.

— Три тысячи или даже больше… Что-то не сходится.

— Что же касается лезвия, то оно из титана. Любой тупица мог бы увидеть, что оно не из той эпохи.

— Лезвие, следовательно, было переделано, чтобы соответствовать эфесу… Во всяком случае, я так думал…

— Что значит «было переделано»? Это что, ты приказал его переделать?

— Конечно, нет! Если бы я, чего бы я стал просить тебя датировать его?

Она издала короткий неприятный звук, который должен был означать язвительный смешок.

— Античная гарда… — насмешливо проговорила она с лукавой улыбкой, — металл, неизвестный в античности, но выкован таким способом, что невозможно доказать, что он более позднего времени, и ты обладаешь «большой археологической загадкой»…

Я хотел с возмущением возразить, но Ганс перебил меня:

— Невозможно доказать, что он сделан недавно? Да это же титан!

— Морган… — продолжала настаивать Мануэла, не обращая внимания на Ганса. — Если я об этом скажу, меня просто засмеют. Если опираться исключительно на анализы, то это лезвие из титана имеет… — Она замолчала, не решаясь продолжить. — Лезвие столь же древнее, как и эфес, — прошептала она, словно боялась, что кто-то услышит, как она произносит такую нелепость.

Я расхохотался.

— Мануэла! Это же титан!

— Титан покрывает медную пластину, наверняка для того, чтобы утяжелить ее. Титан очень легок и в то же время почти неразрушим. Это очень прочный меч.

— И современный, — стоял я на своем.

— Морган… прочисти уши, — сказала она, кладя руку на все еще завернутый меч. — Это… эта вещь — нечто невероятное, античная она или нет. Металлическая часть этого оружия, включая головку эфеса, выкована как единый блок. Нет ни единого следа сварки или пайки ни на титане, ни на кости, которая должна была быть рассечена надвое. Оно — настоящее совершенство.

— Но можно было просунуть кость вдоль рукоятки и прикрепить дополнительно головку эфеса.

— Головка эфеса, гарда и лезвие меча — это все один кусок титана.

— Это означает, что титан заливали непосредственно в кость?

Она через тряпицу похлопала по лезвию:

— Это алюминиевый титан. Сплав стали и алюминия, точнее, сплав, который получают при температуре шестьсот пятьдесят восемь градусов. Твоя кость превратилась бы в пепел быстрее, чем ты произнес бы это слово.

— Так как же в таком случае сделан этот меч?

— Я надеюсь, что ты ответишь на этот вопрос. Я потратила часть вечера и всю ночь, чтобы провести все возможные тесты. Ни малейшей зацепки, ни малейшей трещинки, ни единого следа пайки. Если кость античная, как доказать, что титан не античный? Это и с точки зрения логики, и с научной точки зрения невозможно.

— Гравировка, — сказал я. — Рука, сжимающая молот. Наверняка воспользовались алмазной фрезой или лазером. Если только рисунок не был выгравирован на форме.

— Нет, дорогой. Рисунок был сделан после отливки. Если внимательно рассмотреть его, то увидишь, что мастер нанес его с удивительной легкостью, словно печать на мягком воске. Оружие, которое ты обнаружил, внеземного происхождения.

От ее заявления я потерял дар речи. Ганс с интересом следил за нашим спором.

— Но это не все, — добавила Мануэла, потирая руки. — Я выполнила свою часть сделки, теперь твоя очередь, Морган.

— Сейчас? Здесь?

— Немедленно!

Я с сожалением сунул руку в свой рюкзак, чтобы достать одно из своих самых ценных сокровищ: первый выпуск «Чудака» за 1969 год, купленный моим отцом. Первую книжку «Марвел»[30] на французском языке о супергерое, с которым я провел все свое детство.

— О, наконец-то! — бросила Мануэла, вырывая комикс из моих рук.

Я изобразил жалостливую мину, которая, впрочем, не произвела на нее никакого впечатления, и комикс исчез в ее отвратительной сумке из индийского хлопка.

— Мне пора бежать! — Она вытащила из кармана джинсов пачку листков, положила их на столик. — Результаты из лаборатории. О, я ведь даже не знаю, кто… эта красивая майка! — И, словно порыв ветерка, она устремилась к двери.

— Я подумал, что ты сейчас же ей все выскажешь, — заметил Ганс.

Я оборвал его взглядом и сложил листки с анализами, чтобы спрятать их в бумажник.

Стюард подошел к нам и протянул корзиночку с конфетами. Ганс не отказался, я тоже, но Маэ, метнув на стюарда взгляд, с кислой миной сказала: «Нет, спасибо». Она пребывала в отвратительном настроении. Я осторожно наклонился к ней:

— Могу я узнать, что вас до такой степени раздражает?

— Я не раздражена.

Она откинула с лица длинную прядь золотисто-каштановых волос и с трудом изобразила на лице улыбку.

— Ты прав, есть немного. Но вы тут ни при чем, уверяю тебя, — добавила она. — Ты же знаешь, как это бывает, — хлопоты в последнюю минуту, работа, которую оставляешь незаконченной, ну и тому подобное.

«Вроде записной книжки на непонятном языке…» — подумал я.

— Да, знаю. А над чем вы работали перед тем, как присоединились к нам? Если, конечно, это не секрет…

— Секрет, — ответила она улыбаясь.

— О…

— Господин Юрген предпочитает, чтобы его помощники держали язык за зубами в том, что касается его дел. Ты это не осуждаешь, надеюсь?

— Прекрасно понимаю… Там, где он побывал, не обходятся без хотя бы минимальных предосторожностей.

— А именно?

— Я полагаю, он постоянно гоняется за ОРА,[33] бывает на торгах, часто встречается с влиятельными людьми, вынюхивает удачные сделки, наконец, совершает кучу вещей, которые совершают все деловые люди.

Она язвительно усмехнулась:

— Это еще более скучно, чем ты предполагаешь, но в общих чертах — да, все так.

Ганс, уткнувшись носом в записную книжку Лешоссера, что-то заносил в свой ноутбук.

— Ну как? Идет дело? — спросил я, наклонившись к нему.

Не поднимая глаз, Ганс кивнул. Самолет резко накренился, и я услышал, как какая-то женщина вскрикнула.

— Лешоссер рассказывает историю доспехов Александра. — Он высморкался и запахнул куртку своего тренировочного костюма. — Холодно.

— Кондиционер. — Я взглянул на часы: — Держись, еще больше часа с четвертью.

— История доспехов? — вмешалась в разговор Маэ, опершись на мои колени и заглядывая в монитор ноутбука Ганса.

— Да. В последний раз их видели на берегу Неаполитанского залива, это было в начале первого века после рождения Иисуса Христа, — пояснил Ганс.

— Я всегда думал, что они были захоронены вместе с Александром, — сказал я, морща нос.

— Нет. Согласно одному типу, который носил имя Светонвис…

— Какое имя?

Он ткнул пальцем в текст.

— Светоний,[34] Ганс. Светоний — латинский автор. Но при чем тут он?

— Профессор написал: «Жизнь Калигулы, глава LII», а потом какая-то галиматья на латыни. Triumphalem quidem ornatum etiam ante expeditionem assidue gestauit, interdum et Magni Alexandri thoracem repetitum e conditorio eius.[35]

— И что означает эта убийственная фраза? — поморщилась Маэ, взглянув на меня.

— Коротко — пустые рассуждения о пышных украшениях, носимых Калигулой, из которых, согласно Светонию, часть принадлежала нашему Александру. Он, возможно, приказал вернуть их в его гробницу. Светоний — сплетник, потянувший за собой других латинских авторов, — уточнил я.

— Еще есть несколько слов о Неаполитанском заливе, в частности, о мосте из кораблей.

— Я читала об этом в одном романе, — заметила Маэ. — Или видела в каком-то историческом фильме. Впрочем, все равно. Калигула, возомнив себя богом, хотел затмить Нептуна, пройдя над водой.

Я бросил на нее ошеломленный взгляд.

— Или выполнил еще какой-то трюк вроде этого, — добавила она.

— Калигула, — объяснил я, — не был таким безумцем, как утверждали некоторые. И этот мост из кораблей не был дотоле не известным или эксцентричным. На самом деле он образец военного гения. Одна из форм устрашения. Калигула готовился к походу туда, что мы теперь называем Великобританией, и он очень рассчитывал, что весть об этом мосте дойдет до ушей будущих англичан. Если бы маневр принес Калигуле успех в Неаполитанском заливе, они могли бы опасаться похожего наступления на Ла-Манше. Все логично, конечно, принимая во внимание течения и морские приливы. Древние говорят, что транспортные корабли были поставлены в два ряда, укреплены и засыпаны слоем земли по всей длине — более трех тысяч шестисот шагов, — уточнил я. — Если, конечно, я ничего не путаю.

— И сколько это будет по-другому? — спросил Ганс.

— Восемнадцать тысяч футов, — поддразнил я его.

Наша спутница поморщилась:

— А иначе?

— Примерно пять километров.

Ганс восхищенно присвистнул.

— Это расстояние отделяло Байе от мыса Поццуоли. Кажется, они устроили пиршество, праздновали несколько дней. Калигула много раз выезжал на колеснице в воинских доспехах. И если это правда, он красовался в доспехах Александра, что должно было здорово впечатлять. Суеверие было присуще людям той эпохи. Но что-то здесь не клеится, — добавил я, почесав подбородок, — не помню, чтобы кто-нибудь из древних авторов говорил о том, что он тогда надевал эти доспехи.

— Нет, — вмешался Ганс. — Профессор рассказывает об этом. Сестра Калигулы… Подожди… — Он стал прокручивать текст. — Агриппина! По «Мемуарам Агриппины». Долго искать не пришлось…

— «Мемуары Агриппины»? — вскричал я. — Но они утрачены несколько веков назад! Где он мог прочесть это? Он говорит об этом?

— Да, в начале каждой цитаты. — Ганс снова вернулся в начало страницы. — Агриппина… Вот: как и все цитаты, которые он скопировал, — из библиотеки Ватикана.

Я вскочил.

— Секретные архивы, — пробормотала Маэ.

Ганс поморщился.

— Ну?

— Читай! — приказал я ему.

— Успокойся, не горит. «Гай Юлий Цезарь при…» Юлий Цезарь? Что он там делал?

— Калигула, Ганс. Гай Юлий Цезарь — его настоящее имя.

— Это не тот Юлий Цезарь?

— Но тоже Цезарь.

— А-а… «…приказал забрать доспехи из гробницы Александра Великого в Египте. Приказал восстановить их, добавить еще один меч, которым, как он считал, было пронзено сердце убийцы его матери, и много раз облачался в них, но в последний раз их видели в тот день, когда по примеру короля мидян…» Короля кого?

— Короля мидян, — с нетерпением ответил я. — Персидского царя Ксеркса. Ты должен был бы слышать о нем…

Он снова вытаращил глаза.

— Я тебе расскажу потом. Продолжай.

— «…когда по примеру короля мидян он приказал соорудить мост из кораблей».

— А что он сделал с доспехами потом?

— Я пока разобрал только начало! Там рядом профессор сделал какие-то наброски. Короче, мазня, похожая на рисунки.

Маэ и я склонились над записной книжкой.

— Статуя какая-то, — тихо проговорила она. — Александр?

— Нет. Слишком короткие волосы. Возможно, это рисунок какой-то статуи эпохи Империи. Наверное, обожествляемый Калигула, поскольку он здесь в военном снаряжении и босой. Но я не знаю этой статуи. И доспехи… взгляните на нагрудник. — Я указал пальцем на рисунок.

— Рука, держащая молот. Такая же печать на щите, — заметила Маэ. — Впрочем, не его ли он держит в руке?

Я склонился еще ниже, чтобы лучше рассмотреть.

В зале для прибывающих стояли невыразимый гвалт и запах, присущий всем египетским аэропортам. Ганс оглядывался по сторонам с видом человека, который только что совершил высадку на другую планету, и это вызвало смех у Маэ.

— Что это за восточный базар? — пробормотал Ганс, пытаясь отделаться от местных жителей, которые наперебой предлагали ему услуги такси, номер в отеле или сувениры. Он грубо оттолкнул женщину в чадре, которая, размахивая руками, тянула его за рукав.

Я взял его за руку и решительно направился к выходу вслед за Маэ, которая по-арабски отвечала навязчивым местным жителям, что производило на них впечатление и здорово охлаждало их пыл.

Как только мы вышли из зала, где работали кондиционеры, на нас, словно накрыв лавой, обрушилось невыносимое пекло.

— Мы здесь подохнем! — пробурчал Ганс.

Какое-то древнее такси одарило нас струей тошнотворного выхлопного газа, с треском вырвавшегося из допотопного глушителя.

— А ведь после эпохи Рамсеса[51] изобрели глушитель, не наносящий вреда экологии!

Шум машин, туристических автобусов, гудящей толпы — все смешалось и оглушало. Группы туристов спешили к встречающим, держащим в руках таблички с названиями клубов или отелей, и целые семьи, прибывшие в страну на каникулы, втискивались в развалины на колесах, которые только и ждали того, чтобы осесть под тяжестью багажа.

— Нас ждет машина, — сухо ответила Маэ шоферу такси, который предложил нам свои услуги.

Я закурил сигарету, а она в это время обругала двух молодых мужчин, которые, сделав вид, будто завязывают шнурки на ботинках, бросали взгляды на ее ноги под широкой льняной юбкой.

— Не стесняйтесь особенно, психи!

— Маэ, — с укоризной заметил я, — ты навлечешь на нас неприятности.

— Ладно, молчу, — процедила она сквозь зубы.

Наконец к нам пробился роскошный темно-синий лимузин с тонированными стеклами.

— Я полагаю, наш водитель прибыл, — кивнула в его сторону Маэ.

Стекло автоматически опустилось, и мужчина в строгом черном костюме выглянул в окно.

— Мистер Лафет? — спросил он по-английски.

— Вы не очень-то торопились! — резко сказала ему наша спутница.

Униженно извиняясь, шофер вышел из машины и положил наши вещи в багажник, потом любезно открыл перед нами дверцу.

В машине работал кондиционер, и мы словно попали из парильни в холодильник. Меня зазнобило. Машина тронулась, мы покинули аэропорт под убаюкивающие звуки Седьмой симфонии Бетховена, которая тихо обволакивала салон, и слова шофера, обещавшего усталым путешественникам райский отдых в солнечной стране.

— Куда я должен отвезти вас прежде всего? — спросил он наконец.

Маэ, похоже, на минуту заколебалась, но быстро взяла себя в руки.

— Я забронировала апартаменты в отеле «Ренессанс».

Я поморщился — ведь она говорила нам об отеле «Эль-Саламлек-палас».

— Мы поедем по набережной и обогнем залив. На горной дороге ведутся ремонтные работы, и восточная часть центра города в этот час загружена машинами.

— Делайте, как лучше.

Опершись на колени Ганса, я склонился к Маэ, чтобы спросить, почему она поменяла отель, но Маэ опередила меня, прошептав мне в ухо:

— Есть одна проблема, Морган… И кто знает, — добавила она громче, словно смеясь хорошей шутке, — может быть, я даже сделаю тебе массаж!

Я принял ее игру и тоже рассмеялся, несмотря на дурное предчувствие. Потом взглянул в окно. Мы ехали по скоростной трассе. В случае необходимости из машины не выскочишь.

Словно читая мои мысли, Маэ сжала мое колено, давая мне понять, что в нужный момент она предупредит меня. Я увидел, что, продолжая непринужденно беседовать с шофером, она рукой скользнула под юбку. Шофер время от времени бросал взгляд в зеркальце заднего вида. Темные очки скрывали половину его лица, однако не нужно было быть слишком внимательным, чтобы заметить, что оно не восточного типа. Его кожа была слишком светлой, а волосы — тонкие, мягкие, с коричневым оттенком.

После долгой поездки, которая показалась мне бесконечной, мы оказались на площади Саада Заглула. Здесь кишел настоящий человеческий муравейник, почти скрывавший статую известного государственного деятеля.

Дети объедались мороженым, сидя на переполненных скамейках, а женщины, таща в руках сумки и пакеты, торопливо шли к ним с торговых улочек Саада Заглулы и Сатийаха Заглулы. Проехав по одной из таких улиц, машина резко дернулась.

— Простите… — извинился водитель. — Кажется, наша проблема со сцеплением. Я быстро.

Маэ ткнула меня в бок. Момент наступил.

— Ничего серьезного, надеюсь? — спросил я по-гречески, положив руку на ручку дверцы.

Водитель помотал головой, направляя автомобиль в пустынную улочку.

— Нет, я не…

Он замолчал, осознав, что я сказал это не по-английски, и резко затормозил.

Я открыл дверцу и выпрыгнул из машины, таща за собой Ганса.

— Эй, кто это…

Я больно грохнулся на землю, а мой стажер тяжело навалился на меня. Я пытался встать, готовый броситься на шофера, а Маэ в это время спокойно вышла из машины и открыла дверцу водителя… который склонился набок, к ее ногам. Лоб его был окровавлен.

— Помоги мне избавиться от него, Морган, — процедила она, засовывая свой пистолет в кобуру, пристегнутую на бедре под длинной юбкой.

Ганс приглушенно вскрикнул, а я поднялся, бледный как полотно.

— Ты так хладнокровно его убила?

— Или он, или мы. Ты думаешь, он притащил нас сюда, чтобы угостить пирожными?

Ногой она приподняла полу его пиджака, и мы увидели пистолет, наполовину вытащенный из кобуры.

— Итак, чего ты ждешь? Тебя пугает труп?

Я осмотрел улочку, которая оказалась тупиком, и помог ей вытащить тело из машины. Маэ обыскала его, но ничего не нашла. Естественно, при нем не было никаких документов. Мы спрятали труп под кучей отбросов и старого картона возле сооружения, напоминавшего старую бакалейную лавку.

— А теперь выкладывай! — закричал я. — Я хочу знать, кто эти типы, кто вы и почему наш дорогой благодетель заставил меня взять с собой сумасшедшую, которая могла засадить нас в тюрьму, сунувшись в самолет с пушкой!

— Не здесь! — ответила она, указав на машину, и повернулась к Гансу, который сидел на земле и, казалось, вот-вот испустит дух: — Садись!

— Но… но надо вызвать полицию!

— Ты не в Европе, дружок, — посмеиваясь, сказала она. — Залезай!

Дрожа, он повиновался и грохнулся на заднее сиденье. Маэ села за руль, а я, все еще пребывая в шоке, занял место возле водителя.

Она сразу же тронулась с места, и мы не сказали больше друг другу ни слова до самого отеля «Эль-Саламлек-палас», где она передала ключи от машины человеку в униформе, который вышел нам навстречу.

Отель высился в центре садов Монтазах — старом дворцовом владении короля Фаруха. Маэ забронировала в нем роскошные апартаменты, где, кроме двух гостиных, были три спальни с ваннами — все обито шелком, покрыто позолотой и уставлено мебелью из ценных пород дерева. Типичные королевские покои в старых королевских резиденциях и одно из самых роскошных мест, где мне случалось останавливаться, не считая, конечно, индийских дворцов, которые, на мой взгляд, не имеют себе равных во всем мире. Но, расположившись на мягких диванах в огромной гостиной, мы не намерены были рассуждать о коврах или лепных, кричащих тонов, фасадах зданий за окнами. Маэ, сидя на краю небольшого фонтана, располагавшегося в центре гостиной, разговаривала по телефону с Юргеном, болтая пальцами в прозрачной воде, на поверхности которой плавали свежие цветы.

— Тело Селима, человека, который должен был встретить нас у трапа самолета, обнаружено на стоянке аэропорта, — со вздохом сказала она, окончив разговор.

Я в ярости смял свою сигарету и посмотрел прямо в глаза Маэ:

— Теперь я требую объяснений. Кто вы?

Она залпом выпила чай из своего стакана и протянула ко мне руку:

— Дай мне сигарету, пожалуйста.

Я протянул ей свою пачку и коробок спичек с маркой отеля.

— Подумать только, что мне почти удалось предотвратить… — Она выпустила длинную струйку дыма и покачала головой. — Господин Юрген поручил мне охранять вас, — добавила она наконец, — а не помогать вам в вашей работе, в чем я, как вы, должно быть, заметили, ничего не смыслю.

— Нас охранять… — усмехнулся я. — А… от чего? Или, скорее, от кого?

Она пожала плечами:

— Этого мы еще не знаем, но господин Юрген уверен, что нас будут преследовать хитрые лисы. Не так скоро, однако. Кто-то выследил нас, это точно.

Ганс, вдруг заинтересовавшись, повернулся в нашу сторону:

— Выходит, ты телохранитель?

— Да, что-то в этом роде.

— Но почему он был уверен, что нас будут преследовать? — спросил я. — Что известно вам и чего не знаю я?

Она обошла фонтан.

— Морган! Прошу тебя! Речь идет о могиле Александра. Как можешь ты думать, что такое расследование не привлечет внимания конкурентов?

Я закурил очередную сигарету и закинул ногу на ногу.

— Там, около Колизея, им нужен был меч. Не…

— Меч, записная книжка и документ Ватикана. Кто-то надеется найти эту гробницу раньше нас, и не исключено, что он обладает сведениями, которыми мы не располагаем. Иначе эти люди удовлетворились бы тем, что шли по нашим следам, предоставив нам возможность сделать свою работу, и ограбили бы нас в последний момент. Человек, который убил Селима, чтобы занять его место в машине, хотел устранить нас и забрать сокровища Лешоссера. — Она села рядом со мной и глубоко вздохнула. — И могу тебя заверить, нас ждет еще много сюрпризов. Мы для них как колючка в пятке. Они не отстанут от нас, пока не пустят нам в голову пулю.

— А как тебе удалось пронести пистолет через детектор?

Она приподняла подол юбки, вытащила пистолет из кобуры и протянула мне. Он был легкий, серого цвета и сделан из незнакомого мне материала.

— Эта игрушка не содержит в себе ни грамма металла, — объяснила она. — Просто очень твердая смола.

— А заряды?

— Из воды.

— Из воды? — пробормотал я, решив, что она пошутила.

— В нем находится азотное охлаждающее устройство. Пули представляют собой водяные шарики диаметром пять миллиметров. Они пробивают трехмиллиметровую сталь и сразу поражают мишень, не оставляя или почти не оставляя следов.

Ганс осторожно взял у меня из рук оружие и внимательно осмотрел его.

— Надо торопиться, Морган, — продолжала между тем Маэ, пряча пистолет. — Каждая потерянная минута отдаляет нас от могилы Александра и приближает к нашей. Раскрой свои маленькие секреты. Я должна знать, почему ты так хочешь добраться до Александра, что у тебя в голове. Будешь действовать в одиночку, разыгрывать из себя непобедимого, и в следующий раз вас с Гансом обнаружат в контейнере на автостоянке.

— Почему ты сразу не сказала нам обо всем? К чему эта смешная роль легкомысленной курочки? Чтобы нас умаслить?

— Господин Юрген не хотел тебя пугать. Он боялся, что ты откажешься от своей идеи, если почувствуешь, что это рискованно.

Я ткнул пальцем в сторону Ганса:

— А он? Он подумал о нем?.. Что же он за человек!

— Йон Юрген — человек увлекающийся, Морган. Страстный коллекционер. Я бы покривила душой, если бы сказала, что присутствие этого маль… этого юноши, — поправилась она, — не смутило его, но ему нужно было нечто гораздо большее для того, чтобы отказаться от задуманного, чем боязнь рисковать человеческими жизнями.

— Мерзавец!.. — в ярости воскликнул я.

— Не стану возражать, Морган. Однако этот самый мерзавец платит мне большие деньги, чтобы защищать вас, но я не смогу выполнять свою работу, если ты будешь упорно избегать меня, как в Риме, или что-то скрывать от меня. Ты волен продолжать свою игру в прятки, если хочешь рисковать своей шкурой и шкурой своего стажера. Теперь ты знаешь, как все может обернуться. Я прошу только считаться с тем, что должен делать согласно контракту, но если ты предпочитаешь отказаться от моей помощи, я умываю руки, Морган. Что бы ни случилось, я свои деньги получила.

Ганс бросил на меня умоляющий взгляд, и я кивнул в знак согласия.

— Ладно. Я согласен, — сказал я не без сожаления.

— Кто в курсе твоего проекта?

— Кроме нас троих — Людвиг Петер и его сын, еще, конечно, мой отец, директор Лувра и один из моих коллег, которому я полностью доверяю.

— Над этим еще надо подумать… Что ты рассчитывал найти в Александрии?

Я покопался в рюкзаке, вытащил оттуда бумажник и протянул ей листок.

— Профессор Лешоссер намеревался вылететь в Александрию, но накануне погиб. В его записной книжке я нашел номер телефона с именем, явно местным, — Амина. Но адреса нет.

Она протянула мне свой телефон.

— Так чего же ты ждешь? Давай позвоним.

Уткнувшись носом в клочок бумаги, я набрал номер телефона, и мое сердце учащенно забилось, когда синтетический голос произнес по-арабски фразу, которая, хотя я ничего не понял, должна была означать «Набранный вами номер не существует…».

— Возвращаемся к исходной точке, — вздохнула Маэ.

— Не совсем. Мы еще не закончили расшифровывать записную книжку, может быть, в ней содержится более точная информация.

— Будем надеяться.

— Здесь есть возможность выйти в Интернет? — спросил я.

— Пойду узнаю у администратора. А вы пока примите душ и отдохните немного, вам это нужно. И закройте на ключ дверь, — добавила она, выходя.

Ганс повернул ключ в замке и прислонился к створке двери. На щеках у него виднелись грязные полосы, а его светло-серый спортивный костюм был весь в пыли и пятнах от машинного масла.

У меня после половины ночи, проведенной в камере stazione dei carabinieri, и всего пережитого в Александрии вид тоже был не лучше.

— Мы мудро поступим, если последуем ее совету, — сказал я, поднимаясь с дивана.

— Мор… мы теперь можем доверять Маэ?

— Нет, — ответил я, направляясь в ванную комнату своей спальни.

Он скорчил мину и последовал моему примеру.

Услыхав, что Ганс включил в своей ванной душ, я отстегнул от пояса сотовый телефон, снова набрал номер нашей таинственной Амины, но на этот раз правильный, и начал диктовать сообщение: «Амина, у аппарата Морган. Мы прибыли в Александрию гораздо раньше, чем думали, и мы не…»

Не успел я договорить, как в трубке послышалось:

— Алло?

— Амина?

— Да, добрый день, Морган. Извините меня, но я фильтрую звонки, как вы советовали. Я очень обеспокоена. Вы сказали мне, что позвоните из Рима.

— У нас были кое-какие неприятности, я вам потом расскажу.

— Господи, ничего серьезного, надеюсь?

— Я не могу сейчас говорить. А у вас все в порядке?

— Не совсем. Ваш отец прислал для вас досье на мой адрес. Естественно, я не позволила себе открыть его. И связалась с известным вам человеком.

— Прекрасно. Мы смогли бы увидеться сегодня?

— Да, конечно. Сегодня я должна читать лекцию, но могу ее перенести. Вы нашли планы?

— Нет, я перерыл всю библиотеку Бертрана перед отъездом, но безрезультатно. В котором часу мы могли бы встретиться?

— Вы находитесь в отеле «Эль-Саламлек-палас»?

— Да.

— Я заеду за вами через два часа. Буду ждать вас у входа в сады в белом «рено» пятой модели.

— Отлично. Если меня не будет полчаса, значит, я не смог улизнуть.

— Решено. До встречи, Морган, и да поможет вам Бог.

Закончив разговор, я быстро принял душ, заглянул в комнату Ганса, который спал со сжатыми кулаками, и, надев гостиничную пижаму, растянулся на постели в ожидании возвращения Маэ.

Я уже связывался с Аминой несколько дней назад. Восточное звучание ее имени и тот факт, что Лешоссер намеревался отправиться в Александрию, привели меня к мысли, что она должна жить где-то в этих местах… Вначале она держалась со мной очень настороженно, но потом изменилась, удостоверившись после звонка моего отца, о котором Бертран ей много рассказывал, что я именно тот, за кого себя выдаю. Папа сказал мне, что она очень расстроилась, когда он сообщил ей о смерти старого профессора, который в течение многих лет был ее руководителем, да еще упомянул о загадочных обстоятельствах его гибели. Она почти сразу же снова связалась со мной, и именно тогда я посоветовал ей быть осторожной: спрятать имеющиеся у нее материалы о работе Бертрана в надежном месте, закрывать дверь на ключ и фильтровать звонки. Преподаватель латыни и греческого в частном лицее Александрии, Амина создала себе прочную репутацию археолога благодаря участию в исследованиях в районе маяка и раскопках в катакомбах Ком эль-Шугафа.

Я услышал, как в замочной скважине повернулся ключ, и сделал вид, что сплю. Чуть приподняв веки, я увидел в приоткрытой двери моей спальни голову Маэ. Застыв, я ждал, прислушиваясь к малейшим звукам. Спуск воды в туалете, душ, скрип дверцы шкафа и… тишина. Я вытерпел так еще добрый час, и когда взглянул на часы, на циферблате было без восемнадцати минут час. Амина уже должна была ждать меня.

С тысячью предосторожностей я натянул джинсы, майку, ботинки и, закинув на плечо рюкзак, на цыпочках вышел из спальни. Ганс спал, по-прежнему сжав кулаки, я заглянул в спальню Маэ и убедился, что она пребывает в объятиях Морфея.

Я тихонько отпер дверь, вышел в коридор, затворил ее за собой и на лифте спустился на первый этаж. Стараясь не обратить на себя внимания, я прошел мимо конторки администратора, пересек роскошные сады и оказался у кованой решетки, выходившей на улицу.

— Морган! Морган, сюда!

Я обернулся на голос худенькой женщины в цветастом платье, которая махала мне рукой, стоя у белого «рено» пятой модели, и, петляя между машинами и гуляющими пешеходами, перешел улицу.

— Амина? — спросил я, пожимая протянутую руку.

— Рада встретиться с вами. Ваш отец не обманул, вас трудно не заметить в толпе.

— Будем считать, что это комплимент, — сказал я, улыбнувшись ей.

Я не ожидал, что моя таинственная александрийка окажется такой красивой: тоненькая как тростинка, стройная и элегантная, темные волосы свободно спадают на плечи и спину и обрамляют лицо с огромными, очень черными глазами.

— Садитесь, поедем ко мне.

Я повиновался, предварительно удостоверившись, что Маэ не следит за мной, и автомобиль тронулся с места.

— Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас за вашу помощь и за тот риск, которому вы себя подвергаете.

Она дружески улыбнулась, а мне пришлось взять себя в руки, чтобы не задержать свой взгляд на ее декольте, хотя и не очень глубоком.

— Вы всерьез думаете, что Бертрана Лешоссера убили?

Я рассказал ей о полицейском расследовании и о тех неприятностях, которые случились в Париже и Риме. Ее руки, держащие руль, дрожали.

— Хотите, я сяду за руль? Может, это немного невежливо, но у нас мало времени.

Она покачала головой и с усилием заставила себя улыбнуться.

— Никогда бы не подумала, что такое может произойти, — тихо сказала она. — Бертран был таким осторожным, это правда, но все… от Всемогущего.

— Значит, у него были основания осторожничать? Ему угрожали?

Амина пожала красивыми плечиками и закурила сигарету, которую я предложил ей.

— Я знаю, что разногласия между Бертраном и его спонсором начали обостряться во время его последнего визита в Александрию. Мы тогда пришли к заключению, что гробница должна находиться под мечетью Шорбаги, которая хранит под собой остатки и других древностей и, как и многие другие монотеистические культовые сооружения, построена на месте древнего языческого храма. Но Бертран отказал в участии в этих исследованиях своему спонсору. Он не доверял ему. Я думаю, этот человек вопреки своим заверениям хотел наложить руку на то, что будет найдено в гробнице.

Я выронил сигарету.

— Так Бертран обнаружил местоположение гробницы?

— Мы не можем быть уверены ни в чем. Но согласно его планам, тем, которые вы не нашли, очень много шансов на то, что гробница действительно находится там. Смерть настигла Бертрана за день до того, как он должен был отправиться в Александрию, чтобы встретиться с муллой Юрси Марзуком, который готов был выслушать его гипотезу. Мулла — обаятельный человек, вы увидите. Немного странный, но обаятельный.

— Странный?

Амина рассмеялась.

— Скажем так, было бы трудно согласиться с некоторыми идеями, которые могут исходить от муллы, человека сурового и упрямого. Он, наверное, очень позабавил бы Бертрана, я в этом уверена, — с грустью добавила она.

— Подумать только, что Бертран был уже так близок к цели, — вздохнул я. — Амина, что вам известно о его спонсоре?

— Не много. Я думаю, это был немец.

— Бертран назвал вам его имя?

— Некий Йа… нет, Йон Юрген.

Мое сердце дрогнуло.

— Проклятие! Поворачивайте назад! Быстро!

— Почему?

— Я вам потом объясню. Умоляю вас, поворачивайте назад!

Она резко развернулась, и мы помчались в сторону отеля, сопровождаемые раздраженными гудками автомобилей.

Амина затормозила у главного входа, и я, выскочив из машины, помчался через вестибюль к конторке администратора, где под предлогом того, что забыл ключ в спальне, попросил дубликат.

Весь сжавшись, я вошел в апартаменты, но в них, похоже, ничего не изменилось с момента моего ухода.

Крадучись я прошел в спальню Ганса и тихонько потряс его за плечо.

— Морган? — простонал он. — Который сейчас…

— Тихо! — прошептал я, приложив палец к губам.

Жестами я показал ему, чтобы он взял свои вещи и без шума вышел в коридор. Он покорно подчинился. Я собрал свой рюкзак, и мы осторожным шагом направились к двери. Маэ все еще спала.

На цыпочках мы вошли в лифт, потом через вестибюль направились к выходу.

— Черт, Морган, что происходит?

— Молчи и иди.

— Но… а Маэ?

Я подтолкнул его вперед, и в это время что-то пролетело мимо меня, всего в нескольких сантиметрах от моей головы, и ударилось в дерево. Я вздрогнул и, обернувшись, увидел на балконе Маэ с пистолетом в руке. Кто-то из администрации предупредил ее, что мы вышли из отеля с вещами.

— Беги! — не своим голосом завопил я Гансу, дернув его за рукав.

Еще две пули рикошетом отскочили к моим ногам, и, когда мы выбежали из садов, я с бесконечным облегчением отметил, что Амине удалось поставить машину прямо у выхода.

— Трогай! — крикнул я ей, с силой затолкнув Ганса на заднее сиденье.

Амина повернула ключ зажигания, и не успел я захлопнуть за собой дверцу, как «рено» рванул вперед на полной скорости.

— Это кто, Маэ? — бормотал Ганс. — А почему она стреляла в нас?

— Познакомься с Аминой Сэбжам. Она работала с профессором Лешоссером почти три года. Амина, это Ганс. Мой стажер, внук профессора Петера, о котором Бертран, должно быть, рассказывал вам.

— Петера? Людвига Петера? Известного специалиста по античности?

— Угу, — подтвердил Ганс. — Морган, не забыл ли ты кое-что объяснить мне? Я думал, мы работаем вместе, ты и я.

— Если бы Маэ заставила тебя проговориться, я не хотел бы, чтобы ты…

— Нас преследуют, — прервала меня Амина срывающимся голосом, глядя в зеркало заднего вида.

Я обернулся и увидел следовавший за нами внедорожник, за рулем которого сидел мужчина весьма крепкого сложения, напомнивший мне того, кого я уложил на виа дель Колоссео.

— Это один из тех людей, что напали на вас? — нервно спросила Амина.

— Вы думаете, мы сумеем оторваться?

Она круто развернулась, и меня прижало к дверце.

— У меня на этот счет есть хорошая мысль!

— Она сошла с ума! — закричал Ганс, увидев, что Амина направила машину назад.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете? — спросил я сдавленным голосом, вцепившись в сиденье.

— Я тоже на это надеюсь.

Неожиданно перед нами оказался туристический автобус, я услышал вопль Ганса, смешавшийся с оглушительным звуком клаксона этой громадины. Я закрыл глаза, ожидая удара, но Амина, крутанув руль, скользнула в первый же попавшийся проулок. За нашей спиной послышались гудки, скрежет тормозов и звон разбитого стекла.

— Он разбился! — закричал во всю глотку Ганс.

Прежде чем мы повернули, я успел увидеть, как внедорожник столкнулся с грузовиком, перевозившим домашнюю птицу, и куры оказались на шоссе.

Амина проскользнула по лабиринту улочек и остановилась около продуктовой лавки. Она выключила зажигание и, скрестив на руле руки, опустила на них голову.

Ганс, словно оглушенный, потряс головой.

— Мы просто чудом успели увернуться. У кого вы научились так водить машину?

— Это получилось спонтанно… — сквозь слезы проговорила она. — О Боже… Я никогда в жизни так не боялась.

Я положил руку на ее плечо и тихонько сжал его.

— Все пройдет.

Она кивнула, подняла голову и вытерла глаза тыльной стороной руки.

— Мне очень жаль. Я не должен был втягивать вас в это дело.

— Я уже сыта им по горло, — попыталась она пошутить, смеясь и плача одновременно.

Кто-то два раза стукнул в окно машины, и мы все трое вздрогнули.

— Прохладительные напитки? — с улыбкой предложил торговец, около лавочки которого мы остановились, показывая нам две бутылки содовой.

— Это как раз то, что нужно! — пробормотал Ганс, все еще белый как полотно.

Амина обхватила голову руками, а я, глухо ворча, откинулся на спинку сиденья. Как и Ганс, я был на грани срыва.

Днем я позвонил отцу и предупредил его, что нам удалось забронировать билеты на самолет в Париж на следующий день. Чтобы не волновать его, я умолчал, что мы два раза подверглись нападению со стороны наших греческих «друзей», но все же рассказал, почему мы прервали все контакты с Йоном Юргеном. Он был поражен и сказал, что нужно довести это до сведения властей, но мне удалось уговорить его подождать до нашего возвращения и взять с него обещание, что в случае если его спросят об этом, он будет говорить, что не имеет от меня никаких вестей.

— Я бы на его месте страшно встревожилась, — сказала Амина, ставя передо мной стакан с горячим чаем.

— А Людвиг должен проклинать меня за то, что я втянул его внука в эту безумную авантюру.

Мой телефон завибрировал. Я отцепил его от пояса и прочел сообщение. «Оставайтесь у вашей приятельницы до вечера и следите за телефоном. Семена прорастают, пора собирать урожай. Гелиос».

— Как мы должны это понимать? — пробормотала Амина, через мое плечо прочтя послание.

— Нам нельзя выходить отсюда? — спросил Ганс. — Иными словами, мы должны сидеть и спокойно ждать наемных убийц, которые собираются прийти и уничтожить нас?

— Это не в его духе, — тихо сказал я. — До сих пор Гелиос скорее пытался предупредить нас о неминуемой опасности. Нет, пожалуй, это скорее означает, что кто-то выйдет с нами на связь. Не сам ли он?

— Если так, то, может быть, мы узнаем наконец, кто этот доброжелатель!

— Но откуда он знает, где мы, что делаем в данный момент? Можно подумать, он снарядил батальон шпионов, чтобы следить за нами, — вслух подумал я.

— И того дубину, что нас преследовал? — высказала предположение Амина.

Я покачал головой:

— Нет. Гелиос предостерегал меня против них. Готов поклясться, что он не человек Юргена и не сообщник наших таинственных греков. Но, черт возьми, какую цель он преследует?

Наша хозяйка снова подала нам чай и села на диван.

— Я думаю, самое разумное, что мы можем сделать, — это ждать.

Итак, мы ждали. Около семнадцати часов, как и предсказывал Гелиос, зазвонил телефон. Амина бросила на меня испуганный взгляд. Раздался второй звонок. Когда прозвучал третий, я протянул руку к трубке, но Амина остановила меня:

— Возьму я, ведь мы не знаем, кто это. О том, что вы находитесь у меня, известно только Гелиосу, мулле и вашему отцу. Алло? — На ее лице отразилось удивление. — Очень хорошо. Мы приедем. Что заставило вас изменить… Идет. А вы этого никогда не замечали? О… понимаю. До встречи.

Амина положила трубку, вил у нее был ошеломленный.

— Ну что? — поторопил ее я.

— Это мулла Юрси Марзук, — сказала она чуть слышно. — Он ждет нас сегодня в двадцать три часа, сразу после молитвы. Махмуд, тот, что днем приносил нам чай, встретит нас у служебного входа.

— Почему он хочет встретиться с нами ночью? — с подозрением спросил Ганс.

— Ловушка? — тихо проговорил я. — Вы не думаете, что его заставили позвонить нам?

Амина замотала головой:

— Нет. После нашего ухода он спустился в подземелье мечети, чтобы обследовать фундамент. И там в указанном месте обнаружил какую-то стену, которой три года назад, когда производились работы по укреплению фундамента, не было. Он убежден в этом. Стена закрывает одну из галерей.

Ганс ойкнул, а я нахмурил брови.

— Как же он не заметил этого раньше?

— Никто никогда не спускался в этот лабиринт из-за суеверного страха, потому что это фундамент еще античных культовых сооружений.

— Погодите… Что вы имеете в виду под «указанным местом»? Мы не называли ему точных координат.

Она глубоко вздохнула.

— Сейчас вы все поймете.

— Но…

— Минутку, Морган. Пожалуйста.

Телефон зазвонил снова, но Амина не дала мне взять трубку.

— Это факс.

С замиранием сердца я дождался, пока закончится печать сообщения, и рывком вытащил страницу. Это была фотокопия факса, отправленного Юрси Марзуку в тринадцать часов семнадцать минут с планом подземелья мечети. На пересечении двух галерей был нарисован жирный кружок, а в середине его — рука, держащая молот. Рядом имелась приписка: «Проверь, хватит ли у тебя на это мужества. Забудь, если тебе это удастся. Откажись, если у тебя не хватает духу. Гелиос».

— Он знал! — вскричал Ганс.

— Амина, это один из тех планов, которые изучил Бертран? — осторожно осведомился я.

— Да, — подтвердила она, отводя взгляд. — Это часть того, что я просила вас найти. Мы получили его от архитектора, который участвовал в работах по укреплению фундамента мечети. Но кружок и печать нарисовал не Бертран. Это абсолютно точно.

— Можно было бы сказать, что это Гелиос, который… Великие боги… Но если он убил Бертрана, почему тогда поддерживает нас? Это… противоречит всякой логике!

Ганс отчаянно замахал руками и с силой замотал головой.

— А если он рассчитывает именно сегодня убрать нас со своей шахматной доски, а? Мор, я не согласен бросаться в пасть волку!

— Я доверяю Юрси Марзуку, — возразила Амина. — Он никогда не поддался бы на шантаж. Предпочел бы скорее умереть, чем спасти свою жизнь ценой жизни других. Он не предавал нас. Поступайте так, как считаете нужным, но я пойду туда! Мы с Бертраном много лет работали над этим проектом, и я не откажусь от него теперь, когда конец уже так близок.

Она достала из стенного шкафа рюкзак и начала укладывать в него фонарики, измерительные приборы, цифровую фотокамеру, долото, молоток и что-то еще.

Я вопросительно посмотрел на Ганса, тот пожал плечами и покорно начал переодеваться.

Было двадцать два часа сорок пять минут, когда мы остановились метрах в ста от мечети. Это расстояние мы прошли пешком, чтобы не вызывать подозрений. В воздухе витали кухонные запахи, из широко раскрытых окон доносились оживленные голоса. Амина шла твердым, решительным шагом, тем не менее я видел, как в последний момент она сунула в рюкзак нож и баллончик со слезоточивым газом. Мысль о том, что в моем рюкзаке находится меч, успокаивала меня, но я сожалел, что у меня с собой нет менее архаичного оружия, которым в случае надобности можно было бы помахать перед носом потенциального противника. Одетые во все черное, мы старались затеряться в темноте улочек и портиков в тщетной надежде, что нас не заметят. Однако нам встретились несколько туристов и местных жителей, воспользовавшихся ночной прохладой, чтобы прогуляться перед сном.

Приближаясь к мечети, мы сделали крюк, чтобы обойти главный вход, у которого еще стояли задержавшиеся после молитвы прихожане, и Амина тихонько постучала в тяжелую деревянную дверь. Та почти мгновенно открылась. Мое сердце замерло, и я, прежде чем войти, бросил взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что в темном углу не притаился готовый ринуться на нас убийца.

— Входите быстрее, — произнес мужской голос.

Молодой человек, который днем приносил нам чай, нервным движением закрыл дверь на засов и знаком пригласил нас следовать за ним.

— Идите туда.

Я обратил внимание на то, что наш провожатый был уже не в белой одежде и вышитой шапочке, а в джинсах, кепке и свободной рубашке, на которой виднелись следы мела, словно он прислонился спиной к побеленной стене.

Он провел нас через лабиринт коридоров к маленькой дверце, которая вела к полутемной лестнице.

— Юрси Марзук уже внизу? — спросил я не очень уверенно.

— Да, — ответил наш провожатый, включая свет. — Плотно закройте за собой дверь и ступайте за мной.

Пропустив вперед Ганса и Амину, я тихонько закрыл металлическую дверь.

— Осторожней, ступеньки довольно крутые, и на них легко поскользнуться, — предупредил наш провожатый.

Мне пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о потолок, с которого свисали тусклые, без колпачков, лампы, и я боялся, что застряну на этой лестнице, настолько она была узкая.

Закончив наконец спуск, который показался нам бесконечным, мы оказались в середине коридора, и Махмуд — так звали нашего провожатого — наклонился и поднял электрический фонарик, возможно, оставленный им здесь перед тем, как он поднялся.

— И куда теперь? — спросил я.

Он указал налево.

— Туда, но подождите, я должен кое-что вам показать, — сказал Махмуд, с улыбкой направив луч фонарика на землю. — Я только сейчас увидел это. Посмотрите, мсье Лафет.

Я тоже наклонился, и он указал мне на маленький разноцветный квадратик у самой стены.

— Это остаток мозаики. Мы находимся на месте, которое, по всей вероятности, было подземельем какого-то древнего сооружения.

Махмуд вытаращил глаза:

— Выходит, это очень древнее место, мсье Лафет?

Меня позабавило его удивление.

— Если учесть глубину, на которой мы находимся, а это приблизительно десять метров, я сказал бы, что ему добрых две тысячи лет. Вот так.

— Две тысячи лет… — недоверчиво повторил он и спохватился: — Идемте, идемте. Вот сюда.

Он провел нас еще по одному коридору, повернул, потом еще раз, и мы оказались в месте пересечения коридоров, как и было указано на плане. Тот, что простирался слева от нас, был наполовину обрушен, а тот, что находился прямо перед нами, — заделан кирпичной кладкой. Около нее стоял Юрси Марзук, тоже в джинсах.

На полу я увидел два фонаря, работавших на батареях, и еще ящик, на котором был установлен поднос с чаем.

— Это стена, о которой я вам говорил, — сказал мулла дрожащим голосом. — Не хотите ли чаю?

— Нет, спасибо, — поблагодарил я, осматривая стену.

— Она кирпичная, — вмешался Махмуд. — И не очень толстая, посмотрите, мне удалось вытащить вот это. — Он указал на аккуратно уложенные около стены три кирпича. — Я не решился вытаскивать еще, боялся, как бы все не обрушилось.

— У вас есть какие-то предположения относительно того, что находится за стеной? — спросила Амина Юрси Марзука.

Он нетерпеливо пожал плечами:

— Еще нет. Но мы здесь для того, чтобы узнать это, если того пожелает Всевышний.

Мулла, как и Махмуд, горел желанием начать работу. Видно, Амина была права, когда говорила, что он никогда не согласился бы на то, чтобы заманить нас в ловушку.

Я достал из кармана листок, чтобы в свете прожекторов взглянуть на план галерей.

— О, мсье Лафет! — воскликнул Махмуд. — Мы только что получили еще один факс.

— Да-да, верно, — подтвердил мулла, покопавшись в ящике с инструментами. — Я подумал, что он, должно быть, от этого Гелиоса, потому что написан по-гречески.

— О чем там говорится? — спросил я.

Юрси Марзук смущенно пожал плечами, и я улыбнулся:

— Дайте я переведу.

Я пробежал глазами текст и, нахмурившись, передал листок Амине.

— Это походит на угрозу, — пробормотала она.

— Или на предостережение, — заметил я.

— Что там сказано? — спросил Махмуд.

— «Человек сомневающийся, как и великий человек, всегда спит с кинжалом под подушкой. Гелиос».

Юрси Марзук вздрогнул.

— Очень мило, — хмыкнул Ганс. — Что же нам делать?

— Этим мы займемся позже, — сказал я, сунул сложенный факс в карман и сосредоточился на плане. — Смотрите… Согласно плану, мы должны были попасть в своего рода карман. Но зачем было загораживать вход в него? Может, во время проведения работ там произошло обрушение?

Мулла показал мне на своего помощника, который, узнав о содержании факса, совсем сник.

— Махмуд был там, когда велись работы. А я уезжал, чтобы встретиться с нашими братьями из Иерусалима.

Я вспомнил его вопросы о могиле Иисуса Христа и улыбнулся.

— Да, там произошел один очень серьезный обвал, мсье Лафет, — подтвердил Махмуд. — Четыре человека были ранены. Вот там, — уточнил он, указывая на вторую галерею. — Она еще частично завалена обломками.

Мы с Аминой подошли и осмотрели стену галереи.

— Ни единой щели, — сказала Амина. — Кладка безукоризненная.

— И безупречная архитектура, — добавил я. — Как такая стена могла обрушиться? От удара?

— Нет, мсье Лафет. Архитекторы так не думают. Они специально пришли осмотреть обвал. И сказали, что по всем расчетам этого никогда не должно было произойти.

Мы с Аминой обменялись взглядами. Видно было, что она тоже не верит в случайное обрушение.

— Куда ведет эта галерея? — спросила она. Я взглянул на план.

— К электрогенератору. По-видимому, туда есть еще подход с севера.

— Да, — подтвердил мулла. — Из библиотеки. Оттуда мы в случае надобности спускаемся к генератору.

— Нам не остается ничего другого, кроме как взять на себя роль кротов, Махмуд, — сказал я и похлопал его по плечу, чтобы взбодрить. — Еще десяток кирпичей — и мы сможем пройти.

Казалось, это немного успокоило его, и он сразу же принялся за работу.

— Каждому свое, — добавил я весело, опускаясь на корточки.

Мулла и сам принялся за работу, в восторге от того, что принимает участие в своих «первых археологических опытах». Через полчаса нам удалось сделать в стене отверстие в добрый метр диаметром, которое позволяло проползти на другую сторону.

— Этого, пожалуй, будет достаточно, — сказал я, ложась на пол с электрическим фонариком в руке.

По ту сторону коридор протянулся метра на три и имел метра три шириной, а дальше он упирался в каменную стену.

— Ну как? — спросила Амина.

Обернувшись, я увидел четыре головы: мои спутники с любопытством вглядывались в темноту через дыру в кирпичной кладке.

— Можете идти, — махнув им рукой, сказал я. — Возьмите фонари.

Я внимательно осмотрел стены, постучал по камню рукояткой маленькой отвертки и прислушался.

— Постарайтесь пометить место, где камень звучит глухо, — сказала Амина, делая то же, что и я.

Следующие полчаса не принесли никаких результатов.

— Сейчас я попробую немного ниже… А-а!

Возглас Амины заставил всех вздрогнуть, а она прижалась ко мне, показывая на что-то на полу. Змея.

— О Всемогущий! — простонал мулла. — Отойдите!

— Как она попала сюда? — с отвращением плюнул Ганс. — Грязная тварь!

Он схватил мой рюкзак, который я оставил на земле, и, прежде чем я успел предупредить его, вытащил меч и прихлопнул беднягу, словно обыкновенного таракана. Потом с гримасой отвращения схватил ее и выбросил через пролом в кладке. Мы в ужасе смотрели, как он вытирает руки об одежду.

— Ганс, — вскричал я, — это же ядовитая змея! Он пожал плечами:

— Я знаю. Когда я был на практике в Турции, эти твари заползали нам в обувь! И еще там было полно пауков… — добавил он, скривившись, и положил на место меч. — И земляных червей — толстых, как чизбургеры.

Юрси Марзук покашлял, стараясь подавить волнение.

— И много у вас в подземельях жильцов подобного рода? — попытался я шуткой разрядить обстановку.

— Знаете, мсье Лафет, — вступил в разговор Махмуд, — ведь змеи могут проникнуть в любую щель.

— Я однажды видел, как одна проскользнула под дверь. Всевышний мне свидетель, — добавил мулла.

Я вздрогнул.

— Под дверь, вы говорите?

— Да, а там едва ли был сантиметр.

— Амина… там в углу будет сантиметр? — спросил я, указав пальцем в самый низ стены.

Она кивнула.

— Если бы она проползла через пролом, который мы сделали, мы бы ее заметили. Ширина коридора не больше двух метров, а нас четверо.

Поняв, кула я клоню, Амина направилась к тому месту, откуда появилась змея, и направила на него свет фонаря.

— Однако стена цела, я проверила.

Я провел пальцем по каменной стене, и примерно сантиметрах в сорока от земли почувствовал, как известковый раствор рассыпался словно песок.

— Эти камни были переставлены.

В свете фонаря мы заметили, что местами раствор отсутствует, а между камнями имеются зазоры от одного-двух миллиметров почти до сантиметра.

— Вот здесь и проскользнула наша приятельница, — сказала Амина, широко улыбнувшись. — Там, за этой стеной, что-то есть.

— Может, погреб кого-нибудь из соседей?

— Не исключено, — согласилась она. — Нужно подсунуть под стену что-нибудь плоское и длинное и попытаться вытащить один камень.

— Или… вытолкнуть его, — сказал я, положив ладони на один из камней.

— Морган, не делайте этого! Вы можете повредить то, что… Скажем так, нечто священное.

— Да… — пробормотал я сквозь зубы. — Эти камешки весят добрых тридцать кило каждый.

— Я имела в виду вас, — прошептала она мне в ухо, словно подтрунивая надо мной.

Я услышал, как Махмуд нарочито покашливает. Амина рассмеялась и положила ладони на мои руки, чтобы помочь мне. Конечно, я постарался продемонстрировать, насколько неотразимы мои бицепсы и мышцы груди… Стоит лишь красивой молодой женщине оказаться рядом, и я не могу удержаться, чтобы в очередной раз не изобразить из себя Адониса.[54]

Через несколько минут наших усилий блок дрогнул.

— Еще немного.

Камень подался, и мы нажали на него изо всех сил. Потом раздался грохот, камень отлетел примерно на сорок сантиметров, и мы оба, Амина и я, приникли лицами к проему, направив туда свет фонаря.

— О мой Бог! — вскричала Амина. — Это она!

— Черт возьми… — с трудом выдавил я из себя, потому что у меня перехватило горло.

— Что, что там такое? — спросил Ганс, пытаясь заглянуть туда между нашими головами.

— Мы нашли ее? — спросил мулла дрожащим голосом.

— О мой Бог! — повторяла Амина, и голос ее срывался от волнения. — Она в сохранности.

Я с сожалением отодвинулся и сделал знак нашим дрожащим от нетерпения спутникам подойти.

— Посмотрите, — сказал я, протягивая мулле фонарик. — И вы тоже, Махмуд, идите взгляните.

— Если бы дед увидел это… — тихо сказал Ганс.

Я оттащил его в сторону, чтобы освободить место Юрси Марзуку и его молодому единоверцу, который в изумлении застыл перед разломом, направив туда луч света.

— О Всемогущий… — молитвенно твердил мулла. — О Всемогущий… Это потрясающе. Потрясающе…

Амина, взволнованная до слез, прижалась ко мне, а я начал дико хохотать. Мы добились своего!

Мы миновали еще две кладки, прежде чем смогли проникнуть в гробницу. В другое время я никогда бы не допустил, чтобы в подобное место ступила нога неспециалиста, но времени у нас оставалось мало. Мы должны были покинуть гробницу перед утренней молитвой, с восходом солнца.

— Главное, ничего не трогайте, — строго сказала Амина, но это предупреждение было излишним.

Юрси Марзук и Махмуд словно окаменели.

Усыпальница площадью в двадцать квадратных метров и высотой метра в два являла собой причудливое сочетание греческого и египетского стилей. Три из четырех стен, облицованные плитками из алебастра шириной в кисть руки, были покрыты фресками, а четвертая, которая находилась прямо перед нами, — исписана греческим текстом. С первых же строк стало ясно, что это панегирик во славу Александра. На подставках, колоннах и мебели из алебастра или красного дерева, украшенных серебряными или золотыми пластинами, громоздились оружие, драгоценности и другие подношения. Это были сокровища, каких мне еще никогда не приходилось видеть. А в центре усыпальницы на огромном прозрачном блоке лазурита, похожем на солнце, возвышался золотой — а не стеклянный, как гласила легенда, — саркофаг.

Амина вдруг обеими руками зажала рот, чтобы сдержать крик, и я почувствовал, как меня охватывает ярость. Саркофаг был открыт.

— Подонки! — выругался Ганс, оглядывая крышку, которая лежала на полу. — Они его ободрали… — Бросив взгляд в саркофаг, он резко отшатнулся. — Что это такое?

Я сделал несколько шагов, которые отделяли меня от саркофага, и посмотрел на тело, которое вопреки моим ожиданиям не было похищено. Но насколько лучше было бы, чтобы это произошло…

Амина обернулась, стиснув зубы.

— Что там, профессор Лафет? — робко спросил мулла.

— Тело… — пробормотал я, с усилием вылавливая слова. — Кто-то облил мумию кислотой.

Юрси Марзук, сделав рукой какой-то знак — возможно, чтобы прогнать злых духов и призвать на помощь своего Бога, — заставил себя взглянуть на останки того, кто своими завоеваниями создал огромную империю, кого знал весь мир.

— Боже милосердный…

— Не будем поддаваться унынию, у нас мало времени. Надо сфотографировать и описать все, что можно. Ганс, сходи за камерой.

— Я займусь описью, — сказала Амина.

— Вы поможете мне положить крышку на место? — попросил я муллу и Махмуда. — Погодите, — тут же поправился я, ибо во мне пробудилась профессиональная совесть. — Сначала нужно осмотреть это… эту кашу.

Я склонился над саркофагом, чтобы осмотреть то, что осталось от мумии, а именно — месиво из повязок, смолы и костей. Со временем кислота, которая не успела испариться, превратилась в омерзительное желе. Сохранились лишь кусок сандала и золотая монета, которую положили под язык покойному, чтобы заплатить за перевозку Харону,[55] несколько амулетов из драгоценного металла и еще что-то напоминающее металлическую пряжку.

— Ганс, дай мне отвертку.

— Тебе удалось что-то обнаружить?

— Похоже, кислота разъела только органику, но не металл.

— А что это за штуковина?

— Напоминает пряжку от пояса.

— Доспехи. Вот что они уволокли! Ведь ты говорил, что Александра похоронили вместе с доспехами, так?

Я лихорадочно осмотрелся. Оружия, нагрудников, мечей и щитов имелось здесь во множестве, но все это было парадным оружием, которым никогда не пользовались.

— Ты прав… — сказал я, рассматривая металлическую пряжку, слишком мягкую для своего размера. — Посвети-ка мне. И дай лупу. — Я осмотрел пряжку и подозвал Амину. — Что это за металл, по-вашему?

— Он легкий, как алюминий, но выглядит очень прочным. И он почернел от кислоты…

— Алюминиевый титан, — прервал я ее. — Возможно, это одна из застежек, что были на нагруднике.

Ганс грубо выругался.

— Они свистнули его доспехи, а самого ободрали, как цыпленка.

Мулла робко приблизился.

— Простите меня, но… о чем идет речь?

— Люди, которые разграбили гробницу, унесли доспехи Александра. Они только за этим и приходили. — Я протянул Гансу отвертку, подцепив ею пряжку. — Заверни это во что-нибудь и смотри не касайся ее пальцами, ведь неизвестно…

— Но… чего ради они осквернили труп, если получили то, что хотели? — настойчиво спросил Юрси Марзук.

— Это известно только им. По крайней мере саркофаг почти не тронут. Как и золотая подушка, на которой должна была покоиться голова… — Я вдруг замолчал, вспомнив: «Человек сомневающийся, как и великий человек, всегда должен спать с кинжалом под подушкой». Я повторил эти слова и закричал: — Ганс! Верни мне отвертку.

Он протянул мне инструмент, и все четверо моих спутников сгрудились вокруг саркофага, чтобы посмотреть, как я осторожно переворачиваю металлическую подушку, украшенную золотыми нитями. Усопшему не слишком комфортно было покоиться на ней. Весом килограммов в пять, она выскальзывала из моих рук, и я опустил ее, чтобы ничего не повредить. Я предпринял новую попытку, и опять безуспешно. Третья попытка принесла результат, мне удалось поставить подушку на ребро.

— Кинжал! — вскричал Ганс.

— Найдите что-нибудь, чем это ухватить, и поскорее.

— Подождите, — сказал Махмуд, снял рубашку и обмотал ею руку. — Я его держу.

Он осторожно положил кинжал на пол, и я наклонился, чтобы осмотреть его. Гарда была немного попорчена кислотой, но подушка все же защитила ее. Я перевернул кинжал концом отвертки и увидел на лезвии, прямо под гардой, печать Гефеста.

— Вот молодцы! — завопил Ганс. — Они оставили половину!

— Не совсем, но все это уже кое-что.

— Простите, что я так грубо прерываю это знаменательное событие, но уже приближается час молитвы, — неожиданно сказал мулла.

Амина стала поспешно фотографировать все, что можно, а я разочарованно покачал головой.

— А не могли бы мы остаться здесь, чтобы…

— Нет, мсье Лафет. Сейчас самое время закрыть саркофаг и поставить кирпичи на место. Что делать? Пусть этот бедняга почивает здесь в мире. Все останется в таком же виде, даю вам слово. Я думаю, у вас есть доказательства, чтобы сообщить о существовании гробницы и получить необходимые разрешения. Но я прошу вас только об одном: нигде не упоминайте ни моего имени, ни имени Махмуда, как было договорено с Аминой. Вы вошли сюда по собственной инициативе, минуя мечеть, мы через какое-то время найдем оправдание. В случае надобности я сделаю еще один проем в стене своими собственными руками, у ближайшего водостока, но договоримся: никто из членов нашей общины вам не помогал и вы не оскверняли мечети. Вы даете мне слово?

— Даю, — пообещал я, пожимая его руку. — Но должен предупредить вас, давление будет таким сильным, что вы вынуждены будете разрешить проведение раскопок.

Он с улыбкой покачал головой:

— Если правительство принудит меня к этому… что же делать? Я всего лишь служитель Всевышнего и подчиняюсь законам нашей страны, как и все граждане.

— Спасибо за все, Юрси Марзук. Я ваш должник.

— Вовсе нет. Эта ночь стоит всех благодарностей. Идемте, и пусть хранит вас Всевышний. Махмуд сейчас уложит кирпичи на место, и никто сюда больше не сможет проникнуть. Пойдемте, я провожу вас до двери.

Мы сердечно попрощались с Махмудом, взяли свои вещи и выбрались в коридор. Выйдя из подземелья, мы с облегчением вздохнули.

— Я только сейчас понял, до какой степени там было душно, — сказал Ганс, вдыхая воздух полной грудью.

У двери мечети я в последний раз пожал мулле руку и взглянул на часы. Было три часа ночи. На пустынной улице — ни единой живой души.

— Будьте осторожны и, главное, не…

— Не двигаться! — Из темноты вдруг возникла женская фигура.

— О нет, только не она… — простонал Ганс, узнав Маэ. Она была не одна. Ее сопровождал мужчина. Бритый, с татуировкой, с искаженным гримасой лицом он выглядел карикатурой на наймита из криминальных фильмов и, как заправский вояка, направил на нас пистолет последней модели с глушителем.

— Маэ… — попытался я вступить в переговоры.

— Конец, Мор. Давай меч и все остальное. Быстро. И не вздумай утаить поножи.

— Поножи? Какие поножи?

— Не принимай меня за дурочку. Доспехи! Полностью! Я считаю до пяти. Один… два…

— Там не было никаких доспехов! — вмешалась Амина. — Гробница разграблена!

— Три…

— Ради Всевышнего! — воскликнул мулла. — Клянусь вам, она сказала правду. Саркофаг был от…

Он не успел закончить фразу. Послышался тихий свист, и Юрси Марзук, прижав руки к животу, рухнул к нашим ногам.

— Марзук! — крикнул я, опускаясь около него на колени.

Ганс разразился бранью. Амина зажала рот руками, а Маэ, широко улыбаясь, перезарядила пистолет.

— Если вы так держитесь за них, придется забрать их самой. — С этими словами она направила пистолет на меня.

— Нет! — в отчаянии крикнула Амина. Я закрыл глаза и невольно прижал руки к лицу. Прозвучал сухой щелчок. Удивленный, что не чувствую никакой боли, я открыл один глаз, потом второй. И увидел, как пистолет Маэ выскользнул из ее рук и покатился по мостовой.

И еще я увидел, как детина, словно в замедленной съемке, выпрямился и повернулся к своей сообщнице. А та с открытым ртом и округлившимися глазами упала ничком на землю. Кто-то выстрелил ей в спину.

Ее сообщник, застигнутый врасплох, наугад пальнул в глубину улочки, откуда раздался выстрел. Внезапно нас ослепили фары машины, припаркованной у тротуара на противоположной стороне, и мы увидели, как громадный детина свалился к нашим ногам. Пуля вошла ему меж глаз.

Словно в столбняке, обессиленные, неспособные понять, что произошло, мы топтались на месте у двери мечети, едва дыша, и тут услышали урчание мотора и увидели, что машина направляется к нам.

— Возвращайтесь в мечеть! — крикнула Амина. — Быстро!

— Я не причиню вам вреда, — произнес приглушенный мужской голос по-гречески, но с легким итальянским акцентом. — Если бы я хотел вас убить, вы были бы уже мертвы.

Маленькая лампочка над зеркалом заднего вида в машине зажглась, и мы увидели молодого мужчину, шатена лет тридцати. Облокотившись на опушенное стекло, он улыбался нам. Я никогда раньше не видел его, и он совсем не походил на тех двух скотов, которые преследовали нас в Риме и Александрии.

— Кто вы? — спросил я тоже по-гречески.

— Друг Гелиоса.

— Морган, надо уносить ноги! — торопил меня Ганс, таща за майку.

Молодой человек согласно кивнул, и мы сели в машину, удобный итальянский лимузин серебристого цвета, который хотя и сиял новизной, не должен был привлечь внимания. Я сел на место рядом с водителем, двое моих спутников устроились сзади.

Автомобиль рванул с места, и тут нервы Амины не выдержали, она разрыдалась.

— Возьмите, — сразу же предложил незнакомец по-французски, протянув ей пачку бумажных носовых платков.

— Почему вы дали его убить, этого беднягу муллу? — вскричал я.

— Эта мерзавка оказалась проворнее меня, — просто ответил он.

— Кто вы и что вам нужно? — не унимался я, готовый наброситься на него и задушить.

Он искоса взглянул на меня, словно разгадав мои мысли.

— Нервы, да? Гелиос меня предупредил.

— Кто он, этот человек?

— Он не враг вам. Разве вы этого еще не поняли?

— Куда вы нас везете? — сквозь слезы спросила Амина.

— В безопасное место, доктор Сэбжам.

— Я хочу вернуться домой! — впадая в истерику, закричала она.

— У вас нет больше дома, синьорина. В настоящий момент несколько весьма подозрительных посетителей переворачивают вверх дном вашу квартиру, а еще двое ожидают вашего возвращения в вашей машине.

Ганс обнял ее за плечи, чтобы успокоить, а я достал из кармана пачку сигарет. Пустую. Я смял ее и с яростью бросил себе под ноги, но незнакомец протянул мне целую, точно такую же и с итальянской маркой.

— Похоже, вам все известно.

— Я хорошо проинформирован.

— Вы везете нас в Италию, да?

— Конечно, — улыбнувшись во весь рот, ответил он. Я внимательно посмотрел на него. Просто картинка из модного журнала. Белоснежные зубы, тонкое, красивое лицо, не очень длинные курчавые волосы.

— И что вы собираетесь делать? — со вздохом спросил я. Он рассмеялся, словно хорошей шутке.

— Вы нашли кинжал?

— Это он вам нужен?

— У меня пока нет указаний на этот счет. Так же как и относительно меча. Классные вещички, не правда ли?

— Подождите, а как Гелиос узнал, что кинжал забыли в этой каше?

Незнакомец нахмурился:

— В «каше»? Саркофаг разграблен?

— Александр принял ванну из кислоты, — вмешался Ганс.

— Любопытно… А кинжал пострадал?

— Немного, — ответил я, не зная, как себя вести.

— Мы приехали, доктор Лафет, — сказал незнакомец, сворачивая на широкий проспект, который шел вдоль моря.

В этом месте Александрии великолепная горная дорога тянется более чем на двадцать километров. Для неподготовленного путешественника, напичканного рассказами об обширных восточных базарах и вершинах пирамид, это было шоком. Отсюда Египет казался современной индустриальной страной. Берег моря был вполне европейским, даже слишком европейским. Пляжи и футуристические сооружения, белые и голубые, во множестве следовали друг за другом по извилине горного карниза, рассеянные по ухоженным зеленым просторам. Поднимающееся солнце озаряло все мягким светом, воды Средиземного моря отливали золотом и серебром.

— Красиво, не правда ли? — спросил наш незнакомец, улыбнувшись Гансу, который прижался носом к стеклу, пораженный этой панорамой. — А с террасы вид еще лучше.

Он подъехал к высокому зданию — оттуда к нам поспешил служитель в ливрее, чтобы взять ключи от машины и сумку Амины, которая все еще не пришла в себя.

— Идите за мной.

— Как вы? — с беспокойством спросил я, посмотрев на Амину.

Она нервно кивнула, я подал ей руку, и мы прошли через холл, весь украшенный зеркалами и позолотой, затем на огромном лифте поднялись на последний этаж.

— Где мы? — спросил я.

— В одной из зимних резиденций Гелиоса. Здесь вы сможете принять ванну, отдохнуть, переодеться, если пожелаете.

— Все, чего бы мы хотели, — это уехать отсюда!

— Вы заблуждаетесь. Здесь очень комфортно.

Лифт с коротким мелодичным звуком остановился, и наш «хозяин» с помощью электронной карты открыл единственную дверь, которая находилась на площадке, просматриваемой двумя камерами наблюдения.

— Прошу вас, проходите, — пропуская нас вперед, сказал он.

— А у вас хотя бы есть имя? — спросил я, снова вызвав его улыбку.

— Гиацинт, — ответил он.

Огромные апартаменты, оборудованные кондиционерами, занимали почти весь последний этаж башни. Убранство в светлых тонах являло собой образец современного дизайна, мебель удобная, без кричащих орнаментов, с преобладанием четких линий. Я с удивлением отметил, что нигде нет ни малейшего намека на старину. Несколько бронзовых статуэток казались вполне современными, а картины — их было немного — отражали нынешний горячий интерес к пустыне.

Ганс с опаской сел на жесткий белый кожаный диван. Амина пристроилась рядом с ним, с подозрением оглядывая все вокруг.

Гиацинт, если это и правда было его именем, достал из бара несколько бутылок и поставил их перед нами на низкий столик, по-видимому, один из шедевров баккара.[56]

— Холодный чай, кола и светлое пиво, — сказал он, расставляя стаканы. — Пойдет? Но может, с утра пораньше вы предпочтете кофе?

— И долго мы будем участвовать в этой нелепой игре? — спросил я, садясь в одно из двух кресел. — Я требую немедленного объяснения.

Гиацинт, расположившийся в другом кресле, кивнул, посасывая черную оливку.

— Если коротко, то поскольку вашего спонсора больше нет на этом свете, Гелиос…

— Простите?.. — оборвал его я.

Он изобразил на лице удивление, скрывая улыбку.

— Да, это так. Вы еще не знаете всего. Он как тот дурак, что возомнил себя солдатом. Заметьте, что там, где он сейчас, ваше открытие ему уже ничем не поможет. Йон Юрген недавно отправился к своим праотцам нацистам. Мир душе этого шакала. Никто о нем не пожалеет, и вы тем более, насколько я понимаю, — заключил он, отхлебнув глоток мартини.

— Это вы его туда отправили? — сдавленным голосом спросил Ганс.

Гиацинт расхохотался.

— Как вы можете говорить такое!

— Так кто же лишил жизни Бертрана Лешоссера — он или Гелиос? — спросил я, страшась ответа.

Гиацинт помрачнел, словно я оскорбил его.

— Гелиос не занимается ни трупами, ни стариками, доктор Лафет! — сухо сказал он. — Вашего друга убил Юрген, чтобы завладеть тем, что он считал своим. Добром, которое его дед захватил в моей стране во время Второй мировой войны. Меч и документ, которые вы везете с собой, — это часть того, что было украдено нацистами у одного итальянского коллекционера греческого оружия и античного искусства.

— А планы Бертрана? — вступила в разговор Амина, выйдя из ступора.

Гиацинт вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с пачкой документов, которые протянул ей:

— Вот они. Возможно, он работал над ними, когда на него напали, ибо я сомневаюсь, что он просто так держал их на полках. Мы забрали их у Юргена два дня назад. Но вернемся к вопросу о причине вашего пребывания здесь. Я уже сказал вам, что вашего спонсора нет в живых, Гелиос хотел бы прийти ему на смену, чтобы вы смогли продолжить ваши поиски.

У меня пересохло в горле, я выпил глоток пива и покачал головой:

— Но наши поиски закончены! Мы нашли гробницу. Единственное, что нам осталось, — это начать…

— Доктор Лафет, — усмехнулся Гиацинт. — Морган… Гелиосу плевать на Александра. Теперь, когда найден кинжал, он хочет получить остальные доспехи. Вы еще не достигли конца поисков. Вы в самом их начале.

Ганс со стуком поставил свой стакан с содовой и склонился к Гиацинту:

— Минутку, шутник! Как ваш босс узнал, что кинжал грабители забыли? Зачем ему потребовались мы, если он сам такой талантливый?

— Юноша немного груб, но очень энергичен, — усмехнулся я, поворачиваясь к Гиацинту. — Так что?

— Чтобы ответить на первый вопрос, скажу, что у нас есть свои источники. Что же касается второго, то я сказал бы, что Гелиос нуждается в знающих людях, а вы именно такой человек, доктор Лафет. Каким был и доктор Лешоссер. Ему известно, что вы способны выдержать трудности ради того, чтобы отыскать доспехи.

— Вы знаете, что это невозможно. Те, кто разграбил гробницу и затем превратил мумию в кислотную кашу, унесли их, и лишь богам ведомо, где они теперь. Как вы намереваетесь отыскать доспехи?

Гиацинт покачал головой, словно профессор, слушающий нерадивого студента.

— Вы человек знающий, Морган, но судите поверхностно. А если я скажу, что все признаки находятся у вас под носом… у вас, эллиниста. Вы должны бы покраснеть от стыда.

— Я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления!

— Объясните нам все, — сказала Амина.

— Возьмите-ка записную книжку профессора Лешоссера, доктор Сэбжам, — тихо сказал Гиацинт. — Посмотрите на сто тридцать вторую страницу.

— Откуда вам известно содержание записной книжки? — вскричал Ганс.

— Вскрытая дверь… — понял я. — Это вы.

Гиацинт подмигнул мне.

— Вы еще не вошли в самолет, когда расшифровка записной книжки была завершена. Из нее мы узнали, что гробница находится в мечети. Нам нужно было только добыть планы… и помочь вам проникнуть туда, чтобы, естественно, забрать кинжал.

— Почему вы сами его не забрали?

— У каждого своя профессия, доктор Лафет. Ведь археолог — это вы.

Амина достала листки с расшифровкой, сделанной Гансом, и лихорадочно их перелистала.

— Страница сто тридцать вторая, я нашла.

— Прочтите то, что относится к Калигуле.

— «…Гай Юлий Цезарь приказал извлечь доспехи из гробницы Александра в Египте. Он велел привести их в порядок, дополнил недостающее одним из кинжалов, которым, как он считал, было пронзено сердце убийцы его матери, и несколько раз облачался в них, но в последний раз их видели в тот день, когда по примеру короля мидян он приказал соорудить в Неаполитанском заливе мост из кораблей».

Тонкое лицо Гиацинта расплылось в улыбке.

— Кинжал… Теперь вы понимаете?

— Вы намекаете на то, что это люди, посланные Калигулой, вероятно, забыли титановый кинжал? А не те подонки, которые превратили Александра в кашу? — спросил Ганс.

— А иначе зачем было заменять недостающий кинжал оружием из обычного металла?

Я вскочил, замотав головой.

— Откуда вы знаете, что среди доспехов был кинжал?

— Гелиос знал, сколько предметов там было первоначально, Морган, — заметил Гиацинт.

— Каким же таким чудесным образом?

— Этого я не знаю. Но он мог бы нарисовать каждый предмет с завязанными глазами.

— Значит, он уже держал это в своих руках?

— Он уверяет, что нет.

— «Он велел привести их в порядок…» — задумчиво повторила Амина, глядя в текст. — Морган…

— Что?

— Пряжка! — воскликнул вдруг Ганс, быстро сообразив, на что она намекает.

Амина согласно кивнула.

— Какая пряжка? — спросил Гиацинт.

— Мы нашли в саркофаге титановую пряжку, возможно, от нагрудника. Такие бывают на доспехах, она, должно быть, вырвана из подгнившего кожаного ремня. По сути, она могла бы оторваться и три года назад.

— Невозможно, — твердо заявил Гиацинт.

— Почему же? — осведомился я.

— Потому что доспехи так и не были возвращены в Александрию.

Амина перевернула несколько страниц и громко прочла:

— «Позднее, когда Цезаря спросили, почему никто больше не видел на нем доспехов Александра Великого, он отвечал, что передал их стражам гробницы, чтобы они вернулись к своему законному владельцу»!

— Именно об этом я и говорю, доктор Сэбжам, — с кривой усмешкой сказал Гиацинт.

— Меч был украден рабом, это известно, но доспехи были возвращены в гробницу. Так здесь написано.

Гиацинт протянул ей книгу, которую принес из соседней комнаты, — знаменитые «Сравнительные жизнеописания» греческого автора Плутарха, над которыми в свое время обливались потом все студенты.

— «Жизнь Александра». Глава пятнадцатая, строка седьмая.

Ганс схватил книгу и откашлялся. Начиная понимать, к чему ведет Гиацинт, я, проклиная собственную глупость, хлопнул себя по лбу. Ведь это же так очевидно…

— «Таков был его порыв и таковы были его намерения, когда он перешел Геллеспонт.[57] Он поднялся в Илион,[58] где принес жертвенные приношения Афине[59] и сделал жертвенные возлияния героям. На гробнице Ахилла…»[60] — начал читать Ганс.

Амина вскрикнула, поняв в эту минуту, что от нее тоже ускользнуло очевидное.

— Что? — спросил Ганс.

— Ничего, — вмешался Гиацинт, — продолжайте. Ганс предложил нам читать поочередно, но мы знаком показали ему, чтобы он продолжал.

— «В гробнице Ахилла, натершись маслом и…» Он же был в подпитии… «…и пробежав обнаженным согласно обычаю вместе со своими сподвижниками, он надел венок. „Ты счастливый, — крикнул он, — у тебя при жизни был верный друг, и после твоей смерти великий глашатай славит тебя!“ Когда он проезжал и осматривал город, его спросили, хотел бы он увидеть лиру и доспехи Париса,[61] и он ответил: „Вот эти две вещи меня почти не интересуют, но я охотно взглянул бы на доспехи Ахилла, свидетелей его славы и его высоких дел!“ Стражи храма, опасаясь, как бы гнев его не пал на Илион, если они откажут, вручили ему тогда священные доспехи, которые Гефест некогда положил к ногам сына Фетиды».[62] Так что, Александр украл доспехи Ахилла?

— Стражи храма… — вздохнула Амина, поднимая глаза к небу. — Доспехи Ахилла… Но как же мы об этом не подумали?

Ганс не уступал:

— Так что, они и есть стражи гробницы?

— Да, Ганс. Калигула, возвращая доспехи их законному владельцу, вернул их не Александру, естественно, а Ахиллу. Какой же я идиот! — обругал себя я.

— Но тогда… — тихо проговорила Амина, — если речь идет о мече Ахилла, датировки точны! От трех тысяч до трех тысяч пятисот лет. Морган! Они были изготовлены между тысячным и тысяча пятисотым годами до рождения Иисуса Христа…

— Предполагаемая дата Троянской войны, — согласился я, падая на диван, словно меня стукнули молотком по голове. — Черт побери!

Рот стажера раскрылся так, что в нем вполне поместилась бы половина александрийских судов.

— Погоди… ты утверждаешь, что этот парень существовал на самом деле? По этому поводу нужно выпить.

Недоумение Ганса рассмешило Гиацинта. Он налил ему стакан содовой, которую тот выпил залпом.

— Многие мифологические герои или персонажи были подсказаны реальными людьми. Это, возможно, относится и к Ахиллу. Что же касается кузнеца, то, честное слово, он, наверное, был гением. Вот поэтому мы должны найти эти доспехи, теперь, когда уже возвратили кинжал и меч. Но Гелиос считает, что самая замечательная вещь в доспехах — это щит.

Ганс, с которого слетели вся усталость и тревога, вскочил и запрыгал по комнате, что позабавило нашего «хозяина».

— А что Гелиос собирается делать с этими доспехами? — вдруг спросил я.

Улыбка исчезла с лица Гиацинта.

— Это вас не касается. И меня тем более.

— Я отказываюсь, — просто заявил я.

— Мор! — крикнул Ганс. — Ты свихнулся! Подумай!

— Замолчи, Ганс! — осадила его Амина властным тоном, какого я ни разу у нее не слышал. — Ты сам не понимаешь, что говоришь.

Если бы это я поставил его на место, он, наверное, огрызнулся бы, но, к моему великому удивлению, он покраснел и опустил голову. Воспитанный мужчинами, он, возможно, впервые в жизни осознал, что означает «материнская власть».

— Я не стану искать эти доспехи для того, чтобы, спрятанные от глаз людских, они оказались в сундуках богатенького коллекционера, — отчеканил я. — Найдите кого-нибудь другого. Искателей сокровищ достаточно.

Гиацинт кивнул с недовольной гримасой и достал из кармана брюк бумажник.

— Гелиос предвидел вашу реакцию.

— Чек не изменит моего решения, — сказал я, подчеркивая свою решимость.

— Я догадываюсь об этом… Но речь идет не о деньгах. В случае вашего отказа он поручил мне показать вам… вот это, — тихо проговорил он, протягивая мне фотографию.

Я с сомнением взял ее, но когда увидел, кто на ней изображен, почувствовал, как кровь застыла в моих жилах, отхлынула от лица.

— Но… — пробормотал Ганс, глядя через мое плечо. — Это же Этти.

— Откуда она у вас? — крикнул я, готовый броситься на Гиацинта. — Где вы ее добыли? С каких пор вы следите за мной? Мой брат умер больше года назад!

— Год назад Гелиос не знал о вашем существовании, доктор Лафет. Эта фотография сделана пять дней назад. Вашим слугой, — добавил он с поклоном.

— Это невозможно! Мой брат мертв!

— Он жив, — уверенно сказал Гиацинт, встав и с сосредоточенным видом зашагав по комнате. — И в безопасном месте. Никто не причиняет и не причинит ему никакого зла, это слово Гелиоса. Но если вы откажетесь сотрудничать с ним, вы никогда не увидите брата.

— Мерзавец! — Вне себя я вскочил с кресла. — Ты еще будешь мне…

Я застыл на месте, а Амина вскрикнула. Гиацинт направил на меня пистолет.

— Сядьте, Морган.

Я подчинился, удивление и беспокойство охладили мой пыл. Наш «хозяин» вложил пистолет в кобуру, что была у него под пиджаком.

— Мой брат погиб во время раскопок на канале…

— Нет. Он не погиб. Взгляните на дату на журнале, что лежит рядом с ним. И посмотрите на его лоб. Разве у него был этот шрам, когда вы видели его в последний раз? И разве волосы у него были такие же длинные?

Не смея поверить, я уставился на фотографию. Этти всегда стригся очень коротко, и шрама на лбу у него действительно не было. Что же касается журнала, лежащего среди других на кровати, где он мирно спал, то это был июньский номер текущего года.

— Да это может быть монтаж! — снова закричал Ганс. — Дайте мне хорошее программное обеспечение по обработке фото, и я вас облапошу!

— Я сам сделал эту фотографию, я вам уже сказал. Что касается шрама, то он результат ранения одним из камней, которые обрушились на него, Морган.

Я мотал головой, меня тошнило, мутило от такого гнусного вероломства.

— Вы же знали только то, что произошло в Коринфе?

— Я там был.

— Тогда, я думаю, вам известно, что это Йон Юрген завладел римскими ценностями, которые тогда «таинственным образом» исчезли, — теми, что поднял ваш брат?

— Теперь я догадался.

— А вы догадались о том, что Юрген сфальсифицировал топографическую съемку, чтобы поскорее поднять сокровища, до прибытия сотрудников музея? Вы догадались, что по его вине ваш брат чуть не погиб в канале?

Я вскочил.

— Судя по вашей реакции — нет, — со вздохом сказал он. — Этти поднимался вместе с другими, когда его ударило камнем и он потерял сознание. Его унесло течением. Но чуть дальше его подхватили докеры. Больше я ничего не знаю, кроме того, что долгие месяцы он оставался в коме. Так мне сказали врачи. Он вышел из комы в январе, но еще далеко не здоров, и я не вижу оснований скрывать от вас это.

— Предположим, что вы говорите правду, но как вы все это узнали?

— Просматривая банковские счета Бертрана Лешоссера, мы обнаружили, что он каждый месяц регулярно делал денежные перечисления. Одно на счет доктора Сэбжам, которая находится здесь, а другое, намного более внушительное, — в клинику, где лечился ваш брат. Так мы вышли, с одной стороны, на синьорину, которая продолжала выполнять часть работы по поискам и ориентировке для профессора, а с другой стороны — на Этти и раскопки в канале. И поскольку координатором раскопок был, естественно, доктор Лешоссер, когда Этти вытащили из воды, морские власти поставили в известность именно его.

Я почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног.

— Почему он ничего не сказал об этом мне?

— Этого мы не знаем. Может быть, он думал, что вам легче будет считать его мертвым, чем… видеть в таком состоянии. Но, заверяю вас, после смерти доктора Лешоссера выплаты продолжают поступать, и это будет до тех пор, пока вы не заберете Этти. Если, конечно, захотите.

Амина сжалась на диване, Ганс выглядел совсем убитым. А я не смог бы описать свои чувства. Одна часть моего существа кричала мне, что мой брат мертв и все это ложь и гнусный шантаж, а другая прыгала и вопила от радости при мысли, что, может быть, он и правда жив.

— Значит… — пробормотал Ганс, украдкой бросая на меня встревоженный взгляд, — значит, вы хотите сказать, что он стал овощем?

Я с такой силой стиснул челюсти, что услышал, как скрипнули зубы.

— Нет, я бы так не сказал, — спокойно возразил Гиацинт. — К нему вернулись все двигательные функции, он ходит, нормально ест, пользуется различными предметами так же свободно, как вы и я, но выглядит… отсутствующим. Произносит всего несколько непонятных слов и часами сидит, уставившись в пустоту. Врачи считают, что если бы он оказался в кругу своих близких, он мог бы, возможно…

— Прекратите эту комедию! — громко крикнул я, отчего все вскочили. — Что за пьесу мы разыгрываем? Пьесу о добром убийце и воскрешенном брате? Вы мне омерзительны!

— Вы все еще не верите мне, Морган?

— Я верю в то, что не меньше чем через пять часов сяду в самолет, летящий во Францию, и попытаюсь забыть все, что здесь услышал. Я не попадусь в ваши сети!

Он кивнул и, поднявшись, взял радиотелефон, лежащий на баре.

— Если вы не верите мне, может быть, поверите тому, кто вне всяких подозрений, — сказал он, набирая номер.

Ганс и Амина уставились в пол, не зная, как реагировать.

— Ну, какой еще кролик выскочит из вашей шляпы?

Гиацинт приложил к губам палец, призывая меня молчать, и включил громкую связь.

— Алло? — послышался женский голос.

— Мадлен? Это Гиацинт.

Я не сумел скрыть удивления.

— О! Как поживаете? Вы наконец встретились с Морганом и юным Гансом?

— Да, мы в Александрии, и здесь чудесная погода.

— Наверное, Морган рад, что встретился с вами после стольких лет? Мы часто теряем из виду своих университетских друзей. Он в порядке?

Я сжал кулаки с такой силой, что у меня побелели ладони и ногти.

— Он в порядке и был очень удивлен, увидев меня. Ему не хватает вашего дивного печенья, Мадлен.

— Подонок, — тихо произнес я.

— Скажите ему, что к их возвращению я напеку целую корзинку.

— Обязательно передам. Но скажите мне… я звоню вам в общем-то из-за пустяка. Представьте себе, я сейчас спорю с Морганом и рассказываю ему о дорогом докторе Лешоссере, уверяя, что у него был племянник или кто-то в этом духе. А Морган говорит мне, что не было, хотя я убежден, что вы мне рассказывали о нем. Помните того парня, к которому он хотел нанять вас сиделкой? Ну, того, который получил сильную травму головы, но теперь хотел бы покинуть психиатрическую клинику?

— Да, это так. Но он не его племянник, Морган прав. Это один из его бывших учеников, и его самые близкие родственники находятся в Азии, насколько я поняла. Конечно, они люди бедные и не в состоянии оплачивать уход. Но Бертран скончался незадолго до его выписки из клиники, и я о нем больше ничего не знаю. Возможно, его забрала семья. Какая жалость, вы же понимаете. Они не смогут обеспечить ему необходимый уход, а нам… нам остается только вздыхать.

Ганс закрыл лицо руками, но сквозь пальцы я видел его широко раскрытые глаза.

Я же был просто парализован.

— Да, это очень печально, но я убежден, что этот парень чувствует себя хорошо. Кем бы он ни был, для меня он остается его племянником. Погодите, Морган хочет вам что-то сказать, передаю его вам. Да, я тоже. До встречи.

Он с ехидной улыбкой протянул мне трубку, я взял ее дрожащей рукой и с трудом произнес:

— Добрый день, Мадлен… Нет, просто немного устал, только и всего. Да, я был рад его видеть… Да. Я понимаю. И правда, это очень печально. Вы, случайно, не знаете, в какой клинике он находится? — Я увидел, как Гиацинт помотал головой. — Да, возможно. Да, Ганс веселится, как маленький безумец… Я не забуду. Тоже обнимаю вас. До скорой встречи.

Я закончил разговор и протянул телефон своему «университетскому другу», который коротко присвистнул.

— Удачная попытка, Морган. Ну что? Теперь вы мне верите?

Я опустился в кресло и припомнил разговор в кухне с Мадлен, произошедший незадолго до нашего отъезда.

— Вот имя и координаты человека, с которым вы должны связаться, — сказал Гиацинт, протягивая мне досье.

Было девятнадцать часов тридцать минут, меньше чем через три часа нам предстояло сесть в частный самолет и отправиться в Турцию, в Чанаккале. Сидя за ужином, мы получали последние инструкции.

— Профессор Эдвард Тул, — прочел я на первой странице досье. — Никогда не слышал этого имени.

— Эдвард — хранитель археологического музея в Чанаккале, — уточнил Гиацинт. — Два года назад он был одним из руководителей раскопок в Гисарлыке.

— Это предполагаемое городище Трои?

— Да. Он покинул работы после несчастного случая, в результате которого лишился обеих ног.

— Что с ним случилось? — спросила Амина, откладывая в сторону ложку.

— Место, где находилась Троя, — это холм, в котором наслоились девять городов. Девять культурных слоев, которые возникали в течение веков. Мифический Илион относится к шестому и седьмому слоям. Во время раскопок шестого слоя Эдвард упал с высоты в несколько метров. Во всяком случае, он так говорит.

Я съел несколько кусочков жареного мяса и налил себе чаю.

— Похоже, вы не очень убеждены в этом.

— Чтобы упасть с того места, какое он нам описал, и так, как он рассказывает об этом, ему нужно было бы быть выше сантиметров на пятьдесят. Мужчина ростом в метр семьдесят не свалится через стенку в метр двадцать, если ему в этом не помогут.

— Вы думаете, что его столкнули?

— Да. Но он и мысли такой не допускает. Мы пытались связаться с ним три года назад, когда доктор Лешоссер начал свои поиски. Тщетно. Он не желает ни слова говорить о том, что сумел обнаружить во время своих раскопок.

— И… вы его не заставили?

— Доктор Лафет, пытки не входят в перечень моих методов.

— В отличие от шантажа.

Не реагируя на мой выпад, он налил себе вина.

— Следы к гробнице Ахилла остановились у двери Тула. Вам предстоит пройти по ним и узнать об этом побольше.

Амина деликатно вытерла руки салфеткой и взяла из корзинки фрукты.

— Почему же вы ждали так долго, чтобы продолжить поиски?

— Я вам уже сказал, доспехи Ахилла — только один элемент пазла, причем не главный. Гелиос — человек терпеливый, он умеет ждать подходящего момента, чтобы возобновить прерванную работу.

— Подходящего момента для разбоя, — насмешливо сказал я.

— Безусловно. И этот случай представился.

— А если профессор Тул откажется сказать нам то, что ему известно, даже если он действительно что-то знает?

Гиацинт протянул бокал в мою сторону, потом коснулся губами его края.

— Он расскажет, — заверил он. — Не ради вас и не из страха перед Гелиосом, но потому, что ему, как мне кажется, трудно будет остаться безразличным к судьбе ваших друзей. Он не допустит, чтобы женщина и подросток рисковали своими жизнями, и попытается хотя бы предостеречь их, рассказав о том, что их ждет. И эта информация может оказаться очень полезной для нас, доктор Лафет.

— Вы отвратительны…

Гиацинт лишь улыбнулся и протянул мне кожаную барсетку:

— Здесь вы найдете кредитную карту и наличные деньги. Еще есть вопросы?

— С кем мы войдем в контакт? — спросил я.

— Ни с кем. Если потребуется, мы сами свяжемся с вами.

— И кто же будет нашим новым ангелом-хранителем, если вы отказываетесь?

— Считайте, что у вас его больше не будет. Теперь вы все знаете, вы согласились на сделку, и вам придется выкручиваться собственными силами.

— Понятно. А если наши преследователи снова нападут на нас?

— Я не говорил, что эта миссия безопасна. Впрочем, к слову сказать… Если они снова возникнут и начнут угрожать вам, доктор Лафет, Гелиос предпочел бы, чтобы они не смогли ничего унести. — Он протянул ко мне раскрытую ладонь, но я сделал вид, что не понял его жеста. — Меч и кинжал, которые лежат у вас в рюкзаке, прошу вас. У меня они будут в большей безопасности.

Ганс пробурчал какое-то ругательство. Амина стиснула зубы, а я нехотя подчинился.

— Я ждал, когда вы потребуете их у меня, — выдохнул я.

Он взял драгоценные предметы и вышел из комнаты, наверное, для того, чтобы спрятать их в какой-нибудь сундук или другое укромное место. Теперь я больше не буду чувствовать меч на…

— А это что означает? — спросил я, обнаружив пистолет, лежащий в глубине кожаной барсетки, которую я держал в руках.

— Стопроцентный углерод, с боеприпасами, — сказал Гиацинт, беря у меня оружие, чтобы оттянуть предохранитель и спустить его с сухим щелчком. — Стреляет при помощи сжатого воздуха. — Он выстрелил в толстую подушку, мы все трое подскочили. — Действует на расстоянии пятидесяти метров и не улавливается ни одним детектором. Настоящее маленькое технологическое чудо.

Он протянул его мне, я с отвращением взял.

Когда в двадцать три часа мы приземлились на Кипре, в аэропорту нас ждал сюрприз.

— Мадам Сэбжам ожидают на таможенном посту, — прозвучало по громкоговорителю. — Повторяю, мадам Сэбжам ожидают на таможенном посту.

Мы вздрогнули.

— Господи… — испуганно пробормотала Амина.

— Ты ничего не потеряла из своих вещей? — с беспокойством спросил я.

— Нет.

— Никто не мог туда что-нибудь подсунуть?

— Нет.

Она запаниковала.

— Мадам Сэбжам? — взывал полицейский-киприот, не обращаясь ни к кому конкретно в толпе прилетевших пассажиров. — Я ищу мадам Сэбжам.

— Что бы это значило? — тихо спросила она, сжимая мою руку.

— Посмотрим. — Я поднял руку: — Здесь!

Полицейский подошел к нам, и у меня дрогнуло сердце, когда я увидел, как его рука скользнула, как мне показалось, к пистолету. Но он просто сунул ее в карман, достал оттуда европейский паспорт и открыл его на первой странице. Взглянув на лицо Амины, он закрыл его и любезно протянул ей:

— Наши турецкие коллеги переправили его нам, мадам Сэбжам. Вы обронили его в Стамбуле, и какой-то человек передал его таможеннику. Будьте впредь внимательнее, вы бы не смогли без него попасть на европейскую территорию.

— Я… спасибо.

— К вашим услугам, мадам. Добро пожаловать.

— Что бы это значило? — пробормотала Амина, открыв паспорт, когда мы отошли в сторону. — «Амина Сэбжам, родилась восемнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в Каире, национальность — француженка».

— Фальшивый паспорт? — восхищенно присвистнул Ганс. — Он все предусмотрел, наш Гелиос.

— «Выдан префектурой города Парижа двадцать пятого июня…» — прочел я вслух. — Три дня назад. Это просто несерьезно.

— Дареному коню в зубы не смотрят, как говорят у вас, — возразила Амина, глядя на драгоценный документ. — Еще немного, и меня вернули бы в Египет. Интересно, как же мне разрешили сесть в самолет?

— Повезло… — согласился Ганс, с укоризной взглянув на меня.

Это было слишком мягко сказано. Я тогда подумал обо всем, кроме того, что в отличие от нас Амина не могла свободно передвигаться по европейской территории.

С вещами под мышкой мы прошли через аэропорт к автостоянке. Рейсовый автобус привез нас в Ларнаку, на проспект Афинон. Мы были уверены, что там, на приморском бульваре, найдем отель. Усталые, с напряженными до предела нервами, мы взяли апартаменты с тремя спальнями в отеле «Сан-Холл», одной из роскошных гостиниц курортной зоны.

Портье, невысокий мужчина, который старался скрыть недавно появившуюся лысину умело зачесанными прядями седых, сильно напомаженных волос, со сладкой улыбкой протянул мне ключи. Он был худым, почти тощим, и его смуглая кожа резко контрастировала со светлым костюмом, такого же цвета, как роскошное плиточное покрытие пола. Какой-нибудь клиент, не разобравшись, мог бы подумать, что он является частью убранства холла.

— Желаю вам прекрасного отдыха, профессор.

Я поблагодарил его, и служащий поднял наши вещи на последний этаж, где располагались апартаменты.

С нескрываемым удовольствием мы вошли в огромную гостиную, роскошную и утонченную, выдержанную в голубых и белых тонах, наполненную кондиционированным воздухом. Амина широко раскрыла балконные двери, через которые ворвался радостный гомон, доносящийся из десятков кафе и ресторанов, раскинувшихся вдоль широкой пешеходной зоны.

— Великолепно! — прошептала она, любуясь морем и проспектом, обсаженным знаменитыми пальмами. — Это правда, что их здесь шестьдесят пять? — спросила она меня, указывая на длинный ряд деревьев с похожими на веера кронами.

— Может, посчитаешь, чтобы удостовериться? — пошутил я, закуривая сигарету. — Да. Их шестьдесят пять. Ни на одну не больше и не меньше.

— Не знаю, как вы, — пробурчал Ганс, потягиваясь, — но лично я попытаюсь уснуть.

— А не хочешь сначала поужинать? — с материнской заботливостью спросила Амина.

— Нет, все в порядке. Я перекусил в самолете. До завтра.

— Спокойной ночи, Ганс.

Он направился в одну из спален, а Амина нахмурилась.

— Он меня беспокоит.

— Ганс?

— Он ни слова не вымолвил во время полета. Это так не похоже на него. — Она вздохнула и продолжила, понизив голос: — Я надеюсь, что ты прав относительно профессора Тула и это просто несчастный случай.

Я глубоко затянулся сигаретой и кивнул в сторону коридора, куда удалился Ганс.

— Я сказал неправду.

— Я подозревала это.

— Я тоже! — звучно крикнул Ганс.

Я обернулся и увидел, что он стоит около террасы и ухмыляется.

— Я забыл зубную щетку, — добавил он, потрясая своим рюкзаком. — Спокойной ночи!

— Господи, ты правда веришь, что они погубили столько людей, чтобы избавиться от него? — тихо спросила Амина, когда из глубины апартаментов до нас донеслось бульканье воды.

— Посмотри в папке Гиацинта. Тул жил на последнем, седьмом этаже. И грохнуло именно там.

— Силы небесные, но кто эти сумасшедшие? Ты сам-то веришь в эту историю с сектой стражей гробницы?

Я помотал головой.

— Басни о какой-то там секте — это всего лишь ширма. Тайные братства, которые тысячелетиями охраняют религиозные реликвии, существуют только в романах.

— Я тоже так думаю, но в данном случае чем же кончится этот маскарад?

— Сокрытием.

— Возможно, но что им скрывать?

— Несколько десятилетий назад во Франции банда ловкачей решила возродить орден тамплиеров. Их великий магистр объявил себя преемником Жака Моле.[65] Он демонстрировал его обгоревшие останки или то, что он выдавал за них, на каждой церемонии. Каждый из его паствы был готов убить, чтобы вернуть их, если бы они были похищены. Они для них были самой большой святыней. Когда их гуру был арестован, оказалось, что у него было семь имений, дворец, яхта и множество банковских счетов не в одном «налоговом раю».[66]

— Ты считаешь, здесь нечто похожее?

— А иначе чего бы ради они наделали столько зла для того, чтобы завладеть мечом? Если исключить нездоровый фанатизм людей, которыми руководит кто-то очень властный, я не вижу иной причины.

— Только этого нам не хватало…

Она зевнула.

— Ты мудро поступишь, если пойдешь спать.

— А ты?

— Я подожду звонка Гелиоса. Тот дурак наверняка предупредил его, куда мы отправились, и рассказал о смерти Тула.

Она улыбнулась:

— Никак не могу поверить, что Гелиос смог нанять такого растяпу.

— У него свои резоны. Вот возьми Тула. Этот вздорный старик был связан с одним из самых известных эллинистов нашего века. Я все время думаю об этом. Любопытный факт. Что мог Сикелианос найти в таком неудачнике, каким был этот Тул?

— Морган! Не говори плохо о мертвом, это приносит несчастье.

— Значит, ты суеверна? — поддел ее я. — Совсем как Этти.

Опершись о перила террасы. Амина поднялась на цыпочках и, прикрыв глаза, вдохнула морской воздух. Легкий ветерок развевал ее волосы. На ней было короткое платье из цветастого хлопка, которое едва прикрывало бедра и соблазнительно облегало стройное тело.

Я почувствовал, как меня охватил жар. Чтобы успокоиться, закурил вторую сигарету и приник к перилам, чтобы скрыть волнение.

Она, словно поддразнивая, подошла ко мне.

Сигарета, которую я собирался поднести ко рту, мерцая, упала в пустоту. Ее руки легли на мои плечи, и я почувствовал, как ее влажный язык и горячие губы коснулись моей шеи. Я стянул майку, бросил ее на пол и стал целовать ее грудь, шею, потом приблизился к ее щеке, ища губы. Ее язык приник к моему, и я ответил на ее поцелуй с такой же страстью. Амина прижалась ко мне, прильнула своим гладким животом к моему вздувшемуся под джинсами члену, и мои руки оказались на ее напрягшихся грудях.

Эта женщина была как пылающий костер, и я забавлялся какое-то время, заставляя трепетать ее тело, и каждый издаваемый стон наслаждения обострял мое желание.

Я освободился от остатков одежды и вытянулся на огромном диване, дрожа от нетерпения. Она перевернула меня на спину, стала надо мной, сжав коленями мои бедра, и ее руки пробежали от моей груди к низу живота. Я хотел снова коснуться ее грудей, но она схватила меня за запястья.

— Нет, — прошептала она. — Как я хочу… — Она сорвала шелковый бант, который украшал подушку, и связала мои руки над головой. — Сегодня ночью ты мой…

Она целовала мою грудь, а я изгибался между ее бедрами и кусал себе руку, чтобы приглушить стоны, боясь разбудить Ганса.

— Я хочу слышать тебя, Морган… — шептала она, сжимая бедрами мой поднявшийся член. — Я хочу слышать, как ты кричишь, умоляешь, просишь…

Она обхватила рукой мои яички и ласково сжала их, заставляя меня изнемогать от желания.

— Ну давай же…

— Ты этого хочешь? — спросила она, прижимая мой член к своему пылающему лону.

— Да…

— Не сразу, — совсем тихо прошептала она, проведя языком по моим губам.

Она повернулась ко мне спиной и скользнула по моей груди, так что ее лоно оказалось у моего рта, а ее рот — у моего члена. Я видел ее мягкие ягодицы, которые не мог схватить и раздвинуть вагину, в которую я жаждал проникнуть, и чувствовал рот Амины на нежной коже своих яичек.

Потом она отстранилась от меня, и я завопил от чувства неудовлетворенности.

— Еще? — спросила она меня с лукавой улыбкой, повернув ко мне голову.

Вид ее распухших губ и покрытых легким румянцем щек заставил меня улыбнуться. Попавшая в собственную ловушку, она задыхалась, пожираемая желанием.

Я натянул свои жалкие путы. Шелковая лента с треском лопнула.

— Чтобы играть в такие игры со мной, надо иметь меньше притязаний или больше вероломства.

Я перевернул ее на спину и, вырвав у нее страстный поцелуй, накрыл своим телом. Она обхватила ногами мои бедра и со стоном выгнулась всем телом.

— Ну и кто теперь кого умоляет? — шутливо спросил я.

— Морган…

Я медленно проник в тепло ее плоти, и все мое существо пронзил предательский жар. Я почувствовал, как она, чтобы не дать вырваться воплю наслаждения, впилась зубами в мое плечо, и я, хрипло дыша, изверг в нее свое семя, а потом откинулся без сил. Амина лежала, полуприкрыв глаза, и я чувствовал, как сильно бьется у моей груди ее сердце. Мои губы нашли ее, и она с улыбкой ответила на мой поцелуй, лаская мое насытившееся тело.

— Долг платежом красен, — прошептала она.

— Я только хочу увидеть…

— Холодного чая? — предложила Амина, открывая холодильник бара.

— Лучше пива. Светлого, — уточнил я.

— Два часа ночи, — вздохнула она, садясь на диван рядом со мной. — Я думаю, до завтра он уже не позвонит.

— Два часа здесь, а во Франции час.

— Если он во Франции.

Я глотнул пива и кивнул:

— Согласен с тобой.

Она обняла меня за плечи.

— Я убеждена, что о нем хорошо заботятся.

— Я никак не могу поверить, что он жив. Мне так его не хватает…

— Я знаю, как ты переживаешь, — тихо сказала она сдавленным голосом. — Но я верю.

— Когда все кончится, ты вернешься в Египет?

Она помотала головой.

— Нет. Я собираюсь просить политического убежища. Машина запущена, и я думаю, что с правами женщин в моей стране покончено. И с остальным тоже, как бы некоторые ни пытались что-то изменить. — Она оттянула бретельки своего платья. — В последний раз я надевала подобное одеяние, когда участвовала в раскопках в Европе, почти десять лет назад. Как я ненавижу религию и ее догматическое мракобесие… И все же Бога я люблю. Парадоксально, не правда ли?

— Почему ж, мне это понятно. — Я поднял глаза к потолку и поморщился. — Мой брат не принадлежит ни к какой касте. Он далит. Для индусов — почти дьявол. Однако он чтит и уважает богов.

— Этот регион известен своей терпимостью и отвращением к насилию.

Я чуть не поперхнулся своим пивом.

— Что? — закашлявшись, с кривой улыбкой спросил я.

— Так мне всегда говорили, — пробормотала она.

Я прикусил губу и посчитал до десяти, чтобы не взорваться.

— Мой отец, который объехал весь мир, сказал бы тебе, что трудно было бы отыскать больших сторонников расовой сегрегации, нетерпимости и насилия, чем у кастовых индусов. Один из них однажды избил моего брата палкой за то, что тот посмел опустить свои грязные лапы в колодец, чтобы напиться воды.

Амина помрачнела.

— Я думала, что Ганди…

— Забудь радужный образ Ганди, в белых одеждах проповедующего мир на земле. Он первым сказал, что у неприкасаемых разум как у животных. Брахман, кшатрий[67] или даже далит предпочли бы голодать, чем есть с одного блюда с тобой или со мной, потому что для них неиндус еще более нечист, чем неприкасаемый.

— И твой брат тоже не верит в эту глупость?

— Нет, — ответил я с улыбкой. — Этти создал себе собственную теорию индуизма, свою собственную религию. — И добавил: — Примерно как ты.

Амина ласково улыбнулась.

— Он…

Звонок моего телефона заставил нас вздрогнуть.

— Алло?

Амина, упершись подбородком в мое плечо, приложила ухо к другой стороне трубки.

— Морган?

— Гиацинт? А я думал, что вы уже выполнили свою миссию.

— Именно так. Я как раз зашел узнать новости, а Гелиос занят. Так что? Вы уже встретились с нашим Микаэлом?

— Если так зовут того дурака, который приехал за мной на такси, то да, встретился.

— Мм… прошло шесть часов, прежде чем его раскусили. Микаэл растет в моих глазах.

— Почему Гелиос послал ко мне это ничтожество?

— Ну что за слова! Слежка обычно не входит в его полномочия. Он явился на место, и это главное.

— Так каковы же его полномочия?

— Молиться, чтобы его не узнали. У вас не возникло проблем на таможне?

— Нет, фальшивый паспорт был гениальной идеей, признаю это.

— Фальшивый? Он совсем не фальшивый. Амина уже три дня законная француженка. Удостоверение личности ждет ее в префектуре.

Амина радостно вскрикнула.

— Что? Разве она этого не хотела?

— Вы серьезно? — пробормотал я.

— Конечно. Посмотрите на дату. Знаете, у Гелиоса есть еще кое-какие связи.

Амина закрыла лицо руками, с трудом скрывая свою радость.

— А что у вас? Какие новости?

Я рассказал ему о нашем визите к Тулу, о его письме и о взрыве.

— Секта? Пресвятая Дева… это другое дело. Костас Сикелианос, вы говорите? Эллинист? Я сейчас поручу нашим людям приступить к поискам. Результаты мы пришлем вам по электронной почте часам к десяти. Кстати, ваш отец отправил вам два письма и беспокоится из-за того, что вы не отвечаете.

— А помимо чтения моей корреспонденции, чем вы еще теперь заняты?

Он засмеялся:

— Признайтесь, вам меня не хватает. Завтра я поеду повидаться с Этти, как и обещал, клянусь вам. Гелиос сказал мне, что Этти уже произносит несколько слов. Я захвачу с собой словарь… Я пошутил, не сердитесь.

— У меня нет ни малейшего желания шутить!

— Хорошо, Морган, но вы поступили очень неразумно, оставив своих друзей. Представьте себе на минуту, что эти безумцы напали бы на них и похитили, чтобы шантажировать вас.

— Выбор между двумя мастерами шантажа, — усмехнулся я. — Хитроумный ход.

— Но сейчас вам не на что жаловаться, насколько я знаю!

— Кого же я должен за это благодарить? — продолжал я нарываться на ссору. — Фанатичного гуру или призрака с бархатным голосом?

— Не для того мы старались, чтобы потерять меч, а возможно, и кинжал из-за одного вспыльчивого господина! — в раздражении закричал Гиацинт. — И прежде чем делать что-нибудь, сначала немного подумайте!

— Но меч у меня забрали вы… — недовольно сказал я. — Следовательно, вы были настроены забрать его, если…

— И чтобы больше никакой самодеятельности! — оборвал он меня. — Вы должны быть все вместе, ясно? — Он покашлял. — Мы свяжемся с вами завтра.

— Гиацинт?

— Да?

— Спасибо, что вызволили нас в мечети.

— До завтра, — сказал он сухо и отсоединился, а я положил телефон на диван и улыбнулся.

— Прекрасный Гиацинт влюблен в тебя, — пошутила Амина.

— В таком случае его ждет разочарование, — ответил я, потягиваясь. — Мужчины никогда меня не привлекали.

Мы вернулись в спальню, и я свалился на постель, даже не сняв майки.

Мы приземлились в Афинах в начале дня, и после чудесного горного воздуха Кипра нам показалось, что мы задыхаемся в отравленном смоге, который постоянно висел над городом. А мы еще не добрались до его центра. Через два часа мы с облегчением вскочили в первый же автобус, который повез нас на юг Пелопоннеса. Чтобы добраться до Спарты, нам предстояло провести в дороге четыре часа.

Мы проехали Лаконию, одну из наиболее плодородных областей Греции с горным массивом Тегет на западе, который тянется на сто с лишним километров до мыса Тенаре и местами возвышается до двух тысяч четырехсот метров, и на востоке не таким крутым горным массивом Парнон. С дороги мы хорошо видели сверкающие под солнцем вечные снега, которые резко контрастировали с зеленой долиной Эврота, реки, которая текла через Спарту.

Ганс, прильнув к стеклу и подкидывая на ладони монетку, созерцал сияющие долины Лаконии.

— Это оливы? — спросила Амина.

— Да. И олеандры. Берега Эврота сплошь покрыты ими. Мы подъезжаем, — добавил я, указывая на горизонт. — Долина Спарты.

Ганс вытаращил глаза:

— Такая маленькая!

— Примерно двадцать два километра в длину и десять в ширину. Вон уже видны плоские крыши города.

— Совсем крохотная!

— Не надо преувеличи… — начал я и осекся. — А это что такое? — Я на лету подхватил то, что принял за монетку.

— Э-э!..

Ганс попытался забрать у меня свою забаву, но я сжал руку в кулак.

— Где ты это взял? — грозно проговорил я, разглядывая маленький золотой амулет, с которым только что играл мой стажер.

— А как по-твоему? После всех испытаний, которые мы вынесли, разве я не имел право увезти с собой сувенир?

— Ганс!

— Что? Ты хочешь, чтобы я вернулся в мечеть и положил это на место?

Скрепя сердце я вернул ему амулет, а Амина дружески похлопала меня по плечу.

Автобус привез нас в самый центр города, и Ганс был явно разочарован.

— И это что, считается старым городом? — спросил он, разглядывая низкие домики и безупречно прямолинейные улочки, обсаженные пальмами. — А где же руины?

— За пределами города.

— Это очаровательно, — заметила Амина.

Под палящим солнцем мы отправились к гостинице «Маниатис», в которой я перед отъездом с Кипра заказал два номера. Эту гостиницу я хорошо знал, поскольку останавливался в ней много раз и ценил прекрасное обслуживание. Хотя она и не числилась среди роскошных заведений подобного толка, в это время года в ней было много туристов.

На проспекте Палеолог две очаровательные молодые женщины окликнули меня по-гречески с противоположного тротуара, уверенные, что я не пойму их бесстыдных слов. Наверняка они приняли меня за скандинава, проводящего здесь каникулы.

— Тебе туда, гомой! — крикнула та, что помоложе, указывая пальцем в сторону древнего города, а ее подруга рассмеялась. — А ночью приходи, я открою тебе дверь!

Я расхохотался. Гомоями, или как-то похоже, называли себя древние спартанские воины, которых узнавали по длинным волосам. Они жили все вместе, а именно мужским сообществом, и если к кому-то из них приходила любовница или юная супруга, младшие должны были тайком уйти, чтобы вернуться к своим товарищам перед рассветом так же незаметно, как ушли.

— Мне уже за тридцать! — крикнул я им по-гречески. — У меня нет надобности таиться. Иду?

Удивленные, что я ответил им на их языке, они совсем развеселились.

— Морган! — с упреком остановила меня Амина, ее щеки вспыхнули, и это еще больше развеселило незнакомок.

Повернувшись к прекрасным спартанкам, я развел руками, и они, дружески махнув мне, удалились.

— Подобные шутливые разговоры здесь в ходу, — сказал я.

Амина подняла глаза к небу.

— Ревнуешь?

Мы остановились у входа в гостиницу, она вошла, не придержав дверь, и та стукнула меня по носу.

— Ревнует, — подтвердил Ганс.

Я хмуро взглянул на него, и он спросил:

— Ты переспал с ней? — и хлопнул меня по спине. — Счастливчик!

Амина с хмурым лицом ждала нас около конторки портье, и я взял ключи у сидевшей за ней аппетитной брюнетки, которая, усилив недовольство Амины, настояла на том, чтобы проводить нас.

— Двойной номер — это для кого? — спросила она меня по-французски с очаровательным акцентом.

— Для меня и моего ассистента.

— Пожалуйста, за мной, мсье Лафет. Тийя, замени меня, — бросила она на ходу своей коллеге.

Она прошла предо мной, грудью коснувшись моей руки, и Ганс подмигнул мне, как ему казалось, незаметно.

— Бомба, — тихонько произнес он.

Одетая в короткий белый костюм из льна, на высоченных каблуках, «бомба», виляя бедрами, провела нас к лифту, где, извинившись за тесноту, прижалась ко мне.

— Сюда, прошу вас, — продолжила она любезно, когда дверцы лифта раскрылись на площадке с номером «4». — Кондиционер…

— Где моя комната? — сухо оборвала ее Амина.

— Вон там, мадемуазель, — ответила га, указав пальнем с маникюром на одну из дверей цвета черешни.

Амина буквально вырвала ключ из ее рук, даже не поблагодарив, и ушла, закрывшись в своей «квартире».

Красивая брюнетка сунула ключ в замочную скважину двери под номером «52» и гостеприимным жестом предложила нам войти первыми.

Комната была просторная, светлая и безукоризненно чистая. Маленький балкончик, нависавший над проспектом, был украшен геранью всех цветов.

— Прекрасно, — сказал я, садясь на одну из стоящих рядом двух удобных кроватей.

Брюнетка изобразила легкий поклон и послала мне обольстительную улыбку.

— Если вам что-нибудь потребуется, мсье Лафет, меня зовут Дельфия.

Я поблагодарил ее, удивленный такими знаками внимания, и она вышла, покачиваясь на своих высоких каблуках.

— «Если вам что-нибудь потребуется, мсье Лафет…» — передразнил ее Ганс, жеманно вытянув губы. — А мне? Всегда везет одним и тем же.

Я пожал плечами и отправился принять душ. Сияющий как новенький пятак, я набрался смелости, подошел к двери Амины и постучал.

— Это я, можно войти?

— Открыто.

В шортах и с голой спиной она лежала на постели и что-то писала в своем блокноте.

Я тихо прикрыл за собой дверь и сел с ней рядом.

— А где Ганс?

— Внизу, в буфете. Я сказал ему, чтобы он не ждал нас с ужином.

Она согласно кивнула, отложила в сторону ручку и пристально посмотрела мне в глаза:

— Я сожалею, Морган, что вела себя как какая-нибудь дурочка.

— Ты преувеличиваешь… Она смущенно отвернулась.

— Амина… я хотел бы, чтобы ты поняла: то, что произошло между нами, могло бы меня…

— Остановись, — перебила она, вставая, чтобы я увидел, как вдруг вспыхнули ее щеки. — Я извинилась, и не будем больше говорить об этом.

Я взял ее руку и заставил повернуться ко мне лицом.

— Я тебя очень люблю. Амина, искренне люблю, но не требуй от меня большего.

Она энергично кивнула мне с горькой улыбкой, стараясь удержать слезы.

— Если я заставил тебя подумать, что наши отношения могли бы стать…

— Нет, Морган. Это я, я… я позволила своему влечению перерасти в безрассудный романтизм. И все же такая реакция не свойственна моей натуре. Я сама этому удивилась.

— Ну, если это маленькое недоразумение улажено, не пойти ли нам поужинать?

Она высвободила руку из моей ладони и помотала головой.

— Я до смерти хочу спать и совсем не голодна, наверное, эти четыре часа в автобусе так на меня подействовали. Увидимся завтра утром.

— Хорошо. Если что, позвони мне, — сказал я, похлопав по мобильнику, висевшему у меня на ремне джинсов.

Она поблагодарила меня, и я оставил ее, пожелав спокойной ночи. Немного все же раздосадованный, я присоединился в ресторане гостиницы к Гансу, который уже приступил к десерту.

— Ну как? — спросил он меня, отложив ложку. — Она все еще дуется?

— Нет.

Он с недовольным видом скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула.

— Почему же в таком случае она не спустилась?

Я поднял глаза к потолку, потом попросил официанта принести салат.

— Ты знаешь, что такое женщины? — подтрунивая над ним, спросил я более сухим тоном, чем хотел бы.

— Она влюблена, да?

Я пожал плечами.

— Только этого нам недоставало, — пробурчал он, доел абрикосовый торт и запил его большим стаканом апельсинового сока.

— Мор… Ты тоже влюбился?

— Нет, — признался я после минутного раздумья. — В общем, не думаю.

— Следовательно, ты не в состоянии понять, что чувствует Амина.

— Ей и правда необходимо побыть одной, чтобы прийти в себя. Завтра все будет выглядеть иначе.

— Знаешь что, Мор? — сказал он, отодвигая стул, чтобы встать. — Может, ты непревзойденный эллинист и очень знающий археолог, но живые тебя не интересуют!

— Ганс, я…

— Пойду-ка спать, я уже на пределе.

Он вышел из ресторана, даже не пожелав мне доброй ночи, и я в раздражении отодвинул свой салат. У меня пропал аппетит.

— Мсье Лафет, у вас все в порядке?

Я поднял взгляд, передо мной стояла Дельфия, та самая, что принимала нас. Она сменила свой белый костюм на короткую юбку и блузу, которая почти не скрывала ее очаровательную грудь.

— Да, спасибо.

— Я уже закончила работу, но, если вам что-нибудь нужно, я в вашем распоряжении.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она мне предлагала. Будь у меня настроение получше, возможно, я бы с готовностью этим воспользовался, но, право, сейчас мне было не до того.

— Нет. Все в порядке, еще раз благодарю вас.

Она в растерянности застыла, и я оставил ее, а заодно и мой едва тронутый ужин и вышел из гостиницы, чтобы покурить. Было восемь часов вечера, и проспект начал заполняться гуляющими местными жителями и туристами, которые воспользовались тем, что жара спала.

Ложиться спать было слишком рано, да и нервы у меня были слишком напряжены, чтобы сразу уснуть. Поколебавшись немного, я направился по проспекту в сторону археологического музея.

Фано жила неподалеку от музея Спарты, главным хранителем которого являлась, и, если не изменила своим привычкам, должна была еще находиться на работе.

Я прошел мимо огромного памятника Леониду,[72] у подножия которого группа молодых людей с веселыми шуточками наслаждалась мороженым, и постучал в застекленную дверь археологического музея. Сторож подошел к двери и замахал мне рукой.

— Музей закрыт, мистер, — сказал он по-английски через стекло.

— Я приехал, чтобы встретиться с профессором Варналис, — ответил ему я по-гречески. — Меня зовут Морган Лафет. Профессор еще у себя в кабинете?

Он удивленно посмотрел на меня и попросил подождать, а сам отошел к конторке администратора. Я увидел, как он снял телефонную трубку, потом кивнул и, вернувшись, с улыбкой открыл одну створку двери:

— Входите, профессор, добро пожаловать. Я здесь новичок, извините меня.

— Ничего страшного. Спасибо, я знаю дорогу.

Я поднялся по узкой лестнице на второй этаж и, приготовившись к решительному удару, направился к кабинету, где располагались хранители. Дверь была приоткрыта, я толкнул ее и просунул в щель голову. За компьютером сидела очаровательная молодая женщина, ее длинные волосы были собраны в аккуратный пучок, из которого выбивались несколько непослушных прядей.

— Я могу войти?

Она подняла голову и сняла очки.

— Морган!

— Фано? — с трудом выговорил я.

Она искренне рассмеялась, встала и, подойдя к мне, тепло обняла.

— Ты совсем не изменился? — сказала она, отступая, чтобы как следует меня рассмотреть. — Все такой же красавец.

Я смотрел на нее, не веря своим глазам. Перемена была потрясающая. Как замкнутая, угрюмая и раздражительная брюнетка, какой я ее помнил, могла превратиться в золотоволосую красавицу с сияющей улыбкой?

— Я с трудом узнаю тебя, Фано…

Она небрежно махнула рукой и, взяв меня за руку, подвела к одному из кресел.

— Много воды утекло с тех пор как ты уехал, — ответила она, направляясь к кофеварке, чтобы приготовить для меня кофе. — Я знаю об Этти, — добавила она с грустью. — Сожалею… Амиклы… Сейчас мне кажется, что это было в другой жизни.

Я чуть было не сказал ей, что брат жив, но сдержался. Не стоит опережать события.

— Что вернуло тебе радость жизни? Ты просто неузнаваема.

Она повела плечами.

— Я уже не могла больше жить так, глотать антидепрессанты, отравлять жизнь окружающим. И в одно прекрасное утро взяла себя в руки и прошла курс лечения в одной клинике, вот и все. И еще я снова вышла замуж, — добавила она, подмигнув мне.

— Мои поздравления.

— Спасибо. А чему я обязана счастьем снова видеть тебя, Морган? Очередное расследование? Ты ведь приехал не как турист, я полагаю?

— Нет. — Я поставил чашку с кофе на ее письменный стол и закурил. — Ты помнишь профессора Лешоссера?

— Конечно! Он приезжал встретиться со мной, это было… В апреле? Нет, в мае. Точно, в начале мая. Бедняга был убежден, что останки Ахилла перевезли сюда. Как он поживает?

— Он умер, Фано.

Она побледнела.

— Когда?

— В прошлом месяце. Случайно упал с балкона у себя дома, — солгал я.

— Боже…

— Вот в связи с его расследованиями я и хотел встретиться с тобой. Я привез кое-какие документы.

Фано с досадой покачала головой:

— Я могу только повторить тебе то, что уже сказала ему. Мы не нашли ни одной гробницы, вскрытой по крайней мере в последние пятьдесят лет.

— Ни в галерее, ни в храме, где могло бы быть захоронение?

— Нет. Мы начали копать вокруг храма Артемиды Ортии, если хочешь, можешь прийти туда взглянуть. — Она бросила взгляд в окно. — Солнце уже заходит, сегодня вечером мы ничего там не увидим, но приходи на раскоп завтра утром, поищем.

— Я приехал с внуком Людвига Петера и профессором Сэбжам, она египетский археолог.

— Никаких проблем. Ты поужинал?

— Я… нет, — ответил я, мысленно представив себе салат, оставленный на столе в ресторане гостиницы.

— А если я приглашу тебя в «Митру», как в старые добрые времена?

— Пойдем в «Митру».

Мы провели приятный вечер, вспоминая раскопки и друзей, потерянных из виду. Незадолго до полуночи, когда мы уже пили кофе, к нам присоединился муж Фано, элегантный мужчина лет сорока. По профессии чиновник муниципалитета, он страстно интересовался античностью и в общении был доброжелателен и легок. Они довезли меня до гостиницы и уехали только тогда, когда я исчез за ее дверью.

Вот уж никогда не ожидал, что наша встреча пройдет так дружески, и, конечно же, у меня не было повода остаться недовольным. Эта приятная неожиданность заставила меня отвлечься от напряженности, возникшей между моими спутниками и мной. Но когда я вошел в номер, который делил с Гансом, тот не смог удержаться от ехидного замечания:

— Ну как? Она хороша, эта администраторша?

Я предпочел промолчать и повернулся к нему спиной.

Было почти два часа ночи, и воздух утратил влажность. Олеандры и оливы наполняли приятным ароматом берега Эврота, плеск вод которого ласкал наш слух. В небе как никогда сверкали яркие звезды, а почти полная луна выглядела платиновым диском, тут и там прорезанным голубоватой чеканкой. Одна или две нимфы, наверное, дополнили бы прелесть этой буколической картины. Но я вынужден был довольствоваться Микаэлом, одетым в костюм, похожий на камуфляж коммандос, с мазанным темным кремом лицом и вооруженным до зубов.

Четыре часа назад мы посадили, несмотря на их протесты, Ганса и Амину в машину с шофером, которая отправилась в Афины. Гелиос демонстративно и весьма решительно указал Микаэлу, что покупать билеты на их настоящие имена, в то время как банда разъяренных безумцев идет по нашим следам, было шагом далеко не умным.

Мысль, что мои друзья находятся в безопасности, так облегчила мою душу, что я сам удивился этому. До той минуты, когда машина тронулась, я сам не понимал, насколько страх за них давил на меня.

Когда они уехали, Микаэл объявил мне, что Гелиос подтвердил свои указания, и потому я почти бездумно шел за ним между деревьями, осторожно пробираясь к станции очистных сооружений. Когда я говорю «осторожно», я слышу свои приглушенные шаги и почти скользящие — его.

Когда мы подошли к небольшому зданию станции, он потянул меня за рукав, чтобы я прижался к стенке, и внимательно посмотрел вокруг, готовый стрелять.

Не переставая озираться по сторонам, он достал из своего рюкзака, который я ему передал, какой-то инструмент, каким, вероятно, пользуются взломщики. И он умело им действовал, я должен был это признать. Не прошло и трех минут, как дверь поддалась, и он подтолкнул меня внутрь, прикрывая меня с тыла.

Оглядевшись в последний раз, он тоже вошел и осторожно закрыл за собой дверь. Я достал электрический фонарик и осветил его лучом помещение. Микаэл резко схватил меня за руку и направил луч к полу.

— Только не в окно! — пробурчал он. — Они могут заметить нас изнутри.

Разочарованно вздохнув, я посмотрел под ноги. Бетон. Но, как правильно догадалась Амина, металлический люк находился под пультом управления, укрепленном на стене. Я потянул за ручку.

— Заперто, — сказал я, выпрямившись.

— Дайте я попробую.

Микаэл заставил засов отскочить с еще большей легкостью, чем замок двери, и приподнял крышку люка. Нашему взору открылось нечто вроде квадратного отверстия, размером один на один метр, глубину которого мы определить не смогли. Ржавые металлические прутья, установленные через равные промежутки, образовывали нечто вроде лестницы. Я сунул туда фонарь и увидел бетонную плиту на глубине каких-нибудь восьми или десяти метров.

— Идите первым. — тихо сказал я, делая знак своему спутнику.

Он спустился с величайшими предосторожностями, чтобы не запутаться в электрических кабелях и трубах, и когда оказался внизу, присел на корточки и махнул мне рукой, призывая присоединиться к нему. Я вскинул рюкзак на плечо и начал спускаться, предварительно закрыв за собой люк.

Микаэл прислонился к спасительной лестнице и направил свет фонаря в небольшой туннель, открывавшийся перед нами, одновременно обратив туда и дуло пистолета. Там был тупик. На стенах виднелось множество различных электрических устройств, от которых тянулись десятки разноцветных кабелей.

— Вы слышите этот гул? — прошептал мой спутник.

— Наверное, это генератор.

Я сделал несколько шагов и обнаружил бронированную дверь. На высоте человеческого роста, над красной табличкой, информирующей о возможности поражения током, висело предупреждение: «ОПАСНО».

— Подвиньтесь, профессор.

Микаэл попробовал открыть замок, но тот не поддался.

— Ну что? — осведомился я.

— Три замка, и все отличные.

Я в нетерпении топнул ногой.

— Вы хотите сделать это вместо меня?

Наконец после долгих усилий дверь подалась, и мы увидели самое обычное помещение, где гудел электрический генератор. Микаэл обвел его фонарем. Ни двери, ни люка в полу. Перед нами был лишь пульт управления этой адской машиной.

— Что-то, должно быть, от нас ускользнуло, — заключил я.

— Не вижу что. Наверное, какая-то мелочь.

Я поднял с пола окурок и поморщился. Их был там добрый десяток, причем разных сортов. Вот уж, право, не место для собраний.

Микаэл поторопил меня:

— Выходим отсюда. От этого шума голова раскалывается.

Я нахмурился и внимательно осмотрел приборы. Генератор работал на полную мощность.

— Микаэл… вы что-нибудь слышали перед тем, как мы спустились?

— Над нами бетонный пол, профессор. Снаружи этот шум услышать невозможно.

— Нет, я имел в виду станцию очистных сооружений.

Он удивленно взглянул на меня.

— Вы слышали шум турбин, когда мы спустились?

— Нет, все было тихо.

— Потому что станция не работает.

— И что?

— И то! — ткнул я пальцем в сторону пульта управления. — Вы можете мне сказать, куда идет этот ток, если она сейчас не работает?

Микаэл почесал подбородок, догадываясь, к чему я клоню.

— Но может быть, этот генератор снабжает электричеством один или несколько домов в городе?

— Для такого генератора, как этот, главное — избежать подключения к электрической сети города.

Неожиданно помещение залил яркий свет, и я похолодел. Микаэл вырвал у меня из рук фонарь, погасил его и приложил палец к губам, показывая мне на потолок. Я увидел решетку, через которую проникал свет, и четыре ноги. Двое мужчин по-гречески горячо обсуждали фильмы, которые они недавно посмотрели, и красоток, которые им понравились больше всего. Если это были наши стражи, то целомудрие не было их добродетелью. К тому же они очень много курили, потому что к концу спора через решетку была брошена целая куча окурков, которые присоединились к десяткам других, тех, что я увидел войдя. Наконец они удалились, свет погас, и мы отчетливо услышали, как хлопнула дверь.

— Интересно, — сказал мой спутник, зажигая фонарик.

— Как, по-вашему, они выбрались наверх?

— А как вы сами считаете, профессор?

Я представил себе, как они прыгают мне на плечи, и поморщился.

— Нет, должен быть другой вход. Тот, которым воспользовался наш приятель, установивший у нас бомбу, чтобы вернуться к своим дружкам. Я плохо представляю себе, как он мог забраться наверх в костюме за две тысячи евро.

— Лучше и нам пройти там, а не через дверь. Меньше шансов, что нас засекут. Наклонитесь!

Я недовольно пригнулся, и Микаэл взобрался мне на плечи. Он, должно быть, весил килограммов семьдесят при росте метр семьдесят пять, и мне было нелегко выпрямиться. Когда мне наконец это удалось, ему пришлось пригнуться сантиметров на двадцать.

— Осторожно, профессор… вы хотите меня угробить, что ли?

От простого нажатия решетка совершенно бесшумно повернулась на больших штырях, которые прочно держали ее с одной стороны.

Микаэл подтянулся на руках.

— А я? Как я поднимусь?

— У меня в рюкзаке есть веревка… О Боже!

— Что такое?

— Отодвиньтесь немного, профессор.

— Что?

— Отодвиньтесь, вам не потребуется веревка.

Я услышал тихий шорох и, не веря своим глазам, увидел алюминиевую лестницу, которая, разворачиваясь, опустилась с потолка к моим ногам и остановилась в нескольких сантиметрах от пола с характерным для гидравлического домкрата шумом.

— Черт побери…

— Поднимайтесь.

Я повиновался. Хотя и не очень устойчивая, лестница была крепкой, и, одолев несколько ступенек, я присоединился к Микаэлу, который нажал другую кнопку на маленьком пульте на стене. Лестница легко, почти бесшумно, сложилась, и решетка закрылась.

— Потрясающе, — пробормотал я.

— Я пока не уверен в этом, но, согласно табличке, — прошептал он, указывая на другую кнопку, — эта штука, похоже, приводит в действие систему, закрывающую решетку. Должно быть, они используют ее днем.

Запах сырости витал в воздухе. Мы находились в небольшой комнате с бетонными стенами, где стояли два садовых столика и восемь стульев. В углу размещался включенный холодильник, на нем — новенькая кофеварка с чашечками, салфетки, ложки из пластика и сахар. На небольшой этажерке — одноразовые тарелки, стаканы и пластиковые вилки и ножи, а также несколько бутылок с алкоголем, коробки с аппетитными бисквитами и цукатами.

— Можно сказать, зал для трапез, — пробормотал я. — Буфет рядом с могилой? Хороший вкус…

Микаэл так же озадаченно, как и я, осмотрел бронированную дверь — еще одну! — которая закрывала комнату, и недовольно скривился.

— Еще проблема? — спросил я.

— Пожалуй, да.

— Вы не можете с ней справиться?

— Вы хотите приложить свой пальчик? — усмехнулся он, указав на маленькое электронное табло на стене.

— Простите?..

— Это система распознавания отпечатков пальцев. Попробуйте дотронуться до него, и вы приведете в действие сигнализацию.

— Что же в таком случае нам делать?

Он распластался рядом с дверью, жестом пригласив меня присоединиться к нему, установил на пистолет глушитель и выключил фонарь.

— Ждать, профессор, — ответил он, заряжая оружие.

Мы ждали не очень долго. Минут через пятнадцать дверь открылась, и из нее вышел мужчина в черном костюме. Когда он увидел нас, было уже слишком поздно. Не успел он и рта раскрыть, как пуля вошла прямо ему в лоб, и он тяжело упал на пол.

У меня мелькнула глупая мысль, что Микаэл мог бы заставить его вывести нас. Но вместо этого хладнокровно убил его, не дав ему даже моргнуть.

— Дайте мне мой рюкзак, профессор. Быстро.

Я протянул ему рюкзак, и он достал из него длинный тесак, какими пользуются спасатели. Когда я увидел, как он схватил руку убитого, я отвернулся.

— Вы сумасшедший, — процедил я сквозь зубы.

Микаэл лишь усмехнулся и оттащил тело в угол, к самому люку.

— Откройте его, — приказал он мне.

— Сбросить его вниз? Вы сошли с ума, там его может кто-нибудь увидеть.

— Мы уже оставили свои следы внизу, вскрыв все двери. Чуть больше или чуть меньше, какая разница!

— Но…

— По крайней мере там, внизу, они найдут его не так скоро. Если только вы не пошевелитесь немного и он не прольет свою кровь на бетон, — добавил он, кинув на меня убийственный взгляд.

Я, чувствуя тошноту, послушно поднял люк. Микаэл сбросил тело туда, где находился генератор, словно это был мешок с мусором.

— А теперь что?

Он потряс отрезанным пальцем трупа.

— Пойдем посмотрим, что там происходит.

Направив пистолет в сторону двери, он приложил свой ужасный трофей к электронному табло, и засов отодвинулся. Бросив взгляд в приоткрытую дверь, он жестом показал мне, чтобы я следовал за ним, и закрыл за собой дверь.

Мы оказались в конце темного бетонного коридора длиной два или три метра. В конце его через застекленную двустворчатую дверь, какие можно увидеть в больницах, струился неоновый свет.

Микаэл с пистолетом в руке уверенно шагнул вперед, я последовал за ним. Он притаился у стены, подождал, пока я сделаю то же самое, и осторожно посмотрел через стекло, но тут же отшатнулся, издав удивленный возглас, похожий на всхлип.

— Что там? — тихо, почти беззвучно, спросил я и, не выдержав, тоже взглянул туда. Мы находились над своего рода современным амфитеатром, а дверь, за которой мы прятались, вела на окружающие ее мостки, охраняемые вооруженными людьми в темных костюмах. Я сосчитал их — пятеро. Взгляды этих людей были устремлены на центр амфитеатра, где человек десять в белых халатах, без сомнения, ученые, трудились в лаборатории, какой я еще никогда не видел. Компьютеры, сканеры, электронные микроскопы, спектрографы, лазеры, магнитные кессоны — там было все, что угодно.

Микаэл указал мне на что-то в глубине лаборатории. В огромных стеклянных футлярах, давление и влажность в которых контролировались сложной электронной системой, находилось шесть предметов, достойных этих впечатляющих достижений техники и науки. Эти предметы составляли часть доспехов Ахилла: нагрудник, шлем, шит, копье и двое поножей. Два футляра пустовали в ожидании меча и кинжала.

А я-то надеялся найти здесь покрытую пылью гробницу и высохшую мумию, охраняемую адептами какой-нибудь секты…

— Уходим, — прошептал мне Микаэл. — Такого я не предвидел.

Я почувствовал холодок на затылке.

— Поднимите руки, профессор, — прозвучал за моей спиной женский голос.

Микаэл не успел отреагировать: кряжистый мужчина приставил пистолет ему к виску и отобрал оружие.

Женщина заставила меня повернуться к ней лицом, и я с изумлением узнал в ней красавицу Дельфию из гостиницы.

— Сюрприз, профессор!

— Коба! — крикнул мужчина в сторону двери. — У нас визи…

Он не успел закончить фразу. Микаэл выхватил из кармана второй пистолет и застрелил его. Звук выстрела разнесся по всему помещению.

Воспользовавшись минутным замешательством, я схватился за пистолет женщины, чтобы заставить ее отдать его, но она вдруг рухнула мне на руки. Микаэл всадил ей пулю между лопаток.

Через стекло я увидел, что мужчины в темных костюмах бегут к нам. Но их было уже не пятеро, а гораздо больше. Они карабкались по лестнице, которая вела наверх. Разбив одно стекло, Микаэл сразил троих.

— Стреляйте, профессор! — диким голосом крикнул он, прицеливаясь.

С бьющимся сердцем я подчинился и, разбив второе стекло, прицелился в ближайшего ко мне человека и спустил курок. Он упал на спину, а остальные бросились в укрытие. И как раз в этот момент мой спутник получил пулю в плечо и повалился на пол.

— Микаэл!

Вдруг за моей спиной раздался взрыв, раздался сигнал тревоги, который заставил бегущих к нам застыть на площадке, и через несколько секунд здесь началось полное безумие.

В коридоре, через который мы вошли, из густого дыма вдруг возникли человек десять одетых в черное мужчин, вооруженных автоматами.

— Морган! — крикнул один из них. — Ложитесь!

— Гиацинт…

Стекла и верхняя часть дверей разлетелись от автоматных очередей, и я распластался на полу, чтобы не попасть под пули и прикрыть лежащего Микаэла.

— Что здесь? — крикнул один из этих мужчин в черном, перезаряжая автомат.

— Увидим! — ответил мой бывший ангел-хранитель, спеша на площадку и не переставая стрелять.

Они перепрыгивали через нас, словно мы были опрокинутыми стульями, я же все внимание обратил на Микаэла, чтобы не смотреть на бойню. А он истекал кровью.

— Держитесь, — сказал я, стягивая майку, чтобы перевязать его рану.

— Я не чувствую руку, — слышал я его стоны сквозь выстрелы и крики. — Я не чувствую свою правую руку!

— Не двигайтесь!

Его искаженное болью лицо скривилось, и он плюнул мне в лицо.

— Ты… их ждал, да? Поэтому… ты тянул, сукин сын!

— Что? — пробормотал я, вытирая лицо ладонью.

— Вы испугались… что я окажусь не на высоте, грязная банда? Это потому… вы захотели удрать от меня?

— О чем вы говорите? Перестаньте кричать и крутиться! Вы не…

От резкого удара я задохнулся, жгучая боль обожгла мне бок. Я попытался встать, но упал на спину. Мой взгляд блуждал от моих окровавленных пальцев к пистолету, который Микаэл сжимал в левой руке. Он выстрелил в меня. Негодяй выстрелил в меня…

— Я не люблю, когда меня принимают… за дурака, профессор!

Он снова наставил на меня пистолет, я отчаянно замотал головой, не в силах вымолвить ни слова.

Но он не успел нажать на курок. Гиацинт, который неожиданно оказался над ним, изрешетил его пулями.

— Морган… — Он опустился на колени рядом со мной и заставил меня лечь. — Морган! Вы дышите?

От боли я застонал.

— Ответьте мне! Морган!

— Он… выстрелил в меня…

Я сделал вдох, и пелена тумана упала на мои глаза.

— Морган! Ответьте мне! Не уходите! Морган!

Потом все погрузилось в кромешную тьму.

Первое, что я увидел, когда открыл глаза, была неоновая лампа под потолком. Она освещала комнату приятным белым светом, не слепя глаза. Запах эфира щекотал мои ноздри, я хотел почесать нос, но что-то держало мою руку. Опустив глаза к сгибу локтя, я увидел лейкопластырь, из-под которого тянулась пластиковая трубочка с какой-то жидкостью. Капельница? Я помотал головой, чтобы прийти в себя, но голова моя была словно набита ватой. Потом я почувствовал жжение в боку и все вспомнил.

— Не надо двигаться, мсье Лафет, — мягко произнес женский голос по-гречески. — Вы в больнице, в послеоперационной палате, не бойтесь ничего. Вы попали в аварию.

Авария… да о чем она говорит? Какая авария? В меня стреляли.

— Где… остальные?

— Остальные? Кто остальные, мсье Лафет? Успокойтесь, постарайтесь отдохнуть. Скоро действие анестезии закончится, и вы все вспомните.

— Я все помню… очень хорошо.

— Успокойтесь.

Я прилагал все усилия, чтобы не заснуть, но понял, что это выше моих сил, и провалился в сон.

На этот раз я проснулся в просторной комнате, выкрашенной светло-голубой краской и украшенной засушенными цветами, морскими звездами и картинами с морскими пейзажами. Постель была удобная, и я больше не чувствовал боли в руке. Мягкий свет, струящийся через занавески песочного цвета, приятно ласкал мне лицо.

— Мсье Лафет?

Я повернул голову и увидел санитара лет двадцати. Темноволосый, стройный, изящный и красивый, как эфеб, он был под стать юношам, изображенным на вазах его предков.

— Где я?

— В клинике Лемессоса, мсье Лафет. В Спарте. Вы прибыли сюда два дня назад.

— Два дня? — удивился я.

— Да. У вас что-нибудь болит?

Я попытался осторожно повернуться. И все же почувствовал в боку острую боль, словно его прижгли сигаретой, но, в общем, она была вполне терпима.

— Нет, я… Похоже, дело идет на лад.

— Тем лучше, потому что сегодня у вас сняли капельницу и болеутоляющие не должны больше действовать.

— Который час?

— Четыре часа дня, мсье Лафет. Вы голодны, хотите пить?

У меня пересохло во рту, и я готов был проглотить целого быка.

— Да.

— Я принесу вам что-нибудь подкрепиться. Но не удивляйтесь, после нескольких кусочков вы, может быть, почувствуете отвращение к пище, это нормально.

— У меня серьезное ранение? — наконец решился я спросить.

Красавчик с медовым голосом сел на край кровати и сжал мою руку.

— Нет, мсье Лафет. Не беспокойтесь. Пуля попала вам вбок, прошла и застряла между ребрами. Никакой важный орган не задет, но вы потеряли много крови, и теперь вам надо набираться сил. Вот, выпейте немного воды, — сказал он, наливая воду в стакан. — Я сейчас принесу свежей, графин уже нагрелся. — Он встал и вдруг постучал пальцем себе полбу. — Совсем забыл. Там двое мужчин хотят с вами поговорить. Насколько я понимаю, из полиции. Я приглашу их войти.

Он исчез раньше, чем я успел открыть рот. Что я могу сказать им?

У меня не было времени придумать правдоподобную версию, потому что красавчик через несколько минут уже вернулся с полицейскими.

— Не слишком его утомляйте, он только проснулся после наркоза, — строго сказал он, прежде чем оставить нас.

Двое мужчин с коротко остриженными волосами и в безупречных костюмах сели по обе стороны кровати с не очень приветливым выражением лица и поджатыми губами. Тот, что ниже ростом, предъявил мне свое удостоверение, и сердце мое лихорадочно забилось, когда я увидел изображенную на нем эмблему: рука, сжимающая факел перед земным шаром. Это были не полицейские, а агенты греческой секретной службы.

— Господа?

Агент, который показал мне удостоверение, пересел на край моей кровати и постарался улыбнуться, что явно делал не часто.

— Как вы себя чувствуете, мсье Лафет?

— Спасибо, хорошо.

— Тем лучше, — сказал его напарник. — Потому что через три дня вы вернетесь домой. Мы убеждены, что вы постараетесь поскорее забыть все это.

Я нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

Тот, что сидел на моей кровати, склонился ко мне:

— Вы ничего не видели. Ничего не произошло, ваше ранение — несчастный случай, мы сожалеем о нем, поверьте.

— Что? — вскрикнул я.

— Сторож, с которым вы столкнулись ночью на раскопе, не узнал вас и выстрелил. Досадный несчастный случай.

— Мы сожалеем об этом, — добавил его коллега.

Меня охватил гнев.

— Кто были эти люди?

— Вам надо отдыхать, мсье Лафет. Вы еще слабы.

— Возможно, это последствия шока, — наставительно произнес его напарник. — Иногда трудно разобраться после комы.

— Но я не был в коме!

— Были, мсье Лафет. Это черным по белому записано в вашей медицинской карте. Ваш мозг еще немного затуманен.

Я приподнялся на кровати, несмотря на боль в боку.

— Кому вы подыгрываете? — прорычал я. — Кого защищаете?

— Вас, возможно, — произнес высокий сладким голосом. — Отдыхайте, мсье Лафет.

— И уезжайте, — добавил второй, кладя авиабилет бизнес-класса на ночной столик. — Никто больше не причинит вам зла, можете не беспокоиться.

— Через три дня. Выздоравливайте, мсье Лафет.

— До свидания, мсье Лафет, и не забудьте: вы ничего не видели.

Они ушли, а я с трудом удержался, чтобы не швырнуть им вслед графин с водой. Что это за история? Зачем представители греческой секретной службы приходили сюда?

— Мсье Лафет? — окликнул меня санитар, просунув голову в приоткрытую дверь. — Я принес вам поесть.

Он вошел и поставил поднос на высокий столик на колесиках.

— Они вас чем-то встревожили? Вы выглядите взволнованным.

— Кто меня сюда привез?

— «Скорая помощь». Полицейский сказал, что сторож на раскопе в акрополе, не узнав вас, выстрелил. Хотите, я скажу вам свое мнение? Сейчас доверяют оружие невесть кому. Вы видели охранников в музее археологии? Они все пропитаны алкоголем, как фитиль лампы! Ну и пусть себе спят на скамейке, это еще куда ни шло, но теперь они начинают стрелять в археологов…

— А скажите… некто Гиацинт приходил?

— Ваш товарищ? Да, конечно. Весьма приятный господин. Он принес ваши вещи. Они в шкафу. Вам что-нибудь надо?

— Если вас не затруднит, я хотел бы взглянуть на них.

— Знаете ли, здесь не воруют, — с оскорбленным видом сказал санитар.

— Нет-нет, вы не поняли. Я просто хотел удостовериться, что Гиацинт не забыл мой дневник и еще один документ, очень важный, который я должен как можно скорее изучить.

Он рассмеялся.

— Да, вы, ученые, все сумасшедшие. Лезете под пули, а едва придя в себя, снова хватаетесь за свои исследования! — Он порылся в моем рюкзаке, в дорожной сумке и достал блокнот: — Это?

— Нет, нужна маленькая записная книжка и картонный рулон.

Я вытянул шею, чтобы заглянуть в рюкзак и сумку, но увидел только свои вещи и новую одежду. Свиток с документом Ватикана был слишком большим, чтобы я его не заметил.

— Больше я ничего не нашел, мсье Лафет.

Я горько усмехнулся:

— Меня бы удивило обратное…

— Ваш друг, наверное, боялся, как бы вы не переутомились, и он был прав.

— Подождите, будьте добры, дайте мне мой несессер с туалетными принадлежностями.

— Вам помочь? — спросил он, подавая несессер.

— Нет, спасибо, я справлюсь.

— Главное, не лезьте под душ.

Я подождал, пока он выйдет, порылся в несессере, ища маленький кожаный мешочек, и обнаружил его зажатым между тюбиком зубной пасты и куском мыла. Я невольно улыбнулся и вытряхнул из мешочка на ладонь маленькую вещичку. Моя улыбка застыла на губах, когда я увидел, что же держу в руке. Гиацинт подменил титановую пряжку, взятую в гробнице Александра, копией золотой античной монеты с изображением Аполлона, держащего на коленях голову своего возлюбленного Гиацинта, убитого Зефиром.[76] На одной стороне по-гречески было выгравировано: «Унесенный ветром… он тоже».

На следующий день в девять часов утра Амина позвонила у моей двери. Я только что вышел из душа и был взволнован больше, чем какой-нибудь юнец перед первым свиданием.

А до этого, ровно в восемь, пришел Людвиг за своим внуком, который ночевал у меня, и я на минуту даже подумал, что он сейчас расплачется от облегчения. За тот час, что он пробыл у меня, Ганс, конечно, рассказал ему всякие небылицы, выдуманные Гиацинтом и Акезой.

— Ты еще не готов?

Я пригласил ее войти и закрутился как белка в колесе. Я не знал, где мои трусы, где верхняя одежда, где ванная комната, короче, не знал, где я, на какой планете.

— Морган! Успокойся. Можно подумать, что ты принял допинг. Тебя не пропустят в аэропорту.

— Ты уверена, что хочешь лететь со мной?

— Конечно. Давай, одевайся.

Через два часа наш самолет вылетал в Грецию, а нам еще предстояло выстоять очередь на регистрацию.

— Ты действительно будешь работать на Гелиоса? — натягивая джинсы, спросил я, чтобы перевести разговор.

Акеза предложила Амине поработать с группой сотрудников архива, которые косвенно помогли нам в наших расследованиях.

— Я обожаю копаться в архивах и библиотеках, это правда, но боюсь оказаться не на высоте. Вчера вечером я встретилась с их парижским руководством. Все, что я сумела сделать до сих пор, мне кажется ничтожным по сравнению с материалами, которыми они занимаются. Если бы ты видел, какими возможностями они располагают… Это просто непостижимо!

— А именно?

Она поджала губы со смущенной улыбкой и помотала головой:

— Я не могу рассказывать, ты прекрасно это знаешь.

Немного раздосадованный, я все же согласно кивнул.

Без сомнения, Гелиос умел выбирать сотрудников, и скромность была самым важным их качеством.

— Думаю, я уже готов.

— Можно подумать, что ты собрался к дантисту!

— Как ты думаешь, он меня узнает? — с тревогой спросил я.

— Уверена в этом. Ладно, пошли.

Я взял свою дорожную сумку, и мы торопливо спустились по лестнице. У подъезда нас ждало такси, которое взяла моя спутница, и я с бьющимся сердцем сел в машину. Я скоро увижу Этти…

В аэропорту Орли пассажиров было так много, что регистрация на рейс в Афины продлилась целую вечность. У нас с собой была только спортивная сумка с вещами для Этти, потому что мы собирались уже вечером вернуться вместе с ним. В сумку я сунул его любимые вещи и несколько журналов, чтобы снять у него возбуждение во время полета. Как сказал мне Гиацинт, у него случаются внезапные приступы гнева или возбуждения. Я в ужас приходил при одной мысли, что он устроит нам сцену в автобусе или в самолете, ведь я понятия не имел, как реагировать и что делать, чтобы успокоить его. А что если он откажется садиться в самолет?

— Приехали! — крикнул Ганс, спеша к нам, чтобы достать вещи из багажника моего сияющего новенького внедорожника, который открыла Амина.

Была середина июля, и аромат лесов Фонтенбло окутывал весь Барбизон.

— Балюстраду уже починили, — заметил отец, выходя из дома. — Им надо еще немного времени, чтобы укрепить несколько камней.

Громкий стук заставил нас обернуться, и я расхохотался. Этти возмущенно стучал в заднее стекло машины с выражением детской обиды на лице. Я отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу.

— Извини.

Этти повел плечами и выбрался из машины, с пренебрежением глядя на меня.

— Я не собирался… выпрыгивать на дорогу!

— Вот он!

Мадлен в фартуке, повязанном вокруг бедер, тоже вышла из дома навстречу нам. Брат испуганно прижался ко мне. Я обнял его за плечи, успокаивая.

— Этти, это Мадлен. Она будет заниматься тобой. И нами, в конце концов.

— Добрый… день, — боязливо произнес Этти, протягивая ей руку.

Мадлен потребовалось необыкновенное мастерство, чтобы обаять Этти под скептическим взглядом моего отца, но уже через пятнадцать минут Этти был завоеван и снова начал улыбаться своей доброй улыбкой.

— Идем, Ганс проводит тебя в твою комнату, и ты скажешь мне, как ты хочешь ее обустроить, — сказала Мадлен.

Она взяла его за руку и повела на второй этаж, а брат в восхищении оглядел все вокруг. Солнце светило через витражи, покрывая его разноцветными пятнами.

— Вот здесь комната Моргана, а здесь… посмотри. — Ганс подтолкнул его в комнату, которая некогда предназначалась для друзей. — Вот это твой уголок. Я даже приволок сюда ту индусскую штуку, что была у тебя в Париже, — добавил он, показывая на маленький жертвенник, который он с великими предосторожностями перевез.

Этти улыбкой поблагодарил его и осторожно сел на кровать.

— Маленькая, — сказал он, вытягиваясь на ней.

— Маленькая? — вмешался отец. — Она больше, чем та, что была у тебя в клинике.

— Да…

— Тебе нравится? — спросил Ганс.

Брат рывком поднялся и вышел из комнаты, прошел через коридор и остановился на верху лестницы, откуда можно было видеть интерьер всего жилища. Я подошел к нему и обнял его за плечи.

— Добро пожаловать домой, Этти.

— Это… твой дом?

— Наш дом. Настоящий дом, о каком ты мечтал, с чердаком и садом.

— Наш… дом…

Когда мы разобрались со своими вещами, Мадлен подала ужин, который вполне удовлетворил моего отца, известного гурмана, что не помешало ему два раза приложиться к пирожным. Амина, Ганс и отец разошлись по комнатам незадолго до полуночи с коробками печенья, а Мадлен, убедившись, что Этти ни в чем не нуждается, отправилась к себе домой — она жила в пятидесяти метрах от нашего дома. Нашего дома… я еще не вполне осознал, что с нами произошло.

Я вышел в сад покурить и, подняв взгляд, через занавески увидел силуэт Этти. Он раскладывал свои вещи в шкафах.

«Все такой же одержимый…»

Но в этом было и нечто успокаивающее — свидетельство того, что травма, которую он перенес, не изменила его. Он сохранил почти все свои навыки, я в этом убедился. Значит, все дело во времени.

Я уже намеревался пойти лечь, как зазвонил мой телефон.

— Морган?

— Гелиос…

— Это правда, что Этти покинул свои пенаты ради нового дома?

Мои губы растянулись в улыбке.

— Не знаю, должен ли я благодарить вас за этот подарок или же проклинать за то, что мне пришлось перенести?

— Разве я не уверял вас, что вы не пожалеете, согласившись работать на меня?

— Доктор Яннитсис поклялся мне всеми великими богами, что ни один иностранец, кроме Гиацинта, не приходил навестить Этти. Как смогли вы пройти незамеченным при такой охране в каждом коридоре?

— Знаете ли, скромность не самая малая часть моих достоинств.

— Кто вы? И зачем вы ищете все эти предметы?

— Гиацинт прав, профессор. Вы задаете слишком много вопросов.

— Которые всегда остаются без ответа.

— Со временем, когда я лучше узнаю вас… А пока отдыхайте и занимайтесь своим братом. Упразднение вашей должности в Лувре получается весьма кстати.

— Это ваша работа?

— Нет. Но во всяком случае, вы заслуживаете большего, чем эта должность. Вы из породы победителей, профессор, и мне нужны такие люди, как вы.

— Это что, предложение?

— Вы выдержали испытания. У вас есть планы на ближайшую весну?

— Что вы предлагаете?

— Охоту за сокровищами. Точнее, за античной маской, которую я потерял.

— Какого периода?

— Египетская.

— А если точнее?

В трубке послышался приглушенный смешок.

— Без деталей. По крайней мере сейчас. Немного терпения, Морган.

Я вздохнул.

— Гелиос… Почему Гиацинт сказал, что доспехи принадлежали вам?

— Потому, что так оно и есть.

— Я не…

— Воспользуйтесь этими несколькими месяцами, чтобы отдохнуть, Морган. Когда будет нужно, я свяжусь с вами. И передайте мои дружеские пожелания вашему брату.

— Подождите!

Но он уже отсоединился, и я в ярости швырнул телефон в траву.

— Он… сломался?

Я повернулся и увидел Этти: в пижамных брюках и босой он стоял на газоне.

— Нет, я… связь прервалась, и я его бросил.

Этти поднял телефон и протянул его мне:

— Уже поздно.

— Сейчас пойдем спать. Этти…

Он внимательно посмотрел на меня своими золотистыми глазами.

— В клинике ведь к тебе приходил один человек, правда?

Его лицо осветилось.

— Гиацинт… Он… очень… милый. Он принес мне… журналы.

— Да, он очень милый. Но ведь к тебе приходил и другой. Когда я разговаривал с тобой по телефону, помнишь?

Он кивнул.

— Иди, сядь, — позвал я, садясь на садовую скамейку.

Он сел, повернувшись ко мне лицом, я достал сигарету.

— То, о чем я должен спросить тебя, очень важно, поэтому я хочу, чтобы ты подумал, прежде чем ответить. Как выглядел этот человек?

— Высокий… сильный.

— Молодой? Старый? Брюнет? Блондин?

Казалось, брат делает неимоверные усилия, чтобы вспомнить.

— Я уже не помню, — жалобно сказал он. — Он был… красивый.

— Он один приходил в твою комнату? Никто его не видел?

— Нет. Это было… поздно.

— Он назвался Гелиосом?

— Нет.

— Он не сказал тебе, как его зовут?

— Сказал. Его зовут Гефест.

Зажигалка выпала из моих рук, я чертыхнулся.

— Ты устал. Я тоже… хочу спать, — сказал Этти.

— Да, Этти, — пробормотал я. — Пойдем.

Я взял его за руку, мы вернулись в дом, и, закрывая дверь, я увидел, что мои руки дрожат.

— С кем ты… разговаривал?

— Не знаю, Этти, — тихо сказал я. — Во всяком случае, пока не знаю…

Благодарю Морин, Стефанию, Вирджинию и Сандию за их терпение, поддержку и невероятную энергию.

Особенно благодарю также Кристину Родригес, моего старинного писаря, которая совала свой очаровательный любопытный носик в этот роман каждый раз, когда я нуждался в ней, иными словами, по три раза надень…

Бен Гур — герой одноименного исторического фильма-гиганта американского режиссера У. Уайдера. — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных, примечания переводчика.

«Неприкасаемые» — лица, принадлежащие к низшим кастам в сословно-кастовой системе Индии. Индуизм запрещает общение с «неприкасаемыми» представителям более высоких каст. В современной Индии дискриминация «неприкасаемых» запрещена.

Блюдо, приготовленное с карри, индийским соусом, из мяса, рыбы, овощей или фруктов, приправленное куркумовым корнем и разными пряностями.

Средство от моли.

Чихуахуа — мексиканская порода собак.

вид, красота (англ.).

Здесь: отжившее (англ.).

Машина, элементы которой, датированные специалистами 80-м годом до Рождества Христова, были найдены в 1900-м году на севере одноименного острова. Эксперты дружно пришли к выводу, что это очень сложный механизм, похожий на часы, способный с невероятной точностью фиксировать движение звезд. Иными словами, вычислительная машина, которой более двух тысяч лет. — Примеч. авт.

Изученные доктором Вильгельмом в 1938 году и в настоящее время (если грабители не разрушили или не украли их) хранящиеся в подвалах музея в Багдаде, эти «батареи» покрыты синеватой патиной, характерной для серебряной гальванопластики. По утверждению Марка Анже («невероятное открытие»), «разные специалисты воспроизвели батарею, используя виноградный сок в качестве электролита, и действительно получили электрический ток от 0,5 до 1,5 вольта». Судя по остаткам на месте раскопок, эти батареи, возможно, служили для покрытия серебром меди, которую потом продавали как серебро. Великолепное жульничество! — Примеч. авт.

Бахария — оазис в Ливийской пустыне, где сохранилось много древних развалин времен Римской империи.

Римские императоры Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.), Калигула (12–41 гг.), а затем и Нерон (37–68 гг.) лелеяли этот проект, который был осуществлен лишь спустя века. — Примеч. авт.

Здесь: игра слов: сочетание имени и фамилии героя по-французски будет означать «покойницкая на празднике», а если фамилию прочесть наоборот, то получится «Тефаль» — название французской фирмы бытовой техники.

«Сон Нарцисса» — картина французского художника Франсуа-Ксавье Фабра (1766–1837 гг.).

Тацит, Публий Корнелий (ок. 56—120 гг.), римский историк.

Колосс Родосский — бронзовая фигура Гелиоса, бога солнца в греческой мифологии, изваянная учеником известного греческого скульптора Лисиппа Харетом в 280 году до н. э. Высотой в 32 метра, она служила маяком в родосской гавани и считалась одним из семи чудес света.

Дагобер — король Франции с 629 по 639 г.

Жертвенник (алтарь) Мира — монумент, воздвигнутый в 9 г. до н. э. в Риме на Марсовом поле в память о победах императора Августа (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.).

Эпиналь — город во Франции, в котором с 1780 года изготавливались лубочные картинки.

Гарда — металлический щиток выпуклой формы на эфесе (рукоятке) меча, шпаги и т. д. для защиты руки.

Доспехи в античной Греции состояли из щита, каски, нагрудника и поножей — металлических щитков, закрывающих ногу от щиколотки до колена. — Примеч. авт.

Немезида — в греческой мифологии богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и моральных норм.

Своего рода набедренная повязка-юбка, которую носят современные индийцы. — Примеч. авт.

Атриум — в Древнем Риме — главное помещение в жилом доме с естественным верхним освещением.

Верлан — вид условного языка, в котором в словах переставляются слоги.

Тейлор, Алан Джон Персивал (1906–1990) — английский историк.

Болливуд — центр кинематографии Индии.

Индийский священный текст. — Примеч. авт.

«Ригведа» — собрание преимущественно религиозных гимнов, первый известный памятник индийской литературы. Оформился к X веку до н. э.

«Веды» — древнейшие памятники индийской религиозной литературы конца II — начала I в. до н. э.

Американское издательство «Марвел-комикс», издавшее с 1961 по 1996 год восемнадцать выпусков комиксов, имевших большой успех.

Святой Грааль — священная чаша, служившая Иисусу Христу во время Тайной вечери, в которую после распятия Христа была собрана его кровь.

Будь спокоен! (англ.).

ОРА (сокр. от offre publique d'achat) — объявление о готовности купить акции какой-либо компании.

Светоний, Гай Транквилл (ок. 70 — ок. 140) — римский историк и писатель.

Облачение триумфатора он носил постоянно даже до своего похода, а иногда еще и доспехи Александра Великого, взятые из его гробницы (лат.).

Агриппа, Марк Випсаний — римский полководец (ок. 63–12 гг. до н. э.).

Мессалина Валерия — римская императрица (ок. 22–48 гг.), прославившаяся своим распутством и интригами.

Золотой дом — дворец императора Нерона в Риме, построенный в 64 году и разрушенный после его смерти; ансамбль включал в себя пруд, парки, лес с дикими зверями, виноградники и т. д.

Гефест — в греческой мифологии бог огня и кузнечного дела.

Палимпсест — рукопись на пергаменте поверх смытого или соскобленного текста. Палимпсесты были распространены до начала книгопечатания.

Негодяй! (ит.).

Подонок! (ит.).

«Упанишады» — священные индуистские тексты. — Примеч. авт.

Палатин — один из семи холмов, на которых лежал Древний Рим. Согласно преданию, у подножия этого холма волчица нашла братьев Ромула и Рема, которые впоследствии и основали город.

Флавии — династия римских императоров в 69–96 гг.

Нерва (30 или 35–98 гг.) — римский император с 96 г.

Тебе он нужен? (ит.).

Здесь: фельдфебеля (ит.).

Траян (53—117 гг.) — римский император с 98 г.

Добрый день! (ит.).

Рамсес II — египетский фараон в 1317–1251 гг. до н. э., восстановивший власть Египта в Палестине.

Кадм — сын финикийского царя Агенора, основатель Фив. Ожерелье, выкованное Гефестом, Гармония получила в подарок не от Кадма, а от богов.

Плутарх — древнегреческий историк (ок. 46—119 гг.)

Адонис — в греческой мифологии сын царя Кипра, славящийся своей красотой.

Харон — в греческой мифологии перевозчик умерших в Аид, царство мертвых.

Название изделий из хрусталя, производившихся с 1816 года во французском городе Баккара.

Геллеспонт — древнегреческое название Дарданелл.

Троя. — Примеч. авт.

Афина — в греческой мифологии богиня мудрости и справедливой войны.

Ахилл — в греческой мифологии один из главных героев Троянской войны.

Парис — в греческой мифологии сын царя Трои Приама.

Фетида — в греческой мифологии морская богиня, мать Ахилла. — Примеч. авт.

Мантра — заклинание. По индийским верованиям, мантры обладают магической силой.

Такси для… (англ.).

Последний великий магистр ордена тамплиеров, сожженный в Париже в XVI веке. — Примеч. авт.

«Налоговый рай» — страна, предоставляющая налоговые льготы иностранцам.

Брахманы и кшатрии — представители двух высших каст Индии.

Кровь умирающего от ран Адониса Афродита, богиня любви и красоты, окропила нектаром, и из нее выросли ярко-красные анемоны.

Ксеркс I — персидский царь из династии Ахеменидов (? — 465 гг. до н. э.). В 480–479 годах возглавил поход персов в Грецию.

Род Цезарей — один из самых древних римских родов, к которому принадлежал Калигула, и, как считалось, в их жилах течет кровь Венеры. — Примеч. авт.

Гоплит — греческий пехотинец. Название происходит от hoplon, круглый щит. — Примеч. авт.

Леонид — спартанский царь (ум. в 480 г. до н. э.).

Стадион (лат.).

Аллювий — отложения водных потоков (рек, ручьев), состоящие из галечника, гравия, песка, глины и др.

Монсиньор — обращение к иерархам католической церкви.

Как гласит миф. Гиацинт, красивый юноша, любимец Аполлона, был убит диском, который метнул сам Аполлон: бог западного ветра Зефир из чувства ревности направил диск в лицо Гиацинту.

Во время греко-персидской войны, в 480 г. до н. э., 300 спартанцев во главе с царем Леонидом стойко обороняли горный проход Фермопилы от персов и все до одного погибли в неравном бою.