Пятнадцатое сентября. Мальчик по имени Джек Сойер стоял на берегу у самой кромки воды, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на гладкую поверхность Атлантики. Ему было двенадцать лет, и для своего возраста он был высок. Свежий морской ветерок развевал его немного длинные каштановые волосы, открывая красивый, чистый лоб. Его не оставляло все то же чувство смущения и горечи, с которым он жил последние три месяца, с того момента, когда его мать заперла двери их дома на Родео Драйв в Лос-Анджелесе и сняла номера в гостинице «Централ Парк». И завертелась карусель мебели, чеков, агентов по найму. А затем они полетели из этих гостиничных номеров сюда, на пустынное побережье Нью-Хэмпшира. Порядок и размеренность напрочь исчезли из жизни Джека. Казалось, его жизнь стала такой же стихийной и неуправляемой, как водная гладь, расстилающаяся перед ним. Его перевозила по миру мать, перебрасывая с места на место. Но что двигало его матерью?

Она бежала, бежала…

Джек оглянулся и осмотрел пустынный берег слева направо. Слева была Страна Чудес Аркадия, чудесный парк, который гудел и шумел от Дня Поминовения до Дня Труда. Теперь он стоял тихий и опустевший, как сердце в промежутках между ударами. Силуэт американских горок четко вырисовывался на хмуром, затянутом облаками небе. Его прямые и угловатые суппорты были как будто прорисованы углем. Там был его новый друг, Спиди Паркер. Но мальчик не думал о Спиди. Справа была гостиница «Двор и Сад Альгамбры». И именно это место сейчас безжалостно приковывало к себе все мысли мальчика. В день прибытия Джеку на мгновение показалось, что он увидел радугу над ее двускатной крышей. Увидеть радугу — хорошая примета, означающая, что теперь дела пойдут лучше. Но сейчас радуги не было. Только флюгер качался справа налево, слева направо под порывами ветра. Он выбрался из автомобиля, взятого напрокат, не обращая внимания на молчаливую просьбу матери заняться багажом. Тусклое небо нависало над облезлым петушком на флюгере.

— Открой багажник и возьми сумки, сынок, — позвала его мать. — Одна старая актриса хочет оглядеться и поохотиться за выпивкой.

— За неразбавленным мартини, — уточнил Джек.

— Ты должен был сказать: «Ты совсем не старая».

Она с трудом стала выбираться из машины.

— Ты совсем не старая.

Она бросила на него взгляд — взгляд старой «Иди к черту» Лили Кавано (Сойер), королевы фильмов категории Б, которые забываются через две недели.

— Теперь все будет хорошо, Джеки. Это прекрасное место.

Над крышей гостиницы кружила чайка, и на секунду Джеку показалось, что флюгер сейчас оторвется улетит.

— Какое-то время нас здесь не будут донимать телефонными звонками.

— Конечно, — согласился Джек.

Ей хотелось укрыться от Дядюшки Моргана. Лили не хотелось встречаться с деловым партнером своего покойного мужа. Ей просто хотелось забраться в кровать со своим неразбавленным мартини и натянуть одеяло на голову…

Мама, что с тобой?

Слишком много смертей. Мир наполовину состоит из смерти. В воздухе кричала чайка.

— Ничего, сынок, ничего, — ответила мать. — Давай войдем в этот Райский Уголок.

«В конце концов, если случится что-то действительно ужасное, всегда есть Дядюшка Томми», — подумал Джек.

Но Дядюшка Томми уже был мертв. Просто эта новость еще не дошла до них с другого конца телефонной линии.

Альгамбра нависала над водой. Огромная громада в Викторианском стиле из гигантских гранитных блоков. Казалось, она является естественным продолжением мыса, на котором стоит торчащая гранитная ключица в нескольких милях от набережной Нью-Хемпшира. Сады, расположенные с материковой стороны, едва были видны с того места, где стоял Джек, просто темно-зеленая полоса верхушек и ничего больше.

Латунный петушок четко вырисовывался в небе, указывая на вест-норд-вест. Табличка на стене сообщала, что именно здесь в 1838 году было проведено первое собрание противников рабства в Новой Англии. Здесь Дэниел Вебстер произнес свою вдохновенную, пламенную речь. Если верить табличке, то он сказал: «С этого дня и впредь знайте, что рабство в Америке начнет угасать, и скоро оно отомрет на всей территории штатов».

Итак, день их прибытия — это было на прошлой неделе — положил конец этим суматошным последним месяцам в Нью-Йорке. В Аркадия-Бич не было адвокатов, работающих на Моргана Слоута, выскакивающих из автомобилей и размахивающих на ходу бумагами, которые нужно срочно подписать и так же срочно подшить в папку мисс Сойер. В Аркадия-Бич телефоны отключали после обеда до трех утра. (Дядюшка Морган, видимо, забыл, что в Западном Центральном Парке не Калифорнийское время.) По существу, в Аркадия-Бич вообще не звонили телефоны.

Когда мать, сосредоточившись, вела машину в маленький курортный городок, Джек увидел на улице всего одного человека: сумасшедшего старика, который разбрасывал по тротуару пустые кредитные билеты. Над ним нависало тусклое, серое, очень неуютное небо. В противоположность Нью-Йорку, единственным звуком на этих улицах, незагруженных транспортом, было завывание ветра. Да и сами улицы выглядели слишком широкими. В витринах магазинов висели таблички: «ОТКРЫТО ТОЛЬКО ПО ВЫХОДНЫМ», или еще хуже, «ВСТРЕТИМСЯ В ИЮНЕ!». Перед Альгамброй было около сотни пустующих стоянок. В закрытых кафе стояли пустые столики.

А сумасшедший старик разбрасывал пустые кредитки по опустевшим улицам.

— Я провела в этом чудесном городке три самые лучшие недели в своей жизни, — говорила Лили, когда они проезжали мимо старика (который, как увидел Джек, оглянулся и посмотрел на них испуганным и недоуменным взглядом. Он прошептал что-то, но Джек не понял, что именно), и затем повернула машину к саду перед входом в отель.

Они уложили все, без чего нельзя обойтись, в чемоданы, пакеты и полиэтиленовые сумки, заперли дверь в номер, не обращая внимания на пронзительные звонки телефона, который, казалось, хотел дотянуться до них через замочную скважину даже в холле гостиницы. Они забили своими переполненными сумками багажник и заднее сидение автомобиля и долгое время ехали на север, и еще дольше по шоссе 95. И все это только потому, что Лили Кавано Сойер была здесь счастлива однажды. В 1968 году, за год до рождения Джека, Лили была выдвинута на Оскара за роль в фильме «Пламя». «Пламя» было лучшим из всех фильмов, в которых снялась Лили, и в нем она смогла полнее раскрыть свой талант, чем в обычном своем амплуа «плохой девочки». Никто не ожидал, что Лили удастся получить Оскара, меньше всех — сама Лили, но гораздо больше для нее значила реальная известность, пришедшая вместе с выдвижением. Она ужасно гордилась собой и, чтобы отпраздновать ее профессиональный успех, Фил Сойер увез ее на три недели в «Двор и Сад Альгамбры» на другой конец континента, где они и смотрели вручение Оскара, попивая шампанское в кровати. (Если бы Джек был постарше, и если бы его это заинтересовало, он мог бы сосчитать и понять, что именно «Альгамбра» является его исторической родиной.)

Когда зачитали список претенденток, то, согласно семейной легенде, Лили прорычала Филу:

— Если окажется, что я победила, а меня там не будет, я одену туфли на шпильках и станцую «Ку-ча-чу» у тебя на животе.

Но когда выяснилось, что Оскара присудили Руфь Гордон, Лили сказала:

— Что ж, она заслужила его. Она великая актриса.

И тут же, прижавшись к груди мужа, прошептала:

— Найди мне еще одну такую роль, ты ведь самый лучший импресарио.

Но больше таких ролей не было. Последней ролью Лили, сыгранной через два года после смерти Фила, была роль циничной экс-проститутки в фильме «Маньяки на мотоциклах».

Именно об этом периоде и вспоминала сейчас Лили. А Джек в это время думал, как он будет выгружать все сумки из багажника и с заднего сидения. Одна из сумок расстегнулась, и ее содержимое — старые носки, фотографии, шахматы, комиксы рассыпались по всему багажнику. Большую часть всего этого барахла Джеку удалось рассовать по другим сумкам. Лили медленно поднималась по ступенькам отеля, тяжело опираясь на поручни, как старуха.

— Я нашла убежище, — сказала она не оборачиваясь.

Джек оторвался от сумок и посмотрел на небо. Он был уверен, что увидит радугу. Но радуги не было — только неуютное, хмурое небо.

И вдруг:

«Иди ко мне», — сказал кто-то позади него тихим, но отчетливым голосом.

— Что? — спросил он, оглянувшись.

Перед ним простирались пустые сады и дорога.

— Что? — спросила его мать. Она смотрела на него в пол-оборота, взявшись за ручку огромной дубовой двери.

— Мне показалось, — ответил он. Здесь не могло быть ни голоса, ни радуги. Джек выбросил их из головы и теперь посмотрел на мать, которая боролась с тяжелой дверью. — Подожди, я сейчас помогу, — сказал он и начал подниматься по лестнице, неловко неся большой чемодан и бумажный пакет, набитый свитерами.

До встречи со Спиди Паркером Джек влачил унылое существование в гостинице, проводя время так же бессмысленно, как спящая собака. Вся его жизнь казалась ему в те дни сном, полным теней. Даже ужасная новость о дяде Томми, которая пришла к ним по телефону накануне ночью, не смогла полностью пробудить его, как бы ужасна она ни была. Если бы Джек увлекался мистикой, он мог бы подумать, что потусторонние силы подчинили его себе и управляют его жизнью и жизнью его матери. Джек Сойер в свои двенадцать лет был деятельной личностью, и пассивность этих дней, после суеты Манхэттена, действовала ему на нервы.

Джек обнаружил, что стоит на берегу без всякой определенной цели и не понимает, что он вообще здесь делает. Возможно, он горевал по Дядюшке Томми, но его мозг как будто спал, предоставив телу самому заботиться о себе. Он долго не мог ни на чем сосредоточиться.

— Ты просто устал от всего этого, — сказала мать, глубоко затягиваясь сигаретой и глядя на него сквозь клубы дыма. — Все, что тебе нужно, Джеки, это немного расслабиться. Это хорошее место. Давай наслаждаться им сколько можно.

На экране телевизора Боб Ньюхард, слишком красный на этом изображении, беззаботно рассматривал ботинок, держа его в правой руке.

— Я занимаюсь именно этим, Джеки, — улыбнулась она. — Расслабляюсь и наслаждаюсь этим.

Он взглянул на часы. С тех пор, как они уселись перед телевизором, прошло два часа, но Джек не мог вспомнить ничего из увиденного.

Джек собирался подняться и идти спать, когда зазвонил телефон. Старый добрый Дядюшка Морган Слоут нашел их. Новости, которые сообщал Дядюшка Морган, никогда не были хорошими, но эта была слишком трагичной даже по стандартам Дядюшки Моргана. Джек стоял посреди комнаты и наблюдал за лицом матери, которое становилось все бледнее, бледнее, бледнее. Она поднесла руку к горлу, на котором за несколько последних месяцев появилось много новых морщинок, и сжала его. Она не произнесла за все время, пока слушала это известие, ни единого слова. Лишь в конце она прошептала «Спасибо, Морган», — и повесила трубку. Затем она повернулась к Джеку. Она выглядела более старой и усталой, чем обычно.

— Держись, Джеки, ладно?

Он уставился на нее испуганными глазами.

Она взяла его за руку и сказала:

— Дядюшка Томми погиб в автомобильной катастрофе сегодня днем.

Он всхлипнул, чувствуя, что его зашатало, как от сильных порывов ветра.

— Он переходил Бульвар Ла Чинега, и его сбил фургон. Свидетели утверждают, что это был черный фургон, на его боку было написано «ДИКОЕ ДИТЯ», но… но это все.

Лили заплакала. Через секунду, к своему удивлению, Джек тоже заплакал. Все это произошло три дня назад, и ему эти дни казались вечностью.

15 сентября 1981 года мальчик по имени Джек Сойер стоял на пустынном берегу и глядел на гладкую поверхность воды. Он стоял на берегу перед гостиницей, напоминающий замок из романов сэра Вальтера Скотта. Ему хотелось плакать, но он не мог выдавить ни слезинки. Его окружала смерть, мир наполовину состоял из смерти, и в нем не было радуги. Фургон «ДИКОЕ ДИТЯ» вычеркнул из жизни Дядюшку Томми. Дядюшка Томми погиб в Лос-Анджелесе, слишком далеко от восточного побережья. Он был человеком, который обязательно повязывал галстук, чтобы сходить за сэндвичами к Арби, и не имел никакого отношения к западному побережью.

Его отец умер, Дядюшка Томми умер, возможно, его мать тоже медленно умирает. Он чувствовал смерть и здесь, в Аркадия-Бич. Она говорила по телефону голосом Дядюшки Моргана. Не было ничего столь простого и очевидного, как это меланхолическое настроение, которое возникает на курорте в межсезонье, где всюду бродят Призраки Ушедшего Лета. Кажется, что оно лежит в самой природе вещей, в запахе океанского бриза. Он был напуган… напуган уже давно. Пребывание здесь только помогло ему осознать это — помогло ему понять, что это Смерть вела его по шоссе 95 из Нью-Йорка, поглядывая на него сквозь сигаретный дымок и прося найти что-нибудь по радио.

Он с трудом вспомнил, как отец рассказывал ему, что его сын родился со старушечьей головой, но теперь он не чувствовал, что у него старушечья голова. Наоборот, он чувствовал, что его голова очень молода. «Я напуган, — подумал он. — Я очень сильно напуган. Как будто на краю земли».

Чайки кружились над его головой в сером воздухе. Серая тишина была, как и воздух — такой же мертвой, как растущие темные круги под ее глазами.

Когда он бродил по Стране Чудес и встретил Лестера Спиди Паркера, то чувство скованности, которое он ощущал все эти долгие дни, как бы выпавшие из течения времени, покинуло его. Лестер Паркер был чернокожим с седыми курчавыми волосами и изрезанными глубокими морщинами щеками. Он был совершенно неприметным человеком, хотя и провел лучшие годы своей жизни, как путешествующий блюз-музыкант. И он не говорил ничего особенного. Но все же, когда Джек бесцельно бродил по игровым площадкам Страны Чудес и неожиданно встретился взглядом с его тусклыми глазами, он почувствовал, что неопределенность оставила его. Он снова стал самим собой. Казалось, что какой-то волшебный ток прошел от старика к Джеку. Спиди улыбнулся ему и сказал:

— О, кажется, у меня появился напарник. Маленький Странник.

Его скованность тут же исчезла: всего за мгновение до этого ему казалось, что он замотан в кокон из мокрой шерсти и хлопчатобумажной ткани, и вдруг он стал свободен. На секунду вокруг головы старика появился серебряный нимб, легкий ореол света, который исчез, стоило Джеку моргнуть. Только теперь Джек увидел, что старик держит в руках широкую и тяжелую метлу.

— Все в порядке, сынок? — смотритель заложил руку за спину и выпрямился назад. — Мир изменяется к лучшему или к худшему?

— Ну, к лучшему, — сказал Джек.

— Значит, ты пришел туда, куда нужно. Как они тебя называют?

— Маленький Странник, — сказал Спиди в тот первый день, — Странник Джек.

Он наклонил свое длинное угловатое тело и обхватил ручку метлы, как будто это была девушка, с которой он танцевал. «Человек, которого ты перед собой видишь — Лестер Спиди Паркер, который раньше тоже был бродягой, сынок. Да, Спиди много знал и помнил все дороги в прошлое. У меня была группа, Странник Джек, и мы играли блюз. Гитарный блюз. И у меня были записи, но я даже не буду спрашивать тебя, слышал ли ты их. Каждое слово и каждая фраза имели свой собственный ритм и акценты». Сейчас в руках Спиди вместо гитары была метла, но он все равно был музыкантом. Через пять секунд разговора Джек уже знал, что его отец, который очень любил джаз, легко сошелся бы с этим человеком.

Он проводил со Спиди большую часть времени все эти дни, наблюдая за его работой и помогая, чем мог. Ему позволялось забивать гвозди, поправлять ограду. Эти несложные задания, которые он выполнял под руководством Спиди, были его единственными занятиями, но они помогли ему почувствовать себя лучше. Теперь Джек вспоминал первые дни пребывания в Аркадия-Бич как навязчивый кошмар, от которого его спас новый друг. Спиди Паркер был другом, это было очевидно — настолько очевидно, что в этом даже была какая-то таинственность. За те несколько дней, когда Джек стряхнул с себя оцепенение (вернее, когда Спиди стряхнул это оцепенение взглядом своих светлых глаз), старик Паркер стал ему ближе, чем любой из его друзей, разве что кроме Ричарда Слоута, которого Джек знал почти с пеленок. И теперь, несмотря на ужас известия о смерти Дядюшки Томми и страх того, что мама умирает, он ощущал тепло в присутствии Спиди.

Но сейчас Джек вновь почувствовал себя неуютно. Он почувствовал возвращение старого чувства, как будто им управляют. Невидимый канат затянул их с матерью в этот пустынный уголок возле океана.

Кто-то захотел, чтобы они были там, где сейчас находятся. Кто это был? Или он сошел с ума? Перед его мысленным взором предстал скрюченный и явно сумасшедший старик, разбрасывающий по тротуару пустые кредитки.

Чайка кричала в небе, и Джек пообещал себе, что он заставит себя поговорить со Спиди Паркером о некоторых своих ощущениях. Даже если Спиди решит, что это чушь; даже если Спиди высмеет его. Но Джек знал, что Спиди его не высмеет. Они были хорошими друзьями. Джек знал, что может рассказать ему почти все.

Но он еще не был готов к этому. Это было слишком безумно, и он сам еще не понимал этого. Джек с большим усилием повернулся спиной к Стране Чудес и побрел через пляж к гостинице.

Наступил следующий день, но к Джеку Сойеру не пришли ответы на мучившие его вопросы, Однако этой ночью ему приснился кошмар, самый страшный за всю жизнь. В этом кошмаре за его матерью пришло ужасное существо — карликовый монстрик без глаз с полуразложившейся кожей.

— Твоя мать почти мертва, Джек. Хочешь помолиться за нее? — проквакало чудовище, и Джек знал, как всегда понимаешь это во сне, что оно радиоактивно, и что, если оно прикоснется, то он тоже умрет. Он проснулся в холодном поту от собственного крика. Джек напряженно вслушивался в успокаивающий шум прибоя, но прошло несколько часов, пока он снова смог уснуть.

Утром он попытался рассказать матери о своем сне, но Лили была хмурой и неразговорчивой. Она пряталась за клубы сигаретного дыма. Как только он начал говорить об этом за утренним кофе, она слабо улыбнулась ему.

— Лучше подумай о том, что мы будем есть сегодня вечером.

— Что?

— Да, что угодно, только не эти полуфабрикаты. Я не для того приехала из Лос-Анджелеса в Нью-Хэмпшир, чтобы травиться этими сосисками.

— Давай поедем в один из этих ресторанчиков на побережье, — предложил Джек.

— Отлично. А теперь иди поиграй.

«Иди поиграй, — подумал Джек с горечью, обычно ему не присущей. — Да, мамочка, это выход. Слишком холодно. Иди поиграй. С кем? Мама, почему ты здесь? Почему мы здесь? Ты больна? Почему ты не хочешь говорить мне о Дядюшке Томми? Что нужно Дядюшке Моргану? Что…»

Вопросы, вопросы. И ни один из них ничего не значит, потому, что на них никто не сможет дать ответа.

Только Спиди…

Но это было как-то странно. Как может один чернокожий, которого он только что встретил, решить его проблемы?

И все же мысль о Спиди Паркере билась в мозгу Джека, когда он вышел из гостиницы и побрел по пустому берегу.

«Ведь это, как будто, край света», — опять подумал Джек.

Чайки кружили над ним в сером воздухе. По календарю было еще лето, но в Аркадия Бич лето заканчивалось в День Труда. Тишина была такой же серой, как и воздух.

Он глянул на свои туфли и увидел, что они вымазаны каким-то мазутом. «Прибрежная грязь, — подумал он. — Какое-то загрязнение». Он не имел ни малейшего понятия о том, где он запачкал тапочки, и отступил от берега.

Чайки с криками носились в воздухе. Одна вскрикнула прямо над ним, и в то же мгновение он услышал сзади какой-то металлический треск. Он обернулся как раз в тот момент, когда чайка, захлопав крыльями, неуклюже приземлилась на камень. Чайка резким, почти механическим движением вскинула голову, как будто хотела проверить, одна ли она, и вдруг клюнула лежащего перед ней моллюска, которого только что сбросила вниз. Моллюск треснул и раскрылся, как яйцо, и Джек увидел внутри живое мясо, еще вздрагивающее… а может быть, это ему показалось.

Не хочу этого видеть.

Но раньше, чем он смог отвернуться, чайка вонзила свой желтый, изогнутый клюв в мясо и потянула его, как резиновую ленту. Джек почувствовал, как его желудок завязывается в узел. Мысленно он услышал пронзительный крик — нет, это был не просто звук, а крик боли живой плоти.

Он опять попытался отвести взгляд от чайки и не смог. Чайка раскрыла клюв, и он увидел грязно-розовую глотку. Моллюск шлепнулся обратно в свою треснутую раковину, и секунду чайка смотрела на него. Ее глаза были мертвенно-черными, и это подтверждало ужасную правду: отцы умирают, матери умирают, дяди умирают, даже если они закончили Йельский университет и выглядели такими крепкими в своих костюмах-тройках. А может быть, и дети умирают… за всем этим стоит, возможно, такой вот глухой, бессмысленный крик живой плоти.

— Эй, — вслух сказал Джек, не обращая внимания на то, что отвечает своим собственным мыслям. — Эй, оставьте меня в покое!

Чайка сидела над своей добычей, наблюдая за ним бусинками своих черных глаз. Затем она опять принялась терзать мясо.

— Хочешь немного, Джек? Оно еще дергается! Бог мой, оно настолько свежее, что кажется, будто оно еще живое!

Мощный желтый клюв опять вонзился в мясо и потянул. «Крррракккк!»

Что-то треснуло. Голова чайки запрокинулась к серому сентябрьскому небу и ее горло завибрировало. И снова ему показалось, что чайка смотрит на него. Так бывает, когда смотришь на некоторые картины и кажется, что портрет смотрит именно на тебя, как бы ты не перемещался по комнате. А эти глаза… он знал эти глаза.

Внезапно он захотел увидеть глаза матери — ее темно-синие глаза. Он не помнил, чтобы ему так отчаянно хотелось увидеть ее с тех пор, как был еще совсем малышом. «Баю-бай», — мысленно услышал Джек ее голос, который был голосом ветра, и сейчас здесь, а через секунду где-то вдали. «Баю-баюшки, мой Джеки, папа пошел на охоту. Возле нас только джаз». На него накатили воспоминания. Его мать курит сигареты одну за другой, и читает сценарий: голубые страницы мелко исписанного текста. Он помнил, она так их называла: «голубые страницы». «Баю-баю, Джеки, все спят. Я люблю тебя… Ш-ш… Спи… Баю-бай».

Чайка смотрела на него.

С неожиданным ужасом, который обдал его, как кипятком, он понял, что она действительно на него смотрит. Эти черные глаза (чьи?) наблюдали за ним. И он знал откуда-то этот взгляд.

Кусок сырой плоти все еще свешивался из клюва чайки. Он увидел, как чайка заглатывает его. Ее клюв открылся в странной ухмылке, именно ухмылке.

Джек развернулся и побежал, наклонив голову. Глаза его заливали горячие соленые слезы, шлепанцы хлопали по песку. И если бы можно было подняться вверх, выше и выше, и посмотреть вниз взглядом чайки, то видно бы было только его следы в этот серый день.

Джек Сойер, двенадцатилетний одинокий мальчик, бежал к гостинице, забыв о Спиди Паркере. Его голос почти захлебывался в слезах при порыве сильного ветра, и он снова и снова кричал: «Нет, нет, нет…»

Он остановился на пригорке, переводя дыхание. В левом боку, от середины ребер и до подмышки кололо. Он сел на одну из тех скамеек, которые городские власти устанавливают для стариков, и смахнул со лба прядь волос.

Возьми себя в руки. Если Сержант Ярость покинет Сектор Восемь, кто будет руководить Ревущими Командос?

Он улыбнулся и действительно почувствовал себя лучше. С этого места на расстоянии пятидесяти футов от берега, все выглядело привлекательнее. Может быть, сказывались перепады давления или еще что-то. То, что произошло с Дядюшкой Томми, было ужасно, но он надеялся, что сможет свыкнуться с этим, смириться. Так, во всяком случае, сказала мама. Дядюшка Морган в последнее время был слишком надоедливым, но он всегда был занудой.

А что касается мамы… Это, конечно, самое главное!

«Действительно, — подумал он, сидя на скамейке и ковыряясь в песке носком туфель, — может быть, все в порядке. С ней все должно быть в порядке. Это, конечно же, возможно. Кроме всего прочего, ведь никто не пришел и не сказал прямо, что это Р… Ведь так? Нет. Если у нее рак, она бы не привезла его сюда, ведь так? Тогда они скорее всего были бы сейчас в Швейцарии, и мама принимала бы холодные минеральные ванны, или принимала бы какие-нибудь лекарства, или еще что-нибудь. Так бы она и поступила».

А может быть…

Тихий, шепчущий голос проник в его сознание. Он опустил взгляд и его глаза округлились. Песок в отпечатке следа его левого ботинка пришел в движение. Хорошенькие белые песчинки скользили по маленькой окружности в палец диаметром. Внезапно песок внутри этого круга провалился, и теперь в песке была ямка. Она была глубиной в пару дюймов. Края этой ямки пришли в движение — по кругу, по кругу, быстро вращаясь против часовой стрелки.

«Так не бывает, — сказал он себе, но сердце начало биться учащенно. Дыхание тоже участилось. — Так не бывает, это мне просто кажется. Вот и все. А может быть, там краб или что-то еще»…

Но это был не краб, и это, конечно, ему не казалось. Он мог спрятаться в свои Видения, когда что-то пугало его или наводило на него грусть. Но, конечно же, это был не краб.

Песок двигался все быстрее, звук был сухим и жестким, и это наводило на мысль о статическом электричестве, и об экспериментах, которые они в прошлом году проводили с Лейденской банкой. Однако больше всего этот звук напоминал длинный безумный вздох, последний вздох умирающего.

Все больше песка вовлекалось в движение. Теперь это была уже не ямка — это была уже воронка в песке, что-то вроде перевернутого смерча. Ярко-желтая обертка жевательной резинки появилась и скрылась, опять появилась. Каждый раз, когда она снова появлялась, Джек мог прочесть все большую часть надписи: «СО, СОЧН, СОЧНЫЕ Ф…». Воронка росла, песок улетел с обертки. Как будто чья-то недружественная рука снимала покрывало с постели. «СОЧНЫЕ ФРУКТЫ», — прочел он, и обертка вылетела из воронки.

Песок вращался все быстрее и быстрее, издавая свистящий шорох: «Шшшшааашши». Джек смотрел на воронку, сначала изумленно, затем испуганно. Песок раскрывался, как огромный темный глаз. Это был глаз чайки, которая бросила ракушку на камень и вытягивала из нее живое мясо, как резиновую ленту.

— Шшшшааашшш, — насмешливо шуршал песок мертвым голосом. Хотя Джек очень хотел, чтобы этот голос звучал только в его мозгу, но голос был реален. — Его вставная челюсть вылетела, Джек, когда его сшибло «Дикое Дитя», она вылетела, бац! И не помог Йельский университет, когда фургон «Дикое Дитя» примчался и выбил его вставную челюсть, вот так, Джеки. А твоя мама…

И тут он опять бросился бежать, ничего не видя, не оглядываясь, и волосы развевались вокруг его лба. Глаза его были круглыми и испуганными.

Джек проскочил веранду отеля, как пуля, выпущенная из ружья. Вся атмосфера этого места запрещала бег: было тихо, как в библиотеке, и серый свет падал сквозь высокие окна, освещая выцветшие ковры. Джек проскочил мимо конторки и столкнулся с пронизывающим насквозь взглядом клерка. Клерк ничего не сказал, но уголки его рта опустились вниз на сантиметр. Как будто он бегал в церкви. Джек стер рукавом пот со лба и заставил себя пройти остаток пути до лифта медленнее. Он нажал кнопку вызова, чувствуя, как хмурый взгляд клерка жжет ему спину. За всю последнюю неделю Джек всего раз увидел, как этот клерк улыбался — когда он узнал мать Джека. Да и то это была всего лишь улыбка вежливости.

— Представляю себе, насколько нужно быть старым, чтобы узнать Лили Кавано, — сказала она Джеку, когда они поднялись в свой номер.

Не так давно ее узнавали все, кто видел ее в одном из полусотни фильмов, в которых она снималась в пятидесятых-шестидесятых годах. (Ее называли «Королевой группы Б». Сама она называла это «Милашка из мотеля».) Шоферы, официанты, горничные — все они осаждали ее. Теперь все это ушло в прошлое.

Джек стоял, раскачиваясь из стороны в сторону перед неподвижной дверью лифта, чувствуя, как невозможный, и в то же время знакомый голос поднимается к нему из песчаной воронки. Он опять увидел Томаса Вудбина, который был одним из его опекунов — надежной защитой от несчастий и потрясений, который лежит мертвым на Бульваре Ла Чинега, а его вставная челюсть валяется в двадцати футах от него. Он нажал кнопку.

Быстрее!

Затем он увидел кое-что похуже, как его мать заталкивают в машину двое невозмутимого вида мужчин. Внезапно ему захотелось по-маленькому. Он снова уперся ладонью в кнопку, и услышал, как серый человек за стойкой издал возглас неодобрения. Джек зажал другой рукой волшебное место ниже живота, чтобы сдержаться и уменьшить давление на мочевой пузырь. Теперь он услышал тихий шелест опускающегося лифта. Он зажмурился и сжал ноги. Мама выглядела неуверенной, потерянной и рассеянной, как будто она была послушной собачонкой. Но он знал, что это происходит не на самом деле. Это было воспоминание, частично это было его Видением и происходило это не с его мамой, а с ним.

Когда раздвижная дверь лифта скользнула вбок, открывая затемненное внутри пространство, на него глянуло его собственное лицо, отраженное в зеркале. Сцена, которую он помнил с семилетнего возраста, опять нахлынула на него, и он увидел, как цвет глаз одного из мужчин становится желтым, и почувствовал, как рука другого превращается во что-то похожее на клешню, твердое и нечеловеческое…

Это невозможно: всех этих Видений не бывает. Он не мог видеть, как глаза мужчины становятся из голубых желтыми, и его мама была прекрасной и веселой, и нечего пугаться, и никто не умер, и опасны только чайки для мидий. Он закрыл глаза, и лифт начал подниматься.

Эта штука в песке смеялась над ним.

Джек проскочил в щель, как только дверь начала открываться. Он проскочил мимо еще нескольких лифтов, свернул в правый коридор и побежал к их номеру. У них были комнаты 407 и 408, которые состояли из двух спален, маленькой кухоньки и гостиной с видом на тихий пляж и безбрежный океан. Мама повсюду наставила цветы и повесила несколько фотографий. Джеку пять лет, Джеку одиннадцать, Джек-малыш на руках отца. Его отец, Филип Сойер, за баранкой старого де сото, на котором они с Морганом Слоутом ездили в Калифорнию в те невообразимо далекие времена, когда были настолько бедны, что приходилось спать в машине.

Джек ворвался в гостиную номера 408 и закричал:

— Мама? Мама!

Его встретили цветы и улыбающиеся фотографии, ответа не было.

— Мама!

Дверь за ним захлопнулась. Джек почувствовал холод в желудке. Он направился в большую спальню справа.

— Мама!

Еще одна ваза с высокими яркими цветами. Пустая кровать с накрахмаленным и выглаженным бельем была такая жесткая, что отсекала любую мысль о грехе. На прикроватном столике — ряд бутылочек с витаминами и таблетками. Джек попятился. От окна комнаты на него накатывались черные волны.

Двое мужчин в неприметном автомобиле, оба сами неприметные, уводят ее.

— Мама! — выкрикнул он.

— Я слышу, Джек, — донесся до него голос из-за двери ванной. — Что там стряслось?

— О, — сказал он и почувствовал прилив облегчения. — О, извини. Я просто не знал, где тебя искать.

— Я принимаю ванну и готовлюсь к обеду. Это не запрещено?

Джек понял, что ему больше не хочется в туалет. Он упал в кресло и расслабленно закрыл глаза. С ней все в порядке…

«Пока что все в порядке», — прошептал зловещий голос, и он мысленно увидел, как опять появилась воронка.

В семи или восьми милях по набережной, как раз напротив универмага Хемптон, они наткнулись на ресторанчик «Царство омаров». Джек довольно смутно вспомнил проведенный день — он уже начал забывать весь тот ужас, который испытал на пляже, вернее почти забыл его. Официант в красном пиджаке, на спине которого было золотом выбито изображение омара, подвел их к столику возле окна.

— Мадам желает выпить?

У официанта было каменно-холодное выражение лица уроженца Новой Англии. Глядя на это лицо, Джек представил себе, как выглядит он в своем спортивном костюме и его родная мать в небрежно надетом вечернем платье с водянисто-синими глазами. Джек почувствовал знакомое чувство страха.

Мама, если ты не больна, то что, черт побери, мы здесь делаем? Этот город пуст! Это ужасно! Боже!

— Принесите мне неразбавленный мартини, — сказала она.

Официант поднял брови.

— Мадам?

— Положите в стакан лед. Затем в лед положите оливку. И налейте джин до уровня оливки. Затем… вы слушаете?

Мама, господи, разве ты не видишь его глаза? Тебе кажется, что ты очаровательна, а ему кажется, что ты над ним насмехаешься! Неужели ты не видишь его глаза?

Нет. Она не видела. И эта невнимательность, которая так противоречила ее обычному обостренному чувству на других людей, еще одним камнем легла на его сердце. Она отступала… во всем.

— Да, мадам.

— Затем, — продолжала она, — возьмите бутылку вермута, любого сорта, и наклоните над стаканом. А затем вермут поставьте на полку, а стакан принесите мне. Понятно?

— Да, мадам.

Водянисто-синие глаза уроженца Новой Англии смотрели на его мать с полным безразличием.

«Мы здесь одни, — подумал Джек, впервые реально осознав это. — Да, мы здесь одни».

— Молодой человек?

— Я бы хотел Коку, — скромно сказал Джек.

Официант ушел. Лили достала косметичку и вынула из нее пачку сигарет «Герберт Тарритунз» (он с детства помнил эти сигареты. «Подай мне „Тарритук“ с полочки, Джеки») и закурила. Она затянулась и закашлялась.

Еще один камень на его сердце. Два года назад его мать совершенно бросила курить. Джек ожидал, что она скоро опять закурит с тем веселым фатализмом, который составлял часть ее ребяческого характера. Его мать всегда курила, так что будет курить и впредь. Но она не закурила… и только три месяца тому, в Нью-Йорке, это началось опять. Отель Чарльтон.

Она ходила по гостиной в их номере, перекладывая свои старые рок-записи и джазовые записи покойного мужа.

— Ты опять куришь, мама? — спросил он.

— Да, я курю капустные листья, — ответила она.

— Мне бы этого не хотелось.

— А почему бы тебе не включить телевизор? — ответила она с непривычной резкостью, поворачиваясь к нему. Ее губы были плотно сжаты. — Может быть, там как раз показывают этих проповедников: Джимми Сваггарда и Преподобного Инка. И ты бы почитал проповеди вместе с ними.

— Извини, — пробормотал он.

Да, это был Чарльтон. Капустные листья. А теперь опять «Герберт Тарритунз» — старомодная бело-голубая пачка. Мундштуки казались фильтрами, но на самом деле фильтра не было. Он смутно помнил, что отец говорил кому-то, что он курит «Уинстон», а его жена курит «Черные Легкие».

— Ты увидел что-то странное, Джек? — спросила она его, остановив на нем взгляд своих больших глаз. Сигарета опять заняла свое старое, слегка эксцентричное место между указательным и средним пальцами правой руки. Давая ему возможность сказать: «Мама, я вижу ты опять куришь „Герберт Тарритунз“. Значит ли это, что ты опять отступила?»

— Нет, — ответил он. На него опять накатила тоска по дому, и он почувствовал, что сейчас заплачет. — Ничего, кроме этого места. Оно немного странное.

Она оглянулась вокруг и усмехнулась. Еще два официанта: один толстый, а другой тощий, одетые в одинаковые красные пиджаки с золотым омаром на спине, стояли у двери в кухню, тихо переговариваясь. Кабинку, где сидели Джек с мамой, отделял от большого зала вельветовый занавес. В полутьме зала на столах стояли перевернутые стулья. Огромное окно во всю стену в противоположном конце зала напомнило Джеку фильм «Умерший Любимый», в котором снималась его мать. Она играла юную богатую девушку, которая вышла замуж за подозрительного, но красивого типа, против воли родителей. Этот тип увез ее в большой дом у океана и попытался довести ее до сумасшествия. «Умерший Любимый» был типичным для карьеры Лили Кавано. Она играла главные роли во многих черно-белых фильмах, в которых красивые, но уже забытые актеры ездили в открытых фордах.

На вельветовой портьере висела вполне понятная табличка:

«ЭТО ОТДЕЛЕНИЕ ЗАКРЫТО».

— Тут немного мрачновато, не так ли? — сказала она.

— Да, как в Сумеречной Зоне, — ответил он, и она рассмеялась своим резким, заразительным и любимым смехом.

— Эх, Джеки, Джеки, Джеки, — сказала она и наклонилась, чтобы погладить его уже слишком длинные волосы.

Он оттолкнул ее руку, улыбаясь (но, Боже, ее пальцы как костяшки. «Она почти мертва, Джек».)

— Не трогай прическу.

— А это уж как захочу.

— Не для тебя я ее делал, старушка.

— Ах так, попробуй теперь получить у меня денег на мороженое.

— Ладно.

Они улыбнулись друг другу, и Джек даже не мог вспомнить, чтобы ему когда-либо так хотелось плакать и чтобы он так сильно любил ее. Была какая-то отчаянная печаль в ней… и частью этого были «Черные Легкие».

Официант принес напитки. Она подняла свой бокал.

— За нас.

— За нас.

Они выпили. Подошел официант с меню.

— Может быть, я тебя немного сильно дернула, Джеки?

— Немного, — ответил он.

Она подумала, затем пожала плечами.

— Что бы ты хотела?

— Я думаю, камбалу.

— Принесите две.

Джек заказал на двоих. Он был немного смущен, но знал, что она именно этого и ждала, и прочел одобрение в ее взгляде, когда официант ушел.

Принесли заказ. Он накинулся на свою камбалу, горячую и пахнущую лимоном. Лили же только поковырялась в своей тарелке, съела несколько зеленых листиков и сложила приборы.

— Занятия в школе начались здесь две недели назад, — сказал Джек, продолжая жевать. Вид больших желтых автобусов с надписью «РАЙОННАЯ ШКОЛА АРКАДИИ» на боку заставил его почувствовать себя виноватым. Он подумал, что при подобных обстоятельствах это абсурдно, но это было так. Он прогуливал.

Она беспокойно посмотрела на него. К этому времени она уже успела выпить вторую порцию мартини и заказала третью.

Джек пожал плечами.

— Я просто так это сказал.

— Ты хочешь в школу?

— Что? Нет! Не в эту!

— Это хорошо, — сказала она. — Потому, что у меня нет этих твоих чертовых справок о прививках. А они не позволят тебе учиться без родословной, приятель.

— Не называй меня «приятель», — сказал Джек, но Лили не улыбнулась старой шутке.

Мальчик, ты почему не в школе?

Он моргнул, как будто голос прозвучал не в его голове, а вслух.

— Что случилось? — спросила она.

— Нет, ничего. Там… в парке был такой смешной чудак. В Стране Чудес. Привратник или смотритель, или еще что-то в этом роде. Черный старик. Он спрашивал меня, почему я не в школе.

Она наклонилась вперед. Теперь она не улыбалась, она была почти испугана.

— Что ты ответил?

Джек пожал плечами.

— Я сказал, что я учусь самостоятельно. Ты помнишь, как было с Ричардом? Доктор сказал Дяде Моргану, что Ричард шесть недель не должен ходить в школу, но гулять по улице ему было можно, — Джек слабо улыбнулся. — Я подумал тогда, что он счастливчик.

Лили немного расслабилась.

— Мне не хочется, чтобы ты разговаривал с чужими…

— Мам, он просто…

— Меня не волнует, кто он. Я не хочу, чтобы ты разговаривал с посторонними.

Джек подумал о чернокожем старике, о его серо-стальной шевелюре, морщинистом лице, странных, светлых глазах. Они встретились возле большой аркады мола — единственной части Страны Чудес, которая была открыта круглый год. Но сейчас тут не было никого, кроме Джека и чернокожего смотрителя, да еще двух стариков. Эти двое играли в гольф, сохраняя безразличное молчание.

На следующее утро солнце вышло из-за туч — яркое солнце, заполнившее все своим светом и раскрасившее плоский берег и наклонные, покрытые красной черепицей крыши, которые Джек мог видеть из окна своей спальни, в яркие цвета. Далеко в океане волны казались затвердевшими и отражали солнечные зайчики ему в глаза. Джеку показалось, что свет здесь не такой, как в Калифорнии. Он был немного тусклым, не таким теплым и менее ласковым. Волны, приходя из глубин океана, разбивались о берег, а затем появлялись вновь, окруженные золотистой полоской света. Джек отвернулся от окна. Он принял душ и оделся, внутренний голос подсказывал ему, что пора идти к остановке школьного автобуса. Но, разумеется, он сегодня не пойдет в школу. Вся жизнь выбилась из ритма, и они с мамой просто проведут, как призраки, очередные двенадцать часов дневной жизни. Никакого расписания, никаких обязанностей, никаких домашних заданий… и никакого распорядка вообще, кроме того, что нужно вовремя пообедать.

А надо ли сегодня вообще идти в школу? Джек на секунду остановился возле кровати, испугавшись той бесформенности, которую приобрел его мир… он не думал, что сегодня может быть суббота. Джек мысленно начал перебирать дни, которые он мог вспомнить. Ближайшим было предыдущее воскресенье. «Значит, сегодня четверг», — подсчитал он. По четвергам он занимался в компьютерном классе у мистера Бальго и занимался спортом. Так было в то время, которое теперь казалось — хотя оно и было всего несколько месяцев назад — безвозвратно ушедшим.

Он прошел из спальни в гостиную. Когда он раздвинул тяжелые портьеры, яркий свет затопил комнату, отражаясь от мебели. Он включил телевизор и плюхнулся на кушетку. Его мать не проснется еще по меньшей мере четверть часа. А, может, и больше, если учесть, что она вчера вечером выпила три стакана.

Джек посмотрел на дверь в мамину комнату.

Через двадцать минут он встал и тихонько поскребся в дверь.

— Мама?

В ответ прозвучал тяжелый вздох. Джек приоткрыл дверь и заглянул вовнутрь. Лили оторвала голову от подушки и посмотрела на дверь полузакрытыми глазами.

— А, Джеки. Доброе утро. Который час?

— Около восьми.

— Хорошо. Ты голоден? — Она села на кровати и потерла ладонями глаза.

— Немного. Я как больной, когда сижу здесь. Я просто хотел спросить, не собираешься ли ты вставать.

— Нет, мне не хочется. Хорошо? Спустись в обеденный зал, позавтракай и погуляй по берегу, ладно? Если ты дашь мне сегодня еще часок полежать в кровати, твоей мамочке будет значительно лучше.

— Конечно, — ответил он. — Хорошо. Увидимся позже.

Ее голова уже упала обратно на подушку.

Джек выключил телевизор, убедился, что ключ от номера в кармашке джинсов, и вышел.

В лифте пахло камфарой и аммиаком. Это горничная уронила бутылочки с тележки. Дверь открылась. Клерк за стойкой хмуро глянул на него и демонстративно отвернулся. Если ты сын кинозвезды, это не дает тебе никаких преимуществ, сынок. И почему ты не в школе? Джек повернулся к обеденному залу и увидел в полутьме ряды пустых столиков. По крайней мере, шесть из них были сервированы. Официантка в белой блузе и красной плиссированной юбке взглянула на него и отвернулась. На другом конце зала сидела за столиком пожилая пара. Больше в зале никого не было. Джек поглядел в их сторону и увидел, как старик наклонился над столиком и разрезал на четыре части яйцо на тарелке жены.

— Столик на одного? — возле него материализовалась официантка с меню.

— Извините, я передумал, — сказал Джек и вышел.

Кафе Альгамбры находилось с другой стороны вестибюля. К нему вел длинный коридор, заставленный пустыми витринами. При мысли о том, что он будет сидеть один возле стойки и смотреть, как скучающий повар поджаривает полоски бекона на покрытой нагаром сковороде, аппетит Джека испарился. Лучше он подождет, когда мама встанет. Или, даже лучше будет, если он выйдет и купит булочку и пакет молока по дороге в город.

Он толкнул высокую и тяжелую входную дверь и вышел из Отеля. На секунду его ослепило яркое солнце — настолько ярким был мир снаружи. Джек пожалел, что оставил наверху солнечные очки. Он вышел на крыльцо и спустился по ступеням лестницы к главному выезду из Отеля.

— Что будет, если она умрет?

— Что будет с ним, куда ему податься, кто позаботиться о нем, если случится самое худшее, и она умрет прямо в комнате Отеля?

Он тряхнул головой, пытаясь отогнать ужасные мысли, пока из ухоженных садов Альгамбры не налетела на него паника. Он не заплачет, он не мог позволить себе, чтобы это случилось, он не разрешал себе думать о «Тарритунз» и о сброшенном ею весе, а только чувствовал, что она слишком беспомощна и не знает, что делать. Он шел очень быстро, засунув руки в карманы, потом свернул с кривой тропинки на подъезд к Отелю. «Она бежит, сынок, и тебе приходится бежать вместе с ней. Бежит, но от кого? И куда? Сюда, просто сюда, на этот опустевший курорт».

Он вышел на широкую дорогу, которая поднималась к городу. Перед ним расстилался пустынный пейзаж, который казался водоворотом, и этот водоворот хотел затянуть его в себя и сбросить в черноту, в которой никогда не было спокойствия и безопасности. Чайка покружила над пустым шоссе, описывая широкие круги, и опустилась на пляж. Джек проводил ее взглядом, и взгляд его наткнулся на серый профиль американских горок.

Лестер Спиди Паркер, чернокожий старик с седыми курчавыми волосами и морщинистым лицом был сейчас где-то в Стране Чудес. И именно со Спиди Паркером ему нужно встретиться. Сейчас это было так же очевидно, как и внезапная интуитивная догадка относительно отца его друга Ричарда.

Вскрикнула чайка, солнечный зайчик от набежавшей волны ослепил его ярким светом, и Джек увидел дядю Моргана и своего нового друга — Спиди Паркера. Они были почти аллегорическими фигурами, противоположными по сути, как статуи, изображающие НОЧЬ и ДЕНЬ, ЛУНУ и СОЛНЦЕ, ТЬМУ и СВЕТ. Джек чувствовал, что его отцу понравился бы Спиди Паркер, этот экс-блюзмен, и он понял, что Спиди не причинит ему вреда. Ну а Дядюшка Морган… это был совершенно другой человек. Дядюшка Морган жил для бизнеса, для сделок, для политической жизни. Он был настолько честолюбив, что мошенничал даже в картах, если ставка составляла хоть пенни, когда его сыну Ричарду удавалось уговорить его сыграть. И, конечно, Джек подозревал, что Дядюшка Морган мошенничает и в других играх… и это не тот человек, который считает, что проигрывать нужно достойно.

НОЧЬ и ДЕНЬ, ЛУНА и СОЛНЦЕ, ТЬМА и СВЕТ.

Чернокожий был светом в этом противостоянии. И как только он понял это, весь тот ужас, который он ощущал в садике перед Отелем, опять накатился на него. Он ускорил шаг, срываясь на бег.

Мальчик увидел Спиди. Тот сидел на коленях позади серого облупленного здания. Он заматывал изолентой толстый провод. Седая курчавая голова старика была склонена чуть ли не до земли, тощие ягодицы обтягивали поношенные рабочие штаны.

Пыльные подошвы ботинок выглядели как пара перевернутых досок для серфинга. Джек вдруг понял, что он не знает, что именно он хотел рассказать смотрителю. Он даже уже не был уверен, что хочет что-то сказать. Спиди еще раз обернул провод изолентой, удовлетворенно кивнул, достал из кармана куртки нож и точным движением хирурга отрезал ленту. Джек наблюдал за его работой. Он должен был уйти. Да и почему он вдруг подумал, что Спиди может в чем-либо ему помочь? Какую помощь может дать старый привратник в опустевшем парке отдыха?

Спиди обернулся и увидел Джека. Его лицо приняло теплое и приветливое выражение — это была не столько улыбка, просто каждая морщинка на его лице углубилась. Джек понял, что Спиди приятен его приход.

— Странник Джек, — сказал Спиди, — я уже боялся, что ты решил держаться от меня подальше. И как раз в тот момент, когда мы стали друзьями. Рад видеть тебя снова, сынок.

— Да, — сказал Джек, — я тоже рад тебя видеть.

Спиди положил нож в карман куртки и поднялся. Он выпрямил свое длинное тело стремительным спортивным движением, будто оно было лишено веса.

— Я присматриваю за всем этим, — сказал он. — Я просто должен время от времени все это чинить, чтобы оно более-менее работало… — Он остановился, не закончив фразу, и взглянул в лицо Джека. — Этот старый мир, кажется, не так уж хорош. Груз тревог давит на Странника Джека. Это так?

— Да, вроде того, — начал Джек. Он все еще не знал, как словами выразить то, что его волнует. Это нельзя было выразить обычными предложениями, обычными предложениями можно выразить только реальные вещи. Раз… два… три… мир Джека уже шел не по обычному пути. Все невысказанное тяготило его грудь.

Он с отчаянием смотрел на высокого тощего человека, стоящего перед ним. Спиди глубоко засунул руки в карманы. Он хмурил свои широкие брови, при этом лоб его рассекала глубокая вертикальная складка. Спиди взглянул на Джека светлыми, почти бесцветными глазами, их взгляды встретились, и внезапно Джек опять почувствовал себя лучше. Он не мог понять почему, но казалось, что Спиди способен непосредственно воспринимать его эмоции, как будто они встретились не неделю, а много-много лет назад, и не просто обменялись несколькими словами на пустом пирсе, а хорошо узнали друг друга.

— Ладно, хватит работать на сегодня, — сказал Спиди, взглянув в направлении Альгамбры. — Еще немного, и от меня будет только вред. Ты, наверное, не видел еще мой офис?

Джек покачал головой.

— Сейчас пора отдохнуть, мальчик. Самое время.

Он двинулся вперед размашистой походкой, и Джек побрел следом за ним. Когда они спустились со ступенек и прошли к строению в дальней части парка, Спиди внезапно запел, очень удивив Джека.

«Это не очень похоже на пение, — подумал Джек, — но что-то среднее между пением и декламированием». Если бы не слова, ему бы очень понравилось слушать хриплый, доверительный голос Спиди.

Спиди оглянулся на Джека через плечо.

— Почему ты так меня называешь? Потому, что я из Калифорнии?

Они дошли до голубой билетной кассы у входа к американским горкам. Спиди, засунув руки в карманы своих мешковатых рабочих штанов, развернулся на пятках и оперся плечом о будку. Быстрота этого движения была почти театральной. «Как будто, — подумал Джек, — он заранее знал, что я задам этот вопрос именно сейчас».

Пел Спиди, и его лицо выражало, как показалось Джеку, полнейшее нежелание говорить.

— Что? — переспросил Джек. — Вернуться? Я думаю, мама даже дом продала. Или сдала в аренду, иди еще что-то в этом роде. Я не понимаю, что ты хочешь сказать, Спиди?

Он вздохнул с облегчением, когда услышал, что Спиди ответил ему не ритмичным речитативом, а обычным голосом:

— Бьюсь об заклад, что ты не помнишь, что мы уже встречались, Джек. Ведь правда?

— Мы встречались? Где это было?

— В Калифорнии, по крайней мере, я думаю, что мы встречались именно там. Но ты, наверное, не помнишь, Странник Джек. Это заняло всего несколько минут, и мы были очень заняты. Это было… погоди… примерно четыре-пять лет назад. Да, в семьдесят шестом.

Джек удивленно посмотрел на него. В семьдесят шестом? Ему должно было быть семь лет.

— Давай поищем мой маленький офис, — сказал Спиди, и все с той же грацией оттолкнулся от будки.

Джек последовал за ним, проходя через американские горки. Они напоминали черные тени, как линии чертежа электрической схемы. Под ногами валялись пустые жестянки из-под пива и обертки от конфет. Рельсы американских горок нависали сверху, как конструкции недостроенного небоскреба. Джек обратил внимание, что Спиди движется с ловкостью баскетболиста, на ходу покачивая головой и жестикулируя руками. Вся его фигура в полумраке выглядела очень молодой. Казалось, что она принадлежит двадцатилетнему человеку.

Затем они опять вышли на солнечный свет, и он добавил еще пятьдесят лет: седые волосы, согнутую спину. Дойдя до границы тени, Джек остановился, чувствуя, что эта кажущаяся моложавость Спиди Паркера может дать ключ к пониманию, что разгадка тайны его грез где-то рядом.

Тысяча девятьсот семьдесят шестой? Калифорния? Джек последовал за Спиди, который направился к красной деревянной будке в дальнем конце Парка Отдыха. Он был уверен, что никогда не встречал Спиди в Калифорнии… но вдруг фантазия подбросила ему одно из воспоминаний тех дней — то, что он видел и чувствовал в шестилетнем возрасте. Джек играл с черным игрушечным такси перед кушеткой своего отца… и его отец с дядюшкой Морганом загадочно и таинственно обсуждали Видения: «Они используют магию так же, как мы используем физику. Аграрная монархия, в которой вместо науки развивается магия. Ты представляешь, что будет, если дать им электричество? Если продать им современное оружие? Ты понимаешь?».

«Подожди, Морган, у меня есть соображения, о которых ты не подумал…»

Джек почти наяву слышал голос отца. Видение показалось ему более реальным, чем полутьма под стойками американских горок. Он опять последовал за Спиди, который уже открыл дверь маленького красного домика и выглядывал оттуда, улыбаясь своей странной улыбкой.

— Что занимает твои мысли, Странник Джек? Что-то жужжит там, как пчела. Заходи ко мне в гости и расскажи мне об этом.

Если бы его улыбка была шире, то возможно Джек развернулся и убежал: он принял бы это за насмешку. Но все существо Спиди выражало доброжелательность и искренность каждой линией морщинистого лица, и Джек вошел вслед за ним.

«Офис» Спиди был просто прямоугольной комнатой. Он был выкрашен внутри той же краской, что и снаружи. В нем не было ни стола, ни телефона. К боковой стене были прислонены два ящика. Рядом с ними стоял неподключенный электрообогреватель, напоминающий формой радиатор старого понтиака. Посреди комнаты стояли два кресла: одно — продавленное, другое — обтянутое какой-то серой потертой тканью.

Ручки обтянутого тканью кресла, казалось, расцарапали несколько поколений котов: полосы ткани лохмотьями свисали с них. Спинка деревянного кресла была исцарапана сложным узором из инициалов. Никудышная мебель. В одном углу стояли две аккуратные стопки книг в мягких обложках, в другом, под чучелом крокодила, дешевый проигрыватель. Спиди кивнул на обогреватель и сказал:

— Если бы ты пришел сюда в январе или феврале, ты бы понял, зачем здесь эта штука. Холодно? Не то слово.

Но Джек уже рассматривал фотографии, наклеенные на стену, возле которой стоял обогреватель.

На всех, кроме одной, были обнаженные красотки из журналов для мужчин. Женщины с грудями больше головы сидели прислонившись к неудобным деревьям, и вытягивали мощные, похожие на колонны, ноги. Джеку их лица казались одновременно очаровательными и хищными, как будто они хотели укусить его или поцеловать. Некоторые из этих женщин были старше его матери, другие всего не намного старше самого Джека. Взгляд Джека блуждал по этой выставке плоти. Все они — юные или не очень, розовые, шоколадно-коричневые или нежно-желтые, притягивали его, и он немного смущался стоящего рядом Спиди. Вдруг среди фотографий обнаженных тел он увидел пейзаж, и на секунду даже забыл, что нужно дышать.

Это тоже была фотография. Она манила его к себе и казалась объемной. На ней была широкая, поросшая травой равнина, которая была окружена низкими горами. Над равниной и горами простиралось прозрачное голубое небо. Джек почти чувствовал запах свежести, веющий с этой картины. Он знал это место. Он никогда не бывал там, но знал его. Это было одно из мест, где разворачивались его Видения.

— Привлекает внимание, а? — произнес Спиди, и Джек вспомнил, где он находится. Белая женщина, повернувшись спиной к камере, выставила, наклонившись, задницу в форме сердечка и улыбалась Джеку через плечо.

— Хорошенькое личико, — продолжал Спиди. — Я сам ее наклеил. Все эти девочки встречают меня, когда я вхожу. Не могу снять их со стены. Они напоминают мне о тех временах, когда я еще бродил по дорогам.

Джек вопросительно взглянул на Спиди, и старик повернулся к нему.

— Ты знаешь это место, Спиди? — спросил Джек. — Я хочу сказать, ты знаешь, где это?

— Может, да, а, может, нет. Может быть, это Африка — где-то в Кении. А, может быть, я ошибаюсь. Садись, Странник Джек. Смотри, какое кресло.

Джек подвинул кресло, чтобы видеть пейзаж своих Видений.

— Это Африка?

— А может быть, и ближе. Может быть, это там, куда можно попасть в любой момент, если очень этого захотеть.

Джек внезапно почувствовал, что дрожит. Он сжал кулаки и почувствовал, что дрожь переместилась куда-то в желудок.

Он не был уверен, что хочет попасть в место своих Видений, но вопросительно посмотрел на Спиди, который уселся в деревянное кресло.

— Так это не в Африке?

— Ну, я точно не знаю. Может быть. Я называю это место своим собственным именем. Я просто называю его Территориями.

Джек опять взглянул на фотографию: широкая, холмистая равнина, низкие коричневые горы Территории. Да, действительно, это место так и называется.

«Они пользуются магией так же, как мы пользуемся физикой. Аграрная монархия… продадим современное оружие…» — заговорщицки предлагал дядюшка Морган. Его отец спокойно отвечал:

«Мы должны очень осторожно относиться к тому, что делаем там… помни, что мы в долгу перед ними…»

— Территории, — сказал он Спиди, пробуя это название на вкус с вопросительной интонацией.

— Воздух там на вкус, как лучшее вино в подвалах богачей. Мягкий дождь. Вот такое это место, сынок.

— Ты бывал там, Спиди? — спросил Джек, страстно надеясь получить утвердительный ответ.

Но Спиди разочаровал его, Джек почти наверняка знал, что так и будет. Сторож улыбнулся ему, и на этот раз это была настоящая улыбка, а не просто отблеск внутреннего тепла.

Через мгновение Спиди произнес:

— Что ты, я никогда не выезжал из штатов, Странник Джек. Даже во время войны. Никогда не был дальше Техасса или Алабамы.

— А откуда ты знаешь о… Территориях? — ему начало нравиться это название:

— Такой человек, как я, слышит разные истории. Истории о двухголовых попугаях, о людях, которые могут превращаться в волков, о королевах. Больных королевах.

«…Магией, как мы пользуемся физикой».

Ангелы и оборотни.

— Я слышал истории об оборотнях, — сказал Джек. — Даже мультики есть такие. Это все чепуха, Спиди.

— А, может быть, и нет. Но я слышал, что если один выкопает редиску, то другие могут слышать ее запах за полмили, — такой там чистый воздух.

— Но ангелы…

— Люди с крыльями.

— И больные королевы, — начал Джек, считая, что это шутка. Он хотел сказать: «Приятель, твои глупые шутки…», но он не сказал это. Ему вдруг стало нехорошо. Он вспомнил черный глаз чайки, мертвенно уставившийся на него, в то время, как чайка выдрала моллюска из раковины. Он услышал энергичный и суетливый голос Дядюшки Моргана, который просит позвать к телефону королеву Лили.

Королеву фильмов категории «Б». Королеву Лили Кавано.

— Да, — мягко сказал Спиди. — Везде проблемы, сынок. Больная Королева… может, даже умирающая. Умирающая, сынок. И целый мир или даже два ожидают, что кто-то сможет спасти ее.

Джек, раскрыв рот, глядел на него такими глазами, будто старый сторож ударил его ногой в живот. «Спасти ее? Спасти его мать? И означает ли этот глупый разговор, что она в самом деле сейчас умирает прямо там, в комнате?»

— Для тебя есть дело, Странник Джек, — сказал ему Спиди. — Я не хотел бы, чтобы ты занимался этим, и это сущая правда. Я бы хотел, чтобы это было не так.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Джек. Казалось, дыхание замерло. Он посмотрел в угол маленькой красной комнаты, и увидел в тени старую гитару, лежащую возле стены. Возле нее лежал свернутый надувной матрац. Спиди спал рядом со своей гитарой.

— Мне кажется, — сказал Спиди, — что скоро настанет тот час, когда ты поймешь, что я имею в виду. Ты знаешь даже больше, чем тебе кажется. Намного больше.

— Но я не… — начал Джек, и остановился. Он что-то вспомнил. Теперь он испугался еще сильнее. На него нахлынул еще один эпизод из прошлого и приковал к себе все внимание. При воспоминании о сцене, почудившейся ему вчера возле лифта, когда ему казалось, что его мочевой пузырь сейчас лопнет, его кожа покрылась пупырышками, как от холода.

— Я думаю, что сейчас нужно немного подкрепиться, — сказал Спиди, склоняясь к полу и отодвигая одну доску.

Джек опять увидел, как двое совершенно неприметных мужчин пытаются втолкнуть его мать в машину. Над крышей автомобиля шумели ветви огромного дерева.

Спиди достал из щели в полу маленькую бутылочку. Она была из темно-зеленого стекла, и жидкость внутри ее казалась черной.

— Это поможет тебе, сынок. Просто попробуй немного, и это перенесет тебя в новое место, поможет начать то твое дело, о котором я говорил.

— Я должен идти, Спиди, — воскликнул Джек. Теперь он почувствовал, что ему срочно нужно вернуться в Альгамбру. Старик удивленно взглянул на него и опустил бутылочку в щель на полу. Джек вскочил на ноги.

— Я волнуюсь, — сказал он.

— О маме?

Джек кивнул, пятясь к открытой двери.

— Тогда лучше пойди и успокойся. Убедись, что с ней все в порядке. Ты сможешь вернуться сюда в любой момент, Странник Джек.

— Ладно, — ответил мальчик и остановился в нерешительности. — Мне кажется… я помню, когда мы встречались.

— Нет, нет, я просто все перепутал, — ответил Спиди, качая головой и махая руками взад и вперед. — Ты был прав. Мы никогда не встречались раньше. Возвращайся к мамочке и убедись, что с ней все в порядке.

Джек выскочил из двери и ему показалось, что он выскочил из темного и сырого подвала на освещенную ярким солнечным светом поверхность. Он быстро побежал к выходу из парка. Над выходом он увидел слова «ЯИДАКРА СЕДУЧ АНАРТС». Это было название парка, только в обратном порядке. Его кроссовки были в пыли. Джек заставил свои мускулы работать быстрее, и пробегая арку, почувствовал, что почти летит.

Тысяча девятьсот семьдесят шестой. Джек шел по Родео Драйв в жаркий июньский полдень. Июнь? Или июль?.. В общем, какое это имеет значение, был жаркий день. Теперь он даже не мог вспомнить, куда он шел. К другу? Он помнил, что просто никуда не спешил. Джек помнил, что он как раз перестал сильно мучиться воспоминаниями о погибшем в тот год отце. Прошло уже несколько месяцев с того момента, как Филип Сойер погиб в результате несчастного случая на охоте. Тень его и горечь утраты отодвинулись уже от Джека. Джеку было всего шесть лет, но он знал, что часть детства у него отняли. Его шестилетнее существо все еще было наивным и беззаботным, но ему пришлось научиться доверять своей матери. Он уже не боялся чего-то ужасного и бесформенного, что прячется в темных углах, за полузакрытыми дверьми чуланов, на полутемных улицах, в пустых комнатах. Горе позволило ему рано повзрослеть и стать самостоятельным мужчиной в их с мамой семье.

Событие, происшедшее в тот летний полдень 1976 года, уничтожило это временное спокойствие. После него Джек около шести месяцев не мог заснуть без света. Его преследовали кошмары.

Автомобиль выскочил на улицу в нескольких кварталах от трехэтажного дома Сойеров, выстроенного в колониальном стиле. Это был зеленый автомобиль, вот и все, что запомнилось Джеку. Правда, он знал, что это не мерседес. Мерседес был единственным типом машин, который он мог распознать. Человек за рулем опустил окошко и улыбнулся Джеку. Мальчик сперва подумал, что это просто знакомый. Наверное, этот мужчина знал Фила Сойера и просто хочет поздороваться с его сыном. Его улыбка только подтвердила это: она была теплая, спокойная и доброжелательная. Второй мужчина наклонился к нему с пассажирского сидения и посмотрел на Джека через свои очки. Они были похожи на очки слепца с круглыми стеклами и такие темные, что казались черными. Этот второй был одет в простой белый костюм. Водитель заговорил с Джеком.

— Сынок, ты не знаешь, как проехать к Отелю Беверли Хиллз?

Значит, они были приезжими. Джек был слегка разочарован.

Он махнул рукой вдоль улицы. Отель был настолько близко, что отец иногда ходил туда пешком на деловые завтраки.

— Прямо там? — переспросил водитель, все еще улыбаясь.

Джек кивнул.

— Ты смышленый малыш, — сказал ему мужчина, а другой ухмыльнулся. — А как далеко? Пара кварталов?

Джек кивнул головой.

— Да.

Ему стало неуютно. Водитель все еще улыбался, но теперь его улыбка была широкой, жесткой и пустой. А хмыканье второго тоже было каким-то неприятным.

— Может, пять кварталов? Шесть?

— Наверное, пять или шесть, — сказал Джек, отступая назад.

— Спасибо, я хочу поблагодарить тебя, малыш, — сказал водитель. — Ты, наверное, любишь конфеты?

Он протянул кулак через окно и раскрыл его. На ладони лежала конфета.

— Возьми. Это тебе.

Джек нерешительно шагнул вперед, хотя в его голове звучали тысячи наставлений насчет незнакомцев и конфет. Но мужчины все еще были в машине. Если они попытаются что-нибудь сделать, Джек успеет отбежать на пол-квартала. И сделал еще один шаг к машине. Он взглянул в глаза этого человека. Они были голубыми и такими же жесткими, как его улыбка. Внутренний голос подсказывал ему, что надо опустить руку и уйти. Он поднял руку и протянулся к конфете. Затем коснулся ее пальцами.

Рука водителя схватила его руку, и пассажир в черных очках рассмеялся. Джек удивленно смотрел в глаза человека, держащего его руку и видел, или ему казалось, что видит, как они меняют цвет с синих на желтые.

Да, теперь они были желтыми.

Человек в пассажирском кресле открыл дверь и начал обходить автомобиль. В лацкан его белого пиджака был вдет золотой крестик. Джек рванулся, но водитель широко улыбнулся и не отпустил его руку.

— Нет! — выкрикнул Джек. — Помогите!

Мужчина в черных очках открыл заднюю дверцу возле Джека.

— Помогите! — кричал Джек.

Мужчина, который держал его за руку, начал втягивать его в открытую дверь. Джек сопротивлялся, но мужчина еще крепче сжал его руку. Джек пытался ударить его по руке, и с ужасом почувствовал, что под его пальцами не кожа. Джек взглянул на эту руку и увидел, что из черного рукава высовывается нечто твердое, что больше походит на клешню или когтистую лапу. Джек снова закричал.

С улицы донесся громкий крик.

— Эй, вы, а ну, оставьте малыша! Да, вы! Оставьте мальчика!

Джек облегченно вздохнул, и что было сил рванулся. От угла квартала к ним бежал высокий худой чернокожий, продолжая кричать. Человек, державший Джека, оттолкнул его на тротуар, и мгновенно сел за руль. Открылась дверь одного из домов рядом. «Еще один свидетель», — мелькнула мысль в голове у Джека.

— Быстрей! Уходим! — крикнул водитель и нажал на газ. Белый костюм опять запрыгнул на свое сидение, и автомобиль рванулся по Родео Драйв, едва не столкнувшись с белым кленетом, за рулем которого сидел загорелый человек в белой тенниске. Тот просигналил.

Джек поднялся с тротуара. Он был ошеломлен. Рядом стоял лысый человек в костюме сафари. Он спросил:

— Кто это был? Ты их знаешь?

Джек покачал головой.

— Как ты себя чувствуешь? Мы сейчас вызовем полицию?

— Я сяду, — сказал Джек, и мужчина отступил.

— Хочешь, я вызову полицию? — спросил он, но Джек покачал головой.

— Не могу в это поверить, — проговорил мужчина. — Ты живешь где-то здесь? Мы уже встречались?

— Я Джек Сойер. Я живу здесь.

— Да, Белый Дом, — кивнул мужчина. — Ты сын Лили Кавано? Я могу провести тебя домой.

— Я где еще один мужчина? — спросил Джек. — Тот чернокожий, который спугнул их.

Он беспокойно оглянулся. Кроме них двоих, на улице никого не было.

Лестер Спиди Паркер был тем человеком, который поспешил к нему. «Спиди спас ему жизнь тогда», — понял Джек, и еще быстрее помчался к Отелю.

— Ты завтракал? — спросила его мать, выпуская облако дыма. Она обернула волосы шарфом, будто тюрбаном, и ее лицо со спрятанными волосами показалось Джеку костлявым и беззащитным. Между указательным и средним пальцами, как всегда, была зажата сигарета. Когда она увидела его взгляд, направленный на сигарету, она бросила ее в пепельницу на столике.

— Да, нет, не совсем, — сказал он, отворачиваясь к двери в гостиную.

— Скажи прямо, да или нет, — сказала она, отворачиваясь к зеркалу. — Неопределенность убивает меня.

Ее руки и кисти, отражающиеся в зеркале, были тощими как щепки.

— Нет, — ответил он.

— Ладно, подожди секундочку, пока мамочка наведет красоту, она возьмет тебя с собой вниз и купит тебе все, чего пожелает твоя душа.

— Хорошо бы, — начал он. — Так скучно сидеть здесь одному.

— Верю, что тебе скучно…

Она наклонилась и начала рассматривать свое лицо в зеркале.

— Ты не можешь подождать в гостиной? Я хотела бы, чтобы мне никто не мешал. Такое интимное занятие.

Джек безмолвно повернулся и вышел в гостиную.

Когда телефон зазвонил, он чуть не подпрыгнул.

— Мне поднять трубку? — спросил он.

— Да, пожалуйста, — послышался ее спокойный голос.

Джек поднял трубку.

— Алло?

— А, малыш, я наконец дозвонился до вас, — сказал Дядюшка Морган Слоут. — Что взбрело в голову твоей матери? Боже, у нас здесь такие проблемы, нужно столько всего сделать. Она рядом? Скажи ей, что мне нужно поговорить с ней. Меня не волнует, что она тебе ответит. Она должна поговорить со мной. Поверь, малыш.

Джек опустил руку с трубкой. Он хотел повесить трубку, прыгнуть в автомобиль вместе с матерью и переехать в другой отель, в другой штат. Но он не повесил трубку. Он позвал:

— Мама, звонит Дядя Морган. Он говорит, что тебе нужно поговорить с ним.

Секунду она молчала, и ему захотелось увидеть ее лицо. Наконец, мама сказала:

— Хорошо, я возьму трубку.

Джек уже знал, что он будет делать. Его мать плотно закрыла дверь спальни. Он услышал, как она подошла к столику и подняла трубку аппарата в спальне.

— Спасибо, Джек, — сказала она из-за двери.

— Не за что, — ответил он. Затем он опять приложил трубку к уху, прикрыв микрофон рукой, чтобы не было слышно его дыхания.

— Прекрасный фокус, Лили, — сказал Дядюшка Морган. — Чудесно. Если бы ты все еще снималась, можно было бы сделать на этом рекламу. Что-то вроде «Почему исчезла эта актриса». Но не пора ли вести себя как разумный человек?

— Как ты нашел меня? — спросила она.

— Ты думаешь, это было сложно? Послушай, Лили! Немедленно тащи свою задницу в Нью-Йорк. Пора прекратить убегать.

— Больше тебе ничего не нужно?

— У меня не так много времени, чтобы тратить его, разыскивая тебя по всей Новой Англии. Эй, погоди, твой сын никогда не вешает трубку своего телефона?

— Конечно же, он ее повесил.

Сердце Джека на насколько секунд перестало биться.

— А ну, малыш, положи трубку, — произнес голос Моргана Слоута.

— Не будь смешным, Слоут, — сказала мать.

— Я тебе скажу, что на самом деле смешно, девочка. Ты сидишь на каком-то забытом курорте в то время, когда должна находиться в госпитале, вот что смешно. Боже, разве ты не знаешь, что у нас миллион разных дел, которые надо закончить? Я позабочусь об образовании твоего малыша и обо всем прочем. Кажется, ты дала на это согласие.

— Я не хочу с тобой больше разговаривать, — отрезала Лили.

— И я не хочу, но я должен. Если будет нужно, я приеду к тебе и отправлю в больницу силой. Мы должны подписать договор, Лили. Ты владеешь половиной компании, которой я пытаюсь руководить, и Джек унаследует ее после тебя. Я должен быть уверен, что о Джеке позаботятся. А если ты думаешь, что то, что ты делаешь в этом проклятом Нью-Хэмпшире — это забота о Джеке, то ты даже более нездорова, чем я думал.

— Что тебе нужно, Слоут? — устало спросила Лили.

— Ты знаешь, что мне нужно — я хочу позаботиться обо всем. Я хочу, чтобы все было справедливо. Я позабочусь о Джеке, Лили. Я позабочусь, чтобы его приняли в хороший колледж. Ведь ты даже не можешь отдать его в школу.

— Великодушный Слоут, — сказала Лили.

— Ты думаешь, что это ответ? Лили, тебе нужна помощь, и я просто предлагаю тебе ее.

— Какие твои условия, Слоут? — спросила мать.

— Ты это хорошо знаешь. Я думаю, это справедливо. Все должно перейти ко мне, и твоя доля в компании «Сойер Слоут», я работаю в этой компании, не покладая рук, и она должна стать моей. Все бумаги будут готовы к утру, а затем мы позаботимся о тебе.

— Как позаботились о Томми Вудбине? — сказала она. — Иногда мне кажется, что у вас с Филом дела пошли слишком хорошо. Пока у вас не завелось много денег, мне больше нравилась ваша работа. Вы были сговорчивее, когда вашими клиентами были пара третьеразрядных комиков и полдюжины безнадежных актеров и сценаристов.

— Сговорчивее? Да что ты мелешь? — вскрикнул Дядюшка Морган. — Ты не отдаешь себе отчета!

Он сделал усилие, чтобы успокоиться.

— Да, я забыл, ты упомянула Тома Вудбайна. Это слишком даже для тебя, Лили.

— Я сейчас повешу трубку, Слоут. Держись отсюда подальше. И держись подальше от Джека.

— Тебе нужно в больницу, Лили, и эта беготня становится…

Мать бросила трубку, не дослушав Дядю Моргана. Джек положил свою трубку. Затем он отошел к окну, как будто не подходил к телефону. Из запертой спальни не доносились ни звука.

— Мам? — позвал он.

— Да, Джеки? — он услышал дрожь в ее голосе.

— С тобой все в порядке?

— Со мной? Конечно.

Ее шаги мягко приблизились к двери, и дверь приоткрылась. Их взгляды встретились, они смотрели друг на друга одинаковыми голубыми глазами. Лили распахнула двери. Их взгляды опять встретились.

— Конечно, все в порядке. Почему бы и нет?

Ее глаза выдавали ее. Какое-то взаимопонимание пролегло между ними, но какое? Джек подумал, что она знает о том, что он подслушивал разговор. Затем он решил, что это знание о ее болезни разделяет их.

— Ну, — сказал он. Болезнь матери огромной пропастью лежала между ними. — Я не знаю. Мне показалось, что Дядя Морган…

Он пожал плечами.

Лили вздрогнула, и Джек сделал еще одно открытие. Его мать боялась, по крайней мере, так же, как и он.

Она вставила в губы сигарету и щелкнула зажигалкой. Еще один взгляд.

— Не обращай внимания на этого паразита, Джек. Он раздражает меня, но я знаю, как от него отделаться. Твой Дядюшка Морган меня достал. — Она выпустила струйку дыма. — Я боюсь, у меня нет аппетита. Почему бы тебе не спуститься и не позавтракать?

— Пойдем со мной, — сказал он.

— Я хочу побыть одна, Джек. Попытайся понять меня.

Попытайся понять меня.

Поверь мне.

Взрослые всегда говорят так, а имеют в виду совершенно другое.

— Я буду гораздо общительнее к твоему возвращению, — сказала она. — Я обещаю.

На самом деле она хотела сказать: «Мне хочется плакать, и я не могу больше сдерживаться, уходи, уходи!»

— Принести тебе чего-нибудь?

Она покачала головой и задумчиво улыбнулась, и ему пришлось выйти из комнаты, хотя есть ему совершенно не хотелось. Джек побрел по коридору к лифтам. И опять было только одно место, куда он мог отправиться. В этот раз он знал это еще до того, как миновал тусклый вестибюль с бледным, серьезным лицом клерка.

Спиди Паркера не было в маленькой красной сторожке, которую он называл «офисом». Его не было на пирсе, на площадке, где два старика все так же играли в гольф. Его не было и в пыльном пространстве под американскими горками. Джек Сойер беспомощно оглядывался, стоя под ярким солнцем и глядя на пустые аллеи и безлюдные площадки для отдыха. Джек испугался. А если со Спиди что-то случилось? Это было невозможно, но если Дядюшка Морган узнал что-то о Спиди (узнать бы что?) и он… Джек представил себе, как «ДИКОЕ ДИТЯ» выруливает из-за угла, набирая скорость.

Он опять побежал, не выбирая направления, Ему показалось, что он видит Дядю Моргана, который проходит мимо ряда кривых зеркал, которые превращают его изображение в целый ряд чудовищных деформированных фигур. На его лысом лбу вдруг выросли рога, за его плечами вырос горб, пальцы превратились в бритвы. Джек резко свернул вправо, и оказалось, что он движется к странному, почти круглому зданию, облицованному белыми плитками.

Внутри здания он вдруг услышал звук: «тюк, тюк, тюк». Мальчик побежал на звук: скрежет гаечного ключа, удары молотка о наковальню — там кто-то работал. Он нашел дверь и толкнул ее.

Джек ступил в полумрак, звук стал отчетливее. Темнота вокруг него меняла формы и размеры. Джек протянул руку и коснулся какой-то материи. Он отвел ее в сторону. На него упал яркий свет.

— Странник Джек, — услышал он голос Спиди.

Джек повернулся на голос и увидел сторожа, который сидел на земле, возле частично развороченной карусели. В руке Спиди держал гаечный ключ, а перед ним лежала белая лошадка с белой гривой, насаженная на длинный серебристый шест. Спиди положил ключ на землю.

— Ты готов к разговору, сынок? — спросил он.

— Да, теперь я готов, — сказал Джек совершенно спокойно, но неожиданно расплакался.

— Говори, Странник Джек, — сказал Спиди, бросая инструменты на землю и приближаясь к Джеку. — Говори, сынок, и тебе станет легче.

Но Джек не мог говорить. Он чувствовал, что должен плакать, иначе захлебнется в накатившей на него черной волне, которая не освещается ярким золотистым светом. Слезы жгли его, и он чувствовал, что ужас убьет его, если он не выплачется.

— Плачь, Странник Джек, — сказал Спиди и обнял его. Джек прижался лицом к куртке Спиди и почувствовал запах мужчины: частично корицы, частично одеколона, частично старой книги, которую никто давно не читал. Приятный запах, уютный запах. Джек обнял Спиди. Под ладонями он ощутил костлявую спину, едва прикрытую тощим мясом.

— Поплачь, если тебе станет легче, — сказал Спиди, похлопывая Джека по плечу. — Иногда это помогает. Я знаю. Спиди знает, как далеко ты побывал и как далеко тебе еще идти. Я знаю, как ты устал. Так что плачь, Странник Джек, может, это тебе поможет. — Джек едва ли вдумывался в смысл слов. Он слышал только звук голоса: искренний и успокаивающий.

— Моя мать действительно больна, — наконец сказал он, уткнувшись в грудь Спиди. — Я думаю, она забралась сюда, чтобы спрятаться от старого партнера отца, мистера Моргана Слоута.

Джек шмыгнул носом, всхлипнул и оторвался от Спиди и, отступив на шаг, вытер мокрые глаза тыльной стороной ладони. Он был удивлен, что совершенно не смущен — всегда раньше он чувствовал после слез смущение и стыд… Это было почти как помочиться в штаны. Может быть, потому что его мать всегда была такой жесткой? Возможно, где-то это было так: Лили Кавано не верила слезам.

— Но это была не единственная причина, чтобы приехать сюда, не так ли?

— Нет, — сказал Джек тихо. — Я думаю… что она приехала сюда, чтобы умереть.

Его голос странно повысился на последнем слове, скрипнув, как несмазанная машина.

— Может быть, — сказал Спиди, спокойно глядя на Джека. — Но, может быть, ты находишься здесь, чтобы спасти ее. Ее… и еще одну похожую на нее женщину.

— Кого? — спросил Джек оцепеневшими губами. Он знал, кого. Он не знал ее имени, но знал, кто она.

— Королеву, — сказал Спиди. — Ее зовут Лаура Де Луиззиан, и она — Королева Территорий.

— Помоги мне, — сказал Спиди. — Возьми за хвост эту Серебряную Леди. По отношению к Леди это не совсем учтиво, но я думаю, она не будет возражать, если ты поможешь мне поставить ее на место.

— Как ты ее назвал? Серебряная Леди?

— Ха! — усмехнулся Спиди, демонстрируя дюжину зубов, — карусельные лошадки все имеют свои имена, разве ты этого не знал? Держи, Странник Джек!

Джек взял белую лошадку за деревянный хвост и сжал ладони. Спиди сжал своими огромными коричневыми руками передние ноги Леди. Вместе они перенесли деревянную лошадку к карусельному кругу, подняли и поставили штырем вниз.

— Немного левее… — скомандовал Спиди. — Так… а теперь вниз, Странник Джек! Толкай вниз!

Они установили лошадку на место и отошли в сторону. Джек тяжело дышал, Спиди усмехался. Чернокожий мужчина вытер пот со лба и повернулся к Джеку.

— Ну как, хочешь прохладиться?

— Как скажешь! — улыбаясь ответил Джек.

— Я скажу! О, да! — Спиди полез в задний карман и достал темно-зеленую бутылочку. Он открутил колпачок, отхлебнул — и на секунду Джеку стало не по себе: он видел сквозь Спиди. Спиди становился прозрачным как призрак из мультика «Охотники за привидениями». Спиди исчезал. «Исчезал, — подумалось Джеку, — или перемещался в другое место»? Но через мгновение эта мысль растаяла; она больше не имела смысла.

Спиди опять стал таким, как всегда. Это был просто фокус, который сыграло с ним его зрение, и на мгновение…

Когда грузовик Спиди свернул с дороги и исчез за аркой Страны Чудес, Джек пошел к Отелю. Другая Альгамбра. На берегу другого океана. Его сердце опустело. Когда Спиди не было рядом, задание казалось огромным, как гора. Тяжелым и трудным. Пока Спиди говорил, Джек почти понимал его наставления и инструкции. Теперь он запутался. Однако Территории существовали на самом деле. Он знал это настолько определенно, насколько это возможно, и это одновременно обнадеживало и пугало его. Они были реальностью, и он опять собирался отправиться туда. Даже если он еще ничего не может понять, даже если он невежественный пилигрим, то пойдет туда. Теперь ему оставалось только убедить в этом мать. «Талисман», — сказал он про себя, используя слово вместо предмета, он перешел через пустынный Прогулочный Бульвар и проскочил через ступеньки крыльца. Как только он вошел, огромная дверь закрылась за ним. Полумрак внутренних помещений Альгамбры поглотил его. Холл был длинной пещерой. Нужен был факел, чтобы осветить его. Бледный клерк сидел за длинным столом, уставившись на Джека блеклыми глазами.

Джек, не торопясь, подошел к лифту. «Вешаешься на негров, парень? Позволяешь им обнимать себя, а?»

Лифт опускался, как тяжелая стальная птица. Дверь открылась, и Джек вошел вовнутрь. Он нажал кнопку с надписью «4». Клерк все еще сидел за столиком в той же позе, посылая ему мысленные сигналы:

негролюб, негрофил, негроман

(неужели тебе нравится это?).

Дверь закрылась. В желудке что-то екнуло, и лифт начал подниматься.

В холле стоял запах ненависти: даже воздух стал чище, как только лифт поднялся на четвертый этаж. Теперь Джек должен убедить маму, что ему нужно одному ехать в Калифорнию.

«Только не позволяй Дяде Моргану подписывать за себя документы…»

Когда Джек вышел из лифта, он впервые подумал: «Понимает ли Ричард Слоут, кто такой его отец на самом деле».

Он прошел мимо пустых канделябров и картин, изображающих маленькие кораблики, плывущие по ревущему морю. Дверь в номер 408 была приоткрыта, через нее можно было видеть светлый ковер на стене. Солнечный свет, падая из окна гостиной, рисовал на дальней стене длинный прямоугольник.

— Мама, эй, — позвал Джек, заглядывая в дверь. — Ты не закрыла дверь, что за…

В комнате никого не было.

— … новость? — спросил он у мебели.

— Мама? — В комнате царил беспорядок. Переполненная пепельница, на кофейном столике недопитый бокал.

«Только без паники», — сказал сам себе Джек.

Он обошел номер. Дверь в ее спальню открыта, сама спальня полутемная — Лили никогда не открывала портьеры.

— Эй, я знаю, что ты здесь, — сказал он и прошел через пустую спальню, чтобы постучать в дверь ванной. Никакого ответа. Джек открыл дверь и увидел розовую зубную щетку возле раковины и щетку для волос на туалетном столике. В щетке запуталось несколько светлых волосков. «Лаура Де Луиззиан», — произнес голос в мозгу Джека, и он попятился из маленькой ванной комнаты, так это имя поразило его.

«О, только не сейчас, — сказал он себе. — Куда она пошла?»

Он уже знал, куда.

Он знал это, когда входил в ванную, когда открывал свою дверь и посмотрел на свою собственную скомканную кровать. Он увидел стопку своих книг, свои носки, заброшенные на сервант, беспорядок на полу своей комнаты, небрежно брошенное полотенце.

Морган Слоут ворвался в комнату, схватил мать за руки и потащил по лестнице…

Джек бросился в гостиную.

…вытащил ее через боковую дверь и втолкнул в машину, а его глаза стали желтыми…

Он схватил телефон и набрал «0».

— Говорит Джек Сойер, я из номера четыре-ноль-восемь. Моя мама не оставила для меня записки?

Она должна была быть здесь и… и почему-то… ну…

— Я проверю, — отозвалась девушка, и Джек сжал трубку, ожидая ее возвращения. — Извините, для 408 никакого сообщения.

— А для 407?

— Это одна и та же ячейка, — ответила она.

— А, может быть, какие-нибудь посетители были в номере последние полчаса или около того? Кто-нибудь приходил утром? К ней, я имею в виду.

— Это можно узнать у Регистратора. Я не знаю. Хотите, я проверю?

— Если не трудно, — сказал Джек.

— О, я даже рада, что могу чем-нибудь заняться в этом морге, — сказала девушка. — Не кладите трубку.

Опять ожидание. Она вернулась и сообщила:

— Нет, никто не приходил. Может быть, она оставила записку где-нибудь в комнате.

— Спасибо, я посмотрю, — ответил Джек и повесил трубку. Скажет ли клерк правду, или Морган Слоут держит его в руках, заплатив двадцать долларов? Посмотрим.

Он упал на кушетку, удивляясь непоследовательности своих мыслей. Конечно, Дяди Моргана здесь не было. Он не врывался и не похищал его мать. Он все еще в Калифорнии. Но он мог послать еще кого-нибудь, чтобы они выполнили за него эту работу. Тех людей, которых упоминал Спиди, которые наполовину находятся в каждом мире.

Значит, Джеку нельзя больше оставаться в комнате. Он вскочил с кушетки и направился в коридор, закрыв за собой дверь. Пройдя несколько шагов, он вдруг вернулся к двери. Отперев ее своим ключом, он чуть прикрыл дверь и вернулся к лифтам. Может быть, она вышла без ключа: в магазин в холле или в киоск, за журналом или газетой.

Ну, конечно. Он не видел, чтобы она брала в руки газету с начала лета. Все новости она узнавала только по радио.

Значит, она гуляет.

Да, чтобы размяться и подышать воздухом. Или побегать трусцой: может, она вдруг захотела пробежать стометровку. Она спустилась на берег и готовится к Олимпиаде…

Когда лифт опустил его в холл, он заглянул в магазин, где белокурая пожилая женщина за прилавком глянула на него поверх очков. Фальшивые чучела, тонкая стопка газет, витрина с дешевыми вещами. Несколько журналов.

— Извините, — произнес Джек и вышел.

Он понял, что смотрит на бронзовую табличку возле огромного фикуса в кадке…

Начала терять в весе и вскоре должна умереть.

Женщина в магазине кашлянула. Джек подумал, что он уже целую минуту изучает Даниеля Вебстера.

— Что Вам угодно? — спросила женщина.

— Прошу прощения, — ответил Джек и бросился в угол холла. Клерк, полный ненависти, поднял бровь, затем повернулся и начал смотреть на шкафчик. Джек с трудом заставил себя обратиться к нему.

— Мистер, — сказал он, подходя к стойке. Клерк сделал вид, что пытается что-то вспомнить: то ли столицу Северной Королины, то ли главный предмет экспорта Перу.

— Мистер, — клерк нахмурился. Он занят, его нельзя отвлекать.

Все это было представлением, Джек знал это и продолжил:

— Вы можете помочь мне?

Клерк соизволил наконец взглянуть на него.

— В зависимости от того, что это за помощь, сынок.

Джек решил проигнорировать скрытую насмешку.

— Вы не видели совсем недавно мою мать?

— Что значит, совсем недавно? — теперь насмешка была почти явной.

— Вы видели, как она выходила? Вот и все, что я хочу спросить.

— Боишься, что она видела тебя с твоим дружком?

— Ладно, хоть это и не ваше дело, — неожиданно сорвался Джек, — я этого не боюсь. Я хочу узнать, выходила ли она. И если бы вы не были таким идиотом, то сказали бы мне это.

Лицо Джека раскраснелось, и он увидел, что его руки сжались в кулаки.

— Ну, ладно, ладно, она вышла, — сказал клерк, отодвигаясь от стойки. — Но ты бы лучше придержал свой язык, мальчик. И лучше извинись передо мной, маленький мистер Сойер. У меня есть глаза. И я кое-что знаю.

— «Лучше думайте, что говорите, а я буду думать, что мне делать», — перефразировал Джек строку, которую когда-то слышал в старых записях отца. Может быть, она не совсем подходила к ситуации, но ему нравилась. Клерк моргнул.

— Может быть, она вышла в сад, я точно не знаю, — сказал клерк мрачно, но Джек уже направился к двери.

Милашки из мотеля, Королевы фильмов категории «Б» не было в широком садике перед Отелем, и Джек сразу же понял это. Он также знал, что она не в садике. Кроме того, Лили Кавано не сидела в садиках: это было еще менее свойственно ей, чем делать зарядку на пляже.

Редкие машины проезжали по Прогулочному бульвару. Высоко в небе закричала чайка, и сердце Джека затрепетало.

Мальчик запустил пятерню в волосы и поглядел на широкую дорогу. Может быть, она заинтересовалась Спиди и захотела проверить, что это за новый необычный друг ее сына. Тогда она отправилась бы в парк. Но он не видел ее в Стране Чудес, как не видел ее в садике. Он направился к городу.

Первыми в ряду ярких магазинов, сразу же за широкой и высокой оградой гостиницы, были кафе и универмаг.

Эти, и еще аптека, были единственными местами, открытыми после Дня Труда. Джек заколебался, остановившись на тротуаре. Кафе было тем местом, где меньше всего можно было найти Милашку из мотеля. Но так как оно было первым из мест, где ее следовало поискать, он перешел тротуар и заглянул в витрину.

Женщина с собранными в узел волосами сидела возле кассы, куря сигарету. Официантка в розовом платье прислонилась к дальней стене. Джек сначала не видел клиентов. Затем за одним из столиков он вдруг увидел старую женщину, держащую кружку. Она была одна. Джек увидел, как старая женщина осторожно поставила чашку на столик, затем вынула из сумочки сигарету, и Джек потрясенно понял, что это его мать. Через мгновение впечатление, что пред ним старуха, исчезло.

Джек тихонько открыл дверь, но все же звоночек над дверью, о котором он знал, звякнул. Официантка выпрямилась и одернула платье. Его мать посмотрела на него удивленно и улыбнулась.

— Привет, Странник Джек. Ты такой высокий, что похож на своего отца, когда входишь в эту дверь, — сказала она. — Иногда я забываю, что тебе всего двенадцать лет.

— Почему ты назвала меня Странник Джек? — спросил он, присаживаясь к столу.

Ее лицо было бледным, и круги под глазами выглядели почти как синяки.

— А разве твой отец не называл тебя так? Я просто сейчас подумала об этом. Ты все утро был в движении.

— Он называл меня Странник Джек?

— Да, как-то так… да, конечно. Когда ты был совсем малышом. Странник Джек, — твердо сказала она. — Да, именно так. Он часто называл тебя Странник Джек — когда ты ползал по лужайке перед домом. Это было смешно. Я оставила дверь открытой. Я не знала, взял ли ты с собой ключ.

— Я видел, — сказал он, все еще пораженный новостью, которую она ему сообщила.

— Хочешь позавтракать? Я не могу себе представить, что можно думать о еде в этом Отеле.

Перед ними появилась официантка.

— Молодой человек? — спросила она, поднимая блокнотик.

— А откуда ты знала, что я найду тебя здесь?

— А куда еще здесь можно пойти? — резонно ответила Лили и сказала официантке:

— Пожалуйста, дайте ему тройную порцию. Он растет по дюйму в день.

Джек откинулся на спинку стула. Как начать?

Мать вопросительно посмотрела на него, и он начал говорить. Джек должен был начать.

— Мама, если я ненадолго уеду, ты не будешь сильно волноваться?

— Что ты имеешь в виду, говоря «не волноваться» и «ненадолго»?

— Ты сможешь… ах, нет, тебя не будет беспокоить Дядя Морган?

— Я разберусь со стариной Слоутом, — ответила она, натянуто улыбаясь. — Я разберусь с ним, в любом случае. К чему этот разговор, Джеки? Ты ведь никуда не собрался?

— Я должен уехать, — сказал он. — Это правда.

Вдруг он понял, что ведет себя, как ребенок, выпрашивающий игрушку. Появилась официантка с тостами и стаканом томатного сока. Он на секунду отвернулся, и когда опять посмотрел на мать, она уже размазывала варенье по одному из тостов.

— Я должен уехать, — сказал он. Мать протянула тост. Ее губы шевельнулись было, но она ничего не сказала.

— Ты некоторое время не будешь меня видеть, мама, — сказал он. — Я попытаюсь помочь тебе. Поэтому я должен уехать.

— Помочь мне? — спросила она, и ее удивление, как понял Джек, было на три четверти искренним.

— Я хочу попытаться спасти твою жизнь, — сказал он.

— И это все?

— Я должен сделать это.

— Ты должен спасти мою жизнь. Это очень забавно, Джеки. Это хорошая мысль. Даже лучше, чем занятия системным программированием.

Она положила нож обратно на стол. Ее большие округленные глаза выражали крайнюю насмешливость. Но под деланной насмешливостью он увидел еще две вещи. Огонек ужаса и слабую, почти неразличимую надежду, что он все-таки сможет что-то сделать.

— Даже если ты мне не разрешишь, я все равно сделаю это. Так что, пожалуйста, разреши.

— О, это будет чудесно. Особенно, если принять во внимание, что я не понимаю, о чем ты говоришь.

— И все же я думаю, что ты понимаешь и знаешь, мама. Потому, что папа точно знал, о чем я говорю.

Ее щеки вспыхнули; губы плотно сжались.

— Это не честно, Джек. Ты не должен использовать то, что мог знать Филип, как оружие против меня.

— То, что он знал, а не мог знать.

— Ты говоришь чепуху, сынок.

Официантка принесла тарелку с яичницей, жареной картошкой и сосисками и поставила ее перед Джеком.

Когда официантка удалилась, мать пожала плечами.

— Кажется, я пока не нашла ничего разумного, чтобы убедить тебя. Но ты несешь чепуху.

— Я хочу спасти твою жизнь, мама, — сказал он. — И я должен отправиться далеко и что-то принести оттуда. Именно это я должен сделать.

— Хотела бы я знать, о чем ты говоришь.

«Это обычный разговор, — сказал себе Джек, — такой же обычный, как попроситься переночевать пару дней у знакомого». Он разрезал сосиску и отправил половину себе в рот. Она внимательно наблюдала за ним. Сосиска была сочная и вкусная. Джек отправил в рот и кусок яичницы. Бутылочка Спиди оттягивала сзади карман, как камень.

— Мне бы хотелось, чтобы ты хорошо подумал, прежде, чем что-либо делать.

Джек прожевал кусок яичницы и принялся за хрустящую соленую картошку.

Лили положила руки на колени. Чем дольше он молчал, тем больше ей хотелось его выслушать. Казалось, он полностью сосредоточился на завтраке. Сосиска — яичница — картошка, сосиска — картошка — яичница, яичница — картошка — сосиска, пока не почувствовал, что она сейчас не выдержит и взорвется.

«Отец называл меня Странник Джек, — подумал он. — Правильно, это правильно, этим я и займусь».

— Джек…

— Мама, — сказал он. — Ведь отец иногда звонил тебе издалека, хотя ты думала, что он в городе, ведь так?

Она подняла брови.

— И иногда ты заходила в комнату, где он точно должен быть, ты даже знала, что он там, но его там не было, ведь так?

Дай ей обдумать это.

— Нет, — сказала она.

Они посмотрели друг на друга.

— Почти никогда.

— Мама, это случалось даже со мной, — сказал он.

— Всегда можно было найти какое-нибудь объяснение этому, ты же знаешь.

— Мой отец всегда мог объяснить что угодно. Особенно то, что невозможно объяснить. Отчасти, поэтому он был очень хорошим агентом.

Она молчала.

— Что ж, я знаю, где он бывал, — продолжал Джек. — Я уже сам бывал там. Сегодня утром. И если я отправлюсь туда снова, я попытаюсь спасти твою жизнь.

— Тебе не нужно спасать мою жизнь, никому не нужно спасать мою жизнь, — прошипела мать. Джек посмотрел на свою пустую тарелку и что-то пробормотал.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Я думаю: что это нужно делать, я так решил.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Хотела бы я знать, как ты собираешься спасти мою жизнь?

— Я не могу ответить. Потому, что сам еще не понимаю. Мама, я все равно не в школе… разреши мне попробовать. Это займет всего неделю или около того.

Она подняла брови.

— А, может быть, немного дольше, — добавил он.

— Мне кажется, ты помешался, — сказала она.

Но он видел, что в глубине души она верит ему, и следующие ее слова доказали это.

— Если я буду настолько сумасшедшей, что позволю тебе осуществить эту бредовую затею, я должна быть уверена, что тебе не будет угрожать никакая опасность.

— Отец же всегда возвращался, — сказал Джек.

— Я лучше рискну своей жизнью, чем твоей, — сказала она, и это было правдой. И эта правда повисла между ними на долгие секунды.

— Я позвоню, если смогу. И не волнуйся, если я не смогу звонить пару недель. Я вернусь, папа ведь всегда возвращался.

— Все это какая-то чепуха, — сказала она. — И я тоже в нее втянулась. А как ты собираешься добраться до этого места? И где это? У тебя хватит денег?

— У меня есть все необходимое, — ответил он, надеясь, что она не будет настаивать, чтобы он ответил на первые два вопроса. Молчание все затягивалось, и, наконец, он сказал:

— Я думаю, большую часть я буду идти пешком. Я не могу сказать большего, мама.

— Странник Джек, — сказала она. — Я почти поверила…

— Да, — ответил Джек. — Да.

Он кивнул.

«А может быть, — подумал он, — ты знаешь то, что знает она, настоящая Королева, и поэтому ты так легко отпускаешь меня».

— Правильно. Я тоже верю. Поэтому все правильно.

— Хорошо. Если ты говоришь, что тебе не обязательно мое разрешение…

— Мне оно нужно.

— То я думаю, неважно, соглашусь я или нет. — Она взглянула на него. — Однако, это важно. Я знаю. Я хочу, чтобы ты вернулся как можно скорее. Ты ведь не уйдешь прямо сейчас?

— Я должен. — Он глубоко вздохнул. — Да. Я должен идти прямо сейчас. Как только выйду отсюда.

— Я почти поверила в эту ерунду. Конечно, ты ведь сын Фила Сойера. Ты не нашел себе девочку в этом городе, нет? — она пристально посмотрела на него. — Нет. Никаких девочек. Ладно. Спасай мою жизнь. Прощай!

Она покачала головой, и он подумал о том, что ее глаза по-особенному светятся.

— Если ты хочешь идти, то уходи, Джеки. Позвони мне завтра.

— Если смогу, — он поднялся.

— Если сможешь. Конечно. Прости меня. — Она опустила голову. Ее взгляд рассеянно блуждал. На щеках выступили красные пятна.

Джек наклонился и поцеловал ее, но она только отмахнулась от него. Официантка глядела на них, как будто они разыгрывают сцену из спектакля. Несмотря на то, что сейчас сказала его мать, Джек подумал, что она верит ему процентов на пятьдесят; то есть, что она просто не знает, чему уже верить.

На секунду она остановила на нем свой взгляд, и он опять увидел, как блестят ее глаза. Испугался и подумал: «Слезы?»

— Будь осторожен, — сказала она, и подала знак официантке.

— Я люблю тебя, — произнес Джек.

— Никогда не забывай этого, — теперь она начала улыбаться. — Иди броди, Джек. Уходи, пока я не поняла, насколько это безумно.

— Я ухожу, — сказал он, повернулся и вышел из ресторанчика. Его голова раскалывалась, как будто кости черепа разрослись и хотели разорвать черепную коробку. Яркое желтое солнце ослепило глаза. Он услышал, как сзади звякнул колокольчик и через мгновение захлопнулась дверь. Он моргнул; затем пересек Прогулочный Бульвар, даже не оглядевшись по сторонам. Перебежав через дорогу, он понял, что должен заскочить в номер и взять одежду. Мать еще не вышла из кафе к тому времени, когда Джек открывал огромную дверь Отеля.

Клерк отступил на шаг и мрачно взглянул на него. Джек почувствовал, что от этого человека исходит какая-то эмоция, но не мог припомнить, почему тот так сильно реагирует на его появление. Разговор с матерью был значительно более короткий, чем он мог себе представить. Но, казалось, тянулся несколько дней. С другой стороны, незадолго до того, как он зашел в кафе, он обозвал клерка «пресмыкающимся». Извинился? Джек уже не помнил, что заставило его поругаться с клерком…

Мать отпустила его и согласилась на его путешествие. И, проходя под перекрестным огнем испепеляющего взгляда клерка, Джек, наконец, понял, почему. Он не упоминал о Талисмане, не объяснял ничего, но даже если бы он сказал об этом загадочном аспекте своей миссии, она согласилась бы. И если бы он сказал, что принесет спинку метровой бабочки, поджарит ее, она согласилась бы съесть жареную бабочку. Это было бы ироничное, но настоящее согласие. Частично это показывало глубину страха, в котором она жила.

Но она надеялась, потому, что часть ее мозга знала о Территориях.

А может, она иногда просыпалась среди ночи с этим именем — Лаура Де Луиззиан, звучащем в ее мозгу?

Поднявшись в свой номер, Джек начал запихивать одежду в рюкзак почти наугад: все, что попадалось под руку и не было слишком громоздким. Куртка, носки, свитер, шорты. Джек плотно скатал пару джинсов и засунул их в рюкзак. Затем понял, что тот стал слишком большим и неудобным и выбросил большую часть носков и рубашек. Свитер он тоже выбросил. В последнюю минуту он вспомнил о зубной щетке. Затем закинул рюкзак за спину и попробовал его на вес — не слишком ли тяжелый. Он сможет идти целый день, если будет нести несколько фунтов. Джек несколько секунд простоял посреди гостиной, неожиданно остро ощущая, что нет никого, с кем бы он мог попрощаться. Он не мог попрощаться с этим трехкомнатным номером, так, как будто это его любимый дом: номер Отеля не вызывал никаких эмоций. В конце концов, он подошел к телефону, вырвал страницу из блокнота возле телефона и написал карандашом три строчки, которые выражали почти все, что он хотел сказать:

Джек шел по Прогулочному Бульвару, залитому северным солнцем, размышляя, куда он… «прыгнет». Да, именно это слово больше всего подходило здесь. И нужно ли ему еще раз увидеть Спиди перед тем, как «прыгнуть» на Территории? Он почувствовал, что должен поговорить со Спиди еще раз, потому что он так мало знает о том, куда ему нужно идти, кого он может там встретить, что он должен там искать… Он выглядит как хрустальный шар. И это все инструкции насчет Талисмана, которые дал ему Спиди? Ну и предостережение: не ронять его? Джек чувствовал, что ему не хватает подготовки, как будто он должен сдавать выпускной экзамен по предмету, на котором ни разу не был.

Он также чувствовал, что должен «прыгнуть» прямо с того места, где стоит, чтобы наконец начать, стартовать, двинуться. «Ему нужно опять побывать в Территориях», — внезапно понял он. Эта мысль ярко вспыхнула среди его колебаний и раздумий. Он хотел вдыхать их воздух, он изголодался по нему. Территории, долгие равнины и ряд низких гор звали его. Его звали поля высоких трав и ручьи, журчащие в них. Все существо Джека тянулось к этим Пейзажам. И он должен достать из кармана бутылочку и сделать глоток этого противного, ужасного напитка. Он уже собирался сделать это, как вдруг увидел прежнего хозяина бутылочки. Тот сидел у дерева, положив руки на колени. Рядом с ним лежала коричневая хозяйственная сумка, сверху лежал огромный бутерброд из ливерной колбасы с луком.

— Ты уходишь, — сказал Спиди, улыбаясь ему. — Ты выбрал свой путь, как я вижу. Ты попрощался? Мама знает, что тебя не будет дома?

Джек кивнул, и Спиди протянул ему бутерброд.

— Ты голоден? Этот бутерброд слишком велик для меня.

— Я уже покушал, — сказал мальчик. — Я рад, что могу с тобой попрощаться.

— Старина Джек весь горит, он хочет бежать, — сказал Спиди, качая головой. — Мальчик сейчас умчится.

— Спиди?

— Но не спеши, пока не получишь нескольких вещей, которые я тебе принес. Я их сложил в сумку, видишь?

— Спиди?

Чернокожий посмотрел на мальчика из-под дерева.

— Ты знал, что мой отец часто называл меня Странник Джек?

— А, это. Да, я как-то слышал об этом, — сказал Спиди, улыбаясь. — Подойди сюда и посмотри, что я тебе принес. И, кроме того, я скажу тебе, куда нужно пойти в первую очередь.

Джек облегченно вздохнул и подошел поближе к дереву, под которым сидел Спиди. Старик переложил бутерброд на колени и пододвинул сумку к мальчику.

— С Рождеством тебя, — сказал Спиди, и протянул ему потрепанную книгу в бумажной обложке. Джек увидел, что это старый атлас дорог.

— Спасибо, — сказал Джек, принимая книгу из протянутой руки Спиди.

— Там нет карт, и тебе придется довольствоваться этим старым атласом.

— Отлично, — сказал Джек, и расшнуровал веревки рюкзака, чтобы засунуть в него книгу.

— Для следующей вещи не подойдет этот чудесный мешок, который у тебя за плечами. — Он переложил бутерброд на бумажный пакет и медленно поднялся.

— Эту вещь ты должен носить в кармане.

Он засунул руку в карман рабочей куртки и достал эту вещь из кармана, зажав между указательным и средним пальцами, также как Лили держала свои сигареты. Это была маленькая треугольная вещичка, в которой мальчик узнал гитарный медиатор. — Ты должен показать его человеку. Он тебе поможет.

Джек повертел в руках медиатор. Он никогда не видел такого: из слоновой кости, покрытый выгравированными полосками и завитушками, напоминающий какие-то таинственные письмена. Прекрасный и старинный, он был немного тяжеловат, чтобы его можно было использовать как медиатор.

— А кто этот человек? — спросил Джек. Он положил медиатор в карман своих брюк.

— У него огромный шрам на лице. Ты увидишь его вскоре после того, как окажешься на Территориях. Он странник. По сути, он Капитан Внешней Стражи. И он приведет тебя к тому месту, где ты увидишь ту леди, которую тебе нужно увидеть. Да, ту леди, которую ты должен увидеть. Так что есть еще одна причина, по которой ты впутываешься я это дело. Мой друг знает, что ты должен сделать, и покажет тебе путь к этой женщине.

— Эта женщина… — начал Джек.

— Да, — сказал Спиди, — ты понял.

— Это Королева.

— Внимательно посмотри на нее, Джек. Ты увидишь в ней то, что должен увидеть. Ты увидишь, кто она, понимаешь? Затем ты отправишься на Запад.

Спиди стоял и сосредоточено смотрел на Джека, как будто сомневался, что когда-нибудь снова увидит Джека Сойера. Затем каждая морщинка на его лице дрогнула, и он произнес:

— Остерегайся старого Блоута. Берегись его и его двойников. Старый Блоут найдет тебя, если ты не будешь осторожен, и если он отыщет тебя, он будет охотиться на тебя, как лис на гуся.

Спиди засунул руки в карманы и опять напомнил Джеку, как будто желая, чтобы его слова запали в душу Джеку:

— Найди Талисман, сынок. Найди его и принеси. Это твое испытание, но ты должен выдержать его.

Джек очень внимательно вслушивался в то, что говорил ему Спиди, впиваясь глазами в лицо старика. Человек со шрамом, Капитан Внешней Стражи. Королева. Морган Слоут, преследующий его. Гиблое место в другой части страны. Испытание.

— Хорошо, — сказал он, и внезапно ему захотелось вернуться в кафе к маме.

Спиди тепло улыбнулся.

— Да, уж, Старина Странник Джек, — его улыбка стала еще шире. — Самый раз сейчас попробовать особый напиток, как скажешь?

— Я думаю, так оно и есть, — ответил Джек.

Он вынул из заднего кармана темную бутылочку и открутил колпачок. Затем оглянулся на Спиди и встретился с ним взглядом.

— Спиди поможет, если сможет.

Джек кивнул и поднес горлышко бутылки к губам. Сладкий, гниловатый запах, выходящий из бутылки, спазмом перехватил горло. От предчувствия вкуса вина желудок сжался. Он сделал глоток, и терпкая, жгучая жидкость потекла в его горло.

Еще до того, как Джек открыл глаза, он понял, по свежести и чистоте воздуха вокруг, что он «прыгнул» на Территории. Кони, трава, запах сырого мяса, пыль, чистый воздух.

— Я знаю, что работаю слишком много, — говорил Морган Слоут своему сыну Ричарду в этот вечер. Они разговаривали по телефону. Ричард стоял возле общественного аппарата в вестибюле общежития. Его отец сидел у себя за столом, на верхнем этаже одной из лучших контор «Сойер и Слоут» на Беверли Хиллз.

— Но я хочу сказать тебе, сынок, что очень часто нужно все делать самому, чтобы дела шли так, как надо. Особенно, если это касается семьи моего старого компаньона. Это просто небольшая поездка Может быть, я застряну в этом чертовом Нью-Хэмпшире еще на неделю. Я тебе позвоню, когда все закончится. Может быть, тогда мы поедем в Калифорнию, как в старые добрые времена. Теперь должна восторжествовать справедливость. Поверь старику.

Работать в этом здании было тем более приятно, что оно целиком принадлежало Слоуту. Сначала они с Сойером наняли это помещение на короткий срок, затем (после судебного разбирательства) выкупили его. Потом они подняли плату за аренду и выселили всех арендаторов, набрав новых. Единственным, кто остался, был владелец китайского ресторанчика на нижнем этаже. Он вносил всего треть платы. Слоут попытался поговорить с этим китайцем. Но как только тот увидел, что речь идет о повышении арендной платы, то внезапно разучился говорить по-английски. Слоут несколько дней пытался вступить в переговоры, как однажды увидел, что кухонный рабочий несет чан с растопленным салом во двор. Предчувствуя удачу, Слоут последовал за ним в темный, узкий переулок и увидел, как тот выливает жир в мусорный бак. Большего Слоуту и не нужно было. На следующий день ресторан отделяла от переулка протянутая цепь. Еще через день появился инспектор из Санитарного Департамента и обложил китайца штрафом. Теперь кухонные рабочие должны были таскать все отходы, включая жир, через обеденный зал, мимо цепного пса, которого Слоут посадил возле ресторанчика. Дела в ресторане пошли все хуже: посетителей отпугивал запах отходов. Хозяин ресторана снова научился говорить по-английски и предложил удвоить арендную плату. Слоут разразился благодарственной речью, но ничего не пообещал. Тем же вечером, приняв три больших мартини, Слоут подъехал к ресторану, вынул из багажника бейсбольную биту и разбил огромную стеклянную витрину ресторана.

Он сделал это… но он был не в себе, когда делал это.

На следующее утро пришел китаец и предложил увеличить плату в четыре раза.

— Вот теперь вы говорите, как мужчина, — сказал Слоут китайцу, стоящему перед ним с каменным лицом. — И вот что я вам скажу! Чтобы доказать, что мы все теперь в одной команде, мы заплатим половину стоимости замены витрины.

Через девять месяцев после того, как Сойер и Слоут выкупили здание, арендная плата так возросла, что это принесло хороший доход и перекрыло затраты. Сейчас это здание было одним из самых скромных предприятий «Сойер и Слоут», но Морган Слоут гордился им, как массивным фундаментом, заложенным в основание своего предприятия. Даже прогуливаясь ежедневно около этого здания, он каждый раз вспоминал, сколько он вложил в «Сойер и Слоут», и как обоснованы его требования!

Чувство справедливости его последних требований горело в нем, когда он говорил с Ричардом. В конце концов, именно для Ричарда он хотел отобрать долю Фила Сойера в компании. Он чувствовал, что в Ричарде он найдет свое продолжение. Его сын сможет пойти в лучший колледж и затем получит юридическое образование. Вооруженный таким образом, Ричард Слоут поведет всю сложную и тонкую машину «Сойер и Слоут» в следующее столетие. Смешные притязания мальчика — стать химиком — не проживут долго, если отец захочет искоренить их. Ричард достаточно сообразителен, чтобы понять, что дело, которым занимается его отец, намного интереснее (не говоря уже о том, что оно намного доходнее), чем пробирки и газовые горелки. А если Ричард хочет быть честным по отношению к Джеку Сойеру, то он должен будет понять, что пятьдесят тысяч в год и гарантированное образование в колледже — это не только справедливо, но даже чрезмерно щедро. А кроме того, кто сказал, что Джек Сойер захочет работать в этом бизнесе, или что у него есть к этому хоть малейшее призвание?

«Бывают ведь несчастные случаи. Разве можно быть уверенным, что Джек доживет даже до двадцати?»

— Просто надо подписать все эти бумаги, надо наконец закончить все дела с передачей прав, — говорил Морган Слоут сыну. — Лили скрывается от меня. У нее уже что-то не в порядке с мозгами. Ей осталось жить меньше года. Я должен повидать ее, пока она совсем не рехнулась и не вложила все свои деньги в какой-нибудь фонд доверия. Твоя мамочка мне этого не простит! Впрочем, я не хочу втягивать тебя в свои дела. Я просто хочу сказать тебе, что меня несколько дней не будет, если ты соберешься звонить. Пошли мне письмо. И помни, мы поедем на поезде, хорошо? Как в старые времена.

Мальчик пообещал писать, хорошо учиться и не волноваться о папе, Лили Кавано и Джеке.

И когда-нибудь, когда его сын будет, скажем, на последнем курсе университета в Стэнфорде ли Йеле, Слоут отведет его в Территории. Ричарду будет на шесть или семь лет меньше, чем было ему, когда Фил Сойер в их первом маленьком офисе на севере Голливуда сначала ошеломил его, привел в ярость (Слоут был уверен, что Фил смеется над ним), а затем заинтриговал (разумеется, Фил был слишком прост, чтобы выдумать все эти фантастические истории о другом мире). И когда Ричард увидит Территории, он бросит все свои мысли о науке, если не выбросит их раньше из головы. Даже краткий визит на Территории отобьет у него всякую мысль о науке.

Слоут закинул руки за голову и слегка помассировал затылок. Голос сына привел его в совершенно умиротворенное состояние. Пока с ним Ричард, все будет отлично, все будет замечательно. В Спирнфилде, штат Иллинойс, был вечер. Ричард Слоут шел по зеленому коридору к своей кровати. Возможно, он думал о тех чудесных днях, которые они проведут с отцом, о Калифорнии. Он уже будет спать, когда отец поднимется в воздух и отправится на север. Морган Слоут откинет занавеску над люком салона первого класса и посмотрит вниз, надеясь, что будет светить луна, и между облаками будут разрывы.

Он хотел сразу же отправиться домой, т. к. он жил всего в тридцати минутах от офиса. Он бы успел переодеться и что-нибудь перекусить, например, сэндвич и кофе, перед тем, как поедет в аэропорт. Но вместо этого он отправился на деловую встречу. Его ждал клиент, которого грозились выбросить из картины. Слоут пообещал самому себе, что, как только он разберется с Лили Кавано и с ее сыном, он выбросит всех этих клиентов из своего списка и начнет ловить более крупную рыбу. Теперь весь мир был заполнен брокерами, и его доля в акциях должна быть не менее десяти процентов. Оглядываясь на прошлое, Слоут теперь не мог понять, почему он так долго терпел Фила Сойера. Его партнер никогда не стремился к победе любой ценой, никогда не относился ни к чему серьезно. Его цепко держали старые принципы — порядочность и честность. Морган давно вынашивал свой план, и он всегда помнил, как велик его долг. При мысли о размере этого долга ярость вскипала в груди Слоута, и начинался сердечный приступ.

Фил Сойер недооценивал его, и это все еще терзало Слоута. Фил считал его чем-то вроде тренированной для ловли крыс змеи, которую можно выпускать только под постоянным контролем. Множество служащих в мятых шляпах наблюдали, как он подходит к своей машине и обходит вокруг нее, внимательно осматривая. Человек, обслуживающий машину, задрожал. На прошлой неделе Слоут едва не уволил его, обнаружив под ручкой машины царапину. Тогда ему досталось на орехи. Теперь он боится даже подойти к Слоуту и поздороваться. Теперь, взглянув в окно, Слоут видел иногда, как тот смахивает с его БМВ пыль, птичий помет или частички грязи. Да, вот это работа с людьми.

Когда Слоут выехал со стоянки и посмотрел в зеркало заднего вида, он вдруг увидел, что лицо этой деревенщины имеет то же выражение, что было у Фила Сойера за несколько минут до смерти, где-то посреди штата Юта. Он улыбался этому открытию всю дорогу.

Фил Сойер недооценивал Моргана Слоута с момента их первой встречи, когда они только поступили в Йельский университет. Его тогда легко было недооценивать — восемнадцатилетний толстяк из Акрона, неуклюжий, толстый, полный претензий и амбиций, впервые покинувший Огайо. Слушая, как его однокурсники говорят о Нью-Йорке, о «21», о знаменитостях, которых они видели, он потел и пытался скрыть свое невежество.

— Мне больше нравятся злачные места, — говорил он как можно небрежнее. У него потели ладони, и он сжимал руки в кулаки.

(Часто Морган просыпался утром и видел, что на ладонях остались следы от ногтей).

— Какие места, Морган? — спрашивал Том Вудбайн. Остальные хихикали.

— Ну, ты же знаешь, Бродвей и Вилидж, Том.

Остальные хихикали сильнее. Он был некрасив и плохо одет.

Его гардероб состоял из двух костюмов, оба серые, и оба сделанные не по росту. Он начал лысеть еще в колледже, и через короткую прическу просвечивала лысина.

Да, Слоут не был красивым, и в этом тоже была причина, заставляющая его сжимать кулаки. И эти утренние отметины были отпечатком его души. Другие, интересующиеся театрам, как и Фил, тяготели к красивым лицам, прекрасным зубам, отличным манерам. Все они хотели стать актерами, сценаристами, певцами. Слоут видел в себе только режиссера.

Фил Сойер и Том Вудбайн, которые оба казались Слоуту невообразимо богатыми, жили в одной комнате. Вудбайн лишь слегка интересовался театром, и посещал его только потому, что это делал Фил. Он отличался от всех прочих своей абсолютной серьезностью и целеустремленностью. Он учился на юриста, и уже тогда выглядел серьезно и сурово, как судья. По понятиям Слоута, Вудбайн был не самолюбив, считая, что лучше жить спокойно, чем богато. Разумеется, у него было все, что мог пожелать, и если он что-то терял, то окружающие спешили тут же помочь ему. Как может он, такой справедливый и дружелюбный, быть целеустремленным? Слоут почти бессознательно избегал Вудбайна и не мог заставить себя называть его «Томми».

За четыре года обучения в университете Слоут поставил две пьесы: «Нет выхода», которую студенческая газета назвала «ужасным провалом», и «Волноун». Последняя была описана как «взбалмошная, циничная, зловещая и невыносимо запутанная». За большинство эпитетов нес ответственность сам Слоут. Он так и не стал режиссером. Его видение мира было слишком искривленным. Но амбиции не унимались, они изменились. Если он не может стоять за камерой, он будет стоять за людьми, которые перед ней. Фил Сойер тоже начал об этом подумывать. Он никогда не был уверен в том, что его любовь к театру взаимна. Он подумал, что можно попробовать себя на поприще представления актеров.

— Давай поедем в Лос-Анджелес и откроем агентство, — предложил Фил, когда они учились на последнем курсе. — Это чертовски безумно, и наши родители проклянут нас за это, но, может быть, поголодав пару лет, мы заставим это агентство работать.

Слоут знал, что Фил Сойер не так уж богат. Он просто казался богатым.

— И если нам это удастся, возьмем Томми к нам юристом. Он к тому времени как раз закончит учебу.

— Ну, конечно, давай, — сказал Слоут. Он подумал, что когда придет время, то сумеет избавиться от Томми. — А как мы себя назовем?

— Как хочешь. Например «Слоут и Сойер». Или поставим имена в алфавитном порядке?

— Конечно, по алфавиту, «Сойер и Слоут», — ответил Слоут, понимая, что теперь он навсегда как бы отодвигается на второй план, становится партнером Сойера.

Конечно, родители сочли их идею безумием, как и предполагал Фил. Но партнеры все же выехали в Лос-Анджелес на взятой в аренду машине (машину арендовал Морган — еще одно доказательство, что Сойер всем ему обязан), сняли дом в Северном Голливуде вместе со счастливым семейством крыс и тараканов, заказали визитные карточки и начали посещать клубы. Четыре месяца не было ничего — сплошные неудачи. У них был комик, который слишком много пил, чтобы казаться смешным. Был писатель, который не написал ни строчки. Была стриптизерка, которая требовала наличные и чуть не разорила своих агентов. И вот однажды, поздно вечером, изрядно выпивший Фил Сойер рассказал Слоуту о Территориях.

— А знаешь, что я могу делать, ты, честолюбивый болван? Я могу путешествовать. Куда захочу.

Вскоре после того, когда они уже могли попасть на Территории вместе, Фил Сойер встретил молодую актрису, и через час они уже имели своего первого хорошего клиента. А у нее были еще три подруги, которым не повезло с агентами. А у одной из них был приятель, который написал сценарий, а у того был друг… Еще до того, как истек третий год их работы, у них был новый офис, новое помещение и кусок Голливудского пирога. Территории помогали им каким-то образом, но как, Слоут не мог понять.

Сойер вел дела с клиентами, Слоут — с деньгами, счетами, с деловой частью агентства. Сойер тратил деньги — обеды, самолеты, билеты, Слоут копил их, это приносило ему удовлетворение. И именно Слоут вкладывал деньги в новые отрасли, в земли, в промышленность. К моменту прибытия Томми Вудбайна в Лос-Анджелес «Сойер и Слоут» стоили пять миллионов.

Слоут обнаружил, что ему все так же не нравится старый однокашник. Томми Вудбайн набрал фунтов тридцать и в своем голубом костюме он еще более казался судьей. Его щеки всегда слегка лоснились («Алкоголь?» — думал Слоут), манеры остались такими же блестящими. Но жизнь все же наложила на него отпечаток: в уголках глаз появились морщинки, да и сами глаза выглядели более настороженными, чем тогда, в Йелле. Слоут почти сразу же понял (а Фил Сойер никогда не догадается, если ему прямо не сказать), что в душе Томми Вудбайн носит огромный секрет. Он гомосексуалист. И это облегчало все — это даже облегчало возможность избавиться от Томми.

Потому, что голубых всегда убивают, не так ли? Кому же захочется, чтобы его десятилетнего мальчика изнасиловал двухсотфунтовый идиот? Можно сказать, что Слоут спас Фила Сойера от судебного разбирательства. Если бы Сойер сделал Слоута своим душеприказчиком и опекуном своего сына, не было бы вообще никаких проблем. Так бы и было, если бы убийцы с Территорий — те двое, которые пытались похитить мальчика — не вляпались, и их чуть не арестовали, когда они возвращались.

Все было бы еще проще, в тысячный раз подумал Слоут, если бы Фил Сойер не женился бы. Если бы не было ни Лили, ни Джека. Если бы не было Джека, не было бы проблем. Фил даже не взглянул на досье, которое собрал Слоут о прежней жизни Лили Кавано. Он перечислил, где, когда и с кем, и это должно было уничтожить этот роман так же, как черный фургон превратил Томми Вудбайна в труп, валяющийся на дороге. Если Сойер и прочитал этот отчет, то он оставил его поразительно равнодушным. Он хотел жениться на Лили Кавано и сделал это. И его проклятый двойник женился на Королеве Лауре. Еще одно препятствие. И его пришлось устранять подобным образом.

«Это означает, — подумал удовлетворительно Слоут, — что осталось только несколько деталей, и тогда все будет в порядке. Сейчас, когда он вернется из Аркадия Бич, спустя так много лет, „Сойер и Слоут“ будут у него в кармане. Точно так же будет и на Территориях: плод уже почти упал в руки Моргана. Как только умрет Королева, ее заместитель будет управлять страной, преследуя их со Слоутом общие интересы. И будут деньги. И будет все!»

Его клиентом был Эшер Дондорф, который жил на узкой улочке у океана. Дондорф был старым характерным актером, который завоевал признание в конце семидесятых после удачной работы в телесериале. Сначала он просто был хозяином дома, где жила семья частных детективов. Но благодаря тому, что после первых сыгранных эпизодов в его адрес пришло множество писем, авторы переделали и расширили его роль. Они сделали его отцом молодого сыщика, раскрыли за него пару убийств, придумали для него множество приключений, и т. д., и т. п. Его жалование удваивалось, утраивалось… И вот через шесть лет, после окончания сериала, он решил вернуться к съемкам. Но возникли проблемы. Дондорф считал себя звездой, но продюсеры видели в нем только характерного актера — известного, но не пригодного в другом качестве. Дондорф хотел славы, собственных костюмеров, денег, уважения, любви — всего. Но он был ничем.

Ставя автомобиль на стоянку и осторожно открывая дверь, чтобы не оцарапать ее об ограждение, Слоут вдруг понял, что, если он обнаружит за следующие несколько дней, что Джек Сойер знает о существовании Территорий, или что он просто подозревает о них, то его придется убить. Слишком много зависело от этого, чтобы можно было рисковать.

Слоут улыбнулся собственным мыслям и постучал. Он знал, что Эшер Дондорф уже пытался покончить жизнь самоубийством. Он совершил это в гостиной, чтобы привлечь как можно больше внимания. Этот «уже почти не клиент» думал, что это ему может помочь.

Когда бледный, дрожащий Дондорф открыл дверь, теплое приветствие Слоута было почти искренним.

Перед глазами Джека покачивались стебли травы, высокие и острые, как сабли. Казалось, что острая трава не гнулась под ветром, а разрезала его. Джек поднял голову. Он все еще не мог прийти в себя. Желудок сопротивлялся ужасной на вкус жидкости, голова раскалывалась, глаза горели. Джек поднялся на колени и заставил себя встать. Перед ним по дороге ехала большая телега, запряженная лошадью. Возница, бородатый краснолицый мужчина, размерами и формой напоминающий один из бочонков, стоящих позади него, уставился на Джека. Джек кивнул ему и попытался представить себе, что может подумать человек, когда видит внезапно появившегося перед ним мальчика, словно свалившегося с неба. Сейчас он чувствовал себя абсолютно здоровым, даже более здоровым, чем в те времена, когда жил в Лос-Анджелесе. Душа его полностью гармонировала с телом. Теплый и свежий ветер Территорий нежно гладил его по лицу. Аромат цветов почти полностью забивал более сильный запах сырого мяса, который доносился с телеги. Джек приложил ладонь ко лбу и посмотрел на возницу, первого встреченного им человека на Территориях.

А если возница обратится к нему, то как ему отвечать? Говорят ли здесь по-английски? И на каком английском здесь говорят? Джек сообразил, что сложно будет пройти через мир, где люди говорят на незнакомом языке, и решил, что в этом случае ему лучше будет притвориться немым.

Возница, наконец, оторвал взгляд от Джека и крикнул что-то лошади. Джек подумал, что этого слова, кажется, нет в английском языке 80-х годов этого века. Но, может быть, именно так и обращаются к лошадям? «Слаш, слаш!» Джек сделал шаг назад, жалея, что не поднялся на ноги на несколько секунд раньше.

Мужчина снова взглянул на Джека и вдруг, к его удивлению, кивнул — этот жест не был дружеским, но не был и враждебным. Это был знак общения между равными. Удачного тебе дня, друг. Джек кивнул в ответ, попытался засунуть руки в карманы и остолбенел от удивления. Возница рассмеялся вполне добродушно.

Одежда Джека изменилась: вместо джинсов на нем были грубые домотканые шерстяные штаны. На плечи была накинута голубая куртка из мягкой ткани. Вместо кнопок на куртке (или камзоле?) был ряд крючочков и петелек. Кроссовки тоже исчезли. Вместо них были удобные кожаные сандалии. Рюкзак превратился в кожаный мешок, висящий через плечо на тонкой веревке. Возница был одет примерно так же.

Телега, трухлявая и покрытая пылью, прогромыхала мимо Джека. Из бочек доносился хмельной запах пива. За бочонками лежало что-то, показавшееся Джеку автомобильными покрышками. Но запах, доносящийся от «покрышек», был самым приятным из тех, которые когда-либо ощущал Джек. Этот запах вызвал у него голодные спазмы в желудке. Это были головки сыра, сыра, который он никогда в жизни не пробовал. За головками сыра, возле задка телеги, лежала груда сырого мяса: телятина, свинина, говядина и еще что-то непонятное, а сверху на этой груде возилась куча мух. Сильная вонь сырого мяса отрезвила Джека, убив чувство голода, возбужденное ароматом сыра. Он вышел на дорогу следом за телегой и какое-то время смотрел ей вслед. Через секунду он двинулся за ней.

Он прошел половину подъема дороги и снова увидел острие огромного шатра и развевающееся на нем узкое полотнище. Он понял, что это и есть его цель. Еще несколько шагов, и он дошел до кустов ежевики, у которых останавливался в прошлый раз. Вспомнив ее вкус, Джек положил в рот пару огромных ягод. С этого места Джек смог рассмотреть весь шатер. Это был огромный павильон с воротами и внутренним двориком. Как и Альгамбра, это эксцентричное сооружение (летний дворец, как понял Джек) стояло прямо над океаном. Внутри павильона и вокруг него передвигались небольшие группки людей, как будто ими двигала единая невидимая сила. Группки сталкивались, смешивались, опять распадались.

Некоторые из этих людей были в пышных богатых одеждах, однако большинство было одето так же, как Джек. Через дворик проследовало несколько женщин в блестящих белых одеяниях. Видимо, это были знатные дамы. Внутри ограды стояло несколько меньших шатров и деревянных навесов. Возле них тоже ходили люди — они переговаривались, что-то покупали, жевали. Где-то в этой толпе нужно было найти человека со шрамом.

Но сначала он оглянулся, чтобы посмотреть, что произошло со Страной Чудес.

Когда он заметил двух маленьких мохнатых лошадок, тянущих плуг, то подумал, что парк развлечений превратился в ферму. Но затем он обратил внимание на толпу, наблюдающую за работой с холма, и сообразил, что это соревнование. Затем он увидел еще одну толпу, наблюдающую за огромным, обнаженным до пояса рыжеволосым детиной. В руках этот детина держал какой-то длинный тяжелый предмет. Какое-то время он вращался, затем швырнул это что-то, и штуковина, пролетев довольно большое расстояние, упала на траву и оказалась молотом. Страна Чудес стала не фермой, а ярмаркой. Затем Джек увидел лавки с выставленным на них товаром и детей, сидящих на плечах у взрослых.

Посреди ярмарки, наверное, был и Спиди Паркер. Джек надеялся на это.

А его мать? Сидела ли она все еще в кафе, размышляя, зачем позволила сыну уйти?

Джек обернулся и опять поглядел на телегу, которая свернула с Пятой Авеню на городской перекресток. Спустя секунду он последовал за ней.

Он опасался, что все эти люди в павильоне будут оглядываться на него, инстинктивно чувствуя, что он Чужак. Джек старательно опустил глаза и постарался выдать себя за мальчика, которого послали с поручением на рынок, и он боится упустить что-нибудь из длинного списка. Лопата, две кирки, моток веревки, бутылка гусиного жира… Но вскоре он убедился, что никто не обращает на него ни малейшего внимания. Люди бродили, беседовали, рассматривали товары, выставленные в маленьких шатрах, пили что-то из деревянных бочонков, спорили со стражниками у ворот. Словом, каждый занимался своим делом.

Джек понял, что ему незачем прятаться. Он выпрямился, высоко поднял голову и двинулся вперед, пробираясь к воротам.

Почти сразу же он увидел, что просто так через ворота ему не пройти. Два стражника возле ворот останавливали почти каждого, кто пытался пройти, и расспрашивали. Люди, которые проходили во дворец, должны были показать бумаги или какие-то значки, которые позволили бы им пройти. У Джека был только медиатор, который дал ему Спиди, но он не был уверен, что этот знак позволит ему войти. В этот момент к воротам подошел мужчина и показал стражнику круглый серебряный знак. Его тут же пропустили. Человека, шедшего следом, остановили. Тот начал возмущаться, но скоро его тон сменился на просительный. Стражники отрицательно помотали головами, и человек отошел.

— Его люди всегда проходят беспрепятственно, — произнес кто-то справа от Джека, моментально решив для него проблему языка, на котором разговаривали жители Территорий. Джек повернул голову.

Идущий рядом с ним мужчина средних лет говорил это своему соседу, одетому в такую же простую грубую одежду. Так же разговаривали и большинство людей вокруг.

— Лучше бы они этого не делали, — ответил тот. — Говорят, что ожидают Его прибытия. Он может появиться в любой момент.

Джек пристроился следом за этой парой и подошел к воротам.

При приближении мужчин стражники сделали шаг навстречу. Мужчины направились к одному из часовых. Но другой сделал знак ближайшему. Джек отпрянул. За все это время он еще не видел ни одного человека со шрамом, и ни одного офицера. Он видел только солдат. Это были молодые краснолицые парни в буро-зеленой форме. Они выглядели в ней, как крестьяне в праздничных одеждах. Видимо, двое мужчин показали страже свои документы и после короткого разговора вошли вовнутрь. Тут один из часовых взглянул на Джека, тот повернулся и отошел в сторону.

Да, пока он не найдет Капитана со шрамом, ему не пробраться во дворец.

В этот момент к воротам подошла группа людей, и сразу же поднялся крик. Они утверждали, что им необходимо попасть вовнутрь, чего бы это им не стоило, но очевидно, у них не было пропусков. Стражник отрицательно помотал головой, касаясь подбородком белого воротничка униформы. Все еще размышляя, как найти Капитана, Джек увидел, как предводитель группы начал размахивать руками, стуча кулаком по раскрытой ладони. Его лицо стало таким же красным, как и у стражника. Он начал тыкать в стражника пальцем. Оба часовых выглядели обеспокоенными и начали нервничать.

В этот момент откуда-то появился высокий мужчина в форме, отличающейся от солдатской. Она чем-то походила на униформу, но могла служить и опереточным костюмом. Воротничка на нем не было, и шляпа его была не треугольной, а остроконечной. Он переговорил со стражей, а затем повернулся к предводителю группы. Тот больше не размахивал руками и не тыкал пальцем. Мужчина говорил спокойно, и Джек увидел, что в группе возникло замешательство. Опустив плечи, они развернулись и пошли прочь. Офицер проследил за ними взглядом и опять повернулся к стражникам.

В ту секунду, когда офицер повернулся лицом к Джеку, провожая взглядом удаляющуюся группу, он заметил длинный белый рубец шрама, пересекающий лицо от правого глаза через всю щеку.

Офицер кивнул страже и быстро пошел прочь. Не глядя по сторонам, он двигался сквозь толпу. Джек бросился за ним.

— Сэр! — выкрикнул он, но офицер словно не расслышал его.

Джек обогнул небольшую толпу, стоящую возле шатра, прошмыгнул между двумя группами, приближающимися к воротам, и, наконец, подобрался настолько близко к офицеру, что мог коснуться его.

— Капитан?

Офицер оглянулся на Джека, который словно прирос к месту. Вблизи казалось, что шрам — это отдельное существо, живущее на лице Капитана. Даже не испугавшись, Джек подумал, что лицо этого человека выражает сильное недовольство.

— Что случилось, малыш? — спросил офицер.

— Капитан, мне нужно поговорить с Вами. Мне нужно увидеть Госпожу, но я боюсь, что без Вашей помощи я во дворец не попаду. О, да, сначала я должен показать Вам вот это.

Он полез в карман и вытащил маленький треугольничек.

Но когда он протянул ее Капитану, то даже удивился. То, что он держал в руке, было уже не медиатором. Это был длинный зуб, возможно, акулы, покрытый сложной инкрустацией из золота.

Взглянув на Капитана, Джек увидел, что того тоже поразила эта вещица. Хмурое выражение покинуло его. В резких чертах его лица на мгновение отразились неуверенность и даже страх. Капитан протянул руку. Джек подумал, что он хочет взять вещицу, но Капитан только зажал пальцы руки Джека, держащие ее.

— Иди за мной, — бросил он.

Они обошли большой шатер, и Капитан завел Джека за большой тент торгового ряда. В полумраке за тентом лицо офицера казалось нарисованным розовым мелком.

— Этот знак… — сказал он медленно, — откуда он у тебя?

— Его дал мне Спиди Паркер. Он сказал, чтобы я нашел Вас здесь и показал Вам это.

Мужчина мотнул головой.

— Я не знаю этого имени. Отдай мне знак. Немедленно, — он сильно сжал кисть Джека, — признайся, где ты стащил его.

— Я говорю правду, — взмолился Джек. — Мне его дал Лестер Спиди Паркер. Он работает в Стране Чудес. Но когда он отдавал его, это был не зуб, а медиатор для игры на гитаре.

— Кажется, ты не понимаешь, что с тобой будет, мальчик.

— Вы знаете его, — настаивал Джек. — Он описал мне вас. Он сказал, что вы — Капитан Внешней Стражи. Спиди велел мне найти вас.

Капитан опять покачал головой и еще сильнее сжал руку Джека.

— Опиши его. Но учти, если врешь, тебе не поздоровится, мальчик. Так что на твоем месте я бы поостерегся делать это.

— Спиди… старый, — сказал Джек. — Он раньше был музыкантом.

В глазах капитана что-то мелькнуло.

— Он черный — чернокожий. С белыми волосами. На лице морщины. И он очень худой, но намного сильней, чем кажется.

— Черный человек? Ты хочешь сказать, коричневый человек?

— Ну да, чернокожие на самом деле не совсем черные. Как и белые: на самом деле не совсем белые.

— Черный человек по имени Паркер, — Капитан отпустил руку Джека. — Здесь его зовут Паркус. Значит, ты из…

Он кивнул в сторону какой-то невидимой точки на горизонте.

— Да, — сказал Джек.

— И Паркус… Паркер… послал тебя, чтобы ты увидел Королеву?

— Он сказал, что хочет, чтобы я увидел Госпожу. И что Вы можете мне помочь в этом.

— Тогда нужно действовать быстро, — сказал Капитан. — Кажется, я знаю, как это сделать, но нельзя терять времени.

Он говорил отрывисто, будто отдавал приказы.

— Теперь слушай. Тут кругом полно незаконных детей. Так что сделаем вид, что ты мой сын со стороны. Ты меня ослушался, и я зол на тебя. Я думаю, что никто не станет останавливать нас, если мы сможем разыграть это представление убедительно. Так я смогу провести тебя вовнутрь, но там могут возникнуть осложнения. Ты сможешь это сделать? Убедить всех, что ты мой сын?

— Моя мать — актриса, — ответил Джек с гордостью за нее.

— Ладно, посмотрим, чему ты у нее научился.

И, к удивлению Джека, Капитан подмигнул.

Затем он крепко схватил Джека за предплечье.

— Пошли, — сказал он и вышел из-за тента, волоча за собой Джека.

— Когда я приказываю тебе вымыть плиты за кухней, то это должно быть выполнено, — нарочито громко сказал Капитан, не глядя на Джека. — Тебе понятно? Ты должен делать свою работу. И если ты ее не делаешь, ты должен быть наказан.

— Но я же вымыл несколько плит… — заныл Джек.

— Я не говорил вымыть несколько плит! — заорал Капитан, волоча Джека. Люди вокруг расступались, пропуская Капитана. Некоторые сочувственно улыбались Джеку.

— Я собирался вымыть остальные, честное слово, я собирался через минутку вернуться…

Капитан швырнул его через ворота, даже не взглянув на стражу.

— Не надо, папа! — заверещал Джек. — Мне больно!

— Ничего, будет еще больнее, — заверил его Капитан и толкнул через дворик, который Джек уже видел с дороги.

На другом конце дворика Капитан втянул его во дворец по деревянным ступенькам.

— Теперь старайся, как можешь, — прошептал он и потянул Джека по длинному коридору, схватив за руку.

— Я обещаю, что исправлюсь! — верещал Джек.

Капитан затащил его в другой коридор, который был еще более узким, чем предыдущий. Джек успел заметить, что дворец состоял из грязных комнатушек. Он почувствовал запах дыма и топленого жира.

— Обещай! — прорычал Капитан.

— Обещаю! Обещаю!

Перед ними в коридоре стояли какие-то люди. Все они, как один, повернули головы в сторону Капитана и Джека. Один из них, отдававший приказания двум дамам, глянул на них подозрительно.

— И я обещаю, что выбью из тебя эту дурь, — громко сказал Капитан.

Несколько человек засмеялось. Они были одеты в широкополые, отороченные мехом шляпы и вельветовые ботинки. Лица их были тупы и бессмысленны. Тот, который отдавал распоряжения дамам, был длинным и тощим. Он уставился на солдата и мальчишку.

— И за каждое «обещаю» — еще один удар, — прорычал Капитан, и все опять рассмеялись. Даже тощий выдавил из себя улыбку, холодную, как лезвие ножа, и опять повернулся к служанкам.

Капитан втолкнул мальчика в какую-то комнату, заставленную пыльной деревянной мебелью. Тут он наконец отпустил ноющую руку Джека.

— Это его люди, — прошептал он. — Что случилось бы, если…

Он тряхнул головой и, казалось, на секунду забыл о своей хмурости.

— В Книге Правильного Хозяйствования сказано, что на земле восторжествует кротость, но эти люди явно не страдают от избытка смирения. Они могут только обещать. Они хотят богатства, они хотят…

Он посмотрел вверх, не желая или не имея возможности сказать, чего еще хотят эти люди. Затем снова взглянул на парнишку.

— Надо спешить. В этом месте осталось еще несколько секретов, о которых они не догадываются.

Он кивнул в сторону деревянной стены.

Джек последовал за ним. Капитан нажал на шляпки двух гвоздей, и панель в стене ушла вглубь, открывая узкий проход.

— Ты сможешь только взглянуть на нее, но я думаю, что тебе этого будет достаточно.

Мальчик проследовал в темноту прохода.

— Иди вперед, пока я не скажу, — прошептал Капитан. Он закрыл за собой панель, и Джек в полной темноте двинулся вперед.

Кое-где проход освещался тусклым светом из щелей и окошечек над головой Джека. Он двигался вперед, полностью утратив чувство направления и подчиняясь только отдаваемым шепотом приказам своего проводника. В одном месте он почувствовал сильный запах жареного мяса, в другом — вонь нечистот.

— Стоп, — наконец приказал Капитан. — Теперь подними руки, я подсажу тебя.

— Я смогу увидеть?

— Через секунду узнаешь, — сказал Капитан и поднял Джека, взяв его за подмышки.

— Перед тобой панель. Отодвинь ее.

Джек пошарил перед собой и нащупал гладкое дерево. Он сдвинул панель в сторону, выглянул в отверстие под потолком и посмотрел вниз. Перед ним была комната размером с холл Отеля, заполненная служанками в белом и мебелью, напомнившей музейную. Посреди комнаты на кровати лежала женщина. Она спала или была без сознания. Над простынями виднелись только ее голова и плечи.

Джек чуть не вскрикнул от неожиданности, потому что на кровати лежала его мать. И его мать умирала.

— Ты увидел ее, — прошептал Капитан и еще крепче сжал руки.

Приоткрыв рот, Джек смотрел на свою мать. Она умирала, это несомненно: даже ее кожа казалась бледной и нездоровой, волосы теряли свой цвет. Вокруг суетились сиделки, поправляли простыни, перекладывали книги на столике, но по всему было видно, что они не знают, чем можно помочь больной. Они знали, что ей ничто не может помочь. Смерть могла наступить через месяц или через неделю, это было не в их власти.

Джек опять посмотрел на запрокинутое лицо, похожее на восковую маску, и наконец увидел, что женщина на кровати — не его мать. Подбородок был более округлый, черты лица более классические. Умирающая женщина была Двойником его матери. Это была Луиза Де Луиззиан. Если Спиди хотел, чтобы он увидел большее, то он ошибся: белое неподвижное лицо ничего не сказало ему об этой женщине.

— Спасибо, — прошептал он, ставя панель на место, а Капитан поставил его на пол.

В наступившей темноте Джек спросил:

— Что с ней?

— Никто не знает, — прозвучало сверху. — Королева ничего не видит, не говорит, не двигается.

На секунду повисла тишина, затем Капитан тронул его за руку.

— Нужно возвращаться.

Они вышли из тьмы в пустую, пыльную комнату. Капитан стряхнул с формы паутинки. Затем внимательно посмотрел на Джека.

— Ты должен ответить на мой вопрос, — сказал он.

— Да.

— Ты послан сюда, чтобы спасти ее? Спасти Королеву?

Джек кивнул.

— Я думаю, что это — часть моего задания. А теперь скажите мне… — он не решался. — Почему эти негодяи просто не захватили здесь все? Ведь она не сможет их остановить?

Капитан улыбнулся. В его улыбке не было веселья.

— Я, — сказал он. — И мои люди. Мы можем остановить их. Я не знаю, что происходит на Внешних постах, где моя власть слаба, но здесь мы верны Королеве.

Веко его левого глаза дернулось. Он сжал кулаки.

— И тебе велено идти, наверное… да, идти на запад, верно?

Джек почти физически почувствовал, как дрожит этот человек, сдерживая растущее возбуждение только многолетней привычкой к самодисциплине.

— Да, — сказал он. — Я должен идти на запад. Это правильно? Мне нужно идти на запад? К другой Альгамбре?

— Не знаю, не знаю, — выпалил Капитан, отступая. — Теперь мне нужно вывести тебя отсюда. Я не могу говорить тебе, что делать.

Джек увидел, что Капитан старается не смотреть на него.

— Но тебе больше нельзя оставаться здесь ни минуты. Нужно идти, пока здесь не появился Морган.

— Морган? — переспросил Джек, решив, что ослышался. — Морган Слоут? Он едет сюда?!

Капитан, казалось, не расслышал вопроса Джека. Уставившись в угол пустой заброшенной комнаты, будто рассматривая что-то, он долго и усиленно размышлял; Джек понимал это. А Дядя Томми учил его, что прерывать взрослых, когда те размышляют, почти так же невежливо, как прерывать взрослых, когда они разговаривают. Однако…

Остерегайся Блоута. Остерегайся его и его Двойников… он будет гоняться за тобой, как лис за гусем.

Это сказал Спиди. А Джек так сосредоточился на Талисмане, что упустил это из виду. Теперь слова отчетливо всплыли в памяти.

— Как он выглядит? — торопливо спросил он Капитана.

— Морган? — переспросил тот, как будто очнувшись от глубокого сна.

— Он толстый? Он толстый и немного лысый? И он ведет себя вот так, когда злится?

И Джек скопировал Слоута. У Джека с детства был талант к подражанию. Он всегда мог раньше заставить отца расхохотаться, каким бы тот ни был хмурым или усталым. Джек «показал» Моргана Слоута. Его лицо даже повзрослело, когда он нахмурил брови и свел их в одну линию, как это делал Слоут, когда раздражался. Одновременно он надул щеки и втянул голову, изображая двойной подбородок. Он надул губы и начал двигать бровями: вверх-вниз, вверх-вниз.

— Он так выглядит?

— Нет, — ответил Капитан, но при этом в его глазах что-то мелькнуло, точно так же, как и тогда, когда Джек назвал Спиди Паркера стариком.

— Морган — высокий. И у него длинные волосы, — Капитан показал рукой на правом плече, какой длины у того волосы, — и он хромает. Одна нога у него деформирована. У него специальный ботинок, но…

Он пожал плечами.

— Мне показалось, что вы узнали, когда я изображал его! Вы…

— Шшш! Не так громко, малый!

Джек понизил голос.

— Кажется, я знаю этого парня, — сказал он, и в первый раз почувствовал, что чувство страха принесло ему какую-то информацию… что-то, что раньше он никогда не подразумевал под этим словом. Дядя Морган здесь? Бог мой!

— Морган — это Морган. И его ни с кем не спутаешь. Пойдем, надо выбираться отсюда.

Его руки опять сомкнулись на плечах Джека. Он вздрогнул, но не пошел.

Паркер стал Паркусом. А Морган… но это просто слишком большое совпадение.

— Не сейчас, — сказал он. У него возник еще один вопрос. — У нее есть сын?

— У Королевы?

— Да.

— У нее был сын, — неохотно ответил Капитан. — Да. Мальчик, мы не можем здесь оставаться. Мы…

— Расскажите мне о нем!

— Да тут нечего рассказывать, — сказал Капитан. — Малыш умер младенцем, меньше, чем шести недель от роду. Ходили слухи, что один из слуг Моргана, скорее всего Осмонд, задушил малыша. Но такого рода слухи обычно лишены оснований. Я не люблю Моргана из Орриса, но всем известно, что один малыш из дюжины обычно умирает. Никто не знает, почему; они умирают без всяких причин. Есть даже поговорка: «Бог Забивает Свои Гвоздики». Даже королевский ребенок не избежит своей участи. Он… Эй, малыш, что с тобой?

Джек почувствовал, что мир вокруг стал серым. Он закачался, и жесткие руки Капитана, когда тот подхватил его, показались мягкими фетровыми подушками.

Он чуть не умер младенцем.

Мама рассказывала ему эту историю, как она обнаружила его лежащим бездыханным в колыбельке, с посиневшими губами и щеками цвета похоронных свечей. Она рассказывала ему, как она с криком вбежала в гостиную, держа его на руках. Его отец и Слоут сидели на полу, попивая вино и смотря по телевизору матч по борьбе. Отец выхватил его из рук матери, зажал левой рукой ноздри («У тебя потом целый месяц не сходили синяки, Джеки», — смеясь, говорила ему мать) и прижал рот к крохотному ротику Джека, а Дядя Морган кричал: «Это не поможет ему, Фил, это не поможет ему!»

(Дядя Морган был смешным, да, мам? — спрашивал Джек.

— Да, очень смешным, Джеки, — отвечала мать и улыбалась странной невеселой улыбкой, зажигая следующую сигарету от догорающего в пепельнице окурка).

— Мальчик! — прошептал Капитан и встряхнул Джека так сильно, что у того качнулась голова. — Мальчик! Черт подери! Если ты упадешь в обморок…

— Со мной все в порядке, — сказал Джек. Казалось, что его голос доносится издалека, как будто из репродуктора стадиона, мимо которого проезжаешь в машине с поднятым верхом.

— Все в порядке, отпустите меня. Что вы говорили? Дайте отдышаться.

Капитан прекратил трясти Джека, но смотрел на него озабоченно.

— Все в порядке, — опять сказал Джек и внезапно изо всех сил ударил себя по шекам. Ой! Но мир вокруг опять стал четче.

Он чуть не умер в колыбели. В той квартире, которую они оставили и которую он едва помнил. В той, которую мама называла Дворец Цветной Мечты, из-за вида на Голливуд Хиллз из окна. Он чуть не умер в колыбельке, и его отец и Морган Слоут пили вино, а когда пьешь много вина, то очень хочется писать, а он помнил, что во Дворце Цветной Мечты пройти из гостиной в туалет можно только через комнату, в которой он лежал, когда был маленьким.

Он видел это. Морган Слоут поднимается, улыбаясь, и говорит что-то вроде: «Подожди секундочку, Фил, я освобожу немного места». Его отец вряд ли даже оборачивается, потому что в этот момент Хейстон Колхаун собирается положить на лопатки Спиннера или Слирера. Морган выходит из гостиной в полумрак детской, где спит в колыбельке маленький Джек Сойер, в тепле и безопасности, в сухих пеленках. Он видел, как Дядюшка Морган быстро оглядывается на дверь в гостиную, нахмурив брови и превратив рот в узкую щелочку; он видел, как Дядя Морган берет подушечку с кресла, мягко, но плотно закрывает ею голову спящего малыша, держа другую руку под его спинкой. И когда тот затихает, кладет подушечку обратно в кресло, где обычно дежурит Лили, а затем идет в туалет.

Если бы его мама не пришла почти сразу же проверить его…

Холодный пот покрыл все его тело.

Так ли это было? Это могло быть так. Сердце подсказывало ему, что так должно было быть. Все совпадало слишком хорошо, слишком полно.

В возрасте шести недель сын Лауры Де Луиззиан, Королевы Территорий, умер в колыбели.

В возрасте шести недель сын Фила и Лили Сойер чуть не умер в колыбели… и там был Морган Слоут.

Мама всегда заканчивала рассказ шуткой, как Фил Сойер едва не разбил их крайслер, мчась в госпиталь, когда Джеки, наконец, начал дышать.

Очень смешно, конечно. Да.

— Теперь пойдем, — сказал Капитан.

— Хорошо, — согласился Джек. Он чувствовал себя слабым и потрясенным. — Ладно, но…

— Шшш!

Капитан резко оглянулся на звук приближающихся голосов. Стена справа от них была не деревянной, а из толстой парусины. Она на несколько дюймов не доходила до пола, и Джек увидел сквозь щель ноги, обутые в сапоги. Пять пар. Солдатские сапоги. Из-за стены донесся голос:

— Не знал, что у него есть сын.

— Ну, — отозвался другой, — про незаконнорожденных ублюдков ты должен знать, Симон.

Раздался грубый, пустой хохот. Такого типа смех Джек слышал от некоторых старших школьников, которые собирались за сараем и называли младших мальчиков какими-то пугающими именами: «педи-мальчишками» или «хумка-джумка», и еще как-то. Все эти «термины» сопровождались таким вот грубым смехом, как этот.

— Ладно! Заткнитесь! — раздался третий голос.

— Если он услышит, то вы будете маршировать вдоль Внешней Границы еще до того, как тридцать раз сядет солнце!

Бормотание. Взрыв смеха.

Еще какие-то слова, и опять смех.

Джек посмотрел на Капитана, который глядел на короткую парусиновую стену, растянув губы в жесткой ухмылке. Понятно, о ком они говорили. А если они говорили, то кто-то мог слушать… Кто-то плохой. Кто-то, кто может поинтересоваться, кто на самом деле этот внезапно возникший незаконный сын. Даже ребенку это понятно.

— Ты слышал? — спросил Капитан. — Нужно двигаться.

Он оглянулся и посмотрел так, будто хотел привлечь внимание Джека, но не мог этого сделать.

— Ты должен, тебе велено… да, идти на запад, так?

«Он изменился, — подумал Джек. — Дважды изменился». Первый раз, когда Джек показал ему зуб акулы, который был медиатором для гитары в том мире, где по дорогам вместо телег ездят грузовики. И опять изменился, когда Джек подтвердил, что собирается на запад. Он хотел помочь… в чем?

— Я не могу сказать… Я не могу говорить тебе, что делать.

Что-то вроде религиозного благоговения… религиозного ужаса?

«Он хочет уйти отсюда, потому, что боится, что нас поймают, — подумал Джек. — Но не только. Он боится меня. Боится…»

— Пойдем, — сказал Капитан. — Пойдем во имя Джейсона.

— Во имя кого? — непонимающе спросил Джек, но Капитан уже тянул его прочь. Он тянул Джека влево по коридору, который слева был огорожен деревом, а справа — парусиной.

— Мы шли сюда другой дорогой, — прошептал Джек.

— Я не хочу проходить мимо тех ребят, которых мы видели, когда заходили, — прошептал в ответ Капитан. — Это слуги Моргана. Ты видел высокого? Такого тощего, что его почти видно насквозь?

— Да.

Джек помнил тонкую усмешку и неулыбающиеся глаза. Окружающие смотрели весело. А этот смотрел строго. Он казался сумасшедшим. И еще: он казался каким-то знакомым.

— Осмонд, — сказал Капитан, поворачивая вправо.

Запах жареного мяса стал сильнее, им был наполнен воздух.

Джек никогда в жизни так не хотел попробовать этого мяса. Он был испуган, все душевные силы напряглись, может быть, он балансировал на краю безумия… но рот его наполнился слюной.

— Осмонд — правая рука Моргана, — добавил Капитан. — Он слишком много видит, и мне не хотелось бы, чтобы он видел тебя второй раз, малыш.

— Что вы хотите сказать?

— Тс-с-с!

Он еще крепче сжал руку Джека. Они приближались к занавеске на двери. Джеку она показалась театральным занавесом, только была сплетена из таких грубых и толстых ниток, что казалась рыбачьей сетью, да кольца, на которых она висела, были не хромированными, а костяными.

— Теперь плачь, — горячо выдохнул Капитан в ухо Джека.

Он откинул занавес и втолкнул Джека в огромную кухню, полную сильных ароматов (а над всем преобладал запах мяса). Было жарко. Джек глянул на жаровни, на огромный камин, на лица женщин под белыми платками, которые напоминали сестер милосердия в больнице. Некоторые склонились над огромными печами, их лица раскраснелись и вспотели. Другие стояли у стойки, которая проходила вдоль всей комнаты, нарезая, шинкуя и готовя продукты. Третьи несли корзины с продуктами. Все они уставились на Джека и Капитана, которые шли через кухню.

— Никогда больше! — орал Капитан на Джека, тряся его, как терьер пойманную крысу… и они продолжали идти через комнату, к двойной двери в дальнем углу. — Никогда больше, слышишь? В следующий раз, когда уклонишься от работы, я спущу тебе шкуру со спины, очищу, как картофелину!

И, переведя дыхание, прошипел:

— Они все запомнят и будут говорить, так что плачь, черт возьми!

И, подталкиваемый Капитаном со шрамом через кухню, Джек захотел представить ужасный образ матери, лежащей в гробу. Он увидел, как она лежала в гробу в свадебном платье, вся совершенно белая. Ее лицо все четче вырисовывалось в мозгу Джека, и он увидел, что на ней были серьги, которые он подарил ей на Рождество два года назад. Затем лицо изменилось. Подбородок округлился, нос стал прямым, и более патрицианским. Волосы стали чуть светлее и немного грубее. Теперь в гробу лежала Лаура Де Луиззиан. Сам гроб стал другим. Это был не обезличенный гроб из похоронной конторы, а нечто, вырубленное из цельного куска дерева. Гроб викингов, если у них были такие вещи. Проще было представить себе, как этот гроб сгорает на политом маслом костре, чем то, что его зарывают в несопротивляющуюся, мягкую землю. Это была Лаура Де Луиззиан, Королева Территорий, но в его воображении она была одета в мамино свадебное платье и серьги, которые Дядя Томми помогал ему выбрать в магазине на Беверли Хиллз. Внезапно из глаз Джека полились горячие и жгучие слезы, и не только по матери, а по обеим покинутым женщинам, умирающим в разных вселенных и связанных невидимой нитью, которая никогда не порвется, пока обе они не умрут.

Сквозь слезы он увидел огромного человека в белом, который шел наперерез им через комнату. На его голове вместо поварского колпака был повязан красный платок, но Джек подумал, что, наверное, это для того, чтобы отличить начальника.

Он размахивал трезубой деревянной вилкой.

— Убирайтешь! — заорал на них шеф-повар, коверкая слова, и голос, исходящий из огромной бочкообразной груди, был до смешного тонок. Но вилка в его руке смешной не казалась. Она выглядела как смертоносное оружие.

Женщины разбежались в стороны, как стайка испуганных птиц. Одна из них уронила с подноса готовый пирог, и в ужасе закричала, увидев, как он шлепнулся на пол. Клубничный сироп растекся по полу, свежий и красный, как артериальная кровь.

— УБИРАЙТЕШЬ ИЗ МОЙ КУХНЯ, БЕЖДЕЛЬНИК! ЭТО НЕ ПРОХОДНОЙ ДВОР! ЭТО МОЙ КУХНЯ И ЕСЛИ ВЫ НЕ ПОМНИТЬ ЭТО, Я НАПОМИНАТЬ СЕЙЧАС, НАДРАТЬ ВАША ЗАДНИЦА!

Он направил на них вилку, одновременно повернув к ним голову и прикрыв глаза. Капитан убрал руку с шеи Джека и вытянул ее вперед. Через секунду шеф-повар и все его шесть с половиной футов валялись на полу. Вилка для мяса отлетела в лужу клубничного сиропа. Шеф катался вперед и назад, держась за сломанную руку и вскрикивая тонким, высоким голосом. Слова, которые он при этом выкрикивал в пространство, были противны: «он мертв, Капитан, несомненно, убил его (причем, слова он произносил со своим странным, почти тевтонским акцентом), он искалечен, жестокий и бессердечный Капитан Внешней Стражи уничтожил его любимую правую руку, и все его положение, и заставил его провести оставшиеся годы тяжелой жизни бедняком, Капитан причинил ему ужасную боль, боль, которую невозможно терпеть, что лучше бы ему не родиться…»

— Заткнись! — прорычал Капитан, и шеф-повар заткнулся, причем немедленно.

Он лежал на полу, как огромный младенец, прижимая к груди кисть правой руки. Красный платок соскользнул с его головы, открыв одно ухо (в мочке которого торчала большая черная жемчужина); его толстые щеки подрагивали. Кухонные женщины перешептывались и хихикали, глядя на Капитана, который склонился над начальником «пещеры», в которой они проводили свои дни и ночи. Джек, все еще всхлипывая, увидел чернокожего («Коричневого», — вспомнил он) мальчика, стоящего возле самой большой жаровни. Рот мальчика открылся, его лицо выражало комичное удивление, как будто он присутствовал на балаганном представлении. Но он продолжал крутить ручку, и огромный окорок поворачивался над тлеющими углями.

— Теперь слушай, и я дам тебе несколько советов, которые ты не найдешь в Книге Правильного Хозяйствования, — сказал Капитан. Он наклонился так, что почти коснулся носом носа шеф-повара. (При этом его почти парализующий захват руки Джека ни на секунду не ослабел). — Никогда… слышишь, никогда… не налетай на человека с ножом… или вилкой… или вертелом… или с любой палкой в руке, если не хочешь убить его. Ты можешь показывать здесь свой характер, но не стоит показывать его Капитану Внешней Стражи. Ты меня понял?

Шеф промычал что-то, чего Джек совершенно не смог разобрать, из-за акцента, но речь шла, кажется, о матери Капитана и бродячих собаках позади павильона.

— Возможно, — ответил Капитан. — Я никогда не встречался с этой женщиной. Но ты не ответил на мой вопрос.

Он пнул шеф-повара сапогом. И хотя он сделал это довольно мягко, тот заорал, будто Капитан пнул его изо всей силы. Женщины опять зашептались.

— Так мы поняли насчет шеф-повара, оружия и Капитана? Потому что если нет, то нужно дать еще кое-какие инструкции!

— Мы поняли! — прошептал шеф-повар. — Поняли! Поняли! Поняли!

— Хорошо. Потому, что сегодня я уже давал слишком много инструкций! — и он тряхнул Джека, взяв его за шиворот. — Не так ли, малыш?

Он опять встряхнул его, и Джек захныкал совершенно искренне.

— Ладно, это все, что он может сказать. Он туп, как и его мать.

Капитан хмурым взглядом окинул кухню.

— Добрый день, дамы, да будет с вами милость Королевы.

— И с вами, сэр, — ответила старшая из женщин и опустилась в неуклюжем, тяжелом реверансе. Другие последовали ее примеру.

Капитан потянул Джека за руку через кухню. Джек ударился боком о мойку и вскрикнул от боли. Горячая вода плеснулась на пол, и дымящиеся струйки потекли по каменным плитам. «Как эти женщины держат в ней руки? — подумал Джек. — Как они переносят это?» Тут Капитан, протащив Джека через весь зал, толкнул его в другую дверь.

— Фух! — тихо выдохнул он. — Не нравится мне это, совсем не нравится, все это плохо пахнет.

Налево, направо, опять направо. Джек почувствовал, что они приближаются к внешней стене павильона и удивился, насколько больше он кажется снаружи, чем изнутри. Затем Капитан вытолкнул его через затянутую материей дверь, и они снова оказались на дневном свете, таком ярком полуденном свете после полутьмы павильона, что Джеку пришлось зажмурить глаза от боли.

Капитан не останавливался. Грязь чавкала под их ногами. В воздухе стоял запах сена, лошадей и навоза. Джек опять открыл глаза и увидел, что они находятся в помещении, которое одновременно было и конюшней, и хоздвором. Он увидел рядом открытый загон. Из загона на него грустно глядела лошадка, ростом не выше пони. Они уже прошли мимо загона, когда мозг Джека смог наконец понять то, что увидели его глаза: у лошадки было две головы.

— Эй! — сказал он, — можно мне заглянуть в этот загон? Там…

— Нет времени.

— Но у этой лошадки…

— Я сказал, нет времени.

Капитан повысил голос и выпалил:

— И если я когда-нибудь еще поймаю тебя на том, что ты опять врешь, что сделал работу, ты получишь в два раза больше, чем сейчас!

— Не надо! — захныкал Джек (по правде говоря, ему уже приелась эта роль). — Клянусь, я больше не буду! Я буду хорошим!

Прямо перед ними возникли высокие деревянные ворота в стене, сложенной из покрытых корой стволов, как в частоколе из старого вестерна (его мать снималась в нескольких в свое время). В воротах были закреплены тяжелые железные скобы для бревна-запора, но самого запора на месте не было. Он был прислонен к воротам слева, толщиной с железнодорожную шпалу. Ворота были приоткрыты. Смутное чувство ориентации подсказало Джеку, что они обошли павильон и вышли к дальнему концу.

— Слава богу, — сказал Капитан обычным голосом. — Теперь…

— Капитан, — произнес голос позади них. Голос был тихим, но властным и обманчиво небрежным. Капитан остановился. Голос раздался как раз в тот момент, когда Капитан дотронулся до левой створки ворот, чтобы открыть их. Казалось, хозяин голоса ожидал именно этого момента.

— Может быть, вы будете настолько любезны, чтобы представить меня вашему… хм… сыну.

Капитан повернулся и развернул Джека. Прямо перед ними стоял тот самый тощий придворный, которого боялся Капитан. Это был Осмонд. Он смотрел на них серыми меланхоличными глазами. Джек увидел какой-то блеск в этих глазах, что-то глубоко затаенное. Его ужас внезапно усилился. Он почувствовал, как что-то внутри него сжалось. «Он сумасшедший, — интуитивно понял Джек. — Совершенно безумный».

Осмонд приблизился еще на два шага. В левой руке он сжимал рукоятку бича из бычьей кожи. Рукоятка, слегка сужаясь, переходила в сам бич, сделанный из черных жил, который трижды обвивал его плечи. Вблизи конца бич разветвлялся на дюжину туго сплетенных хвостов, с железными наконечниками.

Осмонд отвел рукоятку в сторону, и кольца сползли с его плеч с сухим шипением. Затем он махнул рукой, и железные наконечники медленно поползли по грязи.

— Твой сын? — повторил Осмонд, и сделал еще один шаг в их сторону. И тут Джек внезапно понял, почему этот человек показался ему знакомым раньше. Он вспомнил тот день, когда его пытались похитить — не этот ли человек был Белым Костюмом?

Джеку показалось, что он мог быть этим человеком.

Капитан сжал руку в кулак, поднес ее ко лбу и поклонился. Поколебавшись секунду, Джек сделал то же.

— Мой сын, Луи, — произнес Капитан сдавленным голосом. Он все еще был склонен, увидел Джек, скосив глаза влево. Джек и сам не разгибался. Он почувствовал, что его сердце забилось чаще.

— Спасибо, капитан. Спасибо, Луи. Да будет с вами милость Королевы.

Когда Осмонд дотронулся до него рукояткой бича, Джек чуть не закричал. Он снова выпрямился, пытаясь не заплакать.

Осмонд теперь был всего в двух шагах, рассматривая Джека своими безумными, меланхоличными глазами. На нем была кожаная куртка с, похоже, бриллиантовыми пуговицами и собранные в складки штаны. На его правой руке позвякивал браслет из колечек (по тому, как он держал бич, Джек догадался, что он — левша). Волосы его были собраны сзади в хвост и связаны полоской из белого сатина. От него исходило два запаха. Первый — тот, что его мать называла «одеколон всех мужчин», имея в виду кремы после бритья, одеколон и все прочее. Запах был сильным и каким-то пыльным. Он напоминал Джеку старые британские фильмы, в которых судьи и адвокаты носили парики. Джек подумал, что коробки из-под этих париков должны пахнуть, как Осмонд. Однако под этим запахом чувствовался еще один — более жизненный, но менее приятный. Он, казалось, исходил толчками. Это был запах пота и грязи, лежащей слоями, запах человека, который моется очень редко, если вообще моется.

Да. Это был один из тех, кто пытался в тот день похитить его.

Его желудок сжался и заныл.

— А я не знал, что у тебя есть сын, Капитан Фаррен, — сказал Осмонд. Хотя он разговаривал с Капитаном, его глаза неотрывно смотрели на Джека. «Луи, — подумал Джек. — Меня зовут Луи, не забудь…»

— Конечно, нет, — ответил Капитан, с гневом и отвращением глядя на Джека. — Я удостоил его чести, взяв в большой павильон, а теперь вышвыриваю, как собаку. Я застукал его, когда он…

— Да, да, — проговорил Осмонд, отсутствующе улыбаясь.

«Он не верит ни одному слову, — с ужасом подумал Джек и почувствовал, что его захлестывает волна паники. — Ни одному слову!»

— Мальчики все плохие! Все мальчики плохие. Это аксиома.

Он слегка тронул кисть Джека рукояткой бича. Джек, нервы которого были напряжены до предела, вскрикнул… и залился горячей краской.

Осмонд хихикнул.

— Плохие, да, это аксиома, все мальчики плохие. Я был плохим; наверное, и ты был плохим, Капитан Фаррен. Да? Да? Ты был плохим?

— Да, Осмонд, — ответил Капитан.

— Очень плохим? — спросил Осмонд. Он начал пританцовывать в грязи. В этом было что-то наигранное. Хотя Осмонд был стройным и даже изящным, Джек не почувствовал в нем истинной гомосексуальности. Если в его словах и был намек, то Джек интуитивно почувствовал, что за ним пустота. Сквозь его слова проступала злонамеренность… даже безумие.

— Очень плохим? Ужасно плохим?

— Да, Осмонд, — деревянным голосом произнес Капитан. Его шрам в дневном свете из розового стал красным.

Осмонд так же резко оборвал свой танец, как и начал его. Он холодно посмотрел на Капитана.

— Никто не знал, что у тебя есть сын, Капитан.

— Он незаконный, — ответил Капитан. — И тупой. Еще и ленивый, как оказалось.

Капитан неожиданно повернулся и ударил Джека по лицу. Он ударил не сильно, но рука у Капитана была твердой, как камень. Джек вскрикнул и упал в грязь, схватившись за ухо.

— Очень плохой, ужасно плохой, — проговорил Осмонд, но теперь его лицо было ужасающе спокойным, тонким и вытянутым. — Поднимайся, плохой мальчишка. Плохие мальчики, которые разочаровывают своих отцов, должны быть наказаны. И плохих мальчиков нужно допросить.

Он перекинул бич на другую сторону. Тот сухо щелкнул. Пошатнувшийся рассудок Джека вдруг сделал другое странное заключение. Он связал этот звук с домом. Когда Джеку было восемь, у него было воздушное ружье, которое издавало такой же звук. У него и у Ричарда Слоута были такие ружья.

Осмонд подошел и схватил грязную руку Джека своей белой, похожей на паучью, рукой. Он подтянул Джека к себе, и тот опять почувствовал запах — старой сладкой пыли и старой прогорклой грязи. Его серые глаза уставились в голубые глаза Джека. Джек почувствовал позыв в мочевом пузыре и едва удержался, чтобы не намочить штаны.

— Кто ты? — спросил Осмонд.

Слова повисли в воздухе над ними тремя.

Джек знал, что Капитан смотрит на него с суровым выражением, которое не могло полностью скрыть его отчаяние. Он слышал шумы снаружи: квохтали куры, лаяла собака, где-то скрипела подъезжающая телега.

«Скажи мне правду; я распознаю ложь, — говорили эти глаза. — Ты похож на одного плохого мальчика, которого я встречал когда-то в Калифонии. Ты тот самый мальчик?»

На секунду его губы дрогнули, и слова сами стали проситься наружу.

«Джек, меня зовут Джек Сойер. Конечно, я тот самый малыш из Калифорнии, Королева этого мира была моей матерью, только я умер, и я не знаю вашего босса, я знаю Моргана, Дядю Моргана, и я скажу вам все, что вы захотите, только если вы перестанете смотреть на меня своими страшными глазами, потому, что я всего лишь ребенок, а дети так и поступают, они рассказывают, они всегда все рассказывают…»

Вдруг он услышал насмешливый голос матери:

«Ты хочешь вывернуться наизнанку перед этим чучелом, Джеки? ЭТИМ чучелом? Он ведь пахнет как прилавок с мужским одеколоном в парфюмерном магазине, и выглядит как ухудшенная копия Чарльза Менсона… но делай, как хочешь. Ты можешь надуть его, да не трусь ты, но поступай, как хочешь».

— Кто ты? — опять спросил Осмонд, наклоняясь ближе, и в выражении его лица Джек увидел полную уверенность. Он всегда получает от людей ответы на вопросы, которые задает… и не только от двенадцатилетних малышей.

Джек глубоко вздохнул (когда ты хочешь получить максимальную громкость, чтобы твой голос достиг заднего ряда балкона, он должен исходить из диафрагмы, Джеки, а потом он выходит и усиливается, как в старом граммофоне), а затем выкрикнул:

— Я СОБИРАЛСЯ ВЕРНУТЬСЯ! ЧЕСТНОЕ СЛОВО!

Осмонд, который наклонился очень низко, ожидая прерывающегося бессильного шепота, отскочил, как будто Джек дал ему пощечину. При этом он наступил на концы своего бича и едва не упал.

— Ты, проклятый маленький…

— Я ХОТЕЛ ВЕРНУТЬСЯ! НЕ БЕЙТЕ МЕНЯ, ОСМОНД, Я ХОТЕЛ ВЕРНУТЬСЯ! Я НИКОГДА НЕ ХОТЕЛ ИДТИ СЮДА, Я НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА…

Капитан Фаррен шагнул к нему и отпустил подзатыльник. Джек растянулся во весь рост в грязи, продолжая всхлипывать.

— Он дурачок, я же вам говорил, — услышал он голос Капитана. — Извините, Осмонд. Можете быть уверены, я не оставлю на его шкуре ни единого живого места. Он…

— Что он вообще здесь делает? — взвизгнул Осмонд. Теперь его голос был высоким и визгливым, как у базарной торговки. — Что вообще делает здесь твой мокроносый ублюдок? Не надо показывать мне его пропуск! Я знаю, что у него нет пропуска! Ты прокрался сюда, чтобы кормить его со стола Королевы… чтобы стащить серебро Королевы, я знаю… он плохой… одного взгляда достаточно, чтобы понять, что он ужасно, кошмарно, невероятно плохой!

Бич опять щелкнул, на этот раз не как воздушное ружье, а как дробовик 22-го калибра, и Джек не успел подумать о том, куда же он опустится, когда огромная огненная рука обрушилась ему на спину. Казалось, боль пронзила его насквозь, не ослабляясь, а усиливаясь. Она была горячей и сводила с ума. Он закричал и начал корчится в грязи.

— Плохой! Ужасно плохой! Невероятно плохой!

Каждое «плохой» подчеркивалось очередным щелчком бича, очередным ударом огненной пятерни, очередным вскриком Джека. Его спина горела. Он не имел ни малейшего представления, как долго это продолжалось. Казалось, Осмонд все больше заводился с каждым ударом, но тут прозвучал новый голос:

— Осмонд! Осмонд! Вот ты где! Слава богу!

И звук приближающихся шагов.

Затем голос Осмонда, яростный и задыхающийся:

— Что? Что? Что это?

Чья-то рука подхватила Джека под локти и помогла ему подняться. Когда он выпрямился, рука подхватила его за талию и поддержала. Было невозможно поверить в то, что Капитан, который был таким суровым и строгим, когда они проходили через павильон, может быть таким внимательным.

Джек снова пошатнулся. Мир все еще пытался скользнуть в сторону. По его спине стекали теплые ручейки крови. Он с ненавистью смотрел на Осмонда, и эта ненависть была приятным противоядием от страха и смущения.

«Ты сделал это, ты ударил меня, ты высек меня. Так что учти, всесильный: если у меня будет шанс отплатить тебе…»

— С тобой все в порядке? — прошептал Капитан.

— Да.

— Что? — кричал Осмонд на двоих, прервавших бичевание Джека.

Один из них был денди из тех, мимо которых Капитан с Джеком проходили по дороге в секретную комнату. Второй напоминал возницу, которого Джек увидел почти сразу же, когда оказался на Территориях. Этот казался ужасно напуганным, и к тому же он был ранен. Кровь сочилась из раны на голове и заливала половину лица. Левая рука была расцарапана, куртка висела лохмотьями.

— Что ты говоришь, ты, осел?

— Мой фургон перевернулся, когда я подъезжал к деревне Все Руки, — произнес возница. Он говорил медленно, производя впечатление человека, находящегося в глубоком шоке. — Мой сын погиб, господин. Его задавило насмерть бочками. Ему только что исполнилось шестнадцать, на Майский День Фермера. Его мать…

— Что? — опять выкрикнул Осмонд. — Бочки? Эль? Королевский? Не хочешь ли ты сказать, что перевернул полный фургон Королевского Эля, ты, тупой козлиный член? Не хочешь ли ты это мне сказать, идиот?

Голос Осмонда на последнем слове стал таким высоким, как голос мужчины, изображающего опереточную деву. Одновременно он снова начал приплясывать… но на этот раз от бешенства. Зрелище было настолько странным, что Джеку пришлось обеими руками закрыть рот, чтобы подавить невольное хихиканье. От этого движения куртка скользнула по израненной спине, и это подавило смешок еще до того, как Капитан успел предостеречь его.

Возница нетерпеливо начал было опять, ему показалось, что Осмонд забыл о самом главном (так ему, по крайней мере, казалось):

— Ему только что исполнилось шестнадцать, на Майский День Фермера. Его мать не хотела, чтобы он ехал со мной. Я не мог представить себе…

Осмонд поднял бич и опустил его с неожиданной силой. Отделанные железом концы взметнули фонтанчики земли. Звук был уже не как у 22-го калибра, а как у ружья. Возница отшатнулся и вскрикнул, закрыв руками лицо. Свежая кровь проступила через грязные пальцы. Он упал, вскрикивая прерывающимся голосом:

— Мой господин! Мой господин! Мой господин! Мой господин!

Джек простонал:

— Давайте уйдем отсюда! Побыстрее!

— Подожди, — ответил Капитан. Напряжение, написанное на его лице, несколько уменьшилось. В его глазах появилась надежда.

Осмонд обернулся на денди, который отступил на шаг. Его толстые красные губы тряслись.

— Это в Королевстве? — спросил Осмонд.

— Осмонд, не надо так…

Осмонд взмахнул левой кистью вперед. Хвосты бича с железными наконечниками шлепнули по ботинкам денди. Тот отступил еще на шаг.

— Не надо учить меня тому, что мне делать, а что нет, — проговорил он. — Просто отвечай на мои вопросы. Я разгневан, Стивен.

— Да, — ответил Стивен. — Мне жаль, но…

— На Дороге Внешних Постов?

— Осмонд…

— На Дороге Внешних Постов, ты, жирный хрен?

— Да, — выдавил Стивен.

— Конечно, — сказал Осмонд, и его тощее лицо пересекла зловещая улыбка. — Где же находится деревня Все Руки, если не на Дороге Внешних Постов? Ведь деревни не умеют летать, а? Может деревня перелететь с одной дороги на другую, Стивен? Может? Может?

— Нет, Осмонд, конечно, не может.

— Не может. Значит, бочки раскиданы сейчас по всей Дороге Внешних Постов, правильно? Значит, я должен предположить, что раскиданные бочки и перевернутый фургон перекрывают Дорогу Внешних Постов, и лучший Эль на Территориях пропитывает землю вокруг нее? Это правильно?

— Да… да. Но…

— Морган едет по Дороге Внешних Постов! — выкрикнул Осмонд. — Морган едет, и ты знаешь, как он гонит лошадей! Если его экипаж приблизиться и наткнется на этот хлам, его возничий может не успеть затормозить! Он может перевернуться! Он может погибнуть!

— Бог мой, — прошептал Стивен одним вздохом, его лицо стало белее мела.

Осмонд медленно кивнул.

— Я думаю, что если экипаж Моргана перевернется, нам придется молиться не о его выздоровлении, а о его смерти.

— Но… но…

Осмонд развернулся и почти побежал к тому месту, где стоял Капитан Внешней Стражи и его «сын». Позади него несчастный возница все еще валялся в грязи, корчась и бубня: «Мой Господин».

Взгляд Осмонда скользнул по Джеку и проследовал дальше, как будто тот был пустым местом.

— Капитан Фаррен, — сказал он. — Вы следили за событиями последних пяти минут?

— Да, Осмонд.

— Вы внимательно следили за ними? Вы осмыслили их? Вы внимательно слушали?

— Да. Я думаю, да.

— Вы думаете? Какой вы превосходный Капитан! Надеюсь, мы еще поговорим о том, как такой замечательный Капитан мог произвести на свет такого гадкого лягушонка.

Он коротко и холодно взглянул на Джека.

— Но у нас сейчас нет времени на это, не так ли? Нет. Я предлагаю вам собрать дюжину ваших бравых солдат и быстрым шагом, нет, бегом, отправиться на Дорогу Внешних Постов. Вы сможете ориентироваться по запаху, отправляясь на место несчастного случая, не так ли?

— Да, Осмонд.

Осмонд быстро взглянул на небо.

— Мы ждем Моргана в шесть, может быть, немного раньше. Сейчас два. Вы согласны, Капитан?

— Да, Осмонд.

— А ты что скажешь, маленький гаденыш? Тринадцать? Двадцать три? Восемьдесят один час?

Джек шмыгнул носом. Осмонд скорчил ему гримасу, и Джек почувствовал, как в нем опять закипает гнев. «Ты избил меня, и если мне выпадет такой шанс…»

Осмонд снова посмотрел на Капитана.

— До пяти часов, я думаю, вам нужно спасти те бочки, которые еще целы. После пяти вы должны очистить дорогу любым способом. Понятно?

— Да, Осмонд.

— Тогда идите.

Капитан Фаррен поднял кулак ко лбу и поклонился. Идиотски улыбаясь, Джек сделал то же, хотя его мозг, казалось, разрывался от ненависти. Осмонд развернулся и пошел прочь, не дожидаясь их приветствия. Он направился к вознице, щелкая в воздухе бичом.

Возница услышал приближение Осмонда и закричал.

— Пойдем, — сказал Капитан, взяв Джека за руку. — Тебе не нужно это видеть.

— Да, — сказал Джек. — Пойдемте.

Но когда Капитан Фаррен толкнул створку ворот, и они, наконец, вышли из павильона, Джек услышал и затем продолжал слышать это даже во сне: раз за разом раздавался свист бича, сопровождающийся криками несчастного возницы. И Осмонд тоже издавал звуки. Он задыхался. Ему не хватало воздуха, и сложно было сказать, что это за звуки, если не оглянуться и не поглядеть в лицо Осмонда. А Джеку этого делать не хотелось.

Но он был уверен, что знает.

Ему показалось, что Осмонд смеется.

Теперь они вышли на людное место перед павильоном. Прогуливающиеся замечали Капитан Фаррена и… старались обойти его десятой дорогой. Капитан шел быстро, его лицо было напряженным и мрачным. Джеку приходилось бежать, чтобы не отстать от него.

— Нам повезло, — внезапно сказал Капитан. — Чертовски повезло. Я думаю, он хотел убить тебя.

Джек посмотрел на Капитана, и у него пересохло в горле.

— Ты же видел, он сумасшедший. Сумасшедший, как тот, который гоняется за кексом.

Джек не совсем понял, что означает это сравнение, но согласился, что Осмонд сумасшедший.

— А что…

— Погоди, — прервал его Капитан. Они обошли вокруг павильона и очутились у того самого места, куда Капитан затащил Джека, увидев акулий зуб.

— Стой здесь и жди меня. Ни с кем не разговаривай.

Капитан зашел в палатку. Джек остался ждать, озираясь по сторонам. Мимо него прошел жонглер. Он оглядел Джека, не сбиваясь с ритма, подбрасывая в воздух полдюжины мячей. За ним по пятам следовала стайка грязных детей, как за Дудочником из Хамелина. Молодая женщина с грязным ребенком, держащимся за вывалившуюся белую грудь, предложила ему:

— Хочешь, я покажу тебе кое-что, что может делать мой малыш, кроме, как мочиться, если у тебя найдется пара монет?

Джек смущенно отвернулся и покраснел.

Женщина расхохоталась:

— Ооо, поглядите, этот молодой человек СМУТИЛСЯ! Бегите все сюда, быстрее! Бегите…

— Иди прочь, шлюха, или закончишь свои дни в подземной кухне.

Это был Капитан. Он вышел из палатки в сопровождении еще одного мужчины. Этот второй был стар и толст, но его и Фаррена объединяла одна черта: они выглядели как настоящие солдаты, а не как киноактеры, играющие солдат. Он пытался застегнуть форму на животе, и одновременно нацепить на спину инструмент, напоминающий французский рожок.

Женщина с грязным ребенком на руках бросилась прочь, даже не оглядываясь на Джека. Капитан поддержал горн, чтобы дать толстяку застегнуть куртку. Затем тот взял горн, поднял его и проиграл какой-то сигнал. Это был не тот звук, который слышал Джек во время первого визита на Территории. Там было много труб, и их звук был мелодичнее. А этот звук напоминал фабричный гудок, зовущий к работе.

Капитан повернулся к Джеку.

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Дорога Внешних Постов, — сказал Капитан Фаррен и посмотрел на Джека Сойера своим наполовину испуганным взглядом.

— Эту дорогу мой отец называл Западной Дорогой. Она идет на запад, проходя через все меньшие и меньшие деревни, пока не доходит до Внешних Постов. За Внешними Постами она идет в никуда… или в ад. Если ты хочешь идти на запад, тебе будет нужна Божья помощь. Но говорят, что даже Он Сам никогда не заходит дальше Внешних Постов. Пойдем.

Вопросы теснились в мозгу Джека, миллионы вопросов, но Капитан шел таким быстрым шагом, что у Джека не хватало воздуха в груди, чтобы задать их. Они пошли к югу от павильона, прошли то место, где Джек впервые приземлился на Территориях. Прошли мимо аттракционов на ярмарке, откуда доносились голоса зазывал и запахи мяса и кукурузы. Желудок Джека заурчал. Подальше от Осмонда. Великого и Ужасного.

Почти подойдя к ярмарке, они свернули на более широкую дорогу. «Дорога Внешних Постов, — подумал Джек, а затем, ощущая холодок страха и неуверенности внизу живота, поправился: — Нет… Западная Дорога. Дорога к Талисману».

И он опять поспешил за Капитаном Фарреном.

Осмонд был прав, при необходимости они могли бы определить дорогу по запаху. Они были еще в миле от деревни с этим странным названием, когда ветерок донес до них первые запахи.

По дороге с запада двигалось множество повозок. Большинство из них было фургонами, в которые были запряжены несколько лошадей (однако, ни одной двухголовой). Джек подумал, что фургоны в этом мире как дальнорейсовые грузовики. Здесь были фургоны, груженые мешками, тюками, свежим мясом, клетками с курами. На окраине деревни Все Руки навстречу им двигалась открытая телега, набитая женщинами. Женщины смеялись и кричали. Одна поднялась на ноги и задрала подол, обнажив покрытый волосами лобок. Она пьяно покачнулась, захохотала и, наверняка, свалилась бы через край телеги в придорожную канаву, сломав бы себе шею, если бы одна из ее товарок не схватила ее сзади за платье и не дернула на себя, усадив на место.

Джек опять вспыхнул: он увидел большую белую грудь девушки, сосок в жадном рту грязного ребенка. — Ооо, этот молодой человек СМУТИЛСЯ!

— Черт! — пробормотал Фаррен, еще больше ускоряя шаг. — Они все пьяны! Пьяны от украденного Королевского Эля! Шлюхи и возница! Чтоб ему перевернуться или свалиться с обрыва в море, невелика будет потеря. Наглые шлюхи!

Они вошли в деревню Все Руки. Широкая Западная Дорога была здесь покрыта жиром, чтобы не поднималась пыль. Фургоны с ревом проезжали мимо, группы людей пересекали улицы, и, казалось, что все говорят слишком громко. Джек увидел двух мужчин, спорящих о чем-то возле строения, которое было похоже на трактир. Внезапно один из них врезал другому в ухо. Через секунду оба уже катались по земле. «Эти шлюхи — не единственные пьяные в Королевстве, — подумал Джек. — Кажется, все в этом городе приняли участие в дележке».

— Но все эти большие фургоны, которые мы встретили, смогли развернуться здесь, — сказал Капитан Фаррен. — Маленькие телеги еще могут пройти, но экипаж Моргана далеко не маленький.

— А Морган…

— Не упоминай сейчас Моргана.

Запах Эля стал сильнее, когда они прошли по деревне и вышли на окраину. Ноги Джека гудели, но он старался не отставать от Капитана. Он подумал, что они прошли уже мили три. «А сколько это составляет в моем мире?» — подумал он, и это натолкнуло его на мысль о волшебном соке Спиди. Он лихорадочно сунул руку в карман камзола, уверенный, что она исчезла, но бутылочка была на месте, несмотря на то, что его жокейская куртка превратилась в камзол Территорий.

Как только они вышли на западную окраину деревни, количество фургонов сразу же уменьшилось, но зато во много раз больше стало пешеходов. Большинство на ходу размахивали руками, смеялись и выкрикивали что-то. От всех несло Элем. У многих одежда промокла, как будто они лежали в лужах и пили из них по-собачьи. Джек подумал, что так оно и было. Мужчина, странно похожий на клерка из гостиницы, смеялся, ведя за руку мальчика лет восьми. Джек понял, что этот человек — Двойник клерка. И мужчина, и мальчик, которого он вел, были пьяны. Когда Джек обернулся, чтобы посмотреть на них, мальчик начал блевать посреди дороги. Отец, во всяком случае, Джек решил, что это его отец, дернул его за руку и оттащил в грязную придорожную канаву, где тот мог облегчиться в относительном уединении. Ребенок скорчился возле отца, как бульдог на коротком поводке, и начал блевать на свалившегося в канаву спящего мужчину.

Лицо Капитана Фаррена становилось все мрачнее.

— Бог покарает их всех, — сказал он.

Даже эти пьяницы, желудки которых были до краев налитые Элем, широко и боязливо расступались перед Капитаном. Находясь вне павильона, он надевал на пояс короткие, видавшие виды кожаные ножны. Джек подозревал, что в них находится короткий, видавший виды меч. Когда кто-либо слишком приближался к ним, Капитан прикасался к рукоятке и этот кто-то быстро отходил в сторону.

Минут через десять, когда Джек уже был уверен, что сейчас отстанет, они подошли к месту, где и произошел несчастный случай. Возница, видимо, вылетел, когда фургон перевернулся. По всей дороге были раскиданы бочки. Многие были разбиты, и дорога футов на двадцать была мокрой. Одна из лошадей была мертва и лежала под фургоном, видна была только ее голова. Другая лежала в канаве, из ее уха торчал обломок доски. Джек подумал, что она умерла не во время аварии. Он решил, что лошадь была тяжело ранена, и кто-то добил ее из жалости при помощи ближайшего подручного средства. Остальные лошади просто пропали.

Между лошадью под фургоном и лошадью в канаве лежал сын возницы. Одним глазом он уставился в яркое голубое небо Территорий, с выражением тупого удивления. Вторая половина его лица представляла всего лишь красную массу, и выступающие кости черепа белели, как полосы пластыря.

Джек увидел, что карманы его вывернуты.

По месту, где произошел несчастный случай, бродили человек десять. Они двигались медленно, часто останавливаясь, пили Эль из луж, черпая его пригоршнями. Большинство покачивалось. Голоса были громкими, изредка раздавались взрывы пьяного смеха. Как-то после долгих уговоров мама позволила Джеку пойти вместе с Ричардом на двойной ночной сеанс и посмотреть «Ночь Живых Мертвецов» и «Возвращение Мертвеца». Эти качающиеся пьяницы напоминали Зомби из этих фильмов.

Капитан Фаррен обнажил меч. Он был именно таким, коротким и видавшим виды, как подозревал Джек, и совершено не походил на меч из рыцарских фильмов. Он был чуть больше, чем нож у мясника, заостренный, отточенный и зазубренный. Рукоятка была обернута старой кожей, потемневшей от пота. Лезвие было черным… кроме режущей кромки. Она казалась яркой, тонкой и очень острой.

— А ну, прочь отсюда! — выкрикнул Капитан. — Убирайтесь от Королевского Эля, черт вас подери! Убирайтесь, а то не соберете кишок!

Раздался недовольный ропот, но все двинулись прочь от Капитана Фаррена. Все, кроме огромного мужчины, у которого кое-где из совершенно лысого черепа торчали пучки волос. Джек прикинул, что он весит фунтов триста, и, по крайней мере, футов семи росту.

— Ты что, хочешь справиться со всеми нами? — спросил он, делая жест рукой в сторону толпы, которая отступала от мокрой дороги по приказу Фаррена.

— Конечно, — ответил Фаррен, и усмехнулся великану. — И мне очень хочется этого, особенно, если ты будешь первым, пьяный кусок дерьма.

Усмешка Фаррена стала шире, и великан начал отступать.

— Иди сюда, если хочешь. Я вспорю тебе брюхо, и это будет первым хорошим делом, которое я сделаю за сегодня.

Что-то бормоча, пьяный гигант отошел.

— А теперь слушайте все вы! — прокричал Фаррен. — Ступайте прочь! Сейчас от павильона Королевы идет сюда дюжина моих солдат. Они не очень рады этой работе, и я не собираюсь их винить и отвечать за их поступки! Я думаю, вы еще успеете добраться до деревни и спрятаться в подвалах, пока они не появились! Так что ступайте! Прочь отсюда!

Они уже повернули к деревне Все Руки и удирали; гигант, который выступал против Капитана, впереди всех. Фаррен что-то проворчал и обернулся к месту катастрофы. Он снял куртку и закрыл лицо сына возницы.

— Хотел бы я знать, кто из них обшарил карманы бедняге, пока он умирал здесь на дороге, — задумчиво сказал Фаррен. — Если бы я это знал, я бы повесил его на пересечении дорог еще до захода солнца.

Джек ничего не ответил.

Капитан посмотрел на мертвого паренька, потирая одной рукой свой грубый, багровый шрам. Когда он взглянул на Джека, казалось, что он только что очнулся.

— Тебе пора идти, мальчик. Прямо сейчас. Пока Осмонд не захотел подробнее расспросить моего идиота-сына.

— А что будет с вами? — спросил Джек.

Капитан слабо улыбнулся.

— Если ты исчезнешь, у меня не будет проблем. Я могу сказать, что отослал тебя обратно к матери, или что я взбесился, поколотил тебя поленом и убил. Осмонд поверит чему угодно. Он сумасшедший. Они все такие. Они ждут, когда она умрет. Это произойдет скоро. Если только…

Он не закончил.

— Иди, — сказал Фаррен. — Не мешкай. И когда услышишь, что приближается экипаж Моргана, удирай с дороги и беги глубже в лес. Глубже. Иначе он учует тебя, как кот чует мышь. Он сразу же чувствует, если что-то не так, как нужно. Ему нужно. Он дьявол.

— А как я услышу, что он приближается? — переспросил Джек. Он глядел на дорогу, простирающуюся за разбитыми бочками. Она поднималась вверх до опушки леса. «Наверное, там темно, — подумал он. — И Морган может проехать другой дорогой». Страх и одиночество, объединившись в единое целое, накатились волной, разрывающей сердце. Он почувствовал себя несчастным, как никогда раньше. «Спиди, я не могу сделать этого! Разве ты не знаешь? Я же всего лишь ребенок!»

— В экипаж Моргана впряжено шесть пар лошадей, и тринадцатый коренной, — ответил Фаррен. — На полной скорости, в галопе, эти чертовы лошади грохочут как гром, катящийся по земле. Ты их услышишь, не волнуйся. У тебя будет время спрятаться. Я просто уверен в этом.

Джек что-то прошептал.

— Что? — резко спросил Фаррен.

— Я сказал, что не хочу идти, — повторил Джек немного громче. Слезы наворачивались на глаза, и он знал, что стоит им начать падать, как он потеряет самообладание, растеряется, будет просить Капитана Фаррена увести его отсюда, защитить его, что-то…

— Мне кажется, что тебе уже слишком поздно обсуждать это, — ответил Капитан Фаррен. — Я не знаю твоей истории, мальчик, и не хочу знать. Я даже не хочу знать, как тебя зовут.

Джек стоял и глядел на него, его плечи были опущены, глаза горели, губы дрожали.

— Расправь плечи! — прикрикнул на него Фаррен, внезапно разозлившись. — Кого ты хочешь спасти? Куда ты собрался? Ты не пройдешь и десяти футов, если будешь так выглядеть! Но ты должен, по крайней мере, стараться, понял? А ты похож на побитую собаку!

Вздрогнув, Джек расправил плечи и вытер слезы. Его взгляд упал на останки сына возницы, и он подумал: «По крайней мере, я не в таком состоянии. По крайней мере, пока. Он прав. Легче всего жалеть самого себя». Это была правда. И в то же время, он немного ненавидел Капитана за то, что тот забрался в душу и нажал верную кнопку.

— Уже лучше, — сказал Фаррен. — Не намного, но лучше.

— Благодарю, — саркастически сказал Джек.

— У тебя нет времени плакать, малыш. За тобой гонится Осмонд. И Морган тоже скоро может погнаться за тобой. И, возможно… возможно, там, откуда ты пришел, тоже возникнут проблемы. Но возьми это. Если Паркус послал тебя ко мне, то он хотел, чтобы я дал тебе вот это. Возьми и иди.

Он держал в руке монету, Джек поколебался, затем взял ее. Она была размером с полудоллар Кеннеди, но немного тяжелее. «Наверное, золотая», — подумал он, хотя цвет был тускло-серебряный. На одной стороне ее был портрет Лауры Де Луиззиан в профиль. Он опять на секунду был поражен ее сходством с матерью. Нет, не просто сходством, несмотря на мелкие отличия, такие, как толщина носа или округлость подбородка, она была его матерью. Джек знал это. Он перевернул монетку и увидел изображение животного с головой и крыльями орла, а телом льва. Казалось, оно смотрело прямо на Джека. Это немного нервировало его, и он положил монетку в камзол, рядом с бутылочкой Спиди.

— Для чего это? — спросил он у Фаррена.

— Ты узнаешь это, когда настанет время, — ответил Капитан. — А, может, и нет. В любом случае, я выполнил свой долг. Скажи это Паркусу, если встретишь.

Джек почувствовал, что снова утратил чувство реальности.

— Иди, сынок, — сказал Фаррен. Его голос был тих, но не настолько, чтобы быть мягким. — Делай свое дело… или то, что сможешь.

В конце концов, ощущение нереальности происходящего, чувство, что он сам является не более, чем частью чьей-то галлюцинации, заставило его двинуться. Левая нога, правая нога, сено, солома. Он отпихнул ногой щепку от бочки. Перешагнул через остатки колеса. Обошел фургон, не обращая внимания на кровь, сочившуюся из-под него, и жужжащих мух. Какое значение имеют кровь и мухи в сене?

Он дошел до края промокшего и замусоренного участка дороги, оглянулся…

Но Капитан Фаррен смотрел в другую сторону. Либо он высматривал своих солдат, либо же не хотел смотреть на Джека. В любом случае, результат был один и тот же. Спина есть спина. Глядеть не на что.

Он сунул руку в карман, коснулся монеты, которую дал ему Фаррен, и сжал ее в кулаке. Это придало ему немного уверенности. Держа ее в руке, как ребенок держит монетку, которую ему дали на конфеты, Джек пошел дальше.

Прошло часа два, прежде чем Джек услышал звук, который Капитан Фаррен описал как «гром, который катится по земле». А может быть, прошло четыре часа. Как только солнце скрылось за деревьями на западе, (и вскоре после того, как Джек вошел в лес), стало трудно определять время.

По направлению к павильону Королевы двигалось множество повозок. Заслышав приближение повозки (ее было слышно издалека, чистота воздуха напомнило Джеку слова Спиди о человеке, который может за полмили ощутить запах выкопанной из земли редиски). Джек вспомнил о Моргане, перебегая сначала в придорожную канаву, а затем в лес. Ему не нравилось находиться в этом темном лесу, даже вблизи кромки, где он мог видеть сквозь стволы деревьев дорогу; его нервы в лесу были все время напряжены, но мысль о том, что Дядя Морган (так как ему все еще казалось, что именно он является хозяином Осмонда, несмотря на слова Капитана Фаррена) схватит его на дороге, нравилась ему еще меньше.

Так что каждый раз, заслышав на дороге фургон или телегу, он скрывался, и каждый раз, когда экипаж проезжал, возвращался на дорогу. Однажды, когда он переходил через грязную канаву, что-то пробежало или скользнуло по его ноге, и Джек вскрикнул.

Движение было не очень оживленным, и, хотя он постоянно сбегал с дороги, все же в нерегулярном движении повозок было что-то успокаивающее. По крайней мере, это напоминало ему, что он на дороге не один.

Вместе с этим ему хотелось побыстрее убраться с Территорий.

Волшебный сок Спиди был самым худшим лекарством, которое он пробовал в жизни, но он с радостью проглотил бы этот выворачивающий желудок напиток, если бы кто-нибудь (например, Спиди) появился перед ним и уверил его, что как только он откроет глаза, то сразу же увидит золотые арки МакДональдса, те самые, что его мать называла Величайшим Достижением Америки. Чувство опасности нарастало в нем, чувство, что сам лес опасен, что что-то в лесу подкарауливает его, что сам лес подкарауливает его. Кажется, деревья подбирались все ближе к дороге. Да. Раньше они начинались за канавами. Теперь они стояли в канавах. Раньше это были в основном сосны и канадские ели. Теперь появились новые деревья, некоторые с черными стволами, закрученными, как гнилые канаты; некоторые — похожие на жуткие гибриды ели и папоротника. Эти последние имели серые отвратительные корни, которые торчали из земли как одутловатые пальцы. «Наш мальчик?» Казалось, в голове Джека раздавался шепот этих мерзких деревьев. «НАШ мальчик?

Это тебе кажется, Джеки. Ты просто немного напуган».

Он не очень верил в это.

Деревья действительно изменялись. Чувство напряжения в воздухе — такое чувство, что за тобой следят, — было слишком реальным. И он начал думать, что постоянно возвращающиеся в его голову чудовищные мысли — это что-то, что он берет от леса… как будто сами деревья посылали в его мозг какие-то волны.

Но в бутылочке Спиди оставалась всего половина волшебного сока. И этого должно было хватить ему на дорогу через все Соединенные Штаты. Но ему не хватит даже на Новую Англию, если он будет отхлебывать каждый раз, когда ему что-то покажется.

Он все время возвращается мысленно к тому огромному расстоянию, которое ему предстоит пройти в его мире, когда он перелетит из Территорий. Сто пятьдесят футов тут эквивалентно полумили там. По соотношению, хотя Джек понимал, что соотношение может изменяться, он прошел миль десять здесь и должен быть где-то в районе Нью-Хэмпшира там. Как будто идешь в семимильных сапогах-скороходах.

Когда станет очень темно, небо станет не синим, а фиолетовым, я перелечу обратно. Точно, так и сделаю. Мне не хочется идти ночью по этому лесу. А если где-то в Индиане волшебный сок кончится, то старина Спиди пришлет мне по почте еще бутылочку.

Размышляя об этом и о том, как хорошо иметь в голове план действий (даже если этот план охватывает только ближайшие два часа), Джек внезапно понял, что он слышит грохот экипажа и топот многих лошадей.

Повернув голову, он остановился посреди дороги. Его глаза расширились и ему представились одновременно две картинки: большой автомобиль с двумя мужчинами внутри, не мерседес, это точно, а автофургон «ДИКОЕ ДИТЯ», набирающий скорость, уезжая от Дяди Томми, истекающего кровью. Он увидел руки на баранке фургона… только это были не руки. Это были копыта.

На полной скорости, в галопе, эти чертовы лошади гремят, как гром, катящийся по земле.

Теперь, услышав его, — звук был еще далеким, но довольно отчетливым в чистом воздухе — Джек удивился, как он мог принять все эти телеги за экипаж Моргана. Звук, который он слышал теперь, был совершенно другим, в нем был мощный потенциал. Это был катафалк, которым управляет дьявол.

Он замер посреди дороги, почти загипнотизированный, как кролик, которого осветили фарами. Звук постоянно нарастал: гром колес и копыт, треск бича. Он даже услышал голос возницы: «Хей-яааа! Хей! ХЕЙ-ЯАААА!»

Он все еще стоял на дороге, голова затуманилась от ужаса. Я не могу двигаться, я не могу двигаться. О, Боже, я не могу. Мама, мамочка, мамааааа!..

Он стоял на дороге и мысленно видел что-то огромное и черное, как почтовая карета, которую тянут черные животные, похожие больше на пантер, чем на лошадей, увидел возницу на облучке с развевающимися волосами и безумными глазами самоубийцы.

Он увидел, как она налетает на него.

Сбивает его.

Это вывело его из паралича. Он бросился вправо, через канаву, споткнувшись через один из этих торчащих корней, упал и покатился. Его спину, немного зажившую за последние несколько часов, обожгло свежей болью, и Джек скорчился.

Он поднялся на ноги и бросился в лес.

Сначала Джек хотел спрятаться за одним из черных деревьев. Оно было похоже на индийскую смоковницу, которую он видел, когда был в прошлом году на Гавайях. Ствол был скользким и неприятным. Джек побежал дальше, за сосновую поросль.

Гром подъезжающей кареты все нарастал. Каждую секунду Джек ожидал, что она промчится в направлении деревни Все Руки. Пальцы Джека судорожно сжимались и разжимались на стволе сосенки.

Прямо перед собой он видел просвет, через который можно было наблюдать за дорогой. Это был туннель, образованный листьями и иглами сосен. И когда Джеку начало казаться, что Морган уже никогда не появится, на восток промчался отряд из дюжины вооруженных солдат. Один из них нес знамя, но Джек не успел его рассмотреть. Затем сквозь узкое поле зрения Джека промчался экипаж.

Он промчался невероятно быстро. Секунда, может быть, меньше, но Джек успел рассмотреть его. Это была огромная карета, футов двенадцати в высоту. Ящики и сундуки, привязанные сверху, добавляли еще фута три. На голове каждой лошади развевался черный плюмаж — эти плюмажи были отогнуты назад, как под порывом сильного ветра. Позже Джек подумал, что Морган должен на каждую поездку набирать новых лошадей, так как казалось, что лошади совершенно загнаны. Кровавая пена падала из ртов хлопьями, глаза выкатывались из орбит.

Как и в его воображении или Видении на окнах были черные креповые занавески. Внезапно в одном из черных окон показалось белое лицо. Неожиданное появление этого лица было пугающим, как лицо призрака в разбитом окне заброшенного дома. Оно не принадлежало Моргану Слоуту… но и принадлежало одновременно.

И тот, у кого было это лицо, знал, что Джек или какая-то другая опасность, одновременно ненавистная и желанная, скрываются здесь. Джек увидел это по расширенным глазам и по неожиданной гримасе лица.

Капитан Фаррен сказал: Он учует тебя, как мышь, и теперь Джек отчаянно подумал: Он меня учуял, все правильно. Он знает, что я здесь, и что же сейчас произойдет? Он остановится и пошлет солдат в лес поймать меня.

Еще один отряд, который защищал экипаж Моргана сзади, промчался мимо. Джек ждал, вцепившись руками в кору сосны, уверенный, что Морган прикажет остановиться. Но приказа, видимо, не последовало, и вскоре тяжелый грохот экипажа и эскорта начал стихать.

Его глаза. Вот что такое. Эти темные глаза на белом лице. И…

Наш мальчик? НАШШШШШ-Ш-Ш-Ш!

Что-то скользнуло по его ноге… и поднялось по лодыжке. Джек вскрикнул и отпрянул, решив, что это змея. Но глянув вниз, он увидел один из этих неопрятных корней, который скользнул по ноге… и теперь окружал икру.

«Это невозможно, — тупо подумал он. — Корни не могут двигаться…»

Он резко отскочил, выдергивая ногу из петли, которую образовал корень. Икру обожгло, будто по ней продернули веревку. Он взглянул наверх и почувствовал, как холодный страх сжал его сердце. Кажется, он понял, почему Морган уехал, хоть и почувствовал его; Морган знал, что зайти в этот лес — все равно, что в тропическую реку, полную пираний. Почему же капитан Фаррен не предупредил его? Джек подумал, что Капитан Со Шрамом мог сам не знать этого и никогда не заходить так далеко на запад.

Серые корни этих елей-папоротников все пришли в движение — поднимались, опускались, ползли по земле к нему. Один, особенно толстый корень, покрытый на конце землей и грязью, поднялся и покачивался перед ним, как кобра из корзиночки факира.

НАШ мальчик! НАШШ!

Один из корней потянулся к Джеку, и тот попятился, видя, что другие образовали живую изгородь между ним и дорогой. Он уперся спиной в дерево… и с криком отпрыгнул, когда почувствовал, что кора за его спиной стала трещать и вздуваться, как будто спазматически сокращающиеся мышцы. Джек оглянулся и увидел одно из этих черных деревьев с закрученными стволами. Теперь ствол двигался, изгибы и узлы на коре образовывали подобие чудовищного гримасничающего лица с диким провалом вместо одного глаза и прищуренным вторым. С треском разошлась кора, и из нее начал вытекать бело-желтый сок. «НАШШ! Да, нашшшш!»

Корни толщиной в палец обвились вокруг плеч и груди Джека.

Он рванулся из последних сил, потянулся к бутылочке Спиди. Раздалось еще несколько громких тресков. Ему показалось, что деревья отрываются от земли. Даже у Толкина такого не было.

Он схватил бутылочку за горлышко и вытащил из кармана. Взялся за колпачок, и тут один из серых корней обвил его шею. Через секунду он сдавил горло.

У Джека перехватило дыхание. Бутылочка выпала из рук, и ухватившись за душивший его корень, он попытался протиснуть под него руки. Корень был не холодный и скользкий, а теплый и похожий на плоть. Он боролся с корнем, чувствуя, что у него темнеет в глазах.

Последним конвульсивным движением он сорвал корень с горла. Тот попытался обвить его кисть, и Джек, вскрикнув, выдернул руку. Он оглянулся и увидел откатившуюся бутылочку, которую обвил за горлышко один из корней.

Джек прыгнул за ней. Корни обвили его ноги, и он тяжело упал, пытаясь вытянуть руку еще на несколько дюймов…

Он коснулся гладкого зеленого стекла… и схватил бутылочку, потянул ее изо всех, чувствуя, что корни уже плотно вязали его ноги. Он откинул колпачок. Еще один корень приблизился, как бы стараясь отнять у него бутылочку. Джек оттолкнул его и поднес ее к губам. Запах прокисших фруктов заполнил все.

Спиди, пожалуйста, пусть это сработает!

Когда еще несколько корней охватило его спину и талию, упеленывая его, Джек уже сделал глоток, дешевое вино наполнило его рот. Он глотнул, закрыв глаза, молясь… но ничего не изменилось, все было плохо, это не срабатывало, он чувствовал, как корни окружают его руки и ноги, как…

Вода просачивалась в его джинсы и куртку, чувствовался запах…

Вода?

…грязи и сырости, слышал…

Джинсы? Куртка?

…несмолкаемый хор лягушек и…

Джек открыл глаза и увидел оранжевый круг опускающегося солнца, отражающегося в широкой реке. Нетронутый лес стоял на восточном берегу; на западном, где был он, широкий луг спускался к самой воде. Грунт был влажным и болотистым. Джек лежал у кромки воды, в самом грязном месте. Тут росли плотные заросли осоки. До морозов, которые убьют их, было еще месяца два, и Джек понял, что только что отбивался от них, как человек, который очнулся от кошмарного сна и сражается с собственным одеялом.

Он поднялся на ноги, мокрый и грязный, поднял за лямки рюкзак и стряхнул остатки сорняков, прицепившихся к рукам и ногам. Он двинулся прочь от берега, затем оглянулся и увидел бутылочку Спиди, лежащую в грязи рядом с откинутым колпачком. Часть «волшебного сока» либо вытекла, либо расплескалась в борьбе с хищными деревьями Территорий. Теперь в бутылочке была едва ли треть.

Секунду он стоял, погрузившись кроссовками в грязь на берегу, и смотрел на реку. Это был его мир; это были старые добрые Соединенные Штаты Америки. Он не видел ни золотых арок, о которых думал, ни небоскребов, ни спутников, поблескивающих в темнеющем небе, но он знал это так же хорошо, как и собственное имя. Вопрос только в том, был ли он вообще только что в другом мире?

Он оглянулся на незнакомую реку, на незнакомую местность, и услышал далекое мычание. Он подумал: Это какое-то новое место. Это точно не Аркадия Бич.

Да, это была не Аркадия Бич, но он не настолько хорошо знал окрестности Аркадия Бич, чтобы сказать, что он находится не в пяти-шести милях от побережья. Просто немного вглубь материка, откуда не так слышен запах Атлантического Океана. Он должен вернуться, как будто из кошмара. Все это невозможно, все, начиная с возницы с телегой, мясом и кучей мух и кончая живыми деревьями. Что-то вроде кошмарного сна и одновременно хождения во сне. Да, наверное. Его мать умирает, и ему показалось, что он давно знает это. Все признаки были налицо, и подсознание вывело правильное заключение. Это создало нужную атмосферу, чтобы попасть в самогипноз. А тут еще этот сумасшедший Спиди Паркер со своей бутылочкой. Все связалось воедино.

Дяде Моргану бы это понравилось.

Джек вздрогнул и глотнул. Глотать было больно. Не так, как тогда, когда простудишься, а так, когда болят поврежденные мышцы.

Он поднял левую руку и коснулся горла. На секунду он сам себе показался женщиной, которая проверяет, не появились ли у нее морщинки. Как раз над адамовым яблоком он обнаружил ранку. Она не слишком кровоточила, но тронуть ее было больно. Это сделал корень, который обвился вокруг горла.

— Правда, — прошептал Джек, глядя на оранжевую от заката солнца воду, прислушиваясь к кваканью лягушек и далекому мычанию коров. — Все правда.

Джек медленно пошел вверх по склону, оставляя реку за спиной. Пройдя полмили, он снял со спины рюкзак (удары, которыми наградил его Осмонд, все еще болели). Он вспомнил огромный бутерброд Спиди, но не вытащил ли тот его, пока Джек рассматривал медиатор?

Желудок отказывался принимать эту идею.

Джек расстегнул рюкзак, остановившись прямо под звездами. Сверху лежал бутерброд, и не просто кусок, или половина, а целый сэндвич, завернутый в газету. Глаза Джека наполнились слезами, и он мысленно поблагодарил Спиди.

Десять минут назад ты назвал его сумасшедшим стариком.

Его лицо вспыхнуло, но стыд не помешал ему слопать бутерброд меньше, чем за десять укусов. Джек закрыл рюкзак и взял его по-другому. Он двинулся дальше, чувствуя себя значительно лучше. Ворчливый червячок в его желудке на время уснул.

В скором времени он увидел впереди проблески света. Ферма. Залаяла собака. Это был громкий лай действительно большого пса. Джек замер.

«Заперт, — подумал Джек. — Или на цепи. Надеюсь».

Он принял вправо, и через время пес умолк. Ориентируясь на свет домишка, Джек вскоре вышел на дорогу. Он оглянулся по сторонам, не представляя себе, куда идти дальше.

Ладно, ребята, вот стоит Джек Сойер, посреди дороги из ниоткуда в никуда, мокрый до костей и в кроссовках, полных грязи. Счастливого пути, Джек!

Одиночество и тоска по дому накатились на Джека. Джек отогнал их. Он плюнул на указательный палец, затем щелкнул по капле слюны. Большая часть брызг полетела направо, или, по крайней мере, так ему показалось. Туда он и повернул. Минут через сорок, когда он опять устал и проголодался (что было хуже), он заметил у дороги пустой сарай.

Джек прополз под оградой и подошел к сараю. Дверь была заперта на замок, но он увидел под ней довольно большую щель. Снять рюкзак и пролезть под дверь было делом одной минуты. Рюкзак он втянул следом. Замок на двери помогал ему чувствовать себя в безопасности.

Он огляделся и увидел, что в сарае лежат очень старые вещи. Этим местом не пользовались очень давно. Это устраивало Джека. Он разделся, отбросил мокрую и грязную одежду. В кармане штанов он нащупал монету, которую дал ему Капитан Фаррен. Джек вынул ее и увидел, что из монеты с профилем Королевы на одной стороне и крылатым львом на другой она превратилась в серебряный доллар 1921 года. Он взглянул на Статую Свободы, затем положил монетку обратно в карман джинсов.

Джек вынул из рюкзака свежее белье, и решил, что грязное он сложит в рюкзак утром, до утра оно просохнет. А, может быть, он даже выстирает его потом в ручье.

Ища носки, он наткнулся на какой-то гладкий и твердый предмет. Джек вытянул его и увидел, что это зубная щетка. Сразу же перед его воображением предстал дом, его безопасность и уют — все, что олицетворяет собой зубная щетка. Он не мог избавиться от этих эмоций, отбросить их. Зубная щетка была вещью, которая должна находиться в светлой ванной комнате, вещью, которая используется вместе с хлопковой пижамой на теле и теплыми тапочками на ногах. Ей нечего делать на дне рюкзака в холодном, темном сарае на краю грунтовой дороги, на окраине глухого городишки, даже название которого неизвестно.

Одиночество накатило на него; он понял, что теперь он оторван от всего. Джек заплакал. Это был не истерический плач со всхлипываниями и причитаниями, когда люди плачут, пряча гнев под слезами. Он был одинок, и это продлится еще долго. Он плакал, потому, что казалось, что мир утратил безопасность и благоразумие. В нем осталось только одиночество, и лишь оно было реальным, но могло подкрасться и безумие.

Джек уснул еще до того, как высохли слезы. Он уснул, свернувшись вокруг рюкзака, одетый в одни трусики и носки. На его грязных щеках слезы проложили две блестящие бороздки, а в одной руке он держал зубную щетку.

Через шесть дней Джек уже почти избавился от своего отчаяния. Проведя несколько дней в дороге, он казался самому себе повзрослевшим, перешедшим прямо из детства, минуя юность, во взрослую жизнь, полную трудностей и опасностей. Ему не доводилось возвращаться на Территории с тех пор, как он проснулся на западном берегу реки, но он объяснял это более медленное путешествие тем, что ему нужно сохранить сок Спиди до того времени, когда тот действительно будет необходим.

Да и, кроме того, разве Спиди не говорил ему путешествовать большей частью по дорогам этого мира? Он просто следует его указаниям, вот и все.

Когда вставало солнце, и автомобиль мчался со скоростью тридцать-сорок миль на запад, и его желудок был полным, Территории казались нереально далекими и неправдоподобными: как фильм, который он уже начал забывать, как фантазия. Иногда, когда Джек оказывался на заднем сидении машины какого-нибудь школьного учителя и отвечал на самые обычные вопросы, касающиеся его жизни, он по-настоящему забывал о них. Территории оставляли его, и он опять становился мальчиком, которым он был в начале лета.

Особенно на больших магистралях. Когда он выходил из одной машины, то минут через десять-пятнадцать после того, как он поднимал большой палец, его подхватывала новая. Сейчас он был где-то в районе Батавии, на западе штата Нью-Йорк, и брел по шоссе 1–90, подняв большой палец, в направлении Буффало. После Буффало он повернет на юг. «Лучше всего, — думал Джек, — правильно все рассчитать и затем просто выполнять намеченное. До этого места его довели Ренд Мак-Налли и Легенда; все, что ему нужно — это немного удачи, чтобы повстречать водителя, который держит путь в Чикаго или Денвер (или в Лос-Анджелес, если помечтать, Джеки-малыш), и уже к середине октября он отправится в обратный путь».

Он загорел, в его кармане было пятнадцать долларов, которые он заработал на последней работе. Мытье тарелок в столовой в Аубурне, и его мышцы стали сильнее и тверже. Хотя иногда ему хотелось плакать, он не давал воли слезам с той первой ужасной ночи. Он управлял собой, вот в чем было преимущество. Теперь он был хозяином положения; он думал, что впереди мерцает конец путешествия, хотя до конца было далеко. Если он будет путешествовать преимущественно в этом мире, как велел ему Спиди, он сможет передвигаться настолько быстро, насколько нужно, и очень скоро вернется в Нью-Хэмпшир с Талисманом. Это начало срабатывать, и он сталкивался со значительно меньшим количеством проблем, чем ожидал.

Вот так чувствовал себя Джек Сойер, когда его обогнал пыльный голубой форд фейрлайн, притормозил, подкатил к обочине и обождал его, поблескивая в клонящемся к западу солнце. «Тридцать-сорок миль», — подумал он про себя и представил себе страницу из атласа дорог, которую изучал этим утром, и решил: «Оутли». В названии было что-то тусклое, маленькое и безопасное. Это было по пути, и ничего ему не угрожало.

Прежде чем открыть дверцу форда, Джек наклонился и заглянул в окошко. На заднем сидении лежало несколько толстых книг и отпечатанных листов. На пассажирском сидении стояли два портфеля. Слегка полноватый черноволосый человек, который, склоняясь за баранкой, как будто имитировал позу Джека, очевидно, был коммивояжером. Голубой пиджак висел позади него на крючке; галстук был ослаблен, рукава закатаны. Коммивояжеру было около тридцати. Он объезжал свою территорию. Он, должно быть, любит поговорить, как все коммивояжеры. Мужчина улыбнулся Джеку и перекинул оба портфеля, стоящие радом с ним, на заднее сидение.

— Давай освободим немного места, — сказал он.

Джек знал, что первое, что спросит у него мужчина, это почему он не в школе. Он открыл дверь, произнес «О, спасибо» и забрался вовнутрь.

— Далеко собрался? — спросил коммивояжер, глядя в зеркало заднего вида и выезжая на дорогу.

— Оутли, — сказал Джек. — По-моему, это миль тридцать отсюда.

— Ты, наверное, прогуливаешь географию. До Оутли больше сорока пяти миль. — Он повернул голову и поглядел на Джека, и, к изумлению мальчика, подмигнул. — Не обижайся, но я не люблю, когда ребятишки голосуют. Вот почему я всегда подхватываю их, если вижу. По крайней мере, я знаю, что со мной они в безопасности. Не с этими ублюдками, ты понимаешь, что я имею в виду? Тут слишком много сумасшедших, малыш. Газеты читаешь? В смысле, это хищники. Ты можешь попасть в неприятный переплет.

— Наверное, вы правы, — ответил Джек. — Но я стараюсь быть очень осторожным.

— Ты живешь где-то в этих краях?

Мужчина все еще смотрел прямо на него, время от времени бросая короткие взгляды на дорогу. Джек напряг память, чтобы вспомнить название городка, который остался позади.

— Пальмира. Я из Пальмиры.

Коммивояжер кивнул.

— Хороший старый городишко, — и опять повернулся к дороге. Джек откинулся на удобный плюш спинки. Наконец, мужчина спросил:

— Я надеюсь, ты не прогуливаешь уроки? — и опять наступило время Версии.

Он настолько часто рассказывал ее, изменяя названия городков, по мере своего продвижения на запад, что она превратилась в отработанный монолог. «Нет сэр. Мне пришлось отправиться в Оутли к тетушке Элен, чтобы немного пожить у нее. Элен Воган? Это сестра моей мамы. Она работает учителем в школе. Мой папа умер прошлой зимой, видите ли, дела у нас шли неважно, и вот недели две назад мама заболела, она едва смогла подняться по лестнице, и доктор сказал, что ей нужно оставаться в постели как можно дольше, поэтому она попросила свою сестру, чтобы я у нее пожил. Сестра ведь работает в школе, и все такое, так что будьте уверены, я сразу же пойду в школу Оутли. Тетя Элен не даст мне прогулять, это уж точно».

— Ты хочешь сказать, что мама послала тебя добираться в Оутли автостопом? — спросил мужчина.

— О, нет, конечно, нет, она бы никогда не сделала этого. Нет, она дала мне денег на автобус, но я решил сэкономить их. Я боюсь, что в доме будет мало денег, да и у тетушки Элен денег немного. Мама бы очень рассердилась, если бы узнала. Но мне это показалось напрасной тратой. По-моему, пять долларов — это пять долларов, и зачем отдавать их водителю автобуса?

Мужчина искоса посмотрел на него.

— Как долго ты собираешься пробыть в Оутли?

— Трудно сказать. Я надеюсь, что мама скоро поправится.

— Хорошо, только не надо обратно добираться автостопом, ладно?

— У нас больше нет машины, — сказал Джек, развивая Версию. Он начал сам себе нравиться. — Вы можете себе представить? Они пришли ночью и угнали ее. Грязные трусы. Они знали, что все спят. Они просто пришли посреди ночи и угнали машину прямо из гаража. Мистер, я должен был остановить их, не потому, что я мог бы тогда доехать до тетушки. Когда мать пойдет к врачу, ей придется спускаться с холма, а потом идти пять кварталов до автобуса. Они не должны были делать этого, ведь правда? Просто зайти и увести машину? Мы собирались опять начать выплачивать, как только сможем. Мистер, это можно назвать грабежом?

— Если бы это произошло со мной, я бы это так и назвал. Ладно, надеюсь, что твоя мать скоро поправится.

— Я тоже, — абсолютно честно сказал Джек.

Они болтали, пока не появился указатель Оутли. Коммивояжер съехал на обочину, опять улыбнулся Джеку и сказал:

— Удачи, малыш.

Джек кивнул и открыл дверь.

— Надеюсь, ты в любом случае недолго останешься в Оутли.

Джек вопросительно взглянул на него.

— Ну, ты же знаешь, что это за место?

— Немножко. Не очень.

— Э, это настоящая дыра. Они едят то, что найдут на дороге. Притон. «Выпей Пиво, затем запей стеклом». Что-то вроде этого.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Джек и выбрался из машины. Коммивояжер помахал рукой и выехал на дорогу. Через несколько секунд его форд был всего лишь темной тенью, набирающей скорость в направлении низкого оранжевого солнца.

Примерно милю дорога шла через плоскую унылую местность. Далеко в стороне Джек видел маленькие двухэтажные домики, приткнувшиеся на краю полей. Поля были коричневыми и пустынными. Да и домики не походили на дома фермеров. Расположенные далеко друг от друга, дома взирали на пустынные поля, серое безмолвие которых нарушалось лишь движением транспорта по 1–90. Не мычали коровы, не ржали лошади, не было вообще никаких животных, никакого фермерского оборудования. Возле одного из домов стояло полдюжины помятых и ржавых автомобилей. Это были дома людей, которые настолько не любили себе подобных, что даже Оутли был для них слишком многолюден. Пустые поля служили рвами, которые ограждали их одинокие замки.

Скоро он дошел до перекрестка, похожего на перекресток из мультфильма: две пустынные узкие дороги, пересекающиеся в абсолютном нигде и идущие в никуда. Джек начал сомневаться в своем чувстве ориентации. Он поправил рюкзак и подошел к высокой ржавой трубе, поддерживающей черные прямоугольники, тоже ржавые, с названиями дорог. Может быть, ему нужно повернуть налево, а не направо? Указатель на дороге, которая шла параллельно Хайвею, гласил: «ДОГТАУНСКАЯ ДОРОГА». Догтаун? Джек посмотрел на эту дорогу и увидел лишь бесконечную плоскость, полные сорняков поля и полосу асфальта, уходящую вдаль. Дорога, на которой он стоял, называлась, если верить указателю, «МЕЛЬНИЧНАЯ ДОРОГА». Примерно в миле впереди она ныряла в туннель, почти закрытый деревьями и зарослями плюща. В густой зелени висела белая табличка, поддерживаемая, казалось, лишь плющом. Буквы были слишком маленькими, чтобы прочитать их отсюда. Джек сунул руку в карман и вынул монету, которую ему дал Капитан Фаррен.

И снова его желудок напомнил о себе. Скоро ему будет нужен ужин, и нужно двигаться дальше, чтобы найти городок, где можно заработать на еду. Это Мельничная Дорога, по крайней мере, он может пойти и посмотреть, что находится с другой стороны туннеля. Джек заставил себя подойти к нему. Черное отверстие, полускрытое деревьями, с каждым шагом увеличивалось.

Холод, сырость, запах кирпичной пыли и свежеперекопанной земли. Казалось, что туннель хочет поглотить мальчика и сжаться вокруг него. На секунду Джек испугался, что туннель ведет под землю, т. к. впереди не было света, указывающего на выход, но затем понял, что дорога продолжается. «ВКЛЮЧИ ФАРЫ», — гласил щит перед туннелем. «Фары», — сказал он про себя и пожалел, что у него нет ни одной, чтобы включить. Наверное, туннель где-то сворачивает. Ему придется очень медленно, осторожно и внимательно продвигаться вперед, держась за стену, как слепому, с вытянутыми руками. Джек двинулся вдоль стенки. Когда так делал койот из мультика, он обычно оказывался размазанным по передку грузовика.

Что-то зашуршало по полу туннеля, и Джек замер.

«Крыса, — подумал он. — Может быть, кролик, который перебегает с поля между полями. Но, судя по звуку, что-то большое».

Он опять услышал звук, на этот раз более продолжительный, и сделал еще один слепой шаг вперед. В тот же момент прямо перед собой он услышал сдержанный вздох. И остановился, удивляясь: «Что это за животное?» Джек коснулся пальцами влажной стены, ожидая вздоха. Это было не животное — определено. Ни крыса и ни кролик не могут дышать так глубоко. Он продвинулся еще на несколько дюймов, не желая признаться самому себе, что что-то впереди испугало его.

И снова замер, услышав, раздавшийся впереди тихий звук, как будто что-то скребло по полу, приближаясь. В следующую секунду в нос ему ударил знакомый запах, который нельзя спутать: грубый, сильный, мускусный.

Джек оглянулся через плечо. Вход был еле виден, наполовину скрытый за поворотом стены, очень далекий и не больше кроличьей норки.

— Кто здесь? — позвал он. — Эй! Кто тут есть? Кто-нибудь?

Ему показалось, что он услышал какой-то шепот в глубине туннеля.

«Я не в Территориях, — напомнил он себе. — В худшем случае я столкнусь с одичавшей собакой, которая забрела в холодок вздремнуть. В этом случае я спасу ее, разбудив до того, как здесь проедет машина».

— Эй, собачка! — крикнул он. — Собачка!

И тут он услышал звук когтей, стучащих по туннелю. Но они… удаляются или приближаются? Он не мог сказать, прислушиваясь к «чап, чап, чап» удаляющегося или приближающегося животного. Затем ему показалось, что звук приближается к нему сзади. Он повернулся и посмотрел назад. Он увидел, что зашел уже так далеко, что не видит и выхода.

— Ты где, собачка? — спросил он.

Что-то заскреблось по земле в нескольких дюймах от него, — Джек прыгнул вперед и сильно ударился плечом о закругление стены.

Он увидел в темноте тень, похожую на собаку. Джек шагнул вперед и вдруг остановился, почувствовав, что настолько утратил ориентацию, что вообразил себя опять на Территориях. Туннель был заполнен мускусным, кислым, животным запахом, и то, что приближаясь к нему, было не собакой.

Воздух пах жиром и алкоголем. Он почувствовал, что тень приближается.

Только на мгновение он увидел лицо, мелькнувшее в темноте, светящееся, будто его освещает слабый и тусклый внутренний свет. Длинное вытянутое лицо, которое могло бы быть юным, но не было таковым. Пот, жир, алкогольный перегар шел от его дыхания. Джек прижался к стене, подняв кулаки, и стоял так даже тогда, когда лицо пропало во тьме.

Посреди этого ужаса ему показалось, что он слышит мягкие, тихие шаги в направлении выхода из туннеля. Мальчик оглянулся. Темнота и тишина. Теперь туннель был пуст. Джек зажал руки под мышками и прислонился спиной к кирпичной стене. Через секунду он опять пошел к выходу.

Когда Джек вышел из туннеля, он обернулся. Не было слышно ни звука, и никакие кошмарные создания не гнались за ним. Он сделал еще три шага вперед и снова оглянулся. И вдруг его сердце почти остановилось, потому что на него надвигались два огромных оранжевых глаза из темноты. Они за несколько секунд наполовину сократили расстояние между собой и Джеком. Он не мог пошевельнуться, ноги вросли в асфальт. Наконец, инстинктивным защитным движением он вытянул руки вперед. Глаза продолжали приближаться, какой-то водитель засигналил. За секунду до того, как автомобиль, за рулем которого краснолицый мужчина грозил ему кулаком, вылетел из туннеля, Джек бросился прочь от дороги.

— А, ччеррртт… — донеслось из перекошенного рта.

Все еще пораженный, Джек глядел, как автомобиль мчится к деревне, которая, должно быть, и есть Оутли.

Сверху было хорошо видно, что, расположенный в глубокой низменности, Оутли тянулся вдоль двух главных улиц. Одна из них являлась продолжением Мельничной Дороги и проходила мимо огромного обтрепанного здания, перед которым располагалась пустая парковочная стоянка. «Фабрика», — подумал Джек. Она переходила в ряд магазинчиков — прокат автомобилей, закусочная, кегельбан с огромной неоновой вывеской, овощные магазины, автозаправка. После этого Мельничная Дорога проходила пять-шесть кварталов деловой части города: ряд старых двухэтажных домов, к которым были припаркованы автомобили. На второй улице были расположены основные здания Оутли: большие каркасные строения с верандами и длинными лужайками. На перекрестке этих двух улиц стоял светофор, подмигивая красным глазом в наступающих сумерках. Еще один светофор, кварталов за восемь, сменился на зеленый. Он стоял перед высоким зданием с множеством окон, которое выглядело как больница, хотя могло быть и школой. Все остальное пространство было заполнено множеством мелких домиков за высокими проволочными оградами.

Многие окна на фабрике были разбиты, некоторые окна в городке тоже отсутствовали. Во дворах лежали груды мусора и бумаги.

Даже самые важные дома, казалось, пришли в запустение, их крылечки обвалились, краска облупилась. Автомобили, стоящие у конторы по прокату, имели совершенно не товарный вид.

На секунду Джек решил повернуться спиной к Оутли и подъехать до Догтауна, каким бы он ни был. Но это бы означало, что ему опять придется пройти через туннель. Снизу, из торгового квартала, вдруг раздался автомобильный сигнал, и этот звук вновь напомнил Джеку о его одиночестве.

Он успокоился лишь тогда, когда дошел до ворот фабрики, оставив туннель далеко позади. Почти треть всех окон, выходящих на грязный фасад, была разбита, многие другие были забиты серым картоном. Даже с дороги Джек ощущал запах машинного масла, смазки, приводных ремней, двигателей. Он сунул руки в карманы и двинулся вниз по склону так быстро, как только мог.

Вблизи город выглядел еще более угнетающе, чем с холма. Продавцы автомобилей выглядывали в окна офисов, ленясь выйти на улицу. Рекламные плакаты уныло и безрадостно висели вдоль ряда потрепанных автомобилей: «ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЛАДЕЛЕЦ! ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОКУПКА! АВТОМОБИЛЬ НЕДЕЛИ!» — гласили желтые буквы. От ветров и времени чернила поблекли и стекли с некоторых букв, как будто объявления попали под сильный дождь. Редкие прохожие двигались по улицам. Когда Джек дошел до центра города, он увидел старика с отвисшими щеками и серой кожей, который пытался втащить пустую тележку для покупок на тротуар. Когда он приблизился, старик что-то испуганно выкрикнул и ухватился за свою тележку. Он подумал, что Джек хочет украсть его тележку!

— Извините, — сказал Джек, и сердце екнуло.

Старик пытался закрыть собой тележку, защищая ее и пристально глядя на своего противника.

— Извините, — повторил Джек. — Я просто хотел…

— Уйди! Уйдиииии! — закричал старик, и по его морщинистым щекам потекли слезы.

Джек поспешил уйти.

Двадцать лет назад, в шестидесятые, Оутли, видимо, процветал. Относительная ширина Мельничной дороги, ведущей из города, была результатом той эпохи, когда дела шли отлично, бензин был дешев, и никто не слышал термина «дискреционный доход», потому что всего было вдоволь. Люди вкладывали деньги в государственные акции или маленькие магазинчики и иногда могли поднять голову над волнами жизни. Этот короткий ряд кварталов все еще выглядел так, будто имел какую-то надежду. Но только несколько хмурых подростков сидело в ресторанчике, и в витринах слишком многих магазинчиков стояли таблички: «Как это ни печально, мы закрыты». Не было ни одного объявления, предлагающего работу, и Джек двинулся дальше.

Нижний город Оутли обнажал реальность, скрывающуюся за яркими красками, оставшимися от 60-х. Пока Джек шел мимо кирпичных кварталов ободранных домов, он почувствовал усталость, а рюкзак стал тяжелее. Но если бы дело касалось только его ног, и не нужно было снова идти через Туннель, он повернулся бы и пошел в Догтаун. Конечно же, ему показалось, что там во тьме можно встретить человека-волка, теперь он это понимал. Никто не захотел заговорить с ним в Туннеле. Это Территории расшатали его нервы. Сначала он увидел Королеву, затем этого мертвого мальчика возле телеги с разбитой половиной лица. Затем Морган и эти деревья. Но это было там, где такие вещи могут происходить и являться вполне нормальными. Здесь такого произойти не может.

Джек остановился перед длинной, грязной витриной, над которой была вывеска: «Мебель напрокат». Он приложил руки к стеклу и заглянул вовнутрь. Внутри стояла софа и кресло, покрытые белым покрывалом. Джек двинулся дальше, размышляя, где бы ему найти что-нибудь перекусить.

Чуть дальше в машине перед магазинчиком сидели четверо мужчин. Джек на секунду задержался и оглядел древний черный де сото без колес. К ветровому стеклу была приколота карточка пять на восемь, которая гласила: «Клуб Хорошей Погоды». Мужчины внутри играли в карты, двое сидели на переднем сидении, двое на заднем. Джек подошел к окошку.

— Простите, — начал он. Ближайший к нему картежник повернулся и уставился на него серыми рыбьими глазами. — Не знаете ли вы…

— Пшел вон, — сказал мужчина. Его голос звучал сдавленно и флегматично, как будто он вообще очень редко разговаривал. Лицо, наполовину повернутое к Джеку, было в шрамах от угрей и странно плоским, как будто кто-то в младенчестве наступил на него.

— Я просто хотел спросить, не подскажете ли вы мне, где можно найти работу на пару дней.

— В Техассе, — сказал мужчина на водительском сидении, и все расхохотались.

— Я тебе сказал, убирайся, пацан, — сказал плосколицый мужчина с рыбьим глазом, сидящий ближе всех к Джеку. — Или я лично выбью из тебя все дерьмо.

Джек понял, что это правда. Если он останется здесь еще секунду, этот человек взорвется, выскочит из машины и изобьет его. Затем он опять сядет в машину и откроет новую банку пива. Жестянки от «Роллинг Рок» покрывали весь пол. Джек отступил, и рыбоглазый отвернулся.

— Наверное, я действительно попытаюсь добраться до Техасса, — сказал он.

Пока Джек шел от де сото, он прислушивался, не откроется ли сзади дверь, но услышал лишь звук открываемой банки пива.

Крак! Шссс!

Он пошел дальше.

Дойдя до конца квартала, он посмотрел вдоль другой главной улочки городка, на лужайку, наполненную желтыми сорняками, из которых поднималась статуя, похожая на диснеевского фавна. С крыльца дома на него смотрела неопрятная старуха, поливающая лужайку из шланга.

Джек отвернулся от подозрительного взгляда и увидел перед собой последнее безжизненное здание на Мельничной Дороге. Три ступеньки вели к полуприкрытой двери. В длинном, темном окне виднелась надпись «БУДВЕЙЗЕР», и правее было нарисовано: «ОУТЛИЙСКАЯ ПРОБКА АПДАЙКА». А несколькими дюймами ниже, на желтой карточке пять на восемь, такой же, как в де сото, были написаны волшебные слова: «НУЖЕН ПОМОЩНИК». Джек сбросил со спины рюкзак, взял его под мышку и поднялся по ступенькам. На несколько мгновений, переходя от тусклого солнечного света к темноте бара, он вспомнил, как входил в увитый плющом туннель на Мельничной Дороге.

Через шестьдесят часов Джек Сойер, который уже сильно отличался от Джека Сойера, прошедшего сквозь Оутлийский туннель в среду, в холодной кладовке «Оутлийской Пробки» прятал свой рюкзак за бочками пива «Буш», стоявшими в дальнем углу кладовой, как алюминиевые пеньки на гигантской аллее. И не позже, чем через два часа, когда «Пробка», наконец, закроется на ночь, Джек намеревался сбежать. Именно так он и думал: «Не уйти, не покинуть, а именно сбежать». И это было естественным выходом из его положения.

Мне было шесть. Джону К. Сойеру было шесть. Джеки было шесть. Шесть.

Эта мысль, совершенно без всякой связи, сегодня вечером запала ему в голову и начала повторяться. Он решил, что это показатель того, как он напуган, и ужасные события сгущаются вокруг него. Он не понимал, что значит эта мысль; она просто крутилась в мозгу, как деревянная лошадка на карусели.

Шесть. Мне было шесть. Джеки Сойеру было шесть.

Снова и снова, круг за кругом.

Кладовая имела общую стенку с пивной, и сегодня она содрогалась от шума. Двадцать минут назад открылся кабак. Это была пятница, и на всех предприятиях Оутли и Догтауна выдавали зарплату. «Оутлийская Пробка» была полна под завязку… и даже больше. На стене слева висел большой плакат: «НАЛИЧИЕ В ЗАЛЕ БОЛЕЕ 220 ЧЕЛОВЕК ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПОСТАНОВЛЕНИЕМ ШТАТА КОД 331». Видимо, код 331 отменялся по выходным, потому что Джеку казалось, что в зале сейчас больше трехсот человек, не считая кантри-группы, которая называла себя «Ребята Долины Дженни». Это была ужасная группа, но у них была электрогитара.

— Джек! — орала Лори, перекрывая шум.

Лори была женщиной Смоки. Джек все еще не знал ее полного имени. Он едва слышал ее сквозь шум музыкального аппарата, который заполнял паузу, пока группа отдыхала. Джек знал, что сейчас все пятеро стоят возле задней стенки бара, потягивая «Черного Русского» за полцены. В двери кладовки показалась голова Лори. Взлохмаченные белокурые волосы были стянуты сзади детскими белыми пластиковыми заколками, поблескивающими в лампах дневного света.

— Джек, если ты сейчас же не привезешь эту бочку, я думаю, он заставит тебя хорошо потрудиться.

— Ладно, — сказал Джек. — Скажи ему, что я уже иду.

Он почувствовал, что его руки покрылись гусиной кожей, и не только от холода и сырости кладовой. Смоки Апдайк был не из тех, с кем стоит шутить. Смоки, который носил на своей узкой голове бумажный поварской колпак и постоянно держал в руках пластиковое меню. У него были живые карие глаза с грязно-желтыми белками, и сейчас он каким-то образом держал его как бы в плену.

Музыкальный ящик на время умолк, но рев толпы с лихвой компенсировал его. Какой-то ковбой из Онтарио выкрикнул: «Йахх Ааа!». Вскрикнула женщина. Разбилось стекло. Затем музыкальный ящик снова взревел, как ракета «Сатурн», набирающая вторую космическую скорость.

В этом месте они едят то, что сбивают на дороге.

Сырым.

Джек наклонился над одним из алюминиевых бочонков и протащил его фута три. При этом его рот искривился в болезненной гримасе, пот выступил на лбу, несмотря на прохладу от кондиционеров, спина заныла. Бочонок заскрежетал по цементному полу. Он замер на минуту, тяжело дыша и широко раскрыв глаза. Затем подвел ручную тележку к бочонку, остановил и снова наклонился. Ему удалось поставить его на ребро и подвести к тележке. Когда он ставил на нее бочонок, то потерял равновесие. Большая бочка весила всего на несколько фунтов меньше, чем сам Джек. Упав, она прижала его пальцы к ручке тележки. Боль была сильной, но ему удалось выдернуть руку. Джек засунул левую руку в рот, слезы брызнули из его глаз.

Больше, чем защемленные пальцы, его волновал запах пива, вырывающийся из-под колпака бочки. Если Смоки вскроет крышку, и пиво будет пениться… или, еще хуже, если он подденет крышку, и пиво брызнет ему в лицо…

Лучше не думать о таких вещах.

Вчера вечером, в четверг, когда он доставлял Смоки бочку, она упала на бок, крышка соскочила и пролетела через всю комнату. Пиво вырвалось из бочки белесо-пенной струей на пол кладовки. Джек замер на месте. Это было не пиво, это был Эль — Королевский Эль, собственность Королевы.

Тогда Смоки впервые ударил его. Удар был резким, от которого мальчик отлетел к стене и ударился затылком.

— Это будет тебе платой за сегодня, — сказал Смоки. — Тебе никогда больше не захочется этого снова.

От этих слов у Джека по спине пробежал холодок, особенно от фразы «никогда больше». Она подразумевала, что у него будет много возможностей повторить свою ошибку. Значит, Смоки Апдайк считал, что он пробудет здесь очень долго.

— Джек, поторопись!

— Иду, — шумно выдохнул Джек. Он потянул тележку за собой, нащупал сзади ручку, повернул и толкнул дверь. Она ударилась во что-то большое, мягкое и кричащее.

— Черт, смотри же!

— О, извините, — сказал Джек.

— Я тебя предупредил, задница, — ответил голос.

Джек подождал, пока тяжелые шаги удалились, и опять попытался открыть дверь.

Узкий коридор был окрашен в зеленый цвет. В нем стоял запах дерьма и мочи. Там и сям на стенах и полу зияли дыры. Все стены были покрыты надписями и рисунками, оставленными пьянчугами, ожидающими очереди в сортир. Самая большая надпись, сделанная черной краской, гласила: «ПОШЛЕМ ВСЕХ АМЕРИКАНСКИХ НИГЕРОВ И ЖИДОВ В ИРАН».

Шум из пивной казался громким в кладовой. Казалось, что этот грохот никогда не прекратится. Джек взглянул в кладовую, поверх бочки, установленной на тележку, чтобы проверить, не заметен ли его рюкзак.

Он должен сбежать. Должен. Мертвый телефон, который, наконец, заговорил, казалось, накрыл его колпаком из черного льда… и это было плохо. Рендольф Скотт был хуже. Этот парень на самом деле не был Рендольфом Скоттом: он просто выглядел как Рендольф Скотт в фильмах сороковых годов. Смоки Апдайк, возможно, был хуже… хотя сейчас Джек не был уверен в этом. Особенно с тех пор, как он заметил (или подумал, что заметил), что глаза того человека, который выглядит, как Рендольф Скотт, меняют цвет.

Но хуже всего был сам Оутли… он был уверен в этом.

Оутли, штат Нью-Йорк, теперь казался ужасной ловушкой, которая была расставлена специально для него… Естественное чудо природы. Мухоловка. Хищное растение. Ловушка. В него легко попасть. Из него почти невозможно выбраться.

Высокий мужчина с огромным выпирающим животом ожидал своей очереди в мужской туалет. Он ковырялся во рту пластиковой зубочисткой и поглядывал на Джека. Джек подумал, что это тот самый живот, который он ударил дверью.

— Задница, — повторил мужчина, и в этот момент дверь туалета распахнулась. Из нее вышел мужчина. На одну секунду их взгляды встретились. Это был тот самый человек, который был похож на Рендольфа Скотта. Но это был не кино-герой; это был один из многих завсегдатаев кабачка, который пропивает свою недельную зарплату. Позднее он сядет в свой мустанг или на свой мотоцикл и уедет.

Его глаза становятся желтыми.

Нет, это твое воображение, Джек, просто твое воображение. Он просто…

Просто пьяница, который смотрит на него, потому, что Джек здесь новенький. Он, наверное, посещал в этом городе высшую школу, играл в футбол, совратил девочку-католичку, женился на ней, и она стала толстухой от шоколада и замороженных ужинов; просто дубина из Оутли, просто…

Но его глаза становились желтыми.

Прекрати! Этого не может быть!

И все же в нем было что-то, что заставило Джека вспомнить о том, что же произошло, когда он входил в город… О том, что произошло в темноте.

Толстяк, который обозвал Джека задницей, обошел стоящего перед ним человека. Рендольф Скотт уставился на Джека. Его большие, покрытые венами руки свисали до колен.

Глаза были ясно-голубыми… но вдруг стати изменяться, бледнеть и светлеть.

— Малыш, — сказал он, и Джек бросился в зал, толкнув дверь и совершенно не заботясь о том, что может кого-то сбить.

Его оглушил шум. Кенни Регерз, красный от возбуждения, наклонился к кому-то по имени Ройбен Джеймс.

— Твой учитель подставляет другую ЩЕКУ, — Кенни осмотрел зал, полный тупых, скучных пьяниц, — и говорит, что существует лучший мир, ожидающий СМИРЕНИЯ!

Джек не видел никого, кто выглядел особенно смиренным. Группа музыкантов опять собиралась на возвышении и доставала инструменты. Все они, кроме гитариста, выглядели пьяными… возможно, они не совсем понимали, где находятся. Только гитарист откровенно скучал.

Слева от Джека по таксофону говорила женщина. Это был тот телефон, до которого Джек никогда в жизни не дотронется снова, даже за тысячу долларов. Пока она говорила, пьяный кавалер пытался залезть под ее наполовину расстегнутую блузку. На большой танцевальной площадке около семидесяти пар, толкаясь и улыбаясь, топтались в такт музыке, обхватив руками ягодицы, прижавшись друг к другу губами, пот тек по их щекам и собирался в темные пятна подмышками.

— Наконец-то, слава Богу! — сказала Лори, и поманила его пальцем к себе. Смоки был в баре, наполняя бокалы джином с тоником, водкой и пивом. Это был фирменный коктейль Оутли: «Черный Русский».

Джек увидел, как Рендольф Скотт вошел через дверь следом за ним. Он взглянул прямо на Джека своими голубыми глазами. Он слегка кивнул, как бы говоря: «Мы еще поговорим. Да. Может быть, мы поговорим о том, что могло и чего не могло произойти в туннеле Оутли. Или о бичах из бычьей кожи. Или о больных матерях. Может быть, мы поговорим о том, как надолго ты останешься здесь. Может быть, пока не станешь стариком, плачущим над тележкой из магазина. Как ты думаешь, Джеки?»

Джек вздрогнул.

Рендольф Скотт улыбнулся, как будто он заметил эту дрожь… или почувствовал ее. Затем он прошел в кабак.

Секундой позже тонкий, сильный палец ткнул в плечо Джека, отыскивая наиболее болезненное место и, как всегда, находя его. Это были опытные, нервные пальцы.

— Джек, ты должен двигаться быстрее, — сказал Смоки. Его голос звучал почти сочувственно, но палец углублялся в его плечо, как бы сверля его. Его дыхание отдавало табаком «Канада Минтс», который он курил почти постоянно. — Ты должен двигаться быстрее, или я добавлю немного огоньку в твою задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Д-да, — сказал Джек, пытаясь не застонать.

— Хорошо. Это хорошо. — Палец Смоки пробрался глубже, с энтузиазмом нажимая на нерв. Джек застонал. Этого было достаточно для Смоки, и он отпустил Джека.

— Помоги мне открыть эту бочку, Джек. И побыстрее. Сегодня пятница. Люди хотят пить.

— Уже утро субботы, — тупо сказал Джек.

— Тем более. Пошли.

Джек немного помог Смоки перелить бочонок в квадратную емкость под стойкой. Тонкие жилистые мускулы Смоки напряглись под курткой. Бумажная поварская шляпа стояла у него на голове, почти закрывая левый глаз. Джек смотрел, задержав дыхание, как Смоки откручивает красный пластиковый колпачок бочонка. Бочонок зашипел сильнее, чем должен был… но не запенился. Джек облегченно вздохнул.

Смоки отдал ему пустой бочонок.

— Отвези это обратно на склад. И потом вычисти сортир. Помни, что я говорил тебе сегодня.

Джек помнил. В три часа завыла сирена, похожая на свисток, да так, что он чуть не выскочил из кожи. Лори засмеялась и сказала:

— Проверь Джека, Смоки, кажется, он сделал «пи-пи» в штанишки.

Смоки окинул ее прищуренным неулыбающимся взглядом, посмотрел на Джека и подошел к нему. Он сказал, что этот сигнал означает начало выплат на фабрике, сказал, что похожий свисток сейчас раздался на фабрике в Догтауне, которая выпускает резиновые куклы и презервативы.

— Скоро «Оутлийская Пробка» наполнится. И тогда ты, я, Лори и Глория должны будем двигаться со скоростью света, — сказал Смоки. — Потому, что когда наступает пятница, мы должны сделать то, чего не сделали в воскресенье, понедельник, вторник, среду и четверг. И когда я скажу тебе притащить мне бочку, ты должен доставить ее еще до того, как я закончу фразу. И через каждые полчаса ты должен быть с тряпкой в мужском туалете. Вечером в пятницу парни опорожняются каждые пятнадцать минут.

— А я займусь женским туалетом, — сказала, подходя, Лори. У нее были тонкие, волнистые, золотистые волосы. Фигура напоминала вампиров в комиксах. Она все время была простужена, а, может быть, это из-за пристрастия к кокаину: она постоянно шмыгала носом. Джек думал, что она простужена. Он не мог себе представить, что кто-то в Оутли увлекается кокаином. — Женщины не настолько отвратительны, как мужчины. Почти, но не совсем.

— Заткнись, Лори.

— Сам заткнись, — сказала она, и рука Смоки метнулась, как молния. Послышался треск, и сразу же на бледной щеке Лори проступил красный отпечаток руки. Она начала всхлипывать… но Джек с удивлением заметил выражение счастья на ее лице. Так выглядит женщина, которая верит, что подобное обращение — это проявление заботы.

— Если будешь быстрым, у тебя не будет проблем, — сказал Смоки. — Помни, что нужно быстро двигаться, когда я кричу, что мне нужна бочка, и каждые полчаса бегом с тряпкой в мужской сортир чистить унитаз.

Он опять сказал Смоки, что хочет уйти, и Смоки повторил свои фальшивые обещания о субботе… но зачем думать об этом?

Снова раздались громкие крики и грубый взрыв смеха. Треск ломающегося стула и крик боли. Драка, третья за ночь, опять началась на танцплощадке. Смоки подтолкнул Джека.

— Убери этот бочонок, — сказал он.

Джек взял пустую емкость, поставил на тележку и покатил к двери, беспокойно оглядываясь вокруг в поисках Рендольфа Скотта. Он немного расслабился, когда увидел, как тот стоит в толпе и наблюдает за дракой.

На складе он поставил пустой бочонок рядом с другими. В «Оутлийской Пробке» сегодня уже выпили шесть бочонков. Он опять проверил свои вещи. На несколько секунд им овладела паника. Джеку показалось, что они пропали, и сердце его начало бешено стучать в груди. Там были волшебный сок и монета Территорий, превратившаяся в этом мире в серебряный доллар. Он метнулся вправо, лоб его покрылся испариной, когда он искал между другими бочонками. Все было на месте. Джек нащупал выпуклость бутылочки Спиди через зеленый нейлон рюкзака. Сердце снова начало биться медленнее, но он чувствовал волнение — освобождение было близко.

Мужской туалет был ужасен. Если в начале вечера Джек еще мог подавить отвращение, то сейчас его чуть ли не стошнило… и это было хуже всего. Он набрал горячей воды, взял мыло и стал двигать взад-вперед тряпкой по невообразимой грязи на полу. Мысли вернулись к событиям, произошедшим за эти два дня. Они беспокоили его. Так животное, попавшее в капкан, беспокоится о лапе, которую защемило.

В «Оутлийской Пробке» было темно, грязновато и почти пусто, когда Джек впервые зашел туда. Розетки всех игр были выдернуты. Единственным источником света была витрина над баром. Цифровые часы отсчитывали время между пиками двух гор, как самое странное НЛО.

Слегка улыбаясь, Джек двинулся к стойке. Он почти подошел к ней, когда громкий голос позади него произнес:

— Это бар. Никаких малышей. Ты кто, дурачок? Пошел прочь.

Джек чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он сжимал деньги в кармане, думая, что нужно вести себя так же, как в «Золотой Ложке»: сесть, заказать себе что-нибудь, а затем попросить работу. Конечно, нанимать такого малыша, как он, незаконно, по крайней мере, без разрешения, подписанного родителями или опекунами. Это означает, что ему дадут минимальную плату. Так что переговоры должны начаться с Версии Номер 2 «Джек и Злой Отчим».

Он оглянулся и увидел одиноко сидящего мужчину, который глядел на него холодным, оценивающим взглядом. Мужчина был худым, но под белой рубашкой и на шее перекатывались бугры мышц. На нем были широкие белые поварские штаны. Поварская шапочка была сдвинута на один глаз, под ней была узкая, как у ласки, голова. Седоватые волосы были коротко подстрижены. В больших руках он держал стопки счетов и калькулятор.

— Я увидел вашу вывеску «Нужен помощник», — сказал Джек без особой надежды. Этот мужчина не собирается нанимать его, и Джек не был уверен, что он хочет работать здесь.

— Ты прочитал? — сказал мужчина. — Наверное, ты выучился читать в один из тех дней, когда не прогуливал занятий.

— Ну, я же не знал, что это бар, — сказал Джек, отступая к двери. Казалось, что солнечные лучи с трудом пробираются сквозь грязные окна и замертво падают на пол, как будто «Оутлийская Пробка» находится в другом измерении. — Я думал, это… Ну, знаете, гриль-бар. Или что-то вроде этого. Я уже ухожу.

— Иди сюда. — Теперь карие глаза мужчины внимательно смотрели на него.

— Нет, все в порядке, — нервно сказал Джек. — Я просто…

— Иди сюда. Садись. — Мужчина достал спички и закурил сигару. Муха слетела с его шапки и с жужжанием скрылась в темноте. Он не сводил глаз с Джека. — Я тебя не укушу.

Джек медленно подошел к столу и через несколько секунд сел напротив, сложив руки. Через шестьдесят часов, елозя тряпкой по грязному полу мужского туалета, в половине первого ночи, смахивая со лба потные волосы, Джек думал: «Нет, он знал, что только его глупая самонадеянность позволила ловушке захлопнуться». (Она захлопнулась в то момент, когда он сел напротив Смоки Апдайка, хотя он не знал этого.) Венерина мухоловка может схватить свою нерасторопную жертву; этот капкан ждет неосторожных насекомых, приманивая их чудесным запахом, чтобы втянуть в себя… и они наконец попадают в дождевую воду, которую собирает ловушка. В Оутли капкан был вместо воды заполнен пивом, вот и все различие.

Если бы он убежал…

Но он не убежал. «И, возможно, — подумал Джек, доверяясь этому холодному взгляду карих глаз, — здесь будет работа». Минетта Бенберри, хозяйка и управляющая «Золотой Ложки» в Аубурне, нравилась Джеку, она даже поцеловала его на прощание и дала три сэндвича, но он не заблуждался относительно ее добрых чувств. Приятное обращение и даже какая-то нежность не скрывала холодного расчета, а может, и чего-то очень близкого к жадности.

Минимальная плата в штате Нью-Йорк составляла три доллара сорок центов в час. Эта информация была вывешена в кухне «Золотой Ложки» на ярком листе бумаги, размером с киноафишу. Но повар был гаитянином, едва разговаривал по-английски и почти наверняка находился в стране нелегально. Готовил он, однако, как фокусник, не позволяя картошке ни секунды перележать во фритюре. Девушка, которая помогала миссис Бенберри, была хорошенькой, но незамужней и проходила по программе запрета на работу для освобожденных заключенных. В обоих этих случаях минимальный уровень заработной платы не имел силы, и девушка говорила Джеку, что она ужасно рада, что получает доллар с четвертью за каждый час, а также жилье и еду.

Сам Джек получал доллар сорок центов. Он был благодарен за это, и знал, что миссис Бенберри не занимается благотворительностью. Просто ее бывший посудомойщик утром ушел и не вернулся. Она не нанимала его, она просто сказала, что он может получить доллар сорок центов за час или пойти глазеть дальше на дорогу. Это свободная страна.

«Теперь, — думал он с незнакомым цинизмом, который тоже был частью его самоуверенности, — вот еще одна миссис Бенберри. Только мужчина вместо женщины: тощий, а не жирный и старый, хмурый, а не серьезный, но почти такой же корыстный с головы до пят».

— Ищешь работу, значит? — мужчина в белых штанах и бумажной шапочке вынул изо рта сигару, положил ее в старую оловянную пепельницу со словом «КЭМЭЛ» на дне. Муха закончила чистить свои лапки и взлетела.

— Да, сэр, но как вы говорите, это бар и…

Им опять овладело беспокойство. Эти карие глаза с желтыми белками беспокоили его. Это были глаза старого хищного кота, который увидел перед собой хорошенькую мышку.

— Да, это мое заведение, — сказал мужчина. — Смоки Апдайк.

Он протянул руку. Удивленный Джек пожал ее. Смоки сильно, почти до боли сжал его руку. Затем ослабил захват… но не отпустил.

— Ну? — спросил он.

— А? — спросил Джек, беспокоясь о том, что его голос звучит глуповато и немного испуганно. Он хотел, чтобы Апдайк отпустил его руку.

— Тебя не учили представляться?

Это было так неожиданно, что Джек чуть не выболтал свое настоящее имя, вместо того, которым он пользовался в «Золотой Ложке». Этим же именем он пользовался, когда его спрашивали шоферы на дороге. Это «дорожное имя» было Луис Фаррен.

— Джек Сой… а… Сойтель, — сказал он.

Апдайк еще секунду подержал его руку, карие глаза застыли неподвижно, затем отпустил его.

— Джек Сой-а-Сойтель, — произнес он, — наверное, это самое длинное вымышленное имя в телефонной книге, а, малыш?

Джек пожал плечами, но промолчал.

— Ты не слишком высок, — сказал Апдайк. — Как ты думаешь, сможешь поднять девяностофунтовую бочку с пивом?

— Думаю, да, — ответил Джек, не зная, сможет ли. В любом случае, казалось, что у него не возникнет много проблем в таком заброшенном месте, как это, ему не часто придется менять бочки.

Как будто прочитав его мысли, Апдайк сказал:

— Да, сейчас здесь пусто. Но тут будет полно работы в четыре-пять вечера. А в выходные это место переполнено. Так что подумай хорошенько.

— Ну, я не знаю, — сказал Джек. — А сколько вы будете платить?

— Доллар в час, — сказал Апдайк. — Я бы хотел платить больше, но…

Он пожал плечами и подал счет. Он даже немного улыбнулся, как бы говоря: «Ты же видишь, в чем дело, малый, в Оутли время идет как по дешевым карманным часам, которые забыли завести с 1971 года, оно даже ползет назад». Но его глаза не улыбались. Его глаза следили за лицом Джека со спокойной, кошачьей наблюдательностью.

— Это, конечно, немного, — проговорил медленно Джек, при этом размышляя о том, что «Оутлийская Пробка» — это заведение, куда вообще никто не заходит. Доллар в час — хорошая плата, если ты ничего не делаешь; в таком месте, возможно, и доллар в час достаточная плата.

— Да, — согласился Апдайк, возвращаясь к вычислениям. — Немного.

Голос твердо напомнил Джеку, что он может согласиться с этим или уходить. Переговоров не будет.

— Наверное, я согласен, — сказал Джек.

— Что ж, это хорошо, — отозвался Апдайк. — Тогда прямо сейчас нужно заняться кое-какими делами. От кого ты удираешь и кто тебя ищет? — Его карие глаза опять уставились на Джека и сверлили его. — Если кто-то выслеживает тебя, я не хочу, чтобы они вмешивались в мои дела.

Это не нарушило самоуверенности Джека. Возможно, он был не самым умным ребенком, но достаточно сообразительным, чтобы догадаться, что ему не обойтись в дороге без новой Версии для возможных нанимателей. Это была Версия Номер 2 «Злой Отчим».

— Я из маленького городка в Вермонте, — начал он. — Фендервилл. Мама и папа развелись два года назад. Отец захотел забрать меня к себе, но суд присудил меня матери. Они все это время судились.

— Ерундой занимались, — Апдайк опять вернулся к своим счетам и согнулся над калькулятором, почти касаясь носом клавиш. Но Джеку показалось, что он слушает очень внимательно.

— Ну, а потом папа уехал в Чикаго и получил работу на заводе, — продолжал Джек. — Он писал мне почти каждую неделю, но прекратил писать, когда Аубри побил его. Аубри это…

— Твой отчим, — сказал Алдайк, и на мгновение Джек утратил самообладание. В голосе Апдайка не было сочувствия. Напротив, казалось, что Апдайк почти смеется над ним, как будто он знает всю эту историю, и она значит для него не больше, чем куча грязного белья.

— Да, — ответил он. — Мама вышла за него полтора года назад. Он бил меня.

— Досадно, Джек. Очень досадно. — Теперь Апдайк глядел на него саркастическим и недоверчивым взглядом. — И теперь ты направляешься в Шайтаун, где вы с отцом наконец-то будете счастливы.

— Да, я надеюсь, — сказал Джек, и внезапно у него перехватило дыхание. — Я знаю только, что мой настоящий отец никогда не повесит меня за шею в моем собственном шкафу.

Он оттянул воротник куртки, показывая отметину. Теперь она поблекла; но в то время, как он был в «Золотой Ложке», это было ужасное багрово-красное пятно, как клеймо. Но в «Золотой Ложке» ему не пришлось показывать его. Это была, разумеется, та самая отметина, которую оставил корень, чуть не оборвавший его жизнь в другом мире.

Он с облегчением увидел, как глаза Смоки Апдайка удивленно расширились, как будто он был потрясен. Он наклонился вперед, рассыпав несколько розовых и желтых листков.

— Это сделал твой отчим?

— Поэтому я решил удрать.

— А он не придет сюда искать свою машину, мотоцикл или бумажник?

Джек мотнул головой.

Смоки посмотрел на Джека еще секунду и нажал клавишу «ВЫКЛ» на калькуляторе.

— Пойдем на склад, малыш, — сказал он.

— Зачем?

— Посмотрим, сможешь ли ты на самом деле перевернуть бочку. Если ты сможешь прикатить бочку, когда мне будет нужно, я возьму тебя.

Джек показал, к удовлетворению Смоки Апдайка, что может поставить один из больших алюминиевых бочонков на ребро и прокатить его вперед. Ему даже удалось сделать это довольно лихо.

— Ладно, неплохо, — сказал Апдайк. — Ты, конечно, мал еще для такой работы и, скорее всего, заработаешь грыжу, но меня это не волнует.

Он сказал, что работать надо с двенадцати утра до часу ночи. («Конечно, если не свалишься раньше. Тебе будут платить каждый день после закрытия. Наличными».)

Они вернулись назад и встретили Лори, одетую в темно-синие баскетбольные шорты, такие короткие, что из-под них выглядывали уголки трусиков, и блузку без рукавов. Ее белокурые волосы были заколоты на затылке пластиковыми заколками. Она курила «Пел Мел», конец сигареты был обслюнявлен и сильно выпачкан помадой. Между грудей у нее болтался большой серебряный крестик.

— Это Джек, — сказал Смоки. — Сними из витрины объявление о найме.

— Беги, малый, — сказала Лори. — Пока еще не поздно.

— Заткни свою пасть.

— Только с твоей помощью.

Апдайк шлепнул ее по заднице, не любовно, а достаточно сильно, чтобы отбросить к стойке. Джек моргнул и подумал, что такой же звук издавал бич Осмонда.

— Мужлан, — пробормотала Лори. Ее глаза блестели от слез… и все же казались счастливыми, как будто все идет так, как ей хочется.

Беспокойство Джека стало отчетливее, острее… он был почти напуган.

— Не давай нам вмешиваться в твои дела, малыш, — сказала Лори, мотнув головой в сторону объявления. — И все будет в порядке.

— Его зовут Джек, а не малыш, — сказал Смоки. Он вернулся к столику, за которым «интервьюировал» Джека и начал собирать счета. — Малыш — это несмышленыш. Тебя этому в школе не учили? Сделай ему пару бутербродов. Он приступит к работе в четыре.

Она сняла с окна объявление и поставила его за музыкальный автомат заученным жестом, как будто уже много раз делала это. Проходя мимо Джека, она подмигнула ему.

Зазвонил телефон.

Все трое оглянулись на него, удивленные его звонком. На секунду он показался Джеку черным слизняком, ползущим по стене. Это был странный момент, время почти остановилось. Он успел заметить, как бледна Лори. Единственным цветом на ее щеках были красноватые прыщи. Он успел рассмотреть жесткое, хищное выражение лица Смоки Апдайка и вздутые вены на его длинных руках. Успел увидеть желтое объявление над телефоном: «Пожалуйста, ограничьте разговор тремя минутами».

Телефон продолжал звонить в полной тишине комнаты.

Внезапно Джек с удивлением подумал: «Это меня… Издалека… Очень, очень издалека».

— Подними трубку, Лори, — сказал Апдайк. — Что ты стоишь как дура?

Лори подошла к телефону.

— «Оутлийская Пробка», — сказала она дрожащим тихим голосом. — Алло? Алло? А, черт…

Она повесила трубку.

— Никого. Дети. Иногда они интересуются, нет ли у нас Принца Альберта в банках. Какие тебе бутерброды, малыш?

— Джек! — рявкнул Апдайк.

— Ладно, ладно, Джек. С чем тебе бутерброды, Джек?

Джек ответил, и перед ним сразу же появились горячие, с горчицей и бермудским луком бутерброды. Он съел их, запивая стаканом молока. Его беспокойство исчезло вместе с чувством голода. «Дети», — сказала она. И все же мысли постоянно возвращались к телефону, и это удивляло.

Наступило четыре часа, «Пробка» была пустынна, словно невинно выглядящий капкан с вкусной приманкой внутри, на которую попался Джек. Через пару минут дверь распахнулась, и ввалилось полдюжины мужчин в рабочей одежде. Лори воткнула штепсели музыкального автомата, биллиарда и игры Космические Пришельцы. Несколько человек поздоровались со Смоки, который улыбался своей узкой улыбочкой, обнажая ряд белых зубов. Большинство заказывали пиво. Двое или трое заказали «Черного Русского». Один из них, который был похож на члена Клуба Хорошей Погоды, Джек был почти уверен в этом, кинул горсть четвертаков в Музыкальный ящик, вызвав к жизни голос Микки Силли, Эдди Раббита, Вейлона Дженнингса. Смоки велел Джеку взять тряпку и вымыть танцплощадку. Он захотел, чтобы пол был вымыт до блеска.

— Работа будет принята, когда мое собственное отражение улыбнется мне с пола, — сказал он.

Так началась его служба в заведении Апдайка.

У нас будет полно работы в четыре-пять часов.

Что ж, он должен признаться, что Смоки не наврал ему. В тот момент, когда Джек отодвинул свою тарелку и начал зарабатывать свою зарплату, заведение было пусто. Но к шести часам здесь было около пятидесяти человек, и рыжая официантка, Глория, сбивалась с ног, выполняя приказы хозяина. К Глории присоединилась Лори, разнося стаканы с вином, бокалы «Черного Русского» и десятки кружек пива.

Кроме бочонков «Буша», Джек приносил время от времени баночное пиво. Через несколько часов руки начали гудеть, спина ныла.

В промежутках между походами на склад за упаковками баночного пива и за бочонком (его уже воротило от этой фразы «Тащи бочонок, Джек»), он отправлялся на танцплощадку с тряпкой и большой банкой моющего средства. Один раз в дюйме от его головы пролетела пустая банка пива. Смоки вышвырнул пьяного нарушителя из бара, обнажив зубы в своей фальшивой крокодильей улыбке. Взглянув в окно, Джек увидел, как пьяный сильно стукнулся головой о землю.

— Иди сюда, Джек, — безразлично сказал Смоки из-за стойки бара. — Он не попал в тебя? Убери здесь.

Через полчаса Смоки послал Джека в мужской туалет. Мужчина средних лет стоял возле одного из двух писсуаров, опираясь рукой о стенку, а другой охватил огромный член. Между его расставленными ботинками расползалась лужа блевотины.

— Вытри это, малыш, — сказал мужчина, двинувшись к выходу и толкнув на ходу Джека в спину. — Можно пользоваться этой комнатой так, как тебе хочется.

Джек смог выждать, пока закроется дверь, но больше не мог сдерживать позывы к рвоте.

Он сделал это в единственный унитаз «Пробки», где в лицо ему глянул несмытый след последнего посетителя. Джека рвало, пока из него не вышел весь ужин, затем он выпрямился, сделал несколько вдохов, и его опять стошнило. Дрожащими руками он дотянулся до веревки бачка и потянул за нее. Через стены доносились звуки музыки из автомата.

Внезапно перед ним возникло лицо матери, прекраснее, чем в любом фильме. Ее большие и темные глаза смотрели виновато. Она была одна в их комнате в Альгамбре, забытая сигарета дымилась в пепельнице возле нее. Она плакала. Плакала о нем. Его сердце сейчас болело настолько сильно, что казалось, он сейчас умрет от любви к ней и желания очутиться с ней рядом. В той жизни, где не было никаких призраков в туннеле, не было женщин, которые хотят, чтобы их били, не было мужчин, которые блевали между ног, одновременно мочась. Он хотел быть рядом с ней и ненавидел Спиди Паркера, который направил его ногу на эту ужасную дорогу на запад.

В эту секунду все, что могло наполнить его самоуверенностью, исчезло. Оно было уничтожено резко и навсегда. Сознательные мысли заменил глубокий, элементарный, ноющий, детский плач: «Я хочу к маме. Боже, я хочу к своей МАМЕ…»

Он прошел на дрожащих ногах к стене, думая: «Ладно, довольно, к черту Спиди, малыш идет домой. Или как там это называется». В эту секунду его не волновало, что его мать умирает. В этот момент непередаваемой боли он стал просто Джеком, бессознательно заботящимся лишь о себе, как животное, для которого любое другое животное должно стать жертвой, если он сильнее. Будь то олень, кролик, белка, бурундук. В этот момент он на самом деле хотел, чтобы она умерла от метастазов рака, которые хищно тянутся к ее легким, только бы она могла прижать его к себе и поцеловать на ночь, и, сказав ему, чтобы он не крутил этот чертов транзистор в кровати и не читал с фонариком под одеялом до полуночи.

Он оперся рукой о стену и мало-помалу пришел в себя. Он пришел в себя не сознательным усилием, просто в его мозгу появилось что-то, что касалось Фила Сойера и Лили Кавано. Он сделал большую ошибку, да, но он не собирался возвращаться. Территории были реальностью, так, возможно, что и Талисман будет реальностью; он не собирался убивать мать своим малодушием.

Джек намочил тряпку в горячей воде и начал мыть пол.

Когда он опять вышел, была половина десятого, и толпа в баре начала рассасываться. Оутли был рабочим городом, и в будни его обитатели ложились спать рано.

Лори спросила:

— Ты бледен, как смерть, Джек. С тобой все в порядке?

— Можно мне выпить имбиря? — спросил он.

Она дала ему стакан, и Джек выпил его, не прекращая натирать пол танцплощадки. Без четверти двенадцать Смоки опять послал его на склад.

— Принеси бочонок.

Джек через силу вытащил бочку. Без четверти час Смоки начал поторапливать оставшихся. Лори отключила музыкальный ящик под слабые протестующие выкрики. Глория отключила игры, нацепила свитер (розовый, как жевательная резинка) и ушла. Смоки начал выключать лампочки и поторапливать засидевшихся.

— Ладно, Джек, — сказал он, когда все ушли. — Ты хорошо работал для начала. Тут есть комната для отдыха. Ты можешь прилечь в кладовке.

Вместо того, чтобы потребовать свою плату, которую Смоки и не предлагал, Джек направился в кладовку, настолько усталый, что выглядел уменьшенной копией алкоголиков, которых выпроваживали из кабака.

В кладовке он увидел, что Лори копошилась в углу. Она наклонилась так низко, что это встревожило его, и на секунду Джек со смутной тревогой подумал, что она роется в рюкзаке. Затем он понял, что она расстилает пару одеял на подстилке из мешков. Кроме того, Лори положила тут же маленькую сатиновую подушечку с надписью «НЬЮ-ЙОРКСКАЯ ЯРМАРКА».

— Я тебе сделала маленькое гнездышко, малыш, — сказала она.

— Спасибо, — ответил Джек. Это был простой, почти автоматический акт вежливости, но Джек едва смог удержаться, чтобы не расплакаться. Вместо этого он улыбнулся.

— Большое спасибо, Лори.

— Нет проблем. Ты будешь спать здесь, Джек. Смоки не такой плохой. Когда ты узнаешь его, окажется, что он не такой плохой.

Она так произнесла эти слова, словно ей хотелось, чтобы так оно и было.

— Возможно, — ответил Джек и импульсивно добавил, — но я ухожу завтра. Мне кажется, Оутли не для меня.

Она проговорила:

— Может быть, ты уйдешь, Джек… Но, может быть, решишь остаться ненадолго. Почему ты не спишь?

В ее маленькой речи было что-то принужденное и неестественное. Ничего не осталось от ее улыбки, с которой она сказала: «Я сделала тебе маленькое гнездышко». Джек заметил это, но слишком устал, чтобы сосредоточить свое внимание на этом.

— Ладно, посмотрим, — ответил он.

— Конечно, посмотрим, — согласилась Лори, направляясь к двери и посылая воздушный поцелуй ладошкой грязной руки.

— Спокойной ночи, Джек.

— Спокойной ночи.

Он начал стягивать рубашку… и остановился, решив снять только ботинки. В кладовой было холодно и сыро. Он сел на мешки, развязал шнурки и скинул кроссовки. Он хотел только лечь на сувенир с Нью-Йорской ярмарки, так как настолько устал, что засыпал на ходу, когда в баре зазвонил телефон, пронзительно визжа в темноте, всверливаясь в нее, заставляя его думать о грязных движущихся корнях, биче из бычьей кожи и двухголовых пони.

— Дзинь, дзинь, дзинь, — раздавалось в мертвой тишине.

«Дзинь, дзинь, дзинь. Дети, которые звонят, чтобы спросить о Принце Альберте в банках, уже давно легли спать. Дзинь, дзинь, дзинь. Алло, Джеки. Это Морган, я почувствовал тебя в своем лесу. Как тебе в голову могла прийти мысль, что будешь в безопасности в своем мире? Мой лес есть и здесь тоже. Последний шанс, Джеки…»

Иди домой, или мы пошлем свою группу.

У тебя не будет больше шансов. Ты не должен…

Джек поднялся и побежал через склад. Казалось, что холодный пот покрыл все его тело.

Он приоткрыл дверь.

Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь.

И наконец:

— Алло, «Оутлийская Пробка». Выкладывайте, и лучше пусть это будут хорошие новости. — Голос принадлежал Смоки. Пауза. — Алло?

Еще одна пауза.

— Черт подери!

Смоки бросил трубку и поднялся в маленькую комнатку наверху, в которой они жили с Лори.

Джек перевел взгляд с зеленого листка бумаги в левой руке на тонкую стопку банкнот, не веря своим глазам. Сейчас была уже среда, одиннадцать часов утра, и он попросил свои деньги.

— Что это? — спросил он, не веря.

— Ты умеешь читать, — ответил Смоки, — и умеешь считать. Ты двигаешься недостаточно быстро, Джек, по крайней мере, пока. Но ты достаточно сообразителен.

Теперь он сидел с зеленым листком в одной руке и деньгами в другой. Холодная злость пульсировала в его мозгу. Листок был озаглавлен: «Гостевой чек». Он был в точности похож на тот, что использовала миссис Берберри в «Золотой Ложке».

Внизу стояла цифра $ 4.10, написанная большим шрифтом и обведенная кружком. За вечер Джек заработал девять долларов. Смоки удержал почти половину. В правой руке Джека было четыре доллара девяносто центов.

Он яростно взглянул вверх: сначала на Лори, которая отсутствующе смотрела в сторону, затем на Смоки, который просто отвернулся.

— Это грабеж, — сдавленно сказал он.

— Джек, это неправда, взгляни на меню…

— Я имею в виду не это, вы знаете, что!

Лори немного сжалась, как будто ожидая, что Смоки сейчас ударит его… но Смоки просто смотрел на Джека с ужасающим равнодушием.

— Я не включил счет за постель, не так ли?

— Постель! — выкрикнул Джек, чувствуя, как кровь прилила к его щекам. — Хорошая постель! Старые мешки на цементном полу! Хорошая постель! Хочу я посмотреть, как ты заставишь меня платить за нее, грязный мошенник!

Лори удивленно вскрикнула и испуганно уставилась на Смоки… но Смоки просто сел напротив Джека, выпустив густые синие клубы дыма. Свежая поварская шапочка на голове Смоки наклонилась вперед.

— Мы обсуждали с тобой условия твоего найма именно на этом месте, — сказал Смоки. — Ты спросил, есть ли работа. Я сказал, что есть. О твоей еде упомянуто не было. Если бы мы упомянули это, возможно, что-то и можно было сделать. А, может, и нет. Но ты не упомянул об этом, теперь ты видишь, к чему это приводит.

Джек дрожал, в его глазах стояли слезы. Он пытался заговорить, но из его горла вырывались лишь хрипы. Он был слишком взбешен, чтобы говорить.

— Конечно, если ты хочешь сейчас обсудить условия работы и включить в них питание…

— Иди к черту! — наконец выкрикнул Джек, сжимая в руке четыре долларовые бумажки и кучку мелочи. — Учи следующего малыша, который придет сюда, как вести себя! Я ухожу.

Джек двинулся к двери, и, несмотря на свой гнев, он знал, не думал, а именно знал, что не сможет уйти.

— Джек.

Он коснулся дверной ручки, собираясь схватить и повернуть ее, но этот голос был тверд и полон конкретной угрозы. Джек опустил ручку и повернулся, гнев покинул его. Неожиданно он почувствовал себя выжатым и старым. Лори отошла за стойку. Она решила, что если Смоки не будет бить Джека кулаками, значит все в порядке.

— Я не хочу, чтобы ты оставлял меня тогда, когда я ожидаю наплыва народа в выходные.

— Я собираюсь уйти отсюда, ты надул меня.

— Нет, сэр, — ответил Смоки. — Я объяснил тебе это. Если кто-то и надул тебя, так это ты сам. Теперь мы можем обсудить твое питание — за полцены, возможно, и даже минералка бесплатно. Я никогда не делал этого для молодых помощников, которых время от времени нанимал, но в эти выходные ожидается очень большой наплыв. Будет много рабочих на сборе яблок. А ты мне нравишься, Джек. Вот почему я не убил тебя сразу же, когда ты повысил на меня голос, хотя должен был. Но ты нужен мне на выходные.

Джек почувствовал, как его ненависть на краткое время вернулась и снова исчезла.

— А если я все равно уйду? — спросил он. — У меня есть пять долларов, и мне очень не хочется оставаться в этом паршивом городишке.

Глядя на Джека и все еще натянуто улыбаясь, Смоки произнес:

— Ты помнишь, как ты вчера вошел в мужской туалет убирать за мужиком, который облевал там весь пол?

Джек кивнул.

— Ты помнишь, как он выглядит?

— Гадко. Омерзительно. Ну и что?

— Это Могильщик Эйтвелл. Его настоящее имя Чарлтон, но он десять лет заботился о городском кладбище, так что все его зовут Могильщиком. Это было… да, двадцать лет назад. Он поступил в городскую полицию в то время, когда Никсона избрали президентом. Теперь он шеф полиции.

Смоки поднял сигару, затянулся и посмотрел на Джека.

— Мы с Могильщиком встретимся, — сказал Смоки. — И если ты сейчас уйдешь отсюда, Джек, я не могу гарантировать, что у тебя не будет никаких проблем с Могильщиком. Может быть, он отправит тебя домой. Может быть, пошлет на сбор яблок. Возле Оутли есть… да, кажется, сорок акров хороших деревьев. Может быть, поколотит. Или… я слышал, что Старина Могильщик любит малышей на дорогах. Преимущественно мальчиков.

Джек подумал о похожем на дубинку члене и почувствовал свою слабость и страх.

— Здесь ты у меня под крылышком, так сказать, — продолжал Смоки. — Как только ты выйдешь на дорогу, кто знает? Могильщик может оказаться где угодно. Ты можешь уйти из города без опаски. С другой стороны, ты можешь вдруг встретиться с его большим плимутом. Могильщик не очень сообразителен, но иногда у него прорезается нюх. Или… кто-нибудь может позвонить ему.

Лори вымыла за стойкой тарелки, затем вытерла руки, включила радио и начала напевать вместе с ним.

— Вот что я тебе скажу, — сказал Смоки. — Задержись здесь. Поработай до выходных. Затем я погружу тебя в свой пикап и сам отвезу за городскую черту. Ну как? Ты уйдешь отсюда в воскресенье днем, с тридцатью баксами в кармане. Может быть, ты решишь, что Оутли не самое худшее место на свете. Так что скажешь?

Джек глядел в его карие глаза, всматриваясь в желтые белки и маленькие красные прожилки. Широкая, искренняя улыбка Смоки обнажала его вставные зубы, создавая пугающее ощущение дежа вю. Он увидел даже, что жирная муха опять сидит на бумажном колпаке, чистя свои тонкие лапки.

Смоки знал, что он не верит ни одному его слову. Все это ложь, и на нее не стоит обращать внимания. После работы в субботу ночью и в воскресенье утром Смоки скажет, что не может отвезти его, потому что слишком поздно, и он, Смоки, слишком занят. И Джек не только слишком устанет, чтобы уйти пешком, но и будет опасаться, что Смоки сможет отложить все свои важные дела на пару минут, позвонить своему другу Могильщику Эйтвеллу и сказать:

— Он идет по Мельничной Дороге. Могильщик, старина, почему бы тебе не подбросить его? Он вышел секунду назад. Пиво бесплатно, но не надо блевать в мой писсуар, пока я не получу мальчишку обратно.

Это был один сценарий. Возможно были и другие, немного отличные, но с тем же результатом.

Улыбка Смоки Апдайка стала чуть шире.

«Когда мне было шесть лет…»

«Пробка» гудела как улей. Он увидел, что два стола исчезли, по-видимому, это было результатом драки, которая началась как раз перед тем, как он отправился мыть сортир. На освободившемся месте танцевали.

— Еще не время отдыхать, — сказал Смоки, когда Джек вышел и прислонился к холодильнику бара. — Убери здесь и иди еще за одной бочкой. Впрочем, сначала притащи мне баночного.

— Лори не говорила…

Резкая, острая боль пронзила его ногу — Смоки опустил свой тяжелый башмак на кроссовок Джека. Мальчик сдавленно вскрикнул и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

— Заткнись, — оборвал его Смоки. — Лори ни черта не соображает, и ты должен был уже это понять. Беги туда и принеси мне упаковку баночного.

Джек поплелся в кладовую, прихрамывая и размышляя, не сломаны ли у него пальцы. Это казалось возможным. Ею голова гудела от дыма, шума и бешеного ритма кантри-группы, двое из которой уже заметно покачивались на сцене. Это не может продолжаться слишком долго. Если Оутли — тюрьма, а «Пробка» — камера, то тогда Смоки Апдайк — его тюремщик.

Несмотря на то, что в Территориях его могли поджидать неизвестные опасности, все же волшебный сок Спиди все больше казался ему единственным выходом. Он может отпить немного и перелететь… И если ему удастся пройти отсюда на запад милю, максимум две, он опять немного отхлебнет и перелетит обратно в США, далеко за городской чертой этого ужасного городка, возможно где-то в районе Бушвилла или Пемброка.

«Когда мне было шесть лет, когда Джеку было шесть, когда…»

Он взял упаковку пива и толкнул плечом дверь… высокий, тощий ковбой с большими руками, который был похож на Рендольфа Скотта, стоял в коридоре и смотрел на него.

— Привет, Джек, — сказал он, и Джек с возрастающим ужасом увидел, что глаза у него желтые, как клюв цыпленка. — Разве тебе не говорили, что ты должен уйти? Или ты плохо слушал?

Джек стоял с упаковкой пива, дрожащей в его руках, неотрывно глядел в эти желтые глаза. Внезапно его мозг осенила ужасная догадка: вот кто подкрадывался к нему в туннеле — человек-зверь с мертвыми желтыми глазами.

— Оставь меня, — из его горла вырывался лишь хриплый шепот.

Тот приблизился.

Джек попытался попятиться… но он стоял спиной к стене, и когда ковбой, похожий на Рендольфа Скотта, наклонился над ним, Джек почувствовал в его дыхании запах гниющего мяса.

С того времени, когда Джек нашел работу во вторник и до четырех часов четверга, когда «Пробку» стали наполнять окончившие работу посетители, таксофон на стене звонил дважды.

Когда он зазвонил в первый раз, Джек вообще не почувствовал страха. Показалось, что это просто звонит какой-то клиент.

Через два часа, в тот момент, когда Джек тащил последнюю упаковку из предварительно запасаемых, телефон опять заверещал. На этот раз внутри у Джека что-то дернулось, как у животного, которое почувствовало лесной пожар. Однако он чувствовал не огонь, а лед. Повернувшись к телефону, который находился всего в четырех футах от него, Джек почувствовал, как напряглась его шея. Ему показалось, что сейчас он увидит, как таксофон покрывается льдом, как льдинки проламывают черную пластиковую крышку, выползают из дырочек в микрофоне холодными голубыми иголками, свешиваются сосульками из монетоприемника.

Но это был всего лишь таксофон, и весь холод и смерть таились внутри него.

Он стоял, как вкопанный.

— Джек! — заорал Смоки. — Возьми этот чертов телефон! Какого черта ты там делаешь?

Джек обернулся на Смоки, как беспомощный, загнанный в угол зверек… но Смоки смотрел в сторону с отсутствующим выражением, которое появлялось на его лице, когда он отпускал Лори очередную затрещину. Джек направился к телефону, удивляясь, как это его ноги еще способны передвигаться. Холод все плотнее охватывал его, покрывая руки гусиной кожей; мороз пробежал по спине.

Подойдя к аппарату, он взял трубку. Рука заледенела.

Он поднес трубку к уху.

— «Оутлийская пробка», — слова падали в мертвую тишину. Рот утратил способность двигаться.

Голос, который раздался из телефона, был надтреснутым, глухим, как кашель давно умершего человека. Казалось, это был голос какого-то создания, которого никто никогда не видел живым: один вид этого существа мог бы лишить живого человека разума или до смерти напугать изъеденными холодом губами и слепыми от мороза глазами.

— Джек, — прошептал этот скрипучий, крысиный голос в телефонной трубке, и лицо мальчика занемело, как будто он провел целый день в кресле дантиста, и ему ввели слишком много новокаина. — Уноси свою задницу домой, Джек.

Откуда-то издалека, как будто с другой планеты Джек услышал свой собственный голос, повторяющий:

— Оутлийская Пробка, отвечайте, алло? Алло?..

Холодно, очень холодно.

Горло занемело. Он перевел дыхание, казалось, что мороз обжег легкие. Сейчас замерзнет его сердце, и он упадет замертво.

Холодный голос шептал:

— Неприятные вещи случаются с мальчиками на дорогах, Джек. Можешь спросить кого угодно.

Джек повесил трубку быстрым, судорожным жестом. Отдернув руку, он замер, глядя на телефон.

— Это тот засранец, Джек? — спросила Лори, ее голос казался далеким… но был намного ближе, чем его собственный голос всего несколько секунд назад. Все становилось на свои места, реальность возвращалась. На телефонной трубке остался отпечаток руки, очерченный блестящими льдинками. Пока Джек смотрел на него, изморозь начала таять и стекать капельками по черному пластику.

Вечером в четверг Джек впервые увидел Рендольфа Скотта. Толпа была поменьше, чем в среду, но все равно достаточно много мужчин сидело за стойкой бара и за столиками, уставленными бутылками.

Это были жители из пригорода, чьи плуги теперь скорее всего ржавели, забытые в кладовках. Они могли бы, наверное, стать фермерами, но забыли, как это делается. Здесь было много фермерских шляп, но, по мнению Джека, очень немногие из них смогли бы управлять трактором. Эти люди подмигивали, но не улыбались. Уголки их ртов были опущены. Многие были в ковбойской одежде и выглядели, как Чарли Даниель в вестернах. Но они не жевали табак; они курили сигареты, море сигарет.

Джек вытирал переднюю панель музыкального ящика, когда вошел Могильщик Эйтвелл. Автомат был выключен; по кабельному телевидению крутили Янки, и завсегдатаи бара наблюдали за ними. Прошлым вечером Эйтвелл был одет в мужской вариант спортивной одежды (джинсы, куртка цвета хаки со множеством кнопок на карманах, теннисные ботинки). Сегодня на нем была голубая полицейская форма. Большой пистолет с деревянной ручкой висел в кобуре на скрипящем кожаном ремне.

Он взглянул на Джека, который вспомнил слова Смоки: «Я слышал, что Могильщик любит детишек на дорогах. Особенно мальчиков», и отвернулся, как будто его уличили в чем-то. Могильщик Эйтвелл дружественно улыбнулся:

— Решил навести порядок, малыш?

— Да, сэр, — пробормотал Джек и досыпал еще порошка на блестящую панель автомата, хотя она уже блестела, и он собирался уйти. Но подождал, пока Эйтвелл отойдет. Джек повернулся, чтобы посмотреть, как мясистый полицейский идет через бар… и вдруг увидел, как на другом конце зала какой-то мужчина повернулся и смотрит на него.

«Рендольф Скотт, — подумал Джек. — Вот на кого похож этот парень».

Но несмотря на грубые и неправильные черты лица, настоящий Рендольф Скотт был героем, его грубое лицо всегда улыбалось. Этот же человек выглядел хмурым и немного безумным.

И с неподдельным испугом Джек понял, что этот человек смотрит именно на него, на Джека. Он не просто оглянулся во время разговора, чтобы увидеть, кто там стоит у стойки; он повернулся, чтобы взглянуть на Джека. Джек знал это.

Телефон. Звенящий телефон.

С огромным усилием Джек отвел взгляд. Он опять посмотрел на панель автомата и увидел собственное испуганное лицо, похожее на лицо призрака.

Телефон гремел на стене.

Мужчина в дальнем конце бара взглянул на телефон… и затем опять на Джека, который замер возле музыкального автомата с банкой пасты с одной руке и тряпкой в другой. Волосы Джека поднялись дыбом, по коже побежали мурашки.

— Это снова тот засранец, мне хочется разбить телефон, когда он звонит, Смоки, — сказала Лори, подходя к аппарату. — Клянусь, я так и сделаю.

Сейчас она была лишь статисткой, которая получает свои тридцать пять долларов в день. Потому, что сейчас в этом мире было только два настоящих человека: Джек и этот ужасный ковбой с большими руками и глазами, которые Джек совершенно… не мог… видеть…

Внезапно, как удар грома, ковбой проговорил: «Уноси свою задницу домой, Джек». И подмигнул.

Телефон замолчал в тот самый момент, когда Лори протянула руку, чтобы взять трубку.

Рендольф Скотт отвернулся, допил стакан и рявкнул: «А, ну, принеси мне еще!»

— Будь я проклята, — сказала Лори. — В телефоне завелся домовой.

Позже, в кладовой, Джек спросил Лори, кто этот парень, который похож на Рендольфа Скотта.

— Похож на кого? — переспросила та.

— На старого актера из ковбойских фильмов. Он сидит в конце бара.

Она пожала плечом.

— Для меня они все на одно лицо. Джек. Просто толпа старых лодырей.

— Он заказывал пиво «таппер».

Ее глаза вспыхнули.

— Ах, да! Этот. Гм. Он выглядит не слишком.

Это последнее она произнесла так, будто оценивала форму его носа или ширину улыбки.

— Кто он такой?

— Я не знаю, как его зовут, — сказала Лори. — Он появился здесь пару недель назад. Наверное, опять наняли людей на мельницу. Это…

— Черт подери, Джек, я же сказал тебе тащить бочонок!

Джек как раз тащил один из больших бочонков, поставив его на ребро. Так как его вес и вес бочонка были почти равны, это требовало тщательного соблюдения равновесия. Когда из двери раздался крик Смоки, Лори вскрикнула, и Джек подскочил от неожиданности. Он утратил контроль над бочкой, и она грохнулась на пол, выстрелив пробкой, как бутылка шампанского, а Джек мог только, замерев на месте, глядеть на пиво… пока Смоки не отпустил ему затрещину.

Когда минут через двадцать он вышел в зал, прижимая к разбитому носу платок, Рендольф Скотт уже ушел.

Мне было шесть лет.

Джону Бенджамину Сойеру было шесть лет.

Шесть…

Джек тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, продолжая отодвигаться от мельника, который не был мельником, а тот подходил все ближе и ближе. Его глаза… желтые и какие-то выцветшие. Он — оно — мигал искристым, молочным блеском, и Джек подумал, что его глаза покрывают какие-то мембраны.

— Ты ведь собирался удрать, — опять прошептало существо, и коснулось Джека руками, которые начали охватывать его, твердея и сжимаясь.

Тут открылась дверь в коридор, и звуки, издаваемые группой на эстраде, стали громче.

— Джек, если ты не поторопишься, я тебя заставлю очень пожалеть, — донесся из-за Рендольфа Скотта голос Смоки. Скотт отступил назад. У него больше не было странных твердых когтей, просто руки, большие и сильные, с выступающими венами на кистях. Еще раз его глаза мигнули страшным молочным светом, причем веки остались неподвижными… и снова глаза стали не желтыми, а просто голубыми. Он в последний раз взглянул на Джека и направился к туалету.

Теперь к Джеку подошел Смоки в надвинутой на глаза поварской шапочке, его длинная вытянутая голова была наклонена, губы раскрылись, обнажая крокодильи зубы.

— Не заставляй меня повторять, — сказал Смоки. — Это последнее предупреждение, и я не думаю, что ты не понимаешь, что это значит.

Как и в случае с Осмондом, ярость Джека внезапно выросла. Это был тот вид ярости, который тесно связан с чувством беспомощности, и, пожалуй, наиболее силен лет в двенадцать.

В этот раз она перехлестнула через край.

— Я не твой пес, и не надо меня учить, — огрызнулся Джек, делая шаг к Смоки Апдайку на все еще дрожащих от страха ногах.

Удивленный, возможно, даже обескураженный совершенно неожиданным гневом Джека, Смоки сделал шаг назад.

— Джек, я предупреждаю тебя…

— Нет уж. Это я предупреждаю тебя, — услышал Джек собственный голос. — Я тебе не Лори. И мне не нравится, когда меня бьют. Если ты ударишь меня, я тебе дам сдачи.

Растерянность Смоки Апдайка длилась всего мгновение. Он считал себя слишком самоуверенным и много повидавшим, чтобы испугаться мальчишки.

Он схватил Джека за воротник.

— Не хами мне, Джек, — сказал он, подтягивая Джека ближе. — И пока ты в Оутли, ты — моя собственность. Пока ты в Оутли, я буду учить тебя, чему захочу, и бить, когда захочу.

Он ударил Джека по щеке. Больно прикусив язык, мальчик вскрикнул. На бледных щеках Смоки разгорался огонек гнева.

— Возможно, сейчас ты думаешь, что это не так, но это правда. Но пока ты в Оутли, ты мой пес, и ты пробудешь в Оутли столько, сколько я этого захочу. И я начну тебе это объяснять прямо сейчас.

Он отвел кулак. На секунду три шестидесятиваттные лампочки без абажуров, которые освещали коридор, выхватили выражение сумасшедшего бешенства на его лице. Затем кулак врезался в щеку Джека. Мальчик отлетел к покрытой надписями стене, половина его лица сначала вспыхнула, а затем занемела. Рот заполнил вкус собственной крови.

Смоки смотрел на него. Внимательное, напряженное лицо человека, который ожидает выпадения номера в лотерее. Видимо, он не увидел на лице Джека того выражения, которое ожидал, потому что он опять схватил мальчишку, решив, что нужен еще один удар.

В этот момент из зала раздался женский крик: «Нет, Глен! Нет!» Затем раздался хор мужских голосов, несколько встревоженных. Завизжала еще одна женщина высоким, пронзительным голосом. Затем раздался выстрел.

— Черт подери! — выкрикнул Смоки, тщательно выговаривая каждое слово, как актер на Бродвейской сцене. Он отшвырнул Джека к стенке, повернулся и бросился к двери в зал. Раздался второй выстрел и крик боли.

Джек был уверен только в одном: настало время удрать отсюда. Не после закрытия, не завтра, не в воскресенье утром. Немедленно.

Казалось, шум стал затихать. Не было слышно полицейских сирен, наверное, никого не убили… Но Джек вдруг вспомнил, холодея, что мельник, похожий на Рендольфа Скотта все еще сидит в мужской уборной.

Джек бросился в холодный, пахнущий пивом склад, опустился на колени в поисках рюкзака. Пальцы не находили ничего, кроме сырого воздуха и цементного пола. В нем опять выросла уверенность, что кто-то из них, Смоки или Лори, видели, как он прятал рюкзак, и забрали его. Лучший способ задержать его в Оутли. Затем он почувствовал облегчение, почти такое же глубокое, как страх, когда пальцы коснулись нейлона.

Джек подхватил рюкзак и глянул в сторону грузовой двери в задней части склада. Он бы охотнее вышел через нее — ему не хотелось проходить через пожарный выход в конце зала. Он слишком близко от мужского туалета. Но если он откроет грузовую дверь, за стойкой загорится красная лампочка. Даже если Смоки еще разбирается с дракой, Лори может увидеть и сказать ему.

Так что…

Джек бросился к двери в коридор. Он приоткрыл ее и выглянул в щелку. Коридор был пуст. Хорошо, что здесь холодно. Рендольф Скотт, видимо, уже ушел смотреть на драку, пока Джек искал рюкзак. Отлично.

«Да, но, может быть, он все еще там. Ты хочешь столкнуться с ним, Джеки? Хочешь поглядеть, как его глаза снова становятся желтыми? Подожди, пока не будешь уверен».

Но он не мог ждать. Потому, что Смоки может увидеть, что его нет, когда Лори и Глория протирают столики и моют посуду. И вернуться сюда, чтобы продолжать обучать Джека его месту в жизни. Так что…

Так что? Вперед!

«А может быть, он поджидает тебя, Джеки… может быть, он собирается выскочить как большой злой Чертик-из-Коробочки…»

Женщина или тигр? Смоки или мельник? Джек секунду колебался в нерешительности. Возможно, что человек с желтыми глазами все еще сидит в туалете; но то, что Смоки скоро появится, было несомненно.

Джек открыл дверь и шагнул в узкий коридор. Казалось, что рюкзак за его спиной потяжелел. Это было вещественное доказательство того, что он собирается сбежать, и каждый, кто увидит его, поймет это сразу же. Он бросился по коридору, двигаясь навстречу гремящей музыке и реву толпы. Сердце стучало в его висках.

Мне было шесть, Джеки было шесть лет.

Ну и что? Почему эта мысль не уходит?

Шесть лет.

Казалось, что коридор удлинился. Это было как в замедленном кино. Пожарная дверь в противоположном конце коридора приближалась томительно медленными шажками. Пот струился по его лбу и верхней губе. Взгляд остановился на двери справа, с изображенным на ней профилем собаки. Под ним было слово «ПОЙНТЕРЫ». В конце коридора была еще одна дверь, покрашенная облупившейся, выцветшей красной краской. Надпись на двери гласила: «Использовать только в случае опасности! Будет включена сигнализация!» На самом деле сигнализация была сломана два года назад, это ему рассказала Лори, когда он сомневался, можно ли пользоваться дверью, чтобы выбросить мусор.

Наконец, почти на месте. Прямо напротив ПОЙНТЕРОВ.

Он здесь, я знаю, что он здесь… и если он прыгнет, я закричу… я… я…

Джек протянул дрожащую руку и коснулся ручки пожарного выхода. Она показалась ему очень холодной. На секунду он почти поверил в то, что он действительно сможет вырваться из ловушки и выйти в ночь… свободно.

Затем неожиданно распахнулась дверь позади него, и чья-то рука схватила его за рюкзак. Джек издал отчаянный крик пойманного животного и навалился на пожарную дверь, пытаясь освободиться от рюкзака с волшебным соком в нем. Если бы лямка порвалась, он просто бросился бы через автостоянку перед зданием, забыв обо всем на свете.

Но лямки были из нейлона и не порвались. Дверь немного отворилась, показав темный уголок ночи, а затем опять захлопнулась. Они очутились в женском туалете, невидимая рука развернула его и швырнули на пол. Если бы он стукнулся спиной об стену, то бутылочка с волшебным соком, несомненно, разбилась бы, пропитав его немногочисленную одежонку запахом гнилых фруктов. Но он ударился об унитаз боком. Боль была сильной и острой.

Мельник медленно приближался к нему, подтягивая джинсы руками, которые стали утончаться и искривляться.

— Ты собирался удрать, малыш, — сказал он. Его голос все больше грубел, становясь похожим на рычание животного.

Джек начал отползать влево, не сводя глаз с лица мужчины. Его глаза теперь казались почти прозрачными, не просто желтыми, но светящимися изнутри… глаза чудовища во время Хеллоуина.

— Но ты должен доверять старине Элрою, — проговорил ковбой-оборотень, и теперь из его рта торчали огромные кривые зубы, некоторые были сломаны, некоторые почернели. Джек вскрикнул.

— Да, ты должен доверять Элрою, — сказал он, и теперь его слова едва можно было отличить от собачьего лая. — Он не обидит тебя слишком сильно.

— Все будет в порядке, — рычало чудовище, надвигаясь на Джека. — Ты будешь в порядке. Ты будешь…

Оно продолжало говорить, но теперь это уже нельзя было назвать речью. Это было рычание.

Джек сбил ногой высокую корзину для бумаг. Когда ковбой-оборотень дотянулся до него своей похожей на лапу рукой, Джек схватил корзину и швырнул прямо перед собой. Она ударила Элроя в грудь. Джек выскочил из двери туалета и бросился влево, к пожарному выходу. Он выскочил в него, опасаясь, что Элрой снова остановит его, и прыгнул в темноту, подальше от «Оутлийской Пробки».

Сразу же за дверью находился ряд переполненных мусорных ящиков. Джек впопыхах сбил три из них и услышал, как они упали и покатились. Затем донесся ужасный вой Элроя, врезавшегося в них.

Обернувшись, он увидел это существо. И даже успел рассмотреть его. О Боже, хвост, у него даже было что-то вроде хвоста. Это существо не было полностью животным. В его глазах горел золотистый огонь, в глазах искрились лучи, как будто свет проникал сквозь замочные скважины.

Джек попятился он него, нащупал рюкзак на спине, пытаясь открыть крышку одеревеневшими пальцами, в голове стоял дикий шум…

«Джеку было шесть лет. Боже, помоги мне… Джеку было ШЕСТЬ. Боже, пожалуйста…» — мысли перепутались в его голове. Мальчик увидел, как одна из ног-лап оборотня попала на мусорный ящик и заскрипела по нему, словно чем-то металлическим. Существо опять подняло ногу, поставило ее и двинулось в сторону Джека, принюхиваясь, опустив лицо-морду почти на уровень груди. И что-то, хотя существо могло издавать лишь лающее рычание, оно произнесло:

— Я не собираюсь пугать тебя, цыпленок. Я собираюсь убить тебя… потом.

Слышал ли он это ушами? Или мысленно?

Это не имело значения. Пространство между этим миром и тем сократилось до тончайшей мембраны.

Элрой-оборотень сопел и приближался, неустойчиво и неловко стоя на своих задних лапах. Части одежды болтались на нем как попало, язык свисал из раскрытого рта. За «Оутлийской Пробкой» Смоки Апдайка была старая стоянка, за ней валялся остов пружинной кровати и старый проржавевший кузов форда 1957 года, полная луна отражалась в каждом осколке его разбитого стекла, как мертвый внимательный глаз, и это началось не в Нью-Хэмпшире, не так ли? Нет. Это началось, когда мама заболела, или с появлением Лестера Паркера. Это началось, когда…

«Джеку было шесть лет. Мы жили в Калифорнии и никто не жил нигде больше и Джек…»

Он развязал веревки рюкзака.

Оно опять приближалось, почти танцуя в лунном свете, на секунду напомнив какой-то оживший мультфильм Диснея. Джек рассмеялся. Существо прыгнуло на него. Острия острых когтей мелькнули в каком-то дюйме от лица Джека. Элрой-оборотень приземлился на обломки пружинной кровати и запружинил в них. Захватывая и роняя клочья белой пены, он крутился, вертелся и корчился, глубоко вогнав в одну лапу ржавую пружину.

Джек сунул руку в рюкзак. Он пошарил в грязном белье, скомканных запасных джинсах. Наконец, нащупал горлышко бутылки и потянул за него.

Элрой-оборотень яростно взвыл, освобождаясь, наконец, от пружины.

Джек упал на жесткую, покрытую сорняками землю и покатился, держа двумя пальцами левой руки лямки рюкзака, а правой обхватив горлышко бутылки. Большим и указательным пальцами левой руки он откручивал колпачок. Наконец, открутил.

«Сможет ли он пойти за мной? — внезапно подумал он, прикладывая горлышко к губам. — Когда я ухожу, я, наверное, оставляю какую-то дыру в окружающем мире? А может, он сумеет последовать за мной и прикончить меня на той стороне?»

Рот Джека заполнил вкус гнилых фруктов. Он глотнул, горло сжалось, пытаясь выплеснуть содержимое наружу. Потом этот ужасный вкус заполнил его всего. Он слышал крик Элроя, и этот крик казался ужасно далеким, как будто доносился из другого конца Оутлийского туннеля, а он, Джек, быстро бежал к другому его концу. На этот раз он почувствовал, что падает, и подумал: «О, Боже, а если я, дурак, приземлюсь там на каньон или горный склон?»

Он ухватился за рюкзак и бутылочку, зажмурив глаза, и ожидая, что случится: Элрой ли, Территории, чтобы то ни было. И тут мысль, которая преследовала его весь вечер, вернулась, как лошадка на карусели, может быть, Серебряная Леди, а, может быть, Быстрая Элла. Он ухватился за нее, и она повлекла его за собой в облаке ужасного запаха волшебного сока. Он держался за нее, несмотря ни на что, и чувствовал, как на нем изменяется одежда.

«Шесть, да, когда нам было шесть лет, и никто не был никем другим, и это было в Калифорнии. Кто играет на саксофоне: папа это или это, это… Что мама имеет в виду, когда говорит, что мы живем не так и куда, куда, куда вы ходите с Дядей Морганом? Папа, иногда он глядит на тебя так, как будто, будто, будто у него в голове что-то не так и… и… за его глазами землетрясение, и ты умираешь в нем. Папа!»

И падающий, переворачивающийся, катящийся в запахах, похожих на пурпурное облако, Джек Сойер, Джек Бенджамин Сойер, Джеки, Джеки…

«…было шесть лет, когда это началось, и кто это играет на саксофоне, папа? Кто играл на саксофоне, когда мне было шесть лет, когда Джеки было шесть лет, когда Джеки…»

…было шесть… когда это действительно началось, когда закрутилась та машина, которая забросила его в Оутли и повлекла дальше. Громко звучал саксофон. Шесть. Джеку было шесть. Его внимание полностью было поглощено новой игрушкой, которую принес отец. Эта игрушечная машинка была уменьшенной копией лондонского такси. Игрушечный автомобиль был тяжелым, как кирпич, и от хорошего толчка летел по гладкому деревянному полу нового кабинета через всю комнату. Был поздний вечер, середина августа. Новая машинка, катилась, как танк, по голому деревянному полу под тахтой. Спокойная, расслабляющая атмосфера в офисе с кондиционером… Уже нет никакой срочной работы, никаких поздних телефонных звонков, которые никак нельзя отложить на завтра. Джек толкнул тяжелую игрушку вдоль доски, послышался слабый шорох резиновых шин, сливаясь со звуками саксофона. Игрушка наткнулась на ножку тахты и остановилась. Джек пополз за ней. Его отец сидел, положив ноги на стол, Морган устроился в кресле рядом. У каждого в руке был стакан. Затем они оставили стаканы, выключили проигрыватель с усилителем.

Когда нам всем было шесть, и никто не был никем другим, и мы жили в Калифорнии.

— Кто это играет на саксе? — услышал он голос дяди Моргана, и в полудреме этот знакомый голос, показалось, звучит по-новому. Голос Моргана Слоута был шепчущим и каким-то скрытным, и это резануло слух Джека. Он коснулся игрушечного такси, и его пальцы обожгло холодом, как будто игрушка была не из железа, а изо льда.

— Это Дектор Гордон, вот кто, — ответил отец. Его голос был дружелюбным и мягким, как всегда.

Джек обхватил ручонками тяжелое такси.

— Хорошая запись.

— Называется «Папа играет на трубе». Чудесная старая запись, правда?

— Я поищу ее для себя.

Теперь Джеку показалось, что он знает, что было странным в голосе Дяди Моргана. Дядя Морган на самом деле совершенно не любил джаз, он просто притворялся перед отцом Джека. Джек знал об этом с самого детства, и ему казалось очень странным, что отец до сих пор не заметил этого. Дядя Морган никогда не будет искать для себя эту запись, которая называется «Папа играет на трубе», он просто морочит Фила Сойера. А может быть, Фил Сойер не замечает этого, потому что никогда не обращал особого внимания на Моргана Слоута. Дядя Морган, умный и тщеславный, («Смышленый, как волчица, хитрый, как придворный адвокат», — говорила Лили), старый добрый Дядя Морган уходил от наблюдения. Вот и сейчас глаза папы просто скользнули по нему. Джек мог поспорить на что угодно, что, когда он был ребенком, учителя даже не могли запомнить его имени.

— Представь себе, как этот парень сыграл бы там, — сказал дядя Морган. И это сразу же полностью приковало к себе внимание Джека. Фальшь все еще прорывалась в его голосе, но она уже не резала уши Джека, заставляя его пальцы крепко сжимать тяжелую игрушку. Слово «там» проникло прямо в его мозг и зазвенело, как колокольчик. «Там» была страна Видений Джека. Он понял это немедленно. Отец и дядя Морган, забыв о том, что он сидел под тахтой, говорили о Видениях.

Отец знал о стране Видений. Хотя Джек никогда не упоминал о Видениях ни отцу, ни матери, его отец все же знал о них, потому что должен был знать — вот и все. Следующим чувством Джека было удовлетворение, потому что отец поможет ему сохранить Видения в неприкосновенности.

Но по непонятной причине, которую сложно было перевести с языка эмоций, вмешательство Моргана Слоута в Видения беспокоило его.

— А? — спросил дядя Морган. — Этот парень может перевернуть весь этот мир, как ты думаешь? Они могут сделать его Герцогом Проклятых Земель или еще кем-нибудь.

— А может, и нет, — ответил Фил Сойер. — Если он не понравится им так, как нам.

«Но дяде Моргану он не понравится, — подумал Джек, неожиданно отчетливо осознав, что это очень важно. — Он ему совсем не нравится, совершенно, он думает, что эта музыка слишком громкая, ему кажется, что она что-то отнимает у него…»

— Ну, ты же знаешь о них намного больше меня, — сказал дядя Морган, и его голос опять зазвучал спокойно и расслабленно.

— Да, я бывал там чаще. Но ты хорошо делаешь, что наверстываешь.

Джек почувствовал, что отец улыбается.

— О, я очень мало знаю, Фил. Но знаешь, я всегда буду бесконечно признателен тебе за то, что ты мне все это показал.

Два ударения в слове «бесконечно» заполнились дымом и звуком ломающегося стекла.

Но все эти мелкие предостережения тогда ничего не значили для Джека. Они говорили о стране Видений. Просто чудесно, что все это возможно. Сказанное не удивило его, их термины и словарный запас были слишком взрослыми, но шестилетний Джек, который уже познал радость Видений, был достаточно сообразительным, чтобы понять направленность их разговора. Видения были реальностью, и Джек каким-то образом делил их с отцом. Это было частью их общей радости.

— Давай только я кое-что уточню, — сказал дядя Морган, и Джек увидел слово «уточню» в виде двух линий, переплетенных, как змеи.

— Они пользуются магией точно так же, как мы пользуемся наукой.

— Конечно, — согласился Фил Сойер.

— И, видимо, они уже столетиями занимаются этим. Их жизнь не так уж сильно изменилась за это время.

— Если не принимать во внимание политические течения, то это правильно.

Затем голос дяди Моргана напрягся. Возбуждение, которое он пытался скрыть, прорывалось наружу независимо от его усилий.

— Хорошо, забудем о политике. Подумаем о нас. Ты говоришь, и я согласен с тобой, Фил, что мы уже хорошо поработали на Территориях и нужно быть очень осторожными, производя там изменения. С этим я полностью согласен. Я чувствую то же самое.

Джек физически ощущал молчание отца.

— Хорошо, — продолжал Слоут. — Давай предположим, что мы сможем оказать помощь любому, кто на нашей стороне. Ты же понимаешь, что это значит. Мы в долгу у этих людей, Фил. Посмотри, что они для нас сделали. Мне кажется, мы находимся в очень интересной ситуации. Наша энергия питает их энергию и возвращается с такой силой, что мы не можем себе этого представить, Фил. Мы должны положить конец нашей щедрости, но это не должно нанести нам убыток.

Видимо, он нахмурился и сжал ладони рук.

— Конечно, я не полностью представляю себе положение вещей, но я думаю, что одно это стоит того, чтобы им заниматься. Но Фил, ты можешь себе представить, чего мы можем добиться, если дадим им электричество? Если потом дадим ребятам там современное оружие? Ты себе представляешь? Я думаю, это будет потрясающе. Потрясающе.

Мягкий, хлопающий звук ладоней.

— Я не хочу действовать у тебя за спиной. И я думаю, что нам пора подумать об этом. Подумать, как нам усилить свое влияние на Территории.

— Я думаю, что этим нужно заняться. Ты помнишь так же хорошо, как я, как все шло до того, как мы начали ходить туда вместе. Возможно, мы сможем справиться со всем этим сами, может быть, так и придется сделать, но я не хотел бы быть благодарным за все паре оборванцев и малютке Тимми Типтоу.

— Остановись, — сказал отец Джека.

— Аэропланы, — продолжал дядя Морган. — Подумай об аэропланах.

— Постой, остановись, Морган, у меня есть кое-какие идеи, которые еще не приходили тебе в голову.

— Я всегда готов выслушать новые идеи, — ответил Морган, и его голос опять стал отсутствующим.

— Хорошо. Я думаю, что нужно быть очень осторожным во всем, что мы делаем там. Мне кажется, что всякое настоящее изменение, которые мы вносим, может вернуться и дать нам здесь по заднице. Все имеет последствия, и некоторые из этих последствий имеют неприятную сторону.

— Например? — спросил дядя Морган.

— Например, война.

— Да это ерунда, Фил. Мы же ни разу не сталкивались ни с чем… разве что ты имеешь в виду Бледсо…

— Я имею в виду именно Бледсо. Это разве не следствие?

«Бледсо?» — Джек удивился. Ему доводилось слышать это имя, но он не помнил, в связи с чем.

— Ладно, это, прямо скажем, далеко не война, и я не вижу здесь никакой связи.

— Хорошо. Помнишь, мы слышали о том, как Чужак убил старого Короля там, очень давно? Ты хоть слышал об этом?

— Да, кажется, — проговорил дядя Морган, и Джек опять услышал фальшь в его голосе.

Стул отца скрипнул, он снял ноги со стола и наклонился вперед.

— Это убийство вызвало там небольшую войну. Наследники старого Короля одержали победу в войне с повстанцами, которых возглавила пара мятежных дворян. Они увидели, что у них есть шанс расширить свои земли, добавить привилегий, бросить за решетку своих врагов, обогатиться.

— Ну, честно говоря, — прервал его Морган, — я тоже слышал эту историю. Они хотели внести что-то вроде политического порядка в эту сумасшедшую, неэффективную систему, или что-то вроде этого.

— Не нам судить об их политике. Но вот мое мнение. Эта маленькая война продолжалась там около трех недель. Когда она закончилась, то оказалось, что в ней было убито человек сто. Может быть, меньше. А кто-нибудь говорил тебе, когда началась эта война? В каком году? В какой день?

— Нет, — тихо пробормотал дядя Морган.

— Это было первого сентября 1939 года. Здесь в этот день Германия напала на Польшу.

Отец замолчал, и Джеки, прижав к груди игрушечное такси, сладко и глубоко зевнул.

— Да это просто совпадение, — наконец сказал дядя Морган. — Их война вызвала нашу? Ты действительно в это веришь?

— Я верю в это, — ответил отец Джека. — Я верю в то, что трехнедельная война в том мире каким-то образом разожгла войну в этом мире, которая длилась шесть лет и убила миллионы людей. Вот так.

— Ну… — проговорил дядя Морган, и Джек почувствовал, что он начал пыхтеть и отдуваться.

— Более того. Я беседовал со множеством людей там об этом, я чувствовал, что пришелец, который убил Короля, был действительно Чужаком, если ты понимаешь, о чем я говорю. Те, кто видел его, говорили, что он неуютно себя чувствовал в одежде Территорий. Он действовал так, будто не знаком с местными обычаями. Он не смог правильно понять смысл денег.

— Ага.

— Да. Если бы они не разорвали его на кусочки сразу же после того, как он ударил кинжалом Короля, мы бы знали это наверняка, но я уверен, что он был…

— Вроде нас.

— Вроде нас. Правильно. Гость. Морган, я думаю, что мы не имеем права сильно вмешиваться в их жизнь. Просто потому, что мы не знаем, какой может получиться эффект. Честно говоря, я думаю, что мы все время подвержены воздействию событий, которые происходят на Территориях. И хочешь, я выскажу одну сумасшедшую мысль?

— Почему бы и нет?

— Там существует не один мир.

— Ерунда, — ответил Слоут.

— Я это знаю. У меня было раз или два, когда я был там, такое чувство, как будто я нахожусь рядом еще с чем-то — Территориями Территорий.

«Да, — подумал Джек, — все правильно, так и должно быть, мир Видения Видений, иногда даже более прекрасный, и даже Видения Видений Видений, и еще один мир дальше, еще более прекрасный…»

Он почувствовал, что засыпает.

Видения Видений.

И тут он начал засыпать, сжав в объятиях маленькое, тяжелое такси. Все его тело, прижатое к деревянному полу, мгновенно провалилось в сон и одновременно стало легким и невесомым.

Видимо, разговор продолжался, и, видимо, Джек многое пропустил. Он просыпался и проваливался в сон, становясь то легким, то тяжелым, на протяжении звучания всей второй стороны «Папа играет на трубе», и все это время Дядя Морган настаивал на своей точке зрения. Пока мягко, но как сжаты были его кулаки, как нахмурен его лоб! У него был четко разработанный план: он должен был сделать вид, что убежден, что разделяет сомнение отца. В конце разговора, который сейчас вспомнился двенадцатилетнему Джеку Сойеру на опасной границе между Оутли, штат Нью-Йорк, и безымянной деревней на Территориях, Морган Слоут принудил себя выглядеть не только убежденным, но и благодарным за преподнесенный урок. Первое, что услышал Джек, просыпаясь, был вопрос отца:

— Эй, куда испарился Джек?

И второе — голос дяди Моргана.

— Черт, кажется, ты прав, Фил. Ты умеешь смотреть прямо в корень проблемы, у тебя отлично это получается.

— Да куда же, черт побери, подевался Джек? — повторил отец, и Джек сладко потянулся под тахтой, вполне проснувшись. Черное такси упало на пол.

— Ага, — сказал дядя Морган, — «маленькие лапки и большие ушки», малыш?

— Ты здесь, малыш? — с шумом отодвинув кресла, мужчины встали.

Джек пробормотал: «Оооох», и медленно поднял такси. Его ноги затекли и занемели.

Отец рассмеялся. Шаги приближались. Красное пухлое лицо Моргана Слоута появилось перед тахтой. Джек зевнул и оттолкнулся ногами от спинки. Рядом с лицом Моргана появилось и лицо отца. Отец улыбался. На секунду показалось, что головы обоих мужчин плывут поверх тахты.

— Пошли домой, соня, — сказал отец.

Когда мальчик взглянул в лицо дядя Моргана, то заметил, как в глубине, под маской веселого толстяка, мелькнуло выражение какого-то холодного расчетливого замысла, как будто змея мелькнула за камнем. А затем снова возникло лицо отца Ричарда Слоута, старого доброго Дяди Моргана, который всегда играет деда Мороза на Рождество и дарит подарки на день рождения, старого доброго потного Дяди Моргана, которого так легко не заметить. Но как он выглядел перед этим? Как человек-землетрясение, как человек, который крушит все, что попадается ему на глаза, как человек, который заложил заряд и ждет взрыва…

— Хочешь, купим мороженое по пути домой? — спросил дядюшка Морган. — Как тебе такая идея?

— Угу, — ответил Джек.

— Да, пожалуй, закончим на этом, — сказал отец.

— Гмм… гмм… — ответил Морган. — Теперь мы действительно говорили о синергетике.

И снова улыбнулся Джеку.

Это случилось, когда ему было шесть лет, и посреди его падения в ад это произошло снова. Чудовищный вкус сока Спиди заполнил рот, ударил в нос, и все, произошедшее шесть лет назад, опять возникло в его мозгу, настолько быстро, что он пережил весь этот вечер за несколько секунд.

Лицо Моргана подернулось дымом, и вопросы внутри Джека тоже стали нечеткими, требуя и требуя окончательно выхода.

В эту ночь Джек спал в свежем душистом стогу на Территориях, забравшись вовнутрь и обложившись сеном так, что свежий воздух поступал к нему через отверстие, которое он сам соорудил. Он прислушивался к тихим скребущим звукам. Он где-то читал или слышал, что в стогах живут полевые мыши. Если это они, то тогда такая «большая мышь», как Джек Сойер, должна напугать их до смерти. Мало-помалу он расслабился, ощущая под левой рукой бутылочку Спиди. Ее горлышко он заткнул вместо пропавшей пробки пучком мха, сорванным на берегу маленькой речушки, где он остановился попить. Он подумал, что немного мха может попасть в бутылочку, если еще не попало. Какая жалость, это может испортить изысканный вкус и замечательный букет.

Он лежал, согреваясь и засыпая. Чувство, которое его охватило, было почти облегчением и… как будто на него навесили дюжину пудовых камней, а затем какая-то добрая душа обрезала веревки, и они свалились. Он опять был в Территориях, в месте, где живут такие чудесные люди, как Морган из Орриса, Осмонд Бичеватель, отсюда родом Элрой Удивительный, это Территории, здесь может произойти все, что угодно.

Но Территории могут быть и добрыми. Он помнил это с раннего детства, когда все жили в Калифорнии и никто не жил нигде в другом месте. Территории могут быть добрыми, и казалось, что он чувствует сейчас вокруг себя эту доброту, спокойную мягкость, запах сена, чистый запах воздуха Территорий. Будет ли муха или бабочка чувствовать облегчение, когда неожиданно порыв ветра снесет сачок в сторону, позволив насекомому улететь? Джек не знал… но он был уверен, что он вырвался из Оутли, от «Клуба Хорошей Погоды», от старика, который плачет над украденной тележкой, от запаха пива и запаха дерьма. И важнее всего, от Смоки Апдайка и «Оутлийской Пробки».

И, подумав об этом, он уснул.

На следующее утро он прошел две-три мили по Западной Дороге, наслаждаясь солнечным светом и запахом полей, которые уже почти созрели в томном ожидании сбора урожая, когда его обогнала телега, и фермер, одетый во что-то, напоминающее тогу, спросил его:

— Ты направляешься на рынок, парень?

Джек испуганно взглянул на него, осознав, что человек говорит не по-английски. Он не то чтобы коверкал слова или говорил на устаревшем диалекте. Это был совершенно не английский.

Рядом с фермером сидела женщина в одежде свободного кроя, она держала на руках мальчика лет трех. Женщина приятно улыбнулась Джеку, скосив глаза на мужа.

— Это просто дурачок, Генри.

Они не говорят на английском… Но на каком бы языке они ни говорили, я понимаю его. Я уже думаю на этом языке… и это не все — я вижу на нем или с помощью его, или как это все называется.

Джек вспомнил, что точно так же было и в прошлый раз, когда он был в Территориях. Только в прошлый раз он не осознавал этого. События происходили слишком быстро, и все тогда казалось странным.

Фермер наклонился вперед. Он улыбнулся, обнажив абсолютно белые зубы.

— Ты дурачок, парнишка? — спросил он дружелюбно.

— Нет, — ответил Джек, улыбаясь в ответ самой дружеской улыбкой, которую мог изобразить, обнаружив, что сказал не «нет», а какое-то слово на языке Территорий, которое означает «нет». Когда он перелетел, его речь изменилась, его способ мышления, способ представлять вещи, во всяком случае, он не знал, как это высказать словами, но понимал, что он имеет в виду, изменился точно так же, как и его одежда.

— Я не дурачок. Просто мама говорила мне, что нужно быть осторожным с людьми, которых встречаешь на дороге.

Теперь улыбнулась и жена фермера.

— Твоя мама была права, — сказала она. — Ты направляешься на рынок?

— Да, — сказал Джек, — я иду на запад по этой дороге.

— Тогда забирайся в телегу, — сказал фермер Генри. — Жара выматывает. Я хочу кое-что продать, и, если получится, вернуться домой до заката. Кукуруза не слишком хороша, но это последняя в этом сезоне. Может быть, кто и купит.

— Спасибо, — ответил Джек, забираясь на задок телеги. Здесь лежали кукурузные початки, связанными дюжинами. «Если эта кукуруза не слишком хороша, то какая же считается здесь хорошей?» — Джек никогда в жизни не видел початков таких размеров. Тут были также кучки тыкв, кабачков и каких-то плодов, похожих на дыни, но они были не желтые, а красноватые. Джек не знал, что это такое, но подумал, что у них должен быть замечательный вкус. В животе у него заурчало. С тех пор, как он отправился в дорогу, он узнал, что голод — это не просто небольшое неудобство, которое испытываешь после школы, и которое можно заглушить стаканом молока и несколькими печеньями. Голод — это словно очень близкий друг, который иногда отходит от тебя, но никогда не покидает насовсем.

Он сидел спиной к фермеру на краю телеги, свесив ноги и почти касаясь ими пыльной Западной Дороги. Этим утром движение на ней было оживленным, и Джек решил, что большинство движется на рынок. Генри как раз раскланивался и кивал своим встречным знакомым.

Джек все еще размышлял, каковы могут быть на вкус эти странные дыни, похожие на яблоки, и когда ему удастся в следующий раз поесть, когда в его волосы вцепились маленькие ручонки и резко дернули, да так, что на глаза навернулись слезы.

Он повернул голову и увидел трехлетнего малыша, который стоял босиком на телеге, широко улыбаясь и держа в каждой руке по клоку волос Джека.

— Джейсон! — закричала на него мать, но это был своего рода поощрительный крик («Вы видите, как он выдернул волосы? О, какой он сильный!»). — Джейсон! Это нехорошо!

Джейсон счастливо улыбался. Это была широкая, сияющая, ясная улыбка, такая же приятная, как и запах сена, в котором Джек провел ночь. Но не смог не улыбнуться в ответ… и, хотя в его улыбке не было расчета или политических мотивов, он увидел, что завоевал расположение жены Генри.

— Сесь, — сказал Джейсон, раскачиваясь на телеге, как старый морской волк, и продолжая улыбаться Джеку.

— А?

— Сесь.

— Я не понимаю, Джейсон.

— Сесь.

— Я не…

И тут Джейсон, который был достаточно тяжел для трехлетки, шлепнулся на колени Джеку, продолжая улыбаться.

«Сесть, конечно, я понял», — подумал Джек, чувствуя, как острая боль распространяется от паха по всему телу.

— Джейсон, нельзя! — опять вскрикнула его мать все тем же поощрительным тоном… и Джейсон знал, что ему ничего не будет, и продолжал все так же радостно и обворожительно улыбаться.

Вдруг Джек почувствовал, что Джейсон обмочился, и он совершенно насквозь мокрый.

Добро пожаловать на Территории, Джеки.

Сидя с ребенком на руках, чувствуя, как теплая моча медленно пропитывает его одежду, Джек рассмеялся, запрокинув голову к голубому-голубому небу.

Через несколько минут жена Генри перебралась к тому месту, где сидел Джек, и забрала ребенка.

— О, мокренький, противный мальчишка! — проворчала она поощрительно.

«Как много написал мой Джейсон!», — подумал Джек и опять рассмеялся. Это рассмешило Джейсона, миссис Генри рассмеялась вместе с ним.

Переодев Джейсона, она начала задавать Джеку множество вопросов, которые он часто слышал в собственном мире.

Он был чужим здесь и поэтому мог попасть впросак. Он вспомнил, как его отец говорил Моргану: «Настоящий Чужак, если ты понимаешь, что я имею в виду…»

Джек почувствовал, что муж этой женщины внимательно прислушивается. Он отвечал на ее вопросы очень осторожно, придерживаясь сочиненной им Версии. Не той, которую он использовал, нанимаясь на работу, а той, которую выдавал подвозившим его.

Он сказал, что он из деревни Все Руки.

Мать Джейсона что-то смутно слышала об этой местности, но не более.

— Ты действительно так издалека?

Это было всего лишь любопытство. Джек почувствовал это.

— Да, так и есть.

— А куда ты направляешься?

Джек ответил ей и молчаливо слушающему Генри, что он направляется в одну деревеньку — Калифорнию. О такой она не слыхала, даже смутно, в тех историях, которые рассказывали ей бродячие торговцы. Джек был не очень удивлен этим… но он был ей очень благодарен, что она не вскрикнула: «Калифорния? Кто когда слышал, чтобы деревня называлась Калифорния? Ты кого хочешь обмануть, мальчишка?» Но в Территориях было много мест, целые области и отдельные деревни, о которых люди, живущие в своих маленьких городишках, никогда не слышали. Никаких высоковольтных столбов, никакого электричества, никаких фильмов и кабельного телевидения, которое могло бы поведать им, как хорошо живется в Малибу или Сарасоте. И никакого телефона, который мог бы предложить трехминутный разговор с Внешними Постами всего за пять долларов восемьдесят три цента плюс налог. «Они живут среди тайн, — подумал он. — Когда живешь среди тайн, ты не будешь сомневаться в существовании только потому, что никогда не слышал о ней. „Калифорния“ звучит для них не хуже, чем место с названием „Все Руки“».

Они и не сомневались. Он говорил им, что его отец умер в прошлом году, и что его мать совсем больна (он думал добавить, что слуги Королевы пришли среди ночи и забрали их осла, но решил опустить эту часть Версии). Его мать дала ему столько денег, сколько могла (но слово, которое он произнес вместо «деньги» на самом деле было другое, что-то вроде — «палочки») и послала его в деревню Калифорния пожить с тетей Элен.

— Сейчас настали трудные времена, — сказала миссис Генри, придерживая уже переодетого Джейсона возле себя.

— Деревня Все Руки возле летнего дворца, не так ли, парень? — впервые заговорил Генри.

— Да, — сказал Джек, — совсем рядом.

— Ты не сказал, от чего умер отец.

Теперь он повернулся. Его взгляд был хитрым и неприветливым, былая приветливость исчезла. Она погасла, как задутая ветром свеча. Да, Джек чего-то не учел.

— Он болел? — спросила миссис Генри. — Сейчас так много болезней: чума, сифилис… трудные времена…

На секунду Джек захотел сказать: «Нет, он не болел, миссис Генри. Его убило током. Однажды в субботу он вышел из дому поработать, и оставил миссис Джерри и много маленьких Джерри, включая меня, дома. Это произошло, когда мы жили в маленькой норке, и никто больше не жил нигде. И знаете, что? Он воткнул отвертку в пучок проводов, и миссис Фини, которая работает у дома мистера Слоута, слышала, как дядя Морган говорил по телефону, что электричество вырвалось, все электричество, и поджарило его, но так сильно поджарило, что его очки расплавились у него на носу, если только вы знаете, что такое очки, потому что у вас их нет. Нет очков… нет электричества… нет аэропланов. Не поступайте, как миссис Джерри, не…»

— Неважно, чем он болел, — сказал бородатый фермер. — Он был политиком?

Джек взглянул на него. Его рот шевелился, но слова не вырывались наружу. Здесь было очень много ловушек.

Генри кивнул, как будто услышал ответ.

— А ну, слазь, парень. Рынок за следующим пригорком. Думаю, что отсюда ты уже сможешь добраться пешком.

— Да, — сказал Джек. — Я тоже так думаю.

Миссис Генри выглядела смущенной… но теперь она отодвинула Джейсона от Джека, как будто тот был заразным.

Фермер все еще глядел через плечо, улыбаясь немного сожалеючи.

— Извини. Ты кажешься хорошим парнем, но мы здесь простые люди. Все, что идет от моря, это то, что посылают большие лорды. Умрет ли Королева, или нет… конечно же, однажды умрет. Бог рано или поздно забивает свои гвозди… А что случается с маленькими людьми, когда они лезут в дела больших? Ничего хорошего.

— Мой отец…

— Я не хочу знать о твоем отце! — резко оборвал его Генри. Его жена отодвинулась от Джека, прижимая к себе Джейсона.

— Хороший он человек или плохой, я не знаю и не хочу знать. Все, что я знаю, это то, что он мертв. Я не думаю, что ты в этом наврал, и что его сын провел тяжелую ночь, и что его сын умеет хитрить. И не хочет рассказывать, куда идет. Так что слазь. Ты видишь, у меня тоже есть сын.

Джек слез с телеги, огорчаясь, что испугал молодую женщину. Фермер был прав: маленьким людям не стоит соваться в дела больших. Особенно, если они умны.

Обнаружить, что деньги, которые достались с таким трудом, в буквальном смысле превратились в палочки, было шоком. Они выглядели как головоломка, которую выполнил неумелый ремесленник. Но шок продолжался всего несколько секунд и Джек рассмеялся над самим собой. Когда он пришел сюда, все изменилось. Серебряный доллар превратился в монету с грифоном, куртка в камзол, английский язык в язык Территорий, добрые американские доллары в связку палочек. Он прилетел сюда с примерно двадцатью долларами в кармане и решил, что в валюте Территорий у него сейчас то же количество, хотя было четырнадцать палочек в одной связке и двенадцать в другой.

Проблема была не в количестве денег, а в ценах. Он совершенно не представлял себе, что здесь дешево, а что дорого. Он шел через рынок. Джек почувствовал, что стал участником игры «Угадай Цену». Только если он не угадает, никто не даст ему поощрительного приза и не похлопает по плечу; если он опростоволосится, то они могут… впрочем, он не знал, что они могут сделать. Выгнать его? Наверняка. Побить, арестовать его? Возможно. Убьют? Скорее всего, нет, но точно сказать невозможно. Они маленькие люди. Они не политики. А он Чужак.

Джек медленно брел с одного прилавка к другому, пытаясь справиться с этой проблемой. Она сосредоточилась преимущественно в животе. Он был ужасно голоден. Вдруг он увидел Генри, который торговался с покупателем. Миссис Генри стояла рядом, но чуть сзади, уступая место мужчинам. Она стояла спиной к Джеку, но малыш сидел у нее на руках. «Джейсон, один из маленьких Генри», — подумал Джек. Джейсон увидел его. Малыш махнул Джеку толстенькой ручкой, и Джек быстро отвернулся, прячась в толпу.

Казалось, повсюду стоял запах жареного мяса. Он увидел продавцов, которые медленно вращали на вертелах куски говядины, заметил, как они клали толстые куски чего-то, похожего на ветчину на ломти домашнего хлеба и протягивали их покупателям. Они выглядели как ведущие аукционов. Большинство покупателей были фермерами, вроде Генри, и они требовали еды так же рьяно, как участники аукционов, то есть просто поднимали руку, расставив пальцы. Джек несколько раз пристально наблюдал за обменом. Каждый раз платежным средством были связанные палочки… Но сколько нужно палочек? Это не имело значения. Он должен поесть, выдает это в нем Чужака или нет.

Он прошел мимо клоунов, едва взглянув на них, хотя вокруг собралась огромная толпа, в основном, женщины и дети, которая гудела от смеха и аплодисментов. Он двинулся к прилавку с полотняными стенками, за которым мужчина с татуировками на бицепсах стоял возле дымящихся углей. Над углями был подвешен железный прут. Потные, грязные мальчишки стояли у каждого конца. На штырь были насажены пять больших кусков мяса, и мальчишки крутили прут над огнем.

— Отличное мясо! — кричал большой мужчина. — Отличное мясо! Отли-чч-чное мясо! Покупайте мое мясо! Отличное мясо!

И в сторону одному из мальчишек:

— Пошевеливайся, дубина!

Фермер вместе со своей юной дочерью поднял руку и указал на второй слева кусок. Мальчишки перестали крутить штырь, пока их шеф отрезал кусок и положил его на кусок хлеба. Один из мальчишек подбежал к фермеру, который отдал ему палочки. Внимательно присмотревшись, Джек увидел, что тот дал ему две палочки. Когда мальчик отошел, фермер опустил остаток денег в карман тем небрежным жестом, которым обычно мужчина засовывает обратно кошелек, и протянул мясо дочери, первый укус которой был так же полон энтузиазма, как и у ее отца.

Желудок Джека выл и кипел, он увидел все, что хотел… кажется.

— Отличное мясо! Отличное мясо! Превосходное… — Огромный мужчина остановился и посмотрел на Джека. Его брови и глаза были совершенно маленькими, но не совершенно тупыми.

— Я слышу песню, которую поет твой желудок. Если у тебя есть деньги, я возьму их и угощу, как в раю. А если нет, то убирайся отсюда со своей дурацкой овечьей физиономией и проваливай к черту.

Оба мальчика рассмеялись, хотя они, очевидно, устали. Они смеялись так, будто не могли управлять своими эмоциями.

Но сводящий с ума запах прожаренного на медленном огне мяса не позволял ему уйти. Он вытянул более короткую связку и указал на второй слева кусок. Джек решил ничего не говорить. Так, казалось, безопаснее. Торговец усмехнулся, достал из-за широкого пояса большой нож и отрезал кусок. Джек заметил, что этот кусок был меньше того, который он только что отрезал фермеру, но его желудку не было дела до таких мелочей; он обезумел от ожидания предвкушения еды.

Торговец положил мясо на хлеб и протянул его сам, не передавая мальчишкам. Он взял связку палочек Джека и вместо двух оторвал три.

Голос матери, притворно удивленный, произнес в его мозгу: «Поздравляю, Джеки. Ты стал скрягой».

Торговец глянул на него, ухмыляясь и показывая ряд плохих, почерневших зубов, ожидая, что скажет Джек. «Ты еще должен благодарить меня, что я взял три палочки, а не все четырнадцать, ты можешь с тем же успехом написать у себя на лбу: „ЧУЖАК“. Скажи, Овечья Рожа, ты хочешь с этим поспорить?»

Не имело значения, чего он хотел. Очевидно, не мог ничего возразить. И Джек опять почувствовал бессильный гнев.

— Иди, — сказал торговец, махнув большой рукой перед лицом Джека. Его пальцы были грубыми, под ногтями запеклась кровь. — Ты получил свою еду, теперь убирайся!

Джек подумал: «Я мог бы показать тебе фонарик, и ты удрал бы отсюда, как будто за тобой гонятся черти из ада. А если я покажу тебе самолет, ты сойдешь с ума от страха. Ты не такой уж сильный, как тебе кажется, приятель».

Он улыбнулся, и возможно, в его улыбке было что-то, что не понравилось торговцу, потому что он отпрянул от Джека, и на его лице моментально отразилось беспокойство. Он опять нахмурился.

— Уходи, я сказал! — заорал он. — Иди прочь, Бог с тобой!

И Джек ушел.

Мясо было восхитительным. Джек откусывал по маленькому кусочку от мяса и хлеба, на котором оно лежало, и непроизвольно слизывал сок, который тек по его рукам. Мясо по вкусу было похоже на свинину… и все же это была не свинина. Что бы это ни было, оно заполнило пустоту его желудка. Джек подумал, что таскать такие бутерброды в школу ему не надоело бы и за тысячу лет.

Теперь ему удалось заставить замолчать свой желудок, по крайней мере, на время. И он мог разглядеть все повнимательнее… и, не сознавая это, постепенно растворялся в толпе. Теперь он был просто еще одним деревенским жителем, который приехал в город на ярмарку. Джек медленно бродил вдоль прилавков, пытаясь одновременно смотреть во все стороны. Лишь лоточники обращали на него внимание, но только как на потенциального покупателя. Они кричали, зазывая его, когда он проходил мимо, начинали зазывать следующих мужчину или женщину, или даже ребенка, проходящего мимо них. Джек рассматривал товары. Они казались ему одновременно прекрасными и странными, и среди толпы, окружавшей его, он сам казался странным, возможно, потому, что он пытался казаться равнодушным в месте, где никто не был равнодушным. Все смеялись, спорили, торговались… но никто не грустил.

Город-рынок напоминал ему павильон Королевы, но был лишен его напряженной атмосферы и слишком лихорадочной веселости. Здесь была та же абсурдная смесь запахов (преимущественно жареного мяса и вони животных); та же ярко одетая толпа (хотя даже наиболее яркие одежды, которые Джек увидел здесь, были несравнимы с той пестротой одежд, которые он видел в павильоне); та же смесь абсолютно нормального, обыденного с экстравагантным и странным…

Он остановился возле прилавка человека, продающего ковры с портретом Королевы. Джек внезапно вспомнил мать Хенка Скоффера и улыбнулся. Хенк был одним из одноклассников Джека и Ричарда Слоута в Лос-Анджелесе. Страстью миссис Скоффер были украшения. Боже, как бы понравился ей этот ковер с образом Лауры Де Луиззиан с прической, поднятой кверху в корону, с локонами, уложенными волнами! Это даже лучше, чем вельветовая карта Аляски или керамическое панно тайной вечери за стойкой в гостиной Скофферов.

Вдруг лицо на ковре как будто изменилось. Изображение Королевы исчезло и появилось лицо его матери со слишком темными глазами и слишком бледной кожей.

Джек опять удивился чувству тоски по дому, внезапно охватившему его. Оно волной прокатилось в его сознании и выкрикнуло из сердца: «Мама, эй, мама! Боже, что я здесь делаю, мама?!» И он подумал с усиленной любовью и тоской, что она сейчас делает, сейчас, прямо в этот момент. Сидит у окна, курит, смотрит телевизор или на океан, открыв возле себя книгу? Пошла в кино? Спит? Умирает?

«Умерла? — добавил зловещий голос. Он не успел остановить его. — Умерла, Джек? Уже умерла?»

Остановись!

Он почувствовал жгучий поток слез.

— Чем ты так опечален, малыш?

Он удивленно поднял голову и увидел продавца ковров. Он был таким же большим, как и продавец мяса, и его руки тоже были покрыты татуировками, но улыбка его была открытой и солнечной. В ней не было нарочитости. И в этом была разница.

— Нет, ничего, — ответил Джек.

— И это твое «ничего» привело тебя в такое состояние? Тогда могу себе представить, как бы ты выглядел, если бы с тобой случилось «что-то»!

— Я плохо выгляжу, правда? — спросил Джек, слабо улыбаясь. Он был не уверен в своем произношении, по крайней мере, на секунду, но, возможно, продавец ковров не слышал в его речи ничего странного.

— Паренек, ты выглядишь так, как будто оставил своего друга на обратной стороне Луны или только что увидел Дикого Белого Волка, который пришел с севера.

Джек слабо улыбнулся. Продавец ковров отвернулся и взял что-то с маленькой витрины справа от самого большого ковра. Это был овал с маленькой ручкой. Он повернул предмет к солнцу: оказалось, зеркальце. Оно показалось Джеку маленьким и дешевым. Такие дают за победу в карнавальных играх.

— Погляди сюда, парень, — сказал продавец ковров. — Посмотри и скажи, что я не прав.

Джек глянул в зеркальце и обомлел, причем так надолго, что можно было подумать, что сердце забыло, как биться. Это был он, но он выглядел так, как персонаж из «Острова Удовольствий», где курение и игра в карты превращала мальчиков в осликов. Его глаза, обычно голубые, как у англо-сакса, стали карими и раскосыми. Его волосы, грубо спутанные, превратились в гриву, ниспадая на лоб. Он поднял руку, чтобы убрать их, но пальцы коснулись чистого лба, хотя в зеркале они запутались в космах. Он услышал довольный смех продавца. И самым удивительным были длинные ослиные уши, свисающие до самых плечей. Он ошеломленно уставился через зеркало на них, и одно из них дернулось.

Он внезапно осознал: «У меня ДЕЙСТВИТЕЛЬНО была такая вещь!»

И следом: «В Видениях у меня такое уже было. В противоположном мире это было… было».

Ему было не больше четырех лет. В нормальном мире (он уже перестал думать о нем, как о «реальном», даже не замечая этого) это был большой стеклянный шарик с розовым центром. Однажды, когда Джек играл с ним, он покатился по цементной дорожке перед домом и в решетку канализации. Шарик пропал. Навсегда, как он тогда думал, сидя на бордюре и размазывая грязными руками слезы по щекам. Но нет, теперь его старая игрушка нашлась, такая же чудесная, как и тогда, когда ему было три или четыре года. Он усмехнулся. Тут же изображение изменилось и из Джека-ослика превратилось в Джека-котика с мордашкой умной, хитрой и довольной. Глаза изменились с карих на зеленые, как у кота. Острые, торчащие и покрытые шерстью ушки сменили висячие ослиные.

— А вот теперь лучше, — сказал продавец. — Много лучше, сынок. Счастливый мальчик — здоровый мальчик, а здоровый мальчик всегда найдет свое место в мире. Так говорит Книга Правильного Хозяйствования, а если и не говорит, то должна бы. Я допишу это в своем экземпляре, если когда-нибудь соберу достаточно палочек, чтобы купить себе. Хочешь зеркальце?

— Да! — выкрикнул Джек. — Да, очень! — Он вытащил свои палочки. Скупость была забыта. — Сколько?

Продавец нахмурился и быстро оглянулся кругом, чтобы убедиться, не видит ли их кто-нибудь?

— Убери это, сынок. Спрячь поглубже. Вот так. Показал палочки — потерял палочки. Не зевай на ярмарке.

— Что?

— Не обращай внимание. Не надо платы. Возьми это. Половина разбилась в моем фургоне, мне на горе. Мамы брали, дети глядели, да брать не захотели.

— Ладно, по крайней мере, вы не отрицаете этого, — сказал Джек.

Продавец глянул на него немного удивленно, и оба рассмеялись.

— Счастливый мальчик, проворный ротик, — сказал продавец, — загляни ко мне, когда станешь взрослее и лысее, сынок. Возьмем твои мозги с языком, продадим три раза свой кувшин с молоком.

Джек рассмеялся. Этот парень говорил складнее, чем старик Ганг.

— Спасибо, — сказал он (на отражении стекла появилась довольная широкая улыбка). — Большое спасибо.

— Благодари Бога, — сказал продавец… и затем, как бы подумав, — и береги деньги!

Джек двинулся дальше, положив зеркальце-игрушку в камзол, рядом с бутылочкой Спиди. И каждые пять минут он проверял, на месте ли его покупка.

Хотел бы он знать, где находятся сейчас все карманники?

Через два прилавка от продавца ковров развязный человек с черной повязкой на глазу, от которого сильно несло перегаром, пытался продать крестьянину большого петуха. Он убеждал фермера, что если тот купит петуха и посадит в курятник, то куры круглый год будут нести яйца с двойными желтками.

Однако Джек смотрел не на петуха и не на повязку на глазу продавца. Он вместе с толпой ребятишек разглядывал аттракцион, который устроил одноглазый. Это был попугай в большой клетке. Он был почти такой же высоты, как и самый маленький из детей. Его перья были темно-зелеными, скорее бутылочного цвета, а глаза блестели золотом… все четыре. Как и у пони, которого он видел в павильоне, у попугая было две головы. Он обхватил насест огромной желтой лапой и глядел одновременно в две стороны. Хохолки обеих голов почти соприкасались.

Попугай беседовал сам с собой, вызывая веселье у ребятишек. Джек обратил внимание, что они не были поражены и даже удивлены. Они не походили на детей, которые в первый раз пришли в кино и тупо смотрят на экран, расширив глаза; они походили на детей, которые смотрят свою еженедельную порцию мультиков. Это было чудом, да, но не новым. А кто быстрее привыкает к чудесам, так это самые юные.

— Гр-рак! Какая самая великая истина дворян? — спрашивала первая голова.

— Что король будет королем всю жизнь, а для этого нужно хоть раз в жизни побыть бароном! — отвечала вторая.

Джек улыбнулся, некоторые ребята постарше засмеялись, но малыши только удивленно таращились.

— А что в буфете миссис Спратт? — задала вопрос первая.

— То, чего никто не может увидеть! — ответила вторая, и хотя Джек ничего не понял, дети зашлись от хохота.

Попугай отпустил насест и перевернулся вниз головой.

— А что испугало сегодня до смерти Алена Вестри?

— Он увидел свою жену! — Гхр-рах! Выходящей из ванны!

Фермер повернулся и ушел, а одноглазый продавец все еще держал петуха. Он в ярости накинулся на детей:

— А ну, брысь отсюда! Бегом, пока я не излохматил ваши задницы!

Детишки кинулись врассыпную. Джек вместе с ними, бросая через плечо последние удивленные взгляды на чудесного попугая.

У другого лотка он отдал две палочки за яблоко и кружку молока, самого сладкого, жирного молока, которое он когда-либо пробовал. Джек подумал, что если бы у них дома было такое же молоко, то компании «Пепси» и «Херши» обанкротились бы за неделю.

Он уже допивал кружку, когда увидел семью Генри, которая медленно двигалась в его направлении. Он быстро сунул кружку женщине за лотком, которая вылила остатки в большую деревянную бадью.

Джек поспешил уйти, вытирая молочные усы с верхней губы и надеясь, что из кружки до него не пил никто с проказой, герпесом или чем-нибудь подобным. Он раньше как-то не думал, что здесь могут случаться такие ужасные вещи.

Он пошел по главному ряду рынка: мимо клоунов, мимо двух толстых женщин, которые продавали горшки и кастрюли, мимо замечательного двухголового попугая (его хозяин в это время совершенно откровенно прикладывался к бутылке, дико сверкая единственным глазом и держа за шею непроданного петуха), мимо площадки, где собирались фермеры. Он остановился на секунду. Многие фермеры курили глиняные трубки, и Джек увидел несколько глиняных бутылок, вроде той, из которой отхлебывал продавец птиц, которые переходили из рук в руки. Недалеко несколько человек грузили камни на телеги, запряженные измученными лошадьми.

Джек прошел мимо лавки с коврами. Продавец заметил его и поднял руку. Джек ответил на приветствие, тоже подняв руку, и подумал, не крикнуть ли ему: «Пользуйся подарком, да не перегибай палку!», но решил что лучше этого не делать. Он вдруг подумал, что его могут не понять. То чувство, что он Чужой, что он не отсюда, опять навалилось на него.

Он подошел к перекрестку. Дорога с юга на север была просто проселком. Западная дорога была намного шире.

«Старина Странник Джек, — подумал он и попытался улыбнуться. Он расправил плечи и услышал, как бутылочка Спиди стукнулась о зеркало. — Вот Старый Странник Джек идет по Территориям. Не подводите меня, ноги!»

И двинулся дальше в расстилающуюся перед ним страну грез.

Через четыре часа, в полдень, Джек сидел в высокой траве у дороги и наблюдал, как несколько человек — с такого расстояния они казались не больше букашек — взбираются на высокую башню. Он остановился, чтобы отдохнуть и съесть яблоко, потому что, казалось, в этом месте Западная Дорога ближе всего подходила к башне. До нее было не меньше трех миль (а может быть, и много больше: сверхъестественная чистота воздуха сильно затрудняла определение расстояний), но она уже больше часа не исчезала из поля зрения Джека.

Джек жевал яблоко, давая отдых измученным ногам, и размышлял, что это может быть за башня, которая стоит сама по себе в сплошном море травы. И, конечно же, он удивился, зачем эти люди карабкаются на нее. Ветер дул довольно сильно еще тогда, когда Джек выходил из города-рынка, но когда ветер на минуту стихал, он слышал, как люди переговариваются… и смеются.

Отойдя миль пять от рынка. Джек шел через деревню, если можно назвать деревней пять домов и один сарай, очевидно, давно не используемый. Больше до этого самого места он не встретил ни одного поселения. Как раз перед тем, как он увидел башню, Джек подумал, что не дошел ли он до Внешних Постов, даже не подозревая об этом. Он хорошо помнил слова капитана Фаррена: «За Внешними Постами Западная Дорога ведет в никуда… или в преисподнюю. Я слышал, что даже сам Бог не заходит за Внешние Посты…»

Джек слегка вздрогнул.

Но он не верил, что зашел так далеко. Конечно, это было не то чувство углубляющегося беспокойства, которое он чувствовал перед тем, как попасть в лапы к живым деревьям, пытаясь спастись от экипажа Моргана… Теперь живые деревья казались ему чем-то вроде отвратительного пролога к тому, что он вынес в Оутли.

В самом деле, теперь к нему вернулось хорошее настроение, в котором он пребывал с того момента, как проснулся, согревшись и отдохнув в теплом стогу, и до той минуты, как фермер Генри предложил ему спрыгнуть с его телеги. Это было чувство, что Территории, несмотря на все зло, которое в них скрывается, все же в основе своей полны добра, и что он может стать частью их в любой момент, когда пожелает… и что он на самом деле вовсе не Чужак.

Он осознал, что он действительно был частью Территорий, и очень давно. Странная мысль пришла к нему, когда он свободно шел по Западной Дороге, мысль, которая наполовину была на английском, наполовину — на языке Территорий.

«Когда мне снится сон, то я понимаю, что мне снится сон, лишь когда начинаю просыпаться. А если я просыпаюсь в тот момент, когда сон не снится, если зазвенел будильник или еще по какой-то причине, тогда все кажется очень странным. Сначала реальность кажется сном. И я не чувствую себя Чужаком, когда сон становится глубже, не так ли? Не совсем так, но близко. Могу спорить, что мой отец погружался в сон очень глубоко. И могу спорить, что Дядя Морган никогда не мог это сделать».

Он решил, что отхлебнет от бутылочки Спиди, как только увидит что-нибудь опасное… и даже пугающее. В противном случае, он будет идти весь день и потом вернется в штат Нью-Йорк. А может быть, он попытается провести здесь ночь, если найдет что-нибудь более существенное, чем яблоко. Но похоже, что это ему не удастся. И на всей пустынной, широкой Западной Дороге он не увидит ни одной закусочной.

Как только Джек миновал последнее селение, старые деревья, которые окружали перекрестки и город-рынок, сменились открытым полем, простиравшимся по обе стороны дороги. Казалось, что это бесконечная коса, которая рассекает пополам бескрайний океан. Западная Дорога тянулась под голубым и солнечным, но все же холодным небом («Сейчас конец сентября, конечно же, стало уже холодно», — вспомнил он. Хотя слово «сентябрь», которое он подразумевал, на языке Территорий звучало скорее как «девятый месяц»). Ни один пешеход не повстречался ему, ни одной телеги, пустой или груженой. Ветер дул почти непрерывно, пролетая над океаном травы с тем низким звуком, который напоминает об осени и одиночестве. Огромные волны гуляли по траве под ветром.

Если бы его сейчас спросили:

— Как ты себя чувствуешь, Джек?

То он бы ответил:

— Спасибо, прекрасно. Бодро.

«Бодро» было тем словом, которое пришло ему в голову, когда он шел через эту пустую травяную долину: его приподнятое настроение можно было назвать словом «восторг», как в его любимой песне Блонда. Он даже пару раз заплакал от восторга, глядя на огромные волны, которые расходились, сталкиваясь, до самого горизонта, наслаждаясь видом, который могли увидеть лишь немногие американские дети его возраста. Огромное пустое пространство под голубым небом головокружительной ширины и глубины. Это было чистое небо, не запятнанное не единым пятнышком, ни единым дымком или фабричной трубой.

Джек впитывал новые ощущения, видел, слышал и обонял то, что было для него совершенно новым, тогда как другие ощущения, с которыми он вырос и к которым привык, отсутствовали. И ему даже сначала недоставало их. Выросшему в Лос-Анджелесе, где его отец работал театральным агентом, а его мать — киноактрисой, ему было все в диковинку, но он был ребенком, и это помогало ему… по крайней мере, в таких вот ситуациях. Это одинокое путешествие длиной в день сквозь травяную равнину, несомненно, вызвало бы переполнение чувств, возможно, даже чувство опьянения и галлюцинации у взрослого. Взрослый бы приложился к бутылочке Спиди. Возможно, при этом его руки бы дрожали уже через час ходьбы, а может, даже раньше.

Для Джека наплыв ощущений почти полностью прошел мимо сознания в подсознание. Так что сейчас он только всхлипывал, совершенно не замечая слез (только временами изображение в глазах двоилось, и он приписывал это поту). Он думал: «Боже, я чувствую себя хорошо… я должен чувствовать себя ужасно здесь, где нет вокруг ни одного человека, но это не так».

Итак, Джек ощущал свой восторг, не более, чем хорошее, бодрое настроение, пока шел по Западной Дороге, в то время, как тень постепенно удлинялась позади него. Его хорошее настроение частично было результатом того, что уже двенадцать часов он не был пленником «Оутлийской Пробки» Апдайка (синяки от последней бочки, которая придавила ему пальцы, еще были свежими); частично того, что двенадцать часов назад он избежал — с трудом! — встречи с чудовищной убийственной тварью; частично того, что впервые в жизни он оказался на широкой, открытой дороге, которая была совершенно пустынна. Здесь не было роскошных плакатов «Кока-Колы» и «Лучших в Мире Сигарет»; не было проводов, бегущих вдоль дороги или пересекающих ее, как на любой другой дороге, по которой Джек когда-либо шел в своей жизни; здесь даже не было далеких звуков летящих в высоте самолетов: ни низкого гудения 747-х, ни гула F-111, взлетающих с военной базы в Потсмунде и рассекающих воздух над Альгамброй, как бич Осмонда; здесь был только звук его шагов и его собственного дыхания.

«Боже, я чувствую себя отлично», — подумал Джек, и слезы катились из его глаз, и он чувствовал себя «БОДРО».

А теперь он глядел на эту удивительную башню.

«Нет, ребята, вы никогда не заставите меня забраться на нее», — думал Джек. Он сжевал яблоко до хвостика, оставив лишь косточки и, не задумываясь о том, что делает, не сводя глаз с башни, выкопал в упругой земле ямку и закопал зернышки.

Казалось, башня сделана из досок, и Джеку показалось, что она должна иметь, по крайней мере, футов пятьсот высоты. Она была составлена из больших пустых квадратов, перекрещенными большими буквами «X» с каждой стороны. На ее вершине Джек увидел платформу. На башню карабкались люди.

Он сидел возле дороги, прижав колени к груди и обхватив их руками. Порыв ветра легонько подтолкнул его, и зеленые волны травы побежали в направлении башни. Джек представил себе, как чувствуют себя стоящие наверху, когда их строение раскачивается под ногами, и от этого его желудок свело судорогой.

НИ ЗА ЧТО я не поднялся бы туда, даже за миллион долларов.

И тут случилось то, чего он боялся с тех пор, как увидел, как эти люди карабкаются на башню: один из них сорвался вниз.

Джек вскочил на ноги. Его лицо передавало выражение ужаса, как у зрителей в цирке, когда опасный трюк вдруг оказывается выполненным неверно: акробат приземляется не точно, или воздушный гимнаст промахивается мимо перекладины, или пирамида из гимнастов неожиданно ломается и рассыпается по ковру.

О ЧЕРТ, О БОЖЕ, О…

Вдруг глаза Джека раскрылись от удивления. На секунду его челюсть отвисла еще больше, она почти легла на грудь, а затем снова встала на место, а рот расплылся в пораженной, но недоверчивой улыбке. Человек не упал с башни, его не сдуло. На обеих сторонах платформы были похожие на языки выступы или трамплины. Человек просто дошел до конца одного из них и спрыгнул. На полпути до земли что-то начало разворачиваться. Джек подумал, что если это парашют, то он не успеет раскрыться.

Но это был не парашют.

Это были крылья.

Падение человека замедлилось и затем прекратилось полностью, когда он был в футах сорока над травой. Затем он развернулся. Теперь человек летал вперед и назад, крылья поднимались, почти касаясь друг друга, как корона на голове попугая, а затем с силой опускались, как руки пловца в финишном рывке.

«Вот это да, — подумал Джек, от изумления он лишился даже способности выражать свои мысли каким-либо образом, кроме этого глупого клише. — Вот это да, вот это да».

Второй человек подошел к краю подкидной доски и прыгнул с вершины башни; третий, четвертый. Меньше, чем через пять минут в воздухе было человек сорок. Они описывали сложные, но одинаковые фигуры: прочь от башни, восьмерка, полет над башней, опять восьмерка, приземление на платформу. И опять все сначала.

Они кружились, танцевали, пересекались в воздухе. Джек рассмеялся от радости. Это было похоже на балет на воде в старых фильмах Истера Вильямса. Эти пловцы и сам Истер Вильямс, конечно, делали все так, что это выглядело легким, как будто сам можешь прыгнуть в воду и повторить все это вместе со своими друзьями.

Но тут было и отличие. Полет людей не казался легкой забавой; было видно, что они тратят огромное количество энергии, чтобы держаться в воздухе, и Джек неожиданно с уверенностью почувствовал, что им трудно, как при выполнении тяжелых физических упражнений: подъем ног или приседание на одной ноге, например. Больно. «Не помучишься, не научишься!» — орал тренер, когда кто-то пытался сачковать.

Затем ему открылось еще кое-что. Когда-то мать брала его к подруге Майре, которая была настоящей балериной и много репетировала в студии на Велшир Бульвар, и Джек видел их балетный спектакль. Это было довольно скучное занятие, вроде церкви или уроков по телевизору. Он был поражен или немного испуган контрастом между тем, как балерина выглядит на сцене, где она кажется невесомой и легко стоит на носках в пуантах, и тем, как она выглядит, когда стоит в нескольких футах, в ярком солнечном свете, падающем из огромного, от пола до потолка, французского окна. И никакой музыки — только хореограф ритмично хлопает в ладоши и отпускает критические замечания. Никаких похвал, только критика. Пот струится по их лицам. Трико пропитано потом. Вся комната, такая огромная и полная воздуха, пропитана потом. Блестящие мышцы дрожат от нервного и физического напряжения. Натянутые сухожилия выпирают, как изолированные кабели. Набухшие вены пульсируют на лбах и шеях. Кроме хлопков и окриков хореографа единственными звуками являются «топ-топ» балетных пуантов по полу и тяжелое, надрывное дыхание. Джек внезапно понял, что эти танцоры даже не зарабатывают себе на жизнь: они просто убивают себя. Лучше всего он запомнил выражение их лиц — сосредоточенность, концентрация, боль… но, несмотря на боль, на сведенные судорогой мышцы, лица их светились радостью, и это пугало Джека, потому что казалось просто невозможным. Какой человек будет добровольно подвергать себя такой постоянной, ужасной, изматывающей боли?

«И здесь тоже видна боль, — подумал он. — Интересно, они на самом деле крылатые люди, как люди-птицы в старом сериале Флеша Гордона, или их крылья из тех, что были у Икара и Дедала, и которые нужно привязывать?» Джек решил, что это не имеет особого значения… по крайней мере, для него.

Радость.

Они живут среди тайн, эти люди живут среди тайн.

На самом деле, это не имело значения. Радость поддерживала их, независимо от того, росли ли крылья у них за спиной или их надевали на плечи. Потому, что он видел, даже с этого расстояния, что присутствовал в здешнем аналоге зала на Велшир. Все эти усилия были не напрасны. То, что это требует таких сил, а длится такой короткий миг, было ужасно. То, что делали эти люди, было кошмарно и прекрасно.

«И это все просто игра, — подумал он и неожиданно поверил в это. — Игра, а может быть, даже тренировка перед игрой. Вот почему они тратят силы, покрываются потом и дрожат от напряжения в зале на Велшир, когда тренируются. Тренировка перед шоу, на которое обратят внимание всего несколько человек, и которое, возможно, скоро закроют».

«Радость», — подумал он снова, поворачивая, чтобы посмотреть на летающих людей. Ветер разметал волосы по лбу. Время безнаказанности подходило к концу и, если подумать, даже Джек почувствовал приближение этого конца. Мальчик не может долго идти по дороге, не может пройти сквозь все испытания, особенно такие, которые выпали на его долю в Оутли, и оставаться невинным. Но в этот момент, когда он стоял, глядя в небо, казалось, что невинность окружала его, как южный рыбак во время явления Бога в поэме Элизабет Бишоп, а все вокруг покрывала радуга, радуга, радуга…

«Радость, черт побери, это полный бодрости маленький мир».

Чувствуя себя лучше, чем до того, как все началось, одному Богу известно, как давно это было, Джек опять двинулся по Западной Дороге мягкими шагами. На его лице застыла все та же мягкая счастливая улыбка. Снова и снова он оглядывался через плечо и очень долго еще видел летающих людей. Воздух Территорий был так прозрачен, что казалось, даже увеличивает. Даже когда люди с крыльями исчезли из виду, чувство радости оставалось, как будто радуга была внутри его головы.

Когда солнце начало опускаться, Джек понял, что он не хочет возвращаться в другой мир, на американские Территории, и не только из-за ужасного вкуса волшебного сока. Он не хотел уходить отсюда.

В траве журчал ручеек. Изредка начали появляться деревья со странно плоскими верхушками, как у эвкалиптов. Ручеек заворачивал вправо и продолжал свой путь рядом с дорогой. Впереди текла огромная река. Она была настолько огромной, что почти с час Джек принимал ее за полоску неба, которая была почему-то окрашена в более темный синий цвет, чем остальное небо; это было озеро. «Великое озеро», — подумал он, улыбаясь. Он решил, что в другом мире это озеро называлось Онтарио.

Джек чувствовал себя отлично. Двигаясь в верном направлении, возможно, чуть к северу, но он не сомневался, что Западная Дорога должна очень скоро повернуть туда, куда нужно. Это чувство почти маниакальной радости, которую он определил, как бодрость, давало ему спокойную уверенность, которая казалась чистой, как воздух Территорий. Только одна вещь омрачала это чувство — воспоминание

Он блевал розовой слизью. Его лицо было в нескольких дюймах от травы, которая покрывала длинный склон, спускающийся к четырехрядной магистрали. Джек тряхнул головой и поднялся на колени, повернувшись спиной к тяжелому серому небу. Этот мир вонял. Джек отпрянул от комков рвоты, покачивающихся на стеблях травы, и зловоние изменилось, но не уменьшилось. Газолин и прочие, не имеющие названия яды, плавали в воздухе. Сам воздух, насыщенный выхлопными газами, утомлял. Даже рев машин на магистрали умерщвлял этот воздух. Обратная сторона рекламного дорожного щита нависала над его головой, как гигантский телевизионный экран. Джек поднялся на ноги. Далеко внизу, за дорогой, поблескивала бесконечная масса воды, чуть менее серая, чем небо. По ее поверхности пробегали какие-то огоньки. Оттуда тоже поднимался запах металла и усталые вздохи. Озеро, видимо, Онтарио, а тот маленький городишко, наверное, Олкотт или Кендалл. Он прошел несколько миль вперед и потерял сотню миль или более за эти четыре с половиной дня. Джек подошел к указателю, надеясь, что надпись на щитке обрадует его. Взглянул на черные буквы. Вытер рот. «АНГОЛА». Ангола? Где это? Он направился к маленькому городку, постепенно привыкая к безжизненному воздуху.

Атлас дорог, его неизменный спутник, подсказывал ему, что водная поверхность, простирающаяся перед ним — озеро Эри. Он не потерял время в пути, а обогнал его.

Но прежде, чем мальчик успел подумать, что было бы умнее перелететь обратно на Территории, как только он решит, что оказался в безопасности (скажем, когда экипаж Моргана промчится мимо того места, где он находился), прежде, чем он сделал это, прежде, чем он успел даже просто подумать об этом, то понял, что нужно спуститься в маленький дымный городишко Ангола и поглядеть, не совершил ли Джек Сойер, Джеки, каких-нибудь изменений. Он начал пробираться вдоль склона. Со стороны он казался двенадцатилетним мальчиком в джинсах и куртке, довольно высоким для своего возраста, уже начавшим выглядеть неухоженным, с измученным, отражавшим слишком много забот, лицом.

На полпути он вдруг сообразил, что опять думает по-английски.

Спустя много дней мужчина по имени Бадди Паркинс, который только выехал из Кембриджа, Огайо, подхвативший на дороге высокого мальчика, назвавшегося Луисом Фарреном, почувствовал этот встревоженный взгляд. Бадди хотел сказать мальчику: «Улыбнись, сынок, так будет лучше». Но, судя по рассказу, у мальчика было много проблем. Мать больна, отец умер, его послали пожить у учительницы в Баки Лейк… Луис Фаррен тревожил его. Он выглядел так, будто с прошлого Рождества ни разу не видел пяти долларов одновременно. И все же… Бадди чувствовал, что что-то в мальчике беспокоит его.

Во-первых, он пах деревней, а не городом. Бадди Паркинс с братьями владели тремя сотнями акров земли недалеко от Аманды, примерно в тридцати милях к югу от Колумбуса, и Бадди знал этот запах. Мальчик пах Кембриджем, а Кембридж был деревней. Бадди вырос с запахом фермы и прорастающего зерна, и от нестиранной одежды мальчика исходил именно этот знакомый аромат.

Кроме того, сама одежда. Миссис Фаррен, наверное, очень больна, подумал Бадди, если послала малыша в дорогу в грязных и помятых джинсах. А обувь! Кроссовки Луиса Фаррена чуть ли не разваливались на ногах и протерлись в нескольких местах.

— Так говоришь, они забрали машину отца, Луис? — спросил Бадди.

— Точно, так и было, грязные трусы, они пришли ночью и увели ее прямо из гаража. Я не думаю, что они имели право это делать. Особенно у нас, мы так много работали, и хотели опять выплачивать, как только сможем. Ведь так?

Честное, загорелое лицо мальчика повернулось к нему, как будто это был самый серьезный вопрос в жизни после выборов президента, и Бадди инстинктивно захотелось согласиться с любым утверждением этого мальчишки, пропахшего ароматами фермы.

— Я думаю, у всего, что происходит, есть две стороны, — неохотно ответил Бадди. Мальчик моргнул и внезапно опять повернулся к водителю. Бадди вновь ощутил его беспокойство, тяжесть забот, которые, казалось, нависают над мальчиком. Он даже пожалел, что не согласился с Луисом Фарреном, чего тот очень ждал.

— Наверное, твоя тетя работает учительницей в средней школе в Баки Лейк, — сказал Бадди, чтобы перевести мысли мальчика с прошлого на будущее.

— Да, сэр, это так. Она преподает в средней школе. Элен Воган, — при этом выражение его лица не изменилось.

Но Бадди опять уловил тревогу. Он не считал себя профессором музыки, но юный Луис Фаррен говорил не так, как говорят в Огайо. Голос мальчика звучал неправильно, он ставил не те ударения. Это не выговор человека из Огайо, это был другой акцент.

Но, может быть, что кто-то из Кембриджа, штат Огайо, говорил так? Мог ли кто-то иметь какие-то идиотские причины для этого? Бадди решил, что мог.

Кроме того, что это за газета, которую Луис Фаррен зажал в левой руке, не выпуская ни на секунду. Она рождала худшие предчувствия в Бадди Паркинсе: его молодой попутчик сбежал из дому и каждое его слово ложь. Газета называлась «Ангольский Курьер». Есть Ангола в Африке, и многие англичане ездят туда по делам. А есть Ангола в штате Нью-Йорк — возле озера Эри. Недавно в новостях показывали что-то, связанное с ней, но он не мог припомнить, что именно.

— Я хочу задать тебе вопрос, Луис, — сказал он и прокашлялся.

— Да? — отозвался мальчик.

— Как у мальчика из такого маленького американского городка в Сороковом Штате могла оказаться газета из Анголы, штат Нью-Йорк? Это же так далеко отсюда. Меня это удивляет, сынок.

Мальчик посмотрел на газету, торчащую у него подмышкой, и еще плотнее прижал ее к себе, будто он ужасно боялся потерять ее.

— А… это, — сказал он. — Я нашел ее.

— Хм, странно, — заметил Бадди.

— Да, сэр. Она лежала на скамейке на автобусной остановке, дома.

— Ты был на автобусной остановке?

— Да, а потом я решил сэкономить деньги и поехать автостопом. Мистер Паркинс, если вы высадите меня возле поворота Зейнслив, мне останется совсем немного. Может быть, я успею к тетушке к обеду.

— Возможно, — ответил Бадди, и несколько миль они проехали в неловком молчании. Наконец, он не выдержал и спросил очень тихо, глядя перед собой:

— Сынок, ты сбежал из дому?

Луис Фаррен удивил его, улыбнувшись. Он не усмехнулся и не фыркнул насмешливо, а действительно улыбнулся. Он думал, что даже сама мысль сбежать из дому смешна. Она позабавила его. Мальчик открыто взглянул на Бадди, и их глаза встретились.

Секунда, две, три… и чем дольше это длилось, тем больше Бадди Паркинс убеждался, что этот немытый мальчишка, сидящий рядом с ним, красив. Он подумал, что никогда не пользовался этим словом для описания особ мужского пола в возрасте старше девяти месяцев, но под этим гримом, который наложила на него дорога, Луис Фаррен был красив. Его чувство юмора моментально убило все сомнения, и на него, пятидесятидвухлетнего Бадди, у которого три сына-подростка, накатила волна теплоты, странное, непривычное ощущение. Этот Луис Фаррен, двенадцати лет от роду (по его словам), каким-то образом побывал дальше и увидел больше, чем Бадди Паркинс за всю свою жизнь, и то, что он видел и сделал, сделало его прекрасным.

— Нет, я не сбежал, мистер Паркинс, — ответил мальчик.

Затем он моргнул, его глаза потускнели и утратили блеск и свет. Откинувшись на сидение, он поднял колено и положил газету под себя.

— Да, наверное, не сбежал, — согласился Бадди Паркинс, снова гладя на дорогу. Он чувствовал облегчение, хотя непонятно, почему.

— Я думаю, ты не сбежал. Однако, ты что-то скрываешь.

Мальчик не ответил.

— Ты работал на ферме, правильно?

Луис удивленно поглядел на него.

— Да, действительно. Три дня назад. Два доллара в час.

«И твоя мама даже не нашла времени, чтобы постирать твою одежду, прежде, чем послала тебя к сестре?» — подумал Бадди Паркинс, но вместо этого сказал:

— Луис, как ты отнесешься к тому, чтобы заехать ко мне? Я не хочу сказать, что ты в бегах или что-то в этом роде. Но если ты родом из Кембриджа или окрестностей, то я съем весь этот старый автомобиль вместе с шинами и стеклами. У меня трое сыновей, младший, Билли, всего на три года старше тебя, и мы знаем, как ухаживать за мальчишками. Ты можешь оставаться у нас, сколько хочешь, и отвечать только на те вопросы, на какие захочешь. Клянусь, я не буду задавать ни одного, пока мы не поедим.

Он поглядел на мальчика. Луис Фаррен выглядел растерянно.

— Я приглашаю тебя, сынок.

Улыбаясь, мальчик ответил:

— Это было бы замечательно, мистер Паркинс, но я не могу. Я должен навестить мою, гм, тетю в…

— Баки Лейк, — закончил Бадди.

Мальчик кивнул и опять повернулся вперед.

— Если тебе нужна помощь, попроси, — повторил Бадди.

Луис покачал головой:

— Вы мне и так очень помогли тем, что подбросили, честно.

Минут десять спустя он смотрел, как долговязая фигура мальчика направляется к повороту на Зейнесвилл. Эмми, наверное, отругала бы его, если бы он вернулся домой с этим странным грязным мальчишкой. Но если бы Эмми поговорила с ним и узнала получше, то он бы ей, конечно, понравился. Бадди Паркинс не верил, что в Баки Лейк есть хоть одна женщина по имени Элен Воган, и он не был уверен, что у этого загадочного Луиса Фаррена вообще есть мать. Мальчик был похож на сироту, вне всяких сомнений. Бадди смотрел на мальчика, пока тот не скрылся за поворотом, и еще долго глядел на плакат, на котором был изображен огромный пакет.

На секунду он подумал, не выскочить ли из машины, и не помчаться ли за малышом, пытаясь вернуть его… и вдруг вспомнил сцену, которую передавала в шестичасовых новостях Ангола, Нью-Йорк. Несчастье, случившееся в Анголе, было слишком незначительным, чтобы сообщать о нем больше одного раза. Одна из маленьких трагедий, погребенная под грудой газетных сообщений. Все, что Бадди мог вспомнить — это изображение балок, торчащих, как гигантские соломинки из дымящейся дыры в земле — дыры, которая может вести только в ад. Бадди Паркинс опять взглянул на поворот дороги, за которым исчез мальчик, затем завел старый автомобиль и двинулся к Лоу.

Воспоминание Бадди Паркинса было более точным, чем он думал. Если бы он взглянул на первую страницу «Ангольского Курьера» месячной давности, которую «Луис Фаррен», этот странный мальчишка, так осторожно и боязливо держал под мышкой, он прочитал бы следующее:

Погибших звали Роберт Хейден, двадцать три года; Томас Тильке, тридцать четыре года; Джером Уайльд, сорок восемь лет; Майкл Хаген, двадцать девять лет и Брюс Дейви, тридцать девять лет. Пропавшие: Арнольд Шулькамп, пятьдесят четыре года и Теодор Расмудссен, сорок три года. Джеку уже не нужно было заглядывать на первую страницу газеты, чтобы вспомнить их имена. Первое землетрясение в истории города Ангола, штат Нью-Йорк, произошло в тот самый день, когда он перелетел с Западной Дороги и приземлился у окраины города. В глубине души Джеку Сойеру хотелось отправиться домой к доброму Бадди Паркинсу, поужинать за кухонным столом с семьей Паркинса: вареная говядина, мягкий яблочный пирог. Затем нырнуть в кровать в комнате для гостей, натянув на голову домашнее одеяло. И никуда не уходить, в основном, из-за стола, дней четыре или пять. Но дело было в том, что он видел, что кухонный столик на кривых ножках был сделан из куска сыра; дверь в кухню представлялась ему огромной мышиной норой в гигантском плинтусе, а из отверстий в джинсах сыновей Паркинса свисали мышиные хвостики. Кто сделал это с Джерри Бледсо, папа? Хейдел, Тильке, Уайльд, Хаген, Дейви, Шулькамп и Расмудссен. А с этим Джерри? Он знал, кто сделал это.

Когда Джек завернул за последний поворот дороги, то увидел огромный желто-красный плакат: «ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР БАКИ». Он увидел, что плакат растянут на высоких желтых мачтах перед стоянкой универмага. Торговый центр представлял собой футуристическую ассамблею зданий, казалось, не имевших окон. Затем Джек понял, что это всего лишь архитектурная иллюзия. Он сунул руку в карман и нащупал тугой сверток из двадцати трех однодолларовых купюр.

В холодном солнечном свете осеннего полудня Джек пересек дорогу и подошел к стоянке.

Если бы не разговор с Бадди Паркинсом, то он охотнее остался бы на шоссе номер Сорок и попытался проехать еще миль пятьдесят. Он хотел добраться до Иллинойса, где жил Ричард Слоут, за два-три следующих дня. Мысль, что он снова увидит друга Ричарда, поддерживала его во время беспрерывной работы на ферме Элберта Паламаунтайна: образ очкастой, серьезной физиономии Ричарда Слоута из Школы Тейера в Спрингфилде, штат Иллинойс, поддерживал его силы наравне с мясом, поджаренным миссис Паламаунтайн. Он не мог просто прыгнуть в другой автомобиль и опять начать излагать Версию. (В любом случае, казалось, что Версия уже исчерпала свои возможности.) Торговый центр был превосходным шансом отдохнуть пару часов, особенно, если здесь есть кинотеатр. Сейчас Джек смог бы посмотреть самую скучную и нудную «Историю Любви».

Но перед кино необходимо позаботиться о двух вещах, которые он откладывал уже, по меньшей мере, неделю. Джек заметил, как Бадди Паркинс глядел на его расползшиеся «Найкс». Не только верх отвалился. Подошвы, когда-то мягкие и эластичные, стали теперь твердыми, как асфальт. В те дни, когда ему приходилось много идти пешком или работать, стоя весь день, ноги ныли, будто обожженные.

Вторая задача состояла в том, что нужно позвонить матери, но она была настолько осложнена чувством вины и другими неприятными эмоциями, что Джек не позволял этой мысли проникнуть в его сознание. Он не знал, сможет ли удержаться от слез, как только услышит голос матери. А что, если этот голос будет слабым, что, если этот голос будет звучать, как у совершенно больного человека? Сможет ли Джек продолжать путь на запад, если она потребует, чтобы он вернулся в Нью-Хэмпшир? Он не мог признаться себе, что ему хочется позвонить маме. Его сознание вдруг очень отчетливо нарисовало ряд телефонов-автоматов под пластиковыми колпаками, и он отшатнулся от этого образа, как будто Элрой или какой-нибудь другой монстр из Территорий может высунуть руку из трубки и схватить его за горло.

Вдруг он увидел трех девочек на год или два старше себя, которые выбрались из спортивного автомобиля, бесшумно подкатившего к главному входу. Несколько секунд они с восторгом и восхищением разглядывали манекены, расставленные в элегантных позах на витрине. Когда они закончили заниматься этим, они оглядели незаинтересованным взглядом Джека и начали поправлять прически. Все они были длинноногими, в обтягивающих джинсах, эдакие уверенные в себе маленькие принцессы старших классов. Когда они смеялись, то прикрывали ладошками рты, как будто сам смех был забавен. Джек замедлил шаг. Одна из принцесс глянула на него и прошептала что-то на ухо темноволосой девушке рядом с ней.

«Я отличаюсь от них, — подумал Джек. — Я не такой, как остальные». Сознание этого наполнило его чувством одиночества.

Плотный белокурый парень в голубой куртке без рукавов выбрался из-за баранки, и девушки окружили его. Парень, который, видимо, был старше, бросил взгляд на Джека, а затем — на фасад здания.

— Тимми? — обратилась к нему высокая темноволосая девушка.

— Да-да, — ответил парень.

— Я просто хотела узнать, откуда здесь так несет навозом.

Он удостоил девушку легкой улыбкой превосходства. Темноволосая насмешливо поглядела на Джека и затем двинулась через тротуар следом за всей компанией. Три девушки проследовали за Тимми через стеклянную дверь в торговый центр.

Джек выждал, пока фигуры Тимми и его эскорта уменьшились до кукольных размеров, и ступил на плиту, открывающую дверь.

Прохладный кондиционированный воздух охватил его.

Вода журчала, падая с двухэтажного фонтана, установленного в просторном холле со скамейками по периметру. К фонтану выходили витрины магазинчиков на двух этажах. Сверху падал рассеянный бронзовый свет. Запах поп-корна, который в первую же секунду ворвался в нос Джека, исходил от антикварной машины для поп-корна с нарисованной красной пожарной машиной. Джек сразу же увидел, что здесь нет кинотеатра. Тимми и его длинноногие принцессы поднимались по эскалатору на другом конце здания, направляясь, как решил Джек, к закусочной, которая называлась «Капитанский Стол». Джек снова опустил руку в карман джинсов и коснулся пачки долларов. Медиатор Спиди и монета Капитана Фаррена лежали в глубине кармана под горстью десяти- и двадцатипятицентовиков.

На первом этаже находился обувной магазинчик, в котором предлагалась спортивная обувь. Клерк за кассовым аппаратом наклонился вперед и наблюдал за Джеком, пока тот выбирал себе кроссовки, уверенный, что тот сейчас что-нибудь стащит. Джек не знал ни одной фирмы из представленных. Здесь не было «Найка» или «Пумы». Здесь были «Спидер», «Баллсей» или «Зум», и каждая пара была связана шнурками. Это были скорее кеды, чем кроссовки. Джек надеялся, что они подойдут ему.

Он купил самую дешевую пару своего размера, с голубой полосой и красными зигзагами по бокам. На них вообще не было названия фирмы. Они казались неотличимыми от большинства других. Он отсчитал у кассы шесть долларов и отказался от пакета.

Джек присел на одну из скамеек перед высоким фонтаном, снял, не развязывая, свои «Найки» и потом надел новые кроссовки. Затем встал со скамейки и забросил старую обувку в высокую черную мусорную урну с надписью «НЕ БУДЬ НЕРЯХОЙ», написанной белыми буквами. Ниже было приписано: «Земля наш единственный дом».

Джек бесцельно двинулся сквозь длинный ряд магазинчиков, высматривая телефон. Возле тележки с поп-корном он обменял пятьдесят центов на кулек свежего поп-корна, блестящего от жира. Мужчина средних лет в котелке и с усами, у которого он купил поп-корн, сказал ему, что таксофоны стоят за углом, рядом с «31 Запахом» наверху, и махнул рукой в направлении ближайшего эскалатора.

Засовывая поп-корн в рот, Джек обогнал женщину лет двадцати и старуху с такими широкими бедрами, что они занимали почти всю ширину эскалатора, и поднялся наверх.

А если бы Джеку пришлось перелететь внутри здания торгового центра или даже в миле или двух отсюда, содрогнулись бы тогда стены, треснул бы потолок, роняя кирпичи, стекла, люстры на тех несчастных, которые оказались внутри? И были бы эти принцессы, и их импозантный Тимми, и большинство других, со сломанными черепами, поломанными конечностями и вскрытыми грудными клетками… в ту секунду, когда он достиг вершины эскалатора, Джек увидел гигантскую груду перемешанного металла и пластика, услышал ужасный треск пола магазина, выкрики… но это было лишь его Видение.

Ангола. Рейнберд Тауэр.

Джек почувствовал, что его ладони вспотели и зачесались, и вытер их о джинсы.

«Тридцать один запах», слева сверкнула вывеска из холодного белого света. Повернув в эту строну, он увидел изгиб коридора. В ярко-коричневых полосах на стенах и полу Джек увидел три автомата, которые, действительно, были под прозрачными колпаками. Напротив телефонов находились двери мужского и женского туалета.

Подойдя к среднему телефону, Джек набрал «О», затем код района и номер гостиницы «Двор и Сад Альгамбры».

— Заказывайте, — раздался голос телефонистки.

Джек ответил:

— Это звонок за счет абонента, миссис Сойер из четыре-ноль-семь и четыре-ноль-восемь. От Джека.

Оператор отеля ответил, Джек напрягся. Телефонистка направила звонок в номер. Гудок, второй, третий…

Затем раздался голос матери:

— Бог мой, малыш, я рада слышать тебя! Быть покинутой матерью слишком тяжело для такой старухи, как я. Я почти скучала по тебе, когда ты не объявлялся и не помогал мне общаться с официантами.

— Ты просто слишком шикарно выглядишь, и большинство официантов теряются, — сказал Джек и чуть не заплакал от облегчения.

— С тобой все в порядке, Джек? Скажи мне правду.

— Да, все в порядке, правда, — ответил он. — Со мной все нормально. Я просто должен был убедиться, что ты… ну, ты знаешь.

В телефоне послышался электрический треск, статические разряды звучали так, как будто ветром несло песок вдоль берега.

— Со мной все нормально, — донесся голос Лили. — Великолепно. Во всяком случае, ухудшений нет, если ты беспокоишься об этом. Мне хотелось бы знать, где ты сейчас находишься?

Джек помолчал, пережидая новый всплеск статических разрядов.

— Я сейчас в Огайо. Скоро я увижу Ричарда.

— А когда ты вернешься, Джеки?

— Не могу сказать. Хотел бы знать сам.

— Не можешь сказать? Могу поклясться, малыш, что, если бы твой отец не наградил тебя таким странным прозвищем, и ты попросил меня об этом тогда десятью минутами раньше или десятью минутами позже…

Снова волна статических разрядов заглушила ее голос, и Джек вспомнил, как она выглядела в кафе, усталая и помятая, как старуха. Когда разряды стихли, он спросил:

— У тебя не было неприятностей с Дядей Морганом? Он тебя не беспокоил?

— Я отправила твоего Дядю отсюда, отвесив ему оплеух, — ответила она.

— Он был у тебя? Он приходил? Он все еще беспокоит тебя?

— Я избавилась от Слоута через два дня после того, как ты ушел, малыш. Не трать время на разговоры о нем.

— А он не сказал, куда отправляется? — спросил ее Джек, но как только эти слова сорвались с его языка, телефон взревел разрядами, которые, казалось, пронзили его голову. Джек скривился и отдернул трубку от уха. Ужасный шум был так силен, что его услышал бы любой, проходящий по коридору.

— МАМА! — прокричал Джек, приближая телефон, насколько можно. Треск разрядов усилился, словно не настроенное на станцию радио включили на полную громкость.

Внезапно в трубке повисла тишина. Джек прижал трубку к уху, но услышал лишь мертвое молчание.

— Эй, — позвал он и подергал рычажок. Казалось, молчание телефона давит ему на уши.

Вдруг, внезапно, как только он нажал на рычаг, прозвучал сигнал вызова. Джек быстро сунул в карман правую руку, отыскивая монету.

Роясь в кармане, он неловко держал трубку в левой руке и услышал, как вызов оборвался, замер.

Голос Моргана Слоута прозвучал так отчетливо, как будто старый добрый Дядюшка Морган стоял возле телефона.

— Уноси свою задницу домой, Джек.

Этот голос резал воздух, как скальпель.

— Просто неси свою задницу домой, пока нам не пришлось заняться этим самим.

— Подождите, — сказал Джек, как будто желая выиграть время: фактически, он был слишком напуган, чтобы говорить что-либо.

— Я больше не могу ждать, приятель. Теперь ты стал убийцей. Это ведь так, правда? Ты убийца. Мы не можем больше давать тебе шансов. Возвращайся в Нью-Хэмпшир. Сейчас же. Или ты отправишься домой в ящике.

Джек услышал щелчок. Когда он опустил трубку на рычаг, телефон, возле которого стоял Джек, наклонился вперед и вывалился из стены. Секунду болтался на проводах, а затем тяжело упал на пол.

Дверь мужской комнаты распахнулась, и позади Джека раздался голос: «О, ЧЕРТ!»

Джек обернулся и увидел тощего парня лет двадцати, который уставился на телефон. Он был одет в белую куртку и галстук-бабочку. Клерк одного из магазинов.

— Я этого не делал, — пробормотал Джек. — Это само случилось.

— О, черт, — клерк поднял глаза на Джека, качнулся, будто собираясь бежать, и запустил руку в волосы.

Джек попятился по коридору. Когда он был уже на полпути к эскалатору, то услышал вопль клерка:

— Мистер Олафсон! Телефон, мистер Олафсон!

Джек бросился бежать.

Снаружи было на удивление солнечно и тепло. Пораженный, Джек шел по тротуару. В полумиле от него к стоянке подкатил черно-белый полицейский автомобиль. Джек развернулся и пошел вправо.

Немного впереди семья из шести человек пыталась пронести через вторую дверь центра кресло-качалку. Муж с женой наклонно протискивали кресло в двери, в то время как четверо ребятишек крутились под ногами, пытаясь то ли помочь, то ли посидеть в кресле. Наконец, семья выбралась из двери. Полицейский автомобиль лениво отъехал от стоянки.

Джек прошел мимо двери, где суетливая семья успешно справилась с креслом, и увидел старого чернокожего, сидящего на деревянном ящике с гитарой на коленях. Джек медленно подошел поближе, и увидел кружку возле ног старика. Лицо мужчины было наполовину скрыто большими темными очками и широкополой шляпой.

Рукава его пиджака были измяты, как слоновая кожа.

Джек подошел к краю тротуара, чтобы обойти семейство. Он увидел, что на шее старика висит написанное от руки печатными буквами объявление. Подойдя еще на несколько шагов, Джек смог прочитать его:

Он уже почти прошел мимо человека с потрепанной гитарой, когда услышал его голос, надтреснутый и сочный шепот:

— Джей-боб…

Джек резко обернулся к чернокожему, его сердце бешено заколотилось в груди.

Спиди?

Чернокожий наклонился, нащупал кружку, поднял ее и встряхнул. На дне зазвенело несколько монет.

Это действительно Спиди. Там, за черными очками, это действительно Спиди.

Джек был уверен в этом. Но через секунду он был точно так же уверен, что это не Спиди. У Спиди не было таких широких плеч; плечи Спиди были меньше, а грудь впалая. «Джон Харт с Миссисипи, а не Рей Чарльз».

Но наверняка это можно будет сказать, только если он снимет очки.

Он открыл рот, чтобы произнести имя Спиди вслух, но внезапно старик начал играть. Его кривые пальцы, темные, как лесной орех, отшлифованный, но не отполированный, быстро бегали по грифу и перебирали струны. Он играл хорошо, выводя мелодию. И через секунду Джек узнал ее. Это была одна из самых старых записей отца, из альбома, который назывался «Джон Харт с Миссисипи». И хотя слепой не пел, Джек знал слова:

Из главного выхода центра показались белокурый футболист и три его принцессы. В руках у каждой был конус мороженого. Мистер Америка держал в каждой руке по хот-догу. Они подошли к Джеку, чье внимание полностью было приковано к старику чернокожему, и который даже не заметил их. Он был поглощен мыслью, что это Спиди, и Спиди может читать его мысли. А почему же еще этот человек начал играть композицию Джона Харта с Миссисипи, как только Джек подумал, что Спиди похож на этого человека? И почему именно ту песню, в которой упомянут его дорожный псевдоним?

Белокурый здоровяк переложил оба хот-дога в левую руку и хлопнул Джека по спине правой настолько сильно, что зубы Джека щелкнули по языку, как медвежий капкан. Боль была неожиданной и резкой.

— Мне не нравится твой запах, ссыкун, — сказал он. Принцессы захихикали и сморщили носики.

Джек от удара потерял равновесие и сбил ногой жестянку с мелочью. Монеты брызнули в стороны и раскатились. Мягкая мелодия оборвалась на звенящей ноте.

Мистер Америка и три маленькие принцессы уже уходили. Джек взглянул на них и почувствовал уже знакомое чувство бессильной ненависти. Это было чувство, что ты слишком юн и зависишь от чьей-то воли: то ли психа вроде Осмонда, то ли лишенного юмора лютеранина, вроде Элберта Паламаунтайна, с его идеями о прекрасном рабочем дне, состоящем в двенадцатичасовом шлепаньи по грязному полю под непрерывным холодным октябрьским дождем и сидении в обед в грузовичке, закусывая сэндвичем с луком.

Джеку не хотелось «ответить» им, хотя у него было странное чувство, что если он захочет, то сможет, что в нем заключена какая-то сила, вроде электрического заряда. Иногда ему казалось, что и другие люди тоже знают об этом. Это читалось на их лицах, когда они смотрели на него. Он не хотел отвечать им, просто хотел остаться один. Он…

Слепой гитарист шарил вокруг себя, собирая рассыпанные деньги. Его руки шарили по тротуару. Он нашел монетку, опять поставил кружку и бросил монетку в нее. Дзинь!

Джек услышал далекий голос одной из удаляющихся принцесс:

— Как ему разрешают там находиться? Он такой вульгарный!

И еще более далекий голос:

— Да, в самом деле!

Джек опустился на колени и начал помогать, подбирая монетки и бросая их в кружку. Возле старика он почувствовал странный сладковатый запах, похожий на запах кукурузы. Празднично одетые покупатели универмага обходили их.

— Спасиба, спасиба, — монотонно повторял слепой, и Джек ощущал запах его дыхания, — спасиба, благодарит, Бог благодарит вас, спасиба.

Это был Спиди.

Это был не Спиди.

Наконец, Джек заставил себя заговорить. Его заставило воспоминание о том, как мало осталось волшебного сока. Не больше двух глотков. Он не знал, сможет ли после того, что произошло в Анголе, заставить себя опять отправиться на Территории, но все еще не отказался от мысли спасти жизнь матери, а это означало, что ему придется это сделать.

Что бы ни представлял собой Талисман, ему, возможно, придется перелететь в другой мир, чтобы добыть его.

— Спиди?

— Вознаградит, спасиба, Бог вознаградит, я слышал, одна покатилась вот туда!

— Спиди? Это Джек!

— Я не знаю, кто такой Спиди, малыш.

Его руки начали шарить по асфальту в том направлении, которое он только что указал. Одна рука нащупала монету, и он бросил ее в кружку. Другая коснулась туфли шикарно одетой молодой женщины, проходящей мимо. Ее хорошенькое личико исказила гримаса испуганного отвращения, и она отдернула ногу.

Джек поднял последнюю монету. Это был серебряный доллар — большая старая монета со Статуей Свободы.

На его глазах выступили слезы. Они стекали по грязному лицу, и он вытер их дрожащей рукой. Джек плакал по Тильке, Уайльду, Хагену, Дейви, Хейделю. По своей матери. По Лауре Де Лиуззиан. По сыну возницы, который лежит мертвый на дороге, с вывернутыми карманами. Но больше всего была жалость к себе. Дорога измотала его. Возможно, когда едешь по этой дороге на своем кадиллаке, это дорога Мечты, но когда едешь автостопом, поднимая большой палец и готовя Версию, которая уже выдохлась, когда ты зависишь от каждого, это — дорога испытаний. Джек чувствовал, что очень устал… но нечего было плакать. Если он будет плакать, то рак убьет его мать, а Дядя Морган получит его.

— Я не думаю, что смогу это сделать, Спиди, — всхлипнул он. — Я боюсь, что не смогу.

Теперь слепой вместо того, чтобы собирать монеты, коснулся Джека. Его мягкие, чуткие пальцы нашли его руку и сжали ее. Джек почувствовал твердые мозоли на кончиках пальцев. Он подтянул Джека к себе. В носу у Джека смешался запах пота, тепла и старого виски.

Джек прижался лицом к груди Спиди.

— Хей, малыш. Я не знаю, кто есть Спиди, но ты, кажется, очень много от него хочешь. Ты…

— Я скучаю по маме, Спиди, — всхлипывал Джек. — И Слоут охотится за мной. Это он был в телефоне наверху. Он. Но это не самое страшное. Самое страшное было в Анголе… Рейнберд Тауэр… землетрясение… пять человек… Это я, я сделал это, Спиди, я убил этих людей, когда перелетел в этот мир, я убил их так же, как мой отец и Морган Слоут убили тогда Джерри Бледсо!

Теперь он высказал все. Джек носил в душе камень вины, который давил на него, буря слез смыла этот камень, и он почувствовал облегчение вместо страха. Это было высказано. Он признался. Он был убийцей.

— Хоо-ии! — воскликнул чернокожий. Его восклицание звучало облегченно. Он взял Джека за плечо и встряхнул его.

— Ты несешь тяжелый ноша, малыш. Это точно. Попробуй положить часть на землю.

— Я убил их, — прошептал Джек. — Тильке, Уайльд, Хаген, Дейви…

— Да, если бы твой друг Спиди была здесь, — сказал чернокожий, — кто бы он ни был, и где бы он ни был в этом старом широком мире, он бы сказал тебе, что ты хочешь нести весь мир на плечах, сынок. Ты не можешь сделать это. Никто не может. Попытайся унести весь мир на плечах, да, он сначала сломает твоя душа.

— Я убил…

— Ты приложил дуло к его голове и выстрелил, да?

— Нет… землетрясение… я перелетел…

— Не знаю ничего такого, — ответил чернокожий. Джек отпрянул от него и удивленно уставился в его лицо, но старик повернулся в сторону стоянки. Если он действительно слеп, значит, он узнал чуть более глухой и мощный звук двигателя полицейской машины, потому что смотрел прямо на нее.

— Все, что я понял, это то, что ты понимаешь слово «убить» немного шире. Если сейчас какой-то человек упадет рядом с сердечный приступ, ты решишь, что убил его. «О, смотри, я убил этого парня, потому, что сидел, ой, ой-ой, ох-ох, вот так!»

Пока он ойкал и охал, его пальцы перескакивали с аккорда на аккорд. Он рассмеялся, довольный собой.

— Спиди…

— Тут нет Спиди, — повторил чернокожий, показал желтые зубы в кривой усмешке. — Бывает, что некоторые люди винят себя за те вещи, которые сделали другие. Может, ты сделал это, малыш, а, может, тебя надули.

Соль-мажор.

— А, может быть, ты просто немного свихнулся.

До-мажор, с небольшим флежолетом в середине, что заставило Джека невольно улыбнуться.

Опять соль-мажор, и слепой отложил гитару. (В это время двое полицейских спорили, кому из них тащить в машину старого Снежка, если он не захочет идти сам).

— Может, дууум, а, может, глуууум, может, так, а может, эдак… — Он опять засмеялся, как будто страхи Джека были самой смешной вещью на свете.

— Но я не знаю, что случится, если я…

— Никто не знает, что случится, если он сделает что-то, не так ли? — перебил его чернокожий, который мог быть, а мог и не быть Спиди Паркером. — Нет. Не знает. Если ты подумаешь про это, то останешься весь день в доме, боясь выйти! Я не знаю твоих проблем, мальчик. Я их не знаю. Может, ты сумасшедший, говоришь о землетрясениях и всем прочем. Но ты помог мне собрать монеты и ни одной не стащил. Я считал каждую «дзинь-дзинь», так что точно знаю. Я дам тебе совет. Некоторые вещи ты изменить не можешь. Иногда люди умирают, если кто-то делает что-то… но если человек не делает что-то, то умирает много больше людей. Ты понимаешь, сынок?

Темные очки наклонились к нему.

Джек почувствовал облегчение. Да, все правильно. Слепой говорил о трудном выборе. Он считал, что была разница между трудным выбором и преступным поведением. А может быть, тут не было преступления.

Преступником мог быть тот, кто пять минут тому советовал ему нести домой свою задницу.

— Возможно даже, — заметил слепой, беря траурный до-минор, — что все решается Богом, как это говорила мне моя мамочка, и как, наверное, говорила тебе твоя, если она добрая христианка. Бывает же, что мы думаем, что делаем одно, а вместо этого делаем другое. Великая книга говорит, что все, даже то, что кажется злом, служит Богу. Как ты думаешь, малыш?

— Я не знаю, — честно признался Джек. Все смешалось в его голове. Как только он закрывал глаза, то видел телефон, выламывающийся из стены и висящий на проводах, как марионетка на ниточках.

— О, я чувствую, что ты немного выпил.

— Что? — удивленно переспросил Джек. Затем подумал: «Я решил, что Спиди похож на Джона Харта с Миссисипи, и этот парень начал играть блюз Джона Харта… и теперь он говорит о волшебном соке. Он осторожен, но, клянусь, он говорит именно об этом — так и должно быть!»

— Ты телепат, — тихо сказал Джек. — Ведь так? Ты научился этому в Территориях?

— Ничего не знаю про телепат, — ответил слепой, — но свет погас для меня сорок два года назад, и за сорок два года мой нюх и слух обострился, взяв на себя часть работы. Я чувствую, что от тебя пахнет дешевым вином, сынок. Запах от всего тебя. Как будто ты мыл в нем голову!

Джек ощутил странное чувство вины, которое всегда возникало, если его подозревали в дурных поступках, а он был невиновен. Или почти не виновен. Он не касался бутылочки с тех пор, как перелетел в свой мир. Простое прикосновение к ней заставляло его вздрогнуть: ощущение было таким же, какое мог бы чувствовать европейский крестьянин четырнадцатого века, касаясь щепки от Истинного Креста или Кости Святого. Конечно, это была магия. Сильная магия. И она могла убивать людей.

— Я не пил, честное слово, — наконец смог произнести он. — То, с чем я отправился в путь, почти кончилось. Он… Я… о, он мне почти не нравился!

Его желудок начал нервно сжиматься, одна мысль о соке вызывала у него тошноту.

— Но мне нужно еще немного. Просто на всякий случай.

— Еще немного? Мальчику твоего возраста? — Слепой рассмеялся и предостерегающе пригрозил пальцем. — Нет. Тебе это не нужно. Мальчикам не нужен этот яд, чтобы путешествовать.

— Но…

— Слушай. Я спою тебе песню, которая взбодрит тебя. Она подойдет тебе.

Он запел, и голос его вообще не был похож на тот голос, которым он говорил. Глубокий, сильный, волнующий, без негритянского акцента. Джек подумал, что это тренированный, окультуренный голос оперного певца, который забавляется популярными песенками. Головы людей, гуляющих по тротуару, обернулись в их сторону.

Джек был ошеломлен тем, что он уже слышал это, или что-то очень похожее. И когда слепой старик улыбнулся своей кривой желтозубой улыбкой, Джек понял, откуда исходит его чувство. Он понял, что вызывало все эти любопытные взгляды и почему люди поворачивались, будто увидев единорога, гарцующего на стоянке. Из-за красоты, чистоты голоса. Он был так же чист, как воздух, в котором можно услышать запах редиски, выкопанной в полумиле. Это была старая песня Тин Пен Элли… но голос был с Территорий.

Неожиданно гитара и голос смолкли. Джек, который полностью сосредоточился на лице слепого гитариста (подсознательно пытаясь сквозь эти черные очки увидеть глаза Спиди Паркера), огляделся и увидел двух копов, стоящих возле музыканта.

— Ты знаешь, я ничего не вижу, — сказал слепой, — но кажется, я слышу запах чего-то синего.

— Черт подери, Снежок, ты же знаешь, что тебе запрещено появляться перед универмагом, — заорал один из полицейских.

— Что сказал Судья Галлас, когда тебя арестовали в последний раз? Даунтаун, между Центральной и Мурал Стрит. И нигде больше. Черт, я знаю…

Его напарник положил ему руку на плечо и кивнул в сторону Джека.

— Иди скажи своей маме, чтобы она не волновалась за тебя, малыш, — сказал первый полицейский.

Джек пошел прочь. Он не мог остаться. Даже если бы он мог что-нибудь сделать, то не мог остаться. Ему повезло, что внимание копов отвлек человек, которого они назвали Снежок. Они даже не взглянули на него внимательнее. В противном случае, Джек в этом не сомневался, ему пришлось бы отвечать на их вопросы. Даже несмотря на новую обувь, он все равно выглядел помятым и неухоженным. Копы недолго бы возились с «ребенком на дороге». А именно им был Джек.

Он представил себе, как его сажают в камеру Занезвилла, а полицейские — здоровенные парни в голубом, которые ежедневно слушают Пола Харвея и поддерживают президента Рейгана, пытаются выяснить, чей он сын.

Нет, он не хотел, чтобы полиция Занезвилла удостаивала его более чем одним взглядом.

Позади него взревел мотор.

Джек поддернул рюкзак за плечами и глянул на новые кроссовки, как будто они очень интересовали его. Уголком глаза он заметил медленно катящийся полицейский автомобиль.

Слепой музыкант сидел на заднем сидении, рядом стояла его гитара.

Когда крейсер завернул в боковую улочку, слепой внезапно повернул голову и взглянул сквозь заднее стекло прямо на Джека…

…и хотя Джек не мог видеть сквозь грязные черные стекла очков, он прекрасно знал, что Лестер Спиди Паркер подмигнул ему.

Джек попытался скорее добраться до трассы. Он остановился, глядя на указатель, который казался теперь единственной реальной вещью в мире,

(мираж?)

где все остальное было безумным серым водоворотом. И вновь почувствовал, как черная депрессия наваливается на него, просачивается, пытаясь разрушить, та ностальгия, которую он испытывал раньше, была только частью этой депрессии, но это новое чувство делало его прежнюю ностальгию чем-то детским и несерьезным. Он чувствовал себя полностью заброшенным, без единой прочной вещи, за которую можно было бы ухватиться.

Стоя у знака и наблюдая за машинами, которые движутся по трассе, Джек понял, что готов покончить с собой. Раньше его удерживала мысль, что вскоре он повидает Ричарда Слоута (и, хотя он не верил сам себе, когда считал, что они пойдут дальше вместе, эта мысль мелькала в его мозгу. В конце концов, ведь не в первый раз Сойер и Слоут совершают вместе странные путешествия, не так ли?). Но ему приходилось работать на ферме Паламаунтайна, а затем произошла встреча в Баки, и теперь даже это казалось ему фальшивым, как искусственная позолота.

«Иди домой, Джеки, ты устал, — шептал голос. — Если ты пойдешь дальше, ты попадешь в беду… и в следующий раз это будет пятьдесят человек. Или пятьсот».

Внезапно он запустил руку в карман и вынул монету. Ту монету, которая была в этом мире серебряным долларом. Что бы там ни было, он решит это сейчас, раз и навсегда. Он слишком устал, чтобы делать выбор самому. Его спина все еще болела в том месте, куда ударил его Мистер Америка. Выпадет орел, он повернет на восток и пойдет домой. Выпадет решка, и он… и тогда он больше не будет оглядываться.

Джек выпрямился и подбросил монету в холодное октябрьское небо. Она взлетела, переворачиваясь и поблескивая на солнце. Джек поднял голову, наблюдая за ней.

Семейство, которое проезжало мимо, имело достаточно времени, чтобы удивленно разглядеть его. Лысеющий мужчина, ведущий машину, который время от времени просыпался среди ночи, воображая, что сейчас почувствует стреляющую боль в груди и левой руке, вдруг ощутил, как в его голове пронеслась абсурдная серия мыслей. Приключения. Опасность. Благородные начинания. Кошмарные сны и слава. Он тряхнул головой, чтобы отогнать мысли, и поглядел на мальчика в зеркало заднего вида. Тот как раз наклонился, чтобы рассмотреть что-то на дороге. «Черт, — подумал мужчина, — выбрось все это из головы, Ларри, это звучит как дешевая детская приключенческая книжка».

Ларри опять нажал на газ и повел машину со скоростью семьдесят миль в час, быстро забыв о мальчике в грязных джинсах, стоящем на дороге. Если он будет дома к трем, то успеет еще посмотреть бой в среднем весе по телевизору.

Монета упала. Джек наклонился над ней. Это было решка… но это не все.

Женщина на монете не была Статуей Свободы. Это было Лаура Де Лиуззиан, Королева Территорий. Но Боже, как она отличалась от бледного, неподвижного, спящего лица, которое он видел в течение секунды в павильоне, в окружении встревоженных сиделок в белых развевающихся одеяниях! Это лицо было живым и одухотворенным, умным и прекрасным. Это была не классическая красота; линия рта была для этого недостаточно четкой, скулы делали профиль немного мягковатым. Ее красота обладала силой и величием.

И как она похожа на его мать!

Слезы застилали глаза Джека, и он вытер их, не давая упасть на землю. Он уже достаточно плакал сегодня. Его жребий выпал, и не о чем было плакать.

Когда он снова открыл глаза, Лаура Де Луиззиан исчезла; на монете опять была Статуя Свободы.

Он получил ответ.

Джек нагнулся, поднял из пыли монету, положил ее в карман и двинулся по шоссе 1–70 на запад.

Прошел день; белые облака над дорогой, воздух, пахнущий холодным дождем. Граница между Огайо и Индианой была уже недалеко.

За деревьями, возле стоянки у Льюисбурга на 1–70.

Джек прятался за деревьями, ожидая, пока большой лысый мужчина с громким голосом, который назвал себя Эмори В. Лайт, не заберется в машину и уедет. Он подхватил Джека около одиннадцати к северу от Дейтона, и Джек почти сразу же почувствовал неприятное чувство внизу живота. Он уже встречался раньше с Эмори В. Лайтом. В Вермонте Лайт назвался Томом Фергюссоном, и говорил, что он хозяин обувного магазина; в Пенсильвании он был Бобом Даррентом (почти как того парня, что поет «Сплаш-Сплаш, ха-ха-ха»), и его профессия — Суперинтендант Высшей Школы. В этот раз он назвался Президентом Первого Коммерческого Банка «Парадиз Фалз», в городе Парадиз Фалз, Огайо. Фергюссон был тонким и темноволосым, Деррент толстым и розовым, как новорожденный, а Эмори В. Лайт был большим и похожим на филина, с глазами, похожими на крутые яйца за стеклами без дужек.

Но все эти отличия, как обнаружил Джек, были поверхностными. Все они слушали Версию с одним и тем же интересом. Все они спрашивали, есть ли у него подружка дома. Раньше или позже он обнаруживал руку (огромную потную руку) на своем бедре, и когда поворачивался к Фергюссону, Дарренту, Лайту, то видел выражение полубезумной надежды в их глазах (смешанное с полубезумной виной), и пот выступал на верхней губе (в случае с Даррентом пот проступил сквозь черные усы, как будто маленькие белые глазки, выгладывающие из-под черных бровей).

Фергюссон спросил, не хочет ли он заработать десять долларов.

Даррент поднял цену до двадцати.

Лайт громким голосом, который охватывал, не дрожа, несколько регистров, поинтересовался: не нужно ли ему пятьдесят долларов, так как у него всегда есть полсотни в заднем кармане, и он с удовольствием даст их Мистеру Луису Фаррену… Но тут есть одно местечко возле Рендольфа и свободная комната.

Джек не делал никаких корреляций между постоянно возрастающей ценой от Лайтов в их вариациях, и изменениями, которые происходили с ними в путешествии. Он по природе своей не был склонен к самокопаниям.

Довольно быстро он научился способу поведения с подобными Эмори В. Лайтами. Его первый опыт общения с Лайтом, когда тот назвался Томом Фергюссоном, научил его, как вести себя с ними. Когда Фергюссон положил руку на бедро Джека, тот ответил автоматически, в Калифорнии гомики были главной частью сценария:

— Нет, сэр, спасибо. Я не из этих.

Он, естественно, видел это раньше в кино, но был еще клерк из магазина для мужчин в Северном Голливуде, который как-то предложил ему трахнуться в кабинке. (Когда Джек отказался, тот заявил: «Ладно, тогда примерь голубой блейзер».)

Хорошенькие двенадцатилетние мальчики в Лос-Анджелесе быстро обучались этому, как и хорошенькие девушки, которые делали это, чтобы не испортить себе настроение на целый день. Те пассы, которые дал ему Фергюссон, не были сложной проблемой. Они просто отклонялись.

По крайней мере, так было в Калифорнии. Восточные гомики, особенно здесь, по-другому реагировали на отказ.

Фергюссон неожиданно нажал на тормоз, оставив след от резины в сорок ярдов на дороге за своим понтиаком и подняв в воздух облако пыли.

— Ты кого назвал этим? — закричал он. — Ты кого называешь педиком? Я не педик! Бог мой! Подбрасываешь чертова ребенка на машине, а он называет тебя чертовым педиком!

Джек глядел на него, пораженный. Не готовый к резкой остановке, он сильно ударился головой о приборную доску. Фергюссон, который всего секунду назад глядел на него тающими карими глазами, теперь, казалось, готов был убить его.

— Убирайся! — орал Фергюссон. — Это ты педик, а не я! Ты педераст! Убирайся, маленький педерастик! Убирайся! У меня есть жена! У меня есть дети! Да у меня незаконных детей полно по всей Новой Англии! Я не гомосек! Это ты гомик, а не я! УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕЙ МАШИНЫ!

Напуганный сильнее, чем в момент встречи с Осмондом, Джек именно это и сделал. Фергюссон толкал его, продолжая кричать. Джек сел на каменный бордюр и начал хихикать. Хихиканье перешло в смех, и он решил, что он выработал ПОЛИТИКУ, которая позволила ему выбраться из этого положения.

— Любая серьезная проблема требует ПОЛИТИКИ, — как-то сказал ему отец. Морган с этим согласился, но Джек решил, что это не причина отказываться.

Его ПОЛИТИКА хорошо сработала с Бобом Даррентом, и он не имел оснований думать, что она не сработает с Эмори Лайтом… но сейчас ему было холодно и из носу текло. Он ждал, когда Лайт залезет в машину и уедет. Стоя среди деревьев, Джек видел, как он ходит взад-вперед, засунув руки в карманы, и его большая лысая голова тускло блестела под белесым небом. Проехала большая машина, наполнив воздух клубами дизельного дыма. Деревья были чахлыми, как и повсюду вокруг стоянок. Пустые кульки, скомканные коробки «Биг Мака», мятые банки из-под «Пепси» и «Будвейзера». Разбитая бутылка. Пара продранных нейлоновых колготок. Резиновая шина. И множество граффити, преимущественно предназначенных для Эмори В. Лайтов, многие даже в стихах.

«Я скучаю по Территориям», — думал Джек, и его не удивило это открытие. Он стоял между двумя уборными, возле шоссе 1–70 где-то на западе Огайо, дрожа от холода в грубом свитере, который он купил в какой-то лавке за полтора доллара.

ПОЛИТИКА Джека была очень проста: не надо спорить с человеком, у которого большие руки и громкий голос.

Джек облегченно вздохнул. Теперь можно было идти дальше. Эмори В. Лайт забрался в свой автомобиль, завел его, сдал назад, чуть не врезавшись в пикап, притормозивший в дюйме от него (водитель яростно засигналил, а пассажир покрутил пальцем у виска) и, наконец, уехал.

Теперь нужно выйти на трассу, поднять большой палец… и, если повезет, поймать попутку, пока не пошел дождь.

Джек опять оглянулся кругом. Тоскливо, неуютно. Эти слова сами собой приходили в его голову при одном взгляде на стоянку. Джеку это место показалось наполненным смертью: не просто стоянка или дорога между штатами, но вся эта местность, по которой он шел. Джек подумал, что иногда он даже видит эту неопределенную тень темно-серого цвета, как выхлоп автомобиля.

Новое чувство ностальгии вернулось. Он хотел попасть в Территории и увидеть темно-синее небо, небольшую кривизну горизонта…

Но тогда случится то же, что произошло с Джерри Бледсо.

Я ничего не знаю об этом… Все, что я знаю, это что ты слишком широко толкуешь слово «убийство»…

Бредя по стоянке (теперь ему уже действительно хотелось в туалет), Джек трижды чихнул. Он глотнул и почувствовал боль в горле. «Заболеваю, понятно. И сильно. Даже в Индиане, пятьдесят градусов, дождь, нет машины, и я…»

Мысли оборвались начисто. Он глянул на стоянку, широко раскрыв рот. На одну секунду он подумал, что сейчас намочит штаны: все тело ниже груди, казалось, сжалось в один комок.

На одном из двадцати или около того парковочных мест, покрытый поверх своей изначальной ярко-зеленой краски слоем пыли, стоял БМВ Дяди Моргана. Никакого шанса на ошибку. И никаких шансов вообще. Калифорнийский номер, «MLS», Морган Лютер Слоут. Видимо, он ехал быстро и долго.

«Но если он улетел в Нью-Хэмпшир, откуда здесь его машина? — прозвучало в мозгу Джека. — Это совпадение, Джек, просто…»

Затем он увидел мужчину, который стоял спиной к нему у телефона, и понял, что это не совпадение. Мужчина был одет в плащ военного образца, подбитый мехом, который бы больше соответствовал не пятидесяти градусам, а пяти ниже нуля. Хотя он видел мужчину со спины, ошибиться было невозможно. Все те же широкие плечи и та же плотная фигура.

Мужчина начал поворачиваться, держа трубку между ухом и плечом.

Джек отпрянул за кирпичную стенку мужского туалета.

Он увидел меня?

«Нет, — ответил он сам себе. — Нет, я не думаю, но…»

Но Капитан Фаррен говорил, что Морган, тот, другой Морган, учует его, как кот чувствует запах мыши, так он сказал. Из своего укрытия в том опасном лесу Джек видел, как бледное лицо в окне экипажа изменилось.

Этот Морган тоже учует его. Если у него будет время.

Шаги за углом. Приближаются.

С застывшим и перекошенным от ужаса лицом Джек сдернул рюкзак и уронил его, зная, что уже слишком поздно. Что сейчас Морган появится из-за угла и схватит его за горло, улыбаясь: «Ха, Джеки! Алле-оп! Игра закончилась, не правда ли, маленький засранец?»

Высокий мужчина в пиджаке вышел из-за угла, бросил на Джека безразличный взгляд и прошел к фонтанчику с питьевой водой.

Возвращается. Он возвращается. Он не чувствовал себя виноватым, по крайней мере, в этот момент. Просто чувство загнанности и ужас сменились чувством облегчения и удовлетворения. Джек раскрыл рюкзак. Там была бутылочка Спиди, меньше дюйма пурпурной жидкости

(Мальчикам не нужен этот яд, чтобы путешествовать, но мне он нужен, Спиди, нужен!)

плескалось на самом дне. Неважно. Он возвращается. Его сердце замерло при этой мысли. Он возвращается, да, это так.

Опять приближаются шаги. На этот раз это Дядя Морган, без сомнений. Эти его тяжелые, немного шаркающие шаги. Дядя Морган что-то учуял, но когда он завернет за угол, не найдет ничего, кроме пустых кульков и помятых банок из-под пива.

Джек перевел дыхание, вдохнув смесь запахов дизельного масла, выхлопов и осеннего воздуха. Поднес бутылочку к губам. Сделал один из оставшихся двух глотков. И даже с закрытыми глазами он почувствовал…

…как яркий солнечный свет ударил по закрытым глазам.

Сквозь тошнотворно-сладкий запах волшебного сока он чувствовал что-то еще… теплый запах животных. Он слышал, как они движутся вокруг него.

Джек испуганно раскрыл глаза, но сперва он не увидел ничего. Разница в освещении была так неожиданна и резка, будто кто-то включил в темной комнате двухсотваттную лампу.

Теплый поток обтекал его со всех сторон, не пересекая его путь, но как бы говоря «Я-так-спешу-пройти-большое-спасибо». Джек, который поднялся было, вновь опустился на землю.

— Гей, гей! А ну, прочь отсюда! Здесь и сейчас! — Следом за криком раздался недружный хор голосов животных, нечто среднее между «ме-е» и «бе-е». — А ну, давайте! Вперед! А ну, прочь, пока я не повыбивал вам ваши глаза!

Теперь он уже достаточно привык к яркому свету Территорий, и увидел юного гиганта, стоящего посреди стада толпящихся животных и поколачивающего по их бокам палкой, широко замахиваясь, но совсем не сильно и с любовью. Джек сел, автоматически поискав бутылочку Спиди, в которой теперь было не более одного глотка жидкости. Он не отрывал взгляда от юного гиганта, который стоял к нему спиной.

Он был высок, по крайней мере, шесть с половиной футов, как показалось Джеку, с такими широкими плечами, что они были непропорциональными даже для его роста. Длинные черные волосы опускались на плечи и спину. При движении под кожей перекатывались бугры мышц. Животные, среди которых он стоял, одновременно напоминали коров и овец. Он отгонял их от Западной Дороги.

Он вообще представлял собой довольно колоритное зрелище, но больше всего поражала его одежда. Все, кого он видел на Территориях (включая себя), носили туники, камзол или грубые штаны.

Этот парень был одет в комбинезон.

Незнакомец повернулся, и Джек почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он вскочил на ноги.

Это был оборотень-Элрой.

Пастух был Элроем-оборотнем.

Хотя он им не был.

Джек даже не мог пошевельнуться от страха, и все, что случилось дальше: кинотеатр, сарай, ад Солнечного Дома — не случилось бы, все было бы совсем по-другому, если бы он не замер от ужаса, как олень, напуганный фарами охотников.

Пока фигура в комбинезоне приближалась, он подумал: «Элрой не был таким высоким и широкоплечим. И у него были желтые глаза». Глаза этого существа были яркого, ослепительно-оранжевого оттенка. Они казались глазами тыквенного чучела в Хеллоуин[1]. И если усмешка Элроя излучала безумие и смерть, улыбка этого парня была большой, бодрой и безобидной.

Его босые ноги были огромными и мозолистыми, пальцы ног разделялись на группы по три и два, едва различимые в курчавой шерсти. И ничего отталкивающего, как в Элрое. Джек стоял как вкопанный, сбитый с толку смешанным чувством удивления, страха и изумления.

Он приближался к Джеку,

(он? или оно?)

и его глаза все сильнее разгорались оранжевым пламенем. Затем их цвет стал ореховым. Тут Джек увидел, что его улыбка дружеская и удивленная, и понял сразу две вещи: первое, что этот парень не опасен, по крайней мере, сейчас, и второе, что он медлителен. Не слаб, конечно, но медлителен.

— Вулф![2] — выкрикнул огромный длинноволосый парень. Его язык был длинным и острым, и Джек с содроганием подумал, что случится, если он ошибся, посчитав, что парень выглядит безвредно. «Но если я в этом ошибся, то, по крайней мере, больше мне ошибаться не придется… никогда».

— Вулф! Вулф! — он протянул руку, и Джек увидел, что руки, как и ноги, тоже покрыты шерстью. Хотя на руках она была мягче и тоньше. Особенно тонкой она была на ладонях, белой и мягкой, как на лбу лошадки.

Боже мой, кажется, он хочет пожать мне руку!

Вздрогнув, он вспомнил дядю Томми, который учил его, что никогда не стоит избегать рукопожатия, даже со злейшим врагом. («Потом дерись с ним хоть до смерти, но сначала пожми руку».) Джек протянул свою руку, опасаясь, что ее сломают… и, возможно, съедят.

— Вулф! Вулф! Пожмем руки! Здесь и сейчас! — Обрадованно выкрикнул парень в комбинезоне. — Здесь и сейчас! Старый добрый Вулф! Здесь и сейчас! Вулф!

Несмотря на весь энтузиазм, пожатие Вулфа было мягким, шерсть его руки щекотала ладонь.

«Сначала этот парень в комбинезоне, который похож на сибирскую лайку, и пахнет, как шуба после дождя, пожмет мне руку, — подумал Джек. — Что дальше? Он пригласит меня с собой в церковь?»

— Старый добрый Вулф! Старый добрый Вулф, здесь, сейчас!

Вулф прижал руку к своей огромной груди и засмеялся, довольный собой. Затем опять схватил руку Джека.

На этот раз он тряс руку вверх-вниз.

«Надо как-то отвлечь его, иначе он будет трясти мою руку до захода солнца», — подумал Джек.

— Старый добрый Вулф, — сказал он. Казалось, именно эта фраза особенно нравится его новому знакомому.

Вулф засмеялся и отпустил руку Джека. Это уже было лучше. Руку никто не отломил и не съел, но она немного гудела от боли. Вулф тряс ее сильнее, чем игрок ручку автомата.

— Чужак, да? — спросил Вулф. Он засунул волосатые руки в карманы комбинезона.

— Да, — ответил Джек, размышляя, что означает здесь это слово. Здесь оно имело очень специфический оттенок. — Да, именно так. Чужак.

— Это правильно! Я слышу запах от тебя! Здесь и сейчас! Да! Пахнет неплохо, ты знаешь, но это забавно. Вулф! Это я. Вулф! Вулф! Вулф! — Он запрокинул лицо и рассмеялся. Его смех немного напоминал вой.

— Джек, — сказал Джек. — Джек Сой…

Вулф опять схватил его руку и начал трясти.

— Сойер, — закончил он, когда опять освободился. Он улыбался, чувствуя себя так, будто кто-то ударил его большой подушкой. Пять минут назад он стоял, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене сортира возле 1–70. Теперь он стоял, беседуя с парнем, который больше походил на зверя, чем на человека.

И, черт подери, его простуда прошла полностью.

— Вулф встретил Джека! Джек встретил Вулфа! Здесь и сейчас! Ура! Здорово! О, Джейсон! Коровы на дороге! Разве не глупые! Вулф! Вулф!

Крича, Вулф бросился вниз по склону к дороге, где стояла почти половина стада, глядя по сторонам с выражением полной растерянности, как будто спрашивая, куда же подевалась трава. Животные выглядели, как странная помесь коров и овец, и Джек подумал, как же назвать этот странный гибрид. Единственным словом, которое приходило на ум, было что-то вроде «Коро-овцы» — возможно, это как раз то, что подходит в этом случае. Здесь Вулф заботится о стаде овец. Ну да. Здесь и сейчас.

Подушка вернулась и ударила его по голове. Он сел на землю и начал хихикать, зажимая себе рот рукой.

Даже самая большая коро-овца была не больше пяти футов высотой. У них была шелковистая шерсть, оттенок которой напоминал цвет глаз Вулфа — ярко-оранжевый. На головах у них были маленькие рожки, которые казались совершенно бесполезными. Вулф согнал их с дороги. Они покорно ушли, не выказывая никаких признаков страха. «Если бы корова или овца того мира увидела этого парня, боюсь, что я не успел бы отскочить с дороги».

Но Вулф нравился Джеку. Он понравился ему сразу, хотя и был чем-то похож на Элроя. Но контраст был на лицо. Если Элрой больше напоминал козла, то Вулф был… да, большим волком.

Джек медленно шел рядом с Вулфом туда, куда тот гнал стадо. Он вспомнил, как сбежал из «Оутлийской Пробки» через черный пожарный выход, ощущая рядом Элроя, чувствуя его запах, так же, как корова на другом конце стада чувствует запах Вулфа. Он вспомнил, как руки Элроя начали искривляться и утончаться, как изогнулась его шея, как зубы превратились в клыки.

— Вулф?

Вулф повернул голову и посмотрел на него, улыбаясь. Его глаза были ярко-розовыми и казались умными и честными. Затем огонь погас, и они снова приобрели карий оттенок.

— Ты… что-то вроде оборотня?

— Конечно, — ответил Вулф, улыбаясь. — Ты правильно сказал, Джек. Вулф!

Джек сел на камень, задумчиво глядя на Вулфа. Он считал, что его трудно уже чем-либо удивить, но Вулфу это удалось блестяще.

— Как поживает твой отец, Джек? — спросил он обычным тоном, как бы продолжая разговор. — Как там сейчас Фил? Вулф!

Джек почувствовал, что голова его опустела, будто из нее разом выдуло все мысли. Он сидел в этом состоянии несколько секунд, а в голове не было ничего, как в ненастроенном приемнике, одни атмосферные разряды. Затем он увидел, как переменился Вулф. Выражение счастья и детской радости исчезло с его лица. Теперь его сменило выражение стыда. Джек увидел, что ноздри Вулфа затрепетали.

— Он умер, правильно? Вулф! Прости, Джек. Бог накажет меня! Я тупой! Тупой!

Вулф охватил руками голову и на этот раз действительно завыл. Этот звук заледенил кровь в жилах Джека. Животные стали беспокойно оглядываться.

— Все в порядке, — сказал Джек. Он слышал свой издалека, как будто говорил кто-то другой. — Но… откуда ты знаешь?

— Твой запах изменился, — просто ответил Вулф. — Я узнал, что он мертв по этому запаху. Бедный Фил! Какой хороший парень! Скажу тебе правду, здесь и сейчас! Джек, твой отец был хорошим парнем! Вулф!

— Да, — ответил Джек. — Был. Но откуда ты знаешь его? И откуда ты знаешь, что он мой отец?

Вулф посмотрел на Джека так, будто тот задал вопрос, который даже не требует ответа.

— Я помню его запах, разумеется. Вулф помнит все запахи.

Бамс! Опять появилась подушка и хлопнула его по голове.

Джек почувствовал, что ему хочется обхватить голову руками, завыть и кататься по траве. Ему говорили, что у него отцовские глаза, рот, привычка разбрасывать вещи, но никто не говорил ему никогда, что у него отцовский запах. Потом он понял, что в этом есть своя безумная логика.

— Откуда ты его знал? — опять спросил он.

Вулф растерянно посмотрел на него.

— Он приходил сюда с еще одним, — сказал он наконец. — С одним из Орриса. Я был еще маленьким. Тот, другой, был плохой. Он крал некоторых из нас. Твой отец не знал этого, — добавил он пылко, как будто увидев гнев в лице Джека. — Нет! Вулф! Он был хорошим, твой отец. А другой…

Вулф медленно покачал головой. Выражение гнева на его лице было еще проще, чем недавнее выражение удовольствия. Это было воспоминание о детских кошмарах.

— Плохой, — сказал Вулф. — Он создавал себе место в этом мире. Так говорил мой отец. Он был чаще всего в своем Двойнике, но он был из вашего мира. Мы знали, что он плохой, мы могли сказать, но кто слушает Вулфов? Никто. Твой отец знал, что он плохой, но не догадывался, насколько плохой.

Вулф запрокинул голову и снова завыл жалобным, протяжным воем, который отражался от бездонного голубого неба.

Из кармана своей парки (он надел ее, уверенный, что вся центральная часть Америки после первого сентября превращается в ледяную пустыню, и теперь изнывал от пота) Морган Слоут достал маленький стальной ящичек. Под крышкой было десять маленьких кнопочек и окошко из дымчатого желтого стекла Он осторожно нажал несколько кнопочек ногтем указательного пальца, и в окошке появилось несколько цифр. Слоут купил этот карманный, рекламируемый как самый маленький в мире, сейф в Цюрихе. Если верить тому, кто его продал, то даже неделя в крематории не повредит его бронированных стенок.

Со щелчком открылся замок.

Слоут раздвинул крылышки из эбенового вельвета, доставая вещь, которую он приобрел больше двадцати лет назад, задолго до того, как родился этот возмутитель спокойствия. Это был тусклый оловянный ключик, который когда-то торчал в спине заводного игрушечного солдатика. Слоут увидел этого солдатика в витрине Понт Венути, штат Калифорния, в городке, который очень его интересовал. Действуя под влиянием импульса, слишком сильного, чтобы сопротивляться (да он и не пытался сопротивляться, всегда верил предчувствиям), он вошел в магазин и отдал пять долларов за пыльного, старого солдатика, но ему нужен был, конечно, не солдатик. Ему нужен был ключ, который торчал из прорези в его спине. Именно ключ приковал к себе его внимание. Он вынул ключ и положил в карман, как только вышел из магазина. А солдатика бросил в урну на улице.

Теперь Слоут стоял возле автомобильной стоянки недалеко от Льюисбурга. Он держал в руке ключ и рассматривал его. Как и шарик Джека, ключ в Территориях становился чем-то другим. Однажды, возвращаясь, он уронил ключ в холле старого офиса. И, должно быть, в нем осталась какая-то магия Территорий, потому что этот идиот Джерри Бледсо поджарился на этом месте меньше чем через час. Поднял ли его Джерри? Или просто наступил? Слоута это не волновало. Он ни секунды не волновался о Джерри. Его совершенно не заботило, как погиб монтер, и что делает его вдова. Но его очень волновала пропажа ключа. Его нашел Фил Сойер и отдал без комментариев:

— Возьми, Морган. Это же твоя любимая вещица. Наверное, у тебя дыра в кармане. Я нашел его в холле, когда унесли Джерри.

Да, в холле. В холле, где все пахло, как мотор гоночной машины, которая мчалась часов девять на максимальной скорости. В холле, где все почернело, покорежилось и расплавилось.

Кроме этого маленького оловянного ключика.

Который в другом мире был чем-то вроде зажигательной палочки, и который Слоут повесил себе на шею на тонкой серебряной цепочке.

— Я найду тебя, Джек, — сказал Слоут почти нежным голосом. — Пора заканчивать эту глупую игру.

Вулф много говорил, время от времени отгоняя своих животных с дороги и направляя их к ручью, который протекал в полумиле западнее. На вопрос Джека, где он живет, Вулф только неопределенно махнул рукой на север. Он ответил, что живет с семьей. Когда Джек спросил, где же его дети, Вулф удивленно посмотрел на него, и сказал, что у него нет подруги, и «великий месяц любви» у него наступит через год или два. Он ожидал этого «великого месяца», что было очевидно по невинной и плотоядной улыбке на его лице.

— Но ты сказал, что живешь с семьей.

— О, Семья! Они! Вулф! — Вулф засмеялся. — Конечно. Они! Мы все живем вместе. Мы охраняем скот, ты же знаешь. Ее скот.

— Королевы?

— Да. Пусть она живет вечно.

И Вулф отсалютовал абсурдным жестом, согнув правую руку и коснувшись ею лба.

Дальнейшие вопросы кое-что прояснили в голове Джека… или, по крайней мере, так ему показалось. Вулф был холостяком. (Хотя это слово вряд ли тут подходило.) Семья, о которой он говорил, была огромным сообществом — семьей Вулфов. Они были кочевым, лояльным племенем, которое жило на огромном пространстве к востоку от Внешних Постов и до «Поселений». Так Вулф называл городки и деревни на востоке.

Вулфы (не Волки. Когда Джек однажды ошибся, Вулф смеялся, пока слезы не выступили на его глазах), в основном были надежными, неутомимыми работниками. Их сила воспевалась в Легендах, их отвагу никто не оспаривал. Некоторые из них шли на восток к Поселениям и служили Королеве стражей, солдатами, даже личными телохранителями. Вулф объяснил Джеку, что в их жизни только два краеугольных понятия: Госпожа и семья. «Большинство Вулфов, — сказал он, — служит Госпоже так же, как я — охраняю ее стада».

Эти коровы-овцы были основными домашними животными Территорий, источником мяса, сала и жира для лампад (Вулф не объяснял этого Джеку, но тот сам догадался со слов Вулфа). Весь скот принадлежал Королеве, и семья Вулфов охраняла его с незапамятных времен. Это была их работа. В этом Джек обнаружил странную параллель с бизонами и коренными индейцами Северной Америки… так было, по крайней мере, до тех пор, пока белые не пришли на их землю и не нарушили равновесия.

— Придет время, и «Лев потрудится с Ягненком, и Волки заживут в мире с Овцами», — пробормотал Джек и улыбнулся. Он лежал на спине, заложив руки за голову. Его охватило чувство мира и спокойствия.

— Что ты сказал, Джек?

— Ничего, — ответил он. — Вулф, ты действительно превращаешься в зверя, когда выходит полная луна?

— Ну, конечно! — отозвался Вулф. Он выглядел удивленным, как будто Джек спросил что-то вроде: «Вулф, ты действительно застегиваешь штаны, когда справишь нужду?» — А Чужаки не делают этого, ведь так? Фил говорил мне.

— Ну, а… стадо? — спросил Джек. — Когда ты меняешься, оно…

— О, мы никогда не подходим близко к стаду, когда меняемся, — серьезно ответил Вулф. — Великий Джейсон, никогда! Мы бы съели их, ты понимаешь? А если Вулф ест свое стадо, он должен погибнуть. Так говорит Книга Правильного Хозяйствования. Вулф! Вулф! Мы уходим, когда появляется полная луна. И стадо тоже. Они глупые, но знают, что нужно уходить, когда приходит время полной луны. Вулф! Они знают, что Бог накажет их!

— Но вы же едите мясо? — спросил Джек.

— Куча вопросов, как у твоего отца, — проворчал Вулф. — Вулф! Это не имеет значения. Да, мы едим мясо. Конечно, едим. Мы же Вулфы, правильно?

— Но если вы не едите стадо, то что же тогда?

— Мы хорошо питаемся, — ответил Вулф и больше не возвращался к этой теме.

Как и все остальные на Территориях, Вулф был тайной — одновременно великолепной и пугающей. Тот факт, что он знал отца Джека и Моргана Слоута, или, по крайней мере, встречал их Двойников на Территориях, окружал Вулфа аурой таинственности, но не только это. Все, что говорил Вулф, вызывало у Джека дюжину новых вопросов, на большинство которых Вулф не мог или не хотел ответить.

Одним из них были визиты Филипа Сойтеля и Моргана из Орриса. Впервые они появились здесь, когда Вулфу было «мало лун», и он жил со своей матерью и двумя меньшими сестрами. Они просто проходили мимо, как и Джек, только на восток, а не на запад. («Сказать по правде, ты первый человек, которого я вижу так далеко на западе, который идет на запад», — сказал Вулф).

Они были хорошими людьми, оба. Только позже появились проблемы… Они были вызваны Оррисом. Это началось после того, как напарник отца Джека начал «расчищать себе место в этом мире». Вулф повторял это Джеку вновь и вновь. Только сейчас он имел в виду Слоута, в физическом воплощении человека из Орриса. Вулф сказал, что Морган похитил его «меньших сестер» («Моя мать убивалась целый месяц, когда точно узнала, что это сделал он», — сказал Вулф Джеку) и время от времени похищал других Вулфов. Вулф понизил голос и с выражением ужаса на лице поведал Джеку, что этот «хромой человек» забирал некоторых из этих Вулфов в другой мир, мир Чужаков, и учил их есть свое стадо.

— Это очень плохо для таких, как ты? — спросил Джек.

— Они прокляты, — просто ответил Вулф.

Джек сперва подумал, что Вулф говорит о похищении детей. Слово, которое он употребил при рассказе о своих сестренках, было аналогом слова «брать» на языке Территорий. Но Вулф со своей неосознанной поэтичностью объяснил Джеку, что Морган похитил умы некоторых из семьи Вулфов. Теперь Джек решил, что, видимо, Вулф говорил об оборотнях, которые оставили службу Королеве и теперь служили Моргану… Моргану Слоуту и Моргану Оррискому.

Что наводило на мысль об Элрое.

Вулф, который ест свое стадо, должен умереть.

Он вспомнил того мужчину в длинном зеленом автомобиле, который задал ему какой-то вопрос, затем предложил конфетку, и пытался затащить его в машину. Глаза. Его глаза менялись.

Они прокляты.

Он расчищает себе место в этом мире.

До сих пор он чувствовал безопасность и умиротворение от пребывания на Территориях, где воздух был прохладен, где не было ничего похожего на тусклый, холодный и серый дождь, как на западе Огайо; безопасность рядом с большим дружелюбным оборотнем, далеко в степи, во многих милях от всего остального.

Он расчищает себе место в этом мире.

Джек спросил Вулфа о своем отце, Филипе Сойтеле из этого мира, но Вулф только покачал головой. Он хороший парень, у него был Двойник, очевидно, Чужак, но больше Вулф ничего о нем не знал. Он сказал, что Двойники имеют какое-то отношение к чему-то, что связано с людьми, но он ничего определенного сказать не мог. Все, что он знает, так это то, что хотя оба Чужака казались хорошими, только Фил Сойер был хорошим. Однажды он принес подарки Вулфу и его сестренкам и братишкам. Одним из этих подарков был комбинезон, который сейчас надет на Вулфе.

— Я его все время ношу, — сказал Вулф. — Моя мать хотела выбросить его, когда я проносил его лет пять. Сказала, что он поношенный! Сказала, что я вырос их него! Вулф! Сказала, что на нем одни заплаты держат другие заплаты! Я его не выбросил. Потом она принесла другую одежду с Внешних Постов. Я не знаю, сколько она заплатила, Вулф! Скажу тебе правду, Джек, я боюсь спросить. Она покрасила его в голубой, и теперь я на нем сплю. Вулф! Вулф! Это моя подушка.

Вулф так искренне улыбнулся, что Джек протянул руку. Он никогда не делал этого раньше, но теперь это казалось необходимым. Ему было приятно пожать теплую, сильную руку Вулфа.

— Я рад, что тебе понравился мой отец, Вулф!

— И я! И я! Вулф! Вулф!

А потом началось светопреставление.

Вулф замер и оглянулся кругом.

— Вулф? Что слу…

— Тсс!

Тут и Джек услышал. Более чуткие уши Вулфа чуть раньше уловили звук, он быстро нарастал. Вскоре уже только глухой не услышал бы его. Стадо замерло на секунду и вдруг начало убегать от источника звука беспорядочной толпой. Это было как шум в радиоприемнике. Низкий, свистящий звук. Звук все нарастал, больше и больше, и скоро Джеку уже казалось, что он сходит с ума.

Вулф вскочил на ноги, растерянно и испуганно оглядываясь. Этот кошмарный звук, низкий, протяжный свист, все возрастал. Блеяние стада становилось еще громче. Некоторые животные повернули к ручью. Глянув в ту сторону, Джек увидел, что одно из них свалилось в воду и не может подняться на ноги. Его сбили с ног. Животное барахталось в воде и жалобно блеяло. Противоположный берег был пологим и зеленым. Корово-овцы, которые первыми достигли противоположного берега, разбрелись по нему.

— Ой, мой скот! — закричал Вулф и бросился вниз по склону к ручью, куда прыгали в воду все новые животные.

— Вулф! — крикнул Джек, но тот не услышал. Джек сам едва слышал себя из-за нарастающего треска. Он глянул направо и замер от изумления. Что-то происходило в воздухе. Слой воздуха в трех футах над землей трещал и сверкал, казалось, он искривлялся и сворачивался. Джек мог видеть сквозь этот слой Западную Дорогу, но дорога тоже искривлялась и изгибалась, как будто видна была сквозь горячий, вибрирующий слой.

«Что-то разрывает воздух, как рану, и проходит сквозь него… с той стороны? О, Джейсон, неужели и я проходил сюда так же?»

Но даже в этот момент паники и сомнений он знал, что нет.

Джек вдруг понял, кто может прорываться сквозь воздух, как танк.

И помчался вниз по склону.

Ужасный звук все нарастал. Вулф стоял на коленях у ручья, пытаясь помочь подняться на ноги еще одному животному. Первое уже уплывало по течению, его тело конвульсивно вздрагивало.

— Вставай! Бог покарает тебя, вставай! Вулф!

Вулф наклонился, обхватил овцу-корову, которая начала захлебываться, и потянул вверх.

— ВУЛФ! ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС! — выкрикнул он.

Рукава его комбинезона распахнулись, обнажив огромные вздутые бицепсы, и это напомнило Джеку мульт-сериал про Девида Баннера, который под действием радиации научился превращаться в Непобедимого Великана.

Вулф поднялся на ноги. Его глаза сверкнули оранжевым, затем синим, затем стали черными. Вода стекала из ноздрей животного, которого Вулф прижимал к груди, как огромного младенца. Его глаза теперь стали бесцветными.

— Вулф! — закричал Джек. — Это Морган! Это…

— Стадо! — закричал в ответ Вулф. — Вулф! Вулф! Мое стадо! Джек! Не пытайся…

Остальные слова потонули в громе, который заглушил сводящий с ума свист. Почти такой же растерянный, как стадо, Джек посмотрел на чистое голубое небо и невинные облака, белеющие на горизонте.

Гром добавил паники в стаде Вулфа. Животные начали прыгать в воду сами, некоторые, обрываясь, падали. Они плюхались, шлепались, уходили под воду. Слышался треск ломающихся костей и жалобные блеющие крики боли. Вулф выпустил из рук животное и бросился к берегу. Не успел он добраться, как полдюжины животных обрушились на него, сбив с ног и накрыв своими телами. Вода вспенилась. Теперь Джек увидел, что уже Вулф оказался в опасности быть затоптанным или утопленным глупыми животными.

Джек бросился в поток, который теперь был черным от грязи. Течение сбивало с ног. Блеющие коровы-овцы, с безумными, навыкате, глазами, бросались в воду возле него, чуть не сбивая с ног. Вода хлестала по лицу, и Джек пытался протереть глаза.

Теперь казалось, что ужасающий треск заполнил весь мир.

Вулф. К черту Моргана, по крайней мере, сейчас. Вулф был в беде.

Его нечесаная, взлохмаченная голова на секунду показалась над водой, и тут же на него обрушилось еще трое животных. Он опять бросился вперед, пытаясь пробиться, расталкивая скот. Некоторые еще держались на плаву, другие уже захлебнулись и погрузились в воду.

— Джек! — Раздался голос, перекрывая треск. Это был знакомый голос. Голос Дяди Моргана.

— Джек!

Раздался новый раскат грома, громкий, как артиллерийский залп.

Намокшие волосы закрывали глаза Джека. Джек оглянулся через плечо… и увидел стоянку вблизи Льюисбурга, Огайо, на 1–70. Он видел ее как будто сквозь потрескавшееся мутное стекло… но, несомненно, видел ее. Угол кирпичного туалета был слева, в дрожащем, извивающемся слое воздуха. Справа была тень, похожая на шевроле-пикап. Она плавала в трех футах от площадки, где они с Вулфом так мирно сидели всего пять минут назад. А в центре, как в мультике о Капитане Бирде на Северном Полюсе, стоял Морган Слоут с толстым, красным, перекошенным от ярости лицом. Ярость и что-то еще. Триумф? Да. Джек подумал, что так оно и есть.

Он стоял в потоке воды, доходящем ему до колен, скот проплывал мимо него, блея и фыркая. Он, не отрываясь, смотрел на это странное окно, которое вдруг всплыло из реальности. Его рот был широко открыт, глаза округлились.

Он нашел меня, Боже, он нашел меня.

— Вот ты где, маленький засранец! — наклонился к нему Морган. Его голос доносился из другого мира, будто из телефонной трубки.

— Хорошо, теперь посмотрим! Посмотрим?

Морган двинулся вперед, его лицо было сделано будто бы из хрупкого пластика, и Джек увидел, что он что-то держал в руке. Что-то висело у него на шее, маленькое и серебряное.

Джек парализованно замер, глядя, как Слоут проходит сквозь дыру между двумя Вселенными. Проходя, он превращался из Моргана Слоута, инвестора, землевладельца, Голливудского Агента, в Моргана Орриского, претендента на трон умирающей Королевы. Его толстые щеки похудели, побледнели. Волосы изменялись, быстро удлиняясь и покрывая всю голову Дяди Моргана. Волосы Двойника Слоута были длинными, черными, вьющимися и какими-то безжизненными. Часть их была завязана в хвостик сзади.

Одежда на секунду исчезла, а затем превратилась в плащ с капюшоном.

Ботинки превратились в кожаные сапоги до колен с отворотами. Было похоже, что за голенище был засунут нож.

Маленькая серебряная вещичка в руке превратилась в маленькую удочку с голубым огоньком на конце.

Это Зажигательная Удочка, О, Боже, это…

— Джек!

Крик был тихий, сдавленный, захлебывающийся.

Джек резко обернулся к потоку, едва уклонившись от еще одной овцы-коровы, плывущей по течению. Он увидел, как голова Вулфа опять начала погружаться. Вулф махал руками. Джек бросился к нему. Животные продолжали метаться. Одно из них боднуло его в бок. Джек упал и захлебнулся водой. Затем опять поднялся, кашляя и отплевываясь, засунув руку в карман и отыскивая бутылочку, испугавшись, что она пропала. Бутылочка была на месте.

— Малыш! Повернись и взгляни на меня, малыш!

Нет времени, Морган. Извини, я должен помочь Вулфу и его стаду, а уж потом посмотрим, как избежать твоей поджаривающей удочки. Я…

Голубое пламя взметнулось над плечом Джека, как смертоносная электрическая радуга. Она ударила в одну из коров-овец, застрявшую в грязи на другом берегу речушки, и несчастное животное просто взорвалось, как будто подорвавшись на динамитной шашке. Взрыв разметал тело на кусочки. Клочки плоти дождем посыпались на Джека.

— Повернись и взгляни на меня, мальчишка!

Он чувствовал силу этого приказа, который схватил его лицо невидимыми руками, силясь развернуть к себе.

Вулф опять скрылся под водой. Волосы налипли на его лицо, глаза глядели сквозь них, как у шотландской овчарки. Казалось, он уже не понимает, где находится.

— Вулф! — крикнул Джек, но опять раздался громовой раскат в голубом небе, оглушив его.

«Все, — подумал Джек отчаянно. — Вот и все, он погиб, должен был, оставь его, удирай отсюда…»

Но он пробирался к Вулфу, отталкивая погибающих, слабо вздрагивающих овце-коров с дороги.

— Джейсон! — воскликнул Морган из Орриса, подойдя к берегу, и Джек понял, что Морган не выкрикивает имя бога Территорий; он звал его, Джека. Просто здесь он был не Джеком.

Здесь он был Джейсоном.

Но сын Королевы умер младенцем, умер, он…

Новая электрическая вспышка распорола воздух. Опять взрыв на противоположном берегу, испаривший еще одно животное Вулфа. Ноги животного остались стоять, как палки, в грязи. Затем они начали медленно падать в разные стороны.

— ПОВЕРНИСЬ И ВЗГЛЯНИ НА МЕНЯ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ!

Вода, почему он не может ударить в воду, поджарив одновременно меня, Вулфа и всех животных?

Затем в голове его всплыли знания из пятого класса: электричество, попав в воду, распространяется во все стороны… в том числе и назад к генератору тока.

Изумленное лицо Вулфа, лежащего под водой, выдуло эти мысли из головы Джека. Вулф был еще жив, но наполовину завален телами животных. Руки Вулфа продолжали двигаться, но все медленнее, медленнее…

Не останавливаясь, Джек наклонился и плечом поддел одну из овце-коров, лежащих на Вулфе.

Если бы это была настоящая корова, а не ее компактная модель с Территорий, то Джек ничего не смог бы сделать, особенно против течения. Но это животное было значительно меньше, и Джек смог оттолкнуть его. Он схватил руку Вулфа и потянул изо всех сил к себе.

Вулф приподнялся, как затопленное дерево. Его глаза были закрыты, из ушей, рта и носа текла вода, губы были синими.

Двойной удар громыхнул слева и справа от Джека, который все еще придерживал голову Вулфа. Они выглядели, как два пьяницы в бассейне. На противоположном берегу разлетелось на куски еще одно животное. Горячие языки поползли по равнине, захватывая все больше сухой травы на возвышенности.

— Вулф! — выкрикнул Джек. — Вулф! Во имя Христа!

— Ааа… — простонал Вулф, и из его горла полилась грязная теплая вода. — Аааа…

Джек увидел Моргана, стоящего на берегу, высокую строгую фигуру в черном плаще. Капюшон оттенял бледное, как будто у вампира, лицо. Джек успел подумать, что даже здесь проявляется магия Территорий, она распространяется даже на это ужасное лицо. Здесь Морган был не толстым, грузным человеком, с сердцем пирата и мозгом убийцы. Теперь от его лица веяло холодной мужской красотой. Он протянул свою серебряную удочку, и голубая вспышка расколола воздух…

— Эй, ты, и твой придурковатый друг! — крикнул Морган.

Его тонкие губы расползлись в триумфальной улыбке, обнажая желтые зубы, которые в одно мгновение навсегда уничтожили впечатление красоты.

Вулф вскрикнул и дернулся в руках Джека. Он глядел на Моргана, и глаза сверкали оранжевым пламенем ненависти и ужаса.

— Ты, дьявол! — кричал Вулф. — Ты, дьявол! Мои сестры! Мои малышки-сестры! Вулф! Вулф! Ты, дьявол!

Джек достал из кармана бутылочку. В ней остался всего один глоток. Он не мог удерживать Вулфа одной рукой; Вулф начал падать. Казалось, он не может держаться сам. Не имеет значения. Он не может взять его с собой в другой мир… или может?

— Ты, дьявол! — выкрикивал Вулф, всхлипывая, его мокрое тело скользило по руке Джека. Полы комбинезона плавали в воде.

Запах горящей травы и горящих животных.

Гром, взрыв.

На этот раз пламя подобралось так близко к Джеку, что он ощутил его горячее дыхание.

— ЭЙ, ВЫ, ОБА! — гремел голос Моргана. — Я НАУЧУ ВАС, КАК СТАНОВИТЬСЯ У МЕНЯ НА ДОРОГЕ, МАЛЕНЬКИЕ УБЛЮДКИ! Я ВАС СОЖГУ, ОБОИХ! Я ПОКАЖУ ВАМ!

— Вулф! Держись! — закричал Джек. Он оставил попытки удержать Вулфа. Вместо этого схватил его за руку и сжал ее, что было сил. — Держись за меня, ты слышишь?

— Вулф!

Он поднял бутылочку, и ужасный вкус гнилых фруктов заполнил его рот в последний раз. Бутылочка была пуста. Глотая, он услышал, как она треснула, в нее попала одна из молний Моргана. Но звук разбивающегося стекла был слабым… электрический заряд… вопль ярости Моргана…

Он почувствовал, будто проваливается в яму. Или в могилу. Затем рука Вулфа вцепилась в руку Джека настолько сильно, что он застонал. Затем чувство падения ослабло… и померк свет, и возникли серые октябрьские сумерки в самом сердце Америки. Холодные капли били по лицу Джека, и он был уверен, что вода, в которой он стоит, значительно холоднее, чем мгновение тому. Откуда-то доносились знакомые звуки машин, идущих по дороге. Только теперь они доносились сверху.

«Невозможно, — подумал он. — Но так ли это? Граница между мирами изменилась. На один странный миг ему представились летящие телеги Территорий, которые тащат летающие люди с большими крыльями за спиной. — Вернулся. Я опять вернулся. То же время, то же место».

Он чихнул.

Тот же холод.

Но две вещи были другими.

Не было стоянки. Они находились в ледяной воде под мостом, по которому проходила дорога.

И второе. С ним был Вулф.

И Вулф всхлипывал.

Над головой промчался еще один грузовик. Мост задрожал. Вулф взвыл и схватил Джека, погрузившись с ним в воду.

— Перестань! — закричал Джек. — Отпусти меня, Вулф! Это всего лишь грузовик! Пойдем!

Он непроизвольно хлопнул Вулфа по плечу. Ужас Вулфа был паническим, но он был все-таки на фут выше и на полтораста фунтов тяжелее, и если он не отпустит Джека, они оба замерзнут в этой реке и точно схватят воспаление легких.

— Вулф! Не нравится это! Вулф! Не нравится! Вулф! Вулф!

Он немного ослабил захват и через секунду опустил руки.

Когда наверху прогремел второй грузовик, Вулф схватился за голову и съежился, но удержался и не схватился за Джека. Взгляд его был полон муки и огорчения, как бы говоря: «Уведи меня отсюда, пожалуйста, уведи меня от этого, я лучше умру, чем буду в этом мире».

Я тоже хотел бы этого больше всего на свете, но там Морган, и даже если бы его там не было, у меня уже нет больше волшебного сока.

Он поглядел на свою левую руку и увидел зажатое в ней отбитое горлышко от бутылки, как у дебошира из бара, который готовился к серьезной драке. Лишь удача спасла Вулфа от серьезного ранения, когда он в ужасе хватал Джека за руку.

Джек отбросил горлышко.

— Плюх!

На этот раз ехали два грузовика. Шум удвоился. Вулф завыл, зажав уши руками. Джек увидел, что с рук Вулфа исчезли почти все волосы. Почти, но не совсем. И еще он заметил, что два первых пальца на его руке одинаковой длины.

— Пойдем, Вулф, — сказал Джек, когда гул грузовиков немного стих. — Давай выберемся отсюда. Мы как будто баптисты, которые решили еще раз окреститься.

Он взял Вулфа за руку и скривился, настолько сильно Вулф ухватил его. Вулф увидел это и ослабил захват… немного.

— Не бросай меня, Джек, — сказал Вулф. — Пожалуйста, пожалуйста, не бросай меня.

— Нет, Вулф, не брошу, — ответил Джек. Он подумал: «Как ты попал в это дело, дружище? Вот ты здесь стоишь под мостом, где-то посреди Огайо с приятелем-оборотнем. Как это случилось? Ты специально тренировался? И, кстати, что там сейчас с луной, Джеки? Ты не помнишь?»

Он не помнил, и за облаками, которые полностью закрывали небо, поливая их холодным дождем, ничего невозможно было увидеть.

Как бы то ни было, все шло не так. Не так, как должно было.

— Нет, я не оставлю тебя, — повторил он и повел Вулфа по берегу реки. По воде вдоль реки плыла поломанная детская кукла, уставившись голубыми стеклянными глазами в темное небо. Мускулы на руке Джека дрожали от перенапряжения, которое он затратил, перетаскивая Вулфа в этот мир.

Когда они выбрались из воды на берег, Джек начал громко чихать.

На этот раз Джек прошел в Территориях полмили, то расстояние, на которое Вулф отогнал свое стадо, чтобы оно могло попить из ручья, в котором потом сам чуть не утонул. В ЭТОМ мире он оказался в десяти милях западнее. Они выбрались на берег. Под конец Вулф буквально тащил Джека. В лучах заходящего солнца он увидел указатель:

«АРКАНУМ. ДО ГРАНИЦЫ ШТАТА — 15 МИЛЬ».

— Будем голосовать, — сказал Джек.

— Голосовать? — переспросил Вулф.

— Давай посмотрим на тебя.

Он подумал, что Вулф неплохо выглядит, по крайней мере, в темноте. Комбинезон превратился в старую куртку с надписью «ОШКОШ». Еще на нем были штаны военного образца. На ногах мягкие мокасины и белые носки.

И самое странное, на нем были очки в круглой металлической оправе, как у Джона Леннона.

— Вулф, ты что, плохо видел? Там, на Территориях?

— Я не знаю, — ответил Вулф. — Наверное. Вулф! Я действительно вижу лучше с этими стеклянными глазами. Вулф, здесь и сейчас!

Он взглянул на дорогу, и на секунду Джек представил себе, как видит ее Вулф: огромные стальные твари с яркими желто-белыми глазами, мчащиеся сквозь ночь с невообразимой скоростью, шурша резиновыми ногами.

— Я вижу даже лучше, чем мне хочется, — закончил он грустно.

Два дня спустя два усталых мальчика пересекли указатель «ГРАНИЦА ГОРОДА» у 32-й трассы и попали в городок Мунси, штат Индиана. У Джека был жар, температура поднялась до 39 градусов, и он почти непрерывно кашлял. Лицо Вулфа было осунувшимся и бледным. Накануне он попытался сорвать с дерева, которое росло возле сарая, где они ночевали, пару яблок. Он уже был на дереве и сорвал несколько штук, когда его обнаружили осы, гнездо которых было на том же дереве. Вулф слез с дерева настолько быстро, насколько это было возможно, окруженный коричневым облаком. Он завывал от боли. И сейчас один его глаз полностью заплыл, нос превратился в огромный розовый турнепс. Он настаивал, чтобы Джек взял лучшее из яблок. Все они были плохие: маленькие, червивые и сморщенные, и Джек не думал, что сможет съесть хоть одно. Но после того, как Вулф добыл их с таким трудом, он не смог отказаться.

Сзади засигналил большой автомобиль.

— Эй, оборванцы! — закричал кто-то и раздался пьяный смех. Вулф завыл и вцепился в Джека. Джек надеялся, что Вулф когда-нибудь преодолеет свой ужас перед автомобилями, но сейчас уже начал в этом сомневаться.

— Все в порядке, Вулф, — сказал Джек, разжимая руки Вулфа в двенадцатый или тринадцатый раз за день.

— Как громко, — простонал Вулф. — Вулф! Вулф! Вулф! Как громко, Джек, мои уши!

— Надо заткнуть их чем-нибудь, — сказал Джек и подумал: «Тебе понравится в Калифорнии, Вулф. Ты увидишь, когда мы придем туда. Там мы попытаемся удрать от машин и мотоциклов. Там ты отдохнешь».

— Некоторым людям нравится этот звук. Они…

Но тут мимо промчался еще один грузовик, и голос утонул в грохоте.

— Нравится, — фыркнул Вулф. — Джейсон! Как кому-нибудь может нравиться это? А запахи…

Джек знал, что для Вулфа эти запахи были самыми худшими. Не прошло и несколько часов их пребывания в этом мире, как Вулф окрестил его «Страной Плохих Запахов». В первую ночь Вулф раз пять вскакивал, нюхал воду из реки, которая текла в этом мире. «Запахи», — объяснял он. Он не мог понять, как кто-либо может переносить их.

Джек знал это. Возвращаясь из Территорий, он сам не мог переносить запахи, которые окружали его здесь. Дизельные газы, выхлопы автомобилей, промышленная вонь, мусор, плохая вода, химикаты. Затем он опять привыкал. Привыкал, или обоняние его притуплялось. Но с Вулфом этого не произошло. «Если в скором времени не вернуть Вулфа в Территории, — подумал Джек, — он сойдет с ума. Или, возможно, сведет с ума меня. Но в любом случае, мы долго не протянем».

Прогрохотал грузовик, нагруженный цыплятами, за ним еще несколько. Некоторые машины сигналили. Вулф чуть не прыгнул на руки к Джеку. Ослабленный лихорадкой, Джек оступился и тяжело сел в грязную канаву. Зубы Вулфа щелкнули.

— Извини, Джек, — сказал Вулф, смущаясь, — Бог накажет меня.

— Это не твоя вина, — ответил Джек. — Просто оступился. Давай отдохнем.

Вулф сел рядом с Джеком, не произнеся ни слова и беспокойно поглядывая на него. Он знал, как трудно его товарищу с ним, что Джеку нужно двигаться быстрее, частично для того, чтобы отдалиться от Моргана, но по большей части, по какой-то другой причине, что Джек ночью во сне стонет, вспоминая мать, и иногда плачет. Но днем он плакал всего один раз, когда Вулф немного «сошел с ума». Это произошло тогда, когда Вулф понял, что Джек имеет в виду под словом «голосовать». Когда Вулф сказал Джеку, что, наверное, он не сможет ехать в машине, по крайней мере, некоторое время. Джек сел на камень, закрыл лицо руками и заплакал. А потом он перестал плакать, и это было уже хорошо… Но когда он отнял руки от лица, то посмотрел на Вулфа таким взглядом, что тот почувствовал, что Джек сможет его оставить в этой ужасной «Стране Плохих Запахов». А без Джека Вулф наверняка совершенно сойдет с ума.

Они шли по насыпи вдоль дороги. Каждый раз, когда рядом проезжала машина, Вулф хватался за Джека и хныкал. Джеку мерещилось, что сейчас рядом затормозит полицейская машина, и суровый голос спросит: «А куда это вы направляетесь, оборванцы?» От старого бродяги, с которым он однажды ночевал в сарае, он узнал, что в некоторых штатах передвижение автостопом запрещено законом и считается преступлением. Но, с другой стороны, и там, где он запрещен, полиция иногда не обращает на тебя никакого внимания, если ты идешь по насыпи вдоль дороги.

Он тряхнул головой, чтобы отогнать от себя эти мысли, и крепче взял Вулфа за руку.

Нужно идти по насыпи. Тут не страшна дорожная полиция.

О том, что может случиться, если полиция арестует Вулфа, он старался не думать. Возможно, они примут его в этих очках Леннона за восьмую инкарнацию Чарлза Мейсона.

Позади них затормозил потрепанный старый крайслер. Водитель, плотный мужчина с бычьей шеей, в фуражке, на которой было написано «ФЕРМЕРСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ», сдвинутой на затылок, открыл дверь.

— Забирайтесь, парни! Мерзкая погода, правда?

— Спасибо, мистер, конечно, — бодро ответил Джек. Его мозги напряженно скрипели, соображая, как ввести в Версию Вулфа. И поэтому он заметил растерянное и испуганное выражение на лице Вулфа.

Однако водитель заметил его.

Его лицо напряглось.

— Тебе не нравится какой-то запах, сынок?

Тон мужчины, который стал таким же жестким, как и лицо, вернул Джека в реальность. Теперь это лицо покинула всякая приветливость, и мужчина чем-то напоминал завсегдатая «Оутлийской Пробки», который собрался устроить драку.

Джек оглянулся на Вулфа.

Ноздри Вулфа раздувались, как у медведя, которому в нос брызнул вонючий скунс.

Губы разжались, обнажив зубы в гримасе отвращения.

— Что это с ним, припадок? — тихо спросил мужчина у Джека.

Вулф зарычал.

Этого было достаточно.

— О, Боже, — произнес мужчина тоном человека, не верящего в происходящее. Он нажал на газ и рванул по трассе, на ходу захлопывая дверцу. Огоньки машины быстро скрылись в наступающей тьме.

— Ну, отлично, — проговорил Джек и повернулся к Вулфу, который испуганно отпрянул. — Просто великолепно! Если у него есть передатчик, он сейчас выйдет на девятнадцатый канал и вызовет копов, сказав, что какие-то оборванцы пытаются голосовать в запрещенном месте!

— Джейсон! О Боже! Ну почему!

— Ты что, хочешь, чтобы нас забрали? Сделай это еще пару раз, Вулф, и все будет кончено! Все будет потеряно!

Выдохшийся, взбешенный, расстроенный, почти выжатый, Джек наступал на Вулфа, который, если бы захотел, мог бы одним махом оторвать ему голову, но Вулф отступил.

— Не сердись, Джек, — бормотал Вулф. — Запахи… там находиться… запереться с этими запахами…

— Я не чувствовал никаких запахов! — кричал Джек. Его голос сорвался, простуженное горло болело еще сильнее, чем когда-либо, но он не мог остановиться; он, казалось, был близок к сумасшествию. Мокрые волосы падали на глаза. Он убрал их со лба и ударил Вулфа по плечу. Послышался глухой шлепок, и рука Джека заболела, как будто он ударил по камню. Вулф вскрикнул, и это еще больше разозлило Джека. На этот раз он был на Территориях не больше нескольких часов, но тоже почувствовал запах из машины. Ароматы старого кофе и свежего пива (возле водителя стояла открытая банка), запах дезодоранта, кожи и… был еще какой-то запах, что-то более темное, сырое…

— Вообще никаких! — выкрикнул он, и его голос оборвался. Он ударил Вулфа по другому плечу. Вулф опять взвыл и отвернулся, как ребенок, которого бьет рассерженный отец. Джек начал колотить его по спине, его ладошки шлепали по мокрой куртке Вулфа. Каждый шлепок сопровождался завываниями Вулфа.

— Так что лучше привыкни к этому!

(Шлеп!)

Потому, что в следующем автомобиле могут быть копы (Шлеп!), или это может быть мистер Морган Слоут в своем зеленом БМВ (Шлеп!), или, если все, что ты можешь — это быть большим младенцем, мы попадем с тобой в хорошую переделку! (Шлеп!) Ты это понимаешь?

Вулф ничего не ответил. Он стоял под дождем, повернувшись спиной к Джеку. Джек почувствовал комок в горле, и глаза наполнились слезами. Это только усилило ярость. Что-то внутри заставляло его терзать самого себя, и он решил, что лучше всего вылить свою ярость на Вулфа.

— Повернись!

Вулф повернулся. Слезы текли из его глаз под круглыми очками. Он шмыгал носом.

— Ты меня понимаешь?

— Да, — пробормотал Вулф. — Да, я понимаю, но я не мог ехать с ним, Джек.

— Почему? — грозно спросил его Джек, уперевшись руками в бока. Его голова раскалывалась.

— Потому, что он умирает, — тихо сказал Вулф.

Джек уставился на него, весь его гнев испарился.

— Джек, разве ты не знал? — мягко спросил Вулф. — Вулф! Разве ты не чувствовал?

— Нет, — сказал Джек тихо. Он действительно чувствовал какой-то запах. Что-то, чего не чувствовал раньше. Похожее на…

На него навалилась усталость, силы покинули его. Он тяжело опустился на камень и поглядел на Вулфа. Навоз и гниющий виноград. Вот на что был похож этот запах. Не на сто процентов, но очень похоже.

Навоз и гниющий виноград.

— Это самый худший запах, — сказал Вулф. — Он появляется, когда человек забывает, как быть здоровым. Мы называем это Вулф! Черной Немочью. Я думаю, что он даже не знает об этом. И… ведь Чужаки не могут чувствовать его, правда, Джек?

— Нет, — прошептал Джек. Если бы ему удалось сейчас перенестись в Нью-Хэмпшир, в комнату матери в Альгамбре, может быть, он почувствовал бы этот запах от нее?

Да. Он почувствовал бы этот запах от матери, он исходит от нее — этот запах навоза и гниющего винограда, Черная Немочь.

— Мы называем это раком, — прошептал Джек. — Мы называем это раком, и моя мать больна им.

— Я не знаю, смогу ли я ехать на машине, — сказал Вулф. — Я могу попробовать снова, если хочешь, Джек, но запахи… внутри… они так плохи снаружи, Вулф! а внутри…

Вот тогда-то Джек закрыл лицо руками и заплакал, частично от огорчения, частично от усталости, и выражение его лица, когда он отнял руки, было такое, что Вулф испугался. На мгновение искушение оставить Вулфа одного стало навязчивой идеей. Еще далеко было до Калифорнии и Талисмана. С Вулфом это затянется еще на более долгое время. Раньше или позже из-за Вулфа они попадут в тюрьму, скорее раньше. И как он представит Вулфа такому рациональному Ричарду Слоуту?

Вулф поглядел на лицо Джека, и у него подогнулись колени. Он упал на них и протянул руки к Джеку, как в плохой мелодраме из Викторианской эпохи.

— Не уходи, не оставляй меня, Джек, — заплакал он. — Не оставляй старого Вулфа, не оставляй меня здесь, ведь это ты привел меня сюда, пожалуйста, не оставляй меня одного…

Кроме этого, он ничего не мог разобрать; Вулф пытался говорить, но его слова терялись в плаче. Джек почувствовал огромную усталость. Она плотно стянула его, как старый пиджак, из которого он давно уже вырос.

«Не оставляй меня здесь, ведь это ты привел меня сюда…»

Вот так. Он отвечал за Вулфа, ведь так? Да, конечно. Он взял Вулфа за руку и привел в этот мир, с Территорий в штат Огайо, и при этом у него чуть не оторвалась рука. Конечно, у него не было выбора; Вулф тонул, и даже если бы не это, Морган бы уничтожил его своей палочкой. Он должен был повернуться к Вулфу и спросить: «Что ты предпочитаешь, старина Вулф, быть там напуганным или здесь мертвым?»

Да, конечно, и Вулф бы ничего не мог ответить, потому что особой сообразительностью Вулф не отличался. Но Дядя Томми любил повторять старую китайскую поговорку: «Ты всю жизнь будешь нести ответственность за человека, которому ты спас жизнь».

Так что не обращай внимания на дождь и на то, что придется идти пешком; ты отвечаешь за Вулфа.

— Не оставляй меня, Джек, — всхлипывал Вулф. — Вулф! Вулф! Не оставляй доброго, старого Вулфа, я буду помогать тебе, я буду сторожить тебя всю ночь, я многое умею, только не оставляй, не оставляй…

— Ладно, хватит хныкать, вставай, — спокойно сказал Джек. — Я не оставлю тебя. Но нужно уходить отсюда, если вдруг этот парень пришлет копов, чтобы нас забрали.

— Ты знаешь, что теперь делать, Джек? — спросил Вулф.

Они сидели в канаве возле городской черты городишка Мунси уже полчаса, и когда Джек повернулся к Вулфу, тот увидел на его лице улыбку. Это была усталая улыбка, и Вулфу не нравились темные круги под глазами Джека (более того, от Джека исходил запах болезни), но это была улыбка.

— Да, я знаю, что делать, — сказал Джек. — Я уже несколько дней назад думал об этом, когда покупал новые кроссовки.

Он окинул взглядом свои ноги и стал молча рассматривать кроссовки. Они были потертыми и грязными. Левая подметка уже почти оторвалась. А Джек купил их… он покачал головой. Лихорадка мешала думать. Три дня. Всего три дня назад он купил их. Теперь они почти сносились.

— В любом случае… — Джек вздохнул, затем спросил. — Видишь то здание, Вулф?

Здание — угловатое строение из серого кирпича, стояло, как остров посреди гигантской стоянки. Вулф знал, что асфальт на стоянке пахнет, как мертвые животные. Этот запах мучил его, но Джек едва ли замечал это.

— К твоему сведению, на вывеске написано: «Шесть Залов У Городской Черты». Это кинотеатр, где одновременно идет шесть фильмов. И сегодня здесь не должно быть много народу, и это хорошо.

— Пойдем, — сказал он и, покачиваясь, встал на ноги.

— Что такое фильм? — спросил Вулф.

Он знал, что Джеку с ним очень тяжело. Настолько тяжело, что он опасался возражать против чего-либо. Но интуитивно он испугался: «Возможно, „фильм“ — это почти, как „голосовать“. Джек называл эти рычащие повозки и телеги „машинами“, „кадиллаками“, „шеви“ или еще как-то. Может быть, „фильм“ — это тоже что-то вроде такой повозки?»

— Ладно, — сказал Джек, — легче показать, чем рассказать. Думаю, тебе понравится, пойдем.

Джек выбрался из канавы и вдруг упал на колени…

— Джек, с тобой все в порядке? — беспокойно спросил Вулф.

Джек кивнул. Они пошли по асфальту, который пах так же плохо, как подозревал Вулф.

Большую часть тридцати пяти миль между Арканум, штат Огайо, и Мунси, штат Индиана, Джек проехал на широкой спине Вулфа. Вулф боялся машин, шарахался от грузовиков, ненавидел почти все запахи, завывал и отпрыгивал от любого резкого звука. Но он почти не знал усталости. «Впрочем, слово „почти“ можно отбросить, — думал Джек. — Насколько я знаю, он действительно неутомим».

Джек должен был как можно быстрее уйти из города, заставляя свои мокрые, усталые ноги двигаться как можно быстрее. В голове будто колотился тяжелый молот. Вулф легко поднялся на ноги, он мог бы идти гораздо быстрее Джека. Джек знал, что у него что-то вроде маниакальной идеи насчет копов, но мужчина в фуражке «ФЕРМЕРСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ» казался напуганным и обозленным.

Он опустился на камень и попросил Вулфа подвезти его на спине.

— Как? — спросил Вулф.

— Ну, ты знаешь, — ответил Джек и изобразил знаками.

Лицо Вулфа расплылось в широкой улыбке. Он понял наконец-то: «Я что-то смогу сделать полезное для Джека».

— Я покатаю тебя! — радостно воскликнул Вулф.

— Да, я думаю…

— Да! Здесь и сейчас! Я катал своих маленьких братишек! Прыгай, Джек! — Вулф нагнулся, подхватил Джека и посадил к себе на спину.

— Когда устанешь, опустишь меня…

Но он не успел закончить, как Вулф уже бежал по дороге, держа его на спине. Он действительно бежал. Холодный, дождливый ветер хлестал Джека по лицу и взъерошивал его волосы.

— Вулф! Ты устанешь! — прокричал Джек.

— Не я! Вулф! Вулф! Бежать, здесь и сейчас! — впервые с тех пор, как они пришли сюда, он действительно что-то делал, и поэтому был счастлив. Он бежал около двух часов вдоль темной дороги. Джек увидел пустой сарай, стоящий посреди поля, и они заночевали там.

Вулф не хотел приближаться к поселкам, где было более оживленное движение и много людей, да и Джеку не хотелось приближаться к ним. Но один раз им пришлось это сделать. Пока Вулф стоял у дороги, нервно оглядываясь, Джек подошел к киоску и купил газету. Внимательнее всего он ознакомился со сводкой погоды, чтобы узнать, когда следующее полнолуние. Оно будет 31 октября. Хеллоуин, праздник нечистой силы. Как раз подходяще. Джек поглядел на сегодняшнюю дату: 26 октября. Но газета была за вчерашнее число.

Джек толкнул стеклянную дверь и вошел в холл кинотеатра. Он оглянулся на Вулфа, но Вулф, вроде бы, держался нормально. Он выглядел довольно оптимистично… по крайней мере, пока. Ему не нравилось здание, но, по крайней мере, это была не машина. Тут был какой-то хороший запах — легкий и вкусный. Он был бы вкусным, если бы не примешивающийся к нему еще один. Вулф огляделся и увидел стеклянный ящик, полный белых кусочков. От него исходили эти ужасные запахи.

— Джек, — прошептал он.

— А?

— Я хочу немного этих клочков. Но только без «пис-пис».

— «Пис-пис»? О чем ты говоришь?

Вулф поискал более обычное слово и нашел его «моча». Он указал на тот ящик, который издавал запах, с кусочками внутри.

— Это ведь какая-то моча, правильно? Но эти кусочки вкусно пахнут.

Джек устало улыбнулся.

— Поп-корн без маргарина, понятно, — сказал он. — Взять тебе его?

— Да, Джек, — обрадовался Вулф. — Здесь и сейчас!

Кассирша за билетной стойкой жевала резинку. Вдруг она замерла. Она поглядела на Джека, затем на его приятеля. Затем скосила глаза на парня на контроле.

— Два билета, пожалуйста, — сказал Джек. Он достал сверток долларов, грязный, потертый сверток однодолларовых купюр.

— На какой фильм? — Она глядела то на Джека, то на Вулфа, напоминая женщину, наблюдающую за партией в настольный теннис.

— А что сейчас начинается?

— Ну… — Она взглянула на расписание перед носом. — В четвертой зале — «Летающий Дракон». Это кун-фу с Чаком Норрисом.

Взгляд метался туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

— Потом… в шестом зале двойной сеанс. Две части мультиков Ральфа Бакши. «Волшебники» и «Властелин Колец».

Джек почувствовал облегчение. Вулф просто очень большой ребенок, а все дети любят мультики. Это должно подойти. Вулф обнаружит в «Стране Плохих Запахов» хоть одну вещь, которая ему понравится, а Джек сможет поспать часа три.

— На мультики, — сказал он.

— Это будет стоить четыре доллара. Скидка на утренние сеансы кончается после двух.

Она нажал кнопку, и машина, щелкнув, выдала два билета. Вулф вскрикнул и отпрыгнул.

Девушка взглянула на него, удивленно подняв брови.

— Вы прыгун, мистер?

— Нет, я Вулф, — ответил Вулф. Он улыбнулся, обнажив множество зубов. Джек мог поклясться, что улыбка Вулфа стала значительно шире, чем день или два назад. Девушка смотрела на эти зубы.

— Все в порядке. Он просто… — Джек пожал плечами. — Он никогда не выезжал с фермы. Ну, вы понимаете. — Он дал ей пятерку. Она взяла ее, брезгливо сморщась.

— Пойдем, Вулф.

Когда они отошли, Джек услышал, как девушка обратилась к контролеру:

— Ты только посмотри на его нос!

Джек посмотрел на Вулфа и увидел, что его нос ритмично дергается.

— Прекрати, — произнес он сквозь зубы.

— Прекратить что, Джек?

— Прекрати делать это со своим носом.

— Да. Я пытаюсь, Джек, но…

— Тсс!

— Чем могу помочь? — спросил продавец.

— Пожалуйста. Нам большую порцию поп-корна без маргарина.

Продавец набрал пакет и протянул им.

Вулф схватил пакет обеими руками и немедленно начал жевать, громко чавкая. Продавец изумленно уставился на него.

— Он никогда не выезжал с фермы, — повторил Джек и немного удивился, почему эти двое еще не вызвали полицию, настолько они были поражены всем увиденным. Уже не в первый раз он подумал: насколько отличается их поведение от того, к чему он привык. В Нью-Йорке или Лос-Анджелесе никто не обратил бы внимание на поведение Вулфа. В больших городах полно разных чудаков. Не то, что в глубинке. Но, скорее всего, Вулфу так и не доведется добраться без неприятностей до Нью-Йорка или Лос-Анджелеса.

— Да, похоже, — сказал продавец. — С вас два восемьдесят.

Джек заплатил, прикидывая, что за этот завтрак и два билета он выложил четверть всех своих сбережений.

Вулф с набитым ртом улыбнулся продавцу. Джек знал, что это Самая Дружелюбная Улыбка Вулфа, но он сомневался, что продавец поймет это. Все эти зубы в его улыбке… казалось, у него сотня зубов.

И ноздри Вулфа опять раздувались.

«Черт с ним, хоть бы они уже вызвали полицию, — подумал он устало, и это уже были не детские, а взрослые мысли. — Это не задержит нас больше, чем уже задержало. Он не может ехать в новых машинах, потому что не выносит запах краски, и не может ехать в старых машинах, потому что они пропахли бензином и маслом, он вообще не может ездить в машинах, потому что у него клаустрофобия! Признайся себе, Джеки, только себе. Ты хочешь, чтобы это случилось, но не хочешь этого признать. Что мы будем делать? Пересекать Индиану пешком, наверное. Точнее, это Вулф будет идти. А я собираюсь пересечь Индиану у него на спине. Но сначала мы с Вулфом зайдем в этот кинотеатр, и я посплю, пока не кончатся мультфильмы, или пока нас не заберет полиция. Вот так».

Вулф понял, что ничего хорошего не выйдет, как только они вошли в дверь.

Зал был маленьким, душным и темным. Запахи были ужасны. Поэт, обладающий нюхом Вулфа, сказал бы, что это «запах утраченных грез». Но Вулф не был поэтом. Он чувствовал, что преобладает запах мочи, которая была в поп-корне, и… что ему хочется отсюда удрать.

Затем свет стал еще темнее, и зал превратился в пещеру.

— Джек, — простонал он, вцепившись в руку Джека, — Джек, давай уйдем отсюда?

— Тебе понравится, Вулф, — ответил Джек, замечая его беспокойство, но не придавая ему особого значения. Вообще-то, по правде говоря, Вулф все время был в состоянии стресса. В этом мире все беспокоило его.

— Ладно, — согласился Вулф, и Джек почувствовал, что Вулф держится из последних сил. Они уселись в неудобные кресла, и Вулф прижал пакет с поп-корном (которого ему больше не хотелось) к груди.

В передних рядах зажглась спичка.

Джек почувствовал сигаретный дым, так знакомый по посещению кинотеатров. Вулф почувствовал запах пожара.

— Джек!

— Тсс, кино началось.

И я засыпаю.

Джек не мог себе представить то усилие, с которым Вулф продержался следующие пять минут. Вулф сам не мог подумать, что способен на это. Он просто знал, что должен выдержать этот кошмар во имя Джека. «Все будет хорошо, — убеждал он себя, — посмотри, Вулф, Джек засыпает. И ты же знаешь, Джек не приведет тебя в плохое место, нужно просто… просто, подождать… Вулф!.. все идет хорошо…»

Но приближалось полнолуние, и Вулф был напряжен. Его инстинкты все сильнее давали о себе знать. Сознание говорило ему, что все будет в порядке, но это было все равно, что человеку с насморком уговаривать себя не чихать в церкви, потому что это неприлично.

Он сидел, ощущая запах лесного пожара, вонючую пещеру, оглядываясь на каждую тень и постоянно ожидая, что что-то бросится на него из темноты. По его спине струился холодный пот, глаза были широко раскрыты, и он смотрел, как сталкивались и ломались машины, как рушились дома, как один человек бил другого.

— Рекламный ролик, — пробормотал Джек. — Я говорил, что тебе понравится…

Затем раздались Голоса. Один сказал: «Не курить!». Другой сказал: «Дается скидка на групповые заявки». Третий сказал: «На утренние сеансы скидка…»

Джек что-то пробормотал, но Вулф ничего не разобрал. Джек уже почти спал.

Потом последний голос пробормотал: «А теперь наш новый фильм», и Вулф не смог сдержаться. Мультфильм был довольно громко озвучен, а оператор забыл отрегулировать звук. В динамиках загрохотало.

Затем распахнулось волшебное окно, и тут Вулф увидел огонь. Желтые и красные полосы.

Он завыл и вскочил на ноги, схватясь за руку Джека, который уже почти уснул.

— Джек! — закричал он. — Выходи! Убегаем! Вулф! Огонь! Вулф! Вулф!

— А ну, сядьте там, впереди! — закричал кто-то.

— А ну, заткнитесь там! — закричал еще кто-то.

Затем дверь распахнулась.

— Что здесь происходит?

— Вулф, замолчи, — прошептал Джек. — Во имя Господа…

— ОООУУУУУОООУУ — ООООООООУУ! — выл Вулф.

Женщина взглянула на Вулфа, когда свет из зала упал на него. Она вскрикнула и потянула к себе своего маленького ребенка. Буквально, потянула: ребенок упал на колени и растянулся на ковре из поп-корна, рассыпавшегося по полу. Один из его тапочков при этом свалился.

— ОУУУУУОООООУУУУООО — УУУАААОООООУУУОООООО!

Какой-то тип на три ряда ниже оглянулся и смотрел на них с любопытством. В одной руке он держал дымящуюся сигарету. Еще одна была засунута за ухо.

— Эй… хватит, — сказал он. — Проклятые Лондонские Оборотни опять появляются?

— О'кей, — сказал Джек. — Все в порядке, мы уходим. Нет проблем. Просто… не надо больше этого, хорошо? Хорошо?

Он повел Вулфа из зала. На него опять навалилась усталость.

Свет в зале резал глаза. Женщина, которая тянула за руку маленького ребенка, попятилась в угол, обхватив рукой ребенка. Когда она увидела, как Джек выводит из зала все еще воющего Вулфа, она схватила ребенка и выбежала из холла.

Продавец, билетерша, киномеханик и высокий мужчина в спортивной куртке собрались в плотную группу. Джек решил, что мужчина в спортивной куртке, видимо, менеджер.

Двери остальных пяти кинозалов приоткрылись. В них появились лица любопытных, которые решили посмотреть, в чем дело.

— Убирайтесь! — сказал мужчина в спортивной куртке. — Убирайтесь, я уже вызвал полицию, они будут здесь через пять минут.

«Врешь, — подумал Джек, чувствуя проблеск надежды. — У вас не было времени. И если мы сейчас исчезнем, возможно, (возможно), вы не сделаете этого».

— Мы уходим, — сказал он. — Простите, мы извиняемся. Просто у моего старшего брата эпилепсия, и как раз начался припадок. Мы… забыли его лекарства.

При слове «эпилепсия» билетерша и продавец отшатнулись, как будто он сказал «проказа».

— Пойдем, Вулф.

Он увидел, как менеджер опустил глаза, и по его губам скользнула гримаса отвращения.

Джек проследил за его взглядом и увидел широкое темное пятно на штанах Вулфа. Он обмочился.

Вулф тоже увидел это. Многое в этом мире было чужим для Вулфа, но он знал уже достаточно, чтобы понять, что означает такой взгляд. Он громко, навзрыд заплакал.

— Джек, извини, Вулфу так СТЫДНО!

— Убери его отсюда, — сказал менеджер брезгливо и отвернулся.

Джек обхватил Вулфа и повел его к двери.

— Пойдем, Вулф, — сказал Джек.

Он говорил спокойно, с искренней нежностью. Джек никогда не чувствовал такой нежности к Вулфу, как сейчас.

— Пойдем, это не твоя вина, а моя. Пойдем.

— Извини, — всхлипывал Вулф. — Я нехороший, Бог накажет меня, я нехороший.

— Ты хороший, очень хороший, — сказал Джек. — Пойдем.

Он толкнул дверь, и они вышли под теплое октябрьское небо.

Женщина с ребенком находилась в ярдах двенадцати от них, но когда она увидела Джека, ведущего Вулфа, то начала отступать к машине, держа перед собой ребенка, как гангстер, захвативший заложника.

— Не позволяй ему подходить ко мне! — пронзительно визжала она. — Не позволяй этому чудовищу подходить к моему малышу! Ты слышишь? Не подпускай его ко мне!

Джек подумал, что нужно сказать ей что-то успокаивающее, но ничего не мог придумать. Он слишком устал.

Они с Вулфом двинулись прочь, пересекая стоянку. На полпути Джек пошатнулся, и мир на секунду стал серым.

Он смутно чувствовал, как Вулф подхватил его под мышки и взял на руки, как ребенка. Он не заметил, что Вулф плачет.

— Джек, как мне жаль, извини, не надо ненавидеть Вулфа, я стану хорошим Вулфом, подожди, ты увидишь…

— Я не ненавижу тебя, — ответил Джек. — Я знаю… что ты хороший, добрый…

Но он не успел закончить. На него обрушился сон. Когда он проснулся, был уже вечер, и Мунси был далеко позади. Вулф свернул в сторону от больших дорог к фермам, грунтовым дорогам и грязным тропинкам. Совершенно не волнуясь об отсутствии указателей, он двигался на запад, влекомый инстинктом, который ведет стаю перелетных птиц.

В ту ночь они легли в пустом доме на севере Коммика, и Джек подумал, что, возможно, его лихорадка к утру уменьшится.

Было утро 28 октября, когда Джек увидел, что на ладонях у Вулфа появились густые волосы.

Они остановились на ночь в развалинах сгоревшего дома на краю поля. За домом чернели стволы обгоревших деревьев. На другой стороне поля был виден фермерский дом, но Джек решил, что они с Вулфом будут в безопасности, если будут вести себя тихо и постараются не выходить. После захода солнца Вулф ушел в лес. Он двигался очень медленно, опустив лицо к самой земле. Джек подумал, что Вулф напоминает очень близорукого человека, который ищет упавшие очки. Джек волновался (ему представилось, как Вулф попал в капкан, как он пытается не завыть, схваченный стальными челюстями, как Вулф отгрызает собственную ногу…), но Вулф вернулся, держа в руках какие-то листики и корешки.

— Вулф, что это у тебя? — спросил Джек.

— Лекарство, — угрюмо произнес Вулф. — Но не очень хорошее, Джек. Вулф! Ничего очень хорошего в твоем мире нет!

— Лекарство? Что ты имеешь в виду?

Но Вулф ничего больше не добавил. Он достал из кармана спички и зажег костерок. Затем спросил Джека, не может ли он найти банку. Джек нашел в канаве банку из-под пива. Вулф обнюхал ее и сморщился.

— Очень плохие запахи. Нужна вода, Джек. Чистая вода. Я схожу, если ты устал.

— Вулф, я хочу знать, что ты будешь делать?

— Я пойду, — ответил Вулф. — Здесь за полем ферма. Вулф! Там должна быть вода. Ты останься.

Джек представил себе, как жена фермера, готовя ужин, выглядывает в окно кухни и видит Вулфа, который забирается во двор с банкой из-под пива в одной волосатой руке и пучком корешков и листиков в другой.

— Я пойду сам.

Ферма была не более, чем в пятиста футах от того места, где они остановились. Ее желтые огни были хорошо видны издалека. Джек быстро подошел, наполнил банку из колонки возле сарая и без приключений двинулся обратно. На полпути обратно он вдруг осознал, что видит свою тень. Он посмотрел на небо.

Уже почти полная луна, поднялась над восточным горизонтом.

Обеспокоенный, Джек вернулся к Вулфу и отдал ему банку. Вулф понюхал, сморщился, но ничего не сказал. Он поставил жестянку на огонь и начал крошить кусочки растений через дырку в крышке. Минут через пять от пара начал исходить ужасный запах. Если точнее, то вонь. Джек моргнул. Он не сомневался, что Вулф захочет, чтобы он выпил это варево, и что он умрет, если выпьет его. И скорее всего, медленно и мучительно.

Он закрыл глаза и начал громко и театрально сопеть. Если Вулф поверит, что он спит, то не станет его будить. Ведь больных не будят, когда они спят, правильно? А Джек был болен; лихорадка опять налетела с наступлением ночи, терзая его ознобом, тогда как из каждой поры кожи струился пот.

Глядя сквозь приоткрытые ресницы, он увидел, как Вулф отставил жестянку в сторону, чтобы остудить. Вулф откинулся и поглядел на небо, обхватив колени волосатыми руками. Его лицо было мечтательным и своеобразно прекрасным.

«Он смотрит на луну», — подумал Джек и почувствовал холодок страха.

«Мы никогда не подходим к стаду, когда меняемся. Великий Джейсон, нет! Мы бы съели их!»

«Вулф, скажи мне, теперь я — твое стадо?»

Минут через пять, когда Джек на самом деле уже почти уснул, Вулф наклонился над банкой, понюхал, кивнул, взял ее и подошел к тому месту, где Джек лежал на упавшей, почерневшей от огня балке. Джек плотнее закрыл глаза и засопел.

— Вставай, Джек, — весело сказал Вулф. — Я знаю, что ты не спишь. Ты не обманешь Вулфа.

Джек открыл глаза и взглянул на Вулфа.

— Как ты узнал?

— У людей есть запах сна и запах бодрствования, — сказал Вулф. — Даже Чужаки должны знать это, ведь так?

— По-моему, они не знают.

— Ну ладно, ты должен выпить это. Это лекарство. Выпей это, Джек, здесь и сейчас!

— Я не хочу, — ответил Джек. Запах, поднимающийся от банки, не внушал доверия.

— Джек, — сказал Вулф, — от тебя пахнет болезнью.

Джек молча взглянул на него.

— Да, — сказал Вулф. — И запах становится все хуже. Он еще не такой плохой, но, Вулф! Он станет плохим, если ты не выпьешь лекарство.

— Вулф, я верю, что ты можешь нюхом найти любые травы и что угодно на Территориях, но это же Страна Плохих Запахов, помнишь? Может быть, ты нашел здесь белену, поганку или…

— Это хорошие вещи, — возразил Вулф. — Только не очень сильные. Здесь не все пахнет плохо, Джек. Тут есть и хорошие запахи. Но хорошие запахи похожи на медицинские растения. Слабые. Мне кажется, что они раньше были сильнее.

Вулф опять мечтательно посмотрел на луну, и Джек снова почувствовал беспокойство.

— Бьюсь об заклад, что это было хорошее место, — сказал Вулф. — Чистое и полное силы…

— Вулф? — тихо спросил Джек. — Вулф, на твоих ладонях опять появились волосы.

Вулф вздрогнул и посмотрел на Джека.

На мгновение (возможно, это была лихорадочная галлюцинация, но даже если нет, то это длилось всего лишь мгновение) Вулф взглянул на Джека с плотоядным голодом. Затем он как бы встряхнулся, как будто отгоняя дурной сон.

— Да, — сказал он, — но я не хочу говорить об этом, и я не хочу, чтобы ты говорил, это не имеет значения, не сейчас. Вулф! Просто выпей свое лекарство, Джек, вот и все, что ты должен сделать.

Вулф очевидно не собирался отвечать.

Если Джек не выпьет лекарство, то Вулф, возможно, сочтет необходимым просто раскрыть рот силой и влить его в горло Джеку.

— Помни, если это убьет меня, ты останешься один, — хмуро сказал Джек, беря банку. Она все еще была теплая.

Выражение ужасного отчаяния промелькнуло на лице Вулфа. Он поправил на носу стеклянные очки.

— Я не хочу вредить тебе, Джек. Вулф не хочет повредить Джеку.

Его взгляд был настолько сильным и полным сострадания, что казался смешным, если бы не был так очевидно искренним.

Джек взял банку и отпил глоток. Он не смог сдержать гримасу отвращения.

Вкус был настолько ужасен, как он и ожидал… и разве мир не покачнулся на мгновение? Разве не так он покачнулся, когда перелетел на Территории?

— Вулф! — закричал он, — схвати меня за руку!

Вулф так и сделал, удивленный и взволнованный.

— Джек? Джеки? Что это?

Вкус лекарства стал слабее. Одновременно теплая волна, вроде той, которая возникла после маленького глотка бренди, которое мать разрешила ему попробовать на праздник, разлилась по его желудку. И мир опять обрел устойчивость. Возможно, это короткое колебание мира было лишь в его воображении… но Джек так не думал.

Мы почти ушли. На секунду мы были очень близки. Возможно, я смогу сделать это без волшебного сока… возможно!

— Джек? Что это?

— Мне уже лучше, — сказал он, изображая на лице улыбку. — Я чувствую себя лучше, вот и все.

Он обнаружил, что это действительно так.

— Ты и пахнешь лучше, — сказал Вулф. — Вулф! Вулф!

На следующий день ему стало еще лучше, но слабость все еще чувствовалась. Вулф нес его на спине, и они медленно продвигались на запад. Когда начали наступать сумерки, они стали подыскивать место, чтобы заночевать. Джек заметил деревянный сарай в маленьком грязном овраге. Он был спрятан за деревьями. Вулф согласился без лишних разговоров. Весь этот день он был молчалив и грустен.

Джек уснул почти сразу же и проснулся около одиннадцати, чтобы сходить по нужде. Он оглянулся и увидел, что место Вулфа пусто. Джек подумал, что Вулф, видимо, пошел поискать еще корешков, чтобы приготовить свой эквивалент аспирина. Джек поморщился, но решил, что если Вулф захочет, чтобы он опять выпил эту дрянь, он выпьет. Она действительно сильно помогла ему.

Он прошел к дальнему концу сарая: высокий, тощий, в длинной куртке, подраных кроссовках и с расстегнутой ширинкой. Он мочился очень долго, глядя при этом на небо. Это была одна из тех обманчивых ночей, которые иногда наступают во второй половине октября или начале ноября незадолго до наступления зимы с ее жестокими, стальными укусами.

Она была почти тропически теплой, с ласковым и нежным бризом.

Над его головой плыла белая, круглая и прекрасная луна. Она бросала чистые, но все же обманчивые блики, делая все одновременно таинственным и ясным. Джек глядел на луну почти зачаровано, забыв обо всем на свете.

«Мы никогда не приближаемся к стаду, когда меняемся. Великий Джейсон! Никогда! Я сейчас стадо, Вулф?»

На луне было какое-то изображение. Джек без удивления подумал, что это лицо Вулфа… только на нем не было обычного выражения широты, открытости, легкого удивления и простоты. Лицо было узким и темным: оно было темным от волос, но дело не только в этом. Оно было темным от жестоких намерений.

«Мы никогда не приближаемся к ним, мы бы съели их, мы бы съели их, Джек, когда мы меняемся…»

Лицо на луне, причудливо выбитое в камне, было лицом твари, оскалившейся в последний момент перед броском. Ее рот был открыт и полон огромных зубов.

«Мы едим, мы убиваем, убиваем, УБИВАЕМ, УБИВАЕМ!»

Рука коснулась плеча Джека и опустилась до талии.

Джек все еще стоял, зажав свой член в руке между большим и указательным пальцами, и глядел на луну. Он почувствовал, как новая, сильная струя мочи вылетела из него.

— Я испугал тебя? — раздался внезапно голос Вулфа. — Прости, Джек. Бог накажет меня.

Но на мгновение Джеку показалось, что Вулф не жалеет об этом, ему также показалось, что голос Вулфа похож на рычание.

И Джек внезапно понял, что его хотят съесть.

«Кирпичный домик? — подумал он вдруг без всякой связи. — У меня нет даже соломенного домика, куда бы я мог убежать».

Теперь страх вернулся. Горячий ужас пульсировал в венах, сильнее, чем при лихорадке.

«Кто боится большого, злого Волка, большого, злого Волка, большого, злого…»

— Джек?

«Я боюсь, я боюсь, о Боже, я боюсь большого Злого Волка…»

Он медленно повернулся.

Лицо Вулфа, которое, когда они ложились, было слегка щетинистым, теперь все заросло бородой, которая начиналась прямо на висках. Его глаза горели красно-оранжевым светом.

— Вулф, с тобой все в порядке? — спросил Джек хриплым шепотом. Громче говорить он не мог.

— Да, — ответил Вулф. — Я должен идти с луной. Это прекрасно… я бегу… я бегу… я бегу. Но со мной все в порядке, Джек.

Вулф улыбнулся, чтобы показать, насколько «все в порядке», и обнажил ряд гигантских отборных зубов. Джек застыл от ужаса. Это было как пасть у чудовища из фильма «Чужие».

Вулф заметил его реакцию, и вся его потолстевшая, огрубевшая фигура выразила сожаление. Но под сожалением, и не очень глубоко, было еще что-то. Что-то, что будет терзать жертву, пока кровь не польется из ее ноздрей от страха, пока она не застонет и не попросит пощады. Что-то, что будет смеяться, когда раздерет кричащую и все еще пульсирующую в агонии жертву.

Оно будет смеяться, если даже он будет жертвой. Особенно, если он будет жертвой.

— Прости, Джек, — сказал он. — Время… оно приближается. Мы должны сделать кое-что. Мы… завтра. Мы будем должны… — Он взглянул вверх, его лицо застыло в гипнотическом трансе.

Вулф запрокинул голову и завыл.

И Джеку показалось, что он услышал очень тихо, как Волк на луне завыл в ответ.

Ужас мгновенно и полностью сковал его. Больше в эту ночь Джек уснуть не смог.

На следующий день Вулфу стало лучше. Впрочем, ненамного лучше, он весь дрожал от напряжения. Он пытался сказать Джеку, что нужно сделать, впрочем, не очень понятно. Над их головами пролетел аэроплан. Вулф вскочил на ноги, задрал голову и завыл на него, сотрясая кулаками. Его волосатые ноги снова были босы. Они раздались в ширину и разорвали дешевые мокасины.

Он пытался рассказать Джеку, что нужно сделать, но мог только пересказывать старые сказки и басни. Он знал, что представляет собой Изменение в старом мире, но чувствовал, что здесь, на земле Чужаков, может быть гораздо хуже, более мощным и более опасным. И он чувствовал это. Он чувствовал, что сквозь него сочится энергия. И накануне ночью, когда он глядел на луну, он чувствовал, что она почти забирает его с собой.

Снова и снова он повторял, что не хочет причинить вред Джеку, что он скорее убьет себя, чем причинит вред Джеку.

Дейлвилл был ближайшим городком. Джек добрался до него вскоре после того, как часы на здании суда пробили полдень, и зашел в магазин «Хозяйственного Оборудования». Одной рукой он ощупывал в кармане тонкий сверток долларов.

— Тебе помочь, сынок?

— Да, сэр, — ответил Джек. — Я хочу купить замок.

— Хорошо, проходи, посмотри. У нас есть самые разные замки: большие и маленькие. Какой замок тебе нужен?

— Большой, — ответил Джек, глядя на клерка.

У него было осунувшееся, но убедительное в своей странной красоте лицо.

— Большой, — хмыкнул клерк. — А для чего он тебе, могу я спросить?

— Собака, — с готовностью выпалил Джек.

Версия. Всегда им нужна Версия. Он готовил ее по дороге от сарая, в котором они провели две предыдущие ночи.

— Мне нужен замок для собаки. Мне нужно запереть ее, она кусается.

Замок, который он выбрал, стоил десять долларов, и у Джека после этого оставалось еще около десяти долларов. Ему больно было тратить так много, и он уже почти собрался взять более дешевый… и тут вспомнил, как выглядел Вулф прошлой ночью, воя на луну и сверкая оранжевыми глазами.

Он немедленно заплатил десять долларов.

Возвращаясь, он поднимал большой палец перед каждой проезжавшей машиной, но, конечно же, никто не остановился. Возможно, он был слишком возбужден, слишком дико озирался вокруг. Он чувствовал себя возбужденным и немного сумасшедшим. Газета, в которую клерк завернул ему замок, обещала заход солнца в шесть вечера. Время восхода луны указано не было, но Джек решил, что она взойдет примерно часов в семь. Был час дня, и он совершенно не представлял себе, куда сможет спрятать Вулфа на ночь.

— Ты должен запереть меня, Джек, — говорил Вулф. — Должен крепко запереть меня, потому что, если я выберусь, я нападу на кого угодно, кого встречу и смогу поймать. Даже на тебя, Джек, даже на тебя. Так что ты должен запереть меня, что бы я ни говорил, и что бы я ни делал. Три дня, Джек, пока луна опять не станет уменьшаться. Три дня, даже четыре, если я не буду абсолютно уверен.

Да, но где? Это должно быть вдали от людей, чтобы никто не услышал Вулфа, если точнее, когда он начнет выть. И это должно быть значительно более прочное место, чем тот сарай, в котором они остановились. Если Джек повесит этот отличный десятидолларовый замок на дверь в этом сарае, Вулф просто вышибет заднюю стенку.

Где?

Он не знал. Он знал только, что осталось меньше шести часов, чтобы найти это место… а может, и того меньше.

Джек прибавил шагу.

По дороге они проходили иногда мимо небольших пустых домов и как-то раз заночевали в одном из них, и всю дорогу из Дайлвилла Джек оглядывался, ища что-нибудь подобное: пустое окно с вывеской «ПРОДАЕТСЯ», слишком высокую траву, чувство запущенности, характерное для нежилых домов. Он не надеялся, что сможет запереть Вулфа на три дня Изменений в спальне какого-нибудь фермера. Вулф запросто вышибет дверь сарая, а не то, что спальни. Но на ферме всегда есть погреб; это может подойти.

Толстая дубовая дверь в покрытом травой холме, как в волшебной сказке, и за ней — комната без стен и потолка, подземная комната, пещера, из которой ни одно живое существо не прокопает ход наружу меньше, чем за месяц. Такой подвал удержит Вулфа, а земляной пол и стены не позволят ему ранить себя.

Но эта ферма и погреб остались в милях в тридцати или сорока позади. Они ни за что не доберутся туда до восхода луны. Да и захочет ли Вулф бежать сорок миль только для того, чтобы его заперли в подвале, когда время Изменений так близко?

А если это время слишком близко, если Вулф уже подошел к этой грани, и ему ненавистна сама мысль о заточении? Что, если эта скрытая, жестокая внутренняя сущность его естества возьмет в нем верх, и он начнет рыскать в этом мире, ища спрятавшуюся еду? Тогда большой замок, оттягивающий карман куртки Джека, окажется бесполезным.

«Я могу повернуть, — вдруг понял Джек. — Я могу повернуть в Дейлвилл и уйти. За день или два я буду возле Пейпела или Сисеро и, возможно, смогу поработать день в закусочной или поденщиком на ферме и заработать несколько долларов или обед. А затем за пару дней добраться до границы Иллинойса. В Иллинойсе будет легче». Он не знал почему, но был совершенно уверен, что доберется до Спрингфилда и школы Тейера всего за день или два после того, как доберется до Иллинойса.

В четверти мили до сарая он вдруг подумал, как он представит Вулфа Ричарду Слоуту? Старина Ричард был совершенно рационален, и, хотя очень умен, все равно твердолоб. «Если это нельзя увидеть, это не существует». Ричард в детстве никогда не увлекался сказками, он не верил в существование Диснеевской Доброй Феи, которая превращает тыквы в кареты, и в злых королев с говорящими зеркальцами. Это казалось чушью смышленому шестилетнему (восьмилетнему, десятилетнему) Ричарду. В отличие, скажем, от электронно-микроскопических фотографий. Ричард запросто разобрался с Кубиком Рубика, который он собрал меньше, чем за девяносто секунд, но Джек не думал, что он сможет поверить в шести с половиной фунтового шестнадцатилетнего оборотня.

На секунду Джек даже беспомощно оглянулся на дорогу, но только на секунду. Он был почти способен оставить Вулфа и продолжить путешествие к Ричарду Слоуту и дальше к Талисману в одиночку.

«Что, если я теперь стадо?» — спросил он сам себя.

Но потом он вспомнил о бедных напуганных животных и о Вулфе, который прыгает в воду, чтобы спасти их.

Сарай был пуст. Как только Джек увидел открытую дверь, он понял, что Вулф куда-то делся, но все-таки подошел к сараю через поросшую сорняком тропинку, все еще не веря своим глазам. Раньше Вулф не мог сам пройти и дюжины футов, а теперь он сделал это.

— Я вернулся, — позвал Джек. — Эй, Вулф? Я принес замок.

Он понимал, что говорит сам с собой, и это подтвердил первый же взгляд, брошенный внутрь сарая. Его рюкзак лежал на маленькой деревянной скамейке, рядом лежала стопка пыльных журналов за 1973 год. В одном углу деревянного, лишенного окон, сарая лежал ствол дерева, как будто кто-то хотел распилить его на дрова, да позабыл. Больше в нем не было ничего. Джек обернулся и беспомощно поглядел на склоны оврага.

Там и сям, посреди сорняков виднелись старые шины, обрывки каких-то старых бумаг, облупившийся бело-голубой автомобильный номер штата Коннектикут, бутылки из-под пива с выцветшими этикетками… и нигде не было Вулфа. Джек рупором приложил руки к губам.

— Эй, Вулф! Я вернулся!

Он не ожидал ответа и не получил его. Вулф ушел.

— Черт, — сказал Джек и упер руки в бока.

В нем боролись противоположные эмоции: возбуждение, облегчение и бешенство. Вулф ушел, чтобы спасти Джеку жизнь — вот что означало его исчезновение. Как только Джек отправился в Дейлвилл, его напарник смылся. Он, должно быть, все это время бежал на своих незнающих усталости ногах и теперь удалился на много миль, ожидая восхода луны. Теперь Вулф может быть где угодно.

Это беспокоило Джека, Вулф, должно быть, ушел в лес, который был виден вдали за полем, которое примыкало к оврагу. И в лесу он найдет себе кроликов, полевую мышь или кого угодно из живущих там, всех персонажей мультика «Ветер в Ивах». Что ж, это неплохо. Но Вулф может попасть в крупную неприятность, зарезав какое бы то ни было домашнее животное. Он может даже напасть на фермера или его семью. Хуже того, Вулф может подойти к какому-нибудь городку на севере. Джек не мог бы сказать наверняка, но подумал, что трансформированный Вулф сможет загрызть человек десять, пока кто-нибудь не убьет его.

— Черт, черт, черт, — повторял Джек, бредя к дальнему склону оврага. Он не надеялся увидеть Вулфа. Возможно, он никогда его уже не увидит. Через несколько дней в какой-нибудь местной газетке он отыщет жуткое описание того, как огромный Волк брел по Главной Улице, выискивая добычу. Возможно, там будут имена. Много имен, таких как Тильке, Хейдел, Хаген…

Сперва он взглянул на дорогу, надеясь увидеть гигантскую фигуру Вулфа на востоке. Может быть, он не хотел встречаться с Джеком. Но длинная дорога была пустынна.

«Разумеется».

Солнце уже клонилось к закату.

Джек без надежды глянул на поле и опушку леса. Ничего не двигалось, кроме верхушек сорняков под холодным ветром…

«ПРОДОЛЖАЕТСЯ ОХОТА НА ВОЛКА-УБИЙЦУ», — прочтет он объявление через несколько дней.

Вдруг огромный, коричневый валун на краю леса пошевельнулся, и Джек осознал, что этот валун и есть Вулф. Он сидел на корточках и глядел на Джека.

— А, вот ты где, — сказал Джек, но, несмотря на облегчение, почувствовал, что в глубине души тайно радовался отсутствию Вулфа. Он смело шагнул вперед.

Вулф не шевельнулся, но его поза как-то напряглась, стала более напряженной и осторожной. Следующий шаг потребовал от Джека большей отваги, чем первый.

Подойдя ярдов двенадцать, Джек увидел, что Вулф продолжает меняться. Волосы стали гуще, более блестящими, как будто их вымыли и высушили феном. Борода у него теперь и в самом деле начиналась прямо под глазами. Все его тело стало теперь шире и мощнее. Его глаза, полные жидкого огня, сверкали оранжевым цветом Хеллоуина.

Джек заставил себя подойти поближе. Он чуть не замер от страха, когда ему показалось, что руки Вулфа превратились в лапы, но через мгновение он понял, что это просто пальцы и кисти покрылись густой шерстью. Вулф продолжал молча глядеть на него сверкающими глазами. Джек подошел еще ближе и остановился. Впервые после того, как он встретил Вулфа у ручья на Территориях, он не смог определить выражение на лице друга. Возможно, Вулф стал слишком страшным, или просто волосы слишком густо покрывали большую часть его лица. Но он был уверен, что Вулф сейчас охвачен какой-то сильной эмоцией.

Футов за десять он остановился и заставил себя взглянуть на оборотня.

— Уже скоро, Джек, — проговорил Вулф, и его рот исказило ужасное подобие улыбки.

— Я думал, что ты убежал, — сказал Джек.

— Сидел здесь, вижу, ты идешь, Вулф!

Джек не знал, что означают эти слова. Они почему-то напоминали ему сказку о Красной Шапочке.

Зубы Вулфа были немного кривыми, острыми и сильными.

— Я купил замок, — сказал он, вынул из кармана сверток и протянул его Вулфу. — Ты что-нибудь придумал, пока я ходил, Вулф?

Все лицо Вулфа: глаза, губы и все остальное — повернулось к Джеку.

— Теперь ты стадо, Джек, — ответил Вулф. Он поднял голову и испустил долгий, протяжный вой.

Если бы Джек был менее напуган, он попытался бы пошутить по этому поводу или просто что-нибудь ответить. Но сейчас все слова застряли в горле. Он был слишком напуган, чтобы произнести хоть слово. Вулф опять подарил ему свою Самую Широкую Улыбку. Его пасть казалась теперь комической телевизионной рекламой кухонных ножей. Затем он поднялся на ноги. Очки Джона Леннона, казалось, спрятались теперь между густой бородой и густыми космами, спадающими со лба. Он показался Джеку футов семи высотой и шириной, как бочка в кладовке «Оутлийской Пробки».

— В этом вашем мире хорошие запахи, Джеки, — сказал Вулф.

Джек, наконец, понял, какая эмоция захватывает его. Вулф ликовал. Он казался человеком, который, хоть и поступил неправильно, вдруг выиграл совершенно неожиданный приз. Сквозь это его ликование проглядывало что-то знакомое, что Джек уже когда-то видел.

— Хорошие запахи! Вулф! Вулф!

Джек осторожно отступил назад, размышляя, не от него ли дует ветер к Вулфу.

— Ты никогда не говорил этого об этом мире, — не очень уверенно сказал он.

— Раньше — это раньше, а теперь — это теперь, — ответил Вулф. — Хорошие вещи. Много хороших вещей — повсюду вокруг. Вулф найдет их, будь уверен.

Это было хуже. Теперь Джек видел и почти чувствовал примитивную и самоуверенную жадность, совершенно аморальный голод, который сиял в покрасневших глазах. «Я съем все, что поймаю и убью, — говорили они. — Поймаю и убью».

— Я надеюсь, что среди всех этих хороших вещей не попадутся люди, Вулф, — успокаивающе сказал Джек.

Вулф задрал голову и издал серию отрывистых звуков: полусмех, полувой.

— Вулфы должны есть, — сказал он, и в его голосе сквозило довольство. — О, Джеки, как должны есть Вулфы! ЕСТЬ! Вулф!

— Я собираюсь запереть тебя в этом сарае, — сказал Джек. — Помнишь, Вулф? Я ведь купил замок. Будем надеяться, что это удержит тебя. Пойдем, Вулф. Ты меня напугал до смерти.

Тот же отрывистый смех из груди Вулфа.

— Боишься! Вулф знает! Вулф знает, Джеки! От тебя идет запах страха.

— Неудивительно, — согласился Джек. — А теперь пойдем в сарай, да?

— Нет, я не иду в сарай, — ответил Вулф, облизываясь тонким и острым языком. — Нет, не я, Джеки. Не Вулф. Вулф не идет в сарай.

Он раскрыл пасть, и зубы блеснули.

— Вулф вспомнил, Джеки! Вулф! Здесь и сейчас! Вулф вспомнил!

Джек попятился.

— Запах страха сильнее, даже от обуви. От обуви, Джеки! Вулф!

Обувь, которая пахнет страхом, это, разумеется, невероятно смешно.

— Ты должен идти в сарай, вот что ты должен делать.

— Нет! Не правильно, Вулф! Ты идешь в сарай, Джеки! Джеки идет в сарай! Я вспомнил! Вулф!

Глаза оборотня светились розово-красным, почти пурпурным светом.

— Из Книги Правильного Хозяйствования, Джеки. История о Вулфе, который НЕ ДОЛЖЕН ВРЕДИТЬ СТАДУ. Помнишь, Джеки? Стадо идет в загон. Помнишь? Замок на дверь. Когда приближаются Изменения, стадо идет в загон, а на дверь вешают замок. Он НЕ ДОЛЖЕН ВРЕДИТЬ СТАДУ.

Челюсти щелкнули и опять разжались, и длинный красный язык облизнул губы.

— Нет! Нет! Не вредить стаду! Вулф! Здесь и сейчас!

— Ты хочешь, чтобы я три дня был заперт в сарае? — спросил Джек.

— Я должен есть, Джеки, — просто ответил Вулф, и мальчик увидел, что что-то быстрое и зловещее мелькнуло в глазах Вулфа, когда он глянул на него.

— Когда луна заберет меня, я должен есть. Тут хорошие запахи, Джек, много еды для Вулфа. Когда луна заберет меня, Джек идет в сарай.

— А что будет, если я не захочу три дня сидеть в сарае?

— Тогда Вулф убьет Джеки, и Вулф будет проклят.

— Это все есть в Книге Правильного Хозяйствования?

Вулф кивнул.

— Я вспомнил. Я вспомнил вовремя, Джеки, когда ждал тебя.

Джек попытался свыкнуться с идеей Вулфа. Ему придется провести три дня без пищи. Вулф три дня будет бродить свободно. Он будет заключенным, а Вулф получит весь мир. И все же это, похоже, единственный для него способ пережить трансформацию Вулфа. Поставленный перед дилеммой — три дня поста или смерть, он предпочел пустой желудок. И внезапно Джеку вдруг представилось, что это ничего не меняет. Он все равно свободен, запертый в сарае, а Вулф все равно в клетке, только его клетка больше той, куда заперт Джек.

— Бог наградил меня Книгой Правильного Хозяйствования, потому что я никогда не додумался бы до этого сам. — Вулф опять взглянул на него, и затем поглядел на небо тоскливым, ожидающим взглядом. — Теперь недолго, Джек. Ты теперь стадо. Я должен запереть тебя.

— Хорошо, — согласился Джек. — Я думаю, так и нужно сделать.

Это тоже почему-то показалось Вулфу невероятно забавным. Он расхохотался своим воющим смехом, обхватил талию Джека рукой-лапой и повел его через поле.

— Вулф позаботится о тебе, Джеки, — сказал он, насмеявшись. Он усадил Джека на краю оврага.

— Вулф, — начал Джек.

Вулф раскрыл пасть и начал клацать зубами.

— Ты не должен убивать людей, Вулф, — сказал Джек. — Помни ЭТО. Если ты вспомнил эту историю, то ты сможешь вспомнить, что нельзя убивать людей. Потому, что если ты сделаешь это, то они будут охотиться на тебя и наверняка убьют. Если ты убьешь любого человека, тогда придет много людей, чтобы убить тебя. И они сделают ЭТО, Вулф. Я тебе обещаю. Они найдут тебя, где бы ты ни был.

— Не люди, Джеки. Животные пахнут лучше, чем люди. Не люди, Вулф!

Они двинулись по склону оврага. Джек достал из кармана замок и несколько раз защелкнул его на металлическом кольце, чтобы показать Вулфу, как работает ключ.

— А потом просунешь ключ под дверь, хорошо? — попросил он. — Когда ты снова изменишься, я передам тебе его.

Джек глянул на дверь. От ее нижнего края до земли было дюйма два.

— Конечно, Джеки. Ты толкнешь его мне.

— Ладно, что будем делать сейчас? — спросил Джек. — Мне нужно прямо сейчас идти в сарай?

— Садись, — сказал Вулф, указывая на пол в футе от выхода.

Джек удивленно взглянул на него, затем вошел и сел. Вулф опустился перед дверью и, не глядя на Джека, протянул руку к мальчику. Джек взял руку Вулфа. Это было похоже на то, что взять какое-то животное размером с кролика. Вулф сжал руку Джека так сильно, что тот едва не вскрикнул. Вулф вряд ли услышал бы его. Он опять смотрел прямо перед собой, его лицо было мечтательным, умиротворенным и погруженным в какие-то мысли. Через одну-две секунды Джеку удалось более удобно устроить свою руку в руке Вулфа.

— Мы долго будем так сидеть? — спросил он.

Примерно через минуту Вулф ответил.

— До тех пор.

Опять сжал руку Джека.

Они сидели безмолвно по обе стороны от дверного проема несколько часов, и, наконец, начали опускаться сумерки, Вулф уже двадцать минут почти непрерывно дрожал. По мере того, как вокруг темнело, его дрожь усиливалась. Джек подумал, что так должны дрожать скаковые лошади на старте перед забегом, ожидая момента, когда раздастся выстрел и распахнутся створки ворот.

— Она заберет меня с собой, — мягко сказал Вулф. — Скоро мы побежим, Джек. Я хотел бы, чтобы ты был со мной.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на Джека, и мальчик увидел, что, хотя сам Вулф имел в виду лишь то, что сказал, какая-то часть его молчаливо добавила: «И я мог бы бежать рядом с тобой или преследовать тебя, мой молодой друг!»

— Теперь, я думаю, нужно закрыть дверь, — сказал Джек. Он попытался выдернуть свою руку из руки Вулфа, но не смог этого сделать, пока Вулф нехотя отпустил ее.

— Запереть Джека внутри, запереть Вулфа снаружи. — Глаза Вулфа на мгновение вспыхнули, превратившись в огненно-красные глаза Элроя.

— Помни, ты должен оберегать стадо, — сказал Джек и отступил вглубь сарая.

— Стадо идет в загон, замок на дверь. Он Не Должен Повредить Стаду. — Глаза Вулфа немного потухли, сменив цвет на оранжевый.

— Закрой дверь на замок.

— Бог проклянет то, что я сейчас делаю, — сказал Вулф. — Я вешаю проклятый замок на проклятую дверь, видишь?

Он захлопнул дверь, и Джек остался в полной темноте.

— Слышишь, Джеки, вот проклятый замок.

Джек услышал, как Вулф вставил замок и металлическую петлю, затем захлопнул ее.

— Теперь ключ, — сказал Джек.

— Проклятый ключ, здесь и сейчас, — сказал Вулф, и Джек услышал скрежет металлического ключа. Через секунду ключ звякнул, упав на пол.

— Спасибо, — выдохнул с облегчением Джек. Он наклонился и начал шарить в пыли, пока его пальцы не натолкнулись на ключ. Он схватил его и сжал так крепко, что едва не проколол кожу. Царапина, по форме похожая на штат Флорида, не сходила дней пять, но он даже не заметил ее. Снаружи Вулф часто и горячо дышал.

— Ты сердишься на меня, Вулф? — прошептал он сквозь дверь.

В дверь снаружи сильно врезался огромный кулак.

— Нет! Не сердится! Вулф!

— Хорошо, — сказал Джек. — Не люди, Вулф. Помни это! Или они будут охотиться за тобой и убьют тебя.

— Не ЛЮЮЮ-УУУ-ООО-УУУ-ООООООО!

Весь мир потонул в длинном протяжном вое. Тело Вулфа тяжело ударилось в дверь, и его длинная, покрытая черной шерстью лапа просунулась в щель под дверью. Джек знал, что Вулф сейчас распластался по земле.

— Не сердится, Джек, — прошептал Вулф, когда его вой немного стих. — Вулф не сердится. Вулф хочет, Джеки. Уже так скоро, так скоро.

— Я знаю, — сказал Джек, внезапно почувствовав, что сейчас заплачет. Ему вдруг захотелось обнять Вулфа. И еще сильнее ему захотелось, чтобы они остались еще на несколько дней в том фермерском доме, где был погреб, в котором можно было бы запереть Вулфа.

И его опять захлестнула странная, сумасшедшая мысль, что Вулф и так надежно заперт.

Лапа Вулфа скрылась за дверью.

Вулф зарычал, вздохнул, опять зарычал и начал удаляться от двери, издавая какой-то звук, больше похожий на «аааа-хх».

— Вулф? — спросил Джек.

До Джека долетел разрывающий уши вой. Вулф уходил по склону оврага.

— Будь осторожным, — сказал Джек, зная, что Вулф не слышит его и, опасаясь, что он не сможет его понять, даже если услышит.

Вскоре до него донеслась еще серия завываний — голос выпущенного на свободу зверя, почувствовавшего себя сильным.

Печальный, дикий и странно прекрасный вой Вулфа плыл в лунном воздухе. Джек не осознавал, что дрожит, пока не обхватил себя руками и не почувствовал, что его руки дрожат вместе с грудью.

Вой затихал, удаляясь. Вулф бежал за луной.

Три дня и три ночи Вулф почти непрерывно охотился за едой. Он спал всего по несколько часов после полудня в яме, которую обнаружил под корнем упавшего дуба. Конечно же, Вулф совершенно не чувствовал себя пойманным, как это представлялось Джеку. Лес на дальнем конце поля был густым и полным естественной для Волка пищи. Мыши, кролики, кошки, собаки, белки — все это он находил с легкостью. Он мог остаться здесь, и еды здесь было бы достаточно, чтобы поддержать его до следующего Изменения.

Но Вулфа вела луна, и он не мог оставаться в лесу, как не был способен остановить свою трансформацию. Он мчался, влекомый луной, мимо скотных дворов и пастбищ, мимо отдельных домов и недостроенных дорог, на которых застыли спящими динозаврами бульдозеры и гигантские асимметричные катки. Наполовину его сознание состояло из обоняния. Оно обострилось до гениальности. Он не просто чуял запах курятника за пять миль и мог отделить его запах от запаха коров, свиней или лошадей на той же ферме — это было элементарно. Он мог чуять движение каждого цыпленка, что один из спящих поросят ранил ногу, что у одной из коров грязное вымя.

И этот мир (Ведь разве не луна влекла его по этому миру?) больше не вонял химикатами и смертью. Он ступил на другой, более примитивный, древний уровень. Он вдыхал то, что осталось от изначальной мягкости и силы земли, то, что осталось от того, что было общим с Территориями. Даже приближаясь к человеческому жилью, когда крал кость с мусорки и жевал ее под кустом, он слышал чистый, холодный поток глубоко под землей или чистый снег на горах где-то далеко на западе. Это место казалось преображенному Вулфу прекрасным, и если он убьет любое человеческое существо, то будет проклят.

Он не убивал людей.

Он не видел ни одного человека, возможно, потому этого и не произошло. За три дня Изменений Вулф убил и сожрал представителей большинства жизненных форм, которых можно было найти на востоке Индианы, включая одного скунса и целое семейство рысей, живших в пещере на склоне холма. В первую ночь он поймал зубами медленно летящую летучую мышь, откусил ей голову и проглотил остальное, пока тельце еще дергалось. Сквозь его глотку прошел целый эскадрон домашних котов и батальон собак. С диким, самоуверенным весельем, он ночью зарезал всех свиней в загоне размером с городской квартал.

Но дважды Вулф обнаружил, что какие-то силы мистическим образом запрещают ему убить жертву, и это тоже заставило его почувствовать этот мир домом. Это был вопрос места, а не морали. Именно место определило его действия. Первый раз это было на поляне в лесу, где он собирался свежевать кролика, затем на заднем дворе фермы, где на цепи сидел завывающий от страха пес. В то мгновение, когда он опускал лапу на это место, вдруг, как будто, электрический разряд проходил через его позвоночник. Это были священные места, а в священных местах Вулф не может убивать. Вот и все. Как и все священные места, они появились настолько давно, что в описании их можно употребить слово «древний», и Вулф почувствовал эту древность, ступив на задний двор фермы, почувствовал спрессованную за эти долгие годы в плотный ком энергию, сосредоточенную на маленьком участке. Как и крылатые люди, которых видел Джек, Вулф жил среди тайн и привык к ним.

И он не забывал своих обязанностей по отношению к Джеку.

В запертом сарае Джек столкнулся один на один сам с собой, со своим сознанием и характером более тесно, чем когда-либо в этой жизни.

Единственной мебелью в сарае была небольшая деревянная скамья, единственным развлечением — стопки журналов десятилетней давности.

Да и те он читать не мог, так как в сарае не было окон, в него практически не проникал свет. Лишь ранним утром лучи поднимающегося солнца пробирались в щель под дверью. Так что ему оставалось лишь листать журналы, просматривая картинки. Слова сливались в серые сплошные строчки, и читать было невозможно. Он не мог представить себе, чем будет заниматься следующие три дня. Джек подошел к скамейке, больно ударившись об нее коленом, и присел, чтобы подумать.

Одним из первых открытий, которое он сделал, было то, что время внутри сарая отличается от времени снаружи. Вне его секунды проходили быстрым маршем, сливаясь в минуты, которые тут же сплавлялись в часы. Целые дни пролетали, как будто их отсчитывал метроном. Целые недели.

У времени в сарае секунды растягивались, отказываясь двигаться, увеличивались, превращались в огромные секунды-гиганты, секунды-монстры. Снаружи проходил час за то время, что здесь тянулось четыре или пять секунд.

Второе, что понял Джек — это то, что думать о медлительности времени хуже всего. Как только ты сосредотачиваешься на нем, оно совершенно прекращает двигаться. Поэтому Джек принялся измерять размеры своего пристанища просто для того, чтобы отвлечься от мыслей о количестве секунд, которые содержатся в трех днях. Измерив в шагах длину передней и боковой стен, он пришел к выводу, что его камера имеет примерно семь на девять футов. По крайней мере, этого достаточно, чтобы лечь.

Если он обойдет сарай по периметру изнутри, то пройдет примерно тридцать два фута.

Если он пройдет сто шестьдесят кругов, то это составит милю.

У него нет никакой еды, но он может ходить. Джек снял часы и положил в карман, пообещав себе, что посмотрит на них только когда будет действительно необходимо.

Пройдя примерно четверть своей первой мили, он вспомнил, что в сарае нет воды. Нет пищи и нет воды. Он слышал, что за три-четыре дня от жажды никто не умирает. Когда Вулф вернется за ним, все будет в порядке. Ну, конечно, не совсем в порядке, но, по крайней мере, он будет жив. А если Вулф не вернется? Ему придется выломать дверь.

«В этом случае, — подумал он, — лучше попытаться сейчас, пока у меня еще есть силы».

Джек подошел к двери, толкнув ее обеими руками, и навесы скрипнули. Джек опять толкнул плечом дверь напротив скрипнувших навесов. Плечо заныло, но дверь даже не покачнулась. Он сильнее ударил плечом. Навесы скрипнули, но не подались ни на миллиметр. Вулф смог бы сорвать эту дверь одной рукой, но Джек не думал, что сможет сломать ее, даже если превратит плечо в гамбургер, молотясь об нее. Ему остается просто ждать Вулфа.

К середине ночи Джек прошел семь или восемь миль. Он сбился со счета, сколько раз он прошел сто шестьдесят кругов, но примерно раз семь или восемь. Во рту у него пересохло, в животе крутило. Сарай пропах мочой, хотя Джек старался мочиться у дальней стены, где доски треснули, и была надежда, что хотя бы часть мочи вытекает наружу. Все тело ныло, но казалось, что уснуть он не сможет. Согласно часам, прошло часа четыре, по времени сарая прошло уже больше двадцати четырех часов. Джек боялся лечь.

Он чувствовал, что его сознание не позволяет ему сделать это. Он пытался вспомнить все книги, который прочитал за прошлый год, каждого игрока Лос-Анджелес Доджерс… но все время прорывались навязчивые, беспорядочные, беспокоящие образы. Он видел Моргана Слоута, который продирает дыру в воздухе. Лицо Вулфа под водой, его руки, плавающие, как тяжелые бревна. Джерри Бледсо, извивающегося перед электрическим щитом, и очки, расплавляющиеся на его переносице. Глаза мужчины, внезапно желтеющие, и его руку, превращающуюся в клешню. Вставную челюсть Дядюшки Томми, лежащую на Сансет Стрит. К нему приближался Морган Слоут, и его лысый череп внезапно покрывался черными волосами. Но Дядя Морган приближался не к нему, а к его матери.

— «Песни толстяка Уоллери», — говорил он, проходя очередной круг в темноте. — «У тебя слишком большие ноги», «Я хорошо воспитан», «Взволнованный вальс», «Прекрати хулиганить»…

Оборотень Элрой тянулся к его матери, зловеще шипя, сжимал ее горло.

— Страны Центральной Америки: Никарагуа, Гондурас, Гватемала, Коста-Рика…

Даже когда он уже настолько устал, что ему пришлось лечь на пол и свернуться калачиком на полу, положив рюкзак вместо подушки, Элрой и Морган Слоут не выходили из его головы. Осмонд хлестал бичом по спине Лили Кавано, и в его глазах плясала радость. Вулф, огромный, массивный и совершенно лишенный всего человеческого, бросился вперед и получил пулю прямо в сердце.

Его разбудили первые солнечные лучи, и он почувствовал запах крови. Все его тело просило воды, и уже потом пищи. Джек застонал. Еще три ночи ему не пережить. Солнце, поднимающееся над горизонтом, позволяло рассмотреть стены и потолок сарая. Все казалось больше, чем ночью. Ему опять захотелось писать, хотя и казалось, что он не может себе позволить терять хоть каплю жидкости. Наконец, он понял, что помещение кажется больше, потому что он лежит на полу.

Затем он опять ощутил запах крови и посмотрел на дверь. В щель под дверью была просунута четверть освежеванного кролика. Полосы пыли и царапины показывали, что его просовывали под дверь. Вулф пытался кормить его.

— О, Боже, — простонал Джек. Освежеванные лапы кролика чем-то напоминали человеческие. Желудок Джека свело. Но вместо того, чтобы вырвать, Джек вдруг рассмеялся, пораженный абсурдным сравнением. Вулф вел себя как кот, который каждое утро приносит своему хозяину мертвую птицу или дохлую мышь.

Двумя пальцами Джек осторожно взял подарок и закинул его под лавку. Ему все еще было смешно, но на глаза наворачивались слезы. Вулф пережил первую ночь трансформации, и Джек — тоже.

На следующее утро появился абсолютно анонимный, почти овальный кусок мяса с косточкой, обломанной с обеих концов.

Утром четвертого дня Джек услышал, как кто-то спускается по склону оврага. Испуганная птица, вскрикнув, шумно взлетела с крыши сарая. Тяжелые шаги приблизились к двери. Джек приподнялся на локтях и глянул в темноту.

Перед дверью остановилось что-то огромное. Сквозь щелочку в двери была видна пара порванных дешевых мокасин.

— Вулф? — тихо спросил Джек. — Это ты?

— Дай мне ключ, Джек.

Джек сунул руку в карман, вынул ключ и вытолкнул его наружу между мокасинами. Большая коричневая рука появилась в поле зрения и подобрала ключ.

— Ты принес воды? — спросил Джек. Несмотря на то, что он мог позволить себе немного жидкости из «подарков» Вулфа, он страдал от серьезной дегидратации. Его губы пересохли и потрескались, язык был тяжелым и сухим. Ключ провернулся, и Джек услышал щелчок открывающегося замка.

Затем он услышал, как Вулф вытащил замок из двери.

— Немного, — ответил Вулф. — Зажмурься, Джек. Тебе нельзя сейчас смотреть на свет.

Джек закрыл глаза ладонями и услышал, как открылась дверь. Но свет, ворвавшийся в темноту сарая, попытался прорваться сквозь его сомкнутые пальцы и жег глаза. Он застонал от боли.

— Сейчас станет лучше, — сказал Вулф, приближаясь к нему. Руки Вулфа сжались и подняли Джека в воздух.

— Не открывай глаза, — предостерег Вулф и, пятясь, вынес Джека на улицу.

— Воды, — прошептал Джек и почувствовал, как его губы коснулись края старой жестянки. Он понял, почему Джек не хотел оставаться внутри. Воздух снаружи его убежища был невероятно свеж и сладок, как будто он попал сюда прямо из Территорий. Он глотнул воды, которая показалась вкуснее, чем любое блюдо, которое он пробовал в жизни. Вода вошла в него маленьким потоком, оживляющим все, чего касалась.

Джек не успел напиться, когда Вулф отнял жестянку от его губ.

— Если я дам тебе больше, ты заболеешь, — сказал Вулф. — Открой глаза, Джек. Только немного.

Джек так и сделал. Миллион частичек света ворвалось в него. Он вскрикнул.

Вулф сел рядом, обхватив Джека руками.

— Пей, — сказа он и опять приложил жестянку к губам Джека. — Открой глаза, теперь чуть больше.

Теперь солнечный свет был уже не таким болезненным. Джек огляделся сквозь прикрытые ресницами глаза и сделал еще один глоток.

— Ух, — сказал он. — Что сделало воду такой вкусной?

— Западный ветер, — ответил Вулф.

Джек шире открыл глаза. Сквозь слепящий свет он разглядел побитый погодой сарай, зелено-желтую траву на склонах оврага. Голова опустилась на плечо Вулфа. Он ощутил спиной его туго набитый живот.

— Все в порядке, Вулф? — спросил он. — У тебя было достаточно еды?

— У Вулфа всегда достаточно еды, — просто ответил тот. Он крепче обнял мальчика.

— Спасибо тебе за эти куски мяса.

— Я обещал. Ты был стадо, помнишь?

— Конечно, помню, — согласился Джек. — Можно мне еще немного воды?

Он сполз с колена Вулфа на землю и повернулся к нему лицом.

Вулф подал ему жестянку. На нем опять были очки Джона Леннона, борода опять стала пушком, покрывающим лицо, черная шевелюра, все еще длинная и грязная, достигала плеч. Лицо Вулфа было дружеским, миролюбивым и немного усталым. Сверху поверх куртки на нем был серый свитер размера на два меньше, чем нужно, с надписью на груди «АТЛЕТИЧЕСКИЙ КЛУБ УНИВЕРСИТЕТА ИНДИАНЫ».

Он выглядел, как самый обычный человек, более обычный, чем когда Джек встретил его. Он не был похож на выпускника колледжа, но его можно было принять за лучшего футболиста высшей школы.

Джек выпил еще немного. Вулф придерживал старую ржавую жестянку, чтобы Джек не перестарался.

— У тебя на самом деле все в порядке? — спросил он.

— Все, здесь и сейчас, — ответил Вулф. Он похлопал рукой по животу, такому круглому, что свитер чуть не трескался на нем. — Я просто немного устал. Немного поспать, Джек. Здесь и сейчас.

— Где ты взял этот свитер?

— Он висел на веревке, — ответил Вулф. — Здесь холодно, Джек.

— Ты не нападал на людей?

— Нет, Вулф! Пей медленнее.

Его глаза на секунду вспыхнули счастливым, оранжевым пламенем Хеллоуина, и Джек увидел, что Вулф совсем не похож на обычного человека. Затем он зевнул.

— Спать немного.

Он удобнее расположился на склоне, опустил голову и почти тут же уснул.

Примерно к двум часам они уже были на сотню миль западнее, и Джек чувствовал себя так, как будто тоже бежал вслед за луной. Так просто это было. Несмотря на сильный голод, Джек понемножку цедил воду из ржавой жестянки. Вулф еще спал. Наконец, тот проснулся, сказал: «Теперь я готов, Джек», подсадил Джека на спину и направился в Дейлвилл.

Пока Вулф сидел на скамеечке в скверике и старался ничем не выдать своего волнения, Джек зашел в закусочную. Сперва он направился в мужской туалет и разделся до пояса. Даже в туалете ему казалось, что его рот полон запаха сырого мяса. Он вымыл руки, грудь и лицо. Затем сунул голову под кран и вымыл волосы жидким мылом. Вытерся бумажными полотенцами.

Наконец, теперь можно подойти к прилавку. Девушка в переднике, которая принимала заказ, не мигая, глядела на него. «Видимо, потому, что у меня мокрые волосы», — подумал он. Пока он ждал своего заказа, она все так же странно поглядывала в его сторону.

Съев первый гамбургер, он оглянулся на стеклянную дверь. Сок тек по подбородку. Он был так голоден, что даже не жевал и за три укуса почти прикончил его. И уже собрался проглотить четвертый, как увидел, что Вулфа окружила толпа детишек. Мясо застряло в его горле, желудок сдавило спазмом.

Джек бросился на улицу все еще с полным ртом, хлеба, пикулей, лука, помидоров и соуса, пытаясь на ходу проглотить все это. Ребятишки стояли на дороге, с трех сторон окружив Вулфа и разглядывая его так же пристально, как только что официантка разглядывала Джека. Вулф отодвинулся на самый дальний край скамейки, согнувшись и втянув голову в плечи. Казалось, он даже поджал уши. Комок пищи стал во рту Джека, как шар для гольфа, затем, наконец-то, он смог его проглотить.

Вулф увидел его и заметно расслабился. Высокий парень лет двадцати в голубых джинсах открыл дверцу потрепанного пикапа и с улыбкой наблюдал за ними.

— Возьми гамбургер, Вулф, — сказал Джек заботливо. Он протянул Вулфу пакет, Вулф принюхался. Затем поднял голову, откусил от пакета огромный кусок и начал методично жевать. Детишки, пораженные и заинтригованные, подошли поближе. Некоторые хихикали.

— Что это? — спросила маленькая девочка с косичками и пышными бантами. — Это монстр?

Мальчик семи-восьми лет выглянул из-за ее спины и заявил:

— Это Великан, да? Это настоящий Великан. Да? Да? Правильно?

Вулф попытался достать еще кусок того, что осталось от гамбургеров, из пакета. Затем отправил целую пригоршню себе в рот. Куски лука упали ему на колени, майонез и мясной сок потекли по подбородку и щекам. Все остальное мгновенно исчезло в огромном рту. Проглотив все, он начал облизывать пакет.

Джек мягко отобрал у него пакет.

— Нет, это мой двоюродный брат. Он не Монстр, и не Великан. Ребятишки, почему бы вам не уйти отсюда и не оставить нас в покое? Идите. Оставьте нас.

Они продолжали пялиться. Теперь Вулф облизывал пальцы.

— Если вы будете смотреть на него так, он рассердится. И я не знаю, что он с вами сделает, если рассердится.

Малыш, который, видимо, насмотрелся мультиков про Великана Девида Баннера, догадался, что может сделать этот похожий на монстра человек, и отбежал на несколько футов. Большинство детей последовало за ним.

— Уходите, пожалуйста, — попросил Джек, но детишки опять остановились.

Вулф горой поднялся со скамейки и сжал кулаки:

— БОГ НАКАЖЕТ ВАС, НЕ СМОТРИТЕ НА МЕНЯ! — зарычал он. — НЕ СМЕЙТЕСЬ НАДО МНОЙ! НИКТО НЕ МОЖЕТ СМЕЯТЬСЯ НАДО МНОЙ!

Дети бросились врассыпную. Когда они скрылись за поворотом, Вулф, тяжело дыша, повернул свое раскрасневшееся лицо к Джеку. Он выглядел расстроенным и пристыженным.

— Вулф не должен был кричать, — сказал он. — Они ведь просто малыши.

— Ничего, не вредно их немного пугнуть, — раздался вдруг голос, и Джек увидел, что сидящий в красном грузовике парень выглядывает из кабины, улыбаясь.

— Никогда раньше не видел ничего подобного. Говоришь, это твой двоюродный брат?

Джек кивнул, подозрительно глядя на него.

— Да ну, я ничего не имел в виду.

Парень вышел из машины и направился к ним. Это был черноволосый юноша в безрукавке и рубахе из «шотландки».

— Я особенно не люблю, когда над кем-то насмехаются, знаете ли, — он остановился и выставил вперед руки. — Правда. Мне просто показалось, что вы уже давно в дороге.

Джек взглянул на Вулфа, который опять сидел на скамейке и глядел на парня сквозь круглые стекла очков.

— Я сам был такой, — сказал парень. — В тот год, когда я закончил высшую школу в Дейлвилле, я отправился автостопом аж в Северную Калифорнию, а потом обратно. В любом случае, если вы направляетесь на запад, я могу вас подбросить.

— Не могу, Джеки, — прошептал Вулф громким шепотом.

— Как далеко на запад? — спросил Джек. — Мы хотим добраться до Спрингфилда. У меня в Спрингфилде живет друг.

— Нет проблем, синьор, — он опять поднял руки. — Я как раз еду в Саюга, возле границы с Иллинойсом. Я сейчас куплю гамбургер, и мы поедем. Часа полтора, может, меньше, и вы на полпути к Спрингфилду.

— Не могу, — опять прошептал Вулф.

— Только есть маленькая проблемка. У меня тут кое-какая ерунда в кабине. Одному из вас прийдется поехать в кузове. Там немного дует.

— Вы даже не представляете, как это прекрасно, — ответил радостно Джек. — Мы вас подождем.

Вулф начал нервно приплясывать.

— Честное слово, мы будем здесь. Спасибо.

Как только парень вошел в закусочную, Джек повернулся и зашептал что-то ему на ухо.

Когда парень, он представился как Билл «Бак» Томпсон, возвратился, неся в руках еще два пакета с гамбургерами, то увидел, как Вулф с обреченным видом сидит в кузове грузовичка, держась за борт. Джек расположился на пассажирском сидении среди сумок и пластиковых пакетов. В кабине пахло освежителем воздуха, чтобы забить какой-то другой запах. Через пластик сумок было видно что-то зеленоватое.

— По-моему, ты все еще голоден, — сказал он и передал Вулфу еще один пакет. Затем забрался на место водителя, раздвинув пластиковые мешки.

— Здорово он ест, этот твой двоюродный брат. На вот, возьми, я ему уже дал, — и он протянул Джеку второй пакет.

И следующие сто миль, что они проехали, Вулф радостно подставлял лицо ветру, развевающему его волосы, наполовину загипнотизированный скоростью и обилием запахов, которые на лету улавливал его нос. Его глаза блестели и сверкали, чувствуя каждый нюанс в запахе. Вулф метался от борта к борту позади кабины, вдыхая налетающий ветер.

Бак Томпсон назвался фермером. Он болтал без умолку, и все семьдесят минут не сбрасывал газ. Он не задал Джеку ни одного вопроса. И когда грузовичок наконец свернул на узкую грязную боковую дорогу, возле городской черты Саюга и затормозил, вынул из кармана самодельную сигарету, свернутую из белой папиросной бумаги.

— Я слыхал где-то о красноглазых, — сказал он. — Но твой брат это что-то исключительное.

Он протянул сигарету Джеку.

— Возьми это, пригодится, если загрустишь, понял? То, что доктор прописал.

Джек машинально положил самокрутку в карман куртки и выбрался из кабины.

— Спасибо, Бак, — помахал он рукой водителю.

— Да, это было зрелище, когда твой брат ел, — усмехнулся Бак. — Как ты только справляешься с ним?

Как только Вулф понял, что путешествие окончено, его просто сдуло с кузова.

Красный грузовичок взревел и укатил, оставив позади себя пыльный след.

— Давай еще так! — пропел Вулф. — Джеки! Давай еще так!

— Да, мне бы тоже этого хотелось, — согласился Джек. — Пойдем, немного пройдемся. Может быть, кого-нибудь встретим.

Он подумал, что удача вернулась к ним, что скоро они с Вулфом пересекут границу Иллинойса и доберутся до Спрингфилда, в Школу Тейера к Ричарду. Но он не знал, что все еще живет по времени своего сарая-укрытия, где нереальное вторгается в реальное и уничтожает его. И что, если уж и случаются плохие события, то они происходят так быстро, что их невозможно предугадать. И что еще не скоро он увидит Иллинойс и опять окажется взаперти, как в тюрьме.

Безумный калейдоскоп событий, который привел их в Солнечный Дом, начался через десять минут после того, как двое ребятишек миновали дорожный указатель, гласящий, что они вошли в Саюга, с населением в 23 568 человек. Сам городок Саюга был где-то далеко. Справа простиралось бесконечное пшеничное поле, слева поле было незасеянным, и был виден поворот дороги, уходящий за горизонт. Как только Джек подумал, что им, видимо, придется пойти в город, чтобы там поймать грузовик, на дороге появился автомобиль и быстро начал приближаться.

— Поедем в кузове? — воскликнул Вулф, радостно поднимая руки над головой. — Вулф поедет в кузове! Здесь и сейчас!

— Он едет не в ту сторону, — сказал Джек. — А теперь успокойся, пусть он проедет. Опусти руки, или он подумает, что ты машешь ему.

Вулф неохотно опустил руки. Автомобиль приблизился к повороту.

— Не поедем в кузове? — спросил Вулф с совершенно детской обидой.

Джек покачал головой. Он глядел на овальный значок, нарисованный на боковой дверце автомобиля. Там могло быть написано, например, «Инспекция Округа по Паркам», или «Пожарная Охрана Штата». Но когда машина миновала поворот, Джек увидел, что это полиция.

— Это копы, Вулф. Полиция. Продолжай идти и веди себя спокойно. Мы не хотим, чтобы он остановился.

— Что такое коп, это полиция? — Вулф понизил голос. Он увидел, что мчащийся автомобиль направляется прямо к ним. — Эта коп-полиция хочет убить Вулфа?

— Нет, — ответил Джек. — Они никогда не убивают Вулфов.

Но сам он не был в этом уверен. Вулф схватил руку Джека дрожащей рукой.

— Отпусти меня, Вулф, — взмолился Джек. — Иначе он подумает, что мы дурачимся.

Вулф отпустил его.

Когда автомобиль приблизился, Джек взглянул на фигуру полицейского за баранкой, а затем немного отошел, чтобы посмотреть на Вулфа. То, что он увидел, не придало ему бодрости. У полисмена, ведущего машину, было толстое лицо, заплывшее кусками жира в том месте, где когда-то были щеки. Лицо Вулфа явно выражало ужас: глаза расширены, ноздри раздуваются, зубы оскалены.

— Тебе на самом деле понравилось ехать в кузове, правда? — спросил Джек.

Ужас частично прошел, и Вулф почти смог улыбнуться. Полицейский автомобиль промчался мимо. Джек боялся, что сейчас водитель повернет голову, чтобы взглянуть на них.

— Отлично, он проехал, — сказал Джек. — Все в порядке, Вулф.

Вдруг он услышал, что звук автомобиля снова приближается.

— Коп-полиция возвращается!

— Возможно, он едет обратно в Саюга, — сказал Джек. — Обернись и делай, как я. Не гляди на него.

Вулф и Джек отвернулись, пытаясь не обращать внимания на автомобиль, который опять приближался.

Машина обогнала их, затем загорелись стоп-сигналы, и она остановилась поперек дороги перед ними. Полицейский отворил дверь и поставил ногу на землю. Затем выбрался из машины. Ростом он был примерно с Джека, и вся масса его тела была сосредоточена в животе и щеках. Ноги его были тонкими, а плечи и руки, как у нормального развитого мужчины. Живот, втиснутый в коричневую форму, выпирал по обе стороны широкого ремня.

— Сколько мне еще ждать? — спросил он, выбираясь из двери. — А ну, рассказывайте, куда вы идете? Живо!

Вулф спрятался за спину Джека и наклонил вперед плечи, сунув руки глубоко в карманы.

— Мы идем в Спрингфилд, господин офицер, — ответил Джек. — Мы добираемся автостопом. Я не знаю, разве это запрещено?

— Он спрашивает, не запрещено ли это? Вот чееерт. А что это за парень, что пытается за тобой спрятаться?

— Это мой двоюродный брат, — Джек подумал, что можно попытаться вставить в Версию Вулфа. — Я веду его домой. Он живет в Спрингфилде со своей тетушкой Элен, я имею в виду, с моей тетушкой Элен. Она школьная учительница из Спрингфилда.

— Он что, сбежал откуда-то?

— Нет, нет, ничего подобного. Он просто…

Коп равнодушно мотнул головой, лицо его ничего не выражало.

— Имена.

Теперь перед Джеком возникла дилемма. Вулф определенно называет его только Джеком, так что прийдется называться таким именем.

— Я Джек Паркер, — ответил он. — А это…

— Помолчи. Я хочу, что бы этот оборванец сам назвался. А ну, давай. Ты помнишь свое имя, ты?

Вулф больше спрятался за Джеком, уткнувшись подбородком в его грудь.

— Я не слышу.

— Вулф, — прошептал тот.

— Вулф. Ну, для фамилии сойдет. А имя у тебя есть? Или тебе дали какой-нибудь номер?

Вулф зажмурился.

— Ну, давай, Фил, — сказал Джек, подумав, что это одно из немногих имен, которые Вулф слышал.

Но как только он произнес эти слова, Вулф вдруг выпрямился, расправил плечи и закричал:

— ДЖЕК! ДЖЕК! ДЖЕК ВУЛФ!

— Мы иногда зовем его Джек, — начал было Джек, понимая, что уже слишком поздно. — Это потому, что он очень любит меня. Иногда только я могу ему помочь. Я даже собираюсь остаться на несколько дней в Спрингфилде, просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

— Кажется, я уже устал от твоего голоса, Джек. Почему бы тебе на усадить своего кузена Фила-Джека на заднее сидение, и мы просто поедем в город, чтобы во всем разобраться? — Джек не пошевельнулся, и полицейский положил руку на рукоятку огромного пистолета, висящего на поясе. — А ну, забирайтесь в машину. Он первый. Я хочу разобраться, почему вы болтаетесь в ста милях от дома, да еще и в будний день. В машину. Живо.

— Ах, офицер, — начал Джек, и Вулф за его спиной прошептал:

— Нет. Я не могу.

— У моего кузена проблема, — сказал Джек. — У него клаустрофобия. Малые пространства, особенно внутри машины, сводят его с ума. Мы можем ехать, только если он сидит в кузове грузовика.

— Забирайтесь в машину, — прорычал коп. Он сделал шаг вперед и открыл заднюю дверцу.

— Нет! — взмолился Вулф. — Вулф НЕ МОЖЕТ! Воняет, Джек, там воняет!

Его нос и губы сморщились от отвращения.

— А ну, посади его в машину, или это сделаю я, — велел Джеку коп.

— Вулф, это ненадолго, — сказал Джек, беря Вулфа за руку. Вулф неохотно позволил ему сделать это. Джек потянул его к машине на заднее сидение. Вулф буквально волочил ноги по дороге.

Пару секунд казалось, что все в порядке. Вулф подошел достаточно близко к машине, чтобы коснуться дверцы. Затем все его тело вздрогнуло. Он вцепился обеими руками в крышу машины. Это было похоже на то, как будто он пытался разорвать крышу машины, как цирковой силач разрывает телефонный справочник.

— Пожалуйста, — успокаивающе сказал Джек. — Мы должны.

Но Вулф был в ужасе, слишком сильно было его отвращение к тому, что он учуял. Он затряс головой. Слюна изо рта забрызгала крышу машины.

Полицейский обошел Джека и достал что-то из-за пояса. Джек успел только заметить, что это не пистолет, когда коп врезал дубинкой по основанию черепа Вулфа. Вулф упал на крышу автомобиля и сполз на пыльную дорогу.

— А ну, возьми его, — приказал полицейский, вешая дубинку на пояс. — Давай затащим этот мешок дерьма в машину.

Через две или три минуты после того, как они дважды уронили тяжелое, бессознательное тело Вулфа на дорогу, машина двинулась к Саюга.

— Я уже знаю, что произойдет с тобой и твоим придурковатым кузеном, если это только кузен, в чем я сомневаюсь.

Он глядел на Джека в зеркало заднего вида, и глаза его блестели, как свежий деготь.

Вся кровь отхлынула от сердца Джека, и оно бешено заколотилось в пустоте, как в клетке. Он вспомнил о сигарете, которую положил в карман куртки, схватил ее, но затем отдернул руку, пока коп ничего не заметил.

— Я, кажется, забыл поправить его мокасины, — сказал Джек. — Они, кажется, слетели.

— Забудь об этом, — сказал коп, но не стал добавлять ничего, когда Джек нагнулся к Вулфу.

Первым делом, очутившись вне поля зрения копа, Джек поправил один из мокасинов Вулфа, который действительно свалился, затем достал из кармана самокрутку и сунул в рот. Он раскусил ее и почувствовал на языке странный привкус. Джек начал жевать, проглотил. Что-то поскребло его по горлу, он сжался, затем прикрыл рот рукой и вытер губы. Он проглотил остатки марихуаны и провел языком по зубам, собирая крошки.

— Тебя ожидает большой сюрприз, — сказал полицейский. — На твою душу прольется немного солнечного света.

— Солнечный свет на мою душу? — переспросил Джек, подумав, что коп заметил, что он что-то сунул в рот.

— И немного мозолей на руки, — добавил коп и глянул в зеркальце на виноватое лицо Джека.

Муниципальное Здание Саюга представляло собой изнутри ряд слабо освещенных дверей. Где-то бежала по трубам вода.

— Так, теперь я вам кое-что объясню, малыши, — сказал коп, подталкивая их к лестнице справа.

— Вы не арестованы. Понятно? Вы задержаны для выяснения обстоятельств. Я не желаю слышать это дерьмо насчет одного телефонного звонка. Вы будете сидеть здесь, пока не скажете нам, кто вы такие и куда направляетесь, — продолжал он. — Слышите? Это ад. Вот вы где. Мы сейчас пройдем к Судье Фейрчайлду[3], и он распорядится вашими судьбами. Если вы не скажете нам правду, вас ожидают неприятные последствия. По лестнице. Вперед!

Поднявшись по лестнице, полицейский толкнул дверь. За печатающей машинкой у дальней стены сидела женщина средних лет в очках с проволочной оправой.

— Еще два бродяги, — сказал полисмен. — Доложите, что мы здесь.

Она кивнула, подняла трубку и произнесла несколько фраз.

— Войдите, — сказала секретарша, переводя взгляд с Вулфа на Джека.

Коп толкнул их через приемную и открыл дверь в комнату вдвое большего размера, уставленную вдоль одной стены книгами. Другая стена была завешена дипломами и фотографиями в рамках. Окно в противоположной стене было закрыто жалюзи. У огромного стола футов шести длиной, стоял высокий, тощий мужчина в белой куртке и узком черном галстуке. Все лицо мужчины было испещрено морщинами, волосы были черными. В воздухе густыми клубами висел сигаретный дым.

— Привет, Френки, что у тебя?

Его голос был глубоким, почти театральным.

— Я тут ребятишек отловил на дороге, возле участка Томпсона.

Морщинки судьи Фейрчайлда собрались в улыбку, когда он взглянул на Джека.

— У тебя есть какие-нибудь документы, малыш?

— Нет, сэр, — ответил Джек.

— Вы рассказывали офицеру Вильямсу правду? Он так не думает, иначе вас здесь не было бы.

— Да, сэр, — ответил Джек.

— Что ж, тогда рассказывайте все мне.

Он обошел вокруг стола, и клубы дыма заколебались в воздухе. Затем он присел, наполовину облокотившись на ближайший к Джеку угол, и закурил. Джек почувствовал, как глаза судьи уставились на него сквозь клубы дыма, и что в этих глазах нет сочувствия.

Он опять попал в капкан.

Джек перевел дыхание.

— Меня зовут Джек Паркер. Это мой двоюродный брат, и его называют Джек. Джек Вулф. Но только его настоящее имя Филип. Он жил у нас в Дейлвилле, потому что его отец умер, а мать заболела. Я отвожу его обратно в Спрингфилд.

— Он что, придурок?

— Он просто немного медлителен, — ответил Джек и взглянул на Вулфа. Тот едва ли соображал что-нибудь.

— Как зовут твою мать? — спросил судья Вулфа. Тот никак не прореагировал. Его глаза были закрыты, руки в карманах.

— Ее зовут Элен, — ответил Джек. — Элен Воган.

Судья спустился со стола и медленно направился к Джеку.

— Ты что, выпил, малыш? Ты как-то покачиваешься.

— Нет.

Судья подошел к Джеку и наклонился над ним.

— А ну, дыхни.

Джек дыхнул.

— Нет, не слышно, — судья опять выпрямился. — Но это единственное, в чем ты не врешь, правильно? Ты пытаешься надуть меня, малыш.

— Простите, мне жаль, что пришлось голосовать. — Продолжал Джек, но это давалось ему с огромным трудом. Не только потому, что от сказанного зависело, отпустят ли их с Вулфом. Ему с трудом удавалось связывать слова. Получалось очень медленно. Как в сарае, секунды растягивались и не хотели двигаться. — Фактически, мы вообще не голосовали, потому что Вулф, я имею в виду, Джек, боится садиться в машины. Мы никогда не будем больше делать этого. Мы не делали ничего плохого, сэр, это правда.

— Ты не понимаешь, сынок, — сказал судья, и его глаза блеснули. «Ему это нравится», — понял Джек. Судья Фейрчайлд медленно двинулся к своему креслу.

— То, что вы голосовали — это не причина. Вы, двое ребят, идете ниоткуда — вот в чем причина для беспокойства.

Его голос звучал вкрадчиво.

— Но у нас в округе есть то, что, по нашему мнению, лучше всего подходит для таких ребят, как вы. Это Божественный Дом Солнечного Гарднера Для Трудных Подростков. Мистер Гарднер[4] работает с детьми, которые попали в трудное положение. Он творит чудеса. Мы отсылали к нему несколько человек, и в скором времени они уже на коленях молили у Бога прощения своим прегрешениям. Я думаю, это как будто специально для вас. Правильно?

Джек проглотил комок. Во рту у него пересохло сильнее, чем в сарае.

— Ах, видите ли, сэр, но мы действительно спешим в Спрингфилд. Все будут волноваться…

— Я очень сомневаюсь в этом, — перебил его судья, улыбаясь всеми своими морщинками. — Но вот что я тебе скажу. Когда вы отправитесь в Солнечный Дом, я позвоню в Спрингфилд и попытаюсь узнать номер Элен… Вулф? Правильно? Или Элен Воган?

— Воган, — ответил Джек, и все его лицо залил лихорадочный румянец.

— Да, конечно, — согласился судья.

Вулф тряхнул головой, моргнул и положил руку на плечо Джека.

— Пришел в себя, сынок? — спросил судья. — Сколько тебе лет?

Вулф опять моргнул и посмотрел на Джека.

— Шестнадцать, — сказал Джек.

— А тебе?

— Двенадцать.

— О, я считал, что ты на несколько лет старше. Тем больше оснований позаботиться о тебе, пока ты не попал в какую-нибудь серьезную неприятность. Что скажешь, Френки?

— Аминь, — сказал полицейский.

— Ребята, вы вернетесь сюда через месяц, — продолжил судья. — И мы посмотрим, насколько улучшилась ваша память. Почему у тебя такие красные глаза?

— Потому, что ему смешно, — ответил Джек, и полицейский хрюкнул. Джек понял, что он так смеется.

— Уведи их, Френки, — сказал судья. Он поднял трубку и начал набирать номер. — Через тридцать дней, ребята, вы будете совсем другими людьми. Поверьте моему слову.

Пока они спускались по лестнице, Джек спросил у Френка Вильямса, почему судья хотел узнать их возраст. Коп промолчал, затем повернулся к Джеку и взглянул на него.

— Старина Гарднер обычно принимает ребят лет в двенадцать, а выпускает в девятнадцать. — Он усмехнулся. — Неужели ты никогда не слышал о нем по радио? Он одна из местных достопримечательностей. Я уверен, что о нем слышали даже в Дейлвилле.

Через двадцать минут они снова были за городом.

Вулф забрался на заднее сидение, почти не сопротивляясь. Френки Вильямс просто отстегнул с пояса дубинку и сказал: «Хочешь опять отведать этого, придурок? Кто знает, может, тебе это понравится?»

Вулф задрожал, его нос сморщился, но он последовал за Джеком в машину. Там сразу же зажал нос рукой и начал дышать ртом.

— Мы удерем оттуда, Вулф, — прошептал Джек ему на ухо. — Пара дней и все, мы сбежим оттуда.

— Не надейся, — донеслось с переднего сидения.

Джек странно расслабился. Он был уверен, что они найдут путь к свободе. Он откинулся на пластиковое сиденье, взял в руку ладонь Вулфа и начал глядеть на мелькающие за окном поля.

— Вот это место, — донесся с переднего сидения голос Френка Вильямса. — Ваш будущий дом.

Джек увидел кирпичную стену, сюрреалистически возвышающуюся посреди поля. Слишком высокая, чтобы за нее можно было заглянуть, стена Солнечного Дома была обтянута сверху тремя нитками колючей проволоки, в цемент было вмуровано битое стекло. Стена уходила куда-то вдаль.

— Она охватывает шестьдесят акров, — сказал Вильямс. — И на всем протяжении охраняется. Вы уж поверьте. Ребятишки сами ее и построили.

Широкие стальные ворота вели внутрь Солнечного Дома. При приближении полицейского автомобиля ворота распахнулись, повинуясь какому-то электронному сигналу.

— Телекамера, — объяснил полицейский. — Они уже ждут двух свежих рыбок.

Джек наклонился к окну. Мальчики в холщовых костюмах работали на полях по обе стороны, рыхля и копая землю, толкая тачки.

— Вы, два голодранца, только что заработали для меня двадцать баксов, — сказал Вильямс. — Да еще двадцать для Судьи Фейрчайлда. Разве не здорово?

Сам дом был похож на сооружение из детских кубиков. Джек подумал, что он строился по мере того, как требовались новые помещения. Затем он увидел множество зарешеченных окон, и сооружение утратило свое детское очарование, теперь оно было похоже на тюрьму.

Большинство ребят на полях оставили свои орудия и глазели на полицейскую машину.

Френк Вильямс подкатил к площадке. Как только он заглушил двигатель, в парадной двери показалась высокая фигура и остановилась на ступеньках, сложив руки на животе. Волна белых волос ниспадала на плечи мужчины, и лицо его казалось неправдоподобно молодым, как будто оно было создано с помощью пластической хирургии. Это было лицо человека, который может продать что угодно, где угодно и кому угодно. Его одежда была белой, как и волосы: белый костюм, белые туфли, белая рубашка и белый шарф вокруг шеи. Как только Джек и Вулф выбрались из машины, мужчина в белом достал из кармана темные очки, надел их и с секунду рассматривал ребят, прежде, чем улыбнуться — длинная щель прорезала его щеки. Затем он снял очки и положил их обратно в карман.

— Отлично, — сказал он. — Отлично, отлично. Где бы мы были без вас, офицер Вильямс?

— На обеде, Преподобный Гарднер, — ответил полисмен.

— Это обычная история, или эти двое ребятишек проявили свою преступную активность в каком-нибудь новом месте?

— Бродяги, — ответил коп. Уперев руки в бедра, он прищурился, глядя на Гарднера, как будто все это обилие белого резало его глаза.

— Отказывались назвать судье свои настоящие имена. Вот этот, большой, — он указал на Вулфа, — вообще отказался разговаривать. Пришлось его хорошенько побить, чтобы затащить в машину.

Мужчина в белом театрально покачал головой.

— Почему же вы не доставили их прямо сюда, здесь они бы представились, и мы избежали бы этих формальностей. И именно поэтому эта парочка выглядит, скажем так, «потрепанной»?

— Просто вот этого, большого, пришлось треснуть по шее.

— Хмм… — Гарднер отступил на шаг.

Когда Вильямс подтолкнул мальчиков к ступенькам, Гарднер склонил голову, как бы приветствуя вновь прибывших. Френки Вильямс вытер пот со лбы и стал рядом. Гарднер улыбался, внимательно рассматривая Джека и Вулфа. Вдруг Джек уловил в его взгляде что-то темное, твердое, холодное и очень знакомое. Преподобный Гарднер опять достал из кармана очки и надел их. Улыбка оставаясь все такой же мягкой и ласковой, но Джек замер от этого взгляда, потому что уже видел его где-то раньше.

Преподобный Гарднер сдвинул очки на кончик носа и взглянул на них поверх очков.

— Имена? Ваши имена? Могу я узнать ваши имена, джентльмены?

— Я Джек, — буркнул мальчик и замолчал. Ему не хотелось говорить что-либо, пока это не станет необходимо. На секунду ему показалось, что реальность вдруг зашаталась вокруг него. Он почувствовал, что его уносит на Территории, но это были жестокие Территории, где царило зло и насилие, все было полно дыма, языков пламени, криков истязаемых людей.

Сильная рука схватила его за локоть и заставила взглянуть вверх. Вместо вони и дыма Джек почувствовал тяжелый запах одеколона. Пара меланхоличных глаз уставилась на него.

— А ведь ты плохой мальчик, Джек? Ты был очень плохим мальчиком?

— Нет, мы просто голосовали, и…

— Я думаю, ты твердый орешек, — сказал Преподобный Гарднер. — Посмотрим, не стоит ли уделить тебе дополнительное внимание.

Рука отпустила его локоть, Гарднер немного отодвинулся и опять закрыл глаза очками.

— Я думаю, ты скажешь мне и фамилию.

— Паркер, — ответил Джек.

— Что ж, — Гарднер опять снял очки, повернулся и танцующей походкой направился к Вулфу. Он никак не отреагировал на сообщение Джека.

— О, да, — сказал он. — Это крепкий экземпляр, не правда ли? Очень здоровый. Мы, конечно же, найдем работу для такого здорового парня, как ты, на пользу Господу. Не могу ли я попросить тебя последовать примеру мистера Джека Паркера и назвать свое имя?

Джек с беспокойством взглянул на Вулфа. Тот опустил голову и тяжело дышал. Из уголка рта стекала блестящая полоска слюны. Черная полоса, наполовину из грязи, наполовину из жира, проходила по ворованному свитеру Атлетического Клуба. Вулф мотнул головой, но жест был неопределенным, как будто он отгонял муху.

— Имя, сынок? Имя? Имя? Тебя зовут Билл? Поль? Арт? Семми? Нет, как-то иначе? Может быть, Джордж?

— Вулф, — ответил Вулф.

— Ха, это прекрасно. — Гарднер оглядел их снова. — Мистер Паркер и мистер Вулф. Может быть, вы проводите их внутрь, офицер Вильямс? И разве нам не повезло, что мистер Баст сейчас у себя? Присутствие мистера Гектора Баста, кстати, это ваш стюард, поможет нам договориться с мистером Вулфом.

Он опять взглянул на ребят поверх темных очков.

— Мы в нашем Доме считаем, что солдаты нашего Господа маршируют лучше, когда мы одеваем на них форму. И Гек Баст почти такого же роста, как ваш друг Вулф, мистер Джек Паркер. Так что он сможет подыскать ему одежду и приучить к дисциплине. Удобно, правда?

— Джек, — тихо сказал Вулф.

— Да?

— У меня болит голова, Джек. Очень болит.

— У вас болит ваша головка, мистер Вулф? — пританцовывая, Преподобный Гарднер подошел к Вулфу и мягко взял его за руку. Вулф одернул руку, лицо его перекосилось от отвращения. «Это одеколон, — подумал Джек. — Этот тяжелый запах одеколона для чувствительного носа Вулфа хуже аммиака».

— Ничего, сынок, — произнес Гарднер, не подавая вида, что его задела реакция Вулфа.

— Мистер Баст или мистер Сингер, наш второй стюард, помогут вам. Френк, кажется, я сказал вам ввести их в Дом.

Офицер Вильямс дернулся, будто его подстегнули палкой. Его лицо еще больше раскраснелось, он бросился к двери и распахнул ее.

Преподобный Гарднер опять взглянул на Джека, и мальчик увидел, что все это белое франтоватое одеяние — чистая маскировка. Внутри это был совершенно другой человек. Тяжелая золотая цепочка тянулась из рукава Гарднера и петлей охватывала основание большого пальца. Джек услышал свит бича, раздирающего воздух, и узнал серые глаза Гарднера.

Гарднер был Двойником Осмонда.

— Входите, молодые люди, — сказал Гарднер, слегка кланяясь и указывая на открытую дверь.

— Сюда, мистер Паркер, — сказал Гарднер, как только они вошли, — мне кажется, что мы когда-то уже встречались? Мне почему-то очень знакомо ваше лицо.

— Я не знаю, — сказал Джек, осматривая странное внутреннее убранство помещения.

Вдоль стены, под темно-зеленым ковром, стояло несколько длинных диванов, обитых темно-синей материей. Два массивных кресла, обитые кожей, стояли у противоположной стены. В одном из них сидел прыщеватый паренек и смотрел на экран, где телевизионный проповедник предавал анафеме рок-н-рол. Другой парень, сидящий на стуле у кресла, поднялся и неприязненно уставился на Джека. Он был худым и черноволосым, его узкое лицо выглядело умным и злобным. На карман его белого свитера был пришит прямоугольный кусочек материи с именем: «СИНГЕР».

— Но мне кажется, что мы когда-то встречались, не так ли? Уверяю тебя, так и было. Я не забываю, я буквально не способен забыть ни одного мальчика, которого когда-либо встретил. Ты когда-то уже попадал в подобное место, Джек?

— Я вас никогда не встречал, — ответил Джек.

В углу комнаты с кресла поднялся еще один парень и подошел поближе. На нем тоже был белый свитер с высоким воротником и табличкой с именем. Руками он нервно теребил пояс, потом засунул их в карманы голубых джинсов, опять взялся за пояс. Он был ростом, по крайней мере, шесть футов три дюйма, и весил не меньше трехсот фунтов. Лицо у него было все в прыщах. Это, понятно, был Баст.

— Ладно, возможно, я вспомню позже, — сказал Солнечный Гарднер. — Гек, подойди и помоги нашим новым жильцам переодеться.

Баст хмуро двинулся вперед. Он подошел близко к Вулфу, нахмурившись еще больше. Если бы Вулф открыл глаза, чего он не сделал, он увидел бы лоб Баста и маленькие, почти птичьи глазки, уставившиеся на него из-под густых бровей. Баст переключил внимание на Джека, проворчал: «Пшли» и хлопнул ладонью по стойке.

— Регистрация, потом подберем одежду, — сказал Гарднер. Он с улыбкой глядел на Джека.

— Джек Паркер, — мягко произнес он. — Интересно, кто ты на самом деле, Джек Паркер. Баст, проверь тщательно его карманы.

Баст усмехнулся.

Солнечный Гарднер прошел через комнату к безучастному Френки Вильямсу и с улыбкой достал длинный кожаный бумажник из внутреннего кармана. Джек увидел, как он отсчитывает полицейскому деньги.

— Повернись сюда, мокроносый, — сказал парень за стойкой, и Джек обернулся. Парень постукивал по стойке карандашом. Ухмылка на его лице вдруг вызвала у Джека знакомый приступ гнева, зарождающегося где-то глубоко внутри и охватывающего все тело.

— Он умеет писать?

— Черт, не думаю, — сказал Джек.

— Тогда ты поставишь за него подпись. — Сингер достал два официальных бланка. — Вверху печатными буквами, внизу поставишь подпись. Там, где крестики.

Он откинулся в кресле, сунув карандаш в уголок рта. Джек подумал, что этот жест он, видимо, перенял у Преподобного Солнечного Гарднера.

«ДЖЕК ПАРКЕР», — написал он и нацарапал что-то похожее внизу листа: «ФИЛИП ДЖЕК ВУЛФ». Еще одна закорючка, совсем не похожая на подпись.

— Вы находитесь под опекой штата Индиана и будете находиться здесь еще тридцать дней, если не захотите остаться дольше. — Сингер передвинул бумаги ближе к себе. — Вы будете…

— Захотите? — переспросил Джек. — Вы имеете в виду, что мы захотим остаться?

На щеках Сингера выступили красные пятна.

Он дернул головой и, показалось, улыбнулся.

— Наверное, вы не знаете, что больше шестидесяти процентов наших обитателей — добровольцы. Да. Это возможно. Вы можете захотеть остаться здесь.

Джек попытался придать лицу безучастное выражение.

Губы Сингера дрогнули, будто он заглотил рыболовный крючок.

— Это чудесное место, и если я хоть раз услышу, что вы им недовольны, я выбью из вас это дерьмо. Это лучшее место, где вы когда-либо бывали. Я уверен в этом. Я скажу вам еще кое-что: у вас нет выбора. Вам придется полюбить Солнечный Дом, понятно?

Джек кивнул.

— А он? Он понимает?

Джек взглянул на Вулфа. Тот медленно моргал и тяжело дышал.

— Я думаю, да.

— Отлично. Вы будете жить в одной комнате. Подъем в пять утра, все идут в часовню. Затем работа в поле до семи. Затем завтрак в столовой. Опять в поле, до обеда, затем обед и чтение Библии. Не вздумайте увиливать, иначе получите трепку. Никакого сексуального дерьма, если не хотите узнать, что такое дисциплина. После ленча — опять работа.

Он взглянул на Джека.

— Эй, не думайте, что вас заставят работать бесплатно. Часть вашего заработка идет штату, часть идет на содержание — еда, одежда, электричество, тепло и все такое. Остается пятьдесят центов в час. Это означает, что вы зарабатываете по пять долларов в день или тридцать долларов в неделю. Воскресенье мы проводим в часовне, кроме того часа, когда проповедует Преподобный Солнечный Гарднер.

На его щеках опять проступили красные пятна, и Джек волей-неволей кивнул в знак того, что понимает.

— Если будете вести себя хорошо и сможете разговаривать, как человеческие существа, чего большинство не умеет, можете попасть в ВК — Внешнюю Команду. У нас две ВК: одна работает на дорогах, продавая благословение, цветы и листовки Преподобного Гарднера, другая дежурит в аэропорту. В любом случае, за тридцать дней мы должны согреть ваши души и показать, какую жалкую и грешную жизнь вы вели, пока не попали сюда, и начнем мы прямо сейчас.

Сингер поднялся. Его лицо раскраснелось. Он облокотился о кресло.

— Достаньте все из карманов. Сейчас же.

— Здесь и сейчас, — пробормотал Вулф, как эхо.

— ВЫВЕРНИТЕ КАРМАНЫ! — выкрикнул Сингер. — Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ВСЕ!

Баст подошел к Вулфу. Преподобный Гарднер, который провожал Френки Вильямса, вошел в комнату.

— Мы обнаружили, что личные вещи слишком привязывают наших воспитанников к прошлому, — обратился Преподобный Гарднер к Джеку. — Это деструктивно. Мы считаем, что это очень мощное средство.

— ВЫВЕРНИ КАРМАНЫ! — заорал Сингер почти в ярости.

Джек достал из карманов вещи, которые он носил при себе во время путешествия. Красный носовой платок, который дала ему жена Элберта Паламаунтайна, когда увидела, что он вытирает нос рукавом, два коробка спичек, несколько долларов, кучка мелочи — все его деньги, шесть долларов сорок два цента, ключ от комнаты 407 в Гостинице «Двор и Сад Альгамбры». Он сжал в руках только три предмета, которые хотел бы сохранить.

— Наверное, вам нужен мой рюкзак?

— Конечно, мы осмотрим твой рюкзак, — напыщенно произнес Сингер. — Конечно, мы посмотрим твой вонючий рюкзак, но сначала мы посмотрим, что ты хочешь спрятать. А ну, давай сюда, сейчас же.

Джек неохотно протянул медиатор Спиди, стеклянный шарик и серебряный доллар и сложил все это в носовой платок.

— Вот, возьмите.

Сингер взял медиатор.

— Эй, что это такое? Что это, я спрашиваю?

— Медиатор.

— Да, понятно. — Сингер повертел его между пальцами, понюхал. Если он сломает медиатор, Джек вцепится ему в лицо.

— Медиатор. Ты не врешь?

— Мне его подарил друг, — сказал Джек и внезапно почувствовал себя таким одиноким и покинутым, как никогда, за эти недели путешествия. Он подумал о Снежке, который сидит возле универмага и смотрит на него глазами Спиди, и который каким-то образом, действительно был Спиди Паркером. Его фамилию он сейчас назвал вместо своей.

— Бьюсь об заклад, что он украл его, — сказал Сингер, ни к кому не обращаясь, и швырнул небрежно медиатор на платок возле монеты и шарика.

— Теперь рюкзак.

Когда Джек стянул со спины рюкзак, Сингер начал копаться в нем со все возрастающим отвращением и разочарованием. Отвращение было вызвано состоянием белья, которое там лежало, а разочарование — отсутствием чего-либо интересного.

Спиди, где ты сейчас?

— Ничего нет, — сказал Сингер. — Будем обыскивать?

Гарднер покачал головой.

— Давайте посмотрим, что можно найти у мистера Вулфа.

Баст подошел ближе. Сингер сказал:

— Ну?

— У него в карманах пусто, — сказал Джек.

— Я хочу, чтобы ты ВЫВЕРНУЛ КАРМАНЫ! — закричал Сингер. — НА СТОЛ!

Вулф уперся подбородком в грудь и зажмурил глаза.

— Ведь у тебя ничего нет в карманах, правильно?

Вулф кивнул очень медленно.

— Он прячет! Этот придурок что-то прячет! — закричал Сингер. — А ну, давай, здоровый идиот, выкладывай все на стол!

Он дважды хлопнул в ладоши.

— Черт! Вильямс не обыскивал их! И судья! Посмотрите — они похожи на идиотов!

Баст гневно взглянул на Вулфа и зашипел:

— Если ты не вывернешь свои карманы немедленно, я разобью тебе морду.

— Сделай, что они говорят, — мягко сказал Джек.

Вулф зарычал, затем вынул из кармана правую руку и разжал пальцы. В руке были три деревянные спички и два маленьких, отполированных водой, гладких и разноцветных камешка. В левой руке осталось еще два камешка.

— Таблетки! — кинулся к ним Сингер.

— Не будь идиотом, Сонни, — остановил его Гарднер.

— Ты выставил меня идиотом, — проговорил Сингер тихим, но полным ненависти голосом, обращаясь к Джеку, Они поднимались по лестнице на верхний этаж. Лестница была покрыта потертым ковром с изображениями роз. В Солнечном Доме украшены были только нижние комнаты. Все остальное казалось запущенным и неухоженным.

— Ты об этом пожалеешь, я тебе это обещаю. Здесь никто не может издеваться над Сонни Сингером. Я практически управляю этим местом, поняли вы, два дебила. Бог мой! — он приблизил свое пылающее узкое лицо к лицу Джека. — Да, ты меня здорово подловил там, с этим дегенератом и его чертовыми камешками. Ты дорого за это заплатишь.

— Я не знал, что у него есть что-то в карманах, — ответил Джек.

Сингер, идущий немного впереди Джека и Вулфа, внезапно остановился. Его глаза сузились, казалось, что все его лицо сжалось. Джек понял, что сейчас случится, за секунду до того, как рука Сингера звонко ударила его по щеке.

— Джек? — прошептал Вулф.

— Все в порядке, — сказал он.

— Если ты обидишь меня, я отомщу тебе вдвойне, — сказал Сингер Джеку. — А если ты сделаешь это перед Преподобным Гарднером, то получишь в четыре раза больше, понял?

— Да, — ответил Джек. — Думаю, что понял. Мы, кажется должны получить одежду?

Сингер повернулся и пошел наверх. Секунду Джек стоял и смотрел ему вслед. «Ты тоже, — сказал он про себя. — Ты и Осмонд. Однажды». Затем он двинулся следом, а Вулф последовал за ним.

В длинной, заваленной коробками комнате Сингер остановился в дверях, пока высокий паренек с невыразительным бледным лицом искал для них подходящую по размерам одежду.

— И обувь тоже. Найди ему подходящую обувь, или ты перестанешь сидеть в этой комнате весь день, — сказал Сингер из дверного проема, не глядя на паренька. Выражение усталого отвращения — это еще один стиль Солнечного Гарднера.

Паренек, наконец, нашел подходящий размер тяжелых квадратных башмаков в углу склада, и Джек натянул их на ноги Вулфу. Затем Сингер повел их на следующий этаж, в спальню. Здесь не было попыток приукрасить истинную природу Солнечного Дома. Узкий коридор проходил через весь верхний этаж здания. Он имел футов пятьдесят в длину. Ряд узких дверей со смотровыми окошками на уровне глаз больше напоминал тюрьму.

Сингер прошел несколько шагов по коридору и остановился у одной из дверей.

— В первый день никто не работает. Полную программу получите завтра. Так что забирайтесь сюда и читайте Библию или делайте, что хотите до пяти. Я вернусь и выпущу вас, когда придет время исповеди. И переоденьтесь в эту одежду, понятно?

— Ты хочешь сказать, что собираешься запереть нас здесь на следующие три часа? — спросил Джек.

— А ты хочешь, чтобы я держал тебя за руку? — взорвался Сингер, и его лицо опять перекосилось от ярости. — Слушай. Если бы вы пришли сюда добровольно, я бы позволил вам погулять и осмотреться. Но так как вас направили сюда под опеку штата по поручению местной полиции, вам остался всего один шаг до того, чтобы стать законченными преступниками. Может быть, через тридцать дней, если вам повезет, вы станете добровольцами. А пока марш в комнату и начинайте вести себя, как человеческие существа, созданные по образу и подобию Бога, а не как животные.

Он вставил в скважину ключ, открыл дверь и отступил в сторону.

— Входите. У меня еще есть дела.

— А что будет с нашими вещами?

Сингер театрально вздохнул.

— Слушай, ты что, думаешь, мы стащим что-то из твоего дерьма?

Джек удержался от ответа.

Сингер опять вздохнул.

— Ладно. Мы возьмем твои вещи, сложим их в пакет, напишем на нем твое имя. В офисе преподобного Гарднера стоит шкаф, в нем же мы держим ваши деньги, до того времени, пока вы не выйдете отсюда. Понятно? А теперь заходите, пока я не доложил, что вы не подчиняетесь. Я спешу.

Вулф и Джек зашли в маленькую комнатку. Когда Сингер захлопнул дверь, автоматически включился свет под потолком, освещающий кубическую, лишенную окон комнату, маленький умывальничек в углу, двухэтажную кровать, металлический стул. И больше ничего. На белой стене темнели прямоугольники, указывая, что здесь у предыдущих жильцов висели картинки. Замок щелкнул. Джек и Вулф обернулись и увидели лицо Сингера в маленьком прямоугольном окошечке.

— Ведите себя хорошо, — усмехнулся он и исчез.

— Нет, Джеки, — пробормотал Вулф. Потолок был в дюйме от его макушки. — Вулф не может быть здесь.

— Лучше сядь, — сказал Джек. — Ты будешь на верхней койке или на нижней?

— Что?

— Выбери нижнюю кровать и садись. Мы попали в неприятную историю.

— Вулф знает, Джеки. Вулф знает. Это плохое место. Нельзя оставаться.

— Почему это плохое место? Откуда ты знаешь, Вулф?

Вулф тяжело опустился на нижнюю койку, бросил новую одежду на пол и медленно поднял книгу и две листовки, которые лежали рядом. Книга была Библией в переплете из какого-то искусственного материала, который был похож на голубую кожу. Взглянув на свою койку, Джек увидел две таких же листовки. Они назывались «Священный Путь к Величайшей Милости» и «Бог любит Вас!»

— Вулф знает. Ты тоже знаешь, Джеки.

Вулф хмуро поглядел на него. Затем опять уставился на книгу в своих руках и начал крутить ее и обнюхивать. Джек вдруг подумал, что это первая книга в его жизни.

— Белый человек, — сказал Вулф так тихо, что Джек еле услышал.

— Белый человек?

Вулф взял одну листовку и развернул. На весь разворот была напечатана черно-белая фотография Солнечного Гарднера. Его прекрасные волосы развевались на ветру, руки протянуты вперед — человек, на которого снизошла Великая Благодать.

— Он, — сказал Вулф. — Он убивает, Джеки. Бичом. Это одно из его мест. Нельзя Вулфу быть в одном из его мест. Нельзя. Нельзя Джеку Сойеру. Никогда. Мы должны уйти отсюда, Джеки.

— Мы выберемся, — сказал Джек. — Обещаю тебе. Не сегодня, не завтра. Нам нужно придумать, как это сделать. Но скоро.

Ноги Вулфа вытянулись через спинку кровати.

— Скоро.

«Скоро», — пообещал он, и Вулф поверил обещанию. Вулф был напуган. Джек не знал, видел ли Вулф когда-нибудь на Территориях Осмонда, но он определенно слышал о нем. Репутация у Осмонда на Территориях, по крайней мере, среди членов семьи Вулфа, была еще хуже, чем у Моргана. Но хотя Вулф и Джек узнали Осмонда в Солнечном Гарднере, тот не узнал их. И тут было две возможности: либо он просто издевается над ними, изображая неведение; либо он был Двойником, как мать Джека, глубоко связанный с лицом на Территориях, но не знающим об этой глубинной связи.

«И если это так, — решил Джек, — то тогда они с Вулфом могут подождать лучшего времени для побега. У них есть время подготовиться».

Джек примерил новую одежду. Квадратные черные башмаки весили, казалось, по несколько фунтов каждый, и подходили на любую ногу. С большим трудом ему удалось убедить Вулфа тоже надеть форму Солнечного Дома. Затем они легли. Джек услышал, как Вулф начал храпеть, и через некоторое время тоже уснул. Во сне он увидел мать, зовущую его на помощь откуда-то из темноты.

В пять вечера в коридоре протяжно и надрывно зазвенел электрический звонок. Вулф вскочил с койки, ударившись головой о верхнюю и разбудив этим Джека, который все еще дремал.

Звонок замолчал секунд через пятьдесят; Вулф продолжал метаться по комнате.

— Плохое место, Джек! — вскрикивал он. — Плохое место, здесь и сейчас! Уйдем отсюда! Уйдем отсюда ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!

Удар в стену.

— Заткните этого идиота!

С другой стороны донеслось почти лошадиное ржание. «Мы прольем немного солнца в ваши души, ребята!» И снова лошадиный гогот, слишком похожий на крики ужаса.

— Плохо, Джек! Вулф! Джейсон! Плохо! Плохо…

По всему коридору начали открываться двери. Джек услышал топот многих ног, обутых в ботинки Солнечного Дома.

Он слез с верхней полки, заставив себя двигаться. Состояние его было довольно странным — полусон, полубодрствование. Он подошел к Вулфу, плавно передвигаясь, будто вместо воздуха в комнате был густой сироп.

Он чувствовал себя усталым… очень усталым.

— Вулф, — сказал он. — Вулф, перестань!

— Не могу, Джеки! — всхлипывал Вулф. Он все еще сжимал руками голову, как будто боясь, что она разорвется.

— Ты должен, Вулф. Мы должны выйти в коридор.

— Не могу, Джеки. — Всхлипывал Вулф. — Плохое место, плохие запахи…

Из коридора кто-то, Джек подумал, что это Гек Баст, крикнул: «Все на исповедь!»

— Все на исповедь! — отозвался другой голос, и его подхватил целый хор. «Все на исповедь! Все на исповедь!» Казалось, что это хор футбольных болельщиков выкрикивает лозунг своей команды.

— Если мы хотим выбраться отсюда, сохранив свою шкуру, мы должны это сделать.

— Не могу, Джеки, не могу, плохо…

Через минуту дверь распахнется, и Баст или Сонни Сингер, а, может быть, оба, войдут… К ним не относится «исповедь», что бы это ни означало. Еще Джек подумал, что, пока к вновь прибывшим проявляются какие-то поблажки, необходимо использовать их настолько полно, насколько это возможно, чтобы разведать обстановку. Тогда их шансы на освобождение будут выше. Но с Вулфом сложно будет не нарваться на неприятности. «Прости, что я втянул тебя во все это, — подумал Джек. — Но дела обстоят так, как они обстоят. И если мы не сможем управлять ситуацией, она будет управлять нами. Так что если я буду жесток с тобой, то только для твоего же блага. Надеюсь».

— Вулф, — прошептал он. — Ты хочешь, чтобы Сингер опять ударил меня?

— Нет, Джек, нет…

— Тогда лучше пойдем со мной в коридор, — сказал Джек. — Ты должен помнить, что от твоего поведения зависит то, как Сингер и Баст будут обращаться со мной. Сингер ударил меня из-за твоих камешков…

— Кое-кто может дать ему сдачи, — ответил Вулф. Его голос был тихим и мягким, но глаза внезапно сузились, вспыхнув оранжевым светом. На мгновение Джек увидел, как между губами Вулфа сверкнули зубы.

— Даже не думай об этом, — сердито сказал Джек. — Это только все ухудшит.

Вулф опустил руки.

— Джек, я не знаю…

— Но ты попробуешь? — спросил Джек. Он тревожно взглянул на дверь.

— Я попытаюсь, — потерянно прошептал Вулф. В его глазах блеснули слезы.

Верхний коридор должен был быть освещен ярким послеполуденным светом, но это было не так. Как будто на окнах в концах коридора были закреплены какие-то фильтрующие устройства, так что можно было выглянуть наружу и увидеть настоящий солнечный свет, но внутрь этот свет не проникал. Казалось, он падал мертвым на узенькие подоконники высоких викторианских окон.

Перед двадцатью дверями, по десять с каждой стороны, стояло сорок мальчиков. Джек и Вулф появились намного позже всех, но их опоздание осталось незамеченным. Сингер, Баст и еще двое парней уже нашли себе жертву и не обратили на них внимания.

Их жертвой был узкогрудый парнишка в очках, лет пятнадцати. Он стоял, виновато опустив голову. Штаны были спущены до ботиков. Он был без трусов.

— Ты все еще не прекратил? — Спросил Сингер.

— Я…

— Заткнись! — выкрикнул парень из компании Сингера и Баста. Все четверо были одеты в голубые джинсы и белые свитера с длинными воротниками, в отличие от остальных, носивших костюмы из грубой ткани. Джек вскоре узнал, что выкрикнувшего звали Варвик. Четвертого, толстяка, звали Кейси.

— Когда мы захотим тебя послушать, мы тебя спросим! — заорал Варвик. — Ты все еще дрочишь, Мортон?

Мортон задрожал и не ответил.

— ОТВЕЧАЙ ЕМУ! — завопил Кейси. Это был плотный толстяк, который чем-то напоминал злого клоуна.

— Нет, — прошептал Мортон.

— ЧТО? ПОВТОРИ! — выкрикнул Сингер.

— Нет! — простонал Мортон.

— Если ты не будешь заниматься этим целую неделю, то получишь свои трусы обратно, — сказал Сингер тоном величайшего одолжения, которое он делает столь недостойному субъекту.

— А теперь надень штаны, скотина.

Мортон, шмыгая носом, наклонился и поднял штаны.

Мальчишки направились на исповедь и ужин.

Исповедь проходила в совершенно пустой большой комнате рядом со столовой. Сводящие с ума запахи жареных бобов и сосисок исходили из столовой, и Джек увидел, как ритмично раздуваются ноздри Вулфа. Впервые за весь день глаза Вулфа оставило выражение тоски, и он выглядел заинтересованным.

Джек опасался «исповеди» больше, чем хотел бы показать Вулфу. Лежа на верхней койке, закинув руку за голову, он увидел сегодня в дальнем верхнем углу комнаты что-то черное. Сперва он подумал, что это мертвый жук или хотя бы его крылышко, и что, если он подберется поближе, то увидит паутину, в которой этот бедолага запутался. Это действительно был жучок, но не природного происхождения. Это был маленький, старомодный микрофончик, прикрученный к стене шурупом. От него сквозь дыру в пластиковой облицовке уходил в стену шнур. Никаких специальных усилий, чтобы замаскировать его, не предпринималось. Просто часть местного сервиса. Длинное Ухо Солнечного Гарднера.

После этого жучка, после отвратительной сцены с Морганом в коридоре, он ожидал, что исповедь будет зловещей и пугающей. Кто-то, возможно, сам Солнечный Гарднер, а скорее всего Сонни Сингер или Гек Баст, будут заставлять его признаться, что на дороге пользовался наркотиками, что среди ночи взламывал дома, что грабил на дорогах, что отдавался на панели и занимался онанизмом после целого дня пути. Если он будет от всего отказываться, то они все равно выбьют из него эти признания. Они попытаются сломать его. Джек подумал, что он сможет выдержать, но не был уверен в Вулфе.

Но больше его всего поражало, что все мальчики Солнечного Дома с радостью шли на исповедь.

Внутренняя гвардия, парни в белых свитерах, сели в первых рядах. Джек огляделся и увидел, что все остальные с нетерпением смотрят на входную дверь. Он подумал, что все ожидают ужина, потому что пахло действительно здорово. Особенно после целых недель, в течение которых тебе приходится есть только гамбургеры вприкуску с желанием съесть что-нибудь еще. Затем в дверь вошел Солнечный Гарднер, и Джек увидел, что выражение ожидания сменилось выражением восторга. Да, видимо, они ожидали не ужина. Мортон, который всего пятнадцать минут назад стоял в коридоре со спущенными штанами, был почти в экстазе.

Мальчики вскочили на ноги. Вулф сидел с раздувающимися ноздрями, растерянный и испуганный, пока Джек не поднял его.

— Делай то же, что и они, — прошептал он.

— Садитесь, мальчики, — улыбаясь произнес Гарднер. — Садитесь, прошу вас.

Все сели. На Преподобном Гарднере были выцветшие синие джинсы и шелковая рубаха навыпуск с открытым воротом. Он, улыбаясь, оглядел собравшихся. В большинстве своем мальчики глядели на него с обожанием. Джек увидел, как один мальчик с волнистыми каштановыми волосами, спадающими до подбородка, с руками, тонкими и белыми, как будто фарфоровыми, отвернулся в сторону и прикрыл рукой рот, чтобы прикрыть усмешку. Джек приободрился. По крайней мере, не все головы забиты тем, что здесь происходит… но многие действительно задурманены. Очень многие смотрели на Солнечного Гарднера с обожанием.

— Давайте помолимся. Гек, ты начнешь?

Гек начал. Он молился быстро и механически, как будто начитывал на магнитофон грамматические правила. Попросив Бога благословить их на добрые дела, простить их прегрешения, помочь им стать лучше, Гек Баст пробормотал: «Во имя Бога нашего Иисуса, аминь» и сел.

— Спасибо, Гек, — сказал ему Гарднер. Он взял стул и уселся на него, повернув спинкой вперед, как ковбой в вестерне. Сейчас он выглядел замечательно. Стерильное, самодовлеющее сумасшествие, которое видел Джек сегодня утром, было почти незаметно.

— Теперь давайте исповедуемся. Человек двенадцать, не больше. Руководи, Энди.

Варвик с выражением нелепого восторга на лице занял место Гека.

— Благодарю вас, Преподобный Гарднер, — сказал он и оглядел собравшихся. — Кто хочет начать?

Послышался мягкий шум… и начали подниматься руки. Две… шесть… девять рук.

— Рой Оудерсфельт, — сказал Варвик.

Рой Оудерсфельт, высокий мальчик с прыщом на носу, поднялся, сложив руки на груди.

— Я украл у мамы десять долларов в прошлом году! — провозгласил он высоким, срывающимся голосом, поднял одну руку и ущипнул себя за прыщ на носу. — Я пошел на «Волшебника Страны Оз», разменял остальные и играл в игры! Эти деньги мама дала мне, чтобы я заплатил за газ, и поэтому у нас отключили тепло! И поэтому мой младший брат заболел пневмонией и попал в госпиталь Индианополиса! Потому, что я украл эти деньги! Вот моя исповедь.

Рой Оудерсфельт сел.

Солнечный Гарднер провозгласил:

— Может Рой быть прощен?

Мальчики ответили в унисон:

— Рой может быть прощен.

— Может ли кто-нибудь из присутствующих простить его?

— Никто из нас.

— Кто может простить его?

— Бог, через силу Его единственного сына Иисуса.

— Молил ли ты Иисуса простить тебя? — спросил Гарднер Роя Оудесфельта.

— Конечно! — выкрикнул рой Оудерсфельт срывающимся голосом, и опять ущипнул свой прыщ. Джек увидел, что Рой Оудерсфельт всхлипывает.

— И когда сюда в следующий раз придет твоя мама, признайся перед ней и перед твоим младшим братом в этом грехе.

— Клянусь!

Солнечный Гарднер кивнул Энди Варвику.

— Исповедь, — сказал Варвик.

Пока исповедь не кончилась, то есть до шести часов, почти все, кроме Джека и Вулфа, поднимали руки, чтобы признаться в каких-нибудь грехах. Некоторые признавались в воровстве. Другие признавались, что украли ликер и пили. Многое было совершенной чушью.

Их вызывал Варвик, но, исповедуясь, они смотрели только на Солнечного Гарднера и говорили… говорили… говорили…

«Он заставляет их любить свои грехи, — подумал Джек обеспокоенно. — Они любят его, они хотят заслужить его одобрение, и они получают его, только если исповедуются. Это безумие может даже заставить их совершить преступление».

Запах из столовой становился все слышнее. В желудке у Вулфа непрерывно урчало. Один раз, когда какой-то мальчик исповедовался в том, что стащил журнал «Пентхауз», чтобы посмотреть на непристойные картинки, как он выразился «сексуальных женщин», в желудке у Вулфа заурчало так громко, что Джек толкнул его локтем.

После последней исповеди Солнечный Гарднер прочел короткую, мелодичную молитву. Затем он остановился у двери, через которую выходили ребята, такой простой и располагающий к себе, в джинсах и белой шелковой рубахе. Когда мимо проходили Вулф с Джеком, он взял Джека за руку.

— Я уже встречался с тобой.

«Исповедуйся», — приказывали глаза Солнечного Гарднера.

Джек почувствовал, как ему хочется последовать приказу.

«О, конечно, мы знаем друг друга, сэр. Вы избили меня до крови бичом».

— Нет, — ответил он.

— Да, — возразил Гарднер. — Да. Я встречал тебя. В Калифорнии? В Майне? Оклахоме? Где?

«Исповедуйся».

— Я вас не знаю, — повторил Джек.

Гарднер усмехнулся. Джек внезапно понял, что мысленно Гарднер пританцовывает, смеется и шелкает бичом.

— Так ответил Петр, когда потребовали, чтобы он узнал Христа, — сказал он. — Но Петр солгал. Мне кажется, ты тоже лжешь. В Техассе, Джек? Эль Пасо? В Иерусалиме, в прошлой жизни? На Голгофе, на месте казни?

— Я уже сказал вам…

— Да, да, я знаю, мы встретились впервые.

Еще одна усмешка. Джек увидел, что Вулф отклонился от Солнечного Гарднера настолько, насколько позволял дверной проем. «Это запах. Острый, тяжелый запах мужского одеколона. А под ним — запах безумия».

— Я никогда не забываю лиц, Джек. Я никогда не забываю лица и места. Я вспомню, где мы встречались.

Его взгляд переметнулся на Вулфа, тот даже отпрянул, а затем опять на Джека.

— Наслаждайся ужином, Джек, — сказал он. — Наслаждайся ужином, Вулф. Настоящая ваша жизнь в Солнечном Доме начнется завтра.

На полпути к лестнице он остановился и обернулся.

— Я никогда не забываю лиц и мест. Я вспомню.

Джек подумал: «Боже, надеюсь, этого не случится. По крайней мере, пока я не буду за тысячу миль от этой чертовой тюрь…»

Внезапно кто-то ударил его. Он упал, больно стукнувшись головой о цементный пол. В глазах потемнело, и заплясали искорки.

Когда он смог сесть, то увидел Сингера и Баста, стоящих рядом и усмехающихся. С ними еще стоял Кейси, с выпирающим из-под свитера животом. Вулф поглядел на Сингера и Баста, и что-то в его позе встревожило Джека.

— Нет, Вулф! — резко сказал он.

Вулф отвернулся.

— Ну-же, иди сюда, придурок, — смеясь, проговорил Гек Баст. — Не слушай его. Иди сюда и попробуй справиться со мной, если хочешь. Я люблю немного размяться перед едой.

Сингер посмотрел на Вулфа и произнес:

— Оставь этого идиота, Гек. Он — только тело, — Сингер кивнул в сторону Джека. — Вот голова. И эту голову мы должны изменить.

Он наклонился и поглядел на Джека, как взрослый, который разговаривает с младенцем.

— И мы изменим ее, мистер Джек Паркер. Можешь на меня положиться.

Джек взглянул на него и неторопливо произнес:

— Пошел вон, собачья задница.

Сингер замер, будто его ударили по лицу. Вены вздулись на шее, лицо покраснело. Зарычав, Гек Баст шагнул вперед.

Сингер схватил Баста за руку. Не сводя глаз от Джека, он произнес:

— Не сейчас. Позже.

Джек поднялся на ноги.

— Лучше держитесь от меня подальше, — сказал он спокойно, обращаясь к обоим, хотя Гектор Баст только рычал, но Сонни Сингер глядел почти испуганно. На мгновение он увидел что-то в лице Джека, одновременно сильное и предостерегающее. Что-то, чего не было в нем почти два месяца назад, когда маленький мальчик вышел из маленького прибрежного городка Аркадия Бич и отправился на запад.

Джек подумал, что такой ужин оценил бы даже Дядя Томми. Мальчики сидели за длинными столами. Их обслуживали четверо таких же ребят, которые переоделись в белые халаты после исповеди.

Помолившись еще раз, все сели. Появились стеклянные кастрюльки, полные жареных бобов, блюда с сосисками, банки с ананасовым соком, много молока в картонных упаковках с надписями «КОМИССИЯ ПО МОЛОЧНЫМ ПРОДУКТАМ ИНДИАНЫ».

Вулф ел с угрюмой сосредоточенностью, опустив голову и зажав в одной руке кусок хлеба. Он схватил пять сосисок и три раза брал добавку бобов. Вспомнив, что придется провести всю ночь в непроветриваемой комнате без окон, Джек подумал, что ему сегодня совсем не помешал бы противогаз. Обреченно он смотрел, как Вулф доедает четвертую миску.

После ужина все мальчики поднялись, построились и начали собирать тарелки. Пока Джек относил свою тарелку, кусок хлеба Вулфа и две картонные коробки из-под молока на кухню, он оглядывался по сторонам. Надписи на коробках вдруг натолкнули его на мысль.

Это место не тюрьма и даже не исправительный дом. Это что-то вроде загородной школы, и по закону ее должны посещать различные комиссии. И кухня должна быть тем местом, где комиссии бывают чаще всего. Решетки на окнах вверху? Возможно. Но решетки на окнах на кухне? Мало вероятно. Они бы вызвали слишком много вопросов.

Кухня может стать хорошим трамплином для освобождения, так что Джек решил изучить ее повнимательнее.

Она выглядела так же, как кухня кафетерия его школы в Калифорнии. Пол и стены выложены кафелем, кругом столы из нержавеющей стали. Полки для посуды. Старая машина для мытья. Возле нее уже крутилось трое мальчишек под руководством мужчины в белой одежде повара. Повар был тощим, бледным, с немного крысиным лицом. Сигарета без фильтра, прилипшая к верхней губе, выдавала в нем человека со стороны. Джек сомневался, что Солнечный Гарднер позволит кому-либо из своих людей курить.

На стене он увидел заключенный в рамку сертификат, гласящий, что данная общественная кухня отвечает всем стандартам, установленным Штатом Индиана и Правительством США.

На окнах не было решеток.

Повар, похожий на крысу, посмотрел на Джека и выплюнул сигарету в мусорный бак.

— Эй, вы новые рыбки, ты и твой приятель, да? — спросил он. — Ладно, здесь в Солнечном Доме скоро становятся старыми рыбами. Правильно, Сонни?

Он нагло улыбнулся Сингеру. Было очевидно, что Сонни не знает, как воспринимать эту улыбку. Он выглядел смущенно и неуверенно, как ребенок.

— Ты же знаешь, что тебе не разрешено разговаривать с мальчиками, Рудольф, — сказал он.

— А пошел ты в задницу со своими поучениями, щенок, — сказал Рудольф, лениво оглядывая Сонни. — Понял?

Сингер взглянул на него. Его губы сначала дрогнули, затем плотно сжались.

Он резко обернулся.

— Все на вечернюю молитву! — яростно закричал он. — Вечерняя молитва, давайте быстрее убирайте со столов и поднимайтесь в холл, мы опаздываем! Вечерняя молитва!

Мальчики спустились по узкой лестнице, освещенной лампами без плафонов, за проволочными сетками. Стены были покрыты темным пластиком, и Джеку не понравилось, как озирается по сторонам Вулф.

Часовня, расположенная в подвале, удивила его. Почти все пространство под зданием было превращено в широкую, современную часовню. Воздух был чистым и свежим, не слишком теплым и не слишком холодным. В центре было пять рядов скамеек. Вверху на фоне пурпурной занавеси висел простой деревянный крест.

Откуда-то доносился звук органа.

Мальчики расселись по скамейкам.

За кафедрой стоял микрофон, очень похожий на профессиональный. Джек бывал с матерью во многих студиях звукозаписи, часто читал там книжки и готовил уроки, пока она записывалась для телевидения или давала интервью, и мог отличить профессиональный микрофон от обычного. Он подумал, что довольно странно видеть такую вещь в часовне исправительного дома для мальчиков. По обе стороны от кафедры стояли две видеокамеры, одна была нацелена на Солнечного Гарднера слева, другая справа. Обе были включены. Сбоку Джек увидел Кейси, управляющего весьма профессиональным звуковым пультом, из-за застекленного окошка. Рядом с Кейси стоял многодорожечный магнитофон. Затем Джек увидел, как Кейси взял со стола пару наушников и нацепил их на себя.

Поглядев вверх, Джек увидел шесть строгих арок, сходящихся к… стереоколонкам. Это место выглядело, как церковь, но оно могло бы быть весьма эффективной теле- или радиостудией. Джек внезапно вспомнил всех телепроповедников, которых когда-либо видел.

Эй, люди, положите руки на телевизор, и получите ИСЦЕЛЕНИЕ!

Внезапно он почувствовал приступ смеха.

Открылась маленькая дверка слева от стены и из нее появился Солнечный Гарднер. Он с головы до ног был одет во все белое, и Джек увидел, что выражение лиц многих ребят сменилось на вожделение и восхищение, однако сам он еле удерживался, чтобы не рассмеяться. Явление в белом, подходящее к кафедре, напомнило ему коммерческую рекламу, которую он видел совсем маленьким.

Вулф повернулся к нему и прошептал:

— Что случилось, Джек? Ты пахнешь так, будто происходит что-то очень смешное.

Джек прыснул, прикрывая рот рукой, и по рукам потекли капельки слюны.

Солнечный Гарднер с сияющим лицом перевернул страницу огромной Библии, лежащей на кафедре. Джек увидел хмурое лицо Сонни Сингера.

В стеклянной кабинке Кейси наблюдал за Гарднером. Как только тот поднял свое красивое лицо от Библии и обвел паству задумчивым взглядом, Кейси включил магнитофон, и завращались огромные катушки.

«Не заботьтесь о слугах Дьявола», — начал Солнечный Гарднер. Его голос был тихим, музыкальным и задумчивым.

(Джек Сойер почувствовал, что сердце замерло в его груди.)

Солнечный Гарднер закрыл книгу.

— Мой Бог, — сказал он, — благослови меня на чтение Его Священных Слов.

Он опустил голову и долго-долго смотрел на свои руки. В комнате продолжали вращаться бобины магнитофона.

Затем он снова поднял глаза, и Джек мысленно услышал его крик: «Королевский? Ты хочешь сказать, что ты перевернул полный фургон Королевского Эля, ты, тупой козлиный член? Ты это хочешь мне сказать?!»

Солнечный Гарднер пристально и серьезно изучил свою юношескую аудиторию. На него глядели круглые, вытянутые, помятые, покрытые прыщами, лукавые, открытые юные лица.

— Что это означает, мальчики? Вы понимаете Псалом Тридцать Седьмой? Понимаете вы эту прекрасную, прекрасную песню?

«Нет, — отвечали лукавые и открытые, чистые и потные лица. — Не совсем, совсем немного, мы же на распутье, мы не понимаем, мы в беде… скажи нам… скажи…»

Внезапно Преподобный Гарднер оглушительно крикнул в микрофон:

— ЭТО ЗНАЧИТ, НЕ ЖАЛЕЙТЕ ИХ!

Вулф жалобно застонал.

— Теперь вы знаете, что это значит, правда? Вы слышали это, правильно?

— Да! — выкрикнул кто-то рядом с Джеком.

— НЕ ЖАЛЕЙТЕ ИХ! ОТБРОСЬТЕ ЖАЛОСТЬ! Это хорошие слова, не правда ли, ребятки? Это ооооочень хорошие слова, ДА!

— Да!.. ДА!

— Этот Псалом говорит, что не нужно ВОЛНОВАТЬСЯ о злодеях! НЕ ЖАЛЕЙТЕ ИХ! ДА! Он говорит, что не нужно ЗАБОТИТЬСЯ о пособниках греха и несправедливости! ОТБРОСЬТЕ ЖАЛОСТЬ! Этот Псалом говорит, что если ты ИДЕШЬ к Господу и ГОВОРИШЬ с Господом, ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ СПОКОЕН! Вы понимаете это, ребята? Чуткие ли у вас уши?

— Да!

— Аллилуйя! — выкрикнул Гек Баст, улыбаясь пророческой улыбкой.

— Аминь! — ответил паренек с неподвижными глазами за увеличивающими стеклами очков.

Солнечный Гарднер взял микрофон с той сноровкой, которая выдает большой опыт. Джек почему-то вспомнил конферансье из Лас-Вегаса. Гарднер быстро, нервно забегал взад-вперед. Иногда он делал легкие полуобороты на носках своих белых кожаных туфлей, напоминая звезду эстрады.

— Вы не должны о них заботиться! Да! Не должны заботиться о тех, кто хочет вам показать картинки из грязных книжек! Не должны заботиться о тех, кто говорит, что одна затяжка или один укол не принесут вам вреда, и что вас назовут неженками, если вы не сделаете этого! Да! ПОТОМУ, ЧТО ЕСЛИ ВЫ ВСТРЕТИТЕ ГОСПОДА, ВЫ ПОЙДЕТЕ С ГОСПОДОМ. Я ПРАВ?

— ДА!!!

— ДА! А ЕСЛИ ВЫ ВСТРЕТИТЕ ГОСПОДА, ВЫ БУДЕТЕ ГОВОРИТЬ С ГОСПОДОМ. Я ПРАВ?

— ДА!

— НЕ СЛЫШУ, Я ПРАВ?

— ДА!!! — выкрикивали они, и многие теперь раскачивались взад и вперед.

— ЕСЛИ Я ПРАВ, СКАЖИТЕ: «АЛЛИЛУЙЯ!»

— АЛЛИЛУЙЯ!

— ЕСЛИ Я ПРАВ, СКАЖИТЕ: «ДА!»

— ДА!

Они раскачивались взад-вперед. Джек и Вулф ничего не могли поделать, они тоже раскачивались. Джек увидел, что некоторые мальчики плачут.

— Теперь скажите мне, разве здесь, в Солнечном Доме есть место злодеям? — спросил Гарднер, тепло и доверительно глядя им в глаза. — А? Как вы думаете?

— Нет, сэр! — выкрикнул тощий мальчуган со сломанным зубом.

— Правильно, — подхватил Солнечный Гарднер, опять приближаясь к подиуму. Он быстрым, профессиональным движением дернул за микрофон, освобождая шнур из-под ноги.

— Это правда. Здесь нет места для лгунов или пособников несправедливости. Скажите: «Аллилуйя».

— Аллилуйя, — ответил хор.

— Аминь, — отозвался Солнечный Гарднер. — Господь сказал, и мы найдем это в книге Исайи, что если вы отдались Господу, вы обретете… Да!.. крылья, как орлы, и ваши силы удесятерятся. И я скажу вам, мальчики, ЧТО СОЛНЕЧНЫЙ ДОМ — ЭТО ГНЕЗДО ОРЛОВ, СКАЖИТЕ: ДА!

— ДА!

Затем наступило время другой молитвы. Солнечный Гарднер опустился на край подиума, опустив голову, как бы в молитве.

Его ухоженные белокурые волосы ниспадали аккуратными волнами. Он не поднимал глаз. Голос его был тих и задумчив. Мальчики слушали, затаив дыхание.

— Но у нас есть враги, — сказал наконец Солнечный Гарднер. Это был почти шепот, но микрофон прекрасно усиливал и передавал его.

Мальчики вздохнули, будто порыв ветра прошел по осенней листве.

Гек Баст свирепо оглянулся, на щеках его выступили такие яркие пятна, что, казалось, у парня тропическая лихорадка. «Покажите мне врага, — говорило лицо Баста. — Да, дайте же, покажите мне его, и вы увидите, что от него останется!»

Гарднер поднял глаза. Казалось, что они полны слез.

— Да, у нас есть враги, — повторил он. — Дважды за последнее время Штат Индианы пытался закрыть мое заведение. Вы знаете это? Радикальные гуманисты не терпят мысли о том, что здесь, в Солнечном Доме, я учу моих мальчиков любить Иисуса и свою страну. Это бесит их, и хотите знать еще кое-что, ребята? Хотите узнать старую, темную, глубокую тайну?

Они подались вперед, вперив глаза в Солнечного Гарднера.

— Мы не просто бесим их, — сказал Гарднер хриплым шепотом конспиратора. — Мы их пугаааааааааем.

— Аллилуйя!

— Да!

— Аминь!

Солнечный Гарднер моментально вскочил, схватив микрофон. Вверх-вниз! Вперед-назад! Время от времени он подскакивал, делая какие-то танцевальные «па». Он выкрикивал слова, протягивая руку то к ним, то к небесам, где Бог, вероятно, наклонился в кресле, чтобы послушать.

— Мы пугаем их, да! Пугаем так сильно, что они вынуждены принять еще коктейль, еще укол, еще понюшку кокаина! Мы пугаем их, потому, что, увидев нашу веру в Бога, учуяв ее, они начинают чувствовать запах серы, который сочится из их собственных пор, и им не нравится этот запах, о, нет! И они посылают еще инспекторов, чтобы собрать мусор из кухни или поймать таракана на полу! Они поднимают вой по поводу того, что моих мальчиков бьют! Вас бьют?

— Нет! — искренне закричали они, и Джек с удивлением увидел, что Мортон кричит вместе со всеми с таким же энтузиазмом, хотя на его щеках уже начали появляться синяки.

— Они шлют грязных репортеров из грязных радикальных газет! — выкрикнул Солнечный Гарднер с удивительным отвращением. — Они приходят сюда и говорят: «Мы просто сделаем небольшой репортаж, самый обычный», а сами вынюхивают и выискивают. Но они ошиблись, да, ребята?

Громкое, почти яростное согласие.

— Они не нашли ни одного мальчика, прикованного к батарее! Ни одного в смирительной рубашке, о которых рассказывали эти шакалы из школьного совета в городе! Ни одного мальчика, у которого вырваны ногти, или который острижен наголо! Самое большое, что они нашли — это нескольких мальчишек, которых секли, и они действительно БЫЛИ высечены, да, они было высечены, и я готов подтвердить это перед Троном ВСЕМОГУЩЕГО БОГА, с детектором лжи на каждой руке, ибо Книга говорит нам, что если ПОЖАЛЕЕШЬ розг, то ИСПОРТИШЬ ребенка, и если вы верите в это, пропойте: «Аллилуйя!»

— АЛЛИЛУЙЯ!

— И даже Школьный Совет Индианы, как не хотят они избавиться от меня и очистить это место для дьявола, должен признать, что когда дело доходит до розг, то закон Божий и закон штата Индианы гласят одно: «Если ПОЖАЛЕЕШЬ розг, ИСПОРТИШЬ ребенка!»

— Они нашли СЧАСТЛИВЫХ детей! Они нашли ЗДОРОВЫХ детей! Они нашли мальчиков, которые хотят ИДТИ к Господу и ГОВОРИТЬ с Господом, можете сказать: «Аллилуйя!»

Они могли.

— Можете сказать: «ДА»?

Они могли и это.

Солнечный Гарднер вернулся к подиуму.

— Господь защищает того, кто любит его, и Господь не хочет, чтобы эти курящие траву и любящие коммунистов радикалы-гуманисты, закрыли это место для уставших, смиренных мальчиков. Некоторые мальчики лгали этим так называемым репортерам, — сказал Гарднер. — Я слышал, как эту ложь повторяли по телевизору, и хотя мальчики, швырявшие в нас грязью, были слишком трусливы, чтобы появиться на экране, я знаю… Да!.. Я узнал их голоса. Когда ты заботишься о мальчике, который плачет по маме у тебя на груди, ты знаешь его голос.

— Теперь их нет с нами. Бог простит их — я надеюсь, он простит их, да, — но Солнечный Гарднер всего лишь человек.

Он склонил голову, чтобы показать, насколько ему стыдно. Но когда он поднял ее, его взгляд был горячим, в нем сверкнула ярость.

— Солнечный Гарднер не простил их. И Солнечный Гарднер вышвырнул их обратно на дорогу. Их нужно было послать в Территории; там даже деревья сожрали бы их, как твари, бродящие в ночи.

Тишина в комнате звенела от напряжения. Даже Кейси замер.

— В Библии сказано, что Господь послал Каина на запад Эдема в страну Нод. Это все равно, что быть выброшенным на дорогу. Только здесь вы в безопасности.

Он оглядел собравшихся.

— Но если вы будете болтать… если вы будете лгать… тогда ничто не спасет вас! Помните об этом! Помните! Да поможет вам Бог!

Джеку понадобилось около недели, чтобы понять, что только Перемещение на Территории является единственным способом бегства из Дома Солнечного Света. Он хотел попытаться сбежать, но очень скоро понял, что он почти ничего не сможет сделать, только рисковать, даже если ему и удастся вырваться из Дома Солнечного Света.

Не было никаких оснований для такого решения, только вот голос подсознания нашептывал ему о том, что то, что плохо здесь, то может оказаться еще хуже там. Возможно, это было самым плохим местом из всех миров… как червоточина, которая насквозь пронзает яблоко. В любом случае, Дом Солнечного Света был достаточно плох.

Но должен же быть какой-то выход.

Вулф и Джек, как и другие мальчики, которым не повезло, и они не попали в штат внешней охраны, членам которой разрешалось выходить за ворота, таких, как они, было большинство, проводили свои дни на «Дальнем Поле», как называли его старожилы. Оно находилось в полутора милях вниз по дороге, на краю владений Гарднера, и там мальчишки целыми днями собирали камни. В это время года другой работы на полях просто не было. Последний урожай был собран в середине октября, но, как напоминал Солнечный Гарднер каждое утро во время молитвы в часовне, камни всегда были в цене.

Сидя в кузове одного из двух стареньких грузовиков, принадлежащих Дому, Джек разглядывал Дальнее Поле, в то время как Вулф сидел позади него, опустив голову, подобно человеку с жестокого похмелья. На Среднем Западе шли дожди, и Дальнее Поле превратилось в липкую, грязную жижу. Позавчера один из парней проклинал его и называл «засасывателем обуви».

«Предположим, что мы все-таки попытаемся, — размышлял Джек, обдумывая детали в сотый раз. — Предположим, что я крикну Вулфу: „Давай!“, и мы с ним, увязая по уши в грязи, попытаемся бежать. Куда? На север, где растут те деревья и где каменная стена. Там заканчиваются владения Гарднера».

Но там может быть забор.

«Мы вскарабкаемся на него. В этом случае Вулф сможет подсадить меня, если только он пойдет со мной».

Но там может быть колючая проволока.

«Пролезем под ней. Или…»

Или Вулф сможет разорвать ее голыми руками. Джек не хотел думать об этом, но он знал, что Вулфу хватит силы… и, если он попросит, Вулф сделает это. Конечно, огромные руки парня будут порезаны, но в Доме сейчас ему было значительно хуже.

А что потом?

Бежать, конечно. Вот что. Если им удастся хотя бы миновать землю, которая принадлежит Дому Солнечного Света, как нашептывал ему внутренний голос, у них будет шанс на победу.

И Сингер, и Баст (которых Джек про себя называл «Близнецами-Головорезами») не смогут воспользоваться грузовиком, чтобы пуститься в погоню; ни одна машина не проедет по Дальнему Полю, пока декабрьская стужа не проморозит землю на достаточную глубину.

Это будет состязание в беге, хотя бы попытайся, ведь это так просто. Лучше, чем прозябать здесь, в Доме. И…

И вовсе не усиливающаяся депрессия Вулфа подгоняла его, сейчас он почти безумно любил Лили, умирающую в Нью-Хэмпшире, пока он возносил: «Алилуйя» в своем заточении.

«Попытайся, При помощи волшебного напитка или без него. Сделай хотя бы попытку».

Но пока Джек готовился, Ферд Янклофф сделал это. Великие умы мыслят одинаково, скажем: «Аминь!»

Все произошло очень стремительно. Только что Джек слушал обычные циничные и поразительные бредни Ферда Янклоффа, а в следующее мгновение он уже стремительно несся на север через мрачное поле к каменной ограде. Пока Ферд не добрался до нее, день казался таким же обычным и однообразным, как и все другие в Доме Солнечного Света. Было холодно и хмуро; пахло дождем, а, может быть, даже снегом. Джек распрямился, чтобы немного расслабить ноющую спину и чтобы проверить, рядом ли Сонни, который наслаждался тем, что изводил Джека. Большинство из его надоедливых издевок сводились к тому, что Джек спотыкался, когда поднимался по лестнице, его тарелку выбивали из рук всякий раз, пока он не научился одновременно прижимать край тарелки к телу и держать ее мертвой хваткой.

Джек не был вполне уверен, почему Сонни не организовал на него покушение. «Возможно, — думал Джек, — просто потому, что Солнечный Гарднер заинтересовался новым мальчиком». Он не хотел думать, что это именно так, сама мысль об этом пугала его, но это было вполне реально. Сонни Сингер держался в стороне, потому что Гарднер приказал ему, и это было еще одной причиной, чтобы побыстрее сматываться отсюда.

Он посмотрел направо. Вулф, усердно вытаскивая камни, был в ярдах двадцати от него. Их разделял высоченный тощий мальчишка с кривыми зубами, его звали Дональд Киган. Донни дружелюбно улыбнулся, странно обнажая свои зубы. Пот струился по его лицу. Джек быстро отвернулся.

Ферд цинично заметил:

— Донни влюблен в тебя.

— Потухни, — неловко произнес Джек, чувствуя, как пылают его щеки.

— Держу пари, что Донни потушит огонь, если ты позволишь ему, — сказал Ферд. — Не так ли, Донни?

Донни Киган рассмеялся, не имея ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Отстань, — сказал Джек. Он чувствовал себя не совсем уютно.

Донни влюблен в тебя.

Странно, неприятно, но действительно возможно, что этот несчастный, забитый Донни Киган действительно был влюблен в него… и, кажется, Донни не был единственным.

Как это ни удивительно, но Джек поймал себя на воспоминаниях о симпатичном мужчине, который предложил подвезти его домой и потом высадил перед тенистым входом в парк рядом с Зейнсвиллем. «Он увидел его первым, — подумал Джек. — Что бы ни было во мне нового, тот мужчина заметил это первым».

Ферд сказал:

— А ты становишься очень популярным здесь, Джек. Знаешь, я думаю, что даже старина Гек Баст поможет тебе, если ты, конечно, попросишь.

— Знаешь, приятель, мне это уже надоело, — вспыхнул Джек. — То есть…

Внезапно Ферд бросил камень, над которым трудился и выпрямился. Он быстро оглянулся, не увидел ни одного белого воротничка надсмотрщиков поблизости и снова повернулся к Джеку.

— А теперь, мой дорогой, — сказал он, — здесь была слишком скучная вечеринка, и мне действительно пора уходить.

Ферд послал Джеку воздушный поцелуй, и сияние поразительной улыбки осветило плоское, бледное лицо Ферда. А через мгновение он уже летел на всех парусах по пути к каменной стене в противоположном конце Дальнего Поля, двигаясь бешеными рывками.

Он действительно застал охранников врасплох, по крайней мере, в самом начале. Педерсен разглагольствовал о девчонках перед Варвиком и Пибоду, парнем с лошадиным лицом, который принадлежал к штату внешней охраны, но временно был возвращен в Дом. Геку Басту было даровано высшее наслаждение сопровождать Гарднера в Мунси по каким-то делам. Ферд получил приличную фору, прежде чем поднялся всеобщий переполох:

— Эй, эй! Кто-то удирает!

Джек страстно желал удачи Ферду, мчащемуся во всю прыть.

Несмотря на то, что другой реализовал его план, Джек почувствовал триумф и от всей души пожелал ему только победы. «Давай! Давай, ты, саркастический сукин сын! Давай, ради Бога!»

— Это Ферд Янклофф, — пробулькал Донни Киган, а затем рассмеялся своим всхлипывающим смехом.

Как всегда, вечером мальчики собрались на исповедь в общей комнате, но исповедь отменили. В комнату важно вошел Энди Варвик. Объявляя отмену, он внезапно смешался и сказал, что у них есть час для «дружеского общения» перед ужином. Затем он удалился.

Джек подумал, что под налетом гусиной самоуверенности Варвика кроется страх.

А Ферда Янклоффа не было с ними.

Джек оглядел комнату и с горечью подумал, что если это было «дружеское общение», то ему не хотелось бы увидеть «час отдыха и покоя». Они собрались в центре большой комнаты, тридцать девять мальчиков в возрасте от девяти до семнадцати, разглядывая свои руки и мрачно обкусывая заусеницы и ногти на руках. Все они были похожи друг на друга, как наркоманы, получившие свою дозу. Они хотели слушать исповедь; и даже больше — они желали сами каяться.

Никто не думал о Ферде Янклоффе. Вроде бы Ферд со своими гримасами во время проповедей Солнечного Гарднера, с мраморно-белыми руками, никогда не существовал.

Джек еле сдержался, чтобы не встать и не заорать на них. Но вместо этого он начал усиленно думать.

«Он не здесь, потому что они убили его. Все они сумасшедшие. Вы думаете, что сумасшествие не заразно? А вспомните-ка, что случилось в этом сумасшедшем месте в Южной Америке, когда мужчина в отражающих солнцезащитных очках предложил им жемчужный виноградный напиток. Они сказали: „Благодарю, босс“ и выпили его».

Джек оглянулся на тоскливые, самоуглубленные, измученные, пустые лица и подумал о том, как они могут осветиться, если Гарднер удосужится заглянуть сюда, даже прямо сейчас.

Они сделают это, если Гарднер попросит их. Они выпьют, схватят меня и Вулфа, и они зальют напиток прямо нам в глотку. Ферд был прав — они замечают что-то на моем лице или в моих глазах, что-то, что вошло в меня на Территориях, и, возможно, они симпатизируют мне немного… Я думаю, что именно это останавливает Гека Баста. Этот неряха не способен любить кого-то или что-то. Итак, они симпатизируют мне… но намного больше они любят его. Они сделают это. Они все сумасшедшие.

Возможно, Ферд рассказал бы ему это и, сидя здесь в общей комнате, Джеку казалось, что Ферд рассказывал ему об этом. Он сказал Джеку, что он был пожертвован в Дом Солнечного Света своими родителями, которые были прирожденными христианами и падали на колени всякий раз, как только кто-нибудь из Клуба-700 произносил слова молитвы. Никто из них не понимал Ферда, который был сделан совсем из другого куска теста. Они даже думали, что Ферд — дитя дьявола, коммунистический, радикально-гуманистический перерожденец. Когда он убежал в четвертый раз, именно Френки Вильямс вернул его; тогда его родители пришли в Дом Солнечного Света, туда они хотели упрятать Ферда, и с первого взгляда влюбились в Гарднера. Здесь они нашли решение всех проблем, связанных с их неугомонным, бунтующим и протестующим сыном. Гарднер вернет их блудного сына в лоно Господне, убедит его в ошибочности выбранного пути, примет его из их рук на свое попечение и изолирует его от влияния улицы.

— Они прочитали статью о Доме Солнечного Света в «Санди Рипот», — рассказывал Ферд Джеку. — Они послали мне открытку с надписью «БОГ УНИЧТОЖИТ ЛЖЕЦОВ И ОБМАНЩИКОВ В ИСТИНЕ ОГНЕННОЙ». Я написал им ответ. Рудольф, который работает на кухне, пронес письмо на волю. Он отличный парень, — Ферд задумался. — Как ты думаешь, что значит быть «отличным парнем» по Ферду Янклоффу, Джек?

— Я не знаю.

— Тот, кого можно купить, — сказал Ферд и рассмеялся циничным, отрывистым смехом. — Эта почтовая услуга стоила мне двух баксов. Итак, я написал письмо, в котором говорил, что если Господь наказывает лжецов именно таким образом, то тогда я надеюсь, что Гарднеру придется разыскивать асбестовый сортир на том свете, потому что в своем вранье о том, что здесь происходит, он обгоняет галопирующую лошадь. Все, что они прочитали в «Санди Рипот», слухи о смирительных рубашках и о карцерах, все было правдой. Конечно, они не могли доказать этого. Наш приятель большой ловкач, к тому же он очень осторожный. И если ты когда-нибудь хоть на мгновение забудешь об этом, то вы вместе с твоим бесстрашным приятелем Вулфом жестоко поплатитесь за это.

Джек ответил:

— Эти парни из «Санди Рипот» обычно легко берут людей в оборот. По крайней мере, так утверждает моя мама.

— О, он был так напутан. Он пронзительно визжал и выл. Ты видел когда-нибудь Хамфрея Богарта в «Братоубийственной войне»? Он был похож на него целую неделю до их приезда. А когда они прибыли, то он превратился в саму любезность и учтивость, но неделю перед этим мы жили, как в аду. Он весь был, как будто сделан изо льда. Именно в ту неделю он спустил Бенни Вудрафа вниз по лестнице с третьего этажа, потому что застал его за чтением комиксов о Супермене. Бенни не приходил в сознание около трех часов, да он и сейчас так и не может вспомнить, кто он такой и что с ним было раньше.

Ферд замолчал.

— Он знал, что они появятся. Точно так же, как он всегда знал, когда собирается ему нанести внезапный визит инспектор штата. Он спрятал смирительные рубашки на чердак, а карцер превратил в амбар для сушки сена.

Ферд снова рассмеялся своим презрительным смехом.

— А знаешь, что сделали мои милые родственнички, Джек? Они послали ксерокопию моего письма Гарднеру. «Для твоей же пользы», — написал мой папаша в следующем письме ко мне. Угадай, к чему это привело? К тому, что бедняжку Ферда бросили в карцер по милости моих же родителей!

Он снова рассмеялся.

— Вот что еще я скажу тебе. Он не убивает детей во время вечерней молитвы. Нет. Но дети, которые разговаривали с журналистами из «Санди Рипот», все исчезли. Те, конечно, до которых он смог добраться.

«Точно так же исчез теперь и сам Ферд», — подумал Джек, поглядывая на пригорюнившегося Вулфа. Его передернуло. У него очень замерзли руки.

Твой бесстрашный, безумный дружище Вулф.

Неужели Вулф опять начал обрастать шерстью? Нет, кажется, нет. Но это случится. Это было так бесспорно и неотвратимо.

Кстати, Джек, пока мы просто сидим здесь, и нас тревожит опасность простого сидения здесь, как там твоя мать? Милашка Лили, Королева Бродвея? Худеет? Мучается от боли? А может быть, рак окончательно поселился в ней и начал подтачивать ее своими острыми всеядными зубами изнутри, пока ты пускаешь корни в этой тюрьме? А может быть, Морган тоже приложил свою руку к этому и усиленно помогает раку?

Он был потрясен мыслью о смирительной рубашке и, хотя он и видел карцер, большую уродливую металлическую клетку, стоящую на заднем дворе и похожую на таинственный, заброшенный и покинутый холодильник, он все же не мог поверить, что Гарднер упекает туда непокорных. Ферду все же удалось постепенно убедить его, тихонько разговаривая с ним во время сбора камней на Дальнем Поле.

— У него здесь довольно-таки обширное поле деятельности, — говорил Ферд. — У него есть лицензия на чеканку монет. Его религиозные программы звучат по радио почти по всему Среднему Западу, и почти по всей стране его транслирует кабельное телевидение и местные радиостанции. А мы — его взятая в плен аудитория. Мы прекрасно звучим по радио, но еще лучше мы смотримся по телевидению. У него есть Кейси, его любимый теле-радио-оператор. Кейси записывает на видео каждую утреннюю и вечернюю службу. А потом он вырезает все лишнее, пока не получается лента, изображающая Гарднера в роли Билли Грэхема, а нас, как толпу, охваченную единодушием, как на стадионе во время семнадцатой игры Чемпионата Мира. Но это еще не все, что делает Кейси. Он еще является мрачным гением и хранителем Дома. Ты видел подслушивающее устройство в своей комнате? Это Кейси установил их по всему зданию. И все связано с контрольным пунктом в его комнате, а единственный способ попасть в эту комнату — пройти через личные апартаменты самого Гарднера. И прослушивание идет напрямую, так что ему даже не нужно тратиться на пленку. И все подозрительное сообщается Гарднеру. Я слышал, что Кейси вмонтировал хитроумное устройство в телефон Гарднера, так что он теперь может бесплатно звонить на любое расстояние и, я отлично знаю, что он присоединился к проводу платного кабельного канала. Тебе что же, не нравится, что этот мистер Ледяная Глыба разваливается в кресле перед экраном телевизора и наслаждается просмотром фривольных фильмов после тяжкого труда восхваления Господа во время службы? А мне нравится. Этот приятель стопроцентный американец, и здесь, в Индиане, они любят его почти так же, как они любят баскетбол.

Ферд отхаркался и с отвращением плюнул в грязь.

— Ты ошибаешься, — сказал Джек.

— Ферд Янклофф никогда не ошибается насчет головорезов из Дома Солнечного Света, — задумчиво произнес Ферд. — Он богат, но ему вовсе не нужно декларировать свои доходы перед налоговой инспекцией, так как они боятся его до смерти; есть одна женщина, которая наведывается сюда каждый раз, когда бывает в этих краях. Так вот, она подарила ему амулет против дьявольского сглаза или что-то в этом роде, и, как я уже говорил, кажется, что он всегда в курсе, когда кто-нибудь из Школьного Совета Штата внезапно собирается навестить нас. Мы моем и убираем здесь, Баст прячет смирительные рубашки на чердак, а карцер наполняют сеном из сарая. А когда они прибывают, мы всегда находимся на занятиях, в классе. Сколько занятий ты успел посетить с тех пор, как ты приземлился в этой новой версии «Лодки любви» штата Индиана, Джек?

— Ни одного, — ответил Джек.

— Ни одного, — удовлетворенно согласился Ферд. Он снова рассмеялся своим презрительным, сухим смехом. Этот смех, казалось, говорил:

«Я понял, что могу просто умереть здесь, и, кажется, ничто не торопится меняться с тех пор. Хотя это открытие и оглушило меня, но у всего этого есть и забавная сторона. Понимаешь, о чем я говорю, ты, боб в томате?»

Таков был ход мыслей Джека, когда внезапно чьи-то сильные руки не обхватили его грубо за шею сзади и не приподняли со стула. Он оглянулся назад, прямо в облако нечистого дыхания, и увидел, если это можно было так назвать, ничего не выражающее лицо Гека Баста.

— Я и Преподобный еще были в Мунси, когда твоего дружка, этого беспокойного ублюдка, доставили в госпиталь, — прошипел он.

Его пальцы все сильнее сжимали шею. Боль становилась невыносимой. Джек застонал, и Гек оскалился. Ухмылка позволила гнилому запаху изо рта вырваться наружу в еще большем количестве, чем обычно.

— Преподобный узнал о случившемся по телефону. Янклофф выглядел, как кусок мяса, проведший минут сорок в микроволновой печи. Врачам потребовалась целая прорва времени, чтобы собрать этого парнишку по кусочкам.

«Он говорит это не мне, — подумал Джек. — Он говорит это всей комнате. Похоже, мы получили сообщение, что Ферд все-таки жив».

— Ты вонючий обманщик, — сказал он. — Ферд…

Гек Баст ударил его. Джек растянулся на полу. Мальчики отшатнулись от него. Где-то хихикнул Донни Киган.

Вдруг раздалось яростное рычание. Джек приподнялся, потряс головой, пытаясь прийти в себя. Гек обернулся и увидел Вулфа, стоящего в позе защитника над Джеком. Его губы скривились в устрашающий оскал, сквозь очки сверкали оранжевые глаза.

— Ага, наш дубовоголовый наконец-то решил потанцевать, — ухмыляясь, произнес Гек. — Эй, все в порядке! Мне нравятся танцы. Давай, сопляк. Иди сюда, и мы потанцуем.

Все еще скалясь, слюна начала капать с его нижней губы, Вулф двинулся вперед, Гек — ему навстречу. Стулья зашаркали по линолеуму, когда ребята в спешке отодвигались назад, чтобы освободить место.

— Что здесь происхо..?

Это донеслось от дверей. Сонни Сингер. Надобность в окончании вопроса отпала сама собой: он увидел, что здесь происходит. Улыбаясь, он захлопнул дверь и загородил ее своей фигурой, наблюдая, скрестив руки на груди, его мрачное лицо осветилось.

Джек снова перевел взгляд на Вулфа и Гека.

— Вулф, будь осторожен, — выкрикнул он.

— Я постараюсь, Джек, — произнес Вулф рычащим голосом. — Я…

— Давай станцуем, ослиная задница, — прохрюкал Гек Баст и нанес ему свистящий, тяжелый удар сельского драчуна. Удар пришелся Вулфу по правому виску, откидывая его на три-четыре шага назад. Донни Киган засмеялся своим писклявым смехом, который был, как теперь уже знал Джек, признаком как страха, так и ликования.

Удар был очень силен. При других обстоятельствах драка, возможно, этим бы и закончилась. Но, к несчастью для Гека Бака, это был единственный удар, достигший цели.

Он подался вперед, прижав огромные кулаки к груди, и собрался нанести еще один сокрушительный удар. Но в этот раз рука Вулфа молниеносно поднялась вверх и отразила удар. Вулф поймал кулак Гека.

У Гека были огромные кулаки, но руки Вулфа были все же больше.

Кулак Вулфа поглотил кулак Гека.

Вулф сжал кулак.

Раздался звук, как будто маленькие сухие сучки сперва затрещали, а потом сломались.

Самоуверенная улыбка постепенно исчезала с лица Гека, лицо искривилось, и он заверещал.

— Ты не должен уничтожать свое стадо, ублюдок, — прошептал Вулф. — Это записано в твоей Библии, в твоей Библии, Вулф! Все, что тебе нужно делать, записано в шести строфах «Книги хорошего хозяйствования», чтобы знать, что пастух никогда…

Хрусть!

— … никогда…

Хряк!

— НИКОГДА не должен наносить вред своему стаду.

Всхлипывая и завывая, Гек Баст упал на колени. Вулф все еще продолжал сжимать кулак Гека, рука Гека была вздернута вверх. В этой позе он напоминал фашиста, отдающего нацистское приветствие на коленях. Рука Вулфа была каменной от напряжения, но лицо не выражало никаких усилий; исключая горящий взгляд, оно было почти спокойным.

Кровь начала сочиться из кулака Вулфа.

— Вулф, остановись! Этого достаточно!

Джек оглянулся и увидел, что Сонни исчез, оставив дверь открытой. Почти все мальчики теперь стояли. Они прижимались к стенам комнаты, чтобы находиться как можно дальше от Вулфа, лица застыли от страха.

А в центре зала стоял Гек Баст на коленях, с выкинутой в приветствии рукой, зажатой в кулаке Вулфа. Кровь капала из кулака Вулфа на пол.

У входной двери столпились люди. Кейси, Варвик, Сонни Сингер и еще трое каких-то взрослых парней. И Солнечный Гарднер с маленьким черным кейсом, напоминающим футляр для хранения очков, стоял тут же.

— Достаточно, я сказал! — Джек взглянул на вновь прибывших и подбежал к Вулфу. — Отпусти его сейчас же, отпусти!

— Хорошо, — спокойно произнес Вулф.

Он отпустил руку Гека, и Джек увидел ужасное кровавое месиво. Пальцы Гека были сломаны и беспомощно болтались. Гек мяукнул и прижал сломанную кисть к груди.

— Хорошо, Джек.

Шестеро парней схватили Вулфа. Он обернулся в пол-оборота, освободил одну руку, толкнул, и неожиданно Варвик отлетел к стене. Кто-то вскрикнул.

— Держите его! — завопил Гарднер. — Держите его, держите его, ради Бога.

Он открывал маленький плоский чемоданчик.

— Нет, Вулф! — выкрикнул Джек. — Оставь это!

Еще мгновение Вулф продолжал борьбу, а затем он отступил, позволил им прижать себя к стене. Джеку это напоминало пленение Гулливера лилипутами. Сонни с опаской подходил к Вулфу.

— Держите его, — повторил Гарднер, вытаскивая сверкающий шприц для подкожных инъекций из кейса. Жеманная улыбка появилась на его лице. — Держите его, ради Иисуса!

— Не нужно делать этого, — попросил Джек.

— Джек, — внезапно Вулф испугался. — Джек? Джек?

Гарднер направился к Вулфу и толкнул Джека, когда проходил мимо. В этот толчок он вложил много силы. Джек наткнулся на Морисона, который завопил и отскочил, как будто тот был заразным. Немедленно Вулф возобновил борьбу, но их было шестеро, этого было более, чем достаточно. Возможно, если бы это случилось во время Перемены, этого бы не было слишком много.

— Джек! — завыл он. — Джек! Джек!

— Держите его, во имя Господа! — прошептал Гарднер. Затем он всадил иглу в плечо Вулфу.

Вулф застыл, потом откинул голову и обмяк.

«Убью тебя, убью, ублюдок, — пронеслось в голове у Джека. — Убью тебя, убью тебя, убью тебя».

Вулф сражался и был побежден. Гарднер стоял в сторонке, бесстрастно и холодно созерцая происходящее. Вулф упал на колени, задев штанины его очень дорогих брюк. Кейси, который с криком отшатнулся в сторону, снова подошел. А еще через минуту или две Вулф начал раскачиваться… а затем упал.

Джек вскочил на ноги, весь дрожа от гнева. Он попытался кинуться к страже, окружившей его друга, когда увидел, как Кейси двинул кулаком по опущенному лицу Вулфа. Кровь струйкой потекла из его разбитого носа.

Но чьи-то руки оттащили его назад. Он попытался вырваться, но затем оглянулся и увидел перепуганные лица мальчиков, с которыми он собирал камни на Дальнем Поле.

— В карцер его, — произнес Гарднер, когда Вулф окончательно затих. Он медленно повернулся к Джеку: — До тех пор… возможно, пока вы не соизволите мне рассказать, мистер Паркер, где это мы встречались с вами раньше?

Джек стоял, молча уставившись в пол, глаза были полны ненависти и обиды.

— Итак, в карцер, — сказал Гарднер. — Возможно, что ты изменишь свое отношение, когда он начнет завывать, мистер Паркер.

Гарднер важно удалился.

Вулф все еще завывал в карцере, когда Джек и другие ребята шли строем на утреннюю молитву. Взгляд Гарднера иронично задержался на осунувшемся лице Джека.

Может быть теперь, мистер Паркер?

Вулф — это моя мать, моя мама…

Вулф все еще выл, когда Джека и остальных мальчиков разделили на две группы для проведения полевых работ, и они промаршировали к грузовикам. Когда проходили мимо карцера, Джек вынужден был зажать уши руками, чтобы не слышать этих жалостных, разрывающих душу завываний.

И сразу же к нему подскочил Сонни Сингер.

— Преподобный Гарднер ожидает тебя в своем кабинете для исповеди, ты, сопляк, — прошипел он. — Он сказал, чтобы я передал тебе, что он выпустит этого придурка из карцера в ту же минуту, как только ты расскажешь ему все то, что он хочет знать.

Голос Сонни был масляным, а лицо — угрожающим.

Вулф, стонущий и причитающий, чтобы его выпустили, со всей яростью тряс железные прутья клетки.

О Вулф, она моя МАТЬ…

— Я не могу рассказать ему то, о чем он хочет знать, — ответил Джек.

Неожиданно он развернулся и со всей силой, вошедшей в него на Территориях, обрушился на Сонни. Тот отлетел назад на два огромных шага, на его лице был написан испуг. Сонни наступил на свою же ногу, споткнулся и, если бы не стоящий рядом грузовик, о борт которого он смог опереться, то непременно упал бы.

— Хорошо, — выдавил из себя Сонни… слова вырывались вперемешку с прерывистым дыханием. — Хорошо, ладно, забудем об этом. — Его тощее лицо покрывалось пятнами злости. — Преподобный Гарднер сказал мне, что в случае отрицательного ответа, я должен сказать тебе, что твой приятель страдает из-за тебя. Ты понял?

— Я знаю, из-за кого он страдает.

— Пошел в грузовик! — крикнул Педерсен, угрюмо глядя на них в то время, когда проходили мимо… но когда они миновали Сонни, Педерсен скривился так, вроде бы они прошли мимо дерьма.

Джек мог слышать завывания Вулфа даже тогда, когда завелся грузовик, хотя грохотанье моторов машин могло заглушить все вокруг. Но они не могли заглушить воплей Вулфа. Сейчас между ним и Вулфом существовала какая-то телепатическая связь, так что он слышал стоны Вулфа даже тогда, когда обе группы достигли Дальнего Поля. Сознание того, что эти стоны звучали только у него в голове, не поднимало его настроения.

Где-то около обеда Вулф замолчал, и Джек внезапно понял, ничуть не сомневаясь в своем открытии, что Гарднер приказал выпустить Вулфа из карцера, боясь, чтобы тот своими стонами и воем не привлек ненужного внимания.

После того, что случилось с Фердом, Гарднер не хотел привлекать какого-то бы ни было внимания к Дому.

Когда поздно вечером рабочие отряды вернулись, дверь карцера была открыта, а клетка — пуста. Наверху, в комнате, где они жили, Вулф лежал на нижних нарах. Он слабо улыбнулся, когда вошел Джек.

— Как твоя голова, Джек? Синяк уже немного сходит. Вулф!

— Вулф, с тобой все в порядке?

— Я вопил, правда? Ничего не мог поделать с собой.

— Вулф, мне очень жаль, — ответил Джек.

Вулф выглядел как-то странно: слишком бледным и каким-то ослабленным.

«Он умирает», — подумал Джек.

«Нет, — поправил он сам себя. — Вулф начал умирать с того самого момента, когда они перескочили в этот мир, чтобы избежать встречи с Морганом. Но теперь он умирает быстрее. Слишком бледный… слабый… но…»

Мурашки побежали по телу Джека.

Обнаженные руки и ноги Вулфа не были голыми в прямом смысле этого слова; они были покрыты густой шерстью. Еще два дня назад этого не было, он был уверен в этом.

Он подбежал к окну и выглянул на улицу, стараясь разыскать луну и пытаясь убедиться, что не ошибся, и с прошлого полнолуния прошло всего семнадцать дней.

— Еще не наступило время Перемены, Джек, — произнес Вулф сухим и каким-то чужим голосом. Голосом смертельно больного человека. — Но я начал изменяться в этой темной, вонючей дыре, в которую они меня засунули. Вулф! Изменяться. Потому, что я был испуган и чуть не сошел с ума. Потому, что я выл и стонал. Стоны и крики сами по себе могут спровоцировать Перемену, если Волку приходится продолжать это достаточно долгое время. — Вулф повел рукой по шерсти на ногах. — Это исчезнет.

— Гарднер назначил цену за твое освобождение, — сказал Джек, — но я не смог заплатить ее. Я хотел, но… Вулф… моя мать…

Его голос задрожал, и в глазах появились слезы.

— Ш-ш-ш, Джеки. Вулф знает.

Вулф снова улыбнулся своей ужасно виноватой улыбкой и пожал Джеку руку.

Еще одна неделя в Доме Солнечного Света прошла Божьими молитвами. Луна прибывала.

В понедельник улыбающийся Гарднер попросил мальчиков склонить головы и возблагодарить Бога за исцеление их брата Фердинанда Янклоффа. Ферд решил посвятить свою душу Господу, пока он лежал в больнице. Так сообщил Гарднер, сияя улыбкой. Ферд позвонил своим родителям и рассказал им о том, что Господь завоевывает его душу, и они молились о спасении его души, а затем в этот же самый день приехали и забрали его домой. «Умер и похоронен где-нибудь в промерзлых полях Индианы… или в Территориях, куда не в состоянии добраться ни одна инспекция штата».

Во вторник было слишком холодно, к тому же шел дождь, чтобы работать на Поле. Большинству мальчиков было разрешено остаться в своих комнатах спать или читать, но для Джека и Вулфа наступило изматывающее время придирок. Вулф непрерывно таскал мусор из сараев и амбара под проливным дождем. А Джеку пришлось чистить туалеты. Он предполагал, что Варвик и Кейси, которые назначили им делать это, считали, что дали самую грязную и неприятную работу. Было очевидно, что они никогда в жизни не сталкивались с мужским туалетом во всемирно известной «Оутлийской пробке».

Прошла еще одна неделя в Солнечном Доме. По этому поводу можно лишь тяжело вздохнуть.

Гектор Баст вернулся в среду, его правая рука была вся в гипсе, большое жирное лицо было настолько бледным, что веснушки выступали на нем ярко-рыжими пятнами.

— Врачи говорят, что я никогда не смогу снова шевелить пальцами, — сказал Гек Баст. — Ты и твой сопливый приятель поплатитесь за это, Паркер.

— Может быть, ты хочешь, чтобы со второй рукой случилось то же самое? — начал Джек… но испугался. В глазах Гека светилось не просто желание взять реванш, отомстить; в его глазах притаилось желание убить.

— Я не боюсь его, — процедил сквозь зубы Гек. — Сонни сказал, что они выбили из него спесь, пока он сидел в карцере. Сонни говорил, что он теперь будет делать все, только бы не попасть туда вторично. А что касается тебя…

Левый кулак Гека взметнулся в воздух. Но левой он бил более неуклюже, чем правой; Джек, ошеломленный яростной ненавистью этого парня, не успел заметить выпада. Его губы расплющились в тонкой улыбке под кулаком Гека. Он отскочил и ударился об стену.

Открылась дверь, и Билли Адамс заглянул в комнату.

— Закрой дверь, а то тебе тоже понадобится помощь! — взвизгнул Гек, и Адамс, все еще не привыкший к нападениям, поспешно удалился.

Гек двинулся к Джеку. Джек с силой оторвался от стены и поднял кулаки. Гек остановился.

— Да, вот это тебе по нраву, не так ли? — сказал Гек. — Драться с парнем, у которого только одна здоровая рука, и та — левая. — Его щеки пылали от гнева.

На третьем этаже послышались шаги, приближающиеся к лестнице. Гек взглянул на Джека.

— Это Сонни. Продолжай. Выходи. Мы покажем тебе, дружок, по чем фунт лиха. Тебе и твоему придурку, обоим. Преподобный Гарднер сказал, что дает нам полную свободу действий, пока ты не сообщишь ему о том, что он хочет знать, что бы это ни было.

Гек ухмыльнулся.

— Сделай мне одолжение, сопляк. Не говори ему.

«Они что-то вытянули из Вулфа, пока он сидел в карцере», — подумал Джек. После стычки с Геком Бастом в коридоре прошло шесть часов. Скоро раздастся звонок, созывающий на покаяние, но до сих пор Вулф спал непробудным сном на нижних нарах. А снаружи дождь продолжал вылизывать стены Солнечного Дома.

Это не было подлостью или предательством. Джек знал, что причиной тому был не только карцер. И даже не Солнечный Дом как таковой. Причиной был весь этот мир в целом. Просто Вулф тосковал по дому. Вулф утратил почти всю свою жизнерадостность. Теперь он очень редко улыбался и вообще перестал смеяться. Когда во время обеда Варвик кричал на него за то, что тот ест руками, Вулф раболепно съеживался от страха.

«Это произойдет скоро, Джеки. Потому что я умираю. Вулф умирает».

Гек Баст сказал, что он не боится Вулфа, да и на самом деле, не осталось ничего, чего можно было бы опасаться; казалось, что изувеченная рука Гека была последним проявлением воли и силы, на которые был способен Вулф.

Зазвонил колокол, созывающий на исповедь.

В тот вечер, после исповеди и ужина, когда Вулф и Джек вернулись в свою комнату, то обнаружили, что обе их постели абсолютно промокли от мочи. Джек подошел к двери, нашел ее открытой и увидел Сонни, Варвика и громилу по имени Ван Зандт, стоящих в коридоре. Они просто заходились от смеха.

— Кажется, мы ошиблись комнаткой, ссыкун, — сказал Сонни. — Нам показалось, что это туалет, судя по запаху, который постоянно доносится отсюда.

Ван Зандт чуть не задохнулся, смеясь над этой репликой.

Джек долго и внимательно разглядывая их лица, и Ван Зандт перестал смеяться.

— На кого это ты смотришь, ссыкун? Хочешь, чтобы я расквасил тебе нос?

Джек закрыл дверь, оглянулся и увидел, что Вулф заснул на своей мокрой подстилке прямо в одежде. Борода Вулфа снова пробивалась, но его лицо все еще было бледным. Это было лицо больного человека.

«Оставь его в покое, — озабоченно подумал Джек. — Если он настолько устал, то пусть спит на этом. Нет. Ты не позволишь ему спать на этой загаженной постели. Ты не позволишь!»

Джек медленно подошел к Вулфу, с трудом растолкал его, поднял с мокрого, вонючего матраца, заставил раздеться. Они уснули, обнявшись, на полу.

В четыре часа утра открылась дверь, и в комнату вошли Сонни и Гек. Они растолкали Джека и почти поволокли его вниз в кабинет Гарднера.

Гарднер сидел, положив ноги на стол. Он был тщательно одет, несмотря на ранний час. Позади него висела картина, изображающая Иисуса, идущего по воде, в то время, как его ученики застыли от удивления. Справа от него находилось окно, через которое виднелась притемненная студия, где Кейси трудился над своими дурацкими изобретениями. Тяжелая связка ключей была прикреплена к поясу Гарднера. Ключи, вернее, увесистая часть их, покоилась у него на ладони. Разговаривая, он играл ими.

— Ты не сделал ни единственного признания с тех пор, как появился здесь, Джек, — произнес Гарднер. Тон его голоса был умеренно укоризненным. — Покаяние полезно для души. Без покаяния мы не можем спастись. О, разумеется, я не говорю об идолопоклонной, бездумной исповеди католиков. Я говорю об исповеди и покаянии перед своими братьями и Спасителем.

— Я исповедуюсь только перед Спасителем, если вам, конечно, не все равно, — спокойно и уравновешенно ответил Джек и, несмотря на свой страх и неуверенность, не смог не заметить выражение ярости, появившееся на лице Гарднера.

— Нет, мне не все равно! — выкрикнул Гарднер.

Боль пронзила Джеку почки, и он рухнул на колени.

— Думай, как ты разговариваешь с Преподобным Гарднером, сопляк, — произнес Сонни. — Любой из нас в состоянии защитить его.

— Господь воздаст за твою любовь и преданность, Сонни, — важно провозгласил Гарднер. И снова переключил внимание на Джека.

— Поднимайся, сынок.

Джек попытался подняться, придерживаясь за край великолепного стола из цветного дерева.

— Как твое настоящее имя?

— Джек Паркер.

Он увидел, что Гарднер незаметно кивнул, и попытался увернуться, но было уже поздно. Новая волна боли охватила почки. Он застонал и снова рухнул вниз, раскровив лоб об угол стола Гарднера.

— Откуда ты, дерзкий обманщик, наглый сын дьявола?

— Пенсильвания.

Боль медленно растекалась по верхней части бедра. Он скорчился на великолепном персидском белом ковре, прижав колени к груди.

— Поднимите его.

Сонни и Гек выполнили приказ.

Гарднер засунул руку в карман белого пиджака и достал зажигалку фирмы «Зиппо». Он нажал на колесико, вырвалось пламя. Затем очень медленно поднес огонь к лицу Джека. Девять дюймов. Джек ощутил сладковато-едкий запах газа. Шесть дюймов. Теперь он почувствовал тепло. Три дюйма. «Еще один дюйм, а может быть и полдюйма — и неприятные ощущения превратятся в боль». В сумасшедших глазах Гарднера запрыгали искорки удовольствия. Его губы дрожали от попытки скрыть улыбку.

— Ха, — дыхание Гека было разгоряченным, от него несло прогнившим перцем. — Сделай это!

— Откуда я тебя знаю?

— Я никогда раньше не видел вас, — прошептал Джек.

Огонь придвинулся ближе. Глаза Джека начали слезиться, он почувствовал, как огонь опалил его кожу. Он попытался откинуть голову назад, но Сонни Сингер подтолкнул ее вперед.

— Где я встречал тебя? — проскрипел Гарднер.

Огонь зажигалки танцевал, каждая искра была копией другой.

— Последний шанс!

«Скажи ему, ради Бога, скажи!»

— Если мы когда-либо и встречались, то я не помню этого, — прохрипел Джек. — Возможно, в Калифорнии…

Зажигалка щелкнула, Джек вздохнул с облегчением.

— Отведите его обратно, — приказал Гарднер.

Они подтолкнули Джека к двери.

— Это не поможет тебе, ты знаешь, — сказал Гарднер. Он отвернулся, и теперь показалось, что он медитирует на изображение Христа, ступающего по воде.

— Я выбью из тебя ответ. Если не сегодня, так завтра. А если не завтра, так послезавтра. Почему бы тебе самому не облегчить свою участь, Джек!

Джек ничего не ответил. Через секунду он почувствовал, как ему заломили руку за спину. Он вскрикнул от боли.

— Расскажи ему! — прошептал Сонни.

И какая-то часть Джека захотела сделать это. Не потому, что ему было больно, а потому…

— …потому что покаяние полезно для души.

Он помнил грязный королевский двор, он помнил этого самого человека, только в другой одежде, спрашивающего, кто он такой, вспомнил свои мысли: «Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, если ты только перестанешь пронзать меня своими бесноватыми глазами, будь уверен, потому что я всего-навсего ребенок, именно так и поступают дети, они рассказывают, они все рассказывают…».

Затем он вспомнил голос своей матери, этот грудной голос, спрашивающий его, уж не собирается ли он сдаться этому типу.

— Я не могу рассказать тебе того, чего не знаю, — ответил он.

Губы Гарднера скривились.

— Отведите его обратно в его комнату.

— Еще одна неделя в Солнечном Доме прошла, и можно сказать: «Аминь!», дорогие братья и сестры!

Просто еще одна томительно длинная неделя.

Джек задержался на кухне, в то время, как другие приносили свои тарелки после завтрака и уходили. Он прекрасно осознавал, что его могли избить за это… но теперь это соображение казалось недостойным внимания. Всего тремя часами раньше Солнечный Гарднер чуть не сжег ему губы. Ненависть. Слепая ненависть. Он увидел это в сумасшедших глазах мужчины, понял по биению сердца этого ненормального. После подобного испытания, перспектива быть избитым не казалась такой уж страшной.

Форма повара Рудольфа была такой же серой, как и низкое ноябрьское лето. Когда Джек тихонько окликнул его по имени, Рудольф взглянул на него налитыми кровью глазами. От него сильно разило дешевым виски.

— Тебе бы лучше убраться отсюда, новичок. Они усиленно следят за тобой.

«Скажи мне то, чего не знаю я».

Джек нервно оглянулся на допотопную посудомоечную машину, которая кряхтела, вздыхала и позвякивала, обдавая паром из своей драконьей пасти мальчиков, подходивших к ней. Казалось, что они не смотрят на Джека и Рудольфа, но Джек знал, что «казалось» — очень ненадежное слово. Кто-нибудь да донесет. Конечно. В Солнечном Доме они забирают у тебя все, и доносы заменяют то, чего они тебя лишили.

— Мне необходимо выбраться отсюда, — сказал Джек. — Мне и моему большому другу. Сколько ты возьмешь за то, чтобы посмотреть в другую сторону, пока мы проскользнем в черный ход?

— Больше, чем ты сможешь заплатать мне, даже если ты сможешь добраться до тех сокровищ, которые они забрали у тебя, когда ты попал сюда, приятель, — ответил Рудольф.

Смысл его слов был жестоким, но в его взгляде проскальзывало сочувствие.

«Да, конечно, все пропало, все. Медиатор, серебряный доллар, большой обломок мрамора, шесть долларов… все пропало. Запечатано в конверте и спрятано где-то, возможно, что в кабинете Гарднера внизу. Но…»

— Послушай, я дам тебе долговую расписку.

Рудольф усмехнулся.

— Долговая расписка от того, кто находится в этом логове воров и наркоманов, это просто смешно, — сказал он. — Можешь подтереть ею свою задницу, дуралей.

Джек обратил всю свою новую волну сил, которая появилась в нем, на Рудольфа. Он умел прятать ее, эту новую силу, до определенного момента, по крайней мере, но сейчас он позволил проявиться ей во всей своей красе, и увидел, что Рудольф отступил перед ней, его лицо мгновенно стало встревоженным и растерянным.

— Моя долговая расписка — надежная вещь, и ты знаешь это, — медленно и с ударением на каждый слог произнес Джек. — Дай мне свой адрес, и я перешлю тебе чек. Сколько? Ферд Янклофф говорил, что за два бакса ты отправил письмо кое-кому. Достаточно ли будет десяти долларов, чтобы ты посмотрел в сторону, пока мы совершаем прогулку?

— Ни за десять, ни за двадцать, ни даже за сто, — медленно ответил Рудольф.

Теперь он смотрел на Джека с печалью, и этот взгляд поразил его до глубины души. Именно этот взгляд, как ничто другое, может быть даже больше, рассказал ему о том, как сильно они с Вулфом влипли.

— Да, я делал это раньше. Иногда за пять баксов, а иногда, хочешь верь, хочешь не верь, бесплатно. Я сделал бы это задаром для Ферди Янклоффа. Он был хорошим парнишкой. Эти сумасшедшие… — Рудольф поднял свой огромный красный кулак и погрозил стене, облицованной зеленым кафелем. В дверях он увидел Мортона, этого вечно избиваемого щенка, смотрящего на него. Рудольф угрожающе взглянул, и Мортон быстренько отвел взгляд.

— Тогда объясни, почему нет, — растерянно спросил Джек.

— Потому, что я боюсь, приятель, — ответил Рудольф.

— Что это значит? В тот вечер, когда я прибыл сюда, и Сонни попытался причинить тебе неприятности…

— Сингер! — Рудольф сделал нетерпеливый жест рукой. — Я не боюсь Сингера, Баста. Не важно, что он такой огромный. Это из-за него я боюсь.

— Гарднер?

— Он сам дьявол во плоти, — произнес Рудольф. Он поколебался, а потом добавил: — Я расскажу тебе о том, о чем не рассказывал ни единой живой душе. Как-то он запоздал с моей зарплатой, и я спустился вниз в его кабинет. Обычно я не люблю ходить туда, но в этот раз мне пришлось… ну, я вынужден был встретиться с ним. Мне срочно нужны были деньги, понимаешь, о чем я говорю? И я увидел его, спускающимся вниз по коридору в кабинет, поэтому я знал, что он там. Я пошел вниз и постучал в дверь, и дверь распахнулась, когда я стучал, потому что была неплотно прикрыта. И знаешь что, приятель? Его там не было.

Голос Рудольфа становился все тише и тише, пока он говорил, так что теперь Джек еле улавливал шепот повара, перекрываемый шумом посудомойки. Одновременно, глаза его расширялись, как глаза ребенка, очнувшегося после страшного сна.

— Я подумал, что он находится в студии звукозаписи, которую они устроили здесь, но и там его не было. Он не мог пройти в часовню, потому что там не было двери, ведущей в часовню. Из его кабинета одна дверь выходит наружу, но она была закрыта и задвинута на задвижку изнутри. Куда же он мог подеваться, приятель? Куда он исчез?

Джек, который знал ответ, не мигая, смотрел на Рудольфа.

— Я думаю, что он дьявол во плоти, и у него там есть ход для сообщения с их штабом, — сказал Рудольф. — Я бы хотел помочь тебе, но не могу. Во всем мире не наберется достаточно денег, чтобы я встал на пути у Гарднера. А теперь проваливай отсюда. Может быть, они и не заметили, что ты пропал.

Но, конечно же, они заметили. Когда он выходил из дверей, Варвик навис над ним и пихнул Джека в спину руками, сжатыми в один гигантский кулак. Когда он пошел дальше, спотыкаясь и натыкаясь на столы, по опустевшей столовой, как чертик из табакерки непонятно откуда появился Кейси и подставил ему подножку. Джек не успел среагировать. Он споткнулся о ногу Кейси, ноги Джека запутались, и он упал, опрокидывая стулья. Он поднялся, пытаясь подавить слезы стыда и злости.

— Нежелательно, чтобы ты так медленно относил свои тарелки, сопляк, — сказал Кейси. — Ты поплатишься за это.

Варвик ухмыльнулся.

— Ха-ха-ха. А теперь иди наверх. Грузовики уже ожидают.

Его разбудили в четыре часа утра и снова отвели в кабинет Солнечного Гарднера.

Гарднер оторвался от Библии и посмотрел на него так, как будто был удивлен увидеть его.

— Готов к исповеди, Джек Паркер?

— Мне не в чем…

Снова зажигалка. Пламя, танцующее в одном дюйме от кончика его носа.

— Признайся, где мы встречались?

Пламя танцевало совсем рядом.

— Я собираюсь добиться от тебя признания, Джек, где? Где?

— На Сатурне! — завопил Джек. Это было все, что он мог придумать. — Уран! Меркурий! Где-нибудь на шлейфе астероидов! О! Ганимед! Дея!..

Боль, оглушающая, свинцовая и истязающая его, заполнила нижнюю часть тела, когда Гектор Баст сунул свою огромную руку Джеку в пах и сжал его яички и член.

— Вот так, — произнес Гек Баст, удовлетворенно улыбаясь. — Разве ты не так делаешь, чтобы кончить, чертово посмешище?

Всхлипывая, Джек медленно терял сознание.

Гарднер склонился над ним, лицо его было спокойным, почти блаженным.

— В следующий раз мы прихватим сюда твоего дружка, — мягко сказал Гарднер. — И с ним-то я уже не буду церемониться. До завтрашней ночи. Подумай об этом, Джек.

«Но завтра ночью, — решил Джек, — их с Вулфом уже не будет здесь».

Если только Территории еще существуют, то тогда Территории станут их спасением…

…если только он сможет переместиться туда.

Им нужно будет перелететь с нижнего этажа. Он сконцентрировался на этой мысли больше, чем на вопросе: смогут ли они вообще совершить перелет. Проще бы было сделать это в комнате, но ободранная, малюсенькая комната, которую он делил с Вулфом, находилась на третьем этаже в сорока футах над землей. Джек не знал наверняка, как топография и география Территорий соотносится с топографией и географией Индианы, но он не собирался полагаться на случай и рисковать своей шеей.

Он объяснил Вулфу, что им нужно было ЭТО сделать.

— Ты понял?

— Да, — апатично ответил Вулф.

— После завтрака ты идешь в туалетную комнату через общий зал. Зайдешь в первую кабинку. Если никто не обратит внимание, что ты вышел, то я тоже пойду. И мы вернемся назад в Территории. Повтори, как ты будешь действовать?

Вулф повторил все слово в слово.

— Все правильно, Джеки?

— Абсолютно верно, — ответил Джек.

Он положил руку на плечо Вулфа и сжал его. Вулф грустно улыбнулся. Джек поколебался и сказал:

— Извини, что я втянул тебя во все это. Это моя вина.

— Нет, Джек, — добродушно ответил Вулф. — Мы попробуем. Возможно…

Маленький огонек надежды загорелся в печальных глазах Вулфа.

— Да, — сказал Джек, — возможно.

Джек был слишком испуган и взволнован, чтобы хотеть есть, но подумал, что этим может привлечь к себе внимание, если не прикоснется к еде. Он с усилием запихнул в себя яйца и картофель, которые по вкусу напоминали опилки, и даже заставил себя проглотить жирный кусок бекона.

Погода окончательно установилась. Прошлой ночью ударил легкий морозец, и камни на Дальнем Поле превратились в огромные куски шлака, вмерзшие глубоко в землю.

Тарелки унесли на кухню.

Мальчикам разрешили вернуться в общую комнату, пока Сонни Сингер, Гектор Баст и Энди Варвик получали наряды на сегодняшний день.

Они сели кружком, тупо уставившись в пол. У Педерсона был новый номер журнала, который издавала организация Гарднера «Солнечный свет Господа». Он лениво переворачивал страницы, каждый раз поглядывая на мальчиков.

Вулф вопросительно взглянул на Джека. Джек кивнул. Вулф поднялся и выскочил из комнаты. Педерсен поднял голову, увидел Вулфа, пересекающего комнату и направляющегося к туалетной комнате, затем снова углубился в чтение своего журнала.

Джек мысленно досчитал до шестидесяти, потом заставил себя еще раз досчитать до шестидесяти. Это были самые длинные минуты в его жизни. Он до смерти боялся, что Сонни и Гек могут вернуться в общую комнату и прикажут всем выходить к машинам для погрузки, а он хотел попасть в уборную прежде, чем это произойдет. Но Педерсен не был глуп. Если Джек сразу же последует за Вулфом, то Педерсен сможет и заподозрить что-то.

Наконец, Джек поднялся и направился через комнату к двери. Казалось, что она находится невообразимо далеко, а его ноги, налившиеся пудовой тяжестью, почти не приближали его к цели; это было похоже на оптический обман.

Педерсен поднял голову.

— Куда это ты направился, сопляк?

— В туалет, — ответил Джек. Язык у него прилип к небу. Он слышал, что от страха обычно пересыхает в горле, но язык?

— Они придут через минуту, — произнес Педерсен, кивая в направлении коридора, где находились ступени, ведущие вниз к часовне, студии и кабинету Гарднера.

— Лучше потерпи и увлажни Дальнее Поле.

— Мне хочется по-большому, — в отчаянии выдавил из себя Джек.

«Конечно. А возможно, ты со своим ублюдком-другом хотите перепихнуться перед началом рабочего дня. Просто, чтобы взбодрить себя. Иди на свое место».

— Ну, ладно, иди уж, — сурово произнес Педерсен. — Только не стой здесь и не оглашай это на весь свет.

Он снова углубился в чтение журнала. Джек пересек комнату и вошел в туалет.

Вулф вошел не в ту кабинку. Через щель под дверью безошибочно были видны его огромные, грязные башмаки. Джек толкнул дверь кабинки. Кабинка была слишком тесна для двоих, он задыхался от крепкого, почти звериного запаха, исходящего от Вулфа.

— Ладно, — сказал Джек. — Давай попробуем.

— Джек, я боюсь.

Джек рассмеялся.

— Я тоже боюсь.

— Как же мы…

— Я не знаю. Дай мне свои руки. Похоже, что начало было не так уж и плохо.

Вулф вложил свои волосатые руки, почти лапы, в ладони Джека, и Джек почувствовал, как сверхъестественная сила перетекает из них к нему.

Даже после всего пережитого сила Вулфа не исчезла. Просто она ушла вовнутрь, как иногда прячется весна в засушливый, жаркий сезон.

Джек закрыл глаза.

— Хочу вернуться назад, — произнес он. — Хочу вернуться назад, Вулф. Помоги мне!

— Конечно, — выдохнул Вулф. — Если смогу, Вулф!

— Здесь и сейчас.

— Прямо здесь и сейчас!

Джек сильно сжал руки-лапы Вулфа. Он почувствовал запах лизола. Откуда-то донесся звук едущей машины. Зазвонил телефон. Он подумал: «Я пью волшебный напиток. Мысленно я пью его, здесь и сейчас я пью его, я вдыхаю его запах, такой густой и терпкий, я ощущаю его вкус. Я чувствую, как он растекается по моему горлу…»

Когда вкус наполнил все горло, земля зашаталась под ними. Вулф вскрикнул:

— Это сработало, Джек!

На какое-то мгновение этот возглас вывел его из состояния силовой концентрации, и ему даже показалось, что все это ерунда, просто трюк, похожий на попытку заснуть, считая овец. Мир снова стал устойчивым. Запах лизола отступил, как в тумане. Он услышал, как кто-то спрашивает по телефону:

— Алло, кто говорит?

«Не обращай внимания, это не обман, вовсе не фокус — это магия. Это волшебство, и я уже проделывал подобное раньше, когда был малышом, и я могу повторить это сейчас, об этом говорил мне Смотритель, об этом говорил мне и слепой певец по прозвищу Снежок. МАГИЧЕСКИЙ НАПИТОК У МЕНЯ ВНУТРИ. ОН ВО МНЕ САМОМ».

Он напряг всю свою силу, всю свою волю… та легкость, с которой они переместились, была просто ошеломляющей, как если бы гранитная скала, о которую им предстояло разбиться, оказалась подделкой из папье-маше, не причинившей им никакого вреда.

Джек, крепко зажмуривший глаза, почувствовал, как будто пол сперва раскололся под ногами… а потом абсолютно исчез.

«О черт, мы куда-то проваливаемся», — растерянно подумал он.

Но это не было падением в полном смысле этого слова, а просто медленное скольжение. Через мгновение он и Вулф твердо стояли на ногах, но не на цементном полу туалета, а в грязи.

Пары серы смешивались с тошнотворным запахом, похожим на вонь испарений нечистот. Это был запах смерти, и Джек подумал, что это обозначает конец всем его надеждам.

— Джейсон! Что это так воняет? — застонал Вулф. — О, Джейсон, этот запах, не могу оставаться здесь, Джеки, не могу оставаться…

Джек открыл глаза. В тот же самый момент Вулф вырвался из его рук и с закрытыми глазами стал на ощупь продвигаться вперед. Джек заметил, что огромные башмаки Вулфа исчезли и его одежда превратилась в комбинезон, в котором Джек привык видеть пастуха. Очки в стиле Джона Леннона исчезли. И…

…и Вулф продвигался на ощупь к краю пропасти, от которой его теперь отделяло всего четыре шага.

— Вулф! — заорал Джек и обхватил Вулфа руками за талию. — Нет, Вулф!

— Джеки, я не могу остаться, — завыл Вулф. — Эта Шахта, одна из многочисленных Шахт, которые Морган соорудил в этих местах. Я слышал, что Морган сотворил их, я ощущаю запах…

— Вулф, там пропасть, ты сорвешься вниз!

Вулф открыл глаза. Челюсть у него отвисла, когда он увидел дымящуюся бездну, распростертую у его ног. В ее клубящихся, бездонных глубинах пылал огонь, как пылающие глаза больного лихорадкой человека.

— Шахта, — застонал Вулф. — О Джеки, это Шахта. Преисподняя Черного Сердца. Черная Сердцевина Мира. Не могу остаться, Джеки, это самое ужасное место на свете.

Первой трезвой мыслью Джека, когда они с Вулфом стояли на краю Шахты, глядя в бездну ада или Черной Сердцевины Мира, было то, что география Территорий и Индианы не совсем совпадают. Здесь не было соответствующего Солнечному Дому места. И не было соответствия этой скалистой, отвратительно-ужасной Шахте в Солнечном Доме.

«Четыре шага вправо, — неожиданно подумал Джек с холодеющим душу ужасом, — просто четыре шага вправо. И, если бы Вулф сделал то, что я сказал ему…»

Если бы Вулф сделал все так, как сказал ему Джек, они бы опустились из первой кабинки. А если бы они сделали это, то переместились бы на Территории как раз в эту пропасть.

Силы покинули его. Он снова прижался к Вулфу, на этот раз уже за поддержкой.

Вулф отсутствующе поддержал его, его широко открытые глаза светились ярко-оранжевым светом. Лицо выражало растерянность и страх.

— Это Шахта, Джеки.

Шахта была похожа на огромную открытую молибденовую копь, которую они когда-то посетили с матерью во время своего отдыха в Колорадо три зимы назад. Они отправились кататься на лыжах в Вейл, но однажды был такой холодный день, что они решили съездить на экскурсию на молибденовый рудник, расположенный неподалеку от городишка Сайдвиндер.

— Мне это напоминает Геенну, Странник Джек, — сказала она тогда, и ее лицо, выглядывающее из разукрашенного морозом окна автобуса, было задумчивым и печальным.

— Как бы я хотела, чтобы они закрыли такие места, каждое из таких мест. Они разжигают огонь и разрушают землю. Это Геенна.

Из глубины Шахты поднимались густые клубы едкого дыма. Стены были испещрены толстыми прожилками какого-то ядовито-зеленого металла. Она была, возможно, в полумиле от них. Дорога, ведущая вниз, спускалась спиралью по окружности Шахты. Джек смог даже разглядеть фигуры, с трудом бегущие вверх и вниз по этой дороге.

В какой-то степени это была тюрьма, точно такая же, как и Солнечный Дом, и здесь были заключенные и тюремщики. Заключенные были голыми, попарно впряженными в вагонетки, наподобие волов. Тележки были доверху загружены глыбами этой зеленой, какой-то грязно-жирной руды. Их лица были искажены гримасами покорности и боли, почерневшие от копоти и покрытые кровоточащими язвами и шрамами.

Надсмотрщики двигались за ними, и Джек с ошеломлением увидел, что это не люди; ни в коем разе их нельзя было назвать даже человекоподобными. Они были скрючены и сгорблены, вместо рук у них были клешни, а уши торчали, как у мистера Спока. «Боже, это же чудовища! — подумал он. Это все напоминало ему монстров из ночных кошмаров, изображенных на стенах соборов Франции. — Мама купила альбом с репродукциями, и я даже подумал, что мы собираемся посетить эту страну, чтобы посмотреть на них, но она раздумала после того, как мне приснился кошмарный сон, и я обмочился в постель. Неужели они пришли отсюда? Неужели кто-то видел их? Кто-то из Средних Веков, кто перемещался сюда, видел это место и думал, что перед ним предстало видение ада?»

Но это не было видением.

У чудовищ были кнуты, и над громыханием колес вагонеток и ударами отбойных молотков, методично откалывающих куски руды, Джек услышал их свист и щелканье. Они с Вулфом увидели, что какая-то упряжка мужчин приостановилась почти на самой вершине спиралевидной дороги. Головы были низко опущены, жилы на шеях вздуты так, что казалось, еще секунда, и они лопнут, их ноги дрожали от напряжения.

Монстр, надзирающий над ними — скрюченное существо с тряпкой, намотанной на бедрах и покрытый разноцветной шерстью с головы до ног, со свистом опустил свой хлыст сперва на одного, а потом и на другого, покрикивая на визгливо-скрипучем языке, который, казалось, забивал серебряные гвозди боли прямо Джеку в голову.

На рукоятке хлыста Джек увидел точно такие же серебряные шарики, как и на набалдашнике Осмонда. Прежде, чем он успел моргнуть, рука одного из заключенных оторвалась, а другому разрушительным ударом был снесен затылок.

Мужчины застонали и распластались на земле. Кровь, приобретая густой оттенок в желтовато-огненном свете, исходящем изнутри, растеклась вокруг. Чудовище захрипело, затараторило, и его серая правая рука изогнулась, когда он занес свистящий кнут над головами рабов. Последним судорожным движением они выкатили тележку наверх. Один из них упал на колени, полностью обессиленный. Тележка, механически сползая вниз, сбила его с ног. Одно из ее колес проехало по его спине. Джек услышал хруст раздавливаемого позвоночника. Он был похож на выстрел стартового пистолета.

Чудовище зашлось в истерике от гнева, когда тележка загромыхала вниз, а затем перевернулась, и груз высыпался на потрескавшуюся, сухую землю Шахты. Он добрался до упавшего узника двумя огромными прыжками и занес над ним кнут. Когда он замахивался, умирающий повернул голову и посмотрел Джеку в глаза.

Это был Ферд Янклофф.

Вулф тоже увидел его. Они пристально посмотрели друг на друга и перенеслись обратно.

Они находились в узком и темном месте. В туалетной кабинке. Джек с трудом мог дышать, потому что Вулф крепко прижал его к себе мертвой хваткой. К тому же одна его нога была мокрой. Он умудрился попасть ногой в унитаз, когда перемещался обратно. Потрясающе. «Ничего подобного никогда не происходило даже с Конаном-Варваром», — мрачно подумал Джек.

— Нет, Джек, нет, Джек. Шахта, это была Шахта, нет, Джек…

— Успокойся! Тише, Вулф! Мы вернулись!

— Нет, нет, н…

Вулф замолчал. Он медленно открыл глаза.

— Вернулись?

— Клянусь, а теперь отпусти меня, ты сломаешь мне кости! К тому же я попал ногой в этот чертов у…

С треском распахнулась дверь, ведущая из общей комнаты в туалет. Она с такой силой ударилась о стену, что задребезжали стекла.

Рывком открылась дверь кабинки. Энди Варвик окинул их взглядом и презрительно кинул им три оскорбительных слова:

— Вы, трахнутые гомики.

Он схватил Вулфа за шиворот и вытолкнул его из кабинки. Брюки Вулфа зацепились за стальной крючок, на котором был подвешен рулончик туалетной бумаги. Рулон упал и, разматываясь, свободно покатился по полу. Варвик с силой ударил Вулфа о раковину, находящуюся как раз на высоте паха. Вулф свалился на пол, обхватив руками ударенное место.

Варвик повернулся к Джеку, в дверях кабинки появился Сонни Сингер. Он подскочил и рывком притянул Джека за грудки к себе.

— Отлично, салага… — начал Сонни, но только это он и успел произнести.

С тех пор, как их с Вулфом приволокли в это место, Сонни Сингер впервые стоял лицом к лицу с Джеком.

Хитрое, мрачное лицо Сонни Сингера напоминало лицо Гарднера (конечно, только в той степени, на которую оно было способно). Сонни Сингер, который дал ему очаровательное прозвище «сопляк», и, несомненно, это была его идея помочиться им в постель.

Джек двинул его правым кулаком, без размаха, как это делал Гек Баст, но все же нанося сильный и точный удар от локтя. Он попал кулаком прямо Сонни в нос. Послышался хруст. Джек почувствовал удовлетворение, настолько оно было грандиозным.

— Вот так, — выкрикнул Джек. Он вытащил ногу из унитаза. Его лицо исказила гримаса, он мысленно сказал Вулфу: «Все это не так уж и плохо, Вулф: ты сломал руку одному из подонков, а я — расквасил другому нос».

Сонни застонал и отшатнулся назад. Кровь струйкой стекала по лицу.

Джек вышел из кабинки, держа стиснутые кулаки перед грудью, имитируя манеру Джона Л. Салливана, популярного в одно время боксера.

— Я предупреждал, чтобы ты отстал от меня, Сонни. Теперь я собираюсь научить тебя молиться.

— Гек, — визжал Сонни. — Энди! Кейси! Кто-нибудь!

— Сонни, похоже, что ты боишься, — сказал Джек. — Я не знаю, почему…

Затем что-то, очень напоминающее целый лоток кирпичей, обрушилось ему на голову, увлекая его вперед к одному из зеркал, висящих над умывальниками. Если бы это было стекло, то оно непременно разбилось бы и поранило Джеку голову. Но все зеркала здесь были из полированной стали. В Солнечном Доме не должно быть самоубийств.

Джек успел выдернуть одну руку вперед, чтобы слегка смягчить удар, но все равно он еще туго соображал, когда обернулся и увидел ухмыляющегося Гека Баста. Тот двинул ему правой рукой с гипсовой повязкой.

Когда он взглянул на Гека, то внезапно опустошающее понимание оглушило его: «Это был ты!»

— Чертовски больно, — сказал Гек, придерживая свою загипсованную правую руку левой, — но это стоило сделать, сопляк.

Он подался вперед.

«Это был ты! Именно ты стоял над Фердом в том, другом мире, забивая его до смерти, ты был чудовищем, это был твой Двойник!»

Ярость, такая же жгучая, как и стыд, пронзила Джека. Когда Гек подошел ближе, Джек, крепко ухватившись за края умывальника, подпрыгнул и обеими ногами ударил Гека в грудь, тем самым заставив своего противника влететь в открытую кабинку. Ботинок, который при перемещении в Индиану приземлился в унитаз, оставил четкий отпечаток на белом свитере Гека. Гек уселся на унитаз, изумленно хлопая глазами. Гипсовая повязка ударилась о фаянс.

Теперь подоспели и другие. Вулф попытался встать. Волосы лохмами нависли над его лицом. Сонни подходил к нему, все еще прижимая одну руку к разбитому носу, очевидно, намереваясь пинком уложить Вулфа на пол.

— Ну, что ж, попробуй, подойди и тронь его, Сонни, — прошипел Джек, и Сонни отпрянул назад.

Джек взял Вулфа за руку и помог ему подняться. Он отметил, что Вулф был покрыт шерстью сильнее, чем всегда.

«Он подвергся сильному давлению. Весь этот ужас. Это приблизило его Перемену и, Господи, это уже навсегда… навсегда».

Они с Вулфом попятились задом от других — Варвика, Кейси, Педерсона, Пибоди, Певца — к дальнему концу туалета. Гек как раз в это время выходил из кабинки, в которую его впихнул Джек.

— Они здесь трахали друг друга, эти педики, — гнусаво закричал Сонни. — Этот недоумок и красавчик! Варвик и я застали их за этим делом со спущенными штанами!

Ягодицы Джека коснулись холодного кафеля. Бежать больше было некуда. Джек сжал кулаки.

— Давай, подходи, — сказал он. — Кто первый?

— Ты собираешься перебить нас всех? — спросил Педерсен.

— Если придется, то всех, — ответил Джек. — Что вы собираетесь делать? Избить меня до смерти? Давайте!

Смущение на лице Педерсона, животный страх в глазах Кейси. Они остановились…

Они действительно остановились. Джек ощутил глупую, дикую надежду. Парни в замешательстве смотрели на него, как смотрят на сбесившуюся собаку, которую нужно поймать… но которая может и искусать кого-нибудь до смерти.

— Отойдите в сторону, мальчики, — произнес властный, пьянящий голос. Они с охотой расступились, облегченно вздыхая. Это был Преподобный Гарднер. «Уж Преподобный Гарднер-то знал, как справиться с этим».

Он подошел к зажатым в угол мальчикам. В то утро он был одет в угольно-черные брюки и белую сатиновую рубашку с кружевными манжетами в стиле лорда Байрона. В руке он держал маленький черный кейс.

Он посмотрел на Джека и вздохнул.

— Разве ты не знаешь, что сказано в Библии о гомосексуализме, Джек?

Джек усмехнулся.

Гарднер печально кивнул, как будто именно этого он и ожидал.

— Все мальчики плохие, — сказал он, — это аксиома.

Он открыл кейс, достал коробочку, и в его руках сверкнул шприц.

— Однако, я думаю, что ты и твой друг занимались кое-чем похлеще, чем гомосексуализм, — продолжал Гарднер своим притворно-слащавым тоном. — Лучше вам оставить путешествия в другие места для старших и более достойных.

Сонни Сингер и Гектор Баст обменялись испуганными, тревожными взглядами.

— Кажется, в этом дьявольском упрямстве есть и частица моей вины.

Он извлек шприц, взглянул на него, потом передал коробочку Варвику, а сам в это время наполнил шприц.

— Я никогда не заставлял моих питомцев исповедоваться, я не верил в искренность их вынужденных признаний, но без покаяния нет дороги к Господу, а без веры в Господа дьявол продолжает пускать корни. Итак, хотя мне это глубоко не по душе, мне кажется, что время ждать покаяний закончилось, наступило время требовать их во имя Господа. Педерсон, Пибоди, Варвик, Кейси, держите их!

Парни бросились вперед, как псы по команде. Джеку все же удалось один раз вмазать Пибоди, но затем его схватили за руки и скрутили.

— Позволь мне убить их! — орал Сонни благим матом. Он прокладывал себе путь локтями через толпу изумленных мальчишек, глаза его были пьяны от ненависти. — Я хочу убить их!

— Не теперь, — сказал Гарднер. — Возможно, попозже. Мы будем молиться об этом, не так ли, Сонни?

— Да. — Глаза его лихорадочно горели. — Я буду молиться об этом весь день.

Как человек, наконец-то пробудившийся после долгого сна, Вулф встряхнулся и огляделся вокруг. Он увидел плененного Джека, иглу шприца и стряхнул руки Педерсона с плеч Джека, как если бы это были руки младенца. Удивленный возглас вырвался из его груди.

— Нет! Пусть он ИДЕТ!

С неподражаемой грацией Гарднер приблизился к Вулфу со спины, это напомнило Джеку Осмонда, пробиравшегося к извозчику на грязном дворе конюшни. Сверкнула игла. Вулф взвыл, как будто его обожгло… хотя именно это с ним и произошло. Он протянул руку к шприцу, но Гарднер проворно избежал прикосновения.

Мальчики, наблюдавшие за происходящим с изумлением, столь привычным для Солнечного Дома, теперь выглядели встревоженными. Им не хотелось попасть Вулфу под горячую руку.

— Отпустите его! От-пус-ти-те его…

— Вулф!

— Джек… Джеки…

Вулф растерянно смотрел на него, его глаза, как калейдоскоп менялись в цвете, от светло-коричневых до кроваво-красных. Он протянул свою волосатую руку к Джеку, и тут Гектор Баст накинулся на него сзади и прижал к полу.

— Вулф! Вулф! — Джек смотрел на него влажными от слез глазами.

— Если ты убьешь его, сукин сын…

— Ш-ш-ш, мистер Джек Паркер, — прошептал ему в ухо Гарднер, и Джек почувствовал, как игла вонзилась ему в плечо.

— Успокойся, мы просто собираемся пролить немного солнечного света в твою заблудшую, грешную душу. А затем, возможно, мы увидим, насколько тебе понравится толкать вагонетку по спиральной дороге? Можешь сказать: «Алилуйя!»

Это последнее слово сопровождало его, когда он проваливался в бездну.

«Алилуйя… алилуйя… алилуйя…»

Джек очнулся задолго до того, прежде чем они узнали о том, что он не спит. Но все же не смог сразу понять, кто он и что случилось, и где он находится. Он напоминал солдата, выжившего под продолжительным артиллерийским огнем. Рука пульсировала в том месте, в которое уколол Гарднер. Голова просто раскалывалась от боли. Он дико хотел пить.

Джек продвинулся в своем сознании еще на шаг, когда попытался левой рукой дотронуться до ноющего плеча. Он не смог сделать этого. И причиной тому было то, что руки были скручены за спиной. Он вдыхал запах старого истлевшего брезента, похожий на запах старой скаутской палатки, найденной на чердаке после долгих лет забытья. И только тогда (хотя он тупо разглядывал себя минут десять) он понял, во что одет. Это была смирительная рубашка.

«Ферд догадывался об этом раньше».

«Странник Джек», — подумал он. Мысль о Ферде окончательно привела в чувство, несмотря на ужасную головную боль. Он пошевелился слегка, резкая боль в голове и руках заставила его застонать. Джек не смог сдержаться.

— Он проснулся, — сказал Гек Баст.

— Нет, я влил в него дозу, способную парализовать бегемота. Он не придет в себя часов до девяти вечера. Просто он стонет во сне, — ответил Солнечный Гарднер. — Гек, я хочу, чтобы ты поднялся и выслушал покаяние мальчишек сегодня вечером. Скажи им, что сегодня не будет вечерней службы, мне нужно встречать самолет, и это только начало очень длинного и беспокойного вечера. Сонни, ты останешься и поможешь мне с отчетом.

Гек сказал:

— Он дышит так, как будто проснулся, я уверен в этом.

— Иди, Гек. И пошли Бобби Пибоди проверить Вулфа.

На что Сонни ответил, хихикая:

— Ему не очень-то там нравится.

«О Вулф, они снова впихнули тебя в карцер, — сетовал Джек. — Извини… это моя вина, все, происходящее здесь — моя вина».

— Порождение ада редко задумывается, — услышал Джек голос Гарднера. — Когда дьявол, живущий в них, начинает умирать, они всегда орут. А теперь иди, Гек.

— Слушаюсь, Преподобный Гарднер.

Джек мог слышать, но не видел Гека, когда он проваливал. Он даже не осмелился открыть глаза.

Посаженный в самодельный, запаянный и закрученный карцер, как заживо погребенный в железном гробу, Вулф завывал весь день, дубася кулаками по стенам карцера, пиная ногами железную дверь своего гроба, пока стрелы боли от ноги не стали разливаться по всему телу. Он не надеялся выбраться отсюда, колотя кулаками или пиная ногами дверь, он точно знал об этом. Точно так же он знал, что они не выпустят его только потому, что он кричит. Но ничего не мог с собой поделать. Больше всего в жизни Волки ненавидели неволю.

Его вопли раздавались по всему Солнечному Дому и даже по всей округе. Мальчики, которые слышали их, нервно переглядывались и ничего не говорили.

— Я видел его в туалете сегодня утром, он оказался таким подлым, — нервным шепотом сообщил Рой Оудерселф Мортону.

— А они что, действительно трахались, как сказал нам Сонни? — спросил Мортон.

Из железного карцера донесся еще один вой Вулфа, и они оба посмотрели в том направлении.

— Ха, еще бы! — охотно ответил Рой. — Лично я не видел, потому что мал, но Бастер Оутс как раз был впереди и сказал, что член у того тормознутого парнишки, как пожарный кран. Так и сказал.

— Господи! — с уважением произнес Мортон. Возможно, в этот момент он подумал о своем малюсеньком ударном инструменте.

Вулф провыл весь день, но когда солнце пошло на закат, он замолчал. Эта новая тишина показалась мальчикам еще более зловещей. Они стали часто переглядываться, даже слишком часто, с еще большим беспокойством поглядывая на прямоугольник железа, стоящий на пустынном пятачке на задворках Солнечного Дома. Карцер был шесть футов в длину и три фута в высоту, исключая новую квадратную пристройку в западной стороне, покрытую тяжелыми листами железа; железный гроб, вот на что он походил больше всего. «Что же там происходит?» — думали они. И даже во время покаяния, когда обычно все они были полностью поглощены, а другие соображения забыты, их взгляды обращались к единственному окну в общем зале, хотя это окно и выходило на противоположную сторону от карцера.

Что там происходит?

Гектор Баст понимал, что их мысли витают вдалеке от исповеди, и это раздражало, но он не был в состоянии заинтересовать их, потому что не знал, что именно интересовало их. Чувство острого ожидания охватило воспитанников Дома. Их лица были бледнее, чем всегда; глаза горели, как у наркоманов.

Что же происходит там?

То, что там происходило, было достаточно просто.

Вулф Собирался Следовать За Луной. Он почувствовал приближение этого, как только солнечный луч, проникавший через вентиляционный люк, начал подниматься все выше и выше, а свет становился все краснее и краснее. Было еще слишком рано следовать за луной; она еще не совсем налилась, и это убивало его. Но это пройдет, как это всегда случается с волками неожиданно, во время или раньше его, когда они подвергаются слишком сильному давлению. Вулф слишком долго контролировал себя, потому что этого хотел Джек. Он просто совершил подвиг в этом мире, и все ради Джека. Джек лишь смутно догадывался об этом, никогда до конца не понимая всю широту и размах его героизма.

Но теперь он умирал и собирался следовать за луной. Потому, что последнее стало для него более значимым, почти священным и предопределенным. Вулф успокоился и даже обрадовался. Это было так хорошо, что больше не надо было бороться.

После ухода Гека послышались звуки, производимые движением в кабинете: позвякивание ключей на поясе Гарднера, мягкий звук, производимый передвигаемыми стульями, открывалась и закрывалась дверца шкафа.

— Абельсон. Двести сорок долларов и тридцать шесть центов.

Вновь раздалось позвякивание ключей. Питер Абельсон был из команды внешней охраны. Как и все парни из внешней охраны, он был горд и неприступен и не имел никаких физических недостатков. Джек видел его всего несколько раз и подумал, что тот похож на Донди, бездомного беспризорника с большими насмешливыми глазами.

— Кларк. Шестьдесят два доллара и семнадцать центов.

Снова звякнули ключи.

— Это настоящий прокол, — прокомментировал кого-то Сонни.

— Я поговорю с ним, что не следует бояться. А теперь, пожалуйста, не болтай, Сонни. Мистер Слоут прибывает в Мунси в десять пятнадцать, и мне предстоит дальняя поездка. Я не хочу опаздывать.

— Извините, Преподобный Гарднер.

Джек не расслышал ответа Гарднера.

Он был шокирован, когда услышал фамилию Слоут. Но все же, какая-то часть его сознания не была удивлена. В глубине души он допускал возможность такого поворота событий. Гарднер с самого начала подозревал его. «Он бы не надоедал своему боссу по мелочам, а, может быть, он не хотел признаться, что не может выудить правду из Джека без посторонней помощи. Но в конце концов он позвонил. Куда? На Восток? На Запад?» Джек многое бы отдал за ответ на этот вопрос. Был ли Морган в Лос-Анджелесе или в Нью-Хэмпшире?

«Здравствуйте, мистер Слоут. Надеюсь, что я не очень вас потревожил, но местная полиция привезла ко мне мальчика, вообще-то даже двух мальчиков, но только один из них разумен, именно он и интересует меня. Мне кажется, что я его откуда-то знаю. А возможно, что это только… о, только мое второе „я“ знает его. Он назвался Джеком Паркером, но… что? Описать его? Хорошо…»

И снежный ком начал нарастать.

Пожалуйста, не мешай мне, Сонни. Мистер Слоут прибывает в Мунси в десять пятнадцать…

У него почти не осталось времени.

Я говорила тебе, чтобы ты оставался дома, Джек… а теперь слишком поздно. Все мальчики плохие. Это аксиома.

Джек слегка приподнял голову и огляделся вокруг. Гарднер и Сонни сидели рядом за противоположным концом стола.

Сонни нажимал на кнопки счетной машинки в то время, как Гарднер называл ему цифры. Каждая цифра следовала за фамилией члена внешней охраны, каждое имя в строго алфавитном порядке.

Перед Гарднером лежал огромный гроссбух и стопка конвертов. Когда Гарднер поднял один из этих конвертов, чтобы прочитать счет, написанный спереди, Джек смог разглядеть его обратную сторону. Там было изображение двух счастливых детей, держащих Библию и направляющихся в церковь рука об руку. Внизу было написано:

«Я СТАНУ СОЛНЕЧНЫМ ЛУЧИКОМ ГОСПОДА».

— Тимкин. Сто шесть долларов ровно.

Конверт последовал в сейф, где лежали другие, уже просмотренные и записанные раньше.

— Я думаю, что он снова оступится, — заметил Сонни.

— Господь видит правду, но ждет, — мягко сказал Гарднер. — С Виктором все в порядке. А теперь заткнись, мы должны закончить до шести.

Сонни защелкал на калькуляторе.

Картина, изображающая Иисуса, ступающего по водам, теперь была сдвинута, обнажая сейф. Он был открытым.

Джек заметил нечто на столе, что привлекло его внимание: два конверта, подписанных «ДЖЕК ПАРКЕР» и «ФИЛИП ДЖЕК ВУЛФ», и свой старенький рюкзачок.

Третьей вещью, увиденной им, была связка ключей Гарднера.

От ключей взгляд Джека устремился к закрытой двери в левой стороне комнаты. Это был личный выход Гарднера наружу. Если бы только был выход…

— Еллин… Шестьдесят два доллара и девятнадцать центов.

Гарднер вздохнул, положил последний конверт на стальную полку и закрыл дверцу.

— Наверное, Гек был прав. Кажется, наш дорогой друг мистер Джек Паркер проснулся.

Он поднялся, обошел вокруг стола и подошел к Джеку. Его сумасшедшие, немного ввалившиеся глаза горели. Джек почувствовал приступ паники, возникший при виде этого человека.

— Только твоя фамилия вовсе не Паркер, не так ли, малыш? Твоя настоящая фамилия Сойер. Конечно, Сойер. И кое-кто, глубоко интересующийся твоей личностью, приезжает сюда скоро, очень скоро. И у нас будет о чем рассказать ему.

Гарднер зажигал и тушил зажигалку, щелкая по черному колесику.

— Покаяние очень полезно для души, — прошептал он и снова включил зажигалку.

— Бамс-бамс.

— Что это было? — спросил Рудольф, отрывая взгляд от плиты. Ужин, пятнадцать больших кусков индейки, был уже почти готов.

— Что это было? — спросил Джордис Ирвинсон.

У раковины раздалось придурковатое ржание Донни Кигана, который чистил там картошку.

— Я ничего не слышал, — сказал Ирвинсон.

Донни снова засмеялся.

Рудольф раздраженно взглянул на него.

— Как ты чистишь картошку, идиот?

— Хи-хи-хи!

— Блямс!

— Но в этот раз ты тоже ничего не услышал?

Ирвинсон только покачал головой.

Рудольф внезапно испугался. Эти звуки раздавались из карцера, который, конечно же, был сараем для сушки сена. Тот здоровый парень в карцере — один из двоих, кого сегодня утром, как говорят, «застукали» за занятием гомосексуализмом со своим приятелем, пытавшимся подкупить его вчера. Говорят, что у того, который постарше, огромный член… а кое-кто говорил, что еще раньше он сломал Басту руку: и не просто сломал, а раздавил ее, превратив в бесформенную массу. Конечно, это все враки, но…

— ХРАК!

На этот раз Ирвинсон оглянулся. И неожиданно Рудольф решил, что ему просто необходимо сходить в туалет. И что, возможно, он поднимется для этого на третий этаж. И не выйдет оттуда два часа, а то и три. Он почувствовал приближение надвигающего кошмара.

— КРАК-КРАК!

«Плевать на куски индюшатины».

Рудольф снял фартук и бросил его на разделочный стол прямо на огромную треску, которую он готовил на ужин, и направился к выходу.

— Куда ты идешь? — высоким и срывающимся голосом спросил его Ирвинсон.

Донни Киган с остервенением чистил картошку, превращая ее из размеров футбольного мяча в шарик для игры в крикет, его жирные волосы космами спадали на лицо.

— ВЖИК! БАХ — БАХ — БАХ!

Рудольф не ответил на вопрос Ирвинсона. К тому времени, когда он поднимался по лестнице на второй этаж, он почти бежал. «В Индиане наступили трудные времена, и для Солнечного Гарднера пришло время платить по счетам», — подумал он.

Все время, пока он бежал, Рудольф думал еще и о том, что ему, кажется, пришла пора подыскать себе новую работу.

— КРАК!

Верхний болт, запиравший двойную дверь карцера, переломился надвое. Между дверью и стенами карцера появилась темная щель.

Мгновенная тишина. Затем:

— КРАК!

Сломавшись, хрустнул нижний болт.

— КРАК!

Щелкнуло.

Дверь карцера с треском распахнулась, поскрипывая на железных петлях. Две огромные, когтистые лапы возникли в проеме. В пыли остались следы от когтей.

Вулф пробивал себе дорогу на волю.

Пламя металось перед глазами Джека: вперед-назад, вперед-назад. Гарднер напоминал что-то среднее между циркачом-гипнотизером и каким-то древним актером, исполняющим главную роль в известном автобиографическом спектакле о Великом Ученом. Это было забавно, если бы Джек не был так напуган, то он бы рассмеялся. А, может быть, он все-таки рассмеется?

— А теперь у меня к тебе есть несколько вопросов, и ты постараешься ответить на них, — сказал Гарднер. — Мистер Морган сам сможет получить от тебя все ответы с легкостью, и я не сомневаюсь в этом, но мне бы не хотелось его беспокоить. Итак… как давно ты стал Путешествовать?

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

— Как давно к тебе пришла способность перемещаться в Территориях?

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

Пламя подбиралось ближе.

— Где негр?

— Кто?

— Негр, тот негр! — выкрикнул Гарднер. — Паркер, Паркус, как там он себя называет, где он?

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Сонни! Энди! — заорал Гарднер. — Развяжите его правую руку! Дайте ее мне!

Варвик зашел Джеку за спину и что-то там начал делать. Через минуту его развязали. Затекшую руку пронзила колющая боль. Джек пытался сопротивляться, но это было бесполезно. Они крепко держали его.

— А теперь разожмите ему кулак.

Сонни разжимал безымянный палец, а Варвик усердствовал над указательным и средним. Через мгновение Гарднер поднес пламя зажигалки к основанию V-образного отверстия между пальцами. Острая боль пронзила его левую руку и, казалось, заполнила все тело. Сладковатый запах припаленной кожи. «Горит? Это он сам горит?»

Прошла целая вечность, пока, наконец, Гарднер не убрал зажигалку. На его лбу сверкали капли пота. Грудь часто вздымалась, дыхание было затруднено.

— Дьявол всегда кричит, когда попадает в тело, — произнес он. — Конечно, всегда. Правда ведь, мальчики?

— Да, хвала Господу, — сказал Варвик.

— Но вы загнали его в угол, — поддакнул Сонни.

— О да, я знаю в этом толк. Я прекрасно знаю секреты как мальчиков, так и дьявола, — Гарднер нервно хихикнул, а затем подался вперед так, что теперь его лицо было на расстоянии дюйма от лица Джека. Терпкий запах одеколона ударил Джеку в нос. Каким бы ни был противным этот запах, это было все-таки лучше, чем запах собственной паленой кожи.

— А теперь, Джек, как давно ты уже Путешествуешь? Где негр? Насколько твоя мать посвящена во все это? Кому еще ты рассказывал об этом? Что рассказал тебе негр? Начнем пока с этого.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Гарднер обнажил зубы в диком оскале.

— Дети мои, — сказал он, — душа этого мальчика просто нуждается с солнечном свете, которым мы собираемся очистить ее. Привяжите снова его левую руку и освободите правую.

Гарднер достал снова свою зажигалку, нервно щелкнул по колесику и подождал, пока они выполнят его приказание.

Джордис Ирвинсон и Донни Киган все еще были на кухне.

— Здесь кто-то есть, — нервно вскрикнул Джордис.

Донни ничего не ответил. Он уже почистил картошку и теперь грелся около печки. Он не знал, что делать дальше. Сейчас как раз было время исповеди, которая проходила внизу в зале. Он знал об этом, именно там он сейчас хотел бы очутиться. Исповедь была спасением, а здесь, на кухне, он очень нервничал, но Рудольф не отпустил еще их. Лучше всего остаться здесь.

— Я слышу, что здесь кто-то есть, — снова сказал Джордис.

Донни нервно засмеялся.

— Хи-хи-хи!

— Господи, этот твой идиотский смех просто выбивает меня из колеи, — сказал Джордис. — У меня под матрацем припрятана книга о новых приключениях Капитана Фракасса. Если ты пойдешь разведать, что там происходит, то я дам ее тебе почитать.

Донни отрицательно покачал головой и снова залился своим «призвезденным» смехом.

Джордис взглянул на дверь. Странные звуки. Царапанье. Вот на что походили эти звуки. Царапанье собаки. Так скребется собака, когда хочет, чтобы ее впустили. Потерявшийся, бездомный щенок. Но интересно, что это за бездомный, заблудившийся щенок, который скребся почти у самой притолоки двери, которая была семь футов в высоту?

Джордис подошел к окну и выглянул во двор. Он почти ничего не мог различить в тумане. Карцер был всего лишь темным пятном на сером фоне.

Он направился к двери.

Джек заорал с такой силой, что, несомненно, его голосовые связки могли лопнуть. Теперь и Кейси присоединился к ним, теперь им — Кейси, Варвику и Сонни Певцу — совсем было легко справиться с ним и держать его руку прямо перед огнем.

Теперь, когда Гарднер наконец-то убрал зажигалку, осталось кровоточащее обугленное пятно с четверть ладони Джека.

Гарднер встал, взял со стула конверт с надписью «ДЖЕК ПАРКЕР» и снова сел. Он достал оттуда медиатор.

— Что это?

— Медиатор, — простонал Джек. Руки его нестерпимо болели.

— Чем это является в Территориях?

— Я не понимаю, что вы подразумеваете?

— Что это?

— Мрамор. Вы что, слепой?

— Чем становится эта безделушка в Территориях?

— Я не…

— Это зеркало?

— …знаю…

— При его помощи можно становиться невидимым?

— …о чем вы…

— ЗНАЕШЬ! ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, ВОНЮЧИЙ ВЫРОДОК!

— …говорите.

Гарднер протянул руку к лицу Джека. Он держал серебряный доллар.

— Что это?

— Это медальон, подаренный мне тетушкой Хэлен.

— Что это в Территориях?

— Коробка воздушной кукурузы.

Гарднер достал зажигалку.

— Это твой последний шанс, парень.

— Он превращается в плейер и играет «Сумасшедшие ритмы».

— Вытяните снова его правую руку, — сказал Гарднер.

Джек сопротивлялся, но они все равно завладели рукой.

Кусочки индюшатины начали пригорать на огне.

Джордж Ирвинсон почти пять минут простоял у двери, сдерживая нервную дрожь и все еще не решаясь открыть ее. Скребущийся звук больше не повторялся.

— Ну, что ж, я покажу тебе, что здесь нет ничего страшного, — с дрожью в голосе произнес Джордж. — Если человек верит в Господа, то ему нечего бояться!

Произнеся это великое утверждение, он распахнул дверь. Огромное, лохматое чудовище стояло на пороге, глубокие глазницы сверкали красным огнем. Джордж успел разглядеть огромную лапу, когда она поднялась в ветреной темноте осени, и отшатнулся. Шестидюймовые когти мелькнули в свете кухни. Они прошлись по голове Ирвинсона, и его голова оторвалась от тела и полетела по комнате, разбрызгивая кровь, которая закапала башмаки дико смеющегося Донни Кигана.

Вулф ворвался на кухню, обнюхал все углы. Он прошмыгнул мимо застывшего на месте Донни Кигана, даже не взглянув на него, и выбежал в коридор.

«Вулф! Вулф! Здесь и сейчас!»

В голове Джека зазвучал голос Вулфа, но сейчас он был насыщеннее, богаче и более требовательным, чем когда-либо ранее. Он пронзался через его приступы боли, как острый шведский нож.

Джек подумал: «Вулф следует за луной».

Эта мысль доставила ему смешанное чувство триумфа и печали.

Солнечный Гарднер прислушался, глаза его сузились. В этот момент он сам напоминал зверя, почуявшего опасность.

— Преподобный? — спросил Сонни.

Сонни медленно вздыхал, зрачки его глаз расширились.

«Он доволен собой, — подумал Джек. — Если я заговорю, Сонни будет разочарован».

— Мне что-то послышалось, — ответил Гарднер. — Иди и проверь кухню и общую комнату.

— Хорошо.

Сонни вышел.

Гарднер снова взглянул на Джека.

— Скоро я собираюсь отправиться в Мунси, — сказал он, — а когда я встречусь с мистером Морганом, то хотел бы ответить на кое-какие его вопросы. Избавь себя от лишней головной боли.

Джек взглянул на него в надежде, что бешеное биение его сердца не отразится на лице, и что они не заметят, как пульсирует вена на его шее.

Если Вулф все-таки выбрался из карцера…

В одной поднятой руке Гарднер держал медиатор, а в другой — серебряную монету, которую ему дал капитан Фаррен.

— Что это такое?

— При Перемещении они превращаются в черепаховые яички, — ответил Джек и дико, истерически расхохотался.

От ярости лицо Гарднера налилось кровью.

— Развяжите ему руки, — приказал он Сонни и Энди. — Развяжите ему руки, а потом снимите штаны с этого ублюдка. Посмотрим, что случиться, когда мы поджарим его яички.

Геку Басту до смерти надоели исповеди мальчишек. Все это он уже слышал миллионы раз.

«Я украл деньги из кошелька моей матери, я курил марихуану в школьном дворе, мне налили клей в бумажный пакетик, и я нюхал его, я делал это, я делал то».

Детские проделки. Ничего особенного. Ничего, что могло бы отвлечь внимание от ноющей боли в руке. Гек хотел быть внизу, «работая» с малышом Сойером. А затем они с удовольствием приступили бы к тому недоумку, который сломал его правую руку. Да, работа с ним — вот настоящее удовольствие. Предпочтительнее работать при помощи кастета.

Мальчик по имени Вернон Скарда тихонечко бубнил:

— … я и он, мы увидели, что ключи в ней, понимаете, о чем я говорю? Итак, он продолжал: «Давай, поработай со шлюхой!» Но я знал, что это плохо, и сказал ему об этом, но он настаивал: «Да ты просто трус, цыпленок». А я ответил: «Я не цыпленок». Но он все равно настаивал: «Докажи это, докажи это». Я отказывался, но он очень настаивал.

«О Боже милостивый», — подумал Гек.

Рука начала невыносимо ныть, а у него с собой не было никаких обезболивающих таблеток. В дальнем конце комнаты он увидел, как Пибоди зевает, прикрывая ладонью рот.

Внезапно дверь, распахнутая с неимоверной силой, слетела с петель. Она ударилась о стену и, отскочив, пристукнула Тома Кассиди, прижав его к полу. Что-то ввалилось в зал для собраний. Сперва Гек Баст подумал, что это самая огромная в мире собака, которую он когда-либо видел. Мальчики завизжали и повскакивали со стульев… а затем застыли с широко раскрытыми от изумления глазами, когда зверь, в которого превратился Вулф, поднялся на задние лапы.

Вернон Скарда, с мигающими глазами и опустившейся вниз челюстью, умолк и тоже застыл.

Вулф взревел, оглядываясь по сторонам на отпрянувших от него мальчиков. Педерсон продвигался к двери. Вулф, с высоко поднятой головой, которая почти касалась потолка, сделал молниеносный прыжок. Он замахнулся огромной, как лошадиное копыто, лапой. Когти оставили глубокие полосы на спине Педерсона. Сквозь раны проглядывали позвоночные хрящи. На спине запекалась кровь. Педерсон сделал один шаг к коридору, а потом упал.

Вулф обернулся… его горящие, сверкающие глаза остановились на Геке Басте. Гек нервно переминался с ноги на ногу, с ужасом уставившись в эти огромные красные глаза. Он знал, кто это такой… или, по крайней мере, кем он был раньше.

Гек отдал сейчас все бы на свете за то, чтобы никогда не рождаться.

Джек снова сидел на стуле, его обгоревшие руки были закручены за спину. Сонни с неимоверной жестокостью затянул смирительную рубашку, а затем расстегнул его брюки и снял их.

— А теперь, — сказал Гарднер, держа зажигалку так, чтобы Джек мог видеть ее. — Слушай меня внимательно, Джек, очень внимательно. Я снова буду задавать тебе вопросы. И, если ты не будешь отвечать на них правдиво, тогда тебе уже никогда не захочется заниматься сексом, у тебя вообще отпадут всякие желания на этот счет.

Сонни Сингер дико расхохотался над его словами. В глазах загорелся огонек грязной похоти. Он смотрел Джеку в лицо с болезненным, нездоровым желанием.

— Преподобный Гарднер! Преподобный Гарднер!

Это кричал Кейси, голос его был взволнованным. Джек открыл глаза.

— Какое-то чудовище поднимается по лестнице!

— Мне не до шуток сейчас.

— Донни Киган смеется, как чокнутый, на кухне! И…

— Тебе же ясно сказали, не надоедай, — сказал Сонни. — Ты что, не слышал?

Но Кейси был слишком напуган, чтобы замолчать.

— … из общей комнаты доносятся звуки бунта! Вопли! Стоны! И это похоже на…

Внезапно в голове у Джека ясно и отчетливо прозвучало:

«Джеки! Где ты? Вулф! Где ты сейчас?»

«В кабинете Гарднера! Внизу! Где мы были раньше!»

«ВНИЗУ, Джеки?»

«По ступеням! Вниз по СТУПЕНЯМ, Вулф!»

«Здесь и сейчас!»

Вот что это было: это исходило от Вулфа. Наверху Джек слышал вопли и глухие удары.

— Преподобный Гарднер? — спросил Кейси.

Его лицо, всегда такое розовое, стало смертельно-бледным.

— Преподобный Гарднер, что это? Что…

— Заткнись! — сказал Гарднер, и Кейси отскочил, как ошпаренный, с расширившимися от ужаса зрачками и огромной дрожащей челюстью. Гарднер обошел его и направился к сейфу. Из него он вытащил револьвер огромных размеров и взвел курок. Впервые Преподобный Гарднер выглядел, как испуганное и загнанное в тупик животное.

Сверху донесся какой-то приглушенный звук, за которым последовал хриплый крик. Взгляды Сингера, Варвика и Кейси в нервном ожидании обратились в сторону шума. Они были похожи на взволнованных людей, прячущихся в бомбоубежище и прислушивающихся к нарастающему грохоту над ними.

Гарднер взглянул на Джека. Гримаса ненависти исказила его лицо, уголки рта нервно подергивались, как будто к ним были привязаны веревочки, за которые дергали марионеток, когда они не слишком хорошо выполняли свою работу.

— Он придет сюда, ведь так? — спросил Гарднер. Он кивнул головой так, как будто бы Джек уже ответил ему. — Он придет… но я не думаю, что он сможет уйти.

Вулф прыгнул. Гек Баст вытянул правую руку вперед, и гипсовая повязка ударилась о горло. Вспышка жгучей боли, хрустящий звук, гипсовая пыль, когда Вулф раздробил гипс и то, что еще осталось от руки. Гек тупо смотрел вниз. Кровь лилась ручьем из запястья. Она заливала его белый свитер ярко-красным, горячим теплом.

— Пожалуйста, — молил Гек. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо…

Вулф нанес удар. Его голова мотнулась вперед со скоростью жалящей змеи. У Гека возникло чувство, что Вулф вцепился ему в глотку, больше он уже ничего не ощущал.

Открыв дверь зала для собраний, Пибоди поскользнулся в луже крови, упал на одно колено, а потом побежал вниз по коридору почти со скоростью света, его безудержно рвало. Пибоди запаниковал. Хотя он и помнил, что ему следовало делать в экстренных ситуациях, однако никто не думал, что может возникнуть вот такая ситуация; ему казалось, что Преподобный Гарднер больше думал о возможности возникновения драк между детьми или других подобных проблемах.

За приемным отделением, куда приводили вновь прибывших в Солнечный Дом, была маленькая комната, используемая только головорезами, которых Гарднер относил к «вспомогательным» средствам.

Пибоди укрылся в этой комнатушке, схватил телефон и набрал номер полиции. А еще через секунду он уже разговаривал с Френси Вильямсом.

— Пибоди, из Солнечного Дома, — сказал он. — Немедленно приезжайте сюда и захватите с собой как можно больше своих людей. Тут ад кромешный…

Снаружи до него донесся стон, раздался грохот ломаемого дерева. Послышался вой, лай, а затем… пронзительный визг оборвался.

— Какой ад? — беспристрастно спросил Вильямс. — Я хочу поговорить с Гарднером.

— Я не знаю, где сейчас Преподобный, но они требуют вас сюда. Здесь гибнут люди, дети умирают.

— Что?

— Немедленно приезжайте сюда с людьми, — орал Пибоди. — И захватите побольше оружия.

Еще один визг. Упало и разбилось что-то тяжелое, возможно, огромная статуэтка, стоявшая в холле, была перевернута.

— Пулеметы, если они у вас есть, конечно.

Звон разбитого стекла, когда упала большая люстра в холле. Пибоди завопил от страха.

Какое-то чудовище разбивало весь дом по кусочкам, и делало это голыми руками.

— Черт, принесите бомбу, если хотите, — выкрикнул Пибоди и громко разрыдался.

— Что?..

Пибоди бросил трубку, так и не дав Вильямсу договорить. Он скрутился калачиком, забившись под стулья и обхватив голову руками, начал неистово молиться, чтобы все это оказалось просто кошмарным сном.

Вулф метался по коридору первого этажа между залом для собраний и входной дверью, останавливаясь только для того, чтобы перевернуть огромную скульптуру, а затем с легкостью сорвать люстру и разбить ее на мелкие кусочки. Он раскачивался на ней, как Тарзан, пока она не оторвалась от потолка и не разбилась на тысячи бриллиантовых осколков по всему коридору.

ВНИЗУ. Джеки находится ВНИЗУ. Но… в какой это стороне?

Парнишка, который больше не мог выдержать подобного напряжения в ожидании своей участи, открыл дверь туалета, где он прятался, и побежал вверх по лестнице. Вулф схватил его и швырнул через весь коридор. Мальчик ударился о закрытую кухонную дверь, раздался звук ломающихся костей, и обмякшей грудой он свалился на пол.

Голова Вулфа кружилась от дурманящего запаха свежей крови. Окровавленная шерсть свисала клочьями вокруг его пасти. Он пытался думать, но это было трудно, очень трудно. Теперь ему нужно разыскать Джеки как можно скорее, пока он еще не полностью утратил способность размышлять.

Он вернулся на кухню, где уже был, передвигаясь на четырех лапах, потому что так передвигаться было легче для него… и внезапно он вспомнил. Это узкое место. Оно было похоже на склеп. Запах, влажный и тяжелый…

ВНИЗУ. За этой дверью. Здесь и сейчас!

— Вулф! — выкрикнул он, хотя мальчики, дрожащие от страха и прячущиеся на первом и втором этажах, услышали только победный вой. Он поднял обе сильные, мускулистые лапы, которые были когда-то руками, и уперся о дверь. Она открылась, с треском раскалываясь на кусочки. Вулф проскочил вовнутрь. «Да, вот оно, то узкое место, напоминающее горло. Здесь проходил путь к комнате, здесь Белый Человек рассказывал свое вранье, а Джек и Слабый Вулф вынуждены были сидеть и слушать».

Джек находился как раз внизу. Вулф слышал его запах…

Но он слышал запах Белого Человека… и пороха.

«Осторожно…»

«О да! Волки тоже умеют быть осторожными. Волки умеют быстро бегать, ловить и убивать, когда это нужно… Волки умеют быть осторожными».

На четырех лапах он тихо спустился вниз, глаза его горели красным пламенем.

Гарднер заметно нервничал; Джеку он напоминал человека, входящего в зону аномальных явлений. Взгляд метался от одного предмета к другому: от студии, где Кейси тихонечко подслушивал, на Джека, от него на закрытую дверь, ведущую в коридор.

Звуки, доносившиеся сверху, замерли.

Сонни Сингер направился к двери.

— Я поднимусь наверх и посмотрю, что там…

— Ты никуда не пойдешь! Сиди! Вернись на место!

Сонни вздрогнул, как будто Гарднер ударил его.

— В чем дело, Преподобный? — спросил Джек. — Кажется, вы немного нервничаете?

Сонни закатил ему оплеуху.

— Как ты разговариваешь, сопляк! Хочешь, чтобы тебя проучили?

— Заткните ему глотку! — неожиданно завизжал Гарднер. — Неужели вы ничего не можете сделать? Неужели мне необходимо делать все самому?

Сонни еще раз ударил Джека, только намного сильнее. Из носа побежала кровь, но он улыбнулся. Вулф уже совсем близко… и Вулф очень осторожен. У Джека появилась сумасшедшая надежда, что им удастся вырваться отсюда живыми.

Неожиданно Кейси вскочил, скинул наушники с головы и включил громкоговоритель.

— Преподобный Гарднер! Я слышу звук приближающихся сирен!

Расширенными от охватившей его паники глазами Гарднер смотрел на Кейси.

— Что? Сколько? Далеко?

— Судя по звукам, много, — ответил Кейси. — Еще не очень близко. Но они приближаются. В этом нет никаких сомнений.

Гарднеру изменила выдержка; Джек понял это. Гарднер в замешательстве просидел несколько секунд, затем осторожно вытер рот тыльной стороной ладони.

«Это не из-за того, что произошло наверху, и уж, конечно, не из-за сирен. Он тоже знает, что Вулф близко. Он чует его по-своему… и это ему не по нутру. Вулф, возможно, у нас будет шанс! Нам должно повезти!»

Гарднер подал пистолет Сонни Сингеру.

— У меня нет времени для общения с полицией или выяснения того, что происходит наверху, — сказал он. — Для меня важен мистер Морган Слоут. Я еду в Мунси. Ты и Энди поедете со мной, Сонни, держи под прицелом нашего дружка Джека, пока я выведу машину из гаража. Когда услышите сигнал, выходите.

— А как же Кейси? — пробормотал Энди Варвик.

— Да, да, конечно, и Кейси тоже, — сразу же согласился Гарднер, и Джек подумал: «Он удирает от вас, вы, безмозглые ослиные задницы. Он сбегает, это так очевидно, что он может пообещать захватить с собой и рекламный щит, вы даже не пошевелите извилинами, чтобы догадаться об этом. Вы будете сидеть здесь десять лет в надежде услышать гудок, если в вашем распоряжении все еще будет еда и туалетная бумага».

Гарднер встал. Сонни Сингер, с горящим новой важностью и значительностью лицом, уселся за его стол и нацелил пистолет на Джека.

— Если его полоумный дружок заглянет сюда, — сказал Гарднер, — пристрелите его.

— Как же он сможет подняться? — спросил Сонни. — Он ведь в карцере.

— Не важно, — ответил Гарднер. — Он дьявол, они оба дьяволы, это несомненно, этому не нужны доказательства, если он появится, застрелите его, застрелите их обоих.

Он перебрал связку ключей и снял один.

— Когда вы услышите гудок… — сказал он.

Он открыл дверь и вышел. Джек напряг слух, пытаясь услышать вой сирен, но ничего не услышал.

Дверь захлопнулась за Солнечный Гарднером.

Время растянулось.

Минута казалась двумя, две казались десятью, четыре казались часом. Три «вспомогательных» средства Гарднера, оставленных вместе с Джеком, напоминали мальчишек, захваченных врасплох. Сонни сидел прямо за столом Гарднера, который непреодолимо всегда манил его. Револьвер был направлен Джеку прямо в лицо. Варвик стоял рядом с входной дверью. Кейси сидел в ярко освещенной кабинке, снова надев наушники, тупо уставившись вдаль, ничего не видя и весь превратившись в слух.

— Он не собирается брать вас с собой, знаете? — неожиданно Джек нарушил молчание. Звук собственного голоса удивил его. Голос был чистым и не испуганным.

— Заткнись, сопляк, — прорычал Сонни.

— Не сдерживай дыхание в надежде услышать сигнал, — сказал Джек. — А то ты задохнешься.

— Если он вякнет еще одно слово, Энди, разбей ему нос, — сказал Сонни.

— Хорошо, — произнес Джек. — Разбей мне нос, Энди. Застрели меня, Сонни. Полиция уже в пути, а Гарднер исчез, и они обнаружат здесь вас троих, стоящих на страже вокруг трупа в смирительной рубашке, — он замолчал, а потом добавил: — вокруг трупа в смирительной рубашке с разбитым носом.

— Двинь ему, Энди, — приказал Сонни.

Энди Варвик направился к тому месту, где сидел Джек, закутанный в смирительную рубашку, брюки и трусы были сняты и спущены.

Джек прямо взглянул Варвику в лицо:

— Давай, Энди, ударь меня. Я выдержу и это. Прекрасная мишень.

Энди Варвик сжал кулак, размахнулся… а потом заколебался. В его взгляде промелькнула неуверенность.

На столе у Гарднера стояли часы с циферблатом. Джек взглянул на часы, а потом в лицо Варвику.

— Уже прошло четыре минуты, Энди. Сколько времени нужно, чтобы вывести машину из гаража? Особенно, когда человек спешит?

Сонни Сингер вскочил с кресла Гарднера, обошел вокруг стола и направился к Джеку. Его узкое прыщавое лицо пылало. Кулаки были сжаты. Он хотел ударить Джека. Но Варвик, который был сильнее, помешал ему. Теперь Варвик был озабочен. Сильно озабочен.

— Подожди, — произнес он.

— Я не намерен слушать тебя. Я не…

— Почему ты не спросишь у Кейси, как близко находятся полицейские с их сиренами? — спросил Джек, и страх Варвика усилился. — Вас бросили на тонущем корабле, разве не ясно? Мне это разжевать вам, что ли? Здесь будет жарко. Он знал это… он почуял это! Он пожертвовал вами. Судя по звукам наверху…

Сингер вырвался из рук Варвика и двинул Джека в скулу. Голова покачнулась в сторону.

— …будет много кровавых жертв, — закончил Джек.

— Да заткнешься ты, или я убью тебя, — прошипел Сонни.

Стрелки на часах дрогнули.

— Уже пять минут, — констатировал Джек.

— Сонни, — дрожащим голосом произнес Варвик. — Давай развяжем его.

— Нет! — благим матом завопил Сонни… но он был тоже сильно напуган.

— Ты слышал, что говорил Преподобный, — быстро произнес Варвик. — Раньше. Когда приезжали репортеры из телевидения. Никто не должен видеть смирительных рубашек. Они не захотят понять. Они…

Клац.

Громкоговоритель.

— Сонни, Энди, — панически орал Кейси. — Они ближе! Сирены! Боже! Что же нам делать?

— Давайте развяжем его!

Лицо Варвика было бледным.

— Преподобный Гарднер также говорил вам…

— Плевать я хотел на то, что говорил…

Варвик запнулся, сейчас его голос был пронизан жутким детским страхом:

— Нас застукают, Сонни! Нас поймают!

И Джеку показалось, что теперь он слышит вой сирен, возможно, что это было только воображением.

Сонни в ужасе уставился на Джека. Он приподнял пистолет на какое-то мгновение, и Джек даже поверил, что Сонни действительно собирается убить его.

Но теперь прошло уже шесть минут, а Гарднер так и не посигналил, это только доказывало то, что его машина уже мчалась на всех скоростях в Мунси.

— Ты развяжешь его, — ехидно сказал Сонни Энди Варвику. — Я не хочу даже прикасаться к нему. Он грешен. Да еще и голубой.

Сонни отошел к столу. Пальцы Энди Варвика пытались развязать узлы на смирительной рубашке.

— Лучше не говори ничего, — бормотал он. — Лучше не говори ничего, а то я сам убью тебя.

Правая рука уже была свободна.

Левая тоже оказалась на воле.

Они бессильно опустились на колени и дико болели.

Варвик стянул с него смирительную рубашку. Он держал ее в руках, гримаса отвращения исказила его лицо. Энди пересек комнату и стал запихивать ее в сейф.

— Натяни штаны, — приказал Сонни. — Ты думаешь, мне приятно смотреть на твой инструмент?

Джек натянул трусы и брюки и застегнул их.

Клац!

Громкоговоритель.

— Сонни! Энди! — раздался панический крик Кейси. — Я слышу что-то!

— Они что, подъезжают?

Сонни почти визжал. Варвик ускорил свои попытки засунуть смирительную рубашку в сейф.

— Они подъезжают с главного входа?..

— Нет! К часовне! Я ничего не вижу, но я слышу, что в часовне что-то…

Послышался звук разбивающегося стекла, когда Вулф прыгнул из темноты часовни в студию…

Кейси заорал. Его отшвырнуло в сторону от пульта управления на стуле на колесиках, в котором он сидел.

Внутри студии падало и разбивалось стекло. Вулф приземлился на все четыре лапы на освещенную панель пульта управления, стоящего под наклоном. Он соскальзывал и карабкался выше, глаза горели красным огнем. Его длинные когти беспорядочно нажимали на кнопки. Заработал большой магнитофон.

— КОММУНИСТЫ! — раздался голос Гарднера. Он зазвенел во всю мощь, заглушая визг Кейси и вопли Варвика: «Стреляй в него, Сонни, стреляй, убей его!» Но голос Гарднера не был одинок. Со двора, как музыка из ада, донесся рев тысячи сирен целого каравана полицейских машин, подъезжающих к Дому Солнечного Света.

— О, ОНИ РАССКАЖУТ ВАМ ТАКОЕ, ЭТИ ГРЯЗНЫЕ КНИЖОНКИ! ОНИ РАССКАЖУТ ВАМ, ЧТО МОЛИТВА В ШКОЛЕ ЗАПРЕЩЕНА ЗАКОНОМ! ОНИ РАССКАЖУТ, ЧТО ШЕСТНАДЦАТЬ ЧЛЕНОВ ПАЛАТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ И ДВА ГУБЕРНАТОРА ОФИЦИАЛЬНО ОДОБРЯЮТ ГОМОСЕКСУАЛИЗМ! ОНИ РАССКАЖУТ ВАМ, ЧТО…

Кресло Кейси катилось вдоль стены, по разбитому стеклу. Его голова откинулась, и все увидели его выпученные, безжизненные глаза. Вулф спрыгнул с края панели пульта. Голова его ударилась о живот Кейси… и вошла вовнутрь. Челюсти начали двигаться со скоростью резательной машины. Полилась кровь и залила окно, когда Кейси стал биться в предсмертной конвульсии.

— Стреляй же, Сонни, убей это чудовище! — орал Варвик.

— Кажется, я сперва пристрелю его, — произнес Сонни, отыскивая взглядом Джека.

Он говорил с видом человека, принявшего окончательное решение.

— ПРИБЛИЖАЕТСЯ ДЕНЬ, ДЕТИ МОИ! О, ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ, И В ЭТОТ ДЕНЬ ЭТИ КОММУНИСТЫ-ГУМАНИСТЫ, ПРОКЛЯТЫЕ АТЕИСТЫ, ПОЙМУТ, ЧТО КАМЕНЬ НЕ ЗАЩИТИТ ИХ, МЕРТВОЕ ДЕРЕВО ДАСТ НАМ УКРЫТИЕ! ОНИ ПОГИБНУТ, СКАЖЕМ: «АЛИЛУЙЯ», ОНИ ПОГИБНУТ…

Вулф все разрывал и разламывал.

Гарднер заливал о коммунистах, которые мечтают о том, чтобы молитвы никогда не звучали в школе.

Звуки сирен снаружи, хлопанье дверцей автомобилей, кто-то кому-то говорил сбавить звук, так как это может испугать детей.

— Да, именно тебя, ведь из-за тебя заварилась эта каша.

Он поднял кольт сорок пятого калибра. Дуло револьвера было огромно, как пасть Оутлийского тоннеля.

Стеклянная стена, разделяющая студию и кабинет, с грохотом и звоном разлетелась вдребезги. Черно-серая тень метнулась в комнату, морда была в порезах от стекла, лапы кровоточили. Чудовище издало почти человеческий звук, в голове у Джека пронеслась мысль:

«ТЫ НЕ ДОЛЖЕН УБИВАТЬ СВОЕ СТАДО!»

— Вулф! — выкрикнул он. — Обернись, обернись! У него ре…

Сонни дважды нажал на спусковой курок кольта-45. Пули не были предназначены Вулфу. Сонни целился в Джека. Но попали они в Вулфа, потому что он в полпрыжка бросился к Джеку и прикрыл его. Джек увидел огромные, рваные, кровоточащие отверстия в боку Вулфа в тех местах, куда вошли пули. Траектория полета обеих пуль отклонилась от удара о ребра Вулфа, ни одна из них не задела Джека, хотя и просвистела мимо его левой щеки.

Вулф!

Проворный, мягкий прыжок Вулфа оборвался и вышел очень неуклюжим. Правое плечо завернулось вперед, и он ударился о стену, забрызгивая ее кровью и сбивая фотографию Гарднера в феске.

Смеясь, Сонни Сингер повернулся к Вулфу и выстрелил в него еще раз. Он держал револьвер двумя руками, его плечи дернулись при отдаче оружия.

Пороховой дым поднялся густым облачком. Вулф упал на четвереньки, но потом усилием воли поднялся на ноги. Разрушающее рычание боли и рев вошедшего в раж Гарднера, усиленный громкоговорителем.

Сонни выстрелил в Вулфа в четвертый раз. Пуля прошла навылет через его правую лапу. Брызги крови и хрящей.

«ДЖЕКИ, ДЖЕКИ, О ДЖЕКИ, БОЛЬНО, МНЕ БОЛЬНО…»

Джек рванулся вперед и схватил часы со стола; просто это было первым, что подвернулось ему под руку.

— Сонни, оглянись! — выкрикнул Варвик. — Оглянись…

Вулф, вернее то, что от него осталось, спутанный клубок окровавленной шерсти, кинулся к Сонни. Варвик схватил Вулфа, и какое-то мгновение казалось, что они танцуют.

— В ГЕЕНЕ ОГНЕННОЙ ВЕЧНО! В БИБЛИИ СКАЗАНО…

Джек со всей силой, на которую был способен, ударил Сонни по голове, когда Сонни начал уже поворачиваться. Разбился пластмассовый корпус, цифровое табло начало беспорядочно мигать.

Сонни завертелся, как волчок, пытаясь прицелиться. Джек двинул часами в челюсть Сонни. Губы Сонни расплющились. Раздался хруст выбитых зубов. Его пальцы нажали на курок. Пуля вошла между его же ступней.

Он ударился о стену, упал, ухмыляясь Джеку окровавленным ртом. Качаясь, он поднял револьвер.

— Выродок…

Вулф отбросил Варвика. Варвик пролетел по воздуху и ударился о спину Сонни, когда тот стрелял. Пуля, бешено свистя, пролетела в студию звукозаписи, попала в магнитофон и разбила его в вдребезги. Напыщенный, вопящий голос Солнечного Гарднера захлебнулся. Из динамиков доносилось только невразумительное гудение.

— Нет, — тихо сказал он и снова нажал курок… и снова… и снова. Когда Вулф добрался до него, Сонни отшвырнул револьвер и попытался обежать огромный письменный стол. Пистолет отскочил от черепа Вулфа, и с последним взрывом энергии и силы Вулф перепрыгнул через стол Гарднера в погоне за Сонни, сметая все на своем пути. Сонни убегал, но Вулф успел схватить его за руку.

— Нет, — завопил Сонни. — Нет, не делай этого, а то ты снова попадешь в карцер, теперь я здесь главный, я-а-а-а..!

Вулф скрутил Сонни руку. Послышался хруст ломаемых костей и рвущихся мышц. Рука Сонни осталась в огромных лапах Вулфа. Сонни отскочил, из его плеча ручьем полилась кровь. Джек увидел влажную, белую кость.

Весь мир погрузился во мрак.

Когда он собрался с силами и обернулся снова, Вулф кружился посредине кровавого месива, в которое превратился кабинет Гарднера. Его глаза были светло-желтого цвета, напоминающего цвет затухающего светильника. Что произошло с его лицом, его ногами и руками, он снова превращался в… Джек видел… а потом окончательно понял, что это значит. Древние сказания лгут, что только серебряная пуля может убить оборотня, но лгут они только наполовину. Вулф превращался снова в подобие человека, потому что он умирал.

— Вулф, нет! — выкрикнул он и попытался вскочить на ноги. Он был уже почти рядом с Вулфом, но поскользнулся в кровавой луже, упал на колени, но снова вскочил. — Нет!

— Джеки…

Голос был тихим, похожим на рычание… но понятным.

И, невероятно, но Вулф попытался улыбнуться.

Варвик открыл дверь, ведущую наружу. Он медленно пятился назад, с широко открытыми от ужаса глазами.

— Давай! — заорал Джек. — Убирайся отсюда!

Энди Варвик исчез, как испуганный кролик.

Снаружи донесся голос, говорил Френки Вильямс, заглушаемый ревом, доносящимся из динамиков громкоговорителя. Голос был напуганным, но в нем проскользнуло ужасное, нездоровое возбуждение и заинтересованность.

— Боже, взгляните сюда! Здесь здорово кто-то порезвился. Парни, пусть кто-нибудь осмотрит кухню!

— Джеки…

Вулф рухнул, как срубленное дерево.

Джек встал на колени и осторожно перевернул его. Шерсть исчезала с лица Вулфа с неимоверной скоростью. Глаза снова приобрели натуральный коричневый цвет. Выглядел он ужасно уставшим и измученным.

— Джеки… — Вулф приподнял окровавленную лапу и прикоснулся к щеке Джека.

— Выстрелили… в тебя? Они…

— Нет, — сказал Джек, обнимая голову своего друга. — Нет, Вулф, им не справиться со мной никогда.

— Я…

Вулф закрыл глаза, а потом опять медленно приоткрыл их. Он улыбался, улыбка его была непередаваемо нежной; он говорил, тщательно выговаривая каждое слово, очевидно пытаясь передать что-то важное.

— Я… спас… мое… стадо.

— Конечно, — выдавил из себя Джек, по его щекам катились слезы. Он нежно прижал к себе голову Вулфа. — Конечно, ты все сделал как нельзя лучше, старина Вулф…

— Хороший… старина Джеки.

— Вулф, мне нужно подняться наверх… здесь полиция… и скорая помощь…

— Нет! — с огромным усилием выкрикнул Вулф. — Иди… ты иди…

— Но я не оставлю тебя, Вулф!

Он придерживал голову Вулфа своей обгоревшей рукой.

— Я не оставлю тебя ни за что на свете…

— Вулф… не хочет оставаться в этом мире. — Он глубоко вздохнул всей грудью и снова попытался улыбнуться. — Запахи… здесь слишком плохие запахи.

— Вулф… послушай, Вулф…

Вулф нежно взял его за руку. Во время пожатия Джек почувствовал, как шерсть исчезает с рук Вулфа. Это было ужасное опущение.

— Я люблю тебя, Джеки.

— Я тоже люблю тебя, Вулф, — прошептал Джек. — Здесь и сейчас.

Вулф улыбнулся.

— Возвращаюсь, Джеки… Я чувствую это. Возвращаюсь…

Неожиданно руки Вулфа показались какими-то чужими и нереальными.

— Вулф! — всхлипывал он.

— Возвращаюсь домой…

— Вулф, нет! — Он почувствовал, как сердце разрывается у него в груди на части. — Вулф, вернись! Я люблю тебя!

Зрительно Вулф казался даже меньше ростом, это напоминало неудавшийся фокус. Дневной кошмар.

— … прощай…

Вулф становился призрачным, как стекло. Призрачнее-призрачнее…

— Вулф!

Вулф ушел. Там, где он лежал, осталось только пятно крови.

— О Господи! — простонал Джек. — Боже праведный!

Он обхватил себя руками и начал раскачиваться из стороны в сторону, из груди его вырывались горькие всхлипывания.

Шло время. Джек не имел ни малейшего представления, сколько уже прошло: пять минут, час, вечность. Он сидел, обхватив себя руками, как будто снова был в смирительной рубашке, раскачиваясь вперед и назад, причитая и раздумывая, как же могло случиться такое, что Вулфа не стало.

«Он ушел. О да, он ушел. Знаешь, кто убил его, Джек? Догадываешься, кто?»

Во всю мощь трещал и хрипел громкоговоритель. Джек даже не слышал его.

«Уходить. Вулф сказал мне уходить. Я не могу. Я не могу. Я устал. И потом, что бы я ни сделал, я делаю неправильно. Погибли люди».

«Оставь это, ты, самосожалеющий дурачок! Подумай о своей матери, Джек!»

«Нет! Я устал. Позвольте мне остаться».

«И о Королеве».

«Пожалуйста, оставьте меня в покое…»

Наконец, он услышал, как наверху открылась дверь, и это растормошило его. Ему не хотелось, чтобы его обнаружили здесь. Уж лучше быть пойманным на улице, во дворе, но не в этой разгромленной, окровавленной, пропахшей порохом комнате, где его подвергали пыткам, а друга убили.

Не задумываясь над своими действиями, Джек схватил конверт с надписью «ДЖЕК ПАРКЕР». Он заглянул вовнутрь и увидел медиатор, серебряный доллар и атлас дорог, который дал ему Спиди, кусок мрамора. Он сложил все обратно в конверт, двигаясь, как под действием гипноза.

Звук медленных шагов по ступеням.

— … где этот чертов свет…

— … странный запах, как в зоопарке.

— … осторожнее, мальчики…

Взгляд Джека упал на стопку аккуратно сложенных конвертов с надписью: «Я СТАНУ СОЛНЕЧНЫМ ЛУЧОМ ГОСПОДА!». Он взял два конверта.

«Теперь, когда они застукают меня, то смогут обвинить не только в убийстве, но и в воровстве».

Не важно. Теперь он действовал только потому, что в движении была жизнь.

Двор был абсолютно пуст. Джек стоял на верхней ступени и оглядывался по сторонам, не веря своим глазам. Доносились голоса, вспышки света, звуки работающих полицейских раций, но задний двор был пуст. Конечно, это ничего не значило, но он надеялся на то, что если они достаточно заинтригованы и растеряны от увиденного…

Затем приглушенный голос, футах в двадцати слева от Джека, произнес:

— Господи! Это невероятно!

Джек обернулся. Там, упав на грязную землю, похожий на грубо сколоченный гроб, находился карцер. Свет фонарика кружился вокруг него. Джек увидел башенки света. Расплывчатая фигура стояла около входа в карцер, изучая дверь.

— Похоже, что эту штуковину просто сорвали с петель, — произнес человек, стоявший рядом с дверью и заглядывающий внутрь. — Не представляю, что кто-то в состоянии сделать это, однако… Петли стальные. Но они просто… скручены.

— Черт бы побрал эти петли, — раздался приглушенный голос. — Проклятое место… они держали детей здесь, Паули! Я действительно так думаю! Детей! Эти имена на стенах…

Свет фонарика дрогнул.

— …и рисунки. Рисунки маленьких детей. Маленькие мужчины и женщины, такие, какими рисуют их дети… Господи, как тебе кажется, Вильямс знал об этом?

— Должен был знать, — ответил Паули, все еще изучая изогнутые, скрюченные петли стальной двери карцера.

Паули, согнувшись, вошел внутрь; его коллега выходил из карцера.

Не скрываясь, Джек пересек открытое пространство во дворе, обогнул гараж и вышел на дорогу. Отсюда он увидел целую кучу полицейских машин, в беспорядке оставленных перед входом в Солнечный Дом. Пока Джек смотрел на этот затор, подъехала машина скорой помощи, разрывая воздух ноющим звуком сирены.

— Я любил тебя, Вулф, — прошептал Джек и вытер влажные глаза ладонью. Он направился по дороге в темноту, надеясь, что его поймают, и он не успеет пройти и мили. Но и через три часа он все еще шел; очевидно, для полицейских нашлось много работы в Солнечной Доме.

Впереди было скоростное шоссе, за следующим холмом, а возможно, и чуть дальше. Джек уже видел оранжевый свет электрических ламп, слышал шум оживленной магистрали.

Он остановился около мусорной свалки и умылся под струйкой воды, стекающей из водопроводной трубы. Вода была ледяная, но, по крайней мере, хоть на несколько секунд она сняла боль от ожогов на руках.

Былая осторожность вернулась, как непрошенная гостья.

Джек постоял под прикрытием ночного неба Индианы, прислушиваясь к гулу больших грузовиков.

Ветер, зашумевший в деревьях, взъерошил его волосы. На сердце было тяжело от сознания потери Вулфа, но даже это не могло омрачить радость свободы.

А еще через час грузовичок притормозил около измотанного, бледного мальчика, стоящего у обочины с поднятой вверх рукой. Джек забрался в кабину.

— Куда направляешься, цыпленочек? — спросил водитель.

Джек был слишком измучен, и сердце разрывалось от горя, чтобы выдумывать очередную Версию. Да он едва ли помнил их все. Он надеялся, что когда-нибудь вспомнит.

— На Запад, — ответил он. — Подвезите меня, пока нам по пути.

— Тогда до Мирстейта.

— Отлично, — пробормотал Джек и заснул.

Они приближались к Иллинойсу.

Конечно, он взял Вулфа с собой. Вулф ушел домой, но огромная преданная тень неслась позади Джека во всех грузовиках, фольксвагенах и пыльных машинах по скоростным дорогам Иллинойса, это улыбающееся привидение пронзало сердце Джеку. Иногда он мог видеть или, точнее, почти видеть волосатую фигуру Вулфа, мчащуюся вдоль дороги по полям. Он глядел на него тыквенно-оранжевыми глазами. Когда он отвел глаза, Джек почувствовал отсутствие Вулфа. Теперь он полностью осознал потерю друга и стыдился былой бесчувственности. При воспоминании об этом кровь бросилась ему в лицо. Он столько раз подводил Вулфа, забывал о нем. Стыд, позор. Вулф был… Джек затруднился сразу подобрать определение, но первое слово, которое пришло ему на ум, было «благородный». И это благородное существо, такое инородное в этом мире, умерло из-за него.

«Я сохранил свое стадо». Но Джек Сойер больше не был стадом. «Я сохранил свое стадо».

Иногда водители грузовиков или коммивояжеры, подвозившие этого странного, приковывающего внимание мальчика, одиноко бредущего по обочине дороги, несмотря на то, что он был грязный и оборванный, даже те из них, которые никого и никогда не подвозили, оборачивались и видели застывшие на его глазах слезы.

Джек оплакивал Вулфа, пока он пересекал Иллинойс. Он был уверен, что у него не будет неприятностей в этом штате, и правда, иногда единственное, что требовалось от него, так это поднять большой палец и посмотреть приближающемуся водителю в глаза. Большинству водителей даже не нужна была Версия.

Единственное, что от него требовалось — дать минимальное объяснение: почему он путешествует один.

— Я собираюсь повидать своего друга в Спрингфилде.

— Хорошо, хорошо, — отвечали водители. Да и слышали ли они хоть слово? Джек не мог понять. Ум его блуждал далеко-далеко, следуя за Вулфом, бросающимся в поток, чтобы спасти создание Территорий, сунувшимся нос к носу в коробочку с гамбургером, приносящим пищу к сараю, врывающимся в студию, принимающим на себя пули, исчезающим… Джек не хотел вспоминать об этом, но картины возникали перед его внутренним взором, наполняя его глаза слезами.

Неподалеку от Данвилля какой-то седой толстячок лет пятидесяти с удивленным выражением лица посмотрел на него в зеркало заднего обзора и сказал:

— А ты не замерз, малыш? Тебе нужно что-нибудь потеплее, чем этот пиджачишко.

— Немного… — ответил Джек. Солнечный Гарднер считал, что осенние курточки достаточно теплы для работы в поле зимой, но теперь погода окончательно установилась, стояли сильные морозы.

— На заднем сиденье у меня лежит пальто, — сказал мужчина. — Возьми его. Нет, даже не пытайся отговариваться. Это теперь твое пальто. Поверь мне, я-то уж не замерзну.

— Но…

— У тебя все равно нет выбора. Это твое пальто. Примерь его.

Джек развернулся к заднему сиденью и с усилием выдернул тяжелый тюк материала к себе на колени. Сперва он был бесформенным, анонимным. Появились огромные карманы, потом продолговатые деревянные пуговицы. Это было старое пальто, сплошь и рядом усеянное табачной крошкой.

— Это мое старое, — пояснил мужчина. — Я вожу его с собой в машине целый год, потому что просто не знаю, что делать с ним. Поэтому возьми его.

Джек влез в большое пальто, надевая его прямо поверх курточки.

— Хорошо, — оценил мужчина. — Теперь, когда ты снова окажешься на холодном ветру, бредя по дороге, ты поблагодаришь мистера Майлеса П. Кигера из Огдена, штат Иллинойс, за спасение твоей жизни. Твою… — казалось, что Майлес П. Кигер хочет сказать еще что-то: слово застыло в воздухе, мужчина все еще улыбался; затем улыбка сменилась растерянностью, и Кигер стал смотреть вперед на дорогу.

В сером утреннем свете Джек увидел надпись красными буквами, горящую на щеке мужчины:

«Твою (что-то) шкуру?»

«О, нет».

Твою прекрасную кожу. Твою нежную кожу… Джек засунул руки подальше в карманы пальто и потеплее укутался. Майлес П. Кигер внимательно смотрел на дорогу.

— Гм, — произнес Киган. — Ну, совсем, как герой какого-нибудь комикса.

— Спасибо за пальто, — сказал Джек. — Действительно, я буду всегда с благодарностью вспоминать вас, надевая его.

— Конечно, забудем об этом.

Но через секунду лицо его стало странным, напоминая бедняжку Донни Кигана из Солнечного Дома.

— Тут неподалеку есть одно местечко, — сказал Кигер. Голос его был хриплый, прерывистый. — Мы можем там позавтракать, если ты хочешь.

— У меня совсем нет денег, — ответил Джек. Оставшиеся два доллара и тридцать восемь центов почти не противоречили правде.

— Не беспокойся об этом, — Кигер уже включил огни поворота.

Они подъехали к продуваемой ветром почти пустой автостоянке перед низким серым строением, похожим на железнодорожный вагон. Неоновая вывеска перед входной дверью сияла надписью: «ИМПЕРСКИЕ ЗАВТРАКИ». Кигер подъехал к одному из окон закусочной, и они вышли из машины. «Это пальто согреет меня», — понял Джек. Его грудь и руки были надежно защищены шерстяным коконом. Джек направился к двери, обернулся, когда понял, что Кигер все еще стоит рядом с машиной. Седой человечек, все лишь на дюйм или два выше Джека, смотрел на него поверх машины.

— Послушай, — произнес Кигер.

— Знаете, я с радостью отдам вам пальто, — сказал Джек.

— Нет, оно твое теперь. Просто я подумал, что не хочу есть, и, если поеду прямо сейчас, то приеду домой немного раньше.

— Конечно, — подтвердил Джек.

— Ты легко найдешь здесь другую попутку. Я уверен в этом. Я не оставил бы тебя здесь в безвыходном положении.

— Отлично.

— Держи. Я сказал, что мы позавтракаем, и я сдержу свое обещание. — Он засунул руку в карман брюк, а затем протянул банкноту Джеку через крышу автомобиля. Холодный ветер прошелся по его волосам и приподнял их надо лбом. — Возьми это.

— Нет, честно, — ответил Джек. — Все нормально. У меня есть пара долларов.

— Купи себе хорошую отбивную, — сказал Киган и наклонился над машиной, держа деньги так, как будто это был вопрос жизни и смерти.

Джек медленно подошел и взял банкноту из разжавшихся пальцев Кигана. Это была десятка.

— Огромное спасибо. Я не забуду этого.

— Вот, почему бы тебе не взять хорошую газету и не почитать? Знаешь, если тебе придется ждать или еще что-нибудь. — Киган уже открыл дверцу, заглянул вовнутрь и достал газету с заднего сиденья. — Я уже прочитал ее. — Он протянул газету Джеку.

Карманы старого пальто были такими объемными, что Джек смог всунуть всю газету в один из них.

Майлес П. Кигер постоял виновато еще немного возле открытой дверцы машины, глядя на Джека прищуренными глазами.

— Если ты не обидишься на мои слова, то я скажу, что тебя ждет очень интересная жизнь.

— Она и сейчас достаточно интересная, — доверительно ответил Джек.

Сольсбургская отбивная стоила пять долларов и сорок центов, а к ней еще полагался жареный картофель. Джек сидел за дальним столом забегаловки. Он развернул газету. Статья была на второй странице. Вчера он читал об этом на первой странице газеты штата Индиана. Произведены аресты по ходу расследования невероятных и жестоких убийств, по ходу следствия о смерти шести мальчиков в Библейском приюте Солнечного Гарднера для мальчиков, сбившихся с праведного пути. Против местного судьи Эрнеста Фейрчайлда и офицера полиции Фрэнка Б. Уильямса из Каюги, штат Индиана, выдвинуто обвинение в злоупотреблении общественными деньгами и взяточничестве. По всей вероятности, популярный евангелист Роберт «Солнечный Гарднер» скрылся и, хотя ордер на его арест до сих пор не выдан, он находится в срочном розыске с целью выяснения многих вопросов. «Был ли он вторым Джимом Джоунсом?» — так вопрошал заголовок, помещенный под фотографией Гарднера, на которой он был изображен во всем своем великолепии: с распростертыми руками, с волосами, ниспадающими безупречными прядями.

Собаки привели полицию штата на то место, которое называлось кладбищем, возле электрофицированного забора, на котором без каких-либо церемоний были захоронены тела мальчиков. Как оказалось, пять тел были настолько изуродованы, что опознать их не было возможности. Может быть, они смогут опознать Ферда Янклоффа. Его родители смогут предать его достойному погребению, не переставая удивляться, что же они сделали неправильно, и каким образом их любовь к Христу привела к гибели их выдающегося, непокорного сына.

Когда подали сольсбургский бифштекс, он оказался соленым и жестким, но Джек все съел до последней крошки. И выбрал дочиста всю жирную подливу с недожаренного жаркого «Имперских завтраков». Не успел он доесть последний кусок, как возле него остановился бородатый водитель грузовика в кепке «Дейтройские тигры», надвинутой на лоб, с черными длинными волосами, в куртке, казалось, сшитой из волчьих шкур, и толстой сигаретой во рту.

— Тебя подвезти на запад, малыш? Я еду в Декатур.

Декатур находился не меньше, чем на полпути к Спрингфилду.

В ту ночь, в гостинице за три доллара в сутки, о ней рассказывал водитель грузовика, Джек отчетливо видел два сна. Вернее, позже он вспомнил только два из потока видений, нахлынувших в его сон. Даже не так. Эти два видения были по сути объединены в одно целое. Джек запер дверь, помочился в запятнанную, треснувшую раковину, стоящую в углу, положил рюкзак под подушку и заснул, держа в руках большой кусок мрамора, который с другом мире служил зеркалом Территорий. Доносились слабые звуки музыки, словно некий музыкальный фон в киноленте. Огненная, тревожная пульсация, звук был настолько тихим, что Джек едва различал ведущие инструменты: это были труба и альт-саксофон. «Ричард, — подумал сквозь полудрему Джек. — Завтра я должен уже увидеть Ричарда Слоута». И скатился по склону ритма в переплескивающееся через край забытье.

Навстречу к нему среди дымящихся руин бежал рысью Вулф! Их разделяли нити колючей проволоки, которые то здесь, то там заворачивались в замысловатые колючие узоры. Разоренную землю также бороздили глубокие траншеи, одну из которых Вулф с легкостью перепрыгнул, как вдруг чуть не скатился на ряды проволоки.

— Осторожно, — крикнул Джек.

Вулф вовремя остановился, чуть не упав на тройной ряд проволоки. Он помахал Джеку своей большой лапой, давая тем самым понять, что он невредим, а затем осторожно переступал через проволоку.

Джек ощутил, как на него накатила удивительная волна счастья и облегчения. Вулф не умер; Вулф снова будет с ним.

Вулф успешно преодолел колючую проволоку и вновь помчался рысью вперед. Казалось, что расстояние между Джеком и Вулфом каким-то таинственным образом удваивается. Серый дым, висящий над многочисленными траншеями, почти полностью скрывал большой косматый силуэт, несущийся вперед.

— Джейсон! — крикнул Вулф. — Джейсон! Джейсон!

— Здесь же я! — крикнул в ответ ему Джек.

— У меня не получается, Джейсон! У Вулфа не получается!

— А ты попытайся, попытайся, — закричал изо всех сил Джек. — Черт побери, не сдавайся!

Вот Вулф остановился перед непроницаемым сплетением проволоки, и сквозь дым Джек увидел, как он соскользнул на все четыре лапы и стал рыскать то взад, то вперед, пытаясь найти хоть какой-то выход. Вот Вулф стал метаться из стороны в сторону, с каждым разом увеличивая расстояние, с каждой секундой его волнение нарастало и нарастало. Наконец, Вулф замер и, поставив руки на толстую изгородь из проволоки, с усилием просунул морду, чтобы крикнуть: «У Вулфа не получается! Джейсон! У Вулфа не получается».

— Я люблю тебя, Вулф, — крикнул Джек, и его слова эхом пронеслись над тлеющей равниной.

— Джейсон! — крикнул в ответ Вулф. — Будь осторожен! Они уже идут за тобой! Их больше!

«Больше чего?» — хотел крикнуть Джек, но не смог. Он знал. То ли характер сна изменился, то ли это был уже другой сон. Он снова в разрушенной студии записи в офисе Солнечного Дома, воздух наполнен запахом пороха и горящей плоти. На полу возвышается изуродованное тело Сингера. Сквозь разбитую стеклянную панель свисает мертвое тело Кейси. Джек сидит на полу, качая в руках Вулфа, и он снова понимает, что Вулф умирает. Только Вулф вовсе не Вулф.

Джек держит в своих объятиях дрожащее тело Ричарда Слоута, и это Ричард Слоут, вот кто умирает. За линзами его внушительных черных пластиковых очков, наполненные болью, глаза. «О, нет, нет», — выдохнул в ужасе Джек. Рука Ричарда раздроблена, а его грудь представляет собой месиво из разорванной плоти и залитой кровью белой рубашки.

Обломки костей белеют то здесь, то там, словно зубы в кривой усмешке.

— Я не хочу умирать, — сказал Ричард, прикладывая сверхчеловеческие усилия, чтобы произнести каждое слово. — Джейсон, тебе не нужно было… не нужно было…

— Ты не умираешь, ты тоже… — умолял Джек. — Только не ты, нет.

Верхней частью тела Ричард опирается на руки Джека, и он издает долгий и протяжный звук, и затем Ричард внезапно просветленными и спокойными глазами находит глаза Джека.

— Джейсон, — звук этого имени, кажущегося вполне уместным, повисает в наполненном запахами воздухе. — Ты убил меня, — выдохнул Ричард, или «ты убил его», потому что Ричард не может сомкнуть губ, чтобы отчетливо произнести слова.

И снова глаза Ричарда теряют фокус, и его тело в руках Джека начинает тяжелеть с каждой секундой. И вот жизнь покинула это тело. Джейсон Де Луиззиан потрясенно смотрит изумленными глазами.

…И Джек Сойер вскочил в холодной, незнакомой постели какой-то ночлежки в Декатуре, штат Иллинойс, и во мраке, слегка окрашенным в желтый цвет фонарем с улицы, увидел роскошный шлейф своего дыхания, вырывающегося, казалось, изо рта двоих человек одновременно. Он удержал готовый было сорваться с губ крик только сжатием своих рук. Он вдавил их с такой силой, что окажись между ними грецкий орех, тот бы раскололся. И снова из его легких вырвалось белое облако пара.

— Ричард!

Вулф, бегущий по впадинам погибающего мира, выкрикивающий… что?

— Джейсон.

Сердце мальчика сделало внезапный резкий толчок, подобно лошади, сшибающей одним ударом забор.

На следующее утро невероятно уставший Джек Сойер снял рюкзак со спины в дальнем конце длинного игрового поля, покрытого шуршащей, пожухшей травой.

Вдалеке, на том участке лужайки, которая окружала самую отдаленную группу зданий, двое мужчин в клетчатых курточках и бейсбольных кепках работали листоуборочной машиной и граблями. Слева от Джека, прямо за тыльной стороной библиотеки из красного кирпича, находилась стоянка для профессорско-преподавательского состава. Перед Тейерской школой огромные ворота открывались на трехполосную подъездную дорожку, которая кольцом окружала большой двор, пересеченный узкими тропинками. Если что-либо и выделялось на территории школы, так это библиотека — Бохосский пароход из стекла, стали и кирпича.

Джек уже разглядел, что второстепенные ворота выходили на другую подъездную дорогу перед библиотекой. Эта дорога составляла длиной две трети школьного участка и заканчивалась круглым тупичком с гнездящимися в нем мусорными баками, сразу за ней шел подъем, переходящий в плато футбольного поля.

Джек направился через футбольное поле к тыльной стороне учебных корпусов. Когда обитатели Тейера пойдут на обед, он сможет найти комнату Ричарда в подъезде номер пять Нельсон Хауса.

Под ногами шуршала сухая зимняя трава. Джек поплотнее укутался в отличное пальто Майлса П. Кигера. Если не Джек, то, по крайней мере, пальто выглядело презентабельно, достойно ученика школы. Он прошел между Тейерским Холлом и спальным корпусом старшей школы, носящей название Спенс Хаус, в направлении двора. Сквозь окна Спенс Хауса доносились ленивые, предобеденные голоса.

Джек оглядел двор и увидел пожилого мужчину, слегка сгорбившегося, с зеленовато-бронзовым отливом, стоящего на постаменте высотой с верстак и внимательно изучающего обложку внушительной книги. «Старина Тейер», — предположил Джек. На нем был жесткий воротник, развевающийся галстук и фрак трансцеденталиста из Новой Англии. Медной головой, склоненной над томом солидной книги, Старина Тейер указывал в направлении учебных корпусов.

В конце тропинки Джек свернул направо. Впереди, сверху из окна, донесся внезапный шум. Мальчишки выкрикивали по слогам имя, которое должно было звучать так: «Этеридт! Этеридт!» Затем на Джека обрушился поток бессвязных криков и визгов, сопровождаемый звуками тяжелой мебели, передвигаемой по деревянному полу.

— Этеридт!

Джек услышал, как за его спиной закрылась дверь и, оглянувшись, увидел высокого парня с грязно-пепельными волосами, мчащегося вниз по ступенькам Спенс Хауса. На нем был спортивный пиджак, галстук и пара охотничьих башмаков от Л. Л. Бин Мейна. Один лишь длинный желто-голубой шарф, несколько раз обернутый вокруг шеи, защищал его от холода. Его вытянутое лицо выглядело изможденным и в то же время высокомерным, а сейчас на нем была печать праведного гнева старшекурсника. Джек натянул на голову капюшон пальто и двинулся вниз по тропинке.

— Пусть только кто-нибудь двинется! — подняв голову, прокричал он в закрытое окно. — Новички, сейчас же замрите!

Джек продвигался к следующему корпусу.

— Вы передвигаете стулья! — визжал высокий парень за его спиной. — Я слышу, как вы это делаете! Прекратите!

Затем Джек услышал, как взбешенный старшеклассник окликнул его. Джек обернулся, сердце бешено заколотилось в груди.

— Сейчас же отправляйтесь в Нельсон Хаус, кто бы вы ни были, поспешным шагом, немедленно. Иначе я отправлюсь к вашему коменданту.

— Да, сэр, — ответил Джек и быстро развернулся, чтобы проследовать в направлении, указанном ему старшеклассником.

— Вы уже опоздали на семь минут! — завизжал на него Этеридт, и Джек перешел на бег трусцой.

— Бегом, я сказал!

Джек пустился во всю прыть.

Когда он начал спускаться с холма (надеясь, что идет правильной дорогой; по крайней мере, в этом направлении Этеридт, казалось, смотрел), то увидел длинную черную машину (лимузин), въезжающую через парадные ворота и шуршащую по длинной подъездной дорожке по двору. Он подумал, что может быть, кто бы ни сидел за тонированными окнами лимузина, это был не просто родитель старшеклассника Тейерской школы.

Длинный черный автомобиль плавно двигался вперед, до дерзости медленно.

«Нет, — подумал Джек. — Сам себя пугаю привидениями».

Все же он не мог шелохнуться. Джек видел, как лимузин подъехал к внутреннему двору и остановился, не глуша мотора. Шофер во всем черном с плечами атлета вышел из машины и открыл заднюю пассажирскую дверцу. С заднего сиденья лимузина с трудом выбрался пожилой, убеленный сединами мужчина-незнакомец. На нем было черное пальто, открывающее безупречную белую сорочку, и солидный темный галстук. Мужчина кивнул своему шоферу и, с трудом вышагивая, направился через двор к основному зданию. Он ни разу даже не взглянул в сторону Джека. Шофер, ловко выгнув спину, посмотрел вверх, словно размышляя о том, пойдет ли снег. Джек отступил на шаг назад и наблюдал, как пожилой человек проделывает свой путь к ступенькам Тейерского Холла. Шофер продолжал свое необычное наблюдение за небом. Джек попятился назад по тропинке, пока не скрылся за торцом здания, а затем развернулся и вновь побежал рысью.

Нельсон Хаус представлял собой трехэтажное кирпичное здание, расположенное по другую сторону двора. Два окна на первом этаже демонстрировали ему около дюжины старшекурсников, пользующихся всеми привилегиями: одни читали, растянувшись на кушетке, играли беспорядочно в карты на кофейном столике; другие тоже лениво уставились в то, что, по всей очевидности, было телевизором, помещенным ниже уровня окон.

Немногим дальше в холле хлопнула невидимая дверь, и перед Джеком промелькнул высокий светловолосый старшекурсник, Этеридт, пришедший обратно в свой корпус, разобравшись с «преступлениями» младшекурсников.

Джек быстро прошел вдоль фасада здания и, как только он обогнул угол, стремительный порыв холодного ветра налетел на него. А за углом была узкая дверь и табличка (на этот раз деревянная, белая с черными готическими буквами), гласившая, что это «ПОДЪЕЗД НОМЕР ПЯТЬ». Целый ряд окон протянулся до следующего угла.

И здесь, у третьего окна, наступило облегчение, потому что Ричард Слоут с прочно зацепленными за уши очками, с завязанным узлом галстуком, с руками лишь слегка запятнанными чернилами, сидел и читал какую-то толстую книгу с таким видом, словно он занимается этим уже целую вечность. Он сидел боком к Джеку, и у него было время, чтобы всмотреться в дорогой, до боли знакомый профиль прежде, чем тихонечко постучать в окно.

Ричард оторвал взгляд от книги. Он стал дико озираться по сторонам, напуганный и удивленный внезапным шумом.

— Ричард, — тихо произнес Джек, и он был вознагражден зрелищем ошеломленного лица друга, повернувшегося к нему. Невероятное удивление придавало его лицу чуть ли не слабоумное выражение.

— Открой окно, — произнес Джек, утрируя движения губ так, чтобы Ричард смог понять сказанное по губам.

Ричард встал из-за стола, двигаясь, как в замедленном кино, будучи по-прежнему в шоке. Джек изобразил, что он открывает окно. Подойдя к окну и положив руки на раму, Ричард еще какое-то время сурово глядел на Джека тем непродолжительным и критическим взглядом, которым он осуждал грязное лицо и немытые длинные волосы своего друга, и его прибытие без соблюдения общепринятых норм, и еще многое другое. «Ради всего святого, что же ты задумал на этот раз?» Наконец, он поднял окно.

— Ну, — сказал Ричард, — большинство людей пользуются дверью.

— Замечательно, — сказал Джек, с трудом сдерживая смех. — Когда я стану таким, как большинство людей, то я тоже, вероятнее всего, буду так поступать. Отойди, хорошо?

Выглядя по-прежнему растерянным, Ричард отступил несколько шагов в глубь комнаты.

Джек, подтянувшись на руках, взобрался на подоконник и проскользнул в окно головой вперед.

— Уфф!

— Ладно, привет, — сказал Ричард. — Я полагаю, это даже приятно — видеть тебя. Но мне очень скоро нужно идти на обед. Я думаю, что пока ты мог бы принять душ. Все до единого в это время будут в столовой. — Он оборвал свою речь, словно удивленный, что сказал так много.

С Ричардом, как понял Джек, придется обращаться поделикатнее.

— Ты не мог бы принести мне немного еды? Я просто умираю от голода.

— Отлично, — сказал Ричард. — В начале ты сводишь всех с ума, включая моего отца, своим побегом, затем ты врываешься сюда, словно взломщик и, вдобавок, просишь меня украсть для тебя еду? Хорошо, нечего сказать! Отлично! Просто замечательно!

— Нам предстоит длинный разговор, — сказал Джек.

— Если, — сказал Ричард немного наклоняясь вперед с засунутыми в карманы брюк руками, — если ты сегодня отправишься в обратный путь в Нью-Хэмпшир, или позволишь мне позвонить моему отцу, чтобы он приехал сюда и забрал тебя, то я прихвачу добавку для тебя.

— Я буду говорить с тобой о чем угодно, Риччи-малыш. И, конечно, я буду говорить о возвращении.

Ричард утвердительно кивнул.

— Ради всего святого, где ты был?

Его глаза за толстыми линзами очков сгорали от любопытства. Вдруг он удивленно мигнул.

— И каким образом ты сможешь оправдать то, как ты и твоя мать обращаетесь с моим отцом? Дерьмо, Джек. Я на самом деле считаю, что тебе следует вернуться обратно в Нью-Хэмпшир.

— Я вернусь, — ответил Джек. — Обещаю. Но вначале мне нужно достать одну вещь. Можно мне где-нибудь сесть? Я смертельно устал.

Ричард кивнул на кровать, затем механическим движением шлепнул рукой о спинку парты, которая была ближе к Джеку.

В коридоре хлопнули двери. Громко разговаривая и шаркая ногами, мимо дверей Ричарда прошла толпа.

— Ты читал что-либо о Солнечном Гарднере? — спросил Джек. — Я там был. Двое из моих друзей умерли в Солнечном Доме, и знай еще вот что, этим вторым был оборотень.

Лицо Ричарда напряглось.

— Ну, это просто удивительное совпадение, потому что…

— Я правда был в Солнечном Доме, Ричард.

— Ну да, понимаю, — сказал Ричард. — Отлично. Я вернусь с едой где-то через полчаса. Затем мне нужно будет рассказать тебе, кто живет в соседней комнате. Но это все ерунда с острова Сибрук, не правда ли? Скажи мне лучше правду.

— Да, думаю, что так. — Джек сделал так, что пальто Майлса П. Кигера соскользнуло с его плеч, и откинулся на спинку стула.

— Я вернусь, — сказал Ричард. По пути к двери он неуверенно помахал рукой Джеку.

Джек сбросил башмаки и закрыл глаза.

Разговор, на который Ричард сослался, как на «Сибрук-Айлендскую ерунду», и который Джек помнил так же хорошо, как и его друг, произошел в завершающую неделю их последнего приезда на курорт под тем же самым названием.

Почти каждый год при жизни Фила Сойера обе семьи отдыхали вместе. В то лето после его смерти Морган Слоут и Лили Сойер попытались сохранить эту традицию и заказали на четверых места в обширном старом отеле на острове Сибрук, штат Каролина, который стал местом их самых счастливых летних отпусков. Но эксперимент не удался.

Мальчики привыкли общаться друг с другом, они привыкли так же к местам, подобным Сибрук Айленду. Ведь все детство напролет Ричард Слоут и Джек Сойер резвились в курортных отелях и на обширных, обожженных солнцем пляжах. Но теперь климат таинственным образом изменился. Какая-то неожиданная серьезность и неловкость вошла в их жизни.

Смерть Фила Сойера изменила сам оттенок будущего. В то последнее лето на Сибруке Джек впервые ощутил, что он может не захотеть сидеть на стуле за столом своего отца. Он, возможно, захочет нечто большего от своей жизни. Чего большего? Он знал, как немногое другое знал наверняка, что это властное и «нечто большее» было связно с его дневными Видениями. Когда-то он впервые увидел это в себе и также осознал другое, а именно то, что его друг Ричард не только не способен ощутить самого качества «нечто большего», но в действительности, он вполне отчетливо желал обратного ему. Ричард хотел меньшего. Он хотел только того, что заслуживало его уважения.

Джек и Ричард слонялись, предоставленные самим себе в тот присущий всем курортам промежуток между обедом и коктейлем, когда само время, казалось, замедляет свой бег. Они ушли совсем недалеко и взобрались на поросший соснами холм, расположенный на тыльной стороне гостиницы. Внизу искрилась вода в огромном прямоугольном бассейне гостиницы, в котором плавно и умело плавала Лили Кавано Сойер, измеряя его длину вновь и вновь. За одним из столиков, поставленных у бассейна, сидел отец Ричарда в оттопыривающемся пушистом купальном халате и шлепанцах на босых ногах, успевая одновременно уплетать сэндвич с ветчиной, набирать номер и разговаривать по телефону, который он держал в другой руке.

— Неужели это то, чего ты хочешь? — спросил он Ричарда, который аккуратно сидел рядом с его распростертыми телесами и держал книгу «Жизнь Томаса Эдисона».

— Чего я хочу? Ты имеешь в виду от жизни, когда я вырасту и стану взрослым?

Казалось, этот вопрос привел Ричарда в небольшое замешательство.

— Это, конечно, здорово, но я не знаю, хочу я этого или нет.

— Ты знаешь, чего ты хочешь, Ричард? Ты всегда говорил, что хочешь стать химиком-исследователем, — сказал Джек. — Почему ты так говоришь? Что это значит?

— Это значит, что я хочу быть химиком-исследователем, — улыбнулся Ричард.

— Ты ведь знаешь, что я имею в виду, не так ли? Какой смысл быть химиком-исследователем? Ты думаешь это интересно? Ты думаешь, что сможешь лечить рак и спасти миллионы людских жизней?

Ричард смотрел на него широко открытыми, полными изумления, слегка увеличенными очками, которые он стал носить четыре месяца тому назад, глазами.

— Я не думаю, что когда-нибудь смогу вылечить рак, нет. Но даже не в этом смысл. Смысл в том, чтобы разобраться, по какой схеме работают вещи. Смысл в том, что вещи фактически на самом деле работают по определенной схеме, как бы это не выглядело, и эту схему можно выяснить.

— Схема.

— Да, но почему ты улыбаешься?

Джек усмехнулся.

— Ты, наверное, подумаешь, что я сошел с ума. Я хотел бы найти то, что придает всему этому, всем этим богатым ребятам, скачущим за мячами в гольф и орущим в трубки, что придает всему этому больной вид.

— Это не просто вид, это уже болезнь, — произнес Ричард без всякого оттенка иронии в голосе.

— Ты никогда не думал, что в жизни есть нечто большее, чем схема? — Он посмотрел на невинное скептическое лицо Ричарда. — А ты не хотел бы немного волшебства, Ричард?

— Ты знаешь, иногда я думаю, что ты хочешь хаоса, — сказал Ричард, немного покраснев. — По-моему, ты смеешься надо мной. Если ты хочешь волшебства, то полностью разрушаешь все, во что я верю. Фактически, разрушаешь реальность.

— А может быть, реальность не одна.

— В «Алисе в стране чудес», наверняка, — Ричард стал терять самообладание.

Он стал поспешно удаляться между сосен, и Джек только тогда понял, что этот разговор, на который подтолкнули его размышления над дневными Видениями, что этот разговор привел друга в бешенство. За считанные секунды более длинные ноги Джека догнали Ричарда.

— Я не смеялся над тобой, — сказал он. — Просто мне было немного интересно, почему ты всегда говоришь, что хочешь стать химиком-исследователем.

Ричард вдруг резко остановился и рассудительно посмотрел на Джека.

— Прекрати сводить меня с ума подобной ерундой, — сказал Ричард. — Это всего лишь Субрук-Айлендская болтовня. И так тяжело быть одним из шести или семи здравомыслящих людей в Америке, а если еще и мой лучший друг срывается со всех катушек…

С тех пор Ричард Слоут свирепел при первых же признаках фантастических умонастроений Джека и немедленно клеймил его «Сибрук-Айлендской ерундой».

К тому времени, когда Ричард вернулся из столовой, Джек, освеженный душем, с мокрыми волосами, облепившими череп, лениво перебирал книги, лежавшие на парте Ричарда. В то время, когда Ричард входил в комнату с внушительным количеством еды, завернутым в запятнанную жиром бумагу, Джек с интересом размышлял, будет ли предстоящий разговор приятнее, если на парте вместо «Органической Химии» и «Математических Загадок» будут лежать книги «Властелин Колец» и «Подводная лодка на плаву».

— Что было на обед? — спросил Джек.

— Тебе повезло. Цыплята, жареные по-южному. Это одно из самых немногих блюд, которое здесь подают и готовят просто отменно. — Он вручил жирный сверток Джеку.

Четыре больших куска цыпленка, покрытых приличным слоем теста, издавали практически непередаваемый по своей благостности и насыщенности аромат. Джек набросился на еду.

— И давно ты ел в последний раз? — Ричард передвинул очки на переносицу и сел на узкую кровать. Под твидовым пиджаком на нем был теплый, в коричневых узорах пуловер, аккуратно заправленный за пояс брюк.

Джек в замешательстве на мгновение задумался, возможно ли вообще было говорить о Территориях с кем бы то ни было, особенно с тщательно застегнутым на все пуговицы и аккуратно заправляющим пуловер за ремень брюк Ричардом.

— Последний раз я ел, — сказал он тихо, — вчера, около полудня. Я немного голоден, Ричард. Спасибо за принесенного цыпленка. Он превосходен. Это самый вкусный цыпленок, которого я когда-либо ел. Ты отличный парень, не побоялся быть исключенным за это.

— Ты думаешь это шутки, да? — нахмурившись, Ричард одернул пуловер. — Если кто-нибудь обнаружит тебя здесь, то меня, по всей вероятности, исключат. Так что ты не очень-то веселись. Нам нужно продумать, как отправить тебя обратно в Нью-Хэмпшир.

Наступило молчание, на какое-то мгновение оценивающий взгляд со стороны Джека, строгий взгляд со стороны Ричарда.

— Я знаю, что ты хочешь объяснить мне, что я делаю, Ричард, — сказал Джек с полным, набитым цыпленком ртом. — И поверь мне, это будет нелегко.

— Ты выглядишь по-другому, знаешь, — сказал Ричард. — Ты выглядишь… старше. Но это не все. Ты изменился.

— Я знаю, что я изменился. Ты бы тоже немного изменился, будь ты со мной с сентября месяца.

Он улыбнулся Ричарду, глядя на этого пай-мальчика в своей аккуратной одежде, и он знал, что никогда не сможет рассказать Ричарду о его отце. Он был просто не способен понять это. Он обнаружил это в ходе событий, так тому и быть, но у него в груди билось не сердце убийцы, чтобы решиться на подобное разоблачение.

Его друг все еще сердился, явно ожидая начала повествования.

Возможно, с целью оттянуть тот момент, когда ему придется убеждать рационального Ричарда в невероятном, Джек спросил:

— Что, парень из соседней комнаты покидает школу? С улицы я видел чемоданы на его кровати.

— Ну да, это интересно, — ответил Ричард. — Я в том смысле, что интересно в свете того, что ты сказал. Он уезжает, фактически, уже уехал. Я думаю, что кто-то должен приехать за его вещами. Один Бог знает, какую сказку ты сочинишь из того, но парнем в соседней комнате был Рауль Гарднер, сын этого священника, который заведовал тем приютом, из которого ты утверждаешь, что сбежал. — Ричард не обратил внимание на внезапный приступ кашля Джека. — Во многих отношениях могу уверить, что Рауль был явно ненормальным соседом и, наверное, никто здесь не сожалеет о его отъезде. Как только вышла в свет статья о том, что его отец заведует домом, в котором умирают дети, он получил телеграмму, приказывающую ему покинуть Тейер!

Джек прожевал кусок цыпленка, который стал у него поперек горла.

— От Солнечного Гарднера? У него был сын? И он был здесь?

— Он приехал в начале семестра, — с мягкостью продолжал Ричард. — Вот о чем я пытался раньше рассказать тебе.

Внезапно Джек почувствовал, что Тейерская Школа таит для него угрозу, он ощутил это тем образом, который никак не был понятен Ричарду.

— Садист, — сказал Ричард. — Иногда я слышал из комнаты Рауля действительно странный шум. А однажды там, на задней части двора, я увидел лежащего на мусорнике мертвого кота без глаз и ушей. Если бы ты увидел его, то подумал бы, что он тот человек, который может замучить кота. Мне казалось, что от него шел какой-то запах протухшей английской кожи. — Ричард замолчал и, выбрав подходящий момент, спросил:

— А ты, правда, был в Солнечном Доме?

— Тридцать дней. Это был ад. Что-то, очень похожее на него.

Он сделал вдох, глядя на хмурое, но уже наполовину убежденное выражение лица Ричарда.

— Тебе трудно будет это проглотить, Ричард, я это знаю. Но парень, который был со мной, был оборотнем. И останься он в живых, когда спасал мне жизнь, то был бы сейчас здесь.

— Оборотень. Шерсть на ладонях его рук. Превращение в кровожадного монстра, когда наступает полнолуние.

Ричард в раздумьи оглядел маленькую комнатку. Джек ждал, когда Ричард опять посмотрит на него.

— Ты хочешь узнать, что я делаю? Хочешь, чтобы я рассказал, почему еду автостопом через всю страну?

— Я начну кричать, если ты этого не сделаешь, — ответил Ричард.

— В общем, — сказал Джек, — я пытаюсь спасти жизнь моей матери.

Произнося эти слова, ему почудилось, что это предложение было исполнено удивительной ясности.

— Каким, к дьяволу, образом ты собираешься это сделать? — взорвался Ричард. — По всей вероятности, у твоей матери рак. И, как мой отец тебе уже объяснял, ей нужны врачи и наука… а ты отправляешься в дорогу? Чем ты собираешься спасти жизнь своей матери? Волшебством?

Джек почувствовал жжение в глазах.

— Верно, старина Ричард, — он приложил руку к увлажненным слезами глазам.

— Да ну, успокойся, правда… — сказал Ричард, в возбуждении теребя пуловер изо всех сил. — Не плачь, Джек, ну перестань, пожалуйста, я знаю, как это ужасно, я не собирался… просто так…

Ричард быстро и бесшумно пересек комнату и теперь неуклюже похлопывал по руке и плечу Джека.

— Со мной все в порядке, — сказал Джек. Он опустил руку. — Но это просто безумная фантазия, Ричард, неважно, чем это тебе кажется. — Он выпрямился на стуле. — Мой отец называл меня Странником Джеком, так же назвал меня и старик Спиди Паркер на Аркадия Бич.

Джек надеялся, что раскрывая перед ним душу, не ошибется, и его поймет друг; посмотрев в лицо Ричарду, он увидел, что интерес был неподдельным. Его друг выглядел обеспокоенным, нежным, открытым.

Джек начал свое повествование.

А вокруг двух мальчиков продолжалась своим чередом жизнь Нельсон Хауса, сочетающая в себе спокойствие и бурность одновременно тем образом, присущим только пансионам, оглашаемая криками, ревом и смехом. В комнате наверху раздавались приглушенные звуки ударников, сопровождаемые время от времени музыкой, в которой Джек в конце концов распознал диск Блу Ойстера Калта. Свой рассказ Ричарду он начал с описания дневных Видений. От Видений он перешел к Спиди Паркеру. Он рассказал о голосе, вещавшем ему из вращающейся воронки в песке. А затем рассказал Ричарду о том, как взял «волшебный напиток» Спиди и впервые перенесся в Территории.

— Но я думаю, что это было обычное дешевое вино, — сказал Джек. — Позже, когда оно закончилось, я обнаружил, что совершенно не нуждаюсь в нем для своих путешествий. Я мог бы делать это и сам.

— О'кей, — уклончиво ответил Ричард.

Он попытался как можно более правдиво описать Территории Ричарду: вид летнего дворца, особенность царящего там вневременного пространства, капитан Фаррен, умирающая Королева, вид которой натолкнул его на мысль о двойниках, Осмонд, сцену в деревне Все-Руки, Пограничную Дорогу, которая являлась Западной Дорогой. Джек показал Ричарду свою маленькую коллекцию священных предметов: медиатор для гитары, кусок мрамора и монету. Ричард просто повертел эти предметы в руках и молча вернул их Джеку. Затем он живо описал свое злополучное пребывание в Оутли. Ричард слушал повествование Джека об Оутли молча, но с широко открытыми глазами.

Описывая происшествие в зоне отдыха на шоссе 1–70 в западном Огайо, он тщательно обошел рассказом Моргана Слоута и Моргана Орриского.

Затем Джеку пришлось описать Вулфа таким, каким он впервые увидел его, эдакого сияющего великана в комбинезоне с нагрудничком; он почувствовал, как слезы вновь подступают к глазам. Он неподдельно ошеломил Ричарда своими слезами, которые не мог сдержать при рассказе о том, как пытался запихнуть Вулфа на попутки, признав в таком отношении к своему товарищу особую признательность и нежность за все. Он вновь пытался побороть рыдания, и на какое-то время ему это удалось. Джек смог рассказать до конца историю с первым перевоплощением Вулфа. И вновь плотина прорвалась. Его гнев изливался свободным потоком слез, потом подошел момент рассказа о Ферде Янклоффе, и глаза снова стали влажными.

Ричард долго ничего не говорил. Затем встал и принес чистый носовой платок из ящика бюро.

— Вот как все было, — закончил Джек. — По крайней мере, почти все.

— Что ты читал? Какие фильмы ты смотрел?

— Иди ты! — выпалил Джек. Он встал и пересек комнату, чтобы взять свой рюкзак, но Ричард догнал его и крепко сжал запястье.

— Я не думаю, что ты все это сочинил. Я не думаю, что ты вообще что-либо присочинил.

— Это так?

— Да. Я даже не знаю, что думаю на самом деле, но уверен в том, что ты не лжешь намеренно. — Он опустил руку и разжал пальцы. — Да, я верю в то, что ты был в Солнечном Доме, что у тебя был друг по имени Вулф, который там умер. Но извини меня, я не могу серьезно воспринимать эти Территории, и что твоим другом был оборотень.

— Ты думаешь, что я рехнулся, — заключил Джек.

— Я думаю, что у тебя есть проблемы. Но я не собираюсь звонить моему отцу и выпроваживать тебя отсюда. Если мы услышим, что мистер Хэйвуд делает ночной обход, ты можешь спрятаться под кровать.

В облике Ричарда появился налет начальственности. Упершись руками в бока, он критически осмотрел комнату.

— Тебе нужно отдохнуть. Я уверен, что это одна из проблем. В том ужасном Доме работа выжала из тебя все соки, и твое сознание помутилось, и теперь тебе нужен отдых.

— Нужен, — согласился Джек.

Ричард поднял задумчиво глаза.

— Очень скоро мне придется пойти на баскетбольную тренировку, но ты можешь здесь спрятаться, а позже, возвращаясь из столовой, я принесу еще немного еды. Главное, что тебе нужен отдых, и нужно вернуться домой.

Джек медленно произнес:

— Нью-Хэмпшир мне не дом.

В окно Джек видел мальчиков в пальто, сгорбившихся от холода, снующих взад-вперед между библиотекой и остальными корпусами школы. Мимо прошел поспешным шагом с развевающимся за спиной шарфом Этеридт, старшекурсник, разговаривающий с Джеком в то утро.

Ричард достал твидовый пиджак из узкого стенного шкафа, расположенного рядом с кроватью.

— Ничто не заставит меня передумать, ты должен возвращаться в Нью-Хэмпшир. А сейчас мне нужно идти на баскетбол, в противном случае тренер Фрейзер сразу по возвращении накажет меня десятью партиями. Сегодня нас будет тренировать какой-то другой тренер, и Фрейзер сказал, что выгонит нас на улицу, если мы не придем играть. Тебе нужно что-нибудь из чистой одежды? У меня есть, по крайней мере, рубашка, которая подошла бы тебе. Отец прислал мне ее из Нью-Йорка, и «Братья Брунс» ошиблись размером.

— Давай посмотрим на нее, — предложил Джек.

Его одежда пришла в позорное состояние, так затвердев от грязи, что всякий раз, замечая это, Джек чувствовал себя Хлевом (персонажем из «Пинатс» («Гроши»)), который жил в пелене грязи и неодобрения. Ричард вручил белую, в упаковке, рубашку.

— Отлично, спасибо, — сказал Джек. Он вытащил ее из целлофана и принялся вытаскивать из нее упаковочные булавки. — Она будет почти в пору.

— Есть еще и пиджак, ты его тоже можешь примерить. Блейзер, который висит в углу шкафа. Примеришь его, хорошо? Ты можешь также взять один из моих галстуков. На случай, если кто-нибудь войдет. Скажешь, что ты из «Кантри Дей Святого Льюиса» по газетному обмену. В году у нас бывает два или три таких обмена. Наши ребята отправляются туда, их ребята приезжают сюда поработать над газетой другой школы. — Он направился к двери. — Перед ужином я приду проверить тебя.

К пластмассовому вкладышу в кармане пиджака были пристегнуты две шариковые ручки, и пиджак был застегнут на все пуговицы до единой. Нельсон Хаус затих на считанные минуты. Из окна Ричарда сквозь большие окна библиотеки Джек увидел ребят, сидящих за партами. Не было ни души ни на дорожках, ни на шуршащей пожухлой траве. Настойчиво прозвенел звонок, отмечая начало четвертой пары. Джек потянулся и зевнул. Чувство безопасности вернулось к нему. Вокруг него школа со всеми этими знакомыми ритуалами звонков, занятий и баскетбольными тренировками. Может быть, он сможет здесь остаться еще на денек и позвонить своей матери по одному из телефонов в Нельсон Хаусе. Он наверняка сможет отоспаться.

Джек подошел к шкафу и нашел блейзер там, где и сказал Ричард. На одном из рукавов все еще висела бирка. Слоут выслал его из Нью-Йорка, но Ричард так ни разу и не надел его. Как и рубашка, блейзер был на размер мал Джеку и слишком обтягивал плечи, но сам покрой был просторный, и манжеты белой рубашки на полдюйма выглядывали из рукавов.

Джек снял галстук с крючка внутри шкафа — красный с узором из синих якорей. Джек повязал галстук вокруг шеи и старательно завязал узел. Затем он посмотрел на себя в зеркало и громко рассмеялся. Джек увидел, что наконец-то у него получилось. Он посмотрел на новый красивый блейзер, на клубничный галстук, на белоснежную рубашку, на свои помятые джинсы. Вот он, почти как студент.

Как понял Джек, Ричард стал поклонником Джона Мак Фи, Льюиса Томаса и Стивена Джей Гауда. Он вытащил книгу «Перст Папы» из ряда книг на полке Ричарда, потому что ему понравилось название, и лег с ней на кровать.

Казалось, целую вечность Ричард не возвращается с тренировки. Джек вышагивал вперед и назад по маленькой комнатке.

Он понятия не имел, что могло задержать Ричарда, но его воображение рисовало ему одно бедствие за другим. Поглядев на часы в пятый или шестой раз, Джек вдруг заметил, что не видит студентов на школьном участке.

То, что случилось с Ричардом, произошло и со всей школой.

«День умер, — подумал Джек. — Ричард тоже как будто умер. Возможно, умерла вся школа Тейера, а он был разносчиком чумы, носителем смерти». Целый день после того, как Ричард принес ему из столовой цыпленка, он ничего не ел, но не чувствовал голода. Он сидел, оцепенев от страданий и всего пережитого. Где бы он ни появлялся, повсюду сеял разрушения.

Затем вновь в коридоре зазвучали шаги. С верхнего этажа Джек вновь стал различать: «тад-тад-тад», удар басовой гитары и затем вновь узнал в нем диск Блу Ойстера Калта. За дверью шаги замерли. Джек поспешил к двери.

На пороге стоял Ричард. Два мальчика с волосами пшеничного цвета и приспущенными галстуками заглянули и прошли дальше по коридору. В коридоре рок-музыку было слышно значительно лучше.

— Где ты был весь день? — стал требовать ответа Джек.

— Ну, все немного странно, — ответил Ричард. — Отменили дневные занятия. Мистер Дафри не разрешил ребятам даже подойти к своим шкафчикам в раздевалке. Затем нам всем пришлось отправляться на баскетбольную площадку, а это было еще более странно.

— Кто такой мистер Дафри?

Ричард посмотрел на Джека, словно тот только что вывалился из колыбели.

— Кто такой мистер Дафри? Он — наш директор. Ты совсем ничего не знаешь о нашей школе?

— Нет, но кое-что начинаю узнавать, — ответил Джек. — Что странного было в тренировке?

— Ты помнишь, как я говорил тебе, что сегодня ее должен был провести какой-то друг тренера Фрейзера? Ну, и он сказал, что накажет нас партиями, если мы не придем играть, и я подумал, что его друг что-то типа Аль Мигир, понимаешь, какой-то отчаянный баскетболист. В Тейерской школе не очень хорошие атлетические традиции. В общем, я думал, что на замену придет кто-то действительно особенный.

— Дай-ка, я догадаюсь. А новый парень не имеет никакого отношения к спорту?

Вздрогнув, Ричард поднял подбородок.

— Нет, — ответил он, — не имеет. — Он задумчиво посмотрел на Джека. — Он курил все время. У него грязные неопрятные волосы приличной длины. Он вовсе не похож на тренера. Сказать по правде, так он похож на тех, кому тренеры любят наступать на ноги. Даже глаза у него смешные. Бьюсь об заклад, что он покуривает травку. — Ричард одернул пуловер. — И я думаю, что вряд ли он что-нибудь знает о баскетболе. Он даже не заставил нас тренироваться по своим индивидуальным системам, что мы обычно делаем после разминки. Мы просто бегали и забрасывали мячи в корзины, а он на нас кричал, смеясь. Словно не видел в своей жизни ничего более смешного, чем зрелище играющих в баскетбол ребят. Ты видел хоть одного тренера, который считает спорт смешным занятием? Даже разминка была странной. Он просто сказал: «О'кей! Делайте зарядку» и закурил сигарету. Ни счета, ни ритма, каждый делал, что мог. Затем он сказал: «О'кей, побегайте немножечко». Он выглядел… просто дико. Завтра я, наверное, пожалуюсь тренеру Фрейзеру.

— Я не стал бы жаловаться ни ему, ни директору, — заметил Джек.

— Ага, понимаю, — сказал Ричард. — Мистер Дафри — один из них. Один из людей Территорий.

— Или работает на них, — закончил фразу Джек.

— Неужели ты не видишь, что все, что угодно, ты можешь подогнать под этот шаблон? Все, что идет не так. Это слишком просто. По этому шаблону можно объяснить все. Так и поступает сумасшедший человек. Он делает такие выводы, которых нет в действительности.

— И видит вещи, которых нет.

Ричард пожал плечами и, несмотря на беззаботность жеста, на его лице было страдальческое выражение.

— Верно.

— Минуточку, — сказал Джек. — Ты помнишь, как я рассказывал тебе о здании, которое разрушилось в Анголе, штат Нью-Йорк?

— Башни Рейнберда.

— Ну и память! Я думаю, что этот несчастный случай произошел по моей вине.

— Джек, ты…

Джек продолжал:

— Сумасшедший, я знаю. Слушай, никто не станет свистеть на меня, если мы выйдем и посмотрим вечерние новости?

— Вряд ли. Во всяком случае, большинство ребят сейчас занимаются. Но зачем?

«Потому, что я хочу знать, что здесь происходит, — подумал Джек. — Приятные маленькие пожары, мерзкие маленькие землетрясения — признаки того, что они переходят в этот мир за мною, за нами».

— Хочу сменить обстановку, дружище, — сказал Джек и пошел за Ричардом по коридору, выкрашенному в водянисто-зеленый цвет.

Джек первым заметил перемены и понял, что происходит; это началось еще раньше, когда Ричарда еще не было здесь, и Джек чувствовал это.

Прекратились взвизгивания тяжелого металла Блу Ойстера Салта «Вампир на вечерней заре». В общей комнате телевизор, который вместо вечерних новостей рассказывал эпизод о героях Когана, уснул.

Ричард обернулся к Джеку, открывая рот, чтобы заговорить.

— Мне это не нравится, Ричард, — первым заговорил Джек. — Местные «там-тамы» умолкли. Слишком тихо.

— Ха-ха, — тихо сказал Ричард.

— Ричард, можно тебя спросить об одном?

— Да, конечно.

— Ты напуган?

Лицо Ричарда не выдавало былое спокойствие и невозмутимость.

— Нет, конечно же, нет. В это вечернее время Нельсон Хаус всегда затихает.

К сожалению, Ричард совершенно не был способен на ложь. Милый старина Ричард. Джек почувствовал к нему прилив любви.

— Да, — ответил Ричард, — я немного напуган.

— Можно еще об одном спросить?

— Думаю, что да.

— Почему мы оба разговариваем шепотом?

Ричард посмотрел на него долгим взглядом, не говоря при этом ни слова. И снова двинулся по коридору.

Двери других комнат были либо открыты, либо приоткрыты. Джек уловил чрезвычайно знакомый запах, доносившийся из наполовину открытого номера четыре, и распахнул дверь настежь.

— Кто из них курит марихуану? — спросил Джек.

— Что? — неуверенно отозвался Ричард.

Джек с шумом втянул ноздрями воздух.

— Ты чувствуешь?

Ричард вернулся и заглянул в комнату. Обе настольные лампы были включены. На одной парте лежал открытый учебник по истории, на другой — выпуск «Хэви Металл». Стены украшали плакаты: Каста дель Соль, Фродо и Сэм, уставшие, тащатся по дымящимся, растрескавшимся равнинам Мордора к Соронскому замку, Эдди Ван Хален. На открытом номере «Хэви Металл» лежали наушники, издавая едва уловимый музыкальный писк.

— Если тебя могут отсюда исключить за то, что ты позволил своему другу переночевать под кроватью, то я сомневаюсь, что они погладят по головке за курение травки, не правда ли? — сказал Джек.

— Конечно же, исключат.

Ричард, словно загипнотизированный, смотрел на сигарету с травкой, и Джек подумал, что сейчас на нем написано выражение еще большего потрясения и замешательства, чем тогда, когда он показал ему заживающие между пальцев раны от ожогов.

— Нельсон Хаус пуст, — сказал Джек.

— Не смеши меня! — раздался в ответ звонкий голос Ричарда.

— И все-таки, это так, — сказал Джек, показывая рукой в направлении холла. — Остались только мы. И согласись, трудно без всякого шума убрать из спального корпуса около тридцати ребят. Они не просто ушли; они исчезли.

— Я полагаю, прямо в Территории.

— Я не знаю, — сказал Джек. — Может быть, они еще здесь, только немного на другом уровне. Может быть, они там. А может, они в Кливленде. Но их нет там, где есть мы.

— Закрой эту дверь, — резко сказал Ричард, и так как счел, что Джек недостаточно проворно это делал, то сам прикрыл дверь.

— Ты знаешь, мне нужно доложить о них. Я должен доложить об этом мистеру Хейвуду.

— И ты это сделаешь? — разочарованно спросил Джек.

Ричард, казалось, весь сжался.

— Нет… вероятно, нет, — сказал он. — Но мне это не нравится.

— Не укладывается в схему? — спросил Джек.

В глазах Ричарда вспыхнули искорки подтверждения за линзами очков, говоря, что это было именно так, что он попал не в бровь, а в глаз и, если Джеку это не по нраву, то пусть волей-неволей мирится с этим. Он пошел по коридору.

— Да.

— Я хочу знать, что здесь вокруг происходит, — сказал Джек. — И поверь мне, я это выясню.

«Это может быть несравненно опаснее для твоего здоровья, чем марихуана, Малыш-Риччи», — подумал Джек и последовал за своим другом.

Они стояли в комнате для отдыха и выглядывали из окна. Ричард указал пальцем в направлении двора. В последних отблесках дневного света Джек увидел какую-то группу мальчишек, беспорядочно стоящих вокруг бронзовой с зеленоватым отливом статуи Старины Тейера.

— Они курят! — гневно воскликнул Ричард. — Прямо во внутреннем дворе, они курят!

Джек сразу же вспомнил о запахе травки в холле Ричарда.

— Они курят, это верно, — сказал он Ричарду. — Те сигареты, которые можно взять в сигаретных автоматах.

Ричард возмущенно забарабанил костяшками пальцев по стеклу. Сейчас для него, как понял Джек, ничего не существовало. Был забыт странным образом опустевший спальный корпус, одетый в кожу и курящий сигареты сменщик тренера, явное умственное помешательство Джека. При виде грубо нарушаемых приличий на лице Ричарда появилось выражение, которое можно было прочитать так: «Когда группа мальчишек стоит таким образом, выкуривая сигареты с марихуаной, и до статуи основателя школы можно достать рукой, то это подобно тому, как если бы кто-то попытался убедить меня, что Земля — плоская, или нечетные числа делятся на два, или что-то в этом роде».

Сердце Джека наполнилось жалостью к другу, он также был глубоко изумлен таким отношением, которое могло бы показаться, его товарищам по школе реакционным и даже эксцентричным.

— Ричард, — сказал он. — Те ребята не из вашей школы, не так ли?

— О Господи, ты действительно сошел с ума, Джек. Это старшекурсники. Я знаю их всех до единого. Парень в той дурацкой кожаной пилотке — это Норрингтон. Тот, на котором зеленые непромокаемые брюки, Бакли. Я вижу Гарсона… Литлфилда… тот в шарфе — Этеридт, — закончил он.

— Ты уверен, что это Этеридт?

— Конечно, это он! — воскликнул Ричард. Он вдруг открыл шпингалет на окне и высунулся в холодное пространство.

Джек оттащил Ричарда.

— Ричард, пожалуйста, ты только послушай.

Но Ричард не хотел его слушать. Он повернулся и высунулся в окно.

— Эй!

— Нет, не привлекай их внимания, Ричард, ради Бога.

— Эй, ребята! Этеридт! Норрингтон! Литлфилд! Что там происходит?

Разговор и грубый смех оборвались. Парень, на котором был шарф Этеридта, повернулся на звук голоса Ричарда. Он слегка запрокинул голову, чтобы взглянуть на него. Его лицо осветилось огнями из библиотеки и зловещим бордовым отсветом зимнего заката. Ричард внезапно зажал рот руками.

Открывшаяся правая половина лица действительно походила на Этеридта — прежнего Этеридта, бывавшего во многих таких местах, которые примерные учащиеся школы не посещают и делавшего многие такие вещи, которые примерные учащиеся не делают. Вся другая половина лица была в уродливых шрамах. Из щеки бугорчатого месива плоти под лбом выглядывали сверкающий полумесяц, который, вероятно, был глазом. Он походил на кусок мрамора, запрятанный глубоко в луже из наполовину растаявшего жира. Из левого уголка рта одиноко торчал длинный клык.

«Это его Двойник, — с внутренней спокойной уверенностью подумал Джек. — Там стоит Двойник Этеридта. Они все Двойники? Двойник Литлфилда, Двойник Норрингтона, Двойник Бакли и так далее. Неужели такое может быть?»

— Слоут, — воскликнул Этеридт.

Он сделал два неуклюжих шага по направлению к Нельсон Хаусу. На этот раз свет от фонарей на подъездной аллее упал прямо на его изувеченное лицо.

— Закрой окно, — прошептал Ричард. — Закрой окно. Я был неправ. Это вроде бы и похоже на Этеридта, но это не он, может быть это — его старший брат, а, может быть, кто-то плеснул в лицо брата Этеридта кислоту из батареек или еще что-то, и теперь он обезумел, но это не Этеридт, поэтому закрой окно, Джек, закрой окно сейчас же…

Внизу, Этеридт-нечто сделало еще один неуклюжий шаг по направлению к ним. Оно ухмылялось. Его язык, до отвращения длинный, выкатился изо рта, словно свернутая записка на вечеринке.

— Слоут! — крикнул он. — Выдай нам своего пассажира!

Джек и Ричард переглянулись, напряженно и со страхом глядя друг на друга.

Протяжный вой раздался у ног… потому, что уже была ночь. Сумерки перешли в ночь.

Ричард еще раз посмотрел на Джека, и на мгновение Джек увидел подобие неподдельной ненависти в глазах друга — напоминание об его отце.

— Зачем тебе понадобилось приходить ко мне, Джек? А? Зачем тебе понадобилось принести сюда мне всю эту проклятую Сибрук-Айлендскую ерунду?

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — тихо спросил Джек.

На какое-то мгновение выражение нескрываемого гнева все еще оставалось в глазах Ричарда, но затем оно сменилось выражением присущей Ричарду доброты.

— Нет, — ответил он, обхватив голову и запуская руки в волосы. — Нет, ты никуда не пойдешь. Там… там дикие собаки. Дикие собаки, Джек, на Тейерской территории. Я имею в виду… ты их видел?

— Да, я видел их, Малыш-Риччи, — тихим голосом ответил Джек и тоже запустил руки в некогда аккуратно зачесанные волосы, превращая их в еще более дикие космы.

Аккуратный и уважающий подбородок друга Джека начинал походить на Гиро Геалуза — дружелюбного сумасшедшего, изобретательного племянника Дональда Дака.

— Кол Бойтон, он отвечает за безопасность, вот что мне нужно сделать, — сказал Ричард. — Кол Бойтон, городская полиция или…

От деревьев на дальней стороне забора, от кучки теней, видневшихся там, взметнулся в небо протяжный, вибрирующий вой, который показался почти человеческим.

Ричард посмотрел в том направлении, его рот по-стариковски дрожал, а затем умоляюще взглянул на Джека.

— Закрой окно, Джек, хорошо? Я чувствую, что у меня начинается горячка. По-моему, я простудился.

— Тебе видней, Ричард, — сказал Джек, закрывая окно и стараясь как можно лучше отгородиться от этого воя.

— Помоги мне с этим, Ричард, — пробормотал Джек.

— Я не хочу передвигать комод, Джек, — ответил Ричард детским, поучительным тоном. Сейчас темные круги под его глазами проступили более отчетливо, чем тогда в комнате отдыха. — Его место не здесь.

Там, во дворе, вновь послышался вой.

Кровать стояла перед дверью. Теперь комната Ричарда полностью потеряла свой прежний вид. Ричард стоял и с интересом оглядывал все вокруг себя. Затем он подошел к кровати и стянул с нее одеяла. Не говоря ни слова, он вручил одно одеяло Джеку, затем взял свое и расстелил его на полу. Он вытащил мелочь и аккуратно сложенные купюры из карманов и все сложил на комод. Затем лег на середину одеяла и завернулся его краями, а потом просто так и лежал на полу в очках, с написанным на лице молчаливым страданием.

Их окружала густая и дремотная тишина, нарушаемая лишь отдаленными звуками ревущих двигателей с дорожнопошлинной заставы. В самом же Нельсон Хаусе царила сверхъестественная тишина.

— Я не хочу говорить о том, что за стенами, — сказал Ричард.

— Я только хочу, чтобы эти безобразия закончились.

— Хорошо, Ричард, — ответил ему Джек спокойным тоном.

— Мы не будем об этом говорить.

— Спокойной ночи, Джек.

— Спокойной ночи, Ричард.

Ричард улыбнулся ему невероятно усталой, вялой улыбкой; но все же в ней было достаточно располагающего дружелюбия, от чего сердце Джека наполнилось одновременно непередаваемой теплотой и щемящей болью.

— Я рад, что ты все же пришел ко мне, — сказал Ричард. — Но мы поговорим обо всем этом утром, ладно? Я уверен, что тогда будет больше толку. К тому времени меня перестанет лихорадить.

Ричард повернулся на правый бок и закрыл глаза.

Пять минут спустя, несмотря на жесткую постель, он спал крепким сном.

Джек еще долго сидел, вглядываясь в темноту. Иногда он видел огни проезжающих по Спрингфилд Авеню машин. А иногда все: и фары, и сами фонари, казалось, исчезали, словно вся Тейерская школа из бытия погружалась в преддверие ада, чтобы через какое-то время вновь вернуться в реальность.

Поднимался ветер. Джек слышал, как он бросает на землю со двора последние обмороженные листья и пронзительно завывает в проемах между корпусами.

Это случилось спустя час после того, как они попытались уснуть.

— Идет тот парень, — возбужденно вымолвил Джек. — Двойник Этеридта.

— Кто это? — сонным голосом спросил Ричард.

— Не обращай внимания, — ответил Джек. — Продолжай спать. Тебе не следует этого видеть.

Но Ричард уже сел. Прежде, чем его взгляд упал на сгорбленную, непонятным образом скрюченную фигуру, идущую к Нельсон Хаусу, он был шокирован зрелищем самого школьного участка. Плющ на Монксонском здании стадиона, утром почти облетевший, но еще сохранивший зелень, приобрел безобразный болезненно-желтый цвет.

— Слоут! Выдай нам своего пассажира!

Внезапно Ричарду захотелось только одного: вновь уснуть и спать, пока не пройдет грипп (он проснулся, решив, что это грипп; просто простуда или горячка, которые вызывали такие ужасные, извращенные галлюцинации). Зачем он только стоял возле открытого окна… или, того хуже, впустил Джека в комнату через окно. Так подумал Ричард, и внезапно его охватило чувство глубокого стыда.

Тайком Джек взглянул на Ричарда. Вид его мертвенно-бледного лица и испуганных глаз подсказал Джеку, что Ричард все глубже и глубже погружается в Волшебную Страну Перегрузок.

То, что было за окном, было очень маленьких размеров. Оно стояло на покрытой инеем траве, словно тролль, выползающий из-под какого-то моста, со свисающими до самых колен руками с длинными когтями. На нем была армейская шинель с вышитой на левом кармане надписью «Этеридт». Свисала до самой земли и не застегнутая на молнию курточка. Под ней Джек разглядел рваную и мятую рубашку фирмы «Пендлтон». На боку расползлось темное пятно: то ли от крови, то ли от рвоты. На нем был надет мятый синий галстук из репса с вытканными крошечными золотистыми заглавными буквами «Э». Еще висели два репейника, словно это был гротескный галстучный зажим.

Правильно выглядела только одна половинка лица этого нового Этеридта. В волосах была грязь, на одежде — листья.

— Слоут! Выдай нам своего пассажира!

Джек вновь посмотрел на причудливого двойника Этеридта. Его глаза пристально и как-то магически смотрели на Джека. Они странным образом вибрировали в глазных впадинах, подобно камертонам, часто раскачивающимся меж своих опор.

— Ричард, — говорил он. — Не смотри ему в глаза.

Ричард ничего не отвечал. Мертвенно-бледный, как в каком-то наркотическом опьянении, он глядел вниз на ухмыляющегося троллевидного Этеридта.

В испуге Джек толкнул своего друга плечом.

— Ох, — произнес Ричард. Внезапно он схватил руку Джека и прижал ее к своему лбу. — Я очень горячий? — спросил он.

Джек одернул руку со лба Ричарда, который был немного горячее, чем обычно, но не более того.

— Довольно горячий, — соврал он.

— Я так и знал, — с неподдельным отчаянием в голосе проговорил Ричард. — Я скоро пойду в медпункт, Джек. Мне, кажется, нужны антибиотики.

— Выдай нам его, Слоут!

— Давай подвинем бюро к окну, — предложил Джек.

— Ты вне опасности, Слоут! — крикнул Этеридт.

Он подбадривающе ухмыльнулся. Во всяком случае, первая половина его лица улыбнулась подбадривающе; левая половина выражала все тот же оскал трупа.

— Почему он так похож на Этеридта? — с непоколебимым, сверхъестественным спокойствием спросил Ричард. — Каким образом его голос так отчетливо слышен сквозь стекло? Что у него с лицом?

В его голосе зазвучали пронзительные нотки, обнаруживающие прежнюю тревогу, когда он задал последний вопрос, который в тот момент казался самым жизненным, по крайней мере, Ричарду Слоуту. — Откуда у него галстук Этеридта, Джек?

— Я не знаю, — ответил Джек. — И снова мы на острове Сибрук, Риччи-малыш. И я думаю, что тебя еще стошнит от всего этого.

— Отдай нам его, Слоут, иначе мы войдем и заберем его!

Этеридт-нечто показал единственный клык в свирепой, каннибальской улыбке.

— Вышли своего пассажира, Слоут! Он мертвец! И если вскоре ты не выдашь нам его, то ты почувствуешь, что начинаешь разлагаться.

— Помоги мне передвинуть этот дурацкий комод! — прошипел Джек.

— Да, — сказал Ричард. — Да, хорошо. Мы передвинем комод, а потом я лягу и, может быть, попозже пойду в медпункт. Как ты думаешь, Джек? Что скажешь? Хороший план? — Его лицо умоляло Джека согласиться.

— Посмотрим, — ответил Джек. — В начале сделаем первое. Комод. Они могут начать швырять камни.

Вскоре после этого Ричард начал бормотать и стонать во сне, который вновь овладел им. Это уже было плохо; затем в уголках его глаз стали проступать слезы, это было еще хуже.

— Я не могу его оставить, — стонал Ричард рыдающим, отчаянным голосом пятилетнего малыша.

Джек, не отводя глаз, глядел на него, похолодев от ужаса.

— Я не могу оставить его, мне нужен мой папа, он вошел в шкаф, но сейчас его там нет, мне нужен мой папа, он скажет, что мне делать, пожалуйста…

Разбивая окно, в комнату влетел первый камень. Джек вскрикнул.

Камень ударился о тыльную стенку комода, повернутую к окну. Несколько осколков стекла влетели в незащищенные промежутки слева и справа от комода и вдребезги разбились на полу.

— Отдай нам своего пассажира, Слоут!

— Не могу, — простонал Ричард, корчась на одеяле.

— Отдай его нам! — раздался снаружи другой голос, смеясь и завывая.

— Мы заберем его назад на остров Сибрук, Ричард! Назад на Сибрук, там его место!

Другой камень. Джек инстинктивно наклонил голову, хотя этот камень тоже отскочил от задней стенки комода. Собаки выли, лаяли, рычали.

— Никакого острова Сибрук, — бормотал во сне Ричард. — Где мой папа? Я хочу, чтобы он вышел из шкафа! Пожалуйста, никакой Сибрук-Айлендской ерунды, пожалуйста…

И вот Джек на коленях изо всех сил трясет Ричарда, умоляя его проснуться.

— Это только сон, проснись, ради Бога, проснись!

— Пожалуйста… пожалста… пожалста… — раздается за окном хриплый хор нечеловеческих голосов. Эти голоса напоминают хор людей-животных из «Острова доктора Моро» Э. Уэллса.

— Прос-нись, прос-нись, прос-нись, — ответил другой хор.

Собаки выли.

— ПАПА В ШКАФУ! — кричал Ричард. — ПАПА, ВЫХОДИ! ПОЖАЛУЙСТА, ВЫХОДИ, Я БОЮСЬ!

— Пожалста — пожалста — пожалста.

— Прос-нись, прос-нись, прос-нись.

Ричард размахивал в воздухе руками.

Камни летели, ударяясь о комод; Джек подумал, что скоро влетит камень, достаточно большой, чтобы пробить непрочный кусок дерева или опрокинуть комод прямо на них.

А снаружи смеялись, ревели, пели своими отвратительными голосами тролли. Собаки… теперь казалось, стаи собак… выли и рычали.

— ПАПААААААААААААА!!! — Ричард завизжал тонким, бросающим в дрожь, голосом.

Джек ударил его по щекам.

Ричард открыл глаза. На мгновение он вцепился ничего не понимающим взглядом в Джека, словно сон начисто вышиб его сознание. Затем он сделал глубокий, всхлипывающий вдох и шумный выдох.

— Кошмар! — сказал он. — Виной всему этому температура, я так думаю. Ужасно! Но я не помню точно, что же было! — резко добавил он, словно Джек в любую минуту мог об этом спросить.

— Ричард, я хочу, чтобы мы выбрались из этой комнаты, — сказал Джек.

— Из этой… — Ричард посмотрел на Джека, словно тот сошел с ума. — Я не могу это сделать, Джек. У меня температура, наверное, не меньше тридцати восьми градусов, а может быть, тридцать девять, а то и сорок.

— У тебя температура повышена самое большее на один градус, Ричард, — спокойно сказал Джек. — А может и…

— Я горю! — запротестовал Ричард.

— Они бросают камни!

— Галлюцинации не могут бросать камни, Джек! — сказал Ричард, словно объясняя прописные истины умственному отсталому. — Это Сибрук-Айлендская ерунда. Это…

В окно влетел очередной поток камней.

— Вышли своего пассажира, Слоут!

— Идем же, Ричард, — сказал Джек, поднимая товарища на ноги. Он подвел его к двери и вывел в коридор. Сейчас он почувствовал острую жалость к Ричарду. Возможно, не такую, как к Вулфу… но очень близкую к той.

— Нет… болен… температура… Я не могу…

За их спинами новый поток камней ударился о комод.

Ричард пронзительно вскрикнул и схватился за Джека, словно утопающий.

Снаружи был слышен дикий, клокочущий смех. Собаки завывали и дрались друг с другом.

Джек увидел, что белое, как простыня, лицо Ричарда побелело еще больше, он пошатнулся, и Джек поспешил подскочить к нему. Но не успел он подхватить Ричарда, как тот обрушился на пол прямо на пороге комнаты Рауля Гарднера.

Это был небольшой обморок, и Ричард быстро пришел в себя, стоило Джеку пощипать нежные перепонки между большим и указательным пальцами. Он ни за что не станет говорить о том, что происходит снаружи, в действительности притворяясь, что не знает, о чем говорит Джек.

Они осторожно передвигались по коридору к лестнице.

Проходя общую комнату, Джек просунул туда голову и свистнул.

— Ричард, ты только посмотри!

Ричард с неохотой заглянул. Общая комната напоминала развалины. Стулья опрокинуты. Подушки на тахте вспороты. Масляный портрет Старины Тейера на задней стене изувечен. Кто-то нарисовал пару дьявольских рогов, выглядывающих из-под его аккуратных седых волос, кто-то другой пририсовал ему под носом усы, а третий ногтем или чем-то острым выцарапал в промежности огромный фаллос. Стекло в шкафу с памятными подарками было разбито вдребезги.

Джека мало беспокоило выражение наркотического, не верящего своим глазам, ужаса на лице Ричарда. В каком-то смысле Ричарду легче было бы воспринимать эльфов, выстроившихся вдоль и поперек корпусов в блестящие, неземные соединения, или драконов над двором, чем это постепенное разъедание Тейерской школы, которую он так хорошо знал и любил… Ричард неколебимо верил в благородство и добропорядочность Тейерской школы, несомненный оплот мира, в котором ни на что нельзя было положиться… «Даже на то, — подумал Джек, — что отец выйдет из шкафа, в который он зашел».

— Кто это сделал? — гневно спросил Ричард. — Те уроды сделали это, — ответил он сам себе. — Вот кто.

Он посмотрел на Джека, и облако большого подозрения стало наползать на его лицо.

— Это, должно быть, колумбийцы, — внезапно заключил он. — И это что-то вроде войны из-за наркотиков, Джек. Тебе это не приходило в голову?

Джек с трудом подавил готовый было вырваться смех. Вероятно, только Ричард Слоут мог выдумать подобное объяснение, что это были колумбийцы. Тейерскую школу в Спрингфилде, штат Калифорния, захлестнули кокаиновые войны. «Элементарно, мой дорогой Ватсон: у той проблемы 7,5 % решения».

— Я думаю, все возможно, — ответил Джек. — Давай-ка глянем, что там наверху?

— Ради Бога, зачем?

— Ну… может быть, мы найдем еще кого-нибудь, — сказал Джек. В действительности, он в это не верил, но нужно было что-нибудь сказать. — Может быть, кто-то там прячется. Кто-то, такой же нормальный, как и мы.

Ричард посмотрел на Джека, затем на кавардак в общей комнате. Его лицу снова вернулось выражение непокидающей боли, выражение, в котором читалось: «На самом деле я не хочу смотреть на все это, но по какой-то причине оказывается, что это все, на что Я ХОЧУ смотреть именно сейчас». Это была горькая неизбежность, словно откусить лимон, царапнуть ногтями о доску или зубьями вилки о фарфоровую раковину.

— В стране свирепствуют наркотики, — особым лекторским тоном произнес Ричард. — Только на прошлой неделе в «Нью Рипаблик» я прочитал статью о распространении наркотиков. Джек, все те люди на улице, вероятно, находятся под действием наркотиков. Может быть, они кайфуют, может быть, они…

— Идем, Ричард, — тихо сказал Джек.

— Я не уверен, что смогу взобраться по лестнице, — отозвался Ричард с едва уловимой жалобной ноткой в голосе.

— Ну, хорошенько попытайся, достойно доброму, старому студенту Тейера, — сказал Джек, продолжая вести его в том же направлении.

Как только они добрались до лестничной площадки третьего этажа, в ненарушаемую, почти бездыханную тишину, царящую в Нельсон Хаусе, просочился звук. Снаружи рычали и лаяли собаки. Похоже, что теперь их не десятки, не дюжины, а сотни. Колокола в часовне сорвались в непристойный, дикий звон.

Звук колокола приводил этих чудовищных, мечущихся по двору собак в полное бешенство. Они бросались друг на друга, перекатываясь по траве, которая начинала приобретать вид рваной, запущенной и неухоженной. Кусали все, что попадалось на пути. Так Джек увидел, как одна из них атаковала вяз. Другая бросилась на статую Старины Тейера. И когда ее кусающая, щелкающая пасть натолкнулась на бронзу, в разные стороны из пасти брызнула кровь.

Джека чуть не стошнило, он отвернулся.

— Идем, Ричард, — сказал он.

Ричард поплелся за ним с явной неохотой.

На третьем этаже их ожидали беспорядочные горы перевернутой мебели, разбитые вдребезги окна, валяющиеся повсюду клочья набивки, рассыпанные кучи одежды.

Весь третий этаж был окутан облаками пара и пропитан теплой влагой, словно тропический лес во время дождей. По мере их приближения к двери с табличкой «Душевые» жар достиг уровня сауны. Легкий туман, который встретил их на лестнице тонкими стелющимися вниз струйками, сгустился в плотную, непроницаемую пелену.

— Стой здесь, — сказал Джек. — Подожди меня.

— Конечно, Джек, — невозмутимо ответил Ричард, поднимая интонации голоса настолько, чтобы его можно было услышать сквозь барабанящий звук душевых. Его очки запотели, но он и не пытался их вытереть.

Джек распахнул дверь и вошел. Стоял густой, пропитанный влагой жар. Его одежда мгновенно пропиталась потом и влагой. Опоясанная плиткой комната была наполнена ревом и барабанящим стуком воды. Все двадцать кранов в душевой были включены, и работающие распылители всех двадцати были направлены на гору лежащей посреди комнаты одежды. Вода просачивалась сквозь эту безумную гору, но только очень медленно, поэтому в комнате все плавало. Джек снял башмаки и обошел комнату по кругу, проскальзывая под душем так, чтобы остаться максимально сухим, а также, чтобы не обвариться. Тот, кто включил все эти краны, явно не позаботился о кранах с холодной водой. Один за другим, Джек выключил все. Для чего он это делал, ему было непонятно, совершенно непонятно, и он ругал себя за то, что попусту тратит на это время, вместо того, чтобы подумать, как выбраться отсюда, из Нельсон Хауса и прочь с территории Тейерской школы, прежде чем «топор палача» обрушится на них.

В этом не было никакого смысла, за исключением, может быть, того, что Ричард был не единственным человеком, который стремился упорядочить весь этот хаос… создать из хаоса порядок и сохранить его.

Он вернулся в коридор, но Ричарда не было.

— Ричард? — Он чувствовал, как сердце выпрыгивает из его груди.

Молчание.

— Ричард!

В воздухе висел ядовито-тяжелый запах пролитого одеколона.

— Ричард, какого дьявола, где ты?

Кто-то схватил Джека сзади рукой за плечо, он пронзительно вскрикнул.

— Не понимаю, почему ты так завопил, — говорил позже Ричард. — Это был всего лишь я.

— Я просто нервничаю, — еле слышно ответил Джек.

Они сидели на третьем этаже, в комнате мальчика со странным созвучным именем — Альберт Хамберт. Ричард рассказал ему, что Альберт Хамберт Пузырь был самым толстым мальчиком в школе, и Джеку нетрудно было в это поверить; его комната битком была набита удивительным разнообразием еды — это была копилка ребенка, самым страшным кошмаром которого было не вылететь из баскетбольной команды или провалить очередную контрольную, а не найти ночью чего-либо сладенького и вкусненького. Вот это все и было разбросано вокруг. Стеклянная банка с «Пухом алтея» была разбита, но Джек никогда особенно не жаловал «Пух алтея», он обходил своим вниманием и лакричный крем. На верхней полке в шкафу Альберта Пузыря была припрятана целая упаковка этого деликатеса. На верхней половине вскрытого ящика было написано: «Дорогому сыночку от любящей мамочки в День Рождения!»

«Некоторые любящие мамочки отправляют упаковочки с лакричным кремом, а некоторые любящие папочки отправляют блейзеры от братьев Брукс, — устало подумал Джек. — Если в этом и есть какая-то разница, то один только Джейсон знает о ней». Они обнаружили в комнате достаточное количество еды, чтобы устроить некое безумное подобие ужина — «Слим Дримз», острые ломтики, картофельные чипсы. Теперь они доедали пачку печенья. Джек забрал из коридора стул Альберта и сел возле окна. Ричард сидел на кровати.

— Ну, конечно же, ты нервничаешь, — согласился Ричард, неодобрительно покачивая головой, когда Джек предложил ему последнее печенье. — Очевидно, паранойя. И все из-за того, что последние два месяца ты провел в дороге. Как только ты вернешься домой к матери, с тобой все будет в порядке, Джек.

— Ричард, — сказал Джек, отбрасывая в сторону пустой кулек. — Хватит этого дерьма. Ты не видишь, что происходит за окнами на школьном участке?

Ричард облизал сухие губы.

— Я уже объяснял, — ответил он. — У меня температура. Возможно, ничего этого не происходит на самом деле, а если и происходит, то это абсолютно нормальные вещи, и мое сознание искажает их, преувеличивает их. Это одна Версия. Другая, это… ну… дельцы от наркомафии.

Ричард переместился ближе к кровати Альберта Пузыря.

— Ты ведь не имел дела с наркотиками, путешествуя по дорогам, правда ведь, Джек?

Взгляд Ричарда вновь стал колючим и умным.

«Вот, возможно, объяснение, возможный выход из этого безумия, — говорили его глаза. — Ты оказался вовлеченным в эту склоку, связанную с наркотиками, и все эти люди преследуют его».

— Нет, — устало вымолвил Джек. — Я привык считать тебя хозяином реальности, Ричард. Я никогда не думал, что доживу до того момента, когда увижу, как ты своим же умом искажаешь факты.

— Джек, это просто… замотанность, ну, ты понимаешь?

— Наркоманы в Спрингфилде, в Иллинойсе? — спросил Джек. — Кто же теперь несет Сибрук-Айлендскую чепуху?

И в это мгновение в окно комнаты Альберта Хамберта влетел камень, рассыпая по полу осколки стекла.

Ричард вскрикнул и прикрылся руками, защищая лицо. Стекло разлетелось вдребезги.

— Вышли нам его, Слоут!

Джек встал. Его наполнила глухая ярость.

Ричард ухватил его за руку.

— Нет, Джек! Не подходи к окну!

— К черту все это, — почти рыча, ответил Джек. — Мне надоело слушать всю эту болтовню о себе, словно я — пицца.

Через дорогу стоял Этеридт-нечто. ОНО стояло на тротуаре, у самого края четырехугольной площадки и, подняв голову, глядело на них.

— Убирайся отсюда! — закричал на него Джек.

Внезапно, словно вспышка молнии, его осенило вдохновение.

Какое-то мгновение он колебался, затем проревел:

— Приказываю тебе убраться отсюда! Всем вам! Именем моей матери, Королевы, приказываю вам уйти!

Этеридт-нечто вздрогнуло, словно кто хлыстом ударил его по лицу.

Затем выражение болезненного удивления исчезло, и Этеридт-нечто ухмыльнулось.

— Она мертва, Сойер! — выкрикнуло оно. Но взгляд Джека стал еще более пронизывающим, как и тогда, на дороге, и под маской триумфа он заметил выражение нарастающего беспокойства.

— Королева Лаура умерла и твоя мать тоже умерла… умерла там, в Нью-Хэмпшире… умерла и издает трупный запах.

— Прочь! — прорычал Джек и увидел, что Этеридт-нечто снова в ярости отскочило назад.

Ричард подошел к окну и встал рядом с Джеком. Он был мертвенно-бледный, ничего не понимающий и совсем уже сбитый с толку.

— О чем вы оба кричите? — спросил он.

Не отрывая глаз, он глядел на стоящую внизу через дорогу ухмыляющуюся карикатуру.

— Откуда Этеридт знает, что твоя мать в Нью-Хэмпшире?

— Слоут! — крикнуло Этеридт-нечто. — Где твой галстук?

Судорога вины исказила лицо Ричарда; его руки дернулись к расстегнутому вороту рубашки.

— В этот раз тебе это сойдет с рук, если ты вышлешь нам своего пассажира, Слоут! — выкрикивало Этеридт-нечто. — Если ты нам его вышлешь, все вернется на свои места! Ты ведь хочешь этого, правда?

Ричард, не мигая, смотрел вниз на Этеридта-нечто, утвердительно кивая. Джек был уверен в этом совершенно неосознанно. Его лицо исказили муки страдания, в глазах заблестели нескрываемые слезы. «О, да, я хочу, чтобы все вернулось на свои прежние места».

— Неужели ты не любишь эту школу, Слоут? — рычало Этеридт-нечто в окно Альберта.

— Да, — пробормотал Ричард, проглатывая комок рыданий, стоящий в горле. — Да, конечно, я люблю ее.

— Ты знаешь, что мы делаем с маленькими негодяями, которые не любят эту школу? Отдай его нам! И все будет так, словно его здесь и не было никогда.

Ричард медленно повернулся и посмотрел на Джека ужасающе опустошенным взглядом.

— Тебе решать, Риччи-малыш, — тихим голосом сказал Джек.

— У него есть наркотики, Ричард! — выкрикнуло Этеридт-нечто. — Четыре или пять видов! Кокаин, гашиш, ангельская пыль! Он продает всю эту дрянь, чтобы оплатить всю эту поездку на запад! Откуда, ты думаешь, у него то классное пальто, которое было на нем, когда он появился у тебя на пороге?

— Наркотики, — произнес Ричард с огромным, вызывающим дрожь, облегчением. — Так я и знал.

— Да не верь ты ему, — сказал Джек. — Не наркотики изменили твою школу, Ричард. А собаки…

— Вышли его, Сл… — Голос Этеридта-нечто удалялся все дальше и дальше.

Когда оба мальчика вновь посмотрели вниз, его уже не было.

— Как ты думаешь, куда ходил твой отец? — мягко спросил Джек. — Как ты думаешь, куда ходил твой отец, когда он не вышел из шкафа, Ричард?

Ричард медленно повернулся и посмотрел на него. Лицо Ричарда, обычно такое спокойное, умное и безмятежное, теперь просто дергалось от перенапряжения. Его грудь часто вздымалась. Внезапно Ричард упал в объятия Джека, хватаясь за него со слепой, панической судорожностью.

— Оно п-п-п-прикоснулось к-к-к-ко мнее-е-е-е! — завизжал он.

Его тело в руках Джека дрожало, словно натянутый канат, который вот-вот лопнет.

— Оно прикоснулось ко мне, оно п-п-прикоснулось к-ко мне, что-то там п-п-прикоснулось ко мне И Я НЕ ЗН-ЗН-ЗН-ЗНАЮ, ЧТО ЭТО БЫЛО!

Прижавшись горячим лбом к плечу Джека, Ричард в одно мгновение выпалил весь рассказ, который он носил в себе все эти долгие годы. Он выкладывал все маленькими, сжатыми кусочками, похожими на деформированные пули. Джек понял, что он вспоминает то время, когда его собственный отец вошел в гараж… и вышел два часа спустя из-за угла здания.

Это было похоже на то, что произошло с Ричардом, но потрясение было еще сильнее. Это все объяснялось тем, что Ричард с железной, бескомпромиссной настойчивостью признавал реальность, одну лишь реальность и ничего, кроме реальности. Это объясняло, почему он отвергал любые фантазии, даже научную фантастику… и Джек знал по собственному школьному опыту, что технари, подобные Ричарду, обычно спокойно переваривали что-либо твердое, типа научно-обоснованного Хайнлайна, Азимова, Артура Кларка, Ларри Нивена, но Боже избави нас от ерунды Роберта Силберберга и Барри Мальдберга, пожалуйста, мы будем читать что-либо твердое, пока звездные квадраты и логарифмы не потекут из наших ушей. Но только не Ричард. Со стороны Ричарда, неприятие фантазии было настолько глубоким, что он ни за что в жизни не возьмет в руки роман, если это не будет заданием по изучаемому предмету. Раньше он доверял Джеку выбирать книги для своих отчетов о прочитанных по свободному выбору книгах, не заботясь о том, что это были за книги, прожевывая их, словно крупу. Это стало проблемой для Джека — подобрать для него книгу. Любой рассказ, который понравился бы Ричарду, увлек Ричарда так же, как хорошие романы и рассказы иногда увлекали Джека… («Хорошие книги, — подумал он, — почти так же хороши, как и дневные Видения, и каждая обозначала свою версию Территорий») …но так и не смогли вызвать той дрожи, той искры, той безошибочной реакции у Ричарда. Была ли это «Красный Пони», «… Демон», «Над пропастью во ржи» или «Легенда — это я», реакция была одна и та же — нахмуренное состояние, после которого следует нахмуренный вид с потухшим взглядом, отчет о прочитанной книге, заслуживающий обычно либо «3» либо «4», если учитель английского был особенно щедр. Только из-за троек по английскому Ричард не получал похвальных грамот, за исключением немногих семестров, когда этого предмета не было на экзаменах.

Джек закончил читать «Повелителя мух» Уильямса Голдинга, чувствуя то жар, то озноб, то дрожь, которая сотрясала все его тело. Он был одновременно обрадован и напуган, больше всего на свете желая того, что он обычно желал в случае, когда книга была особенно хороша. Желал, чтобы книга не заканчивалась, чтобы она все продолжалась и продолжалась, так же, как и жизнь (только жизнь всегда была несравненно скучнее и несравненно бессмысленней, чем книга). Он знал, что Ричарду предстоит написать отчет о прочитанной книге, поэтому дал ему эту книгу с загнутыми на бумажной обложке углами, думая, что уж эта-то вещь достигнет своего, сотворит чудо, что Ричард отреагирует на рассказ о затерявшихся мальчиках, которые скатились в дикое состояние. Но Ричард проработал «Повелителя мух» так же, как прорабатывал и все другие романы до нее, написал очередной отчет о книге с пылом и жаром, достойным патологоанатома, с похмелья составляющего заключение о смерти некоей жертвы автомобильной катастрофы.

— Но, ради Бога, почему ты так настроен против хорошей книги, Ричард?

С изумлением Ричард посмотрел на него, явно не понимая причину ярости Джека.

— Но ведь, действительно, нет необычайно хорошей выдуманной истории, не так ли? — таков был ответ Ричарда.

В тот день Джек ушел, мучительно озадаченный полным отрицанием воображения со стороны Ричарда. Возможно, в обложке каждой открываемой книги Ричарду мерещилась открываемая дверь шкафа, каждая красочная яркая обложка, изображавшая некогда доселе не существовавших людей так, словно они были совершенно реальными, каждая такая обложка напоминала Ричарду то утро, когда «Ему Хватило До Конца Его Дней».

Ричард видит, как отец идет в шкаф, расположенный в большой передней спальне, и плотно закрывает за собой дверь. Ричарду пять лет, а может, шесть… но, наверняка, еще нет семи. Он ждет пять минут, затем — десять минут, и когда отец, по-прежнему, не появляется из шкафа, его начинает охватывать страх. Он зовет, зовет (требует свисток, требует шкаф, требует…) отца, и когда отец не отвечает, зовет все громче и громче, подходит все ближе и ближе к шкафу.

И, наконец, когда проходит пятнадцать минут, а отец по-прежнему не появляется, Ричард открывает раздвижные двери шкафа и входит. Он входит в пещерную тьму.

И что-то происходит.

Протолкавшись сквозь грубый твид и гладкий хлопок и изредка попадающийся скользкий щелк отцовских пальто, костюмов и спортивных пиджаков, запах одежды и противомольных шариков и закрытого темного пространства начинает уступать место новому, горячему, огненному запаху. Ричард начинает на ощупь двигаться вперед, выкрикивая имя отца. Он думает, что должно быть там, сзади, пожар, и отец, может быть, пылает в нем, потому что пышет жаром… и вдруг он осознает, что под его ногами уже больше нет досок, он стоит в черной грязи. Повсюду вокруг его пушистых тапочек скачут странные черные насекомые с глазами, посаженными на длинные прутики. «Папа!» — кричит он. Нет пальто и костюмов, нет пола, и под его ногами не скрипучий белый снег, а зловонная черная грязь, в которой, по всей видимости, разводятся эти неприятные черные прыгающие насекомые. Никаким воображением это место не представишь.

Ему просто «Хватило, До Конца Его Дней».

Он вскакивает, бежит к своему отцу, к любимому Моргану Слоуту, и так крепко обнимает его, что руки еще неделю после этого болели. Морган поднимает его, смеется и спрашивает, почему он так бледен. Ричард улыбается и говорит, что наверное он съел что-то на завтрак, но сейчас ему уже лучше, он целует папочку в щечку, и ощущает любимый смешанный запах пота и одеколона «Рэст». Позже, в этот же день, он берет все свои книжки с приключениями — «маленькие золотые книги», в которых происходят неожиданные вещи, книги серии «Я умею читать», книги доктора Сьюсса, Зеленую книгу сказок для малышей, кладет их в коробку и относит в подвал, думая: «Я не огорчусь, если сейчас произойдет землетрясение, и в полу появится трещина и проглотит все эти книги до единой. На самом деле, это будет таким облегчением, что он целый день, а то и неделю, будет смеяться». Этого не происходит, но Ричард чувствует огромное облегчение, когда книги заперты в двойной темноте: в темноте коробки и в темноте подвала. Он никогда больше не посмотрит на них, так же как никогда больше не войдет в отцовский шкаф со створчатой дверью и, хотя иногда ему снится, что под его кроватью или в шкафу есть что-то с плоскими желтыми глазами, он никогда больше не вспомнит о зеленой, покрытой щупальцами руке, пока в Тейерской школе не наступят странные времена, и он не разразится потоком непривычных слез в объятиях своего друга Джека Сойера.

«Ему хватило, до конца его дней».

Крику Ричарда вторят другие крики и сумасшедший смех. Его окружает дым, приносимый темным непонятным дыханием, и Ричард поворачивается, спотыкаясь, возвращается тем же путем, что и пришел, разведя руки в стороны, словно слепой человек, обезумев от испуга, пытается нащупать пальто, почувствовать слабый, едкий, неприятный запах противомольных шариков… вдруг чья-то рука охватывает его запястье.

— Папа? — спрашивает он, глядя вниз, и видит, что эта рука принадлежит не человеку, а чему-то чешуйчатому, зеленому, покрытому присосками, с парой желтых, глядящих снизу-вверх глаз, которые смотрят на него голодным взглядом.

Визжа, он вырывается и бросается наугад в черноту… Он вновь нащупывает отцовские спортивные пальто и костюмы и слышит благословенный, не поддающийся объяснению перезвон плечиков, а зеленая, окаймленная присосками рука вновь с сухим перестуком пляшет сзади у него на шее… и исчезает.

Три часа он ждет. Дрожащий, мертвенно-бледный, словно остывшая в печи зола, снаружи этого проклятого шкафа, боясь выйти, боясь зеленой руки и желтых глаз, все более и более уверяясь в том, что его отец умер. И когда отец возвращается в комнату спустя почти четыре часа, но не из шкафа, а через дверь, которая ведет из спальной в холл наверху, Ричард навеки вечные отвергает и отрицает воображение и отказывается иметь с ним дело, обращаться к нему, либо идти с ним на компромисс.

Джек надеялся, что после рассказа и слез Ричард вернется в той или иной степени к своему обычному, обостренному, рациональному «я». Джека мало беспокоило то, насколько это возвращение полно; сможет ли Ричард примириться с внешним краем этого безумия и повернуть свое сознание к тому, чтобы помочь Джеку выбраться отсюда… убраться любым способом с территории Тейера и из жизни Ричарда прежде, чем он окончательно свихнется.

Но все получилось по-другому. Когда Джек пытался рассказать Ричарду о случае, когда его собственный отец, Фил, вошел в гараж и не вышел, Ричард отказывался слушать. Давнишняя тайна о том, что случилось в тот день в шкафу, была раскрыта (более того, Ричард по-прежнему упрямо цеплялся за мысль, что это была галлюцинация), но Ричарду уже «Хватило, До Конца Его Дней».

На следующее утро Джек пошел вниз. Он собрал все свои и те вещи, в которых, как он считал, Ричард будет нуждаться: зубную щетку, учебники, тетради, свежую смену белья. Он решил, что весь этот день они проведут в комнате Альберта Пузыря. Оттуда они смогут наблюдать за двором и воротами. А когда наступит ночь, возможно, смогут выбраться.

Джек пошарил в столе Альберта и нашел флакон детского аспирина. Какое-то время Джек смотрел на него, думая о том, что эти оранжевые пилюли не менее красноречиво говорили о любящей мамочке покойного Альберта, чем упаковка лакричного крема на полке в шкафу. Джек вытряхнул дюжину пилюль и передал их Ричарду, тот взял их с рассеянным видом.

— Иди сюда и приляг, — сказал Джек.

— Нет, — ответил Ричард одновременно сердитым, беспокойным и глубоко несчастным тоном. Он вернулся к окну. — Мне нужно продолжать наблюдение, Джек. Если происходят подобные вещи, кто-то должен вести наблюдение. Чтобы можно было сделать полный отчет… членам правления. Позже.

Джек слегка прикоснулся ко лбу Ричарда. И хотя он был прохладным, сказал:

— Температура поднялась, Ричард. Лучше полежать и подождать, пока аспирин подействует.

— Поднялась? — посмотрел на него Ричард исполненным благодарностью взглядом. — Правда?

— Правда, — сердито ответил Джек. — Иди и приляг. У тебя жар, и, по всей видимости, действительно очень болит голова.

Ричард уснул спустя пять минут после того, как лег. Джек сидел в мягком кресле Альберта Пузыря, сидение было так же продавлено, как и середина матраса Альберта. Лицо Ричарда восково отблескивало в свете разгорающегося дня.

День прошел как-то незаметно, и около четырех часов Джек уснул. Он проснулся, когда было уже темно, не зная, сколько же времени проспал. Он только знал, что ему ничего не снилось, и за это был благодарен. Ричард начал беспокойно шевелиться, и Джек понял, что скоро он проснется. Он встал и потянулся, морщась от боли в занемевшей спине. Он подошел к окну, выглянул… и застыл на месте с широко открытыми глазами. Его первая мысль была:

«Я не хочу, чтобы Ричард это видел. Нет, если я смогу чем-то помочь. О Господи, нам нужно убираться отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Даже если по каким-либо причинам они боятся приблизиться к нам».

Но собирался ли он на самом деле забирать отсюда Ричарда? Они думали, что Джек этого не сделает, и рассчитывали на его отказ подвергать своего друга еще большим проявлениям безумия.

«Переходи, Джек. Тебе нужно перейти, ведь ты знаешь, и тебе нужно взять с собой Ричарда, потому что это место провалится в преисподню».

«Я не могу. Если я перейду в Территории, то это окончательно сведет с ума Ричарда».

«Неважно. Нужно это делать, во всяком случае, это наилучшее, может быть, единственное, чего они никак не ожидают».

— Джек? — Ричард уже сидел. Без очков его лицо имело странное, беззащитное выражение. — Джек, все закончилось? Это был сон?

Джек сел на кровать и обнял Ричарда за плечи.

— Нет, — сказал он тихим, успокаивающим тоном. — Еще не закончилось, Ричард.

— По-моему, жар усиливается, — объявил Ричард, отстраняясь от Джека. Он переместился к окну, некрепко сжимая дужку очков между большим и указательным пальцем правой руки. Затем надел очки и выглянул. Повсюду, вперед, назад сновали силуэты с горящими глазами. Так он простоял долгое время, затем сделал нечто, настолько не похожее на Ричарда, что Джек с трудом поверил своим глазам. Он снова снял очки и намеренно их уронил. Раздался еле слышный, холодный хруст треснувшей линзы. Затем намеренно наступил на них и раздавил обе линзы.

Ричард подобрал очки, посмотрел на них, а затем безразлично швырнул их в направлении мусорной корзины Альберта Пузыря. Он порядком промахнулся. В лице Ричарда появился легкий оттенок упрямства, что-то такое, что говорило: «Я больше ничего не хочу видеть, и я ничего не увижу, я об этом позаботился. Мне „Хватило, До Конца Моих Дней“».

— Ты только посмотри, — произнес он плоским, без тени удивления голосом. — Я разбил свои очки. У меня были другие, но я разбил их в спортзале еще две недели тому назад. Я без них почти слепой.

Джек знал, что это неправда, но был слишком потрясен, чтобы противоречить. Он не смог придумать подходящего ответа на радикальную меру, только что предпринятую Ричардом. Все это очень походило на то, что он окопался на крайней — дальше отступать некуда — позиции в схватке с безумием.

— Я тоже думаю, что жар усилился, — сказал Ричард. — У тебя еще есть аспирин, Джек?

Джек открыл ящик стола и, не говоря ни слова, передал флакон Ричарду. Ричард проглотил шесть или восемь таблеток и снова лег.

Шла ночь, Ричард, вновь и вновь обещая обсудить сложившееся положение, вновь и вновь нарушал свое слово. Он не мог обсуждать их уход, говорил, что совершенно не может обсуждать это, только не сейчас, у него снова температура и теперь намного выше, ему кажется, что около сорока, а то и сорока одного градусов. Он сказал, что снова нуждается в сне.

— Ричард, ради всего Святого! — кричал во все горло Джек. — Ты меня подводишь! Я никогда не ожидал от тебя, что ты…

— Не будь дураком, — ответил Ричард, заваливаясь на кровать Альберта. — Я просто заболел, Джек. Ты ведь не думаешь, что я, будучи больным, стану обсуждать с тобой все эти безумные вещи.

— Ричард, ты хочешь, чтобы я ушел и оставил тебя?

Какое-то время Ричард долго и пристально смотрел на Джека.

— Ты не оставишь, — сказал он и снова лег спать.

Около девяти часов школа вновь вступила в один из периодов какого-то странного затишья, и Ричард, возможно чувствуя, что его расшатанная психика не будет подвергаться прежним нагрузкам, проснулся и перекинул ноги через кровать. На стенах появились какие-то коричневые пятна, и он неотрывно смотрел на них, пока не увидел приближающегося к нему Джека.

— Я чувствую себя лучше, Джек, — поспешно сказал он. — Но нам на самом деле бесполезно говорить об уходе, сейчас темно, и…

— Этой ночью нам придется уйти, — мрачно сказал Джек. — Им остается только подождать нас. На стенах появляется грибок, и не говори, что ты этого не видишь.

Ричард улыбнулся с выражением невидящей терпимости, которая всегда чуть не сводила Джека с ума. Он любил Ричарда, но с радостью сейчас протаранил бы его головой одну из зараженных грибком стен.

Именно в то мгновение извивающиеся длинные толстые белые черви начали вползать в комнату. Они вываливались из коричневых грибковидных пятен на стенах, словно грибок каким-то непонятным образом порождал их. Они корчились, извивались, наполовину высовываясь из бледно-коричневых пятен, затем шлепались на пол и начинали слепо продвигаться в направлении кровати.

Джеку стало интересно: неужели зрение Ричарда действительно намного ухудшилось по сравнению с тем, каким он его видел в последний раз, или же оно стало ненамного хуже по сравнению с тем, каким он его помнил. Теперь он понял, что был прав во втором случае. Ричард видел достаточно хорошо. Во всяком случае он, конечно, без труда мог разглядеть студенистые штуковины, сыплющиеся со стен. Он вскрикнул и прижался к Джеку с выражением безумного отвращения на лице.

«Черви, Джек! Ох, Иисусе! Черви, черви?»

— С нами все будет в порядке, верно Ричард? — спросил Джек. С неожиданной для себя силой он держал Ричарда, не давая ему сдвинуться с места.

— Мы только подождем до утра, верно? Никаких проблем, верно?

Они выползали, извиваясь, дюжинами, сотнями, толстые, восково-белые, словно переросшие личинки. Некоторые при падении на пол лопались. Остальные же медленно ползли по полу в их направлении.

— Черви, Господи, нам нужно выбраться, нам нужно выб…

— Слава Богу, этот парень наконец-то увидел свет, — проговорил Джек. Левой рукой он повесил за плечи рюкзак, правой рукой схватил Ричарда за локоть и подтолкнул его к двери. Под их ногами расплющивались и с брызгами раздавливались белые черви, больше похожие на слизняков. Теперь они сыпались из коричневых пятен непрерывным потоком. Непристойное, постоянно увеличивающееся нарождение этой мерзости происходило уже по всей комнате Альберта. Поток белых жуков падал из пятен на потолке и, извиваясь, приземлялся на волосы и плечи Джека; насколько мог он старался их стряхивать, волоча за собой визжащего, все сметающего на своем пути, Ричарда.

«По-моему, мы тронулись в путь», — подумал Джек.

Сразу же после семи часов утра, после перелета Джека и Ричарда из Тейера, Морган Слоут подъехал к обочине с внешней стороны главных ворот Тейерской школы. Он припарковался. Пространство было помечено одним знаком «Только для инвалидов». Слоут с безразличием посмотрел на знак, затем полез в карман брюк, вытащил пузырек с кокаином и принял очередную дозу. Через несколько мгновений мир, казалось, приобрел цвет и жизнь. Это было удивительное снадобье. Ему было интересно, будет ли оно расти на Территориях, а если да, то будет ли оно там более сильным и действенным.

Сам Гарднер разбудил Слоута в его квартире на Беверли Хилз в два часа ночи, чтобы рассказать ему о том, что произошло в Спрингфилде. Голос Гарднера дрожал. По всему было видно, что он боится, что Морган впадет в ярость, когда узнает, что Джек Сойер сбежал.

«Тот мальчик… Тот плохой, плохой мальчик…»

Слоут не впал в ярость. На самом деле он чувствовал необычайное спокойствие. Им овладело чувство предопределенности, которое, как он подозревал, пришло к нему от второй его половины, как он думал, «его Оррисности». Он гордился этим своим не совсем понятным запатентованном каламбуром.

— Успокойся, — утешал Слоут. — Я буду там как можно быстрее. Держись там, мой милый.

Он положил трубку, прежде, чем Гарднер успел что-нибудь сказать в ответ, и снова лег в постель. Он скрестил руки на животе и закрыл глаза. Какое-то мгновение царила невесомость… какие-то считанные секунды… а затем он почувствовал под собой движение. Он слышал поскрипывание кожаных лямок, постанывание и глухие удары грубых железных пружин, проклятия кучера. Он открыл глаза и стал Морганом из Орриса.

Как всегда, его первой реакцией на Территории был чистый восторг: по сравнению с ним кокаин казался просто детским аспирином.

Его грудь стала уже, все тело — меньше. Сердцебиение Моргана Слоута подскакивало от 85 до 120 ударов в минуту в трудных жизненных ситуациях, сердцебиение же Моргана из Орриса вряд ли когда-либо превышало 65 ударов. Как показывала проверка, зрение Моргана Слоута составляло 20/20, что, несомненно, красноречиво говорило о его близорукости. Тем не менее, Морган из Орриса видел лучше. Он мог увидеть и проследить путь каждой брезентовой складки на боку дилижанса, мог удивляться тонкости узора сетчатых занавесок, раздуваемых ветром. Нос Слоута был забит кокаином, обедняя его обоняние, нос же Моргана из Орриса был абсолютно чист, и он с безукоризненной точностью ощущал запах пыли, зелени и воздуха настолько точно, словно мог ощутить и оценить каждую молекулу, составляющую их.

Позади он оставил пустую двуспальную кровать, еще сохраняющую очертания и тепло его большого тела. И вот он сидит на скамье дилижанса, и нет сидения шикарнее ни в одном из когда-либо выпущенных «Ройлс-Ройсов». Он мчится на запад, к границе, к тому пункту, который называется Пограничное Депо. К человеку по имени Андерс. Он знал все это, знал в точности, где находится, потому что здесь он был Морганом Орриским. Морган в его голове разговаривал с ним так, как правое полушарие мозга может разговаривать с рациональным левым полушарием во время дневных сновидений, тихим, но совершенно отчетливым голосом. Слоут разговаривал с Морганом Орриским тем же тихим полушепотом, к которому он обращался в тех нескольких случаях, когда сам перемещался туда, о чем Джек стал думать, как об Американских Территориях. Когда переносишься и входишь в тело своего Двойника, получается что-то типа ненавязчивого завоевания. Слоут читал и о более насильственных случаях захвата, и, хотя подобная тема не очень его интересовала, думал: «Бедные, невезучие слюнтяи, такие ранимые, подверглись захвату безумных попутчиков из других миров. Может быть, и сам Американский мир, вот кто свел их с ума». Это казалось более чем вероятным, и, конечно же, он наложил свой отпечаток на голову бедняги Моргана из Орриса во время его первых двух или трех посещений, хотя Слоут и был в равной степени дико взволнован и напуган.

Дилижанс сильно тряхнуло. В Пограничной Зоне дороги выбирать не приходится, и слава Богу, что они там вообще есть. Морган поерзал на сидении, и это отозвалось глухой болью в его ягодицах и изувеченной ступне.

— Сиди смирно, да разразит тебя Господь, — пробормотал наверху кучер. Раздался свист и шлепок его кнута. — Катитесь, шлюхино отродье! Катитесь!

Слоут улыбнулся. Ему было приятно снова быть здесь, хотя это всегда и длилось считанные мгновения. Он уже знал то, что ему нужно было знать. Голос Моргана из Орриса прошептал ему об этом. Дилижанс прибудет к Пограничному Депо (Тейерской школе в другом мире) задолго до рассвета. Не исключено, что он их застанет, если они задержатся. Если нет, то их ожидают Проклятые Земли. Мысль о том, что Ричард был теперь с этим отродьем Сойера, мучила его и приводила в бешенство, но если требовалась эта жертва… что ж, Морган из Орриса потерял своего сына и выжил.

Единственное обстоятельство, которое до сих пор сохраняло Джеку жизнь, был тот сводящий с ума факт ЕДИНИЧНОСТИ его натуры. Когда щенок переносился в какое-либо место, он всегда оказывался в месте, аналогичном в покинутом мире. Слоут же оказывался там, где был Морган Орриский, а тот мог быть на целые мили дальше от нужного ему места… как и в данном случае. В остальном ему везло, но Сойеру везло больше.

— Довольно скоро твоя удача отвернется от тебя, мой маленький друг, — сказал Двойник Слоута. Дилижанс еще раз тряхнуло. Лицо исказилось от боли. «Если больше ничего не произошло, то ситуация сама по себе упрощалась, хотя последнее столкновение расширялось и углублялось новым соучастием. Причем его собственного сына».

«Хватит».

Он закрыл глаза и скрестил руки. Какое-то мгновение он чувствовал приступ глухой боли в деформированной ступне… и, когда открыл глаза, Слоут смотрел в потолок своей квартиры. Как всегда, наступал момент, когда дополнительные фунты обрушивались на него своим весом, когда сердце реагировало удивленным двойным биением, а затем набирало частоту.

Он поднялся и позвонил в авиа-агентство Западного побережья. Спустя семьдесят минут он уже проходил предпосадочный контроль в аэропорту. И, как всегда, в момент крутого и быстрого взлета самолета «Лиэ» у него возникло неприятное ощущение, как будто к его заднице была прикреплена паяльная лампа. Они приземлились в Спрингфилде в 5.50 по местному времени, как раз в это время в Территориях Морган Орриский будет приближаться к Пограничному Депо. Слоут взял напрокат седан «Герц», и вот он здесь. Путешествие по Американским дорогам действительно имеет свои преимущества и прелести.

Он вышел из машины как раз в то время, когда раздался перезвон утренних колоколов, и пошел по школьному участку Тейера, который совсем недавно покинул его собственный сын.

Все шло своим обычным ходом, характерным для раннего утра учебного дня в Тейере. Колокола на часовне вызванивали свою обычную утреннюю мелодию (что-то классическое, но не совсем узнаваемое), которая немного напоминала «Те Deum». Слоута обгоняли спешащие студенты — кто в столовую, кто на утреннюю тренировку. Возможно, они были немного молчаливее, чем обычно, и с похожими выражениями лиц. Они были бледными и слегка испуганными, словно всем им приснился один и тот же кошмарный сон.

«А так оно и было», — подумал Слоут. На мгновение он остановился перед Нельсон Хаусом, задумчиво осматривая все вокруг. Они даже не догадывались, насколько глубоко нереальными были они все. Такими и должны быть существа, населяющие места, в которых разные миры разделяет лишь тонкая мембрана. Он обогнул угол здания и увидел, как дворник собирает разбитое стекло, лежащее на траве, словно мишурные бриллианты. Поверх его наклоненной спины Слоут мог видеть комнату для отдыха, в которой сидел необычайно притихший Альберт Пузырь и невидящими глазами смотрел мультфильм «Багз Банни».

Слоут двинулся в направлении Депо, мысленно возвращаясь к тому первому дню, когда Морган из Орриса перенесся в этот мир. Как оказалось, он думал об этом времени с ностальгией, которая, если прервать воспоминания, была чуть ли не гротескной. Ведь тогда он едва не умер. Оба они едва не умерли. Но это было в середине пятидесятых, а сейчас уже восьмидесятые. За это время многое изменилось.

Он возвращался из офиса. Солнце медленно погружалось в дымку Лос-Анджелеса, в которой был огненный пурпур и сизая желтизна. Это было еще до того, как Лос-Анджелесский смог начал сгущаться. Он был на бульваре Заходящего Солнца и смотрел на щит, рекламирующий новую пластинку Пэгги Ли, как вдруг ощутил внезапный прилив чего-то. Словно где-то в его подсознании внезапно открылся родник, выплескивая что-то чужеродное, странное, что-то… похожее… на…

(на сперму)

…ну, он не знал точно, на что это походило. Но только оно быстро потеплело, стало узнаваемым, и он не сразу понял, что это был ОН, Морган Орриский, и тогда все перевернулось вверх дном, словно потайная дверь на карденовых подвесках: с одной стороны книжный шкаф, с другой — туалетный столик Чиппендейла, и оба чудесно вписываются в интерьер комнаты — и это был его Двойник. Он сидел за рулем форда 1952 года с пулевидным носом и был одет в двубортный коричневый костюм и галстук Джон Репоки. Его рука сползала в промежность не от боли, а из неприятного любопытства: на Территориях Морган, конечно же, никогда не носил плавки.

«Был такой момент, — вспоминал он, — когда форд чуть не въехал на тротуар, и тогда Морган Слоут, уже ушедший глубоко в подсознание, взял на себя часть действий, и Морган Орриский беспрепятственно занимался своим делом, чуть не сойдя с ума от восторга. Он таращился на все окружающее. А то, что осталось от Моргана Слоута, тоже было в восторге; его восторг напоминал восторг человека, первый раз показывающего своему другу свой новый дом и заметившего, что его дом нравится его другу так же, как нравится и ему самому».

Морган Орриский подъехал к «Толстячку» и, немного помяв в руках непривычные для него бумажные деньги Моргана, заказал гамбургер, картофель фри и кофе «гляссе»; слова непринужденно лились с его губ, черпая их из подсознания, словно колодец черпает воду из родника. Он откусил первый кусок, остальное же проглотил со скоростью, с которой Вулф проглотил свою первую отбивную. Одной рукой он запихивал в рот картошку, другой рукой нажимал на кнопки радио, выхватывая приятное журчание мелодий: то Перри Комо, то какой-то большой оркестр, то первые ритмы и блюзы. Он выцедил весь кофе «гляссе» и сделал официанту повторный заказ.

Прожевав половину второго гамбургера, его Двойник так же, как и Слоут, почувствовал тошноту. Внезапно вкус жареного лука показался слишком сильным, до отвращения. Запах выхлопных газов пропитал все вокруг. Его руки стали бешено зудеть. Он сдернул с себя пиджак двубортного костюма (второй кофе «гляссе» незамеченным упал на бок, капая мороженым на сиденье форда) и посмотрел на свои руки. Их покрывали уродливые красные пятна, расползающиеся все дальше. Его живот свело, он высунулся из окна, и даже в то время, когда его рвало в поднос, специально прикрепленный там, он почувствовал, как из него выскальзывает Морган Орриский, возвращаясь в свой собственный мир…

— Чем могу служить, сэр?

— Гммм? — Внезапно выведенный из своей задумчивости, Слоут огляделся вокруг. Перед ним стоял высокий светловолосый юноша, очевидно старшекурсник. Он был подобающе одет — безупречный синий фланелевый блейзер поверх рубашки с открытым воротником и выцветшие джинсы «Левис».

Он поправил рукой волосы с глаз, в которых было то же изумленное и растерянное выражение.

— Меня зовут Этеридт, сэр. Я просто поинтересовался, могу ли я быть чем-либо полезен. Вы, казалось… заблудились…

Слоут улыбнулся. Он хотел было что-то сказать, но промолчал. «Нет, это вы так выглядите, мой друг». Все было в порядке. Отродье Сойера по-прежнему был где-то на свободе, но Слоут знал, куда он направляется, а это означало, что Джек был под прицелом. Мишень была невидима, но все же она была.

— Заблудился в прошлом, всего-навсего, — сказал он. — Старые времена Я здесь не первый раз, мистер Этеридт, если это то, что вас беспокоит. Мой сын — студент Ричард Слоут.

На мгновение глаза Этеридта стали еще более задумчивыми и испуганными.

— Конечно, Ричард! — воскликнул он.

— Через время я пойду на прием к директору. А сейчас я хотел просто побродить кругом. Да, я думаю, все в порядке.

Этеридт посмотрел на часы.

— Я сегодня утром дежурю, поэтому, если вы уверены, что у вас все в порядке…

— Уверен.

Этеридт кивнул ему, почти незаметно улыбнулся и отправился восвояси.

Слоут посмотрел ему вслед, затем внимательно изучил участок земли отсюда до Нельсон Хауса. И снова заметил разбитое окно. Прямое попадание. Это точно, более, чем точно, предположить, что где-то между Нельсон Хаусом и этим восьмиугольным кирпичным зданием два мальчика перенеслись в Территории. Если он захочет, он сможет последовать за ними. Просто сделать шаг и исчезнуть. Возникнуть там где бы ни находилось в тот момент тело Моргана Орриского. Это будет где-то близко; возможно даже, что перед самим станционным смотрителем. И никакой ерунды с переносом в место, на сотню миль отстоящее от нужного пункта в географии Территорий, от которого можно покрыть разделяющее расстояние либо на фургоне, либо, того хуже, «на своих двоих», как говаривал его отец.

По всей вероятности, мальчики уже отправились дальше. В Проклятые Земли. Если да, то Проклятые Земли прикончат их.

И никто лучше Осмонда, двойника Солнечного Гарднера, не выжмет всю известную Андерсу информацию. Осмонд и его ужасный сын. Нет никакой необходимости самому переноситься.

Разве что только для того, чтобы удостовериться. Ради того, чтобы доставить себе приятное, освежиться, вновь становясь Морганом Орриским, разве что на несколько секунд.

И, конечно же, чтобы проверить. Вся его жизнь, с самого детства, была упражнением на проверку.

Он оглянулся вокруг себя, чтобы убедиться, что Этеридт нигде поблизости не болтается, затем он открыл дверь Депо и шагнул внутрь.

Пахнуло спертым, тяжелым, вызывающим невероятную ностальгию запахом старой косметики и полотняных декораций. На мгновение появилась сумасбродная мысль, что он совершил нечто еще более невероятное, чем просто перенесся. Ему показалось, что он совершил путешествие сквозь время, назад в студенческие годы, когда он и Фил Сойер были заядлыми театралами.

Затем его глаза привыкли к полумраку, и он увидел незнакомый, почти слащавый театральный реквизит — гипсовый бюст Палласа для постановки «Ворон», необычную позолоченную птичью клетку, книжный шкаф с ненастоящими корешками, вспомнил, что он находится в слабом подобии «маленького театра» Тейерской школы.

Он остановился, глубоко вдыхая запах пыли, поднял голову к одному пыльному солнечному лучу, падающему сквозь маленькое окошко. Свет всколыхнулся и внезапно приобрел насыщенный золотистый цвет, цвет яркой лампочки. Он был в Территориях, именно так, он был в Территориях. На миг его охватила безудержная радость от скорости перемены. Обычно следовала пауза, ощущение скольжения из одного места в другое. Эта процедура, казалось, была прямо пропорциональна расстоянию между физическими телами двух «я»: Слоута и Моргана из Орриса. Однажды, когда он переносился из Японии, где он вел переговоры в сделке с братьями Шо насчет ужасного романа о том, как некий сошедший с ума ниндзя угрожает звездам Голливуда, пауза была настолько долгой, что его охватил испуг, что он навсегда затерялся где-то в пустом, бессмысленном чистилище, разделяющем миры. Но на этот раз они были близко… настолько близко! «Это было, как в те редкие мгновения, — подумал он — (подумал Морган из Орриса) когда мужчина и женщина достигают оргазма в один и тот же момент и вместе ощущают спад сексуального влечения».

Запах иссохшей краски и полотна сменил легкий, приятный запах горящего масла, присущего Территориям. Лампа на столе еле мерцала, пуская темные струи дыма. Слева от него был накрытый стол, на грубых тарелках остывали остатки ужина. Три тарелки.

Морган Орриский сделал шаг вперед, как всегда немного волоча поврежденную ногу. Он приподнял одну тарелку так, что мерцающий свет ламп скользнул по жирным остаткам пищи. «Кто ел из этой? Андерс, Джейсон, а, может быть, Ричард… этот мальчик был бы также Раштоном, если бы мой сын был жив?»

Раштон утонул, когда плавал в пруду недалеко от Большого Дома. Был пикник. Морган с женой выпили приличное количество вина. Солнце припекало. Малыш дремал. Морган с женой занимались любовью, а затем уснули в приятном полуденном солнечном сиянии. Его разбудили крики ребенка. Раштон проснулся и пошел в воду. Он уже умел немного плавать по-собачьи, как раз достаточно для того, чтобы выбраться с небольшой глубины. Морган Орриский, хромая, бросился к воде, нырнул и изо всех сил поплыл к тому месту, где барахтался ребенок. Это его проклятая нога, вот что помешало ему и, возможно, стоило жизни сыну. Когда он доплыл до мальчика, тот уже тонул. Моргану удалось схватить его за волосы и вытащить на берег… но Раштон уже посинел, он был мертв.

Не прошло и шести недель, как Маргарет наложила на себя руки.

Спустя семь месяцев после этого, собственный малолетний сын Моргана Слоута едва не утонул в Уэствудском бассейне во время занятий юных гребцов. Когда его вытащили из воды, он был такой же синий и бездыханный, как и Раштон… но спасательная команда применила искусственное дыхание рот-в-рот, и Ричард Слоут задышал.

«От судьбы не уйдешь», — подумал Морган Орриский. Внезапно затяжной, пьяный храп заставил его круто повернуть голову.

В углу комнаты на соломенном тюфяке в мятой одежде лежал Андерс, станционный смотритель. Рядом лежал перевернутый кувшин из-под вина Его волосы были смочены добрым количеством вина.

Он вновь издал храп, затем застонал, словно ему снился дурной сон.

«Какой-бы сон ты не видел, он не может сравниться с будущим, которое тебе сейчас уготовано», — мрачно подумал Морган. Он шагнул к нему, его одежда развевалась на ветру. Он посмотрел на Андерса взглядом, в котором не было ни тени жалости.

Слоут смог планировать убийство, но каждый раз это был Морган Орриский. Вот кто мигрировал, чтобы выполнить сам акт. Это Морган из Орриса в физической оболочке Слоута пытался удушить подушкой Джека Сойера на фоне бубнящего голоса диктора. Это он наблюдал убийство Фила Сойера в штате Юта (так же, как он наблюдал убийство Двойника Фила Сойера, члена палаты общин, принца Филипа Сойтеля на Территориях).

У Слоута был вкус к крови, но все же у него была аллергия на нее, так же, как у Моргана из Орриса — аллергия на американскую еду и американский воздух. Это Морган из Орриса, некогда прозванный Морган-Каменная нога, вот кто всегда выполнял приказы, спланированные Слоутом.

«Мой сын умер, его живет. Сын Сойтеля умер. Сын Сойера все еще живет. Но это все еще можно исправить. Будет исправлено.

Никакого Талисмана для вас, мои милые маленькие друзья. Вы связаны с радиоактивным вариантом Оутли, и каждый должен отдать жизнь, чтобы весы уравновесились. От судьбы не уйдешь».

— И если не от судьбы, так от меня уж точно, — громко сказал он.

Мужчина на полу снова застонал, словно он услышал что-то. Морган сделал еще один шаг к нему, возможно, намереваясь разбудить его ударом ноги, и вдруг резко повернул голову. Вдалеке он услышал топот копыт, слабый скрип и позвякивание упряжи, крики гуртовщиков, погоняющих лошадей.

«Тогда это, должно быть, Осмонд. Хорошо. Здесь пусть Осмонд позаботится о деле. Мне самому было бы не интересно допрашивать человека с похмелья, когда я и без того знаю, что он скажет».

Тяжело ступая, Морган подошел к двери, открыл ее и выглянул навстречу великолепному, окрашенному в персиковый цвет восходу на Территориях. Именно в этом направлении восходящего солнца исходили звуки приближающихся наездников. Какое-то мгновение он позволил себе насладиться великолепным сиянием, затем снова повернулся на запад, где небо не теряло цвет свежего кровоподтека. Земля была покрыта мраком… и только на востоке первые лучи солнца отбросили две яркие параллельные полосы.

«Мальчики, вы отправились навстречу своей смерти», — с удовлетворением подумал Оррис… и вдруг промелькнула мысль, которая принесла еще большее удовлетворение: «Возможно, смерть уже настигла их».

— Хорошо, — сказал Морган Орриский и закрыл глаза.

Мгновение спустя Морган Слоут открыл глаза и вышел из маленького театра Тейерской школы, собираясь отправиться обратно на западное побережье.

«Похоже, что пора совершить небольшое путешествие по закоулкам памяти, — подумал он. — В некий город в штате Калифорния под названием Понт Венути. Возможно, в самом начале будет путешествие обратно на восток, посещение Королевы, а затем…»

— Морской воздух, — сказал он бюсту Палласа, — мне полезен.

Он вновь нырнул в Депо, сделал очередную затяжку из маленького пузырька, хранящегося в кармане (на этот раз едва замечая запахи полотна и косметики), и, таким образом взбодрившийся и освежившийся, начал спускаться с холма по направлению к своей машине.

Внезапно Джек понял, что, хотя он все еще бежит, он бежит по разреженному воздуху, словно мультипликационный герой, у которого хватает времени на два удивительных кадра прежде, чем ринуться вниз на двухтысячефунтовую глубину. Но здесь не было двух тысяч фунтов. У него хватило времени только для того, чтобы понять, что под ногами нет земли, и затем упасть на четыре или пять фунтов, продолжая бежать. Он зашатался и мог бы сохранить вертикальное положение, если бы прямо на него не свалился Ричард, и они оба полетели кувырком.

— Берегись, Джек! — визжал Ричард. Сам он явно не собирался придерживаться своего совета, потому что его глаза были плотно сжаты. — Берегись Волка! Берегись мистера Дафри! Берегись…

— Прекрати, Ричард! — Этот крик на одном дыхании испугал его больше, чем что-либо до этого. Казалось, Ричард сошел с ума окончательно. — Прекрати, с нами все в порядке! Их нет!

— Берегись Этеридта! Берегись червей! Берегись, Джек!

— Ричард, их нет! Ради Джейсона, посмотри вокруг себя!

Сам Джек еще не успел этого сделать, но он знал, что им это удалось. Воздух был неподвижен и ароматен, ночь совершенно тиха, нарушаемая шорохом едва уловимого, благословенного ветерка.

«Берегись, Джек! Берегись, Джек! Берегись, берегись», — словно плохое эхо, звучащее внутри, память отозвалась хором мальчиков, собак, стоящих за окнами Нельсон Хауса: «Проснись! Прос-нись! Прос-нись! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

— Берегись, Джек, — завывал Ричард. Он уткнулся лицом в землю и походил на состарившегося мусульманина, пытающегося наладить отношения с Аллахом. — БЕРЕГИСЬ! ВОЛК! УЧЕНИКИ! ДИРЕКТОР! БЕРЕ…

Впав в панику при одной мысли, что Ричард действительно сошел с ума, Джек рывком оторвал голову друга от земли, и, держа его за воротник, влепил пощечину.

Словесный поток Ричарда словно кто-то отрезал. Он смотрел на Джека широко открытыми глазами, и Джек увидел, как на бледной щеке Ричарда начинает проступать его собственная пятерня, расплывшаяся красная татуировка. Чувство стыда быстро сменилось жгучим желанием узнать, где же они находятся. Было светло, иначе он не смог бы разглядеть ту отметку.

Частичный ответ на его вопрос пришел изнутри его самого, определенный и не подвергаемый сомнениям… по крайней мере, эта его часть.

«Граница, о Джек. Вы сейчас на границе».

Но у него не было времени обдумать это, ему нужно было приводить Ричарда в транспортабельную форму.

— С тобой все в порядке, Риччи?

Он глядел на Джека с молчаливым, укоризненным удивлением.

— Ты ударил меня, Джек.

— Я дал тебе пощечину. Так обычно поступают с людьми, впавшими в истерику.

— Но я не впадал в истерику! Я никогда в своей жизни не впадал в исте…

Ричард замолчал на полуслове и схватился за него, дико озираясь вокруг.

— Волк! Мы должны остерегаться Волка, Джек! Если мы перелезем через забор, он не сможет нас достать.

Он бы умчался в темноту в ту же секунду, пытаясь добраться до забора, который был теперь в другом мире, если бы Джек не схватил и не задержал его.

— Волка больше нет, Ричард.

— А?

— У нас получилось.

— О чем ты гово…

— Территории, Ричард! Мы в Территориях. Мы перенеслись!

«А ты чуть не выдернул эту проклятую руку из сустава, ты, вечно неверящий, — подумал Джек, потирая пульсирующее от боли плечо. — В мою следующую попытку перевезти кого-то, я сам подыщу настоящего маленького ребенка, который не перестал верить в Санта-Клауса и Медвежонка Истера».

— Это смешно, — надменно проговорил Ричард. — Ничего такого, как Территории, не существует, Джек.

— Если нет, — мрачно сказал Джек, — то почему же тогда тот большой белый Волк не кусает тебя за задницу? Или твоего собственного проклятого директора?

Ричард посмотрел на Джека, быстро открыл рот, чтобы что-то сказать, но так молча и закрыл его. Он огляделся по сторонам, на этот раз с большим вниманием (по крайней мере, на это Джек надеялся). Джек сделал то же, попутно наслаждаясь теплотой и чистотой воздуха. В любую секунду могут провалиться Слоут со своими пещерными тварями, но сейчас было просто невозможно не упиваться, с чисто животной радостью, своим новым возвращением сюда.

Они были в поле, высокая желтоватая трава с пушистыми колосьями, не пшеница, но что-то похожее, во всяком случае, какое-то съедобное зерно, простиралась в ночь, куда бы ни упал взгляд. Теплый ветерок гнал по ней таинственные, но очень красивые волны. Справа, на небольшом холме, стояло деревянное здание, перед ним на столбе была лампа. Внутри стеклянного шара лампы горело желтое пламя, такое яркое, что было почти больно смотреть на него. Джек видел, что здание восьмиугольное. Два мальчика вступили в Территории на самом дальнем краю светлого круга, отбрасываемого лампой. Но на дальней от них стороне круга было что-то металлическое, отражавшее свет лампы неровными бликами. Джек вглядывался в тот слабый, серебристый отсвет… и затем понял. То, что он испытал, было не удивлением, а скорее чувством сбывшихся ожиданий. Как будто два огромных зигзагообразных куска, один в Американских Территориях, а другой отсюда, только что точно сошлись вместе.

То были железнодорожные пути. И хотя в темноте было невозможно разобрать их направление, Джек думал, что знает, в каком направлении поведут эти рельсы.

На запад.

— Идем, — сказал Джек.

— Я не хочу идти туда, — ответил Ричард.

— Почему не хочешь?

— Слишком много происходит безумных вещей. — Ричард облизал губы. — В том здании может быть все, что угодно. Собака. Сумасшедшие люди. — Он снова облизал губы и руки.

— Я тебе сейчас расскажу, что мы сейчас в Территориях. Все безумное как ветром сдуло — здесь чисто. Ч… побери, Ричард, неужели ты не слышишь их запах?

— Ничего подобного Территориям не существует, — тонким голосом произнес Ричард.

— Оглянись вокруг себя.

— Нет, — сказал Ричард. Его голос был еще тоньше, это был голос до бешенства упрямого ребенка.

Джек сорвал пучок густой остистой травы.

— Посмотри на это.

Ричард отвернулся.

Джек с трудом сдержал острое желание встряхнуть его. Вместо этого он выбросил траву, сосчитал в уме до десяти и медленно двинулся вверх по холму. Он посмотрел вниз и увидел, что на нем было что-то похожее на обтягивающие кожаные брюки, на шее был повязан красный платок, что делало его очень похожим на одну из картин Фредерика Ремингтона. Джек поднял руку к своей шее и нащупал подобный платок. Затем он, ощупывая, прошелся вдоль своего тела и обнаружил, что удивительно теплое пальто Майлеса П. Кигера теперь было чем-то таким, очень напоминающим мексиканский сериал. «Бьюсь об заклад, что я выгляжу как реклама „Тасо Belle“», — подумал он и усмехнулся.

Когда Джек начал двигаться вверх по холму, оставляя его одного внизу, лицо Ричарда исказило выражение откровенной паники.

— Куда ты идешь?

Джек посмотрел на Ричарда и вернулся. Он положил руку на плечо Ричарда и сурово посмотрел ему в глаза.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал он. — Кто-то из них непременно видел, как мы перенеслись. Может быть такое, что они не могут прийти сразу после нас, а может быть такое, что могут. Я не знаю. О законах, управляющих всем этим, я знаю не больше, чем пятилетний малыш знает о магнетизме, а все, что пятилетний малыш знает об этом — это то, что иногда магниты притягиваются, а иногда отталкиваются. И в настоящий момент все, что мне нужно знать — это что нам необходимо отсюда выбраться. Конец рассказа.

— Мне все это снится, я знаю, мне снится.

Джек кивнул в направлении ветхого деревянного здания.

— Ты можешь идти, либо ты можешь остаться здесь, я вернусь за тобой после того, как все там проверю.

— Ничего этого нет на самом деле, — сказал Ричард. Его близорукие без очков глаза были широко открыты, ничего не выражали, и, казались подернутыми пылью. На мгновение он задержал взгляд на черном небе Территорий с их странной россыпью звезд, вздрогнул и отвел глаза.

— У меня температура. Это грипп. Вокруг эпидемия, много гриппа. Это бред. И ты, Джек, исполняешь главную роль в моем бреду.

— Ладно, как только представится возможность, я отправлю с кем-нибудь свою визитную карточку в Гильдию актеров Бреда, — сказал Джек. — А пока, почему бы тебе не остаться здесь, Ричард? Если ничего этого нет на самом деле, то тогда тебе не о чем беспокоиться.

Он снова двинулся прочь, думая о том, что еще несколько таких разговоров с Ричардом в духе «Алиса за чаепитием», и он убедится, что тоже сошел с ума.

Он прошел полпути вверх по холму, когда Ричард присоединился к нему.

— Я бы вернулся за тобой, — сказал Джек.

— Я знаю, — ответил Ричард. — Я просто подумал, что ничего не случится, если я пойду. Ведь все равно это только сон.

— Ладно, держи язык за зубами, если там кто-нибудь окажется, — сказал Джек. — По-моему, так оно и есть, я видел, как кто-то из переднего окна смотрел на меня.

— Что ты собираешься делать? — спросил Ричард.

Джек улыбнулся.

— Играть по ходу пьесы, Риччи-малыш, — сказал он. — С тех пор, как я покинул Нью-Хэмпшир, я только этим и занимался. Играл по ходу пьесы.

Они добрались до крыльца. Ричард в панике крепко сжал плечо Джека. Джек устало обернулся к нему; патентованная хватка Ричарда «Канзас Сити» была чем-то таким, что стало уже приедаться за все время этой безумной спешки.

— Что? — спросил Джек.

— Это сон, точно, — сказал Ричард. — Я могу это доказать.

— Как?

— Мы больше не говорим на английском языке, Джек. Мы говорим на каком-то другом языке, и мы говорим на нем свободно, но это не английский.

— Да, — сказал Джек. — Странно, не правда ли?

И он снова стал подниматься по ступенькам, а Ричард так и стоял внизу с разинутым ртом.

Спустя какое-то время Ричард пришел в себя и стал взбираться по ступенькам вслед за Джеком. Доски были перекошены, во многих местах расщеплены и не прибиты.

Где-то сквозь доски росли пучки той остистой зерновой культуры. Вдали, в глубокой тьме, оба мальчика различали сонное жужжание насекомых. Не тот пронзительный скрип сверчков, а более приятный звук. «Здесь многое было приятнее», — подумал Джек.

Уличная лампа светила теперь позади них. Их тени бежали впереди через крыльцо и, преломившись под прямым углом, вскарабкивались на дверь. На двери висела старая, стертая временем табличка. На мгновение Джеку показалось, что на ней странные буквы кириллицы, не поддающиеся расшифровке наравне с русским языком. Затем они проступили отчетливее, и слово было вовсе не неожиданностью: «Депо».

Джек поднял руку, чтобы постучать в дверь, затем покачал головой. Нет. Он не станет стучать. Это не было частным жилищем; надпись гласила «Депо», а это слово ассоциировалось в его сознании с общественными зданиями, местами, в которых ожидают автобуса «Грэйхаунд» и поезда «Эмтрэк», погрузочные зоны на «Дружелюбные Небеса».

Он толкнул дверь. Дружелюбный лампочный свет и определенно недружелюбный голос вырвались на крыльцо одновременно.

— Убирайтесь, дьявол! — хрипел надтреснутый голос. — Убирайся, я еду утром! Клянусь! Поезд в гараже! Уходи! Я дал слово, что я поеду, поеду, а сейчас ты ух… уходи и оставь меня в покое.

Джек нахмурился. Ричард открыл рот. Комната была чистой, но очень старой. Доски были настолько перекошены, что по стенам, казалось, бежали волны. На одной стене висела картина, изображающая дилижанс величиной, казалось, не меньше китобойного судна. Древняя стойка с такой же волнистой, как и стены, поверхностью, протянулась посредине комнаты, деля ее пополам. Позади нее, на дальней стене, было расписание, вверху одной было написано: «Прибытие дилижансов, отправление дилижансов».

Глядя на эту древнюю доску, Джек подумал, что прошло уже порядком времени с тех пор, как на ней записывали какую-либо информацию; он подумал, что, если бы кто-нибудь попытался написать на ней даже куском мела, доска треснула бы на кусочки и обвалилась на исхоженный пол.

Сбоку, на стойке, стояли самые большие песочные часы, которые когда-либо видел Джек. Они были не меньше огромной бутыли шампанского и наполнены зеленым песком.

«Оставь меня в покое, а? Я обещал, что поеду, и я поеду! Пожалуйста, Морган! Сжалься! Я обещал, а если ты не веришь мне, то посмотри в гараж! Поезд готов, клянусь, что поезд готов!»

И в этом же роде, и в том же духе. Бормотание не прерывалось. Крупный престарелый мужчина, изливающий его, съежился в раболепном страхе в дальнем правом углу комнаты. Джеку показалось, что рост старика не менее шести футов и трех дюймов, даже в этой рабской позе. Низкий потолок был в каких-то четырех дюймах над его головой. Ему могло быть семьдесят, а если он чертовски хорошо сохранился, то и восемьдесят. Белоснежная борода начинала расти под глазами и каскадом ниспадала на грудь веером по-детски хороших волос. У него были широкие плечи, но сейчас он настолько ссутулился, что, казалось, плечи были кем-то сломаны, кем-то, принуждавшим его на протяжении долгих лет переносить большие тяжести. Птичьи лапки глубоких морщинок расходились из уголков глаз; глубокие рвы морщин бороздили его лоб. Его лицо было воскового желтого цвета. На нем была белая юбка, продернутая ярко-красными нитками, и, по всему было видно, что он напуган до смерти. Он был огромной птицей, но не обладал никакой властью.

Когда старик упомянул имя отца Ричарда, Джек, оглянувшись, бросил на него пристальный взгляд, но Ричард был не в состоянии замечать подобные вещи.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете, — сказал Джек, приближаясь к старику.

— Убирайся! — пронзительно закричал он. — Хватит с меня твоей болтовни. По-моему, дьявол способен надеть приятнее маску! Убирайся! Я сделаю это! Он уже готов, сразу же утром. Сказал, что сделаю, значит сделаю, а теперь убирайся, быстро!

Рюкзак был теперь сумкой для провизии, свисающей в руке Джека. Подойдя к стойке, Джек порылся в ней, отгребая в сторону зеркало и несколько пучков палочек-денег. Его руки нащупали нужную вещь, и он ее вытащил. Это была монета, которую давным-давно дал ему капитан Фаррен, монета с Королевой на одной стороне и грифоном — на другой. Он со стуком положил ее на стойку, слабый комнатный свет выхватил красивый профиль Лауры Де Луиззиан — и вновь он поразился удивительному сходству этого профиля с профилем его матери. «Они с самого начала были так сильно похожи? Или просто чем чаще я думаю о них, тем больше нахожу сходства? А может на самом деле, я каким-то образом сближаю их, объединяя в одно лицо?»

Когда Джек направился к стойке, старик попятился еще дальше в раболепном поклоне; казалось, что вот-вот он протаранит спиной тыльную стену здания. Его речь полилась истерическим потоком. Когда Джек со стуком положил на стойку монету, словно отщепенец из вестерна, требующий выпивку, он внезапно замолчал. Он не отрывал взгляда от монеты, его глаза расширялись, блестящие слюной уголки рта подрагивали. Взгляд его широко открытых глаз переместился вверх и остановился на лице Джека, он действительно увидел его в первый раз.

— Джейсон, — прошептал он дрожащим голосом. В нем уже не было прежней беспомощной агрессивности. Теперь он дрожал не от страха, но от восторга. — Джейсон!

— Нет, — сказал тот. — Меня зовут… — И он остановился, пораженный мыслью, что слово, которое вылетит на этом странном языке, будет не Джек, но…

— Джейсон, — закричал старик и упал на колени. — Джейсон, ты пришел! Ты пришел, и все будет хорошо, все будет хорошо.

— Эй! — сказал Ричард. — Эй, действительно…

«Джейсон! Джейсон пришел, ай, Королева поправится, все правы, и все поправится!»

Джек, более подготовленный к свирепой агрессивности старого станционного смотрителя, чем к его слезливому восторгу, повернулся к Ричарду… но оттуда помощи не было. Ричард растянулся на полу слева от двери и либо уснул, либо чертовски хорошо это воспроизводил.

— Ах, дрянь, — простонал Джек.

Старик стоял на коленях, не переставая бормотать и рыдать. Ситуация быстро переходила из области просто смешного в область космически комичного. Джек нашел открывающуюся перегородку и вошел за стойку.

— О, поднимись, хороший и преданный слуга, — произнес Джек. Он уныло размышлял, были ли когда-либо у Христа или Будды подобные проблемы. — На ноги, дружище.

«Джейсон! Джейсон!» — рыдал старик. Его белые волосы покрыли сандалии на ногах Джека, когда он склонился над ними и принялся их целовать. Это были не «маленькие безешки», а добрые, прежние, отдающие эхом, смачные чмоканья. Джек начал беспомощно хихикать. Ему удалось вырвать их из Иллинойса, а вот они здесь, в ветхом депо в центре огромнейшего поля какого-то злака, не совсем похожего на пшеницу, где-то на границе, и Ричард спит у двери, а этот странный старик целует его ноги, щекоча бородой.

— Встань! — не переставая хихикать, воскликнул Джек. Он хотел сделать шаг назад, но ударился о стойку. — Встань, о верный слуга! Вставай на свои ноги, вставай, ну, хватит!

— Джейсон! — чмок! — Все будет хорошо! — чмок — чмок!

«Все правы и все остальное, все будет хорошо, — растерянно подумал Джек, хихикая, когда старик через сандалии целовал пальцы его ног. — Я не знал, что здесь, в Территориях, они читают Роберта Бернса, но думал, что они…»

Чмок — чмок — чмок.

— Ах, довольно этого, я больше не могу выносить это.

— Встань, — закричал он изо всех сил, и старик, наконец, встал перед ним, дрожа и всхлипывая, боясь взглянуть Джеку в глаза. Но его удивительно широкие плечи немного выпрямились, утратили прежний раболепный вид, и Джек безотчетно обрадовался этому.

Прошел час, а то и больше, прежде чем Джеку удалось придать разговору со стариком связное течение.

Только они начинали говорить, как Андерс, который был подданным по своей профессии, в который раз впадал в истерику.

— О — Джейсон — мой — Джейсон — как — ты — велик! — И Джеку снова приходилось успокаивать его, как можно быстрее… ну, конечно, пока дело не дошло до лобызания стоп. И, все же Джеку старик нравился, он ему сочувствовал. А для того, чтобы сочувствовать, ему нужно было только представить, что бы он чувствовал, если бы Иисус или Будда вдруг появились на местной автомойке или в очереди в школьной столовой. И ему пришлось признаться себе еще в одном очень ясном насущном обстоятельстве: одна часть его была вовсе не удивлена отношением Андерса. Хотя он и чувствовал себя Джеком, но он все больше и больше убеждался, что он чувствует себя тем… тем другим.

«Но он умер».

И это правда, и от нее не уйдешь. Джейсон умер, а Морган из Орриса, по всей вероятности, имел отношение к его смерти. Но у ребят, таких, как Джейсон, есть свой способ вернуться, не так ли?

Джек считал что время, которое он потратил на то, чтобы разговорить Андерса, не было потеряно, хотя бы только потому, что оно позволило Джеку убедиться, что Ричард не притворяется; он действительно снова уснул. Это было хорошо, потому что Андерсу предстояло многое рассказать о Моргане.

— Когда-то, — сказал он, — это была последняя дилижансная станция в известном мире. У нее было такое благозвучное название «Пограничное Депо». За этими пределами мир превращается в обиталище чудовищ.

— Каких чудовищ? — спросил Джек.

— Я не знаю, — сказал Андерс, закуривая трубку. Он смотрел во тьму с мрачным выражением лица. — Ходят рассказы о Проклятых Землях, но все они, как правило, отличаются друг от друга, и они всегда начинаются так: «Я знаю человека, который встретил человека, который на три дня заблудился на окраине Проклятых Земель — три, и он рассказывал…», но я ни разу не слышал рассказа, который начинался бы так: «Я на три дня потерялся на окраине Проклятых Земель, и я говорю…». Ты чувствуешь разницу, мой Господин Джейсон?

— Чувствую, — медленно проговорил Джек. «Проклятые Земли». От одного названия волосы на голове становятся дыбом. — Никто не знает, что там, да?

— Наверняка нет, — ответил Андерс. — Но если даже четверть того, что я слышал, правда…

— Что ты слышал?

— Что там происходят такие чудовищные вещи, что происходящее в рудных шахтах Орриса выглядит вполне нормально. Что там через холмы и пустоши катятся шары огня, оставляя позади себя длинные черные следы. Во всяком случае, днем они черные, а ночью, как я слышал, они светятся. И если человек подойдет слишком близко к одному такому шару, то он заболеет. У него выпадут волосы, все его тело покроют язвы, а потом его начинает рвать. Он может и поправиться, но чаще всего таких людей тошнит и тошнит, пока их желудки и горло не разрываются, и тогда…

Андерс встал.

— Мой господин! Почему ты так смотришь? Ты увидел что-то из окна? Ты увидел привидение на путях?

Андерс бросил на окно дикий взгляд.

«Радиационное отравление, — подумал Джек. — Он об этом не знает, но он подробно, почти до каждой точки на „и“, описал все симптомы радиационного отравления».

В прошлом году на уроках физики они проходили ядерное оружие и последствия радиационного облучения, и так как его мать, хоть и случайно, была вовлечена в движение за замораживание производства ядерного оружия, а также в движение за нераспространение атомных станций, Джек уделил этому в свое время пристальное внимание.

«И как точно, — подумал он, — как точно радиационное отравление вписывается в общую идею Проклятых Земель!» И вдруг он понял еще одну вещь: именно на западе проводились первые испытания, именно там сбросили с башни и взорвали прототип хиросимской бомбы, именно там было разрушено неизвестное количество пригородов, населенных только магазинными манекенами только для того, чтобы армейское начальство могло получить более-менее точное представление огненного шторма. И в результате они вернулись в штаты Юта и Невада, одни из последних настоящих Американских Территорий, и просто возобновили ядерные испытания под землей.

Он знал о тех великих пустотах, тех сплетениях полигонов, столовых гор и зубчатых бесплодных земель, и там испытывали не только бомбы.

Сколько же этого дерьма принесет сюда Слоут, если Королева умрет? Сколько этого дерьма он уже принес? Была ли эта дилижансно-железнодорожная станция частью перевалочной системы этого дерьма?

— Ты не совсем хорошо выглядишь, мой Господин. Ты белый как простыня. Клянусь, что это так!

— Со мною все в порядке, — медленно сказал Джек. — Садись, продолжай рассказывать. И закури свою трубку, она уже погасла.

Андерс вытащил изо рта трубку, снова зажег ее, и снова перевел взгляд с Джека на окно… и теперь его лицо было не просто мрачным, оно было перекошено от испуга.

— Но думаю, что скоро я узнаю, много ли в них правды.

— Почему?

— Потому, что завтра я поеду через Проклятые Земли, как только начнет светать, — сказал Андерс. — Я поеду через Проклятые Земли на дьявольской машине Моргана из Орриса, что стоит вон там, в гараже, и повезу страшные дьявольские штуковины.

Джек не сводил с него глаз, его сердце тяжело стучало, в голове шумело.

— Куда? Как далеко? До океана? До большой воды?

Андерс медленно кивнул головой.

— Да, — сказал он, — до воды. И… — его голос упал, превратившись в беззвучный шепот. Его взгляд переместился на темные окна, словно он боялся, что нечто, не имеющее названия, заглядывает в комнату, наблюдает и подслушивает.

— И там меня встретит Морган, и мы должны открыть из этих штуковин огонь.

— Огонь по чем?

— По Черному Отелю, — закончил Андерс тихим, дрожащим голосом.

Джек с трудом сдержал приступ безумного смеха. «Черный Отель» — звучит словно название страшного романа ужасов. И к тому же… и к тому же… все это началось в одном отеле, не так ли? «Альгамбра» в Нью-Хэмпшире, на Атлантическом побережье. Может, на побережье Тихого есть отель, чудовищное подобие разбросанного, старого Викторианского отеля? Может, именно там наступит предполагаемый конец его странным приключениям? В каком-то отеле, аналогично «Альгамбре» с крайне обветшалым парком аттракционов? Эта мысль была очень убедительной; каким-то странным, но очень точным образом она передавала идею Двойников и Двойственности…

— Почему ты так смотришь на меня, мой Господин? — В голосе Андерса звучала тревога и беспокойство. Джек быстро перевел взгляд.

— Извини, — сказал он. — Я просто задумался.

Он успокаивающе улыбнулся, и его подданный ответил ему рабской улыбкой.

— И я хочу, чтобы ты перестал меня так называть!

— Как называть, мой Господин?

— Мой Господин.

«Мой Господин». Андерс был явно озадачен. Он не повторил эхом сказанное Джеком, но просил разъяснения. У Джека возникло чувство, что, если он попытается продолжать все это, то застрянет на половине некоей схемы «Кто первый, кто второй».

— Не обращай внимания, — сказал Джек. Он наклонился вперед. — Я хочу, чтобы ты все мне рассказал. Ты можешь?

— Попытаюсь, мой Господин, — сказал Андерс.

Вначале он с трудом подбирал слова. Он был единственным, кто всю свою жизнь провел на границе. И даже в лучшие времена он не привык много говорить. Теперь ему приказывал говорить мальчик, которого он считал по крайней мере королевской особой, если не божеством. Но понемногу слова быстрее находили выход, и под конец его незавершенного, но возбуждающего множество вопросов рассказа его речь едва не лилась потоком. Джек не без труда понимал весь рассказ старика, несмотря на его акцент, его мозг неустанно переводил повествование в некий суррогат картавого Роберта Бернса.

Андерс знал Моргана, потому что Морган был всего-навсего Лордом Пограничных Владений. В его настоящем титуле, Морган из Орриса, не было столько величия, но на деле оба означали почти одно и то же. Оррис был последним на востоке городком Пограничных Владений и единственной, должным образом организованной частью этого большого океана травы. Так как он правил Оррисом всецело и полно, остальной частью Пограничных Владений Морган управлял заочно. К тому же, в последние пятнадцать лет или около того, плохие Волки стали тяготеть к Моргану. В начале это не имело почти никакого значения, поскольку плохих (только в устах Андерса это слово слышалось Джеку как «бешеных») Волков было немного. Но в последующие годы их становилось все больше и больше, и до Андерса доходили слухи, что после того, как заболела Королева, более половины племени оборотней-пастухов заразились этой болезнью. И в подчинении Моргана из Орриса были не только эти существа; были и другие, еще хуже — такие, от одного взгляда на которых человек может сойти с ума.

Джек подумал об Элрое, Страшилище из «Оутлийской Пробки», и вздрогнул.

— А часть Пограничных Владений, в которой мы сейчас находимся, имеет название? — спросил Джек.

— Мой Господин?

— Та часть, в которой мы сейчас находимся?

— По-настоящему, нет имени, но я слышал, люди ее называют «Эллис Брейкс».

— «Эллис Брейкс», — повторил Джек.

В его сознании наконец-то начала вырисовываться географическая картина Территорий, довольно неясная и во многих местах неверная. Существовали Территории, которые соответствовали востоку Америки, были Пограничные Владения, которые соответствовали американскому Среднему Западу и великим равнинам

(Эллис Брейт? Иллинойс? Небраска?);

Проклятые Земли, которые соответствовали американскому западу.

Он смотрел на Андерса немигающим взглядом, и в конце концов возничий начал ерзать на стуле.

— Извини, — сказал Джек. — Продолжай.

— Его отец, — рассказывал Андерс, — был последним возничим на дилижансах, который «возил на восток» от Пограничной станции. Но уже в те дни на востоке были большие волнения и восстания; убийство старого короля и небольшая война, которая за этим последовала, были началом этих восстаний, и, хотя война закончилась возведением на престол Доброй Королевы Лауры, восстания с тех пор не прекращались, они, казалось, упорно прокладывают путь на восток из искривленных, зараженных порчей Проклятых Земель.

— Были люди, — продолжал Андерс, — которые убеждены, что все зло началось с запада.

— Мне кажется, что я не совсем понимаю тебя, — сказал Джек, но он сердцем чувствовал, что понимает.

— От края света, — сказал Андерс, — от края большой воды, куда я должен ехать.

«Другими словами, оно зародилось в том месте, откуда родом мой отец, и я, и Ричард… и Морган».

— Эта беда, — сказал Андерс, — пришла в Пограничные Владения, и сейчас волчье племя уже частично выродилось. Насколько? Этого сказать не может никто.

Как сказал возничий Джеку, он боится, что если это сейчас не прекратится, то скоро племя выродится полностью. Сюда пришли восстания, и сейчас они добрались уже до востока, где, как он слышал, на смертном одре лежит больная Королева.

— Неужели это правда, мой Господин? — спросил Андерс почти с мольбой в голосе.

Джек посмотрел на него.

— Я должен знать ответ на этот вопрос?

— Конечно, — ответил Андерс, — или ты не ее сын?

Джеку показалось, что на мгновение весь мир затих.

Снаружи замерло приятное жужжание насекомых. Ричард, казалось, сделал перерыв между глубокими, медленными вздохами.

Даже его собственное сердце, казалось, замерло… возможно, только оно.

Затем он совершенно ровным голосом ответил:

— Да… Я ее сын. И это правда… она больна.

— Умирает? — настойчиво спросил Андерс, в его глазах была неприкрытая мольба.

Джек улыбнулся и сказал:

— А это мы посмотрим.

Андерс сказал, что когда еще не было беды, Морган из Орриса был малоизвестным пограничным князьком и не более; он унаследовал свой опереточный титул от отца, грязного дурнопахнущего шута. При жизни отец Моргана был чем-то вроде посмешища, он даже умер, как посмешище. Его забрали с собой черти, после того, как он целый день упивался персиковым вином и «умер на своих двух» под забором в луже.

Люди было приготовились, чтобы сделать посмешище также и из сына старика, но смех прекратился довольно быстро после того, как в Оррисе начали вешать людей. И когда беда пришла после событий, последовавших за смертью старого короля, Морган стал важной персоной, взлетел наверх, как дьявольская звезда на небосклоне.

Все это почти ничего не значило в такой дали, как Пограничные Владения. Всем этим огромным безлюдным пространствам не было дела до политики. Только ужасная перемена в волчьем племени практически коснулась их, но, так как большинство плохих Волков отправлялись в Иное Место, эта перемена не коснулась их близко. («Это нас немного волнует, мой Господин», — упорно подсказывал об услышанном слух Джека).

Затем, спустя немного времени после того, как весть о болезни Королевы долетела до запада, Морган отправил назад на восток команду абсурдных, уродливых рабов из рудных шахт, этих рабов вели украденные Волки и другие странные создания. Их возглавлял ужасный человек с кнутом; он здесь был почти все время, когда началась работа, но затем он исчез.

Андерс, который большинство тех ужасных недель и месяцев провел, забившись от страха в угол своего дома, располагавшегося всего лишь на пять миль к югу от того места, обрадовался его уходу. До него дошли слухи, что Морган отозвал человека с кнутом назад на восток, где дела достигли слишком большого кульминационного накала. Андерс не знал, правда это или нет, и его это не заботило. Он был просто рад, что мужчина, иногда сопровождаемый тощим маленьким мальчиком отвратительного вида, исчез.

— Его имя? — потребовал Джек. — Как его звали?

— Мой Господин, я не знаю. Вулфы называли его Повелителем Розг. Рабы просто называли его дьяволом. Скажу, что все они были правы.

— Он одевался как щеголь?

Андерс утвердительно кивнул головой.

— От него исходил сильный запах духов?

— Да, да! Сильный запах.

— И на кнуте были маленькие ремешки с металлическими наконечниками?

— Да, мой Господин, Злой кнут. И он великолепно с ним управлялся, да, это он.

«Это был Осмонд. Это был Солнечный Гарднер. Он был здесь… Надзирал за исполнением какого-то проекта Моргана… потом Королева заболела, и Осмонда призвали в летний дворец, где я впервые увидел его».

— Его сын, — спросил Джек. — Как выглядел его сын?!

— Ужасно. Один глаз его был выбит. Это все, что я помню. Он… он… его сына тяжело увидеть. Волки боялись его еще больше, чем отца, хотя у него не было хлыста. Они говорили, что он тусклый.

— Тусклый, — отсутствующе повторил Джек.

— Да, так они называют тех, кого тяжело увидеть, как бы ты ни старался это сделать.

Андерс помолчал.

— Он был жестоким. Он любил издеваться над маленькими существами. Знаешь, я не люблю, когда пытают животных, а они кричат от боли. Он обычно затаскивал их под крыльцо, и тогда я слышал самые жуткие крики. Это одна из причин, почему я держался своего дома, понимаешь?

Слова Андерса порождали в голове Джека множество вопросов, но для расспросов не хватало времени. Особенно ему хотелось бы узнать все о Волках. Простое упоминание о них будило в его душе одновременно приятные воспоминания и глухую, глубокую, мучительную тоску по Вулфу.

Андерс должен был ехать на запад, в Проклятые Земли. К тому же, в любую минуту может ворваться орда безумных школяров, ведомая самим Морганом. Скоро мог проснуться Ричард, и тогда, наверняка, поинтересуется, кто такой Морган, о котором они говорят, а также кто тот тусклый парень, который напоминал его соседа по Нельсон Хаусу.

— Они построили рельсы, — продолжал Андерс, — и рельсы эти ведут в Проклятые Земли. Завтра я поведу по ним поезд.

Он вздохнул.

— Нет, — сказал Джек. — Это будешь не ты. Это буду я. И он.

Джек указал на Ричарда.

— Джек, — сонно протянул Ричард. — О чем вы говорите? И почему этот человек стряхивает пепел на пол?

Андерс даже не повернул головы на голос Ричарда.

— Мой Господин… конечно… но я не понимаю…

— Не ты, — повторил Джек. — МЫ. МЫ поведем поезд вместо тебя.

— Но почему, мой Господин? Почему?

— Потому что, — сказал Джек, — в конце рельсов находится то, что мне необходимо. Я надеюсь на это…

10 декабря Морган Слоут сидел на неудобном деревянном маленьком стульчике у постели Лили Сойер. Ему было холодно, поэтому он закутался в тяжелое кашемировое пальто и засунул руки глубоко в карманы, но выражение его лица совершенно не соответствовало его ликующему внутреннему состоянию. Лили умирала. Она уходила отсюда в то место, из которого не возвращаются, даже если вы королева на постели величиной с футбольное поле.

Постель Лили была не так велика, и она ни капли не походила на королеву. Болезнь источила ее красоту, обтянула кожей кости на ее лице и добавила ей лишние двадцать лет. Оценивающий взгляд Слоута ощупывал каждый выступ костей, темные круги вокруг ее глаз, лоб, похожий на черепаший панцирь. Ее истощенное тело выступало едва заметным бугром под простынями и одеялами. Слоут знал, что персоналу «Альгамбры» хорошо оплачивается за то, чтобы оставить Лили Кавано в одиночестве, потому что это он, именно он платил обслуге. И они перестали обогревать эту комнату. Она была единственным постояльцем в отеле. Кроме клерка за конторкой и повара, в «Альгамбре» остались только три горничные-португалки, которые все время драили вестибюль. Это, должно быть, они, горничные, кутали Лили в одеяла. Сам Слоут забронировал себе номер напротив, и приказал клерку и горничным не спускать глаз с Лили.

Чтобы посмотреть, откроет ли она глаза, он сказал:

— Ты выглядишь лучше, Лили. Я действительно думаю, что есть признаки улучшения.

Не шевеля ни единым мускулом лица, кроме губ, Лили сказала:

— Не знаю, почему ты притворяешься человечным, Слоут.

— Я лучший из твоих друзей, — ответил Слоут.

На сей раз она действительно открыла глаза, и слишком оживленное выражение в них не понравилось Слоуту.

— Убирайся отсюда, — прошептала она. — Мразь.

— Я стараюсь помочь тебе, и я хотел бы, чтобы ты об этом не забывала. У меня с собой все бумаги, Лили. Тебе нужно только подписать их. Как только ты это сделаешь, о тебе и твоем сыне будут заботиться до конца ваших дней. — Слоут рассматривал Лили с мрачным удовлетворением. — Кстати, мне не повезло, я так и не смог выяснить местоположение Джека. Говорила ли ты с ним последнее время?

— Ты же знаешь, что нет, — сказала она. И не зарыдала, как он надеялся.

— Я твердо убежден, что мальчик должен быть здесь, а ты?

— Пойди отлей, — ответила Лили.

— Я думаю, ты не станешь возражать, если я воспользуюсь твоей ванной, — сказал он и встал. Лили снова закрыла глаза, не обращая на него внимания. — Во всяком случае, надеюсь, что он не попал в беду, — сказал Слоут, медленно шагая вдоль постели. — Страшные вещи случаются с мальчиками на дороге. — Лили по-прежнему не отвечала. — Вещи, о которых мне страшно подумать. — Он дошел до конца постели и направился в ванную. Лили лежала под простынями и одеялами, словно смятый комок папиросной бумаги. Слоут вошел в ванную.

Он потер рука об руку, тихо прикрыл дверь и открыл воду из обоих кранов в раковину. Из кармана своего пальто он извлек маленький коричневый двухграммовый пузырек, из внутреннего кармана пиджака — маленькую коробочку, в которой были: зеркальце, лезвие бритвы и короткая медная соломинка. Он высыпал на зеркальце восьмую часть грамма чистейшего кокаина «Перуанские хлопья», который он смог найти. Затем, словно выполняя ритуал, размешал его, формируя его в две коротенькие полосочки. Он втянул полосочки в нос через медную соломинку, выдохнул, резко вдохнул и на секунду или две задержал дыхание. «Ааа», — его носовые проходы открылись словно широкие тоннели. И там, глубоко, поток уже начал разносить кайф. Слоут опустил руки в воду, затем ради блага своего же носа влагой с большого и указательного пальцев смочил ноздри, вытер насухо руки и лицо.

«Тот чудесный поезд, — он позволил себе предаться потоку мысли, — тот чудесный, чудесный поезд, держу пари, им я горжусь больше, чем своим сыном».

Морган Слоут насладился видением своего драгоценного поезда, который был одним и тем же в обоих мирах и который, прибывая в Понт Венути со своим полезным грузом, был первым конкретным проявлением его давнишнего плана импортировать современную технологию в Территории.

«Понт Венути!» — Слоут улыбнулся, когда кокаин полным ходом заработал в его сознании, неся обычное послание, что «все будет хорошо, все будет хорошо». Маленький Джеки Сойер будет счастливейшим мальчиком из когда-либо живших, если ему удастся уйти из странного маленького городка Понт Венути. Фактически, прежде всего, он будет счастливейшим, если сможет попасть туда, если взять в расчет то, что ему придется преодолеть Проклятые Земли. Но наркотик напомнил Слоуту, что каким-то образом он бы предпочел, чтобы Джеку удалось добраться до опасного, уродливого, маленького Понт Венути, он даже предпочел бы, чтобы Джек перенес все опасности в Черном Отеле, который представлял из себя не только доски, гвозди, кирпичи и камни, и который, каким-то образом, жил… потому что… не исключено, что он выйдет из Отеля с Талисманом, зажатым в маленьких воровских руках. И если это произойдет… Да, если этому совершенно замечательному событию суждено произойти, то все действительно будет хорошо. И как Джек Сойер, так и Талисман расколются надвое.

И он, Морган Слоут, наконец-то получит поле, достойное для применения своих талантов. На секунду он видел себя простирающим руки над звездными просторами, над мирами, над всем тем, что защищал Талисман, и над всем тем, чего он так домогался, когда покупал «Противостояние» годы тому назад. Джек мог дать все это ему. Сладость. Славу.

Чтобы отпраздновать эту мысль, Слоут снова вытащил пузырек из кармана и, на этот раз обходя ритуал с лезвием и зеркальцем, просто воспользовался приделанной к нему маленькой ложечкой, чтобы поднять лекарственный белый порошок вначале в одну ноздрю, затем в другую. «Сладость, о да!».

Фыркая, он вернулся в комнату. Лили оказалась более оживленной, но его настроение сейчас было настолько хорошим, что даже свидетельство ее продолжающейся жизни не омрачило его. Блестящие и странно впалые глаза следили за ним.

— Дядя Слоут приобрел дурную привычку, — сказала она.

— А ты умираешь, — ответил он. — Что бы ты выбрала?

— Хорошенько позанимайся этой дрянью, и ты тоже будешь умирать.

Нисколько не напуганный ее враждебностью, Слоут вернулся к шаткому, деревянному стулу.

— Ради Бога, Лили, не будь ребенком, — сказал он. — Все сейчас балуются кокаином. Тебя это не коснулось, тебя это не касалось многие годы. Хочешь попробовать немножко? — Он вытащил из кармана свой пузырек и покачал им на цепочке, приделанной к маленькой ложечке.

— Убирайся отсюда.

Слоут приблизил раскачивающийся пузырек к ее лицу.

Лили уселась на постели с проворностью нападающей змеи и плюнула ему в лицо.

— Сука!

Он отпрянул, хватаясь за носовой платок, чтобы вытереть стекающий по щеке плевок.

— Если эта ерунда такая замечательная, то почему тебе приходится прокрадываться в туалет, чтобы принять ее? Не отвечай, просто оставь меня в покое. Я больше не хочу тебя видеть, Слоут. Убирай свою жирную задницу отсюда.

— Ты умрешь в одиночестве, Лили, — сказал он, исполненный ничем не омрачаемой радостью, на этот раз холодной и тяжеловесной. — Ты умрешь в одиночестве и этот смешной маленький городок предаст тебя нищенскому погребению, а твой сын погибнет, потому как, скорее всего, он не умеет обращаться с тем, что лежит, ожидая его, и никто никогда больше не услышит ни об одном из вас.

Он засмеялся ей в лицо. Его пухлые руки сжались в шаровидные белые волосатые кулаки.

— Ты помнишь Ашера Денфорда, Лили? Нашего клиента? Исполнявшего второстепенную роль в сериале «Фланагон и Фланагон»? Я читал о нем в «Голливудском репортере» статейку несколько недель тому назад. Застрелился в своей гостиной, но его цель не слишком остыла, потому что вместо того, чтобы застрелиться, он просто снес крышу своего рта и впал в кому. Мог бы провисеть так годы, я слышал, просто гноясь. — Он наклонился к ней, морща лоб. — У тебя и твоего старика Ашера есть много общего, мне так кажется.

Она окаменело оглянулась. Ее глаза, казалось, заползли обратно внутрь головы, и в тот момент она напоминала стойкую жительницу пограничной зоны с беличьей винтовкой в одной руке и святым писанием в другой.

— Мой сын спасет мне жизнь, — сказала она. — Джек спасет мне жизнь, и ты не сможешь остановить его.

— Ну, это мы посмотрим, не правда ли? — ответил Слоут. — А мы просто подождем и увидим.

— Но с тобой ничего не случится, мой Господин? — спросил Андерс, становясь на колени перед Джеком, окружая свои ноги бело-красной юбкой.

— Джек? — спросил Ричард, его голос перешел в скулящий, неуместно пронзительный звук.

— С тобой самим ничего не случится? — спросил Джек.

Андерс покачал своей большой белой головой из стороны в сторону и взглянул на Джека, словно тот загадал ему загадку. Он напоминал большого озадаченного пса.

— Я имею в виду, со мной так же ничего не случится, как если бы это был ты.

— Но, Мой Господин…

— Джек? — снова раздался жалующийся голос Ричарда. — Я заснул, но сейчас мне пора просыпаться, а мы по-прежнему в этом странном месте, значит, мне по-прежнему снится сон… но я хочу проснуться, Джек. Я не хочу больше этих снов. Нет. Не хочу.

«И поэтому ты раздавил свои проклятые очки», — сказал Джек самому себе. Вслух же он произнес:

— Это не сон, Риччи-малыш. Мы вот-вот отправимся в путь. Мы поедем на поезде.

— А? — сказал Ричард, потирая лицо и усаживаясь. Если Андерс напоминал большого белого пса в юбках, то Ричард походил, как две капли воды, на только что появившегося на свет младенца.

— Мой Господин Джейсон, — сказал Андерс. Теперь казалось, что он вот-вот расплачется. «От облегчения», — подумал Джек. — Это твоя воля? Это твоя воля повести эту адскую машину через Проклятые Земли?

— Ну, конечно же, — ответил Джек.

— Где мы находимся? — спросил Ричард. — Ты уверен, что они не преследуют нас?

Джек повернулся к нему. Ричард сидел на волнистом желтом полу, глупо моргая глазами, по-прежнему окутанный клубами ужаса, словно туманом.

— Хорошо, — сказал он. — Я отвечу на твои вопросы. Мы в той части Территорий, которая называется Эллис-Брейкс.

— У меня болит голова, — сказал Ричард и закрыл глаза.

— И, — продолжал Джек, — мы собираемся на поезде этого человека проехать через все Проклятые Земли к Черному Отелю, или как можно ближе к нему. Вот так, Ричард. Хочешь — верь, хочешь — не верь. И чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее мы уйдем от кого-то, кто, возможно, пытается найти нас.

— Этеридт, — прошептал Ричард. — Мистер Дафри. — Он оглядел вокруг себя приятный интерьер Депо, словно ожидая, что их преследователи начнут внезапно вваливаться сквозь стены.

— Это мозговая опухоль, ты знаешь, — сказал он Джеку полным здравия тоном. — Вот что это — моя головная боль!

— Мой Господин Джейсон, — говорил старик Андерс, наклоняясь так низко, что его волосы устлали волнистый пол. — Как ты милостив, о высочайший, как ты милостив к самому низкому из твоих слуг, как ты милостив к тем, кто не заслуживает твоего благословенного присутствия. — Он полз вперед, и Джек с ужасом видел, как он вот-вот начнет свои пьяные лобызания его ног.

— Довольно быстро прогрессирует, хочу сказать, — вставил Ричард.

— Андерс, пожалуйста, встань, — сказал Джек, делая шаг назад. — Встань, ну же, хватит уже. — Старик продолжал подползать, бормоча от облегчения, что ему не придется переносить поездку через Проклятые Земли.

— Поднимись! — закричал изо всех сил Джек.

Андерс поднял глаза, морща лоб.

— Да, Мой Господин. — Он медленно встал.

— Неси сюда свою мозговую опухоль, Ричард, — сказал Джек. — Мы идем смотреть: разберемся ли мы, как вести этот дурацкий поезд?

Андерс зашел за длинную, с волнистой поверхностью стойку и стал шарить в ящике.

— Я думаю, что он работает на чертях, Мой Господин, — сказал он. — Странные черти, сбившиеся вместе. Кажутся неживыми, но это не так. Да.

Он вытащил из ящика самую длинную, самую толстую свечу, которую Джек когда-либо видел в своей жизни. Из ящика, стоящего на стойке, Андерс выбрал длиною в фут полоску из мягкой древесины и одним концом опустил ее в горящую лампу.

Лучина загорелась, и Андерс с ее помощью зажег огромную свечу. Затем он помахал «спичкой» вперед-назад, пока пламя не превратилось в завиток дыма.

— Черти? — спросил Джек.

— Странные квадратные штуковины — я уверен, что там внутри черти. Иногда они так плюют и сыплют искрами! Я покажу тебе, Господин Джейсон.

Не говоря больше ни слова, он ринулся к двери. Теплое сияние свечи мгновенно стерло морщины с его лица. Джек последовал за ним из дома в сладостные просторы окраин Территорий. Он вспомнил фотографию, висевшую на стене в офисе Спиди Паркера, фотографию, еще тогда наполненную неизъяснимой властностью, и понял, что он, в действительности, находится неподалеку от снятого на фотографии места. Вдали возвышалась, казалось, уже знакомая гора. Внизу небольшого холма во всех направлениях разбегались поля пшеницы, волнуясь широкими, гладкими отрезами. Рядом с Джеком неуверенно двигался Ричард Слоут, потирая лоб. Серебристые полоски металла, совершенно не гармонирующие с ландшафтом, неумело протянулись на запад.

— Гараж находится позади, Мой Господин, — тихо сказал Андерс и, словно робея, отвернулся, обходя угол дома. Джек еще раз посмотрел на виднеющуюся вдали гору. Теперь она не так напоминала гору на фотографии Спиди. Это была более новая, западная, но не восточная, гора.

— Что за дела с Господином Джейсоном? — прямо в ухо прошептал Ричард. — Он полагает, что знает тебя.

— Это трудно объяснить, — ответил Джек.

Ричард потянул за свой шейный платок, затем вцепился в бицепсы Джека. Старая канзасская хватка.

— Что случилось со мной, Джек? Что случилось с собаками? Где мы?

— Просто иди и не спрашивай, — ответил Джек. — Ты, вероятно, все еще спишь.

— Да, — сказал Ричард тоном чистейшего облегчения. — Да, ведь так оно и есть? Я все еще сплю. Ты рассказал мне всю ту ерунду про Территории, и теперь мне это снится.

— Да, — сказал Джек и отправился вслед за Андерсом.

Держа в руках огромную свечу, словно факел, старик спускался по тыльной стороне холма по направлению к другому, немного большему, восьмиугольному деревянному зданию. Два мальчика шли за ним по высокой желтой траве. Это здание было открытым с противоположных концов, словно две противоположные грани восьмиугольника были аккуратно срезаны. Серебристые железные рельсы протянулись через эти противоположные стороны. Андерс подошел к большому сараю и обернулся, поджидая мальчиков. С горящей, потрескивающей, высоко поднятой над головой свечой, с длинной бородой, в странном одеянии, Андерс напоминал героя из легенды или сказки, волшебника или колдуна.

— Он здесь стоит с тех пор, как попал сюда, и да увезут его отсюда черти. — Андерс хмуро посмотрел на мальчиков, и все морщинки на его лице еще резче обозначились. — Изобретение ада. Смердящая штуковина, да сам почувствуешь, — Андерс оглянулся в то время, как мальчики стояли перед ним. Джек увидел, что Андерсу неприятно было даже находиться в гараже с поездом. — Половина груза на борту, и от нее тоже несет адом.

Джек шагнул внутрь через открытую сторону гаража, принуждая Андерса следовать за ним. Вслед за ними, спотыкаясь, вошел Ричард, потирая глаза. На рельсах стоял маленький поезд, указывая на запад локомотивом. Это был странного вида паровоз, товарный вагон и вагон-платформа, покрытая брезентом. От этого последнего вагона исходил запах, который так не нравился Андерсу. Это был плохой запах, не присущий Территориям, запах металла и смазки.

Ричард сразу же прошел в один из внутренних углов гаража, сел на пол, прислоняясь к стене, и закрыл глаза.

— Ты знаешь, как он работает, мой Господин? — тихим голосом спросил Андерс.

Джек отрицательно покачал головой и по рельсам подошел к голове поезда. Да, там были черти Андерса. То были батарейки, как и предполагал Джек. Их было шестнадцать, уложенных в металлический контейнер, поддерживаемых первыми четырьмя колесами паровоза. Вся передняя часть поезда больше походила на усложненную версию велосипеда-тележки для мальчика-разносчика. Но там, где должен бы быть велосипед, была маленькая кабинка, которая напомнила Джеку еще что-то… что-то, что он не мог сразу вспомнить.

— Черти разговаривают с верхней палкой, — сказал позади него Андерс.

Джек забрался в маленькую кабинку. «Палка», о которой упоминал Андерс, была рычагом коробки передач в щели с тремя уровнями. Тогда Джек понял, на что похожа маленькая кабинка. Весь поезд работал по тому же принципу, что и тележка для игры в гольф, питаясь от батареек. У него было только три передачи: передняя, нейтральная и задний ход. Очевидно, только такой тип поезда мог работать в Территориях, и, должно быть, Морган Слоут специально сконструировал его для себя.

— Черти в коробках плюют, сыплют искрами и общаются с палкой, а палка двигает поездом, Мой Господин. — Андерс переминался с ноги на ногу возле кабины, искажая лицо в потрясающую картину морщин.

— Ты собирался ехать утром? — спросил Джек старика.

— Да.

— Но поезд готов уже сейчас?

— Да, мой Господин.

Джек кивнул и спрыгнул.

— Что за груз?

— Чертовы штуковины, — мрачно сказал Андерс. — Для плохих Волков. Чтобы перевезти в Черный Отель.

«Я на голову опережу Моргана Слоута, если уеду сейчас», — подумал Джек. Он с беспокойством посмотрел на Ричарда, который снова умудрился уснуть. Если бы не тупоумный, страдающий ипохондрией, рациональный Ричард, он бы никогда не натолкнулся на Слоутский «чух-чух», и Слоут смог бы использовать эти «чертовы штуковины». Наверняка, какое-то оружие против него, как только бы он добрался до Черного Отеля. Так как Отель был концом его поисков, теперь он был в этом уверен. И все это, казалось, спорило о том, что Ричард, сейчас такой беспомощный и раздражающийся, должен быть более важным для его поисков, чем Джек мог предположить. Сын Сойера и сын Слоута: сын принца Филипа Сойтеля и сын Моргана из Орриса. На мгновение все вокруг закружилось, и у Джека наступило секундное прозрение, что Ричард может быть существенно более важным для того, что Джек собирался делать в Отеле. Ричард засопел и открыл рот, и ощущение внезапного прояснения ускользнуло от Джека.

— Давай посмотрим на те чертовы штуковины, — сказал он.

Он быстро повернулся и зашагал вдоль поезда, по пути впервые замечая, что пол восьмиугольного гаража состоит из двух секций. Значительную часть его составляла круглая площадка, словно огромная плоская тарелка. Затем по окружности вокруг нее была широкая щель в деревянном покрытии, и то, что было за пределами периметра круга, простиралось до стен. Джек никогда не слышал о паровозном депо, но он понял идею: круглая часть пола могла поворачиваться на 180 градусов. Обычно поезда или дилижансы въезжали с востока и возвращались в том же направлении.

Груз накрывал брезент, завязанный толстыми коричневыми канатами с ворсом, похожим на стальную шерсть. Джек с трудом приподнял край, заглянул под него и увидел одну черноту.

— Помоги мне, — сказал он, поворачиваясь к Андерсу.

Нахмурясь, старик сделал шаг вперед и одним сильным искусным движением развязал узел. Брезент обмяк и прогнулся. На этот раз, приподняв край, Джек увидел, что половина вагона-платформы была занята деревянными ящиками с надписью «Машинные механизмы». «Оружие, — подумал он. — Слоут вооружает своих бунтующих Волков». Другую половину накрытого брезентом пространства занимали объемистые прямоугольные пакеты какого-то, похожего на раздавленное вещество, завернутого в слои прозрачного гибкого покрытия. Джек понятия не имел, что это за вещество, но он ни за что не поверил бы, что это «Чудо-хлеб». Он опустил брезент и отступил, Андерс натянул толстую веревку и снова завязал узлом.

— Мы поедем сегодня вечером, — сказал Джек тоном человека, только что принявшего решение.

— Но, мой Господин Джейсон… Проклятые земли… ночью… вы знаете…

— Я знаю отлично, — сказал Джек. — Я знаю, что мне понадобится максимальная внезапность, какую только смогу выжать. Морган и тот человек, которого Волки называют Повелителем Розг, будут искать меня, и если я появлюсь на двенадцать часов раньше прежде, чем кто-либо будет ждать поезда, то, может быть, мне и Ричарду удастся уйти живыми.

Андерс мрачно кивнул головой в знак согласия, и снова он был похож на громадную собаку, смирившуюся с печальной переменой.

Джек снова посмотрел на Ричарда: спит с открытым ртом, сидя на полу. Словно зная, что на уме у Джека, Андерс тоже посмотрел в направлении спящего Ричарда.

— Был у Моргана из Орриса сын? — спросил Джек.

— Был, мой Господин. Короткая семейная жизнь Моргана произвела на свет мальчика по имени Раштон.

— Что сталось с Раштоном? Как будто, я не догадываюсь?

— Он утонул, — просто ответил Андерс. — Моргану из Орриса не предназначалось быть отцом.

Джек вздрогнул, вспоминая, как его враг, разорвав, воздух, проложил себе дорогу и чуть не убил все стадо Вулфа.

— Мы едем, — сказал он. — Андерс, помоги мне, пожалуйста, втащить Ричарда в кабину.

— Мой Господин… — Андерс склонил голову, затем поднял ее и посмотрел на Джека взглядом почти отеческой заботы. — Путешествие займет самое меньшее два, а то и три дня, прежде чем вы доберетесь до западного побережья. У вас есть еда? Вы не могли бы со мной поужинать?

Джек покачал головой, горя нетерпением пуститься в последний отрезок своего путешествия к Талисману, но внезапно его желудок громко заворчал, напоминая ему о том, что прошло уже много времени с тех пор, как он ел всякие вкусные вещи в комнате Альберта Пузыря.

— Хорошо, — сказал он. — Думаю, что еще полчаса ничего не изменит. Спасибо, Андерс. Помоги мне, пожалуйста, поднять Ричарда на ноги.

«И, возможно, — подумал он, — ему, в конце концов, не так уж сильно хотелось пересекать эти Проклятые Земли».

Вдвоем они рывком поставили Ричарда на ноги. Словно Дормаус, он открыл глаза, улыбнулся и снова обвис, засыпая.

— Еда, — сказал Джек. — Настоящая еда. Ты не прочь подкрепиться, парень?

— Я никогда не ем во сне, — ответил Ричард со сверхъестественной здравостью. Он зевнул и вытер глаза. Постепенно он стал на ноги и уже больше не заваливался на Андерса и Джека. — Хотя я, по правде говоря, порядком проголодался. Мне снится длинный сон, не так ли, Джек?

— Да, — ответил Джек.

— Скажи, это тот поезд, на котором мы должны ехать? Как из мультфильмов.

— Да.

— А ты можешь вести эту штуковину, Джек? Я знаю, это всего лишь сон, но…

— Им управлять почти так же трудно, как моей старой игрушечной железной дорогой, — сказал Джек. — Я могу его вести, и ты тоже.

— Я не хочу, — запротестовал Ричард, и в его голосе вновь зазвучали прежние пугливые, жалобные нотки. — Я не хочу садиться на этот поезд. Я хочу вернуться в свою комнату.

— Лучше пойдем и перекусим, — сказал Джек, уже уводя Ричарда из гаража. — А потом отправимся в путь, в Калифорнию.

Так Территории снова повернулись к мальчикам одной из лучших своих сторон прежде, чем они вступили в Проклятые Земли. Андерс дал им толстые куски хлеба, явно выпеченного из пшеницы, растущей вокруг Депо, вкусное блюдо из самых нежных кусков мяса и большие сочные незнакомые овощи, какой-то ароматный розовый сок, который Джек почему-то принял за папайю, хотя знал, что это не так. Ричард жевал со счастливой отрешенностью, сок стекал по его подбородку, пока Джек его не вытер.

— Калифорния, — сказал он только раз. — Мог бы догадаться.

Решив, что он намекает на репутацию сумасшедшего штата, Джек не стал его спрашивать. Его больше заботило то, какой урон они вдвоем наносят предполагаемым ограниченным запасам еды Андерса, но старик не переставал нырять за угол, где он или до него, его отец, установил маленькую готовящую на дровах печку, и возвращаться с руками, полными еды. Кукурузные оладьи, студень из ноги теленка, что-то похожее на куриные ножки, но по вкусу… что? Миф? Цветы? Каждый кусок просто взрывался на языке бесподобным вкусом, и ему казалось, что он сам вот-вот заснет.

Втроем они сидели вокруг маленького стола в теплой уютной комнате. В конце трапезы Андерс, словно смущаясь, извлек тяжелый кувшин, наполовину наполненный красным вином. Чувствуя, что он все делает по чьему-то предписанию, Джек выпил маленький стаканчик.

Спустя два часа, чувствуя, что сонливость одолевает его, Джек спрашивал себя, не был ли этот громадный ужин такой же громадной ошибкой. Прежде всего, из-за отъезда из Эллис-Брейкса и из Депо, который не гладко прошел, во-вторых, из-за Ричарда, который грозил впасть в полное безумие; в третьих, и больше всего, из-за Проклятых Земель. Которые были намного безумнее Ричарда в возможной последней форме, и которые требовали абсолютного сосредоточенного внимания.

После ужина все трое вернулись в гараж, и тут-то начались все беды. Джек знал, что боится того, что ждет их впереди. Этот страх был полностью обоснован, и, возможно, из-за тревоги, он вел себя хуже, чем следовало. С первой трудностью он столкнулся, когда попытался заплатить Андерсу монетой, которую ему дал капитан Фаррен. Андерс отреагировал так, словно его возлюбленный Джейсон воткнул ему нож в спину. Святотатство! Надругательство! Предложив монету, Джек не просто нанес оскорбление старому возничему, он образно «бросил грязь на его веру». Сверхъестественным образом возвращенным божественным созданиям, конечно, не полагается предлагать монеты своим последователям. Андерс был настолько расстроен, что готов был изо всех сил ударить по «чертовому ящику», так он называл металлический контейнер за набор батарей, и Джек знал, что Андерс боролся с искушением ударить и по другой цели, рядом с поездом. Джеку удалось прийти лишь к полуперемирию: его извинения были нужны Андерсу так же, как и его деньги. Старик наконец-то успокоился лишь тогда, когда осознал всю глубину страданий мальчика, но все же он уже не вел себя как прежде, пока Джек не стал размышлять вслух, что у монеты капитана Фаррена могли быть и другие функции, другие роли для него.

— Ты не полностью Джейсон, — с грустью сказал старик, — но, может быть, монета королевы и поможет тебе прийти к своей судьбе. — Он тяжело покачал головой. Его прощальные взмахи рукой явно были сдержанными.

Но в немалой степени это было заслугой также и Ричарда. То, что началось с незначительной детской паники, быстро расцвело и перешло в несдерживаемый ужас. Ричард отказался влазить в кабину. До того момента, он в каком-то полупомешательстве бродил вокруг гаража, не глядя на поезд, в кажущейся беспечной дреме. Затем он осознал, что Джек серьезно намеревается посадить его на этот поезд, и он сорвался, и, как ни странно, именно мысль о завершении поездки в Калифорнии беспокоила его больше всего.

— НЕТ! НЕТ! НЕ МОГУ! — визжал Ричард, когда Джек звал его к поезду. — Я ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ В СВОЮ КОМНАТУ!

— Они, вероятно, идут за нами, — устало проговорил Джек. — Нам нужно ехать. — Он взял Ричарда за руку. — Это все сон, ты помнишь?

— О, мой Господин! О, мой Господин! — сказал Андерс, бесцельно передвигаясь по гаражу, и Джек понял, что единственный раз возничий обращается не к нему.

— МНЕ НУЖНО ВЕРНУТЬСЯ В СВОЮ КОМНАТУ! — вопил Ричард. Его глаза были так плотно зажмурены, что образовали одну, кричащую от боли, складку, протянувшуюся от виска к виску.

И вновь вспомнился Вулф. Джек попытался подтащить Ричарда к поезду, но Ричард стоял мертво, словно бык.

— Я НЕ МОГУ ТУДА ЕХАТЬ! — орал он.

— В таком случае, здесь ты тоже не можешь оставаться, — сказал Джек. Он сделал еще одну бесплодную попытку подтащить его к поезду, но на этот раз он действительно сдвинул его на один или два фута.

— Ричард, — сказал он. — Это слишком. Неужели ты хочешь остаться здесь в одиночестве? Ты хочешь остаться один в Территориях? — Ричард покачал головой. — Тогда езжай со мной. Пора. Через два дня мы будем в Калифорнии.

— Плохи дела, — шептал про себя Андерс, глядя на мальчиков.

Ричард же не переставал качать головой и повторять единственный, невразумительный отказ.

— Я не могу туда ехать, — повторял он. — Я не могу сесть в тот поезд и не могу туда ехать. Калифорния?

Ричард так прикусил губы, что вместо них остался один лишь безгубый шов; он снова закрыл глаза.

— О, дьявол, — сказал Джек. — Помоги мне, Андерс.

Огромный старик глянул на него унылым взглядом, чуть ли не с отвращением; затем пересек комнату, сгреб Ричарда в охапку, словно тот был размером со щенка. Мальчик издал отчетливый щенячий визг. Андерс посадил его на скамью в кабине.

— Джек! — позвал Ричард, испугавшись, что он каким-то образом помчится через Проклятые Земли один.

— Я здесь, — сказал Джек, он уже на самом деле взбирался в кабину с другой стороны.

— Спасибо, Андерс, — сказал он старому возничему, который мрачно кивнул и отступил вглубь гаража. — Береги себя. — Ричард начал рыдать, и Андерс посмотрел на него без тени жалости.

Джек нажал на кнопку зажигания, и из «чертова ящика» выстрелили две огромные голубые искры, когда мотор зашумел жизнью.

— Поехали, — сказал Джек и перевел рычаг вперед.

Поезд начал выползать из Депо. Ричард, подтянув колени к подбородку, хныкал, произнося что-то типа: «Чушь» или «Невозможно», Джек только услышал шипение шипящих согласных, он спрятал лицо между колен. Казалось, что он пытается изобразить круг. Джек помахал Андерсу, тот ему ответил, и вот они вне освещенного Депо, и над ними было лишь бездонное, черное небо. Силуэт Андерса появился в проеме, из которого они только что выехали, словно он собрался бежать за ними. «Поезд не мог делать более тридцати миль в час, — думал Джек, — и сейчас делает не больше восьми или девяти». Это казалось мучительно медленно. Андерс отступил внутрь гаража, и его борода, словно снег, укрывала его массивную грудь. Поезд рванулся вперед, вверх с шипением вылетела еще одна голубая искра, и Джек повернулся на сидении посмотреть, что происходит.

— НЕТ! — закричал Ричард, от чего Джек чуть не выпал из кабины. — Я НЕ МОГУ! НЕ МОГУ ТУДА ЕХАТЬ! — Он оторвал голову от колен, но ничего не видел. Его глаза по-прежнему были плотно зажмурены, и все лицо походило на кулачок.

— Успокойся, — сказал Джек.

Вперед стрелами уходили рельсы сквозь безбрежные поля перекатывающейся волнами пшеницы; неясные очертания гор и старых деревьев плыли в западных облаках. Один раз Джек оглянулся в последний раз и увидел маленький оазис тепла и света, которым было Депо, и восьмиугольный гараж, ускользающий от него в темноту. Андерс был высокой тенью в дверном проеме. Джек махнул рукой в последний раз, и высокая тень махнула тоже. Джек снова огляделся и посмотрел на безбрежие пшеницы, все те поэтические дали. Если это то, какими были Проклятые Земли, то предстоящие два дня сулили отдых и покой.

«Но, конечно же, они были не такими, совсем не такими».

Даже в освещенной луною тьме он мог разглядеть, что пшеница редеет, становится чахлой. Перемены начались спустя полчаса после того, как они выехали из Депо. Даже цвет, казалось, был не тот, почти искусственный, нет больше прекрасной естественной желтизны, но желтизна чего-то, находящегося слишком близко к источнику мощного тепла, лишенного всяких жизненных соков. Ричард обладал подобным качеством. Какое-то время он учащенно дышал, потом молча заплакал; не стыдясь своих слез, словно девчонка, которую выгнали из класса. Потом он заснул беспокойным сном. «Не могу вернуться», — бормотал во сне, или Джеку показалось, что он расслышал именно такие слова. Во сне он, казалось, таял.

Весь характер ландшафта начал изменяться. Из широких просторов равнин Эллис-Брейка земля превратилась в потайные маленькие впадины и темные, крошечные низины, заросшие черными деревьями. Повсюду лежали громадные камни, черепа, яйца, огромные зубы. Сама почва тоже изменилась, стала более песчаной.

Дважды стены равнин вырастали вдоль железнодорожных путей, и Джек мог рассмотреть по сторонам лишь чахлые красноватые выступы, покрытые низкими стелющимися растениями. То здесь, то там ему казалось, что он видит животное, спешащее в укрытие, но освещение было слишком слабым, а животное передвигалось слишком быстро, чтобы Джек мог опознать его. Но у Джека было странное чувство, что если бы это животное замерло неподвижно посреди Родео Драйв в самую яркую лунную ночь, он все равно не смог бы опознать его. Предположив, что его голова была вдвое больше обычной, ему лучше было не попадаться этому человеку на глаза.

К тому времени, когда пролетели полтора часа, Ричард стонал во сне, а ландшафт стал странным до неузнаваемости. Когда они во второй раз вынырнули из очередной клаустрофобной равнины, Джек был удивлен ощущением внезапного открытого пространства. Вначале казалось, что он только что вернулся в Территории, землю Дневных сновидений. Затем он заметил, даже в темноте, какими чахлыми и покрученными были деревья; затем он услышал запах. Может быть, это постепенно нарастало в его сознании, но только после того, как он увидел, что немногие разбросанные по равнине деревья свернулись, словно пытаемые звери, он наконец-то уловил слабый, но безошибочный запах разложения в воздухе. Разложение, адский огонь. Этим пахли Территории, или чем-то подобным. Запах давно увядших цветов переполнял земли; но, кроме него, как и у Осмонда, был другой, более грубый сильный запах. «Если причиной этому был Морган, в любой из своих ролей, то тогда, в определенном смысле, он принес в Территории смерть», — приблизительно так подумал Джек.

Теперь уже не было крошечных равнин и впадин: теперь земля казалась обширной красной пустыней. Странным образом покрученные деревья усеяли пологие склоны этой огромной пустыни. Перед Джеком, напоминающие близнецов, серебристые рельсы путей уходили в наполненную мраком, красноватую пустоту; сбоку от него — необжитая пустыня также уходила во мрак.

По крайней мере, красноватые пространства казались необжитыми. За несколько часов Джек действительно не поймал взглядом ничего большего, чем маленьких животных, укрывающихся в склонах железнодорожных насыпей. Они проехали мимо, когда ему показалось, что он увидел уголком глаз какое-то скользящее движение, повернулся, чтобы посмотреть, но ничего уже не было. Вначале он подумал, что его преследуют. Затем какое-то лихорадочное время, не более двадцати-тридцати минут, он представлял, что за ним по пятам несутся существа — собаки из Тейерской школы. Стоило ему бросить взгляд, и нечто замирало, пряталось за какое-нибудь покрученное дерево или зарывалось в песок. Все это время огромная пустыня Проклятых Земель вовсе не казалась мертвой или пустой, она была полна тайны, ускользающей от взгляда жизни. Джек передвинул вперед рычаг коробки передач (словно это могло помочь) и заставил двигаться поезд быстрее, еще быстрее. Ричард сжался в комок на своем сидении и не переставал хныкать. Воображение Джека представило все те существа, те Создания: не людей и не собак, мчащихся к нему, и молил Бога, чтобы Ричард не открывал глаз.

— НЕТ! — крикнул Ричард во сне.

Джек едва не выпал из кабины. Он видел Этеридта и мистера Дафри, мчащихся вприпрыжку за ними. Они быстро бежали, их языки высунулись, плечи энергично двигались. В следующее мгновение он понял, что увидел лишь тени, бегущие рядом с поездом. Образ скачущих школьников и их директора погас, словно свечи на именинном пироге.

— НЕ ТУДА! — крикнул Ричард. Джек осторожно вздохнул.

Они были в безопасности. Опасности Проклятых Земель были преувеличены, это были всего лишь рассказы. Не пройдет и нескольких часов, как снова взойдет солнце. Джек поднес часы к глазам и увидел, что они провели в поезде неполных два часа. Он зевнул, широко открыв рот, и пожалел, что так плотно поел там, в Депо.

«Кусок торта, — думал он, — это будет…»

И не успел он перефразировать строки из Бернса, цитированием которых его потряс Андерс, как он увидел первый огненный шар, который навсегда разрушил его благодушное настроение.

Светящийся шар, не менее десяти футов в диаметре, перекатился из-за горизонта, шипя от жара, ринулся прямиком на поезд. «Вот дерьмо», — прошептал про себя Джек, вспоминая, что Андерс рассказывал ему о шарах огня. «Если человек окажется слишком близко возле такого огненного шара, он начинает очень сильно болеть… у него выпадают волосы… все его тело покрывают язвы… его начинает рвать… рвать и рвать, пока не разорвутся его желудок и горло…» Он с трудом глотнул, словно глотал килограмм гвоздей.

— Господи, прошу тебя, — сказал он вслух.

Огромный светящийся шар на всей скорости несся к нему, словно у него было сознание и он решил стереть Джека Сойера и Ричарда Слоута с лица земли. Радиационное отравление. Живот Джека свели судороги, и его яйца похолодели от страха.

«Радиационное отравление. Рвет и рвет, пока не разорвется желудок…»

Отличный обед, которым его угостил Андерс, чуть не выскочил из него. Огненный шар продолжал катиться прямо на поезд, выстреливая искры и шипя от собственного огненного жара. За ним протянулся светящийся золотистый хвост, который, казалось, каким-то волшебным образом воспламенят другие потрескивающие горящие полосы на красной земле. А когда шар, подпрыгнув, оторвался от земли и отскочил зигзагообразно, словно теннисный мячик, уходя влево и не причинив им вреда, Джек впервые отчетливо увидел, что, как он всю дорогу и подозревал, преследовало их. Красновато-золотистый свет блуждающего огненного шара и остаточный отсвет следов на земле осветил группу очень уродливых животных, которые явно преследовали поезд. Это были собаки, или когда-то были собаками, или их предки были собаками, и Джек с беспокойством посмотрел на Ричарда, чтобы убедиться, что тот все еще спит.

Существа, догонявшие поезд, распластались, словно змеи на земле. Джек видел, что у них собачьи головы, но у них были всего лишь рудиментные задние лапы, и они были без шерсти и хвостов. Они были мокрыми, розовая, бесшерстная шкура блестела, как у новорожденных мышей. Они рычали, не желая быть увиденными. Именно этих ужасных, мутировавших собак Джек видел тогда на склонах железнодорожных путей. Освещенные, распластавшиеся, словно рептилии, они шипели, рычали, начинали отползать. Они тоже боялись огненных шаров и следов, оставляемых ими на земле.

И вдруг Джек уловил запах, источаемый огненным шаром, теперь быстро, даже, казалось, сердито направляющимся обратно к линии горизонта, воспламеняя целый ряд чахлых деревьев. Огонь Геены, разложения.

Другой огненный шар появился из-за горизонта и пронесся слева от них. Зловоние несостоявшихся отношений, разрушенных надежд и дурных помыслов. Джек с сердцем, бьющимся, казалось, под языком, все это представил в зловонном запахе, посылаемом огненным шаром. Мяукая, стая мутировавших собак обратилась в угрожающе посверкивающий оскал зубов, шорох вкрадчивых движений, в шуршание тяжелых безногих туловищ, волочащихся в красной пыли. Сколько их было? У основания горящего дерева, которое пыталось спрятать свою макушку в ствол, на него скалили зубы еще две изуродованные собаки.

Затем еще один огненный шар выкатился из-за горизонта, разворачивая широкий сверкающий след неподалеку от поезда, и Джек в мгновенной вспышке увидел нечто, похожее на полуразвалившийся маленький сарай пониже гребня пустыни. Перед ним стояла фигура гуманоида мужского пола, глядящая прямо на него. Впечатление огромных размеров, волосатости, силы, злобы…

Джека не покидало сознание необычайной медлительности маленького поезда Андерса, открытости его и Ричарда всему, что может пожелать поближе исследовать их.

Первый огненный шар распугал собакоподобные существа, но гуманоидные обитатели Проклятых Земель могут оказаться не такими пугливыми. До того, как сияние убыло до сверкающего следа, Джек увидел фигуру стоящего возле сарая, провожающего его взглядом, немного поворачивая голову по мере того, как двигался поезд. Если то, что он видел, было собаками, то какими же тогда были люди? В последнем отсвете огненного шара, человекоподобное существо поспешно скрылось за свое жилище. Пониже поясницы у него свисал хвост рептилии. Он быстро исчез, уползая за здание, и вновь темнота и ничего — ни собак, ни человека-зверя, ни сарая не было видно. Джек даже не был уверен, что видел все это.

Ричард дернулся во сне, и Джек непроизвольно нажал на рычаг простейшего устройства, пытаясь выжать большую скорость. Звуки, издаваемые собаками, постепенно смолкли позади. Весь в поту, Джек снова поднес запястье к глазам и увидел, что прошло всего лишь пятнадцать минут с тех пор, как он в последний раз смотрел на время. Он снова, к своему удивлению, зевнул и пожалел о количестве съеденного в Депо.

— НЕТ! — закричал Ричард. — НЕТ! Я НЕ МОГУ ТУДА ЕХАТЬ! Туда?

Джек заинтересовался.

— Куда туда? В Калифорнию?

Где-то затаилась угроза, где-то, где драгоценный контроль Ричарда, непоколебимый как стена, может ускользнуть от него.

Всю ночь Джек простоял у рычага в то время, как Ричард спал, наблюдая за красноватой поверхностью земли, как мерцают следы умчавшихся огненных шаров. Воздух был наполнен запахами увядших цветов и тайного разложения. Время от времени он слышал звуки собак-мутантов или других бедных созданий, исходящие от корней искривленных, вросших деревьев, которыми по-прежнему был усеян ландшафт. Ряды батарей периодически выбрасывали голубые арки. Ричард находился не просто в спящем состоянии, он был запутан в бессознательное, сонное состояние, которого так требовал и так желал. Он больше не вскрикивал, а просто спал, забившись в угол кабины, и едва слышно дышал, словно дыхание отбирало у него больше энергии, чем нужно. Джек боялся и ждал наступления света.

Когда наступит утро, он сможет разглядеть животных, но что еще предстоит увидеть?

Время от времени он поглядывал на Ричарда. Его друг был невероятно бледен. Лицо было с сероватым, словно у призрака, оттенком.

Пришло утро и принесло освобождение от темноты. На востоке, вдоль изогнутого чашей горизонта, появилась бледно-розовая лента, и вскоре под нею стала проступать румяно-розовая полоса, оттесняя бледно-розовый цвет оптимизма вверх. Ричард лежал во всю длину маленького сидения, по-прежнему сдержанно, почти неохотно дыша. И правда, Джек видел, что лицо Ричарда казалось особенно серым. Его веки вздрагивали во сне, и Джек надеялся, что его друг не разразится вновь своими мучительными криками. Рот Ричарда открылся и появился кончик языка. Ричард провел языком по верхней губе, засопел и снова впал в свою потрясающую кому.

Хотя Джеку отчаянно хотелось сесть и закрыть глаза, он не стал беспокоить Ричарда. Потому что чем больше Джек видел, как свет наполняет до мельчайших деталей Проклятые Земли, тем больше он надеялся, что обморок Ричарда продлится до тех пор, пока он сам сможет вынести пребывание на причудливом маленьком поезде Андерса. Все, что угодно, только бы не стать свидетелем реакции Ричарда Слоута на идиосинкразии Проклятых Земель. Небольшая боль, какая-то доля усталости — это была минимальная плата за то, что он считал временным затишьем.

То, что он увидел, бросая украдкой взгляды, было местностью, в которой, казалось, ничто не смогло избежать омертвляющего начала. В лунном свете она показалась обширной пустыней, хотя и обставленной деревьями. Теперь Джек понял, что это была вовсе не «пустыня». То, что он принял за красноватую разновидность песка, было рассыпчатой порошкообразной почвой. Казалось, что человек может увязнуть в ней по щиколотки, если не по колени. В этой истощенной, сухой почве произрастали несчастные деревья. При внимательном рассмотрении они оказались такими же, какими они показались ночью: такие же покрученные, словно они изо всех сил пытались спрятаться под свои извивающиеся корни. Это было нехорошо, во всяком случае, для рационального Ричарда. Но, глядя на одно из этих деревьев искоса, краешком глаза, видишь живое существо в муках: напрягшиеся ветви были руками, воздетыми к искаженному мукой лицу, застывшему в крике.

Пока Джек не смотрел в упор на деревья, он видел до последней черточки их искаженные лица, открытый буквой «О» рот, неморгающие глаза и свисающий нос, длинные, вымученные морщины, бороздившие щеки. Они проклинали, умоляли, кричали на него. Их неслышные голоса пеленой висели в воздухе. Джек застонал. Как и все Проклятые Земли, эти деревья были отравлены.

Красноватая земля на многие мили протянулась по обе стороны, то здесь, то там усеянная маленькими островками травы, желтой, как моча или новая краска. Если бы не ужасный цвет длинной травы, эти места напоминали бы оазисы, потому что рядом с каждым было маленькое, круглое озерцо воды. Вода была черной, с нефтяными пятнами на поверхности. Однако плотнее, чем вода и нефть. Когда поезд проезжал мимо второго такого оазиса, то Джек увидел, как на поверхности воды появилась рябь, и Джек с ужасом подумал, что сама черная вода тоже была живым существом, испытывающим такие же муки, как и деревья, на которые он более не хотел смотреть. Затем он на мгновение увидел, как гладь озера вспорола чья-то широкая черная спина или бок, который повернулся, и тогда появилась широкая хищная пасть, щелкающая зубами. Намек на чешую, которая бы переливалась, если бы сама лужа не обесцветила ее. «О Боже, — подумал Джек, — это была рыбина?» Джеку показалось, что она была двадцать футов длиной, слишком большая, чтобы жить в такой маленькой лужице. Длинный хвост ударил по воде, и огромное создание снова нырнуло в то, что, должно быть, являлось приличной глубиной. Джек поднял голову и посмотрел на горизонт, и показалось, что на мгновение его острый взгляд поймал круглые очертания головы, выглядывающей из линии горизонта.

И вновь, как и в случае с тем Лох-Несским чудовищем, или чем бы оно там ни было, он был потрясен внезапным искажением обычных вещей. «Ради Христа, как голова могла выглядывать из-за горизонта?»

Потому что горизонт на самом деле не был горизонтом. Всю ночь и еще какое-то время, пока он по-настоящему не разглядел, что ограничивало его обзор, он решительно недооценивал размеры Проклятых Земель. Когда солнце вновь начало восхождение на свой престол, он наконец-то понял, что находился в широкой долине и края, виднеющиеся вдали со всех сторон, были не краем света, а зубчатыми вершинами окружающих холмов. Он вспомнил о гуманоиде с крокодильим хвостом, который спрятался за маленький сарай. Может быть, он всю ночь преследовал Джека, ожидая, когда тот заснет?

«У-У» — Поезд шел через долину, двигаясь со скоростью, сводившей Джека с ума.

Он бегло осмотрел вокруг себя всю линию холмов, но ничего не увидел, лишь солнечный свет нового утра позолотил вершины возвышавшихся вдали гор. Джек повернулся, сделав полный круг на носках вокруг себя, на мгновение страх и напряженность полностью заслонили его усталость. Ричард спал, прикрыв одной рукой глаза. Что угодно и кто угодно могли идти, не отставая от них, ожидая их выхода из этой долины.

Внезапно у него захватило дух от медленного, почти незаметного движения слева. Движения чего-то огромного, скользкого… Джеку померещилось, что полдюжины крокодилоподобных людей переползают кромку холмов, двигаясь к нему, и он прикрыл рукой глаза и пристально посмотрел туда, где, как ему показалось, увидел их. Горы были окрашены в тот же красный, что и порошкообразная почва, цвет, и между ними через гребень холмов, через ущелье в выступающих горах вился глубокий след. То, что двигалось меж выступающих гор, даже слабо не напоминало человека. Это была змея, по крайней мере, так подумал Джек… Она скользнула в невидимый отсюда участок следа, и Джек увидел только огромное, округлое, скользкое туловище рептилии, исчезающее за горами. Шкура этого существа была до странности неровной, а также какой-то сожженной. Что-то, напоминающее, прежде, чем оно исчезло, рваные большие дыры на боках… Джек наклонился, вглядываясь в то место, где оно должно было появиться, и за считанные секунды его глазам представилось сводящее с ума зрелище головы огромного червя, на четверть погребенного в густой красной пыли, извивающегося по направлению к нему. У него были глаза с поволокой, но все же это была голова червя. Внезапно, из-под скалы выскочило какое-то другое животное с массивной головой и волочащее за собой туловище и, когда голова большого червя стремительно бросилась на него, Джек увидел, что спасающееся бегством существо было собакой-мутантом. Червь открыл рот, словно щель почтового ящика, и аккуратно проглотил испуганное собакоподобное существо. Джек отчетливо услышал хруст костей. Собака перестала скулить. Огромный червь так аккуратно проглотил собаку, словно это была таблетка. Теперь как раз перед огромным туловищем червя лежал след, оставленный одним из огненных шаров. И Джек пронаблюдал, как длинное существо зарылось в пыль, подобно подводной лодке, погружающейся в океан. Оно, вероятно, сообразило, что следы огненных шаров могут причинить вред и, подобно червю, оно подкапывается под такой след. Джек проследил, как уродливое существо полностью исчезло под красной пылью. Джек с беспокойством осмотрел весь длинный красный склон, усеянный проплешинами блестящей желтой травы, любопытствуя, откуда же оно вынырнет. Когда он более-менее удостоверился, что червь не собирается проглатывать поезд, то возобновил прерванный было осмотр гребня скалистых холмов, окружавших его, и местных достопримечательностей.

Прежде, чем Ричард проснулся, Джек увидел: по крайней мере, одну безошибочную голову, выглядывавшую из-за кромки холмов, еще два подпрыгивающих и скатывающихся к нему огненных шара, безглавый скелет чего-то, что он вначале принял за большого кролика, но затем, с подкатывающей к горлу тошнотой, узнал человеческого ребенка, тщательно обглоданного и лежащего у колеи, сразу за которой был:

круглый детский отсвечивающий череп того же ребенка, наполовину погруженный в вязкую почву. И он увидел: стаю большеголовых собак, более поврежденных чем те, которых видел раньше, настойчиво ползущих за поездом, с сочащейся от голода слюной;

три деревянные хижины, человеческие жилища, вознесенные на столбы над плотной пылью, которые обещали, что где-то на этих диких, зловонных, отравленных просторах, именуемых Проклятыми Землями, бродят в поисках пропитания другие люди;

маленькую, обтянутую кожей птицу, без перьев, с… верный признак настоящих Территорий… бородатой обезьяньей мордочкой и ясно обозначенными пальцами, выступающими на кончике крыльев;

но хуже всего (кроме того, что он думал, что ясно все увидел), два совершенно неузнаваемых животных, пьющих из одной из черных луж, с длинными зубами и человеческими глазами, передней половиной туловища напоминающих свиней, а задней — собак. Их морды были густо покрыты шерстью. Когда поезд на скорости прошел мимо них, Джек разглядел, что яйца самца распухли размером в подушки и мешком лежат на земле. «Что же сотворило подобные чудовища? Ядерное заражение, — предположил Джек, — так как вряд ли что-либо еще обладало такой силой уродовать природу». Существа, сами от рождения зараженные, с сопением пьющие не менее зараженную воду, зарычали на пробегающий мимо поезд.

«Может статься, в один „прекрасный“ день наш мир будет походить на этот, — подумал Джек. — Вот так экскурсия».

Джек почувствовал, что его кожа зудит и чешется. Он уже сбросил на пол кабины сераповидное верхнее одеяние, заменившее ему пальто Майлеса П. Кигера. Еще до полудня он так же сбросил домотканную рубашку. Во рту у него стоял ужасный вкус, кислое сочетание ржавого металла и гнилых фруктов. Пот, по лбу стекавший с волос, заливал глаза. Он настолько устал, что начинал стоя засыпать с открытыми, залитыми щиплющим потом глазами. Он видел огромные стаи ужасных собак, которые рыскали по холмам, красноватые облака над головой, которые пытались достать его и Ричарда своими длинными, словно языки пламени, руками дьявола. Когда он почти уже засыпал, то увидел Моргана из Орриса, одетого во все черное, мечущего молнии во все стороны, которые разрывали земли на огромные, пыльные воронки и кратеры.

Ричард простонал и забормотал: «Нет, нет, нет».

Морган из Орриса растворился, подобно туманному облачку, и Джек открыл глаза.

— Джек? — позвал Ричард.

Красная земля, простирающаяся перед поездом, была пустынна, если не замечать почерневшие следы огненных шаров. Джек потер глаза и посмотрел на сладко потягивающегося Ричарда.

— Да, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь?

Ричард полулежал на жестком сидении и, часто моргая, смотрел на него: его лицо было серым, изможденным.

— Извини, что спросил, — сказал Джек.

— Нет, — ответил Ричард. — Мне лучше, правда. — Джеку показалось, что, хоть частично, его напряжение спало. — У меня по-прежнему болит голова, но мне лучше.

— Ты очень шумел во… мм, — сказал Джек, не зная какую долю реальности способен перенести рассудок Ричарда.

— Во сне? Да, наверное, так оно и было, — мускулы на лице Ричарда задвигались, и впервые Джек не напрягся в ожидании крика. — Я знаю, что сейчас я не сплю, Джек. И я знаю, что у меня нет никакой мозговой опухоли.

— А ты знаешь, где ты находишься?

— На том поезде. Поезде того старика. Там, что он называл «Проклятыми Землями».

— Да, черт меня побери, — сказал, улыбаясь, Джек. Из-под сероватой бледности на лице Ричарда проступил румянец.

— Что же произошло? — спросил Джек, по-прежнему не совсем уверенный в том, что может доверять перевоплощению Ричарда.

— Но я знал, что не сплю, — сказал Ричард, и его щеки покраснели еще больше. — Я думаю, что… Я думаю, что наступило время, когда пора перестать сопротивляться этому. Если мы в Территориях, значит мы в Территориях, как бы это ни было невозможно.

Их взгляды встретились, и отпечаток юмора в его лице ошеломил Джека.

— Ты помнишь те огромные, солнечные часы внутри Депо? — Когда Джек утвердительно кивнул головой, Ричард продолжил: — Ну, именно это, на самом деле… когда я их увидел, я понял, что не придумываю. Потому что я знал, что не могу придумать подобную вещь. Не могу… просто… не могу. Если бы я собирался изобрести примитивные часы, то у них бы были разные колесики и большие шкивы… они не были бы так просты. Поэтому я их не придумал. Поэтому они были реальными, и все остальное тоже было реальным.

— Хорошо, как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил Джек. — Ты долго спал.

— Я по-прежнему чувствую такую усталость, что мне трудно держать голову. В общем, я боюсь, что не очень-то хорошо себя чувствую.

— Ричард, мне нужно спросить вот что. Есть ли какая-нибудь причина, из-за которой ты боишься ехать в Калифорнию?

Ричард опустил глаза и отрицательно покачал головой.

— Ты когда-нибудь слышал о том, что называется Черным Отелем?

Ричард продолжал качать головой. Он говорил неправду, но, насколько понял Джек, он воспринимал такую долю реальности, какую мог вынести его рассудок. Всему остальному, Джек внезапно исполнился уверенности, что еще многое оставалось, придется подождать. Может быть, до тех пор, пока они на самом деле не доберутся до Черного Отеля. Двойник Раштона, двойник Ричарда: вдвоем они доберутся до места, которое одновременно является и домом, и тюрьмой Талисмана.

— Ну, хорошо, — сказал Джек. — А ты можешь нормально идти?

— Думаю, что да.

— Хорошо, потому что сейчас я хочу кое-что сделать. Я имею в виду то, что теперь ты не умираешь от мозговой опухоли. И мне потребуется твоя помощь.

— В чем дело? — спросил Ричард. Он вытер дрожащей рукой лицо.

— Я хочу открыть пару тех ящиков, что находятся в вагоне-платформе, и попытаться достать нам какое-нибудь оружие.

— Я ненавижу оружие всеми фибрами моей души, — сказал Ричард. — Тебе бы тоже следовало. Если бы ни у кого не было оружия, твой отец…

— Да, и если бы у свиней были крылья, они бы летали, — ответил Джек. — Я точно уверен, что за нами гонятся.

— Ну, может быть, это мой отец, — с надеждой в голосе сказал Ричард.

Джек что-то проворчал и перевел рычаг из первой щели во вторую. Поезд ощутимо начал терять скорость. Когда он наконец остановился, Джек перевел рычаг в нейтральное положение.

— Ты сможешь нормально слезть, как ты думаешь?

— Ну, конечно, — ответил Ричард и быстро встал. Но его ноги подкосились, и он рухнул на скамью. Лицо стало еще более серым, чем прежде, на лбу и верхней губе выступили капельки пота. — Ох, наверное, нет, — прошептал он.

— Ты только не расстраивайся, — сказал Джек, подошел к нему и взялся одной рукой за локоть, а другой прикоснулся к влажному, теплому лбу Ричарда. — Расслабься. — Ричард на мгновение закрыл глаза, затем посмотрел в глаза Джеку с выражением полного доверия.

— Я поспешил, — сказал он. — У меня все затекло от долгого спанья в одном и том же положении.

— Хорошо, тогда успокойся, — сказал Джек и помог стонущему Ричарду встать на ноги.

— Болит?

— Совсем немножко. Мне нужна твоя помощь, Джек.

Ричард, пробуя, осторожно сделал шаг и снова застонал.

«Охх». Он переставил другую ногу вперед. Затем немного наклонился вперед и шлепнул себя по бедрам и икрам. И, как заметил Джек, лицо Ричарда исказилось, но на этот раз не отболи, на нем, словно на резине, отпечаталось ошеломленное выражение. Джек проследил за направлением его взгляда и увидел, что впереди поезда скользит одна из тех птиц с голой кожей, без перьев и с обезьяньей мордочкой.

— Да, здесь много интересного, — сказал Джек. — Мне станет немного лучше, если мы найдем немного оружия под тем брезентом.

— Что, ты полагаешь, находится по ту сторону холмов? — спросил Ричард. — Почти то же?

— Нет, я думаю, что там больше людей, — сказал Джек. — Если их можно назвать людьми. Я уже два раза видел, как кто-то наблюдает за нами.

Видя, как выражение внезапной паники наполняет лицо Ричарда, Джек сказал:

— Не думаю, что это был кто-нибудь из твоей школы. Но это могли быть кто-либо и похуже. Я не пытаюсь тебя испугать, дружище, но увидел немного больше в Проклятых Землях, чем ты.

— Проклятые Земли, — с сомнением произнес Ричард. Он бросил беглый взгляд на красную пыльную равнину с проплешинами травы цвета мочи. — Ах, то дерево, ох…

— Я знаю, — сказал Джек. — Ты просто должен научиться не замечать этого.

— Кто на земле мог сделать подобного рода разрушение? — спросил Ричард. — Это неестественно, ты понимаешь?

— Может быть, мы когда-нибудь узнаем. — Джек помог Ричарду выбраться из кабины, и теперь они оба стояли на узкой доске, протянувшейся поверх колес. — Не спускайся в эту пыль, — предупредил он Ричарда. — Мы не знаем, как там глубоко. Не хочу, чтобы мне пришлось вытаскивать тебя оттуда.

Ричард вздрогнул, может быть, от того, что он только что краешком глаза увидел другое, застывшее в молчаливом крике, дерево. Вдвоем мальчики прошли по краю стоящего поезда до того места, откуда они смогли перепрыгнуть на сцепление с пустым товарным вагоном. Оттуда маленькая металлическая лестница вела на крышу вагона. На другом краю товарного вагона другая лестница позволила им спуститься на платформу.

Джек потянул за толстый, ворсистый канат, пытаясь припомнить, как Андерс его так быстро распустил.

— По-моему, так, — сказал Ричард, поднимая петлю словно для казни через повешенье.

— Попытайся.

Ричард был не так силен, чтобы развязать узел в одиночку, но когда Джек помог ему потянуть за выступающий конец, «петля» плавно исчезла, и брезент прогнулся на гнездо из ящиков. Джек завернул его край над ящиками, находившимися ближе всего. Это были запчасти. Рядом стояла небольшая группа ящиков, которых Джек еще не видел, помеченных «Линзы».

— Вот они, — сказал он. — Жаль, что у нас нет лома.

Он оглянулся на долину и замученное дерево, которое открыло рот и неслышно завыло. Была ли там другая, высунутая голова? Это мог быть один из тех огромных червей, скользящих к нему.

— Ну, давай же попытаемся поднять крышку с какого-нибудь ящика, — сказал он, и Ричард робко подошел.

После шести мощных попыток поднять крышку одного из деревянных ящиков Джек наконец-то почувствовал движение и услышал скрип гвоздей. Ричард со своей стороны напрягал мышцы, чтобы поднять крышку.

— Порядок, — сказал ему Джек. Ричард показался еще бледнее и нездоровее после этих силовых упражнений. — Сейчас подниму, еще один толчок.

Ричард сделал шаг назад и едва не рухнул на один из ящиков поменьше. Он снова напрягся и продолжил свою работу под прогнувшимся брезентом.

Джек твердо встал перед высоким ящиком и сцепил зубы. Он положил руки на край крышки. Сделав глубокий вдох, начал с силой поднимать до тех пор, пока его мышцы не задрожали. И, когда он уже собирался ослабить хватку, гвозди снова заскрипели и начали выходить из дерева.

Джек крикнул: «Аах» и поднял крышку ящика. В ящике было уложено около полдюжины скользких от смазки ружей такого вида, которого Джек до этого ни разу не видел. Словно смазанные ружья превратились в бабочек. Они напоминали наполовину механизмы, наполовину насекомых. Он вытащил одно и внимательно осмотрел со всех сторон, стараясь понять, сможет ли он сообразить, как оно работает. Это было автоматическое ружье, поэтому нужна патронная обойма. Он наклонился и при помощи ствола ружья попытался сорвать крышку ящика с надписью «Линзы». Как он и ожидал, во втором ящике, который был поменьше, была маленькая стопка жирно смазанных обойм, упакованных в целлофановые капсулы.

— Это «Узи», — сказал за спиной Ричард. — Израильский автомат. Насколько я знаю, очень современное оружие. Любимая игрушка террористов.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Джек, протягивая руки к другому ружью.

— Я смотрю телевизор. А ты как думал?

Джек проэкспериментировал с обоймой, вначале пытаясь вставить ее в полость головкой вниз, затем все-таки нашел правильное положение. Затем нашел предохранитель и щелкнул им, сначала снимая, затем вновь ставя.

— Эти штуки такие уродливые, — сказал Ричард.

— Ты возьмешь тоже одну, не жалуйся. — Джек взял вторую обойму для Ричарда и, после секундного раздумья, вытащил из ящика все обоймы, положил их в карманы, перебросил две Ричарду, сумевшему поймать обе, и запихнул оставшиеся в свой рюкзак.

— Угу, — сказал Ричард.

— Полагаю, что это — наша страховка, — сказал Джек.

Ричард рухнул на сиденье, как только они добрались обратно до кабины. Путешествие по обеим лестницам и балансирование по краю узенькой металлической полосочки над колесами отобрали почти всю энергию. Но он подвинулся, чтобы Джек мог сесть, и наблюдал из-под налившихся свинцом век, как его друг вновь запускает поезд. Джек поднял край пальто и начал протирать им оружие.

— Что ты делаешь?

— Вытираю смазку. Тебе лучше сделать то же, когда я закончу.

Остальную часть дня мальчики провели, сидя в открытой кабине поезда, потея, пытаясь не замечать завывающих деревьев, гниющий запах проезжаемой местности, свой голод. Джек заметил, что вокруг рта Ричарда появилась маленькая россыпь открытых язвочек. Наконец Джек взял у Ричарда его ружье, протер его и вставил обойму. Трещинки на его губах пощипывали от пота.

Джек закрыл глаза. Может быть, он не видел те головы, выглядывающие из-за гребня долины, может быть их вовсе никто и не преследовал. Он услышал, как зашипели батареи и выбросили большую потрескивающую искру, почувствовал, что Ричард от этого звука вскочил. Мгновение спустя он уже спал, ему снилась еда.

Когда Ричард потряс его за плечо, вызывая его из мира, в котором он ел пиццу размером с шину грузовика, на долину уже начали ложиться тени, смягчая агонию завывающих деревьев. Даже они, низко нагнувшиеся и прикрывающие руками свои лица, казались прекрасными в блеклом, убывающем свете. Темно-красная пыль мерцала и светилась. На ней отпечатались тени, почти ощутимо удлиняясь. Ужасная желтая трава стала почти светло-оранжевой.

Блекнущие красные солнечные лучи косо вырисовывались вдоль гор на гребне долины.

— Я просто подумал, что ты можешь захотеть увидеть все это, — сказал Ричард. Вокруг его рта появилось еще несколько маленьких язвочек. Ричард едва заметно улыбнулся. — Показалось чем-то особенным, я имею в виду спектр.

Джеку стало страшно, что Ричард пустится в научное объяснение смещения света во время захода солнца, но его друг слишком устал, а его просто тошнило от физики. Не нарушая тишины, мальчики наблюдали, как сумерки сгущают краски и превращают западную часть неба в пурпурное великолепие.

— Ты знаешь, что еще везешь на этой штуковине? — спросил Ричард.

— Что еще? — переспросил Джек. По правде говоря, его это мало беспокоило. Во всяком случае, ничего хорошего. Он надеялся, что доживет до другого заката солнца, такого же богатого по гамме красок и силе воздействия на чувства.

— Пластиковая взрывчатка, завернутая в двухфунтовые пакеты, во всяком случае, я так думаю, что двухфунтовые. Хватит, чтобы взорвать целый город. Если одно из этих ружей случайно выпалит само по себе или, если кто-то попадет пулей в эти пакеты, то от этого поезда останется только дыра в земле.

— Я так не сделаю, если ты не сделаешь, — сказал Джек. И вновь его увлекла красота заходящего солнца. Это казалось до странности предсказательным, вещим сном, который уводил его память в те давно ушедшие дни до того, как он покинул гостиницу «Двор и сад Альгамбры». Он видит, как его мать пьет чай в маленьком магазинчике. Она выглядит внезапно постаревшей, усталой женщиной. Как Спиди Паркер сидит у подножия дерева, как Вулф пасет свое стадо, Смоки и Лори из ужасной «Оутлийской пробки», все ненавистные лица из дома Гарднера: Гека Баста, Сонни Сингера и других. С особой, мучительной остротой он осознавал, как ему недостает Вулфа, так как разворачивающийся закат солнца полностью призывал его, хотя Джек не мог объяснить почему. Ему захотелось взять Ричарда за руку. И он подумал: «А почему бы нет?» и передвинул руку по лавке, пока не встретился с грязной, липкой рукой друга. Он обхватил ее пальцами.

— Я чувствую себя таким больным, — сказал Ричард. — Но не так, как раньше. С желудком совсем плохо, и так пощипывает все лицо.

— Я думаю, тебе станет лучше, как только мы выберемся отсюда, — сказал Джек.

Но какие у вас есть доказательства, доктор? Его заинтересовало. Но какие у вас есть доказательства, доктор, что вы не просто отравляете его? Никаких.

Он утешал себя возникшей мыслью, (внезапно обнаруженной?), что Ричард был существенной частью всего, что должно было произойти в Черном Отеле. Ему понадобится Ричард Слоут и не только потому, что Ричард Слоут мог отличить пластиковую взрывчатку от удобрения.

Бывал ли когда-либо раньше Ричард Слоут в Черном Отеле? Бывал ли он в непосредственной близости от Талисмана? Он внимательно посмотрел на своего друга, который в это время тяжело дышал, напряженно всматриваясь в пространство. Рука Ричарда покоилась в его руке, как холодная восковая скульптура.

— Я не хочу больше это ружье, — сказал Ричард, сбрасывая его с колен. — Меня тошнит от этого запаха.

— Хорошо, — сказал Джек, свободной рукой перекладывая его на свои колени. Одно из деревьев вползло в пределы его бокового зрения и с мукой беззвучно взвыло. Вскоре начнут искать себе пищу собаки-мутанты. Джек взглянул вверх на горы слева со стороны Ричарда и увидел человекоподобную фигуру, прячущуюся там.

— Эй, — сказал он, почти не веря своим глазам. Равнодушный к его шоковому состоянию закат Солнца продолжал делать прекрасным то, что не могло быть прекрасным. — Эй, Ричард.

— Что? Тоже тошнит?

— Мне кажется, я кого-то видел. Вон там. С твоей стороны. — Он вновь всмотрелся в горы, но никакого движения не уловил.

— Меня это не заботит, — сказал Ричард.

— Лучше бы тебя это заботило. Видишь, как они подбирают время? Они хотят добраться до нас, когда станет слишком темно, чтобы мы не могли их увидеть.

Ричард приоткрыл левый глаз и боязливо осмотрелся:

— Никого не вижу.

— Я тоже, но я рад, что мы взяли это оружие. Сиди и бди, Ричард, если хочешь выбраться отсюда живым.

— Ну ты и зануда, Иисусе. — Но Ричард на самом деле выпрямился и открыл оба глаза. — Я действительно ничего не вижу, Джек. Уже темнеет. Может, тебе показалось…

— Тише, — сказал Джек. Ему показалось, что он увидел еще одно туловище, протискивающееся между горами на краю долины. — Уже два. Интересно, а третье появится?

— Интересно, будет ли вообще что-либо, — ответил Ричард. — Зачем кому-либо нужно делать нам больно, не понимаю? Я имею в виду, это не…

Джек повернул голову и посмотрел на пути впереди поезда. Что-то двигалось позади ствола одного из кричащих деревьев. «Что-то большее нежели собака», — отметил Джек.

— Ох-ох, — сказал Джек. — По-моему еще один парень поджидает нас там. — На мгновение его сковал ужас, он не мог представить, что нужно сделать, чтобы защитить себя от трех убийц. В животе похолодело от страха. Он поднял ружье с колен и, онемев от страха, посмотрел на него, любопытствуя, сможет ли на самом деле воспользоваться им. Есть ли у террористов Проклятых Земель тоже ружья?

— Ричард, извини, — сказал он, — но я думаю, что на этот раз мы все-таки вляпаемся в это дерьмо, и мне может понадобиться твоя помощь.

— Чем я могу помочь? — спросил Ричард писклявым голосом.

— Возьми свое ружье, — сказал Джек, протягивая ему оружие. — И я думаю, что нам придется встать на колени, чтобы не служить им удобной мишенью.

Он встал на колени, и Ричард повторил его движения, двигаясь замедленно, словно находился под водой. Позади них раздался протяжный крик, впереди другой.

— Они знают, что мы их увидели, — сказал Ричард. — Но где они?

Почти мгновенно они получили ответ на свой вопрос. Все еще различимый в темно-пурпурных сумерках, мужчина или нечто, похожее на мужчину, выскочил из укрытия и побежал вниз по склону по направлению к поезду. Лохмотья одежды развевались за его спиной. Он закричал, как индеец, и что-то поднял в руках. Это напоминало гибкий столб, и Джек по-прежнему пытался отгадать его предназначение, когда услышал и в меньшей степени увидел, как узкая штуковина разрезала воздух рядом с его головой.

— Боже правый! У них луки и стрелы! — сказал он.

Ричард застонал и скорчился, и Джека охватил страх, что он их обоих обдаст блевотиной.

— Мне нужно пристрелить его, — сказал он.

Ричард глотнул и произвел какой-то шум, не совсем напоминающий слово.

— Ах ты, гад, — сказал Джек и снял «Узи» с предохранителя.

Он поднял голову и увидел, как оборванец за его спиной только что выпустил другую стрелу. Если бы выстрел оказался точным, он бы больше ничего никогда не увидел, но стрела, не причиняя вреда, просвистела сбоку от поезда. Джек вскинул «Узи» и нажал на спусковой крючок.

Ничего подобного он не ожидал и думал, что автомат останется неподвижным в его руках, и послушно выдаст несколько снарядов. Вместо этого, «Узи», словно животное, подпрыгнул в руках, производя серию шумов, достаточно громких, чтобы повредить его барабанные перепонки. Запах пороха ударил в нос. Оборванец, который находился позади его поезда, вскинул руки, но не оттого, что был ранен, а от удивления. Джек наконец-то догадался снять палец со спускового крючка. Он понятия не имел, сколько пуль он потратил, а сколько оставил в обойме.

— Попал, попал в него? — спросил Ричард.

Мужчина теперь бежал вверх по склону, шлепая огромными плоскими стопами. Затем Джек увидел, что он ходил на каких-то тарелкообразных приспособлениях, эквиваленту снегоступов в Проклятых Землях. Он попытался добежать и найти укрытие за одним из деревьев.

Джек поднял «Узи» обеими руками и прицелился. Затем плавно нажал на спусковой крючок. Автомат подскочил у него в руках, но уже меньше, чем в первый раз. Пули рассыпались широким веером и, по крайней мере, одна из них настигла избранную цель, так как мужчину швырнуло в сторону, словно в него только что врезался грузовик. С ног слетели снегоступы.

— Дай мне свой автомат, — сказал Джек и взял у Ричарда второй автомат. По-прежнему стоя на коленях, он выпалил пол-обоймы в темневшую впереди поезда тень, надеясь, что убил того, кто поджидал их там.

Еще одна стрела зазвенела, угодив в поезд, а другая с глухим звоном тяжело ударилась о бок товарного вагона.

Ричард трясся и рыдал в истерике на полу кабины.

— Заряди мой, — сказал Джек и сунул Ричарду под нос вытащенную из кармана обойму. Он высматривал на склоне долины второго нападающего. Не пройдет и минуты, как станет так темно, что он не сможет ничего увидеть пониже кромки долины.

— Я вижу его, — закричал Ричард. — Я видел его, вон там. — Он указал пальцем на тень, тихо, быстро передвигающуюся между гор, и Джек с грохотом разрядил в нее оставшуюся половину обоймы. Когда Джек справился, Ричард взял у него автомат и вложил в его руки второй.

— Карошие малчики, атличные малчики, — прозвучал голос справа, далеко ли впереди, нет, трудно было сказать. — Вы остановитесь, я остановлюсь, по рукам? Договорились, это — сделка. Вы хорошие ребята, может, вы продадите мне тот автомат. Вы хорошо из него убиваете, я вижу.

— Джек, — обезумев от страха, прошептал Ричард, предостерегая его.

— Выбрось лук и стрелы, — закричал Джек, по-прежнему припав к полу рядом с Ричардом.

— Джек, ты не станешь! — прошептал Ричард.

— Я их уже выбрасываю, — снова раздался голос, по-прежнему впереди них. Что-то легкое ударилось о песок. — Вы, ребята, останавливайтесь и продайте мне свой автомат, по рукам?

— Хорошо, — сказал Джек. — Подойди поближе, чтобы мы тебя увидели.

— По рукам, — отозвался голос.

Джек отвел на себя рычаг коробки скоростей, заставляя поезд остановиться.

— Когда я крикну, — прошептал он, — рви его на себя как можно быстрее, хорошо?

— О, Иисусе, — выдохнул Ричард.

Джек проверил, снят ли автомат с предохранителя, который ему подал Ричард. Струйка пота лилась со лба прямо в правый глаз.

— Теперь все в порядке, — сказал голос. — Ребята могут сесть, да. Сядьте, ребята.

«ПРАС-НИСЬ, ПРАС-НИСЬ, ПОЖАЛСТА, ПОЖАЛСТА».

Поезд остановился возле говорившего.

— Положи руки на коробку, — шепнул Джек. — Скоро я дам команду.

Дрожащая рука Ричарда, кажущаяся слишком маленькой и детской, чтобы сделать что-либо, даже менее важное, легла на рычаг скоростей.

У Джека внезапно перед глазами встала картина того, как Андерс на коленях стоит перед ним на волнистом деревянном полу и спрашивает его: «Но с тобой ничего не случится, мой Господин?» Он легкомысленно ответил, не воспринимая вопрос всерьез. Чем были Проклятые Земли мальчугану, который выкатывал бочонки Смоки Апдайку?

Там он намного больше боялся того, что наложит в штаны, чем того, что Ричард расплескает ужин по Территорианской версии пальто Майлеса Кигера.

Громкий раскат смеха взорвался в темноте рядом с кабиной, и Джек выпрямился, держа в руках автомат и закричал в то мгновение, как тяжелое тело ударилось о бок поезда и повисло там. Ричард дернул рычаг от себя, и поезд рванулся вперед.

Обнаженная волосатая рука вцепилась сбоку поезда.

«Совсем, как на Диком западе», — подумал Джек, и затем все туловище мужчины показалось над ними. Ричард завизжал, а Джек чуть не эвакуировал содержимое своих кишок в штаны.

Лицо представляло собой сплошные зубы, и оно было таким же злым, как и морда гремучей змеи с обнажившимися клыками, и капля того, что Джек инстинктивно принял за яд, стекла по зубам. За исключением крошечного носа, существо, маячившее над мальчиками, было очень похоже на человека с головой змеи. В одной перепончатой руке он сжимал кинжал. В панике, не целясь, Джек сделал один выстрел.

Существо пошатнулось и отклонилось на мгновение назад, и Джеку хватило доли секунды, чтобы увидеть, что ни перепончатой руки, ни ножа больше нет. Существо взмахнуло кровавым обрубком, и на рубашке Джека расцвело кровавое пятно. Джека покинул рассудок, и его пальцы смогли направить «Узи» прямо в грудь существу и нажать еще раз на спусковой крючок.

В середине испещренной пятнами груди кроваво зазияла огромная дыра, и истекающие ядом зубы сомкнулись. Джек не снимал пальца со спускового крючка, и ствол «Узи» сам по себе поднялся и разнес голову существа за одну или две секунды кровавой бойни. И его больше не стало. Только кровавое пятно на боку кабины и кровавый потек на рубашке Джека свидетельствовали двум мальчикам, что все это столкновение вовсе им не приснилось.

— Берегись! — кричал Ричард.

— Я попал в него, — выдохнул Джек.

— Куда он ушел?

— Он свалился, — ответил Джек. — Он убит.

— Ты отстрелил ему руку, — прошептал Ричард. — Как это у тебя получилось?

Джек поднял руки и показал ему, как они трясутся. От них шел сильный запах пороха.

— Я просто разыграл хорошего стрелка. — Он опустил руки и облизал губы.

Спустя двенадцать часов, когда солнце вновь взошло над Проклятыми Землями, мальчики уже не спали. Всю ночь они провели словно солдаты на посту, держа на коленях ружья и напрягая слух, чтобы расслышать малейший шорох. Зная о том, как много оружия везет поезд, время от времени Джек наугад посылал выстрелы по выступам долины. И весь второй день, если в этой дальней части Проклятых Земель и были люди, они больше к ним не приставали. «Что, наверное, означало, — устало думал Джек, — что они знали о ружьях. Или, может быть, в такой дали, совсем рядом с западным побережьем, никто не хотел связываться с поездом Моргана». Ничего этого он Ричарду не сказал, глаза которого, подернутые пленкой, блуждали, ни на чем не останавливаясь, и которого, как казалось, большую часть времени лихорадило.

К вечеру того дня Джек почувствовал в едком воздухе запах соленой воды.

Солнечный закат в этот вечер был шире. Просторы становились более необъятными по мере их приближения к океану, но это уже не было для ребят очень захватывающим зрелищем. Джек остановил поезд на вершине камышового холма и снова перебрался на платформу. Он любовался закатом почти целый час, пока мрачные краски не потускнели и не расплылись в небе, и четверть луны не поднялась на востоке. Затем принес шесть ящиков, помеченных «ЛИНЗЫ».

— Открой их, — сказал он Ричарду. — Посчитай. Ты назначен Главным Счетоводом.

— Великолепно, — откликнулся Ричард, голос его был тусклым. — Я знал, что образование мне пригодится.

Джек снова отправился на платформу и сорвал крышку с одного ящика с надписью «МАШИННЫЕ ЧАСТИ». Пока он справлялся с этим делом, послышался хриплый крик откуда-то из темноты, за ним — душераздирающий визг боли.

— Джек? Джек, ты там?

— Ну, конечно, — откликнулся Джек. Он подумал, что это очень не мудро перекрикиваться, как прачки через забор, но по голосу Ричарда он понял, что тот близок к панике.

— Ты скоро вернешься?

— Сейчас! — откликнулся Джек, быстрее скручивая автомат «Узи». Проклятые Земли остались позади, но Джек по-прежнему не хотел оставаться на одном месте. Конечно, намного проще было просто принести части автомата в машинное отделение, но ящик был слишком тяжел.

«Они не тяжелые, это мои „Узи“,» — подумал Джек и рассмеялся в темноту.

— Джек? — голос Ричарда неистово звенел.

— Спусти пары, приятель, — ответил он.

— Не называй меня «приятель», — сказал Ричард.

Гвозди взвизгнули о крышку и отошли достаточно, чтобы Джек смог открыть ящик. Он вытащил два автомата, покрытых смазкой, и уже возвращался, когда увидел еще один ящик. По размерам он напоминал коробку из-под переносного телевизора. Раньше кусок брезента прикрывал ее.

Джек пробирался скачками по крыше товарного вагона под лунным сиянием, ощущая, как бриз обвевает его лицо. Ветер был чистым. Ни намека на одеколон, ни запаха гниения — просто чистая влажность и ни с чем не спутываемый запах соли.

— Что ты делаешь? — сварливо спросил Ричард. — Джек, у нас есть ружья! И у нас есть пули! Зачем тебе нужно еще? Кто-нибудь мог забраться сюда, пока ты там развлекался!

— Больше ружей, потому что у автоматов есть тенденция перегреваться, — объяснил Джек. — Больше пуль, потому что, возможно, нам придется много стрелять. И я также смотрел телевизор. — Он снова направился на платформу, желая проверить, что же находится в коробке из-под телевизора. Ричард ухватился за него. Паника превратила его руки в птичьи кости.

— Ричард, все будет нормально…

— Что-то может схватить тебя!

— Кажется, мы вырвались из Прокля…

— Что-то может схватить меня! Джек, не оставляй меня одного!

Ричард разрыдался. Он не отвернулся от Джека и не закрыл руками лицо; он просто стоял, лицо его искривилось, глаза просто увлажнились слезами. Он выглядел таким беззащитным. Джек обнял его.

— Если что-то схватит тебя и убьет, что случится со мной? — всхлипывал Ричард. — Как смогу я когда-нибудь выбраться из этого места?

«Я не знаю, — подумал Джек. — Я действительно не знаю».

Ричард отправился вместе с ним в последнее путешествие на платформу. Это означало подталкивать его вверх, а потом вести по крыше товарного вагона и осторожно спускать его вниз, как помогают старенькой леди с палочкой переходить улицу. Рациональный Ричард умственно приходил в себя, но физически он выглядел очень уставшим.

Хотя оружейная смазка просвечивала между досок, на них было написано: «ФРУКТЫ». «Это было совсем неправильно», — подумал Джек, открывая ящик. Ящик был полон лимонок взрывающегося типа.

— Святая Анна, — прошептал Ричард.

— Кто бы она ни была, — согласился Джек. — Помоги мне. Я думаю, что мы сможем унести штучки четыре или пять в подоле рубашек.

— Зачем тебе нужны эти боеприпасы? — спросил Ричард. — Ты что, собираешься сражаться с целой армией?

— Что-то вроде этого.

Ричард посмотрел на него, когда они возвратились назад по крыше товарного вагона, и волна обморока окатила его. Ричард покачнулся, и Джеку пришлось схватить его, чтобы тот не упал. Он понял, что не может узнать ни одного созвездия ни в Северном Полушарии, ни в Южном. Звезды, сияющие над ним, были чужими… но это были созвездия, и где-то моряки в этом неизвестном, невероятном мире отыскивали по ним путь. Именно эта мысль привела Ричарда в чувство.

А потом откуда-то очень издалека донесся голос Джека:

— Эй, Риччи! Джейсон! Ты чуть не грохнулся на землю!

Кое-как они добрались до кабинки.

Джек нажал рычаг в позицию «вперед», нажал на акселератор, и огромные прожектора Моргана Орриского снова двинулись вперед. Джек осмотрел пол машины: четыре автомата «Узи», почти двадцать упаковок патронных обойм и десять гранат с полным комплектом.

— Если нам не встретится достаточно народу, мы можем забыть о них.

— Чего ты ищешь, Джек?

Джек только покачал головой.

— Ты что действительно думаешь, что я полный идиот? — спросил Ричард.

— Всегда был, приятель.

— Не называй меня «приятелем»!

— Приятель, приятель, приятель!

В этот раз старая шутка не вызвала смеха. Лишь уголки губ слегка дрогнули, но это уже лучше, чем ничего.

— Ничего, если я немного посплю? — спросил Ричард, откладывая автоматные обоймы и устраиваясь в углу кабины. — Все эти карабканья и переносы… я действительно разболелся, потому что чувствую себя разбитым.

— Со мной все будет в порядке, — сказал Джек. Действительно, казалось, что у него открывается второе дыхание, и он предполагал, что очень скоро оно ему пригодится.

— Я чувствую запах огня, — сказал Ричард, и Джек услышал в его голосе удивительную смесь любви, веры, ностальгии и страха. Глаза Ричарда сомкнулись.

Джек выжал рычаг акселератора до упора. Никогда еще его чувство не было таким сильным, что конец совсем близко.

Последние ужасные горестные следы Проклятых земель исчезли прежде, чем взошла луна. Вновь появилась пшеница. Здесь она была более низкая, чем в Эллис-Бритисе, но она также излучала чистоту и здоровье. Джек услышал далекие крики птиц, по звукам напоминавших чаек. Это был невыразимо одинокий звук, на этих огромных, открытых, перекатывающихся волнами просторах, которые слегка пахли фруктами и солью океана. После полуночи поезд начал пыхтеть среди посадок деревьев, большинство которых было хвойными, и их хвойный аромат, смешанный в воздухе с соленым запахом, казалось, цементировал связь между тем местом, к которому он устремился, и из которого отправился. Он и его мать никогда подолгу не бывали в Северной Калифорнии, возможно потому, что Слоут часто проводил там свой отпуск, но он вспомнил, как Лили рассказывала ему, что земли вокруг Мендосино и Сосалито были очень похожи на Новую Англию до самых соляных шахт и Кейп Кодз. Большинство кинокомпаний, у которых возникала нужда в северо-английских декорациях, обычно отправлялись на север штата вместо того, чтобы путешествовать через всю страну, и большинство аудиторий никогда не замечали разницы.

«Так оно и должно быть. Странным образом я возвращаюсь туда, откуда уехал».

Ричард:

«Ты собираешься сражаться с армией?»

Он был рад, что Ричард уснул, и ему не придется отвечать на вопрос, по крайней мере, пока.

Андерс:

«Дьявольские штуковины для плохих Волков. Перевезти в Черный Отель».

Дьявольскими штуковинами были автоматы «Узи», пластиковая взрывчатка, гранаты. Дьявольские штуковины были на месте. Плохих Волков не было. Товарный вагон был, однако, пуст, и Джек нашел это обстоятельство очень убедительным.

«Вот и готовый рассказ для тебя, Риччи-малыш, и я очень рад, что ты спишь и мне не придется тебе его рассказывать. Морган знает, что я еду, и хочет приготовить для меня неожиданную встречу. Только из праздничного торта, вместо обнаженных девочек, будут выпрыгивать оборотни, а вместо памятных сувениров будут автоматы „Узи“. Ну, мы, получается, угнали этот поезд и на 10–12 часов опережаем расписание, но если мы направляемся в лагерь, битком набитый Волками, готовящимися захватить Территорийский „чух-чух“, то думаю, что мы именно это и сделаем — чем неожиданней там появимся, тем будет лучше для нас». Джек провел рукой по лбу.

Было бы проще остановить поезд подальше от засады Моргана и сделать большой крюк вокруг лагеря. Проще, а также безопаснее.

«Но от этого Волков не убудет, Риччи, понимаешь?»

Он посмотрел на арсенал, лежащий на полу кабины, и задался вопросом: неужели он в самом деле планирует налет командос на волчью бригаду Моргана? Несколько командос. Старый добрый Джек Сойер, король моечных машин «Вагобонда», и его коматозный приятель Ричард. Джек задавался вопросом: неужели он сошел с ума? Наверное, да! Потому, что именно это он планировал. Этого они никогда не ожидают от него… а ему чертовски сильно досталось. Его настигли; убит Вулф. Они разрушили школу Ричарда и порядком — его рассудок. И насколько он знал, Морган Слоут вновь в Нью-Хэмпшире изводит его мать. Безумие это или нет — час расплаты настал.

Джек наклонился, поднял один заряженный «Узи» и прицелился, а рельсы все продолжали разворачиваться впереди него, и запах соли становился все сильнее и сильнее.

Перед утром Джек немного вздремнул, облокотясь на рычаг акселератора. Он бы не очень обрадовался, если бы узнал, что это устройство называется «Переключателем Мертвеца».

На рассвете его разбудил Ричард.

— Что-то впереди.

Прежде, чем посмотреть на это, Джек внимательным взглядом окинул Ричарда. Он подумал, что при свете дня Ричард будет выглядеть лучше, но даже косметика рассвета не смогла скрыть того обстоятельства, что его друг болен.

Цвет зарождающегося дня изменил доминирующий оттенок кожи с серого на желтый…

— Эй! Поезд! Привет, ты, большой хреновый поезд! — крик был утробным, мало чем отличающимся от животного рева. Джек снова посмотрел вперед.

Они ехали прямо на узкий, маленький коробок здания.

Рядом с караульным помещением стоял Волк, но на светящихся оранжевых глазах все сходство с Вулфом заканчивалось.

Голова этого Волка казалась отвратительно плоской, словно чья-то большая рука снесла верх черепа. Его лицо выдавалось над скошенным подбородком, словно камень, нависший над длинным спуском. Даже внезапная радость, появившаяся на лице, не могла скрыть его непроходимую, грубую тупость. По щекам у него свисали заплетенные в косички волосы. Его лоб перерезал шрам в виде буквы «X».

На Волке было надето что-то вроде формы наемника. Над черными башмаками нависали зеленые мешковатые брюки, но, как заметил Джек, носки башмаков были срезаны, позволяя Волку высунуть свои костистые волосатые пальцы наружу.

— Поезд! — Он лаял, рычал, пока поезд не преодолел последние пятьдесят метров. Он начал подрыгивать, дико ухмыляясь, и щелкать пальцами, подобно Кэбу Кэловэю. Из пасти вылетали жуткие хлопья пены. — Поезд! Поезд! Хренов поезд ПРЯМО И СЕЙЧАС! — Его пасть распахнулась, в широкой и внушающей тревогу ухмылке показывая полный рот сломанных желтых клыков.

— Вы ребята, чертовски рано! Отлично, отлично!

— Джек, что это такое? — спросил Ричард. Его рука в панике до боли сжала плечо Джека. Но нужно отдать должное, что его голос был довольно ровный.

— Это Волк, один из Моргановских.

«Ну вот, Джек, ты и произнес его имя, задница!»

Но сейчас не было времени об этом беспокоиться. Они поравнялись с караульным помещением, и Волк явно намеривался прыгнуть на поезд. Джек наблюдал, как он неуклюже скакнул по пыли, глухо стуча башмаками со срезанными носками. В кожаном поясе, который пересекал его грудь, как патронаж, был нож.

Джек перевел автомат на одиночный огонь.

— Морган? Кто Морган? Какой Морган?

— Не сейчас, — сказал Джек.

Он сконцентрировался на одном Волке. Ради своего же блага изобразил на лице широкую усмешку, держа «Узи», подальше от противника.

— Поезд Андерса! Здорово! Здесь и сейчас!

С правой стороны паровоза на широкой, как подножка автомобиля, ступеньке торчала ручка в виде большой скобы. Дико ухмыляясь, разбрызгивая пену по подбородку, явно взбесившись, Волк ухватился за ручку и с легкостью вспрыгнул на ступеньку.

— Эй, а где старик? Волк! Где…

Джек поднял «Узи» и всадил пулю в левый глаз Волка.

Светящий оранжевый свет в глазах угас, подобно пламени свечи при сильном дуновении ветра.

Волк упал на спину со ступеньки, как человек, совершающий глупый и необдуманный прыжок в воду. С глухим стуком он грохнулся на землю.

— Джек. — Ричард дернул его, заставляя оглянуться. Выражение его лица было не менее диким, чем у Волка, только лицо исказилось в ужасе, а не радости. — Ты имел в виду моего отца? Мой отец замешан в этом?

— Ричард, ты мне доверяешь?

— Да, но…

— Тогда оставь это. Оставь это. Сейчас не время.

— Но…

— Бери автомат.

— Джек…

— Ричард, бери автомат.

Ричард наклонился и поднял «Узи».

— Ненавижу. Ненавижу автоматы, — вновь сказал он.

— Да, да я знаю, я и сам не особенно их жалую, Малыш-Риччи. Но наступил час расплаты.

Рельсы приближались к высокому частоколу стены. Из-за нее доносились ворчание и крики, возгласы одобрения, ритмическое покачивание, звук каблуков, четким ритмом стучащих о голую землю. Но были и другие звуки еще менее поддающиеся расшифровке. Весь этот непонятный набор звуков был для Джека шумом военных грез, караульное помещение и приближающуюся стену из частокола разделяла площадка шириной с полмили. И, если учесть, что там проходила эта ерунда, Джек сомневался, что кто-либо расслышал его единственный выстрел. Поезд, будучи электрическим, двигался почти бесшумно. Должно быть, преимущество внезапности по-прежнему оставалось на их стороне.

Рельсы исчезали под двойными закрытыми воротами в стене частокола. Джек видел, как сквозь грубо опоясанные бревна пробивался дневной свет.

— Джек, лучше притормози. — Теперь они были в ста пятидесяти ярдах от ворот. Из-за них доносилось пение хриплых голосов:

— Запевай, запевай, ЙОХХ! Раз, два! три, четыре! ЙОХХ!..

Джек снова подумал о людях-животных Герберта Уэллса и содрогнулся.

— Выбора нет, приятель, тараним ворота. У тебя еще хватит времени, чтобы нырнуть рыбкой.

— Джек, ты сошел с ума. Я знаю…

Сотня ярдов. Скрежет батареи. С шипением выпрыгивает искра. По обе стороны мимо них проносится голая земля. «Здесь пшеницы нет, — подумал Джек. — Если бы Ноэль Кауэрд писал пьесу о Моргане Слоуте, он бы назвал ее „Пагубный дух“».

— Джек, а что, если этот еле ползущий поезд сковырнется с рельс?

— Может быть и такое, — сказал Джек.

— Что, если он пробьет ворота, и тут рельсы закончатся?

— Нам хватит и одной, не так ли?

— Пятьдесят ярдов. Джек, ты действительно потерял рассудок.

— Может быть. Сними автомат с предохранителя, Ричард.

Ричард щелкнул предохранителем.

Топот… Ворчанье… Морган и ругающиеся люди… скрип… крики… нечеловеческий взрыв смеха, который заставил Ричарда нагнуться. И все это Джек прочитал в лице Ричарда. Явную решительность, и поэтому Джек с гордостью улыбнулся.

«Он будет стоять бок о бок со мной, собранный, рациональный Ричард. Или нет, он действительно будет стоять бок о бок со мной».

Двадцать пять ярдов.

Визги… Завывание… Выкрикиваемые команды… и низкий крик рептилий. — ГРУ — ООО! — от этого волосы на голове Джека стали дыбом.

— Если мы отсюда выберемся, — сказал Джек, — я куплю тебе вкуснятину «Дэариквин» (магазин «Молочная Королева»)

— Еханый бабай! Вот это да! — закричал Ричард и, невероятно, но засмеялся. В ту минуту желтый, нездоровый цвет начал сходить с лица Ричарда.

Пять ярдов и неотесанные столбы, которые придавали воротам неприступный вид. Да, очень неприступный. Джек успел еще задать себе вопрос, а не сделал ли он большую, грубую ошибку.

— Ложись, приятель!

— Не называй меня п…

Поезд врезался в частокол ворот, швырнув обоих вперед.

Ворота действительно были довольно крепкими. И, вдобавок, они были заперты засовом из двух больших бревен. Поезд Моргана не был невероятно большим, и батареи были уже на исходе после проезда через Проклятые Земли. Столкновение наверняка сбросит его с рельсов, и оба мальчика вероятнее всего погибнут при этом. Но у ворот была ахиллесова пята. Были заказаны новые петли, сконструированные согласно современным американским представлениям. Однако их еще не привезли, и, когда поезд врезался в ворота, старые железные петли соскочили.

Поезд перелетел через частокол со скоростью двадцать пять миль в час, толкая впереди себя сорванные ворота. Внутри по периметру частокола была возведена линия препятствия, и ворота, действуя по принципу снегоочистительной машины, начали сгребать впереди себя импровизированные деревянные барьеры, опрокидывая, перекатывая, раскалывая их на щепки.

Они врезались в Волка, тот отбывал наказание на спортивных снарядах. Его ноги исчезли под двигающейся массой ворот, ноги и все остальное было переломано. С начавшейся в нем переменой Волк стал, цепляясь когтями, взбираться на ворота. Его ногти быстро росли, становясь такими же острыми и длинными, как шипы линейного монтера. Ворота были отброшены на сорок футов за частокол. Потрясающе, но он почти забрался на верхушку еще до того, как Джек отбросил рычаг скоростей в нейтральное положение. Поезд остановился. Ворота заскрипели, взметая клубы пыли и раздавливая перед собою неудачливого воина. Под последним вагоном поезда отрезанные ноги воина продолжали обрастать шерстью еще в течение нескольких минут.

Ситуация внутри лагеря превзошла все ожидания Джека. Очевидно, здесь встали рано, как это обычно бывает в военных заведениях, и большая часть войска, казалось, уже покинула бараки и осваивала причудливое меню из разминок и упражнений по Боди-Билдингу.

— Браво! — крикнул он Ричарду.

— Что делать? — крикнул в ответ Ричард.

Джек открыл рот и закричал:

— За дядю Томми Вудбайна, которого переехала машина! За незнакомого извозчика, насмерть засеченного на грязном внутреннем дворе! За Ферда Янклоффа! За Вулфа, погибшего в грязном заведении Солнечного Гарднера! За мою мать! — «Но более всего, — как обнаружил он, — за королеву Лауру Де Луиззиан, которая тоже была моей матерью».

— И за преступления, которые вы сотворили на теле Территорий. — Он крикнул, как Джейсон, и голос его был грому подобен.

— Разорви их! — прорычал он Джеку Сойеру, — Джейсон Де Луиззиан!

И спустил пальцы с предохранителя.

Со стороны Джека был неровный плац, а со стороны Ричарда — длинное бревенчатое здание. Бревенчатое здание было очень похоже на бункер из мультфильма Роя Роджерса, но Ричард догадался, что это были бараки. На самом деле, все это место казалось Ричарду более знакомым, чем что-либо другое, виденное им в этом странном мире, в который его взял с собой Джек. Подобное место он видел в новостях по телевизору. Поддерживаемые ЦРУ повстанцы, обучаемые для переворотов в странах южной и центральной Америки, тренировались в подобных местах. Только места тренировок обычно находились во Флориде и из бараков выскакивали не кубанас. Ричард не знал, что это было.

Некоторые из них были похожи на средневековые изображения дьяволов и сатиров. Другие — похожи на недоразвитые человеческие существа, почти пещерных людей, но у одного из этих существ, выскочившего в солнечный свет раннего утра, была покрытая чешуей кожа и часто мигающие веки… Ричарду Слоуту он показался крокодилом, который каким-то образом ходил на двух конечностях. Он увидел, как это существо подняло свой пяточек и издало крик, который он и Джек слышали ранее: «Гру — УУУУУУ!» Он еще успел заметить, что большинство из этих адских существ были совершенно сбиты с толку. И Джек разорвал мир громоподобными раскатами своего «Узи».

Со стороны Джека около двух дюжин Волков делали перекличку на плацу. Как и Волк на карауле, большинство из них были одеты в выгоревшие зеленые брюки, башмаки со срезанными носками и патронташными ремнями. Как и охрана, они выглядели глупо, бестолково, но очень зло. Все замерли, прекратив скакать с усердием прыгающих «Джинов», стараясь увидеть въезжающий с ревом поезд, ворота и размазанного на них парня, который выполнял упражнения не в том месте и не в то время.

Большинство из тщательно выбранной Морганом бригады, отбираемых в течение нескольких лет по силе и жестокости, боязни и верности, были сметены одной плюющей, косящей очередью автомата в руках Джека. Они, споткнувшись, опрокидывались на спину с разорванными грудными клетками, кровоточащими головами. Слышалось гневное ворчание и завывание от боли, но не так уж много, большинство из них просто умерло.

Джек отбросил пустую обойму, схватил другую и втолкнул в автомат. На левой стороне плаца четыре Волка спаслись; а в центре еще два Волка пригнулись ниже линии огня. Оба были ранены, но сейчас они шли на Джека, врезаясь длинными когтями в пыль, с ощетинившейся шерстью на коже и горящими глазами.

Когда они бежали на паровоз, Джек увидел, что у них растут клыки и пробиваются сквозь светлую, колючую шерсть на их подбородках.

Он нажал на спусковой крючок «Узи», теперь с усилием удерживая горячий ствол на одном уровне; тяжелая отдача пыталась вздернуть дуло вверх. Оба нападающих Волка были отброшены с такой силой, что они кувыркнулись в воздухе, подобно акробатам. Четверо других Волков даже не остановились; они направлялись туда, где две минуты тому назад были ворота.

Самые разные существа, высыпавшие из бараков бункерного вида, в конце концов начали понимать, что, хотя прибывшие и ехали на поезде Моргана, они были далеко не дружелюбны. Никакой упорядочивающей их силы не было, и они начали продвигаться вперед толпой. Ричард положил автомат на кабину на уровне груди и открыл огонь. Пули вспарывали их, гнали назад. Два существа, очень похожие на козлов, упали на руки и колени, или копыта, и поспешно спрятались внутрь. Ричард видел, как трое других завертелись и упали, получив свои пули. Его охватила радость, такая дикая, что он чувствовал, что может потерять сознание.

Пули также вспороли беловато-зеленое брюхо крокодила-нечто, и черноватая жидкость-сукровица, а не кровь, стала вытекать оттуда. Оно завалилось назад и его хвост, казалось, смягчил падение. Оно выпрямилось в скачке и прыгнуло на поезд со стороны Ричарда. Оно вновь издало хриплый, мощный крик… и на этот раз Ричарду показалось в этом крике что-то отвратительно женское.

Он нажал на спусковой крючок «Узи». Но ничего не случилось. Обойма закончилась.

Крокодил-нечто бежал медленно, неуклюже, глухо стуча лапами и не собираясь отступать. Его глаза искрились убийственной яростью… и умом. Следы груди подпрыгивали на покрытой чешуей грудной клетке.

Он наклонился, пошарил руками, не отрывая глаз от крокодила-оборотня, и нашел одну гранату.

«Остров Сибрук, — подумал Ричард словно во сне. — Джек называет это место Территориями, но это самый настоящий Остров Сибрук; и нет никакой необходимости, вовсе никакой необходимости бояться; все это — сон, и если чешуйчатые лапы того существа сомкнутся вокруг моей шеи, я наверняка, проснусь, и даже если это не сон, Джек меня как-нибудь спасет. Я знаю, что спасет, я знаю, потому что здесь Джек — какое-то божество».

Он снял чеку с гранаты, вновь сдержал сильное желание, возникшее в состоянии безумной паники, просто бросить ее наугад, и несильно подбросил ее из-под руки.

— Джек, ложись!

Джек, не глядя, сразу же пригнулся ниже уровня боковин паровозной кабины. Ричард сделал то же, но он еще успел увидеть невероятную, из области черного юмора, вещь: существо-крокодил поймал гранату… и попытался съесть ее.

Взрыв прозвучал не глухими раскатами тяжелого снаряда, а громким, режущим слух ревом, от которого звенело в ушах, причиняя сильную боль. Он услышал всплеск, словно кто-то выплеснул ведро сбоку на поезд.

Он поднял глаза и увидел, что паровоз, товарный вагон и платформа покрыты дымящимися кишками, черной кровью и кусками мяса существа-крокодила. Всю переднюю часть здания бараков снесло. Многие обломки были покрыты кровью. В месиве всего этого Джек увидел волосатую ногу в башмаке со срезанным носком.

Он увидел, как бревна, разбросанные взрывом в виде чучела, стали отшвыриваться в сторону и два козлоподобных существа пытались выбраться из этой груды. Ричард наклонился, нашел новую обойму и втолкнул ее в автомат; становилось жарко, как и предупреждал Джек.

«УУУ-ппп-ли!» — подумал Ричард и снова открыл огонь.

Когда Джек вскочил после разрыва гранаты, он увидел четырех Волков, которые избежали двух его очередей и все еще ломились в проем, где раньше были ворота. Они выли от ужаса, бежали, прижавшись друг к другу, бок обок, и представляли собою удобную для Джека мишень. Он поднял «Узи» — и снова опустил его, зная, что увидит их позже, вероятно в Черном Отеле, зная, что поступает глупо… но, глупо или нет, он просто не мог стрелять в спину.

Вдруг из-за бараков раздался по-женски высокий, пронзительный крик.

— Убирайтесь отсюда! Я сказал, убирайтесь отсюда! Пошевеливайтесь! Пошевеливайтесь!

Донесся хлопок просвистевшего кнута.

Этот звук был знаком Джеку, и этот голос тоже. Когда он впервые услышал его, на нем была смирительная рубашка. Джек где угодно узнал бы этот звук.

«Если его умственно-отсталый дружок появится, пристрели его».

«Ну, это ты смог, но, может быть, сейчас наступил час расплаты, и, может быть, судя по тому, как прозвучал твой голос, ты об этом знаешь».

— Взять их, что с вами случилось, трусы? Взять их, или мне показать как это делается? За нами, за нами!

Из-за того, что осталось от бараков, вышли три существа, и лишь одно из них было человеком — Осмонд. В одной руке у него был кнут, в другой — автомат «Стэжн».

На нем был красный плащ, черные башмаки и белые шелковые брюки с широкими развевающимися штанинами. Они были забрызганы свежей кровью. Слева от него было косматое козлоподобное существо в джинсах и башмаках типа «Вестерн». Это существо и Джек посмотрели друг на друга и сразу же узнали. Это был омерзительный ковбой из бара в «Оутлийской Пробке». Это был Рэндолф Скотт Элрой. Он усмехнулся Джеку; длинный, словно змея, язык показался изо рта и облизнул широкую, верхнюю губу.

— Взять его! — закричал Осмонд Элрою.

Джек попытался поднять «Узи», но автомат внезапно показался слишком тяжелым. Осмонд — плохо, Элрой — еще хуже, но существо, стоящее между ними, было просто кошмаром. Это был, конечно же, Территорийский вариант Реуэла Гарднера — сына Гарднера. И он, действительно, немного походил на ребенка, нарисованного блестящим подопечным детского садика с большим вывихом мозгов.

Он был белый, тощий; одна его рука заканчивалась извивающимся щупальцем, что немного напомнило Джеку кнут Осмонда. У него было страшное косоглазие, один зрачок постоянно плавал, не фокусируя. Огромные красные язвы покрывали щеки.

«Одно из проявлений радиационного заражения… Джейсон, я думаю, что парень Осмонда оказался немного ближе к одному из тех шаров… но все остальное… Джейсон… Иисусе… что же было с его матерью?» Ради всего святого, ЧТО БЫЛО С ЕГО МАТЕРЬЮ?

— Взять самозванца! — кричал Осмонд. — Спасти сына Моргана, но взять Самозванца! Взять фальшивого Джейсона! Убирайтесь отсюда, вы, трупы! У них закончились патроны!

Рев, утробные крики. Джек знал, что не пройдет и секунды, как появится свежее пополнение Волков… Вот-вот появится из-за длинного здания бараков, там они смогут укрыться от взрыва, где, вероятно, прятались, съежившись от страха, так и не показываясь оттуда… за исключением Осмонда.

— Не надо было переходить дорогу, цыпленочек, — ворчал Элрой, подбегая к поезду. Он со свистом рассекал хвостом воздух. Реуэл Гарднер — или кем бы он ни был в этом мире — замяукал низким голосом и ринулся было вслед за ними. Осмонд протянул руку и вернул его; его пальцы, Джек это видел, казалось, скользили по отталкивающей, хрящевидной шее мальчика-чудовища.

Затем Джек поднял «Узи» и выстрелил всю обойму в упор прямо в лицо Элроя. Пули полностью разнесли всю голову Элроя, все же Элрой, обезглавленный, еще какую-то долю секунды продолжал карабкаться и одной рукой, пальцы которой срослись двумя пучками, изображая пародию на копыто, пытался вслепую ухватить Джека за голову, как вдруг опрокинулся назад.

Джек в ошеломлении не отрывал от него глаз. Ему не раз снилось то последнее кошмарное столкновение в «Оутлийской пробке», когда он пытался выбраться оттуда сквозь то, что казалось темными джунглями, переполненными молодой порослью и разбитым стеклом. И вот это существо, и он каким-то образом убил его. И ему трудно было отвлечься от этого, словно убил страшилище из своего детства.

Ричард изо всех сил орал, и его автомат ревел, чуть не оглушая Джека.

«Это Реуэл! О, Джек, о Господи, о Джейсон, это Реуэл, Реуэл…»

«Узи» в руках Ричарда дал еще одну короткую очередь и замолк, отработав обойму. Реуэл вырвался из рук отца. Он ринулся вперед, и, мяукая, поскакал к поезду. Верхняя губа завернулась, обнажая длинные зубы, казавшиеся фальшивыми, покрытыми пленкой, как у детского пугала с восковыми зубами на праздник Хэллоуин.

Последняя очередь Ричарда угодила ему в грудь и шею, разрывая дыры в коричневом джемпере с брюками, вырывая длинные, рваные куски мяса. Вязкие ручейки темной крови вытекали из этих ран, но не более. Может быть, Реуэл когда-то был человеком, Джек предполагал это. Если и так, то теперь он не был человеком, пули даже не заставили его замедлить свой бег. Существо, неуклюже прыгнувшее в тело Элроя, было демоном. От него исходил запах мокрой жабы.

Ощущение тепла усиливалось у ноги Джека. Сперва просто тепло… потом жар. Что это было? Похоже на то, будто у него в кармане лежит заварник. События развивались перед ним в мрачных красках.

Ричард выпустил «Узи», отпрыгнул назад, закрывая лицо руками. С ужасом он смотрел на Реуэла-нечто сквозь пальцы.

— Не позволяй ему забрать меня, Джек. Не позволяй ему забрать меня…

Реуэл бубнил и мяукал. Его руки шлепнулись об одну сторону двигателя, напоминая шлепок плавника о тину пруда.

Джек увидел, что и на самом деле между его пальцами виднелись перепонки.

— Вернись, — кричал Осмонд сыну, в его голосе звучал явный страх. — Вернись, он плохой, все мальчики отвратительные, это аксиома, вернись, вернись!

Реуэл ворчал и хрюкал. Он поднялся вверх, и Ричард забился в угол кабины, дико завопив.

— НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ ЗАБРАТЬ МЕНЯ Я-Я-Я-Я…

Стало больше Волков и еще больше странных чудовищ, собирающихся в кучку. Одно из них, создание с кривыми рожками, торчащими в разные стороны на голове, упало и тут же было раздавлено другими.

Жар напротив ног Джека.

Реуэл, закинув волосатую ногу в кабину, пускал слюни и издавал победные звуки, подбираясь к нему. Ноги его корчились, да это были и не ноги вовсе, а щупальца. Джек поднял «Узи» и выстрелил.

Половину лица Реуэла-чудовища снесло, как пудинг. Из того, что осталось, начали вылезать черви.

Реуэл все еще приближался.

Тянулся к нему своими противными, скрюченными пальцами.

Жар, как раскаленный утюг у ноги, и внезапно он понял, что это такое, даже когда руки Реуэла скользили по его плечам, он знал, это была монета, которую дал ему капитан Фаррен, монета, которую отказался взять Андерс.

Он засунул руку в карман. Монета напоминала кусок меди, он зажал ее в кулак, почувствовал, как через нее протекает ток высокой частоты. Реуэл тоже почувствовал это. Его триумфальное всхлипывание и мяуканье превратилось в страх.

Он попытался отойти, дико вращая единственным глазом.

Джек вытащил монету. Она светилась раскаленным огнем в его руке. Он четко ощущал жар, но не было больно.

Профиль Королевы сиял, как солнце.

— В ее честь, ты, грязная жертва аборта! — выкрикнул Джек. — Сотру тебя с лица земли! — Он разжал кулак и двинул Реуэлу в лоб.

Реуэл и его отец синхронно вскрикнули. Монета вошла в лоб Реуэла так мягко, как разогретый нож в масло. Потекла темная жидкость цвета перестоявшего чая. Жидкость была горячей. В ней плавали маленькие червячки. Они копошились, пытаясь взобраться на руку к Джеку. Он почувствовал, как они кусаются.

Однако он еще крепче сжал монету двумя пальцами, глубже просовывая в голову чудовища.

— Сотру тебя с лица земли, омерзительное чудовище! Во имя королевы и во имя ее сына, сотру тебя с лица земли.

Чудовище кричало и вопило. Осмонд кричал и вопил вместе с ним. Подкрепление замерло и топталось рядом с Осмондом, лица их застыли в диком ужасе. Им казалось, что Джек увеличился в размерах и светится ярким светом.

Реуэл дернулся. Издал еще один хрюкающий звук. Черная масса вытекла из его головы и пожелтела. Последний червь, длинный и жирно-белый, выполз из отверстия, проделанного монетой. Он упал на пол машинного отделения. Джек наступил на него и раздавил башмаком. Реуэл рухнул.

Со двора, обнесенного частоколом, раздался такой дикий вой горя и ярости, что Джеку показалось, только от одного этого завывания можно рассыпаться на части. Ричард скрутился клубочком, обхватив голову руками.

Осмонд вопил, выронив хлыст и револьвер.

— О подонок! — кричал он, сотрясая кулаками. — Посмотри, что ты наделал! Эх ты, грязный оборванец! Я ненавижу тебя на веки вечные! Эх, ты, подлый самозванец! Я убью тебя! Морган убьет тебя! О, мой единственный сыночек! ПОДОНОК, МОРГАН УБЬЕТ ТЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ! МОРГАН…

Остальные тоже завыли, запричитали, напоминая Джеку обитателей Солнечного Дома: «Можешь пропеть мне: „Аллилуйя“.» А потом они замолчали, потому что раздался иной звук.

Джек моментально вспомнил приятно проведенный день с Вулфом, когда они вдвоем следили возле ручья за пасущимся стадом, а Вулф рассказывал о своей семье. Все было так здорово… пока не явился Морган.

И теперь снова приближался Морган — не перемещался, а прокладывал свой путь сквозь толпу.

— Морган! Это…

— Морган. Господин…

— Господин из Орриса…

— Морган… Морган… Морган.

Шепот становился громче и громче. Волки пали ниц прямо в пыль. Осмонд вытанцовывал джигу.

— Плохой мальчик! Подлый мальчик! Теперь ты поплатишься. Идет Морган! Морган уже рядом!

Воздух футах в двадцати справа от Осмонда начал вскипать и клубиться, как возле работающего крематория.

Джек оглянулся, увидел скрутившегося на куче автоматов, амуниции и гранат Ричарда, напоминавшего маленького ребенка, решившего поспать, пока идет война. Но только Ричард не спал, он знал, что это не игра, и если Ричард увидит своего отца, выходящего из отверстия между двумя мирами, то может сойти с ума.

Джек склонился над другом, крепко обнял его. Хрустящий звук становился громче и внезапно он услышал голос Моргана, дрожащий от гнева:

— Что поезд делает здесь СЕЙЧАС, придурки?

Он слышал стон Осмонда:

— Грязный самозванец убил моего сына!

— Мы уходим, Риччи, — пробормотал Джек. — Время прыгать. — Он закрыл глаза, сконцентрировался… и наступил короткий момент небытия, и они оба переместились.

Осталось только чувство скольжения вниз, как будто между двумя мирами находился короткий трамплин. Расплываясь, растворяясь во время их погружения в пустоту, Джек слышал визг Осмонда: «Паршивцы! Все мальчишки! Бесспорно! Все мальчишки! Грязные! Отвратительные!»

На какое-то мгновение они как бы увязли в густом и плотном воздухе. Ричард закричал. И в эту секунду Джек с глухим стуком грохнулся плечом о землю. Ричард сильно ударился головой о грудь. Джек не спешил открывать глаза, он просто лежал, растянувшись на земле, крепко обхватив Ричарда, прислушиваясь и принюхиваясь.

Тишина. Не совершенная и абсолютная, но огромная — ее размер только подчеркивало пение двух или трех птиц.

Запах был освежающий и соленый. Хороший запах… но не настолько хорош, как может пахнуть мир в Территориях. Даже здесь — где бы это здесь ни было — Джек ощущал слабый запах, напоминающий запах пропахших бензином цементных полов на автозаправках. Это был запах огромного количества людей, управляющих слишком большим числом машин, и это портило и оскверняло всю атмосферу. Он был очень чувствителен к таким запахам, поэтому Джек ощущал его даже здесь, в месте, где он не мог слышать звуков машин.

— Джек? С нами все в порядке?

— Конечно, — ответил Джек и открыл глаза, чтобы удостовериться, говорит он правду или нет.

Оглянувшись, он с ужасом осознал, что каким-то образом в неистовом желании убраться до момента появления Моргана они перепрыгнули не в Американские Территории, а как-то переместились во времени. Казалось, что это было то же самое место, но намного старше, заброшенное теперь, как будто прошел век или два. Поезд все еще стоял на рельсах и выглядел все так же. Ничего не изменилось. Рельсы, пересекающие заросший двор и ведущие Бог весть куда, были старые и покрытые толстым слоем ржавчины. Шпалы казались отсыревшими и прогнившими. Между ними буйно разрослись высокие сорняки.

Он посильнее сжал в своих объятиях тихо застонавшего и открывшего глаза Ричарда.

— Где мы? — спросил он Джека, оглядываясь вокруг. Был виден только длинный барак с разъеденной ржавчиной крышей. Перед ним стояло несколько врытых в землю столбов, которые, возможно, когда-то поддерживали вывеску. Если они и были предназначены для этой цели, то это было давным-давно.

— Я не знаю, — ответил Джек, глядя в направлении, где находилось препятствие. Сейчас там поблескивали рельсы пустой колеи, заросшие одичавшими флоксами и золотыми шарами. Он поделился своей самой страшной догадкой:

— Кажется, мы перенеслись во времени.

К удивлению, Ричард рассмеялся.

— Как здорово все-таки узнать, что в будущем не так-то сильно все и изменится, — сказал он и указал на клочок бумаги, прикрепленной к столбу. Листок был немного выцветшим, но текст все еще хорошо различался: