Холстон всходил навстречу своей смерти. Наверху царила весёлая суматоха, оттуда доносились голоса играющей ребятни — так звонко кричат только счастливые дети. Холстон не торопился; он делал каждый шаг взвешенно и обдуманно, круг за кругом поднимаясь по винтовой лестнице. Стальные ступени звенели под старыми отцовскими ботинками.

Ступени были столь же стары и изношены, как и ботинки. Жалкие хлопья краски сохранились только в углах и на нижних поверхностях, где их никто не тревожил. При каждом шаге в воздух вздымались дрожащие облачка пыли. Холстон ощущал вибрацию в перилах — те тоже были истёрты и отполированы до блеска. Его всегда изумляла мысль о том, как человеческие ладони и ступни за многие столетия смогли взять верх над несокрушимой сталью. Вот так и смогли — по одной молекуле за раз, думал он. Каждый из живущих стирал один тонкий слой, в то время как Шахта стирала самих живущих.

Ступеньки слегка провисли, их передний край отгибался книзу, словно выпяченная губа. В центре ступеней почти не сохранилось выпуклых ромбиков, в давние времена не дававших идущим по лестнице поскользнуться. О том, что они существовали, свидетельствовали остатки узора по краям ступеней: там из гладкого металла поднимались маленькие пирамидки с резкими гранями и пятнышками краски.

Холстон занёс старый ботинок над старой ступенью, опустил ногу, перенёс на неё вес тела, потом повторил всё заново. Он забылся в мыслях о том, как бессчётные годы уносят в вечность и молекулы, и людские жизни, слой за слоем превращая их в пыль. И снова, уже в который раз, он думал о том, что ни жизнь, ни лестница не были предназначены для подобного существования. Тесный колодец длинной спирали, пронизывающий круглую Шахту, словно соломинка для питья — стакан, был построен не с этой целью. Как почти всё в их цилиндрическом доме, лестница, похоже, была сделана для чего-то другого, но для чего — никто не помнил. То, что теперь являлось основной дорогой для многих тысяч людей, ежедневно снующих вверх-вниз по ступеням, с точки зрения Холстона, предназначалось для немногих и лишь в экстренных случаях.

Вот и ещё один уровень остался позади — жилое отделение, по форме напоминающее круглый пирог. По мере того как Холстон преодолевал последние два уровня — последние в своей жизни лестничные пролёты — льющиеся сверху звуки весёлых детских голосов становились всё громче. Это был смех юности, смех беспечных душ, ещё не проникшихся сознанием того, где им приходится обитать, ещё не ощутивших гнёта земной толщи. Они не задумывались над тем, что погребены под землёй, они просто жили. В лестничном колодце гуляло эхо их оживленного звонкого гомона, и оно резко контрастировало с твердым решением Холстона покончить счёты с жизнью.

Вдруг один юный голос зазвенел громче, перекрыл остальные. Холстон вспомнил, как сам был мальчишкой, как ходил в школу, играл со сверстниками. В те далёкие годы их бетонный цилиндр, все его уровни: жилые и производственные, гидропонные огороды, вентиляционные помещения с их переплетениями труб — всё казалось огромным, как Вселенная, необъятным пространством, которое никто никогда не был в состоянии исследовать до конца, лабиринтом, в котором он с друзьями мог затеряться навечно.

Но между нынешним днём и тем далёким прошлым пролегло более тридцати лет. Холстону казалось, что со времён его детства миновали две или три полных человеческих жизни. Кому-то другому осознание долгих, хорошо прожитых лет принесло бы удовлетворение, но не ему. Одну из своих жизней он провёл в должности шерифа, и этот тяжкий груз угнетал его, не давал спокойно взглянуть на своё прошлое. И была ещё одна жизнь, тайная, скрытая ото всех. Три года — время, когда последние слои его существа стёрлись и искрошились в пыль; три года, проведённые в молчаливом ожидании того, что так и не случилось; три года, каждый день которых был длиннее целого месяца из его других, счастливых жизней.

Лестница кончилась, и рука Холстона соскользнула с перил — истёртый стальной брус оборвался. Перед шерифом открылось самое большое из всех помещений Шахты: кафетерий и примыкающий к нему салон. Холстон был теперь на одном уровне с голосами играющих детишек. А вот и они сами, смешливые, ярко одетые, носятся по комнате — играют в пятнашки. Горсточка взрослых пыталась внести хоть какое-то подобие порядка в этот хаос. Холстон узнал Донну: та подбирала с замусоренного плиточного пола разбросанные по нему мелки и цветные карандаши. Её муж Кларк сидел в дальнем конце комнаты за столом, уставленным стаканами с соком и мисочками с кукурузным печеньем. Он приветливо помахал Холстону.

Холстон и не подумал махнуть в ответ: не было ни сил, ни желания. Он ни на кого кругом не смотрел; его взгляд был устремлён на панорамный экран на стене кафетерия, который открывал глазу самый широкий в Шахте вид на их негостеприимный мир. Утро. Сумеречный свет окутывает безжизненные холмы — они не изменились со времён детства Холстона. Он прошёл долгий путь от бегающего между столами и креслами мальчишки до пустой оболочки, в которую превратился сейчас, а холмы на экране остались прежними. За их внушительными округлыми вершинами виднелись знакомые силуэты городских небоскрёбов, слегка поблёскивающих в неясном утреннем свете. Древние полуразрушенные здания из стекла и стали возвышались там, где когда-то, согласно предположениям, жили люди. На поверхности.

Один из играющих ребятишек вырвался, словно комета, из общей группы и врезался в колени Холстона. Тот глянул вниз и протянул было к ребёнку руку — это был сын Сьюзен — но тот всё так же по-кометному с визгом умчался прочь, вновь втянутый в орбиту остальных играющих.

Холстон вдруг вспомнил о лотерейном выигрыше, который выпал им с Аллисон в тот год, когда она умерла. Он по-прежнему хранил билет, носил его повсюду с собой. Один из этих детишек – ему или ей было бы уже года два от роду – могли бы быть их с Аллисон, бегал бы сейчас за старшей ребятнёй... Они, как и все родители, мечтали, чтобы судьба благословила их двойней. Конечно, они пытались — ночь за ночью после того дня, когда им выпал счастливый номер. Другие родители желали им удачи, остальные — те, кому не повезло с лотереей — молились, чтобы пустой год побыстрее прошёл.

Они с Аллисон даже стали суеверными — на что только не пойдёшь, к какой только помощи не прибегнешь, если хочешь иметь ребёнка! И чеснок над кроватью подвешивали — он, как говорили, способствовал зачатию; и две монетки клали под матрас — чтобы родилась двойня; Аллисон повязывала в волосы розовую ленточку, а Холстон рисовал себе голубые полосы на скулах... Словом, испробовали всё — и смехотворное, и дурацкое, и отчаянное. Единственное, что в таких обстоятельствах выглядело бы ещё более по-идиотски — это не пытаться ничего сделать, не прибегнуть ни к каким ухищрениям, какими бы глупыми они ни казались.

Но, видно, не судьба. Не окончился ещё их год, как счастливый номер перешёл к другой паре. И не потому, что они плохо старались. Не хватило времени. Ушла из жизни жена.

Холстон отвернулся от суетящихся детей и от нечёткой картинки на экране; он двинулся к своему кабинету, расположенному между кафетерием и воздушным шлюзом Шахты. По дороге он обратился мыслями к той давней сцене борьбы, произошедшей здесь, — а теперь это была ежедневная борьба с призраками, которую он вёл уже три года. Он помнил: если повернуться и пристально вглядеться в панораму на стене; если прищуриться и постараться проникнуть взглядом сквозь расплывающееся, неясное изображение — линзы камер постоянно заносило пылью, грязью и гарью, носящимися в воздухе — и вглядеться в тёмную лощину, разрезающую склон бурой дюны, эту складку, ведущую к вершине и дальше — к мёртвому городу, то можно различить недвижное тело Аллисон. Да, там, на холме — его жена, лежит, подложив под голову руки, застывшая, словно камень. Воздух и токсины пожирают её тело.

Может быть.

Дело в том, что различить что-либо там, вдалеке, было практически невозможно; это было трудно даже тогда, когда линза ещё была чистой, не забилась грязью. К тому же, не всему, что показывал экран, стоило верить. Фактически, здесь было большое поле для подозрений. Поэтому Холстон попросту предпочитал не смотреть. Он прошёл сквозь место, населённое призраками и ужасными воспоминаниями, место, где развернулась сцена внезапного сумасшествия, и вступил в свой кабинет.

— Нет, вы только посмотрите на эту раннюю пташку! — сказал, улыбаясь, Марнс.

Помощник Холстона задвинул металлический ящик шкафа с делами; старые стыки тоненько взвизгнули, словно заплакали. Марнс взял со стола исходящую паром кружку и только тогда заметил, что Холстон сегодня в особо мрачном, даже торжественном настроении.

— Вы как, босс, хорошо себя чувствуете?

Холстон кивнул. Он указал на стенд с ключами, висящий позади стола.

— Ключ от камеры ожидания, — сказал он.

Улыбка на лице помощника сменилась недоумённой миной. Он поставил кружку и повернулся, чтобы взять нужный ключ. Пока Марнс не смотрел на него, Холстон разжал ладонь — на ней лежала звезда шерифа, погладил её холодную, шершавую сталь, а затем положил звезду на стол. Марнс повернулся обратно и протянул ему ключ; Холстон взял его.

— Мне сбегать за шваброй? — спросил Марнс, махнув большим пальцем в сторону кафетерия.

Если в камере никто не сидел, то они заходили туда, только чтобы убраться.

— Нет, — сказал Холстон. Он мотнул головой в сторону камеры ожидания, приглашая помощника последовать за собой.

Марнс поднялся, стул жалобно скрипнул.

Настала пора Холстону завершить своё путешествие. Ключ легко повернулся в замке. Замок, отлаженный и хорошо смазанный, резко щёлкнул. Короткое, еле слышное пение петель, решительный шаг внутрь, толчок, снова щелчок замка, и всё — пытка позади.

— Босс?

Холстон протянул ключ между прутьями решётки. Вид у Марнса был озадаченный, однако он поднял руку и принял ключ.

— Что происходит, босс?

— Приведи сюда мэра, — приказал Холстон. Он наконец позволил себе глубоко, свободно выдохнуть. Он держал в себе этот выдох целых три года. — Скажи ей, что я хочу выйти наружу.

Изображение на стене камеры ожидания было чётче, чем на экране в кафетерии, и Холстон провёл свой последний день в Шахте, размышляя об этой загадке. Может ли так статься, что камера на этой стороне была менее подвержена действию токсичных ветров? А может, каждый осуждённый на смерть, выйдя на очистку, с особой добросовестностью относился к той видеокамере, которая давала возможность смотреть на их последний в жизни пейзаж? Или, возможно, это дополнительное усилие — дар следующему изгнаннику, который проведёт завершающий день своей жизни в этой клетке?

Холстон предпочитал последнее объяснение всем остальным. Потому что оно возвращало его к мыслям о жене. Оно напоминало о том, зачем он здесь, по другую сторону решётки, причём добровольно.

С тоской вспоминая жену, он сидел и смотрел на мёртвый мир — наследство древних людей. Это был не самый лучший пейзаж из тех, что простирались вокруг их подземного бункера, но и худшим его тоже нельзя было назвать. Вдали шла гряда невысоких холмов приятного коричневого цвета — цвета кофе, смешанного с точно отмеренным количеством свиного молока. Над холмами нависало всё то же серое небо, каким оно было в его детстве, и в детстве его отца, и в детстве его деда. Единственное, что двигалось в этом ландшафте — облака. Тёмные и мрачные, они неслись куда-то, словно стая летающих чудовищ, вроде тех, что рисуют в детских книжках.

Вид мёртвого мира заполнял собой почти всю стену его клетки — так же как и все другие стены на верхнем уровне Шахты; каждый показывал свой, отдельный кусочек туманного, а то и вовсе еле различимого пейзажа. Экран в камере Холстона шёл от уголка койки до потолка, простирался через всю стену до другой стены и заканчивался чуть выше унитаза. И несмотря на лёгкую неясность — словно линзу мазнули маслом — он выглядел так, словно ты в любую минуту мог выйти туда, наружу. Словно это вовсе не экран, а широко распахнутое и зовущее за собой окно, по чьей-то странной прихоти расположенное по ту сторону суровой тюремной решётки.

Однако иллюзия выглядела убедительной только издалека. Наклонившись поближе, Холстон рассмотрел несколько мёртвых пикселей на широкой плоскости экрана. На фоне приглушённых коричневых и серых тонов ярко светились белые точки, кажущиеся квадратными окошечками в какой-то неизвестный, сияющий мир, дырами размером с человеческий волос, влекущими в неизведанную, лучшую реальность. Теперь, когда он всмотрелся в экран внимательнее, обнаружилось, что таких точек на нём множество — десятки, нет, сотни. Холстон задавался вопросом: есть ли в Шахте специалист, который был бы в состоянии устранить эту поломку, и есть ли у них инструменты для столь тонкой работы? Или эти точки умерли навсегда, как Аллисон? Холстон вообразил себе время, когда половина пикселей «умрёт» и неистово засветится, а ещё несколькими поколениями позже, когда останется совсем мало серых и коричневых точек, люди внутри Шахты будут думать, что мир перешёл в новое состояние и снаружи полыхает вселенский пожар. И тогда единичные правильно функционирующие пиксели станут считаться поломками...

А не происходит ли то же самое и сейчас, при жизни Холстона?..

Из-за спины донеслось покашливание. Холстон оглянулся и увидел мэра Дженс — та стояла по другую сторону решётки, заложив руки за нагрудник комбинезона. Она угрюмо кивнула в сторону койки:

— Ночью, когда камера ожидания пустует и вы с помощником Марнсом отдыхаете, я иногда прихожу сюда, сажусь и наслаждаюсь тем же видом, что и вы сейчас.

Холстон вернулся к созерцанию безжизненного бурого ландшафта. В сущности, не такое уж унылое зрелище, если только не сравнивать его с картинками в детских книгах — единственных, переживших восстание. Большинству людей цветá в них казались сомнительными, так же как они считали сомнительным существование розовых слонов и синих птиц, но Холстон больше верил этим рисункам, чем картинке на экране. Он, как и многие другие, ощущал нечто глубоко исконное, первобытное, когда смотрел на истрёпанные страницы с буйством зелёного и голубого. Но если сравнивать пейзаж на стене с тесниной Шахты, этот неприглядный серый вид снаружи выглядел своего рода освобождением — там были открытое небо и вольный воздух, которым человеку предназначено дышать самой природой.

— Здесь он всегда кажется более ясным, — проговорила Дженс. — Я имею в виду ландшафт.

Холстон ничего не ответил. Он наблюдал, как тёмное облако отделилось от тучи и двинулось в другом направлении, клубясь чёрным и серым.

— Вы можете выбрать, что съесть на обед, — сказала мэр. — По традиции...

— Не нужно мне рассказывать о традициях, — прервал её Холстон. — Прошло всего три года с тех пор, как я подал Аллисон её последний обед вот здесь, в этой самой камере. — Он по привычке протянул руку, чтобы покрутить медное кольцо на пальце, забыв, что несколько часов назад оставил его дома на комоде.

— Как же давно это было, — пробормотала Дженс. Холстон взглянул на мэра: та прищурила глаза, наблюдая за движением облаков на экране.

— Неужто вы по ней скучаете? — съязвил Холстон. — Или просто сокрушаетесь, что изображения слишком сильно расплылись за такое долгое время?

Дженс бросила на него гневный взгляд, но тут же опустила глаза.

— Вы же знаете, мне это вовсе не по душе, и плевать на изображения. Но правила есть правила...

— Я вас и не виню, — сказал Холстон и попытался подавить свою злость. — Я знаю правила лучше кого-либо другого. — Его рука слегка дёрнулась к знаку шерифа, которого теперь тоже не было на месте, как и кольца. — Чёрт, я всю жизнь положил на то, чтобы заставить всех соблюдать их, даже после того как понял, что они — чушь собачья.

Дженс опять прочистила горло.

— Ладно, не буду спрашивать, почему вы сделали ваш выбор. Наверно, потому, что вы несчастливы здесь.

Холстон посмотрел ей в глаза и увидел, что они подёрнулись влагой, прежде чем она успела сморгнуть её. Сухая, как щепка, Дженс выглядела в своём мешковатом комбинезоне несколько комично. Морщины на шее и в уголках глаз казались глубже, чем всегда. Темнее. А хрипотца в голосе больше свидетельствовала об искреннем сожалении, чем о её возрасте и неумеренном потреблении табака.

Внезапно Холстон увидел себя глазами Дженс: разбитый человек сидит на расшатанной койке, кожа серая в тусклом свете мёртвого мира... От этой картины ему стало нехорошо. Он попытался подумать о чём-либо конкретном, насущном и уцепиться за него. Его жизнь превратилась в сплошную муку. Последние три года казались сном, кошмаром, обманом. Вообще — всё вокруг теперь казалось обманом.

Он повернулся обратно к бурым холмам. Краем глаза заметил только что загоревшуюся яркую белую точку. Значит, открылось ещё одно крохотное окошко в иллюзорный мир.

«Завтра день моего освобождения, — мрачно подумал Холстон, — даже если я умру».

— Я была мэром слишком долго, — вздохнула Дженс.

Холстон оглянулся. Морщинистые руки женщины обвились вокруг холодных стальных прутьев.

— Наши летописи идут не с самого начала, вы, конечно, знаете об этом. Первые из них относятся ко времени восстания полтораста лет назад; но с той поры ни один мэр не отправил на очистку больше людей, чем я.

— Прошу прощения, что добавляю тяжести в вашу ношу, — сухо отозвался Холстон.

— Я делаю это без всякого удовольствия. Вот и всё, что я могу сказать. Мне это совсем не по нутру.

Холстон повёл рукой в сторону массивного экрана.

— Зато вы первой поспешите полюбоваться на чистый закат завтра, не так ли?

Ему самому не понравилось, как это прозвучало. Холстон не жалел о своей жизни и не боялся смерти (или что там его ожидает после завтрашнего дня), но смириться с судьбой Аллисон ему никак не удавалось. Он продолжал смотреть на события прошлого как на что-то, чего можно было избежать.

— Завтрашний вид вызовет восторг у всех поголовно, — пробормотал он себе под нос.

— Я понимаю, это несправедливо, — сказала Дженс. — Но закон есть закон. Вы нарушили его, когда делали ваше заявление, и прекрасно знали об этом.

Холстон уставил глаза в пол. Оба замолчали.

Тишина становилась гнетущей. Мэр Дженс не выдержала первой.

— Вы пока не пригрозили, что не станете проводить очистку. Знаете, многие беспокоятся, что вы откажетесь — именно потому, что вы ещё не заявили, что отказываетесь.

Холстон рассмеялся.

— Неужели им полегчает, если я скажу, что не стану чистить сенсоры? — Он покачал головой, удивляясь столь извращённой логике.

— Все, когда попадают сюда, грозят, что не станут проводить очистку, — возразила Дженс, — а потом всё же идут и делают, что надо. Просто все мы этого ожидаем...

— Аллисон не грозила, — напомнил Холстон, однако он знал, что имела в виду Дженс. Он сам был уверен, что Аллисон не станет очищать линзы.

Теперь бывший шериф понимал, что происходило с его женой, когда она сидела на этой же самой койке. Она углубилась в думы о вещах поважнее очистки. Большинство узников попадали сюда внезапно, захваченные врасплох при каком-то нарушении; они были ошеломлены тем, что до свершения их судьбы оставалось всего несколько часов. Когда они отказывались производить очистку, в них говорила жажда мести. Это была чисто рефлекторная реакция. Но с Аллисон, а теперь и с Холстоном, произошло нечто совершенно другое. Будут они производить очистку, не будут — не имело значения; они оказались в этой клетке, потому что сами этого хотели. Пусть они сумасшедшие. Но ими двигало любопытство: что там, снаружи, за завесой лжи?

— Так как, вы собираетесь выполнить очистку или нет? — без обиняков спросила Дженс. Её отчаяние было таким осязаемым, что, казалось, его можно было пощупать руками.

— Вы сами сказали, — пожал плечами Холстон. — Все так поступают. На это должна быть причина, как вы думаете?

Он притворялся, что ему всё равно, что ему неинтересно, почему приговорённые всё же моют линзы. Но он провёл всю свою жизнь, особенно последние три года, мучаясь над этим вопросом — почему? Это сводило его с ума. Впрочем, если его ответ Дженс причинит беспокойство тем, кто убил его жену — какое ему до этого дело?

Дженс провела ладонями вверх-вниз по прутьям.

— Так что мне сказать им — что вы будете делать это или как?

— Да. Или скажите нет. Похоже, их любой ответ устроит.

Дженс не ответила. Холстон посмотрел на неё — она кивнула.

— Если вы передумаете насчёт обеда, дайте знать помощнику шерифа Марнсу. Он будет сидеть здесь за столом всю ночь, как велит обычай...

Не надо было ей этого говорить. При воспоминании об этой части своих былых обязанностей на глаза Холстона навернулись слёзы. Он сидел за столом двенадцать лет назад, когда к очистке была приговорена Донна Паркинс; он сидел за столом восемь лет назад, когда пришёл черёд Джека Брента. И провёл всю ночь, в изнеможении валяясь на полу и цепляясь за прутья, три года назад, когда в камере ожидания сидела его жена.

Мэр Дженс повернулась, чтобы уйти.

— Шериф, — пробормотал Холстон. Дженс услышала.

— Простите? — Густые седые брови мэра сдвинулись на переносице.

— Шериф Марнс, — поправил Холстон. — Не помощник.

Дженс стукнула костяшками пальцев по стальному пруту.

— Вы всё же поешьте, — сказала она. — И не буду оскорблять вас советом немного поспать.

 Холстон сидел в воздушном шлюзе на единственной стальной скамье. Мысли еле ворочались в мозгу, измученном недостатком сна и раздумьями о том, что ждёт впереди. Нельсон, глава лаборатории по очистке, сидел перед ним на корточках и натягивал на ногу Холстону брючину белого защитного костюма.

— Мы уплотнили суставные швы и напылили ещё один наружный слой, — объяснял Нельсон. — Это должно дать вам гораздо больше времени, чем кому-либо прежде.

При этих словах Холстон очнулся: он вспомнил, как уходила на очистку его жена.

Помещения верхнего уровня с их огромными экранами во время очистки обычно пустовали: люди, оставшиеся внутри, не могли вынести зрелища того, что сами же и натворили. А может, им просто хотелось прийти и насладиться чётким и ясным пейзажем, но при этом не видеть, какой ценой достигнута эта ясность. Однако Холстон остался, ему и в голову не пришло уйти — он твёрдо намеревался наблюдать за всем от начала до конца. Он не мог видеть лица Аллисон за скрывавшей его серебристой маской, не мог различить контуров её фигуры, упрятанной в мешковатый костюм, но ему была хорошо знакома её походка, движения рук со стальными проволочными скребками, которыми она усердно тёрла линзы камер. Он видел, как она закончила работу — тщательно, не торопясь, — а потом отступила назад, посмотрела в камеру ещё один, последний раз, помахала мужу рукой, а затем повернулась и пошла прочь. Как и все до неё, она зашагала в сторону ближайшего холма, а потом начала восхождение, направляясь к полуразрушенным башням древнего города, видневшимся на горизонте. Холстон за всё это время не пошевельнулся. Даже тогда, когда она упала на склоне, зажав руками шлем своего костюма и корчась в конвульсиях, по мере того как токсины разъедали внешнее напыление, затем основную ткань костюма, а после добрались и до её тела, — даже тогда Холстон не сдвинулся с места.

— Другую ногу.

Нельсон отпустил его лодыжку. Холстон приподнял вторую ногу, и техник принялся натягивать на неё брючину. Глядя на руки Нельсона и на плотный нижний костюм из чёрного углеволокна, Холстон живо представил себе, как все эти оболочки разъедаются, осыпаются ошмётками с его тела, словно хлопья высохшей смазки с трубы генератора; как из пор брызжет кровь и заполняет всю внутренность его ветхого, бесполезного костюма...

— Если вы возьмётесь за поручень и постараетесь подняться...

Процедуру облачения Холстон наблюдал дважды на своём веку. Раз с Джеком Брентом — тот до самого конца вёл себя враждебно и непокорно, так что Холстону пришлось выполнять свои обязанности шерифа и стоять у скамьи на страже. Второй раз — с собственной женой; и тогда он следил за одеванием сквозь крохотное окошко воздушного шлюза. Но несмотря на то что Холстон был хорошо знаком со всем процессом, он всё же нуждался в подсказках, потому что мысли его бродили где-то далеко. Он ухватился за трапециевидный поручень, висевший над головой, и, подтянувшись, встал. Нельсон взялся за костюм обеими руками и поддёрнул его до пояса. Пустые рукава хлопнули по бокам.

— Левую руку сюда.

Холстон отрешённо повиновался. Он никак не мог поверить в то, что сам теперь выступает в роли смертника. Холстон часто раздумывал над тем, почему люди не сопротивляются, почему тупо следуют тому, что им говорят. Даже Джек Брент — хоть и ругался последними словами и поносил всех и вся, однако выполнял всё, чего от него требовали. Аллисон вела себя тихо — точно так же, как вёл себя сейчас и сам Холстон, продевая одну, потом другую руку в рукава. Костюм доходил теперь до шеи. Наверно, люди не сопротивлялись, потому что не могли поверить в происходящее, подумал Холстон. Для него всё выглядело настолько нереально, что ему не приходило в голову взбунтоваться. Животная часть его мозга попросту не могла бы спокойно принять свою судьбу, если бы отдавала себе ясный отчёт в близкой смерти.

— Повернитесь.

Холстон повернулся.

Он почувствовал, как затянули пояс, а затем послышалось жужжание застёгиваемой молнии. Затянули второй пояс, и снова прозудела молния. Двойной слой тщеты. Скрип липучки вокруг шеи. Костюм разгладили, проверили и перепроверили. Потом Нельсон снял с полки шлем и принялся осматривать его «начинку». Холстон сжал пальцы внутри своих пухлых перчаток.

— Давайте повторим инструкции ещё раз, — предложил Нельсон.

— Нет необходимости, — тихо сказал Холстон.

Нельсон бросил взгляд в сторону двери, ведущей внутрь Шахты. Холстону не надо было смотреть туда, чтобы знать, кто наблюдает у окошка.

— К сожалению, придётся, — промолвил Нельсон. — Я обязан всё сделать, как по книге.

Холстон кивнул, хотя и знал, что никакой такой «книги» нет. В Шахте существовало множество священных устных традиций, передаваемых из поколения в поколение, но ни одна из них не могла сравниться с доходящей чуть ли не до фанатизма дотошностью изготовителей защитных костюмов и специалистов, ответственных за очистку. Все склоняли перед ними голову. Конечно, саму очистку производил тот, кого изгоняли, но эти люди делали её реально возможной. Именно благодаря им подземные жители могли обозревать широкий мир за пределами тесной Шахты.

Нельсон поставил шлем на скамью.

— Вот, здесь ваши скребки. — Он похлопал по карману с мотками извилистой проволоки в передней части костюма.

Холстон с резким, рвущимся звуком вытащил один из них, поднёс к глазам, внимательно изучил жёсткие стальные завитки и сунул скребок на место.

— Два раза вспрысните линзу жидкостью из вот этого флакона, затем очистите её и протрите насухо салфеткой, а напоследок нанесите защитную плёнку. — Он по порядку похлопывал по каждому карману, на которых были нанесены пояснительные надписи и номера — вниз головой, так чтобы Холстону было удобно читать их. К тому же все они были разного цвета — не запутаешься.

Холстон кивнул и впервые за всё время посмотрел Нельсону в глаза. Удивительно, но в них читалась тревога. Холстон в силу своей професии научился хорошо распознавать все оттенки страха в человеческом взгляде. Он чуть не спросил Нельсона, в чём дело, но вдруг понял и без подсказок: спец по очистке опасался, что все его наставления — ни к чему, что Холстон выйдет наружу, а выполнить свой долг не захочет. Все в Шахте боялись, что люди, которых они осудили на смерть, не станут напрягаться ради тех, кто остался внутри. Или, может, Нельсон волновался, что дорогое снаряжение, которое он и его коллеги с таким трудом изготовили по тайным чертежам и технологиям, пережившим восстание, пропадёт зря?

— Как вы? — спросил Нельсон. — Нигде не жмёт?

Холстон обвёл глазами шлюз. «Мне моя жизнь жмёт, — хотелось ему сказать. — Мне моя кожа жмёт. Эти стены тоже жмут». Но он лишь покачал головой.

— Я готов, — прошептал он.

И это была правда. Холстон самым странным образом был целиком и полностью готов к своему последнему путешествию. Внезапно ему вспомнилось, что его жена тоже была целиком и полностью готова. 

 — Я хочу наружу. Я хочу наружу! Яхочунаружу!

Холстон сломя голову мчался в кафетерий. Его радио всё ещё вопило голосом Марнса — что-то об Аллисон. Холстон не удосужился даже ответить, просто взлетел, не останавливаясь, на три уровня, к месту происшествия.

— Что здесь происходит? — рявкнул он. Растолкав толпу у двери, он увидел свою жену — та корчилась на полу; её держали доктор Коннор и двое других служителей департамента общественного питания.

— Отпустите её! — Он ударил их по рукам, те бросили ноги Аллисон, и Холстон едва не получил ботинком по челюсти. — Успокойся! — Он потянулся к её запястьям. Она отчаянно выкручивалась, пытаясь вырваться из крепкой хватки троих рослых мужчин. — Малышка, что за чёрт тут творится?

— Она бежала к воздушному шлюзу, — объяснил Коннор, кряхтя от напряжения.

Перси снова ухватился за её ноги, и на этот раз Холстон не остановил его — понимал теперь, почему понадобились совместные усилия троих мужчин. Он наклонился поближе к Аллисон, заглянул ей в лицо. Из-за завесы спутанных волос на него глянули выпученные, безумные глаза жены.

— Аллисон, дорогая, тебе надо успокоиться.

Она больше не кричала, но продолжала твердить:

— Я хочу наружу. Я хочу наружу...

— Не говори так! — При этих роковых словах по спине Холстона побежал холодок. Он сжал её лицо в ладонях. — Родная, не говори так!

Но частицей сознания он внезапно понял, что это значило. Его словно молнией пронзило: поздно! Другие уже слышали. Все слышали. Его жена подписала себе смертный приговор, прямо здесь, у него на глазах. Комната кружилась вокруг Холстона, а он всё уговаривал и уговаривал Аллисон. Это было как если бы он прибыл на место ужасной аварии, наподобие тех, что случались в производственных цехах, и нашёл любимого человека тяжело раненным. Жертва ещё жива, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять — рана смертельна.

Холстон чувствовал, как горячие слезы катятся по его щекам, и попытался убрать волосы с её лица. Наконец, глаза Аллисон перестали бешено вращаться, их взгляды встретились. И в ту же секунду на один очень краткий миг — он даже не успел задаться вопросом, не накачали ли её наркотиком или, может, применили ещё какие-нибудь меры воздействия — на этот краткий миг в её глазах сверкнула искорка: Аллисон была в полном рассудке и сознавала, что делает. Холодный расчёт — вот что промелькнуло в её взгляде и тут же погасло; глаза женщины обрели прежнюю дикость, а с губ опять посыпались бесконечные требования выпустить её наружу.

— Поднимите её, — скомандовал Холстон. Глаза мужа Аллисон были полны слёз, в то время как шериф Холстон действовал согласно инструкциям и законам. Ничего не оставалось — он обязан был запереть её в камере ожидания, в то время как ему хотелось только одного — вопить.

— Сюда, — сказал он Коннору — тот держал извивающуюся Аллисон под мышки. Холстон кивнул в сторону своего кабинета. В конце холла находилась массивная дверь в воздушный шлюз, и яркий жёлтый рисунок на ней светился молчаливой угрозой. Дверь ждала свою жертву.

Оказавшись в клетке, Аллисон мгновенно утихомирилась. Она больше не сопротивлялась и не требовала выпустить её; спокойно присела на койку, как будто пришла сюда специально за тем, чтобы полюбоваться видом. Зато Холстон теперь словно обезумел. Он шагал взад-вперёд перед железной решёткой и всё спрашивал, спрашивал, но не получал ответов. Помощник шерифа Марнс и мэр занялись формальностями. Они отнеслись к обоим — Холстону и его жене — словно к тяжело больным. Несмотря на ужас последнего получаса шериф Холстон, всегда настроенный на улавливание общественной напряжённости, смутно отдавал себе отчёт в том, что происходит сейчас в Шахте: народ потрясён, слухи ползут отовсюду, проникая за бетонные стены и перегородки. Колоссальное, еле сдерживаемое давление начало убывать, просачиваясь шепотками сквозь швы.

— Дорогая, поговори со мной! — умолял Холстон снова и снова. Он перестал ходить туда-сюда и обхватил ладонями прутья решётки. Аллисон по-прежнему сидела к нему спиной. Она не отрывала глаз от экрана на стене, от коричневых холмов и серого неба с бегущими по нему тёмными облаками. Она не двигалась и не разговаривала, лишь иногда поднимала руку и смахивала волосы с лица. Только когда Холстон вставил ключ в замок на двери камеры, она проронила короткое «не смей», и он тут же повиновался.

Он снова умолял, но она не обращала внимания на его мольбы; а тем временем весть о предстоящей очистке разнеслась по всей Шахте. Повсюду закипела работа: одни специалисты спешили в мастерские делать костюм, другие готовили инструменты и переносили их в шлюз. Шипел контейнер с газом, наполняя баллоны аргоном. А у камеры ожидания стоял Холстон и неотрывно смотрел на свою жену. Техники и специалисты по очистке прекращали болтать между собой, пробегая мимо шерифа — похоже, они даже дышать боялись в его присутствии.

Проходили часы, а Аллисон отказывалась разговаривать; такое поведение вызвало дополнительное смятение в Шахте. Холстон целый день простоял у решётки, уговаривал, умолял; его мозг пылал в агонии. Это случилось так быстро: в один момент было разрушено всё, что он знал и любил. Он пытался осмыслить катастрофу, пока его жена сидела здесь, в клетке, уставившись на мёртвый ландшафт. Как ни странно, она выглядела вполне удовлетворённой своим положением — положением приговоренной к смерти.

Аллисон заговорила после заката, после того, как она молча отказалась от последнего обеда, после того, как все приготовления в шлюзе были окончены и техники закрыли жёлтую дверь и отправились по домам, где их ждала бессонная ночь. Ушёл и помощник Марнс, дважды похлопав шефа по плечу. Холстону казалось, что прошли несчётные часы после всех этих событий; он был уже в полном изнеможении, голос охрип от рыданий. Солнце давно уже скрылось за окутанными дымкой холмами, видимыми из кафетерия, холмами, загораживающими далёкие развалины города. И вот тогда в полутёмной камере раздался еле слышный шёпот:

— Это всё неправда.

По крайней мере, Холстону показалось, что он услышал именно это. Он встрепенулся.

— Малышка? — позвал он, схватился за прутья и, подтянувшись, стал на колени. — Родная, — шептал он, стирая с щёк сухие солёные потёки — следы слёз.

Она обернулась — и камера как будто осветилась, словно солнце передумало и вновь поднялось над холмами. К Холстону вернулась надежда. Он едва не задохнулся. Нет, нет, это всё была болезнь, лихорадка, наваждение; док засвидетельствует, и всё, что она сказала, будет признано недействительным. Она вовсе не хотела этого говорить. Она спасена, ведь она очнулась; и Холстон спасён, потому что она обернулась к нему.

— Всё, что ты видишь на этом экране — неправда, — тихо промолвила Аллисон. С виду она казалась спокойной, но, видимо, безумие продолжало бушевать у неё внутри, заставляя повторять роковые слова.

— Иди сюда, поговори со мной, — попросил Холстон. Он жестом подозвал её к решётке. Аллисон покачала головой и похлопала ладонью по тощему тюфяку рядом с собой.

Холстон взглянул на часы. Время для посещений давно закончилось. За то, что он собирался сейчас сделать, его самого могли бы послать на очистку.

Ключ без заминки вошёл в замок. Раздался громкий металлический щелчок, и Холстон вступил в камеру ожидания.

Он присел рядом с женой. Его убивало то, что он не имеет права дотронуться до неё, не может заключить в объятия и увести из этого страшного места туда, где безопасно — в их собственную комнатку, на их кровать; туда, где они могли бы притвориться, что всё случившееся — лишь страшный сон.

Но он не осмеливался даже пошевелиться, лишь сидел и молча заламывал пальцы, а она шептала:

— Это может быть ненастоящим. Всё, что мы видим. Ничего из этого. — Она показала глазами на экран.

Холстон наклонился к ней так близко, что почуял запах её высохшего пота.

— Малышка, что происходит?

Его дыхание шевелило ей волосы. Она протянула руку и провела кончиками пальцев по темнеющему экрану, по его гладкой пиксельной поверхности.

— Возможно, сейчас на самом деле утро, но мы об этом не знаем. Возможно, там, снаружи, живут люди. — Она повернулась к мужу. — И может, они наблюдают за нами, — добавила она с мрачной усмешкой.

Холстон смотрел ей прямо в глаза. Нет, она не безумна. Во всяком случае, не так, как раньше. Её слова отдавали сумасшествием, но сама она была в здравом рассудке.

— Ну откуда ты это взяла? — спросил он. Собственно, он знал, откуда, но всё равно спросил. — Ты нашла что-то в старых блоках памяти? — Она ведь побежала к двери воздушного шлюза прямо из своей лаборатории, на ходу выкрикивая те ужасные слова. — Что ты узнала?

— Мы думали, что стёрты все материалы о бунтах, но на самом деле удалено гораздо больше, — прошептала она. — Конечно, этого и следовало ожидать. Убрано почти всё. В том числе и о совсем недавних временах. — Она засмеялась; голос внезапно зазвучал намного громче, а глаза затуманились. — Например, электронные сообщения вроде бы от тебя.

— Дорогая. — Холстон отважился притронуться к руке Аллисон, и она не отдёрнула её. Он взял её ладонь в свои. — Что ты нашла? Это было электронное послание? От кого?

Она помотала головой.

— Нет. Я нашла программу, которой они пользуются, программу, которая создаёт на экране чрезвычайно достоверную картинку. — Она снова взглянула на быстро сгущающиеся снаружи сумерки. — IT, проговорила она. — Ай. Ти. Вот кто знает. Только они владеют этой тайной. — И она снова потрясла головой.

— Какой тайной? — Холстон не мог понять, несёт ли она чушь в припадке безумия или говорит и в самом деле нечто очень важное. Да бог с ним. Главное — она говорит.

— Но теперь-то я знаю. И ты тоже это поймёшь. Я вернусь за тобой, обещаю тебе. В этот раз всё пойдёт по-другому. Мы прервём цикл — ты и я. Я вернусь, и мы перейдём через этот холм вместе. — Она засмеялась. — Если только он существует, — громко добавила она. — Если этот холм действительно существует и он живой и зелёный — мы пройдём по нему вместе.

Она снова обернулась к мужу.

— Нет, сейчас никто не бунтует по-настоящему. Просто идёт постоянный, медленный исход. Есть люди, которые хотят выйти наружу. — Она улыбнулась. — Они получают то, о чём просят — им позволяют выйти. И я знаю, почему они производят очистку, почему они говорят, что не будут, и всё-таки делают. Я знаю. Я знаю. Они никогда не возвращаются, они ждут, ждут и ждут, но я не стану ждать. Я вернусь сразу же. В этот раз всё будет по-другому...

Холстон сжал её пальцы. Слёзы медленно ползли по его щекам.

— Малыш, зачем ты это делаешь?

Ему казалось, что она готова объясниться — теперь, когда Шахта затихла, и они остались одни.

— Я знаю о восстаниях, — сказала она.

Холстон кивнул.

— Я тоже. Ты мне рассказывала. Были и другие...

— Нет. — Аллисон отодвинулась от него, но только затем, чтобы было удобнее смотреть ему в лицо. Её глаза больше не были дикими, как раньше. — Холстон, я знаю, в чём причина восстаний. Я знаю, почему они происходили.

Аллисон закусила нижнюю губу. Холстон ждал, напрягшись всем телом.

— Всегда существовали сомнения, подозрения в том, что в наружном мире всё не так плохо, как нам показывают. Ты тоже это чувствуешь, правда? Что мы живём в плену иллюзии?

Холстон знал, что на этот вопрос лучше никак не отвечать. Высказываться вслух о таких вещах грозило очисткой. Он просто застыл и ждал.

— Скорее всего, движущей силой этих бунтов – примерно, каждые 20 лет — была молодёжь, — проговорила Аллисон. — Я полагаю, потому, что в ней особенно сильно желание докопаться до истины, подвергнуть всё исследованию. Неужели ты никогда не ощущал подобного желания? Особенно в молодости? — Её глаза смотрели куда-то вдаль. — А может, это были молодые пары, только что поженившиеся. Они сходили с ума при мысли, что не могут завести ребёнка в этом проклятом ограниченном пространстве... Очевидно, они готовы были поставить на карту всё ради возможности иметь детей, разве не так?

Наверно, перед мысленным взором Аллисон сейчас встал лотерейный билет, срок действия которого ещё не прошёл и который так и не будет реализован. Она снова посмотрела на Холстона. Тот раздумывал, не пошлют ли на очистку его самого просто за то, что не кричит на неё, что молча выслушивает запретные слова...

— А может, это были обитатели постарше, которым надоела эта жизнь в тесноте, — продолжала она. — Они больше ничего не боялись, хотели выбраться отсюда и освободить место для других, например, для любимых внуков. Как бы там ни было, любое возмущение начиналось по причине этих сомнений, чувства, что плохо не снаружи, а здесь,внутри. — Она обвела взглядом клетку.

— Не надо так говорить, — прошептал Холстон. — Это тяжкое преступление...

Аллисон кивнула.

— ...выражать желание уйти? Да. Это самое тяжкое преступление. Неужели ты не понимаешь, почему? Почему запрещается даже сама мысль о выходе наружу? Потому что все бунты начинались с этой мысли, вот почему.

— «Ты получишь то, о чём просишь», — продекламировал он слова, вбитые ему в голову с раннего детства. Родители предостерегали его — своё единственное драгоценное дитя — против желания вырваться за пределы Шахты. Ему запрещалось допускать даже саму мысль об этом. Потому что за ней последовала бы неизбежная смерть — смерть их единственного дорогого сына.

Он взглянул на жену. Её безумное решение по-прежнему оставалось для него загадкой. Да, она нашла какую-то там программу, которая могла сделать картинку на экране компьютера очень достоверной. И что с того? Причём здесь эта программа? Почему?..

— Но почему? — спросил он. — Зачем ты так поступила? Почему не пришла сначала ко мне? Ведь есть же другие, лучшие способы выяснить, что происходит. Мы могли бы рассказать людям о твоём открытии...

— …и таким образом спровоцировать очередной бунт? — засмеялась Аллисон.

Нет, похоже, сумасшествие покинуло её ещё не полностью. А может, это было вовсе не сумасшествие, а досада, злость, неистовый гнев? Наверно, этот обман, тянущийся много поколений, и толкнул её на отчаянный поступок?

— Нет уж, спасибо, — сказала она, отсмеявшись. — Я уничтожила всё, что нашла. Не желаю, чтобы они узнали. Они хотят торчать здесь? Ну и чёрт с ними! Я вернусь только ради тебя.

— Ты не вернёшься, — гневно воскликнул Холстон. — Неужели ты думаешь, что изгнанные всё ещё живы и бродят где-то там, снаружи? Ты считаешь, что они не возвращаются, потому что чувствуют себя преданными?

— А по какой ещё причине они производят очистку, как ты думаешь? — спросила Аллисон. — Почему они хватают скребки и делают свою работу без малейших колебаний?

Холстон вздохнул. Злость в нём постепенно улеглась, исчезла.

— Никто не знает, почему.

— Но как ты предполагаешь — почему?

— Мы ведь уже говорили об этом, — устало сказал он. — Сколько раз мы это обсуждали?

Он был уверен: многие пары шептали друг другу свои догадки ночью, когда были наедине. Они с Аллисон — не исключение. Он взглянул на стену — взошла луна. Значит, наступила ночь. У них осталось очень мало времени. Завтра его жена уйдёт. Мысли об этом приходила к нему всё чаще и чаще — словно молнии, беспрестанно сыплющиеся из грозового облака.

— У каждого свои соображения, — промолвил он. — Мы делились своими бессчётное число раз. Давай просто...

— Зато теперь тебе известно кое-что новое, — перебила Аллисон. Она отпустила его руку и смахнула волосы с лица. — Мы оба с тобой знаем это, и теперь всё представляется иначе, совсем иначе. А завтра я узнаю точно. — Она улыбнулась и погладила Холстона по руке, словно он был малышом, нуждающимся в утешении. — А в один прекрасный день, любовь моя, это узнаешь и ты.