Солнечные зайчики весело прыгали по дну ручья, покрытому мелким желтым песком и голубой галькой. Жирные рыбы, поблескивая золотом и серебром чешуи, медленно плыли по течению. Ручей был узок и неглубок; по земле Аргоса он тянулся до самого Шема, никуда не сворачивая, зато в Шеме извивался подобно змее, скакал меж кочек и холмов, падал с каменистых круч и в конце концов превращался в жалкую тоненькую струйку мутной воды, которая исчезала в расщелине у стены прекрасного древнего города Асгалуна.

Перед полуднем стало совсем жарко. Природа безмолвно изнемогала под палящими лучами белого солнца. Изредка только в глубине полосы леса вскрикивала птица, ей вторила другая, но потом обе замолкали, и снова воцарялась тишина.

Одинокий путник, бредущий вдоль берега ручья, сбросил с плеч дорожный мешок и остановился. Его грубая холщовая рубаха намокла от пота и прилипла к спине. Со стоном сорвав ее, он остался в одних тонких полотняных шароварах. Затем, поразмыслив немного, решительно стащил и их. Вот теперь ему было хорошо. Он уселся на пухлой кочке, покрытой шелковистой нежно-зеленой травой, и вперил утомленный взор в чистые синие воды ручья.

Третий день он шел по Аргосу, надеясь найти временное пристанище и работу. Он был искусным поваром, умел мыть полы и чистить медные котлы, знал толк в кузнечном деле, а однажды даже принимал роды — правда, у козы. Однако в деревнях и на постоялых дворах, где ему уже довелось побывать, требовались лишь зубодеры да девицы легкого поведения, а этими ремеслами он не владел.

Сидя на кочке, с тихой грустью в душе он подумал о своей жизни. Половина ее была почти прожита. Во всем огромном подлунном мире для него не нашлось крова, женщины и верного друга. Таверны и постоялые дворы заменяли ему первое, а случайные попутчики — второе и третье. Он не сетовал на судьбу и не клял богов — ну, разве что так, по привычке; он спокойно принимал сонмы мелких и крупных несчастий, что постоянно сваливались на его голову; он никогда никого не предавал, хотя порой ему и приходилось протыкать мечом насквозь какого-нибудь нахала; он прошел сотни дорог и видел тысячи людей; он — жил. Пожалуй, за одно это можно было благодарить судьбу…

Но почему ж тогда сейчас, обозревая прошлое, он глубоко вздохнул и помрачнел?

Тяжело поднявшись, он подошел к самой воде. Там отражались тонкие ветви дерев и тени пролетающих птиц. Он зашел в ручей по колено, чуть постоял, с любопытством наблюдая за передвижением ленивых рыб и стаек шустрых мальков, потом ухнул и присел. Наверное, обитателям ручья он показался китом, ибо они тут же бросились врассыпную, а одна золотая рыбка даже выпрыгнула на берег, где и валялась теперь, разевая рот. Он же, повизгивая от удовольствия, выкупался, затем вылез из воды, встряхнулся и снова уселся на свою кочку.

Мимо пробежал непуганый суслик. Из кустов, буйно растущих в десяти шагах от ручья, высунулась голова косули. На противоположном берегу прогуливался кабан. Все они глядели на голого Человека без страха, но и без симпатии, видимо, полагая его каким-то неведомым зверем — судя по отсутствию когтей и клыков, не опасным. В ответ и он смотрел на них, но его взгляд был гораздо мягче. Так сильный смотрит на слабого, а старший на младшего, если, конечно, в сердце нет злобы…

Он вспомнил вдруг своего последнего друга и спутника — вороного коня, которого загнал две луны тому назад, спасаясь от отряда диких пиктов. Затем вспомнил последнюю женщину и последний дом, приютивший его на пять ночей… Затем…

Кусты зашуршали, и косуля метнулась мимо него, по кромке воды. Брызги окатили его большое тело, уже успевшее высохнуть под жаркими лучами. Он обернулся.

Чудо ли появилось из кустов? Фея? Богиня? Он не мог сразу определить, однако его широкое румяное лицо расплылось в улыбке, а рука сама потянулась за шароварами, да так и замерла в воздухе. Да, давно не приходилось ему встречать таких прелестниц, пусть даже и облаченных в мужское одеяние.

Девушка не торопясь распутала прядь ярких рыжих волос, зацепившуюся за колючую ветку, и вышла к ручью. Похоже, пейзаж с голым мужчиной посередине, представший ее глазам, ничуть не смутил и не испугал ее. Она окинула равнодушным взором прозрачные воды ручья, удивленного кабана на том берегу, ковер шелковистой травы, большого человека — и преспокойно устроилась здесь же.

Пока она снимала дорожный мешок, широкополую шляпу и высокие сапоги, подкованные железом, одинокий путник по-быстрому облачился в свои полотняные шаровары, с огорчением обнаружив, что они порваны именно на том месте, ради прикрытия коего он их и носил. Тогда он положил на прореху ладонь и вежливо откашлялся, собираясь начать светскую беседу с прекрасной незнакомкой.

Увы. Ничего из этой затеи не вышло, ибо как раз в этот момент девушка поднялась, скинула с себя всю одежду и не спеша направилась к ручью. Ее обнаженная фигура, стройная и высокая, светилась в желтых густых лучах солнца, а золотые волосы сверкали так ярко, что на них невозможно было смотреть.

Так что вместо слов изо рта одинокого путника вырвалось лишь жалобное мычание; темные голубые глаза его замутились; он побагровел и шумно задышал.

А прекрасная незнакомка, даже не взглянув в его сторону, нырнула. Да так ловко, так изящно, словно в прошлой жизни была речной богиней. Солнце блестело и переливалось в ее волосах, в хрустальных каплях на ее лице и руках. Она резвилась и плескалась, и в полуденном воздухе звенел ее тихий серебристый смех…

Одинокий путник отвернулся и попробовал восстановить дыхание. Взгляд его случайно упал на брошенные девушкой вещи.

Одежда ее — бархатные штаны, тонкая шелковая рубашка и расшитый алыми цветами жилет — была богатой, но уже поношенной; слой серой пыли покрывал ее сплошь. Под широкополой шляпой лежал лук, рядом колчан со стрелами, а еще раньше одинокий путник приметил на поясе прекрасной незнакомки кинжал в потертых кожаных ножнах.

Он привстал, вытянув шею, осмотрел ее имущество. Свойственное едва ль не с самого рождения любопытство неудержимо влекло его к дорожному мешку девушки, но он успешно поборол в себе эту слабость и снова сел на место. Мысли о напрасно прожитой половине жизни улетучились из его головы. Сейчас он думал о рыжеволосой красавице, явившейся ему среди дня в пыльных и плодородных землях Аргоса. Он так мечтал о любви — может, нынче он нашел ее?

Тень скользнула по нему и мимо. Девушка, нисколько не смущаясь своей наготы, прошла к вороху одежды и вытянула оттуда белую тонкую рубашку мужского покроя. Рубашка была чуть велика ей в плечах, но сие лишь умилило одинокого– путника. Не отнимая ладони от прорехи на шароварах, он встал и учтиво поклонился спине прекрасной незнакомки.

— Далеко ли держишь путь, красавица? — вопросил он сиплым, словно простуженным голосом.

— В Асгалун,— коротко ответила она, застегивая перламутровые пуговицы, в каждой из которых мерцало отражение солнца.

— Кхм… И я туда же…— неуверенно сказал он, ибо до сего мига туда не собирался.— Меня зовут Шон. Назови мне твое имя, а потом…

— Соня.

От природы нежный голос ее был холоден, хотя не суров. Она посмотрела на Шона как на пустое место и равнодушно отвернулась. Видимо, ее не только не волновал вид обнаженного мужчины, но и не интересовало, что он может предложить ей на «потом».

— Славное имя,— улыбнулся он, наконец приходя в себя.— Помнится, я слыхал про одну храбрую девчонку, так ее звали Рыжей Соней.

— Я — Рыжая Соня.

Вот теперь в светлых серых глазах девушки мелькнуло удивление. И тут же ее тонкое лицо, до того похожее просто на красивую маску, чуть оживилось.

— Кто говорил обо мне?

— Араф, купец из Эрука.

— Я его не знаю.

— Зато он отлично знает тебя. Год назад его караван шел в Хоарезм. На середине пути на него напал отряд разбойников и…

— Отряд! — хмыкнула Соня.— Нас было трое. Мы налетели на них как ураган. Глупый купец завизжал и упал в обморок, а охранники бросились наутек, побросав оружие. Клянусь Белом, из дюжины их осталось только четверо, да и те…

— Вижу, ты все же помнишь купца Арафа.

— Я его вспомнила,— нехотя согласилась Соня.

Она снова отвернулась, предоставив собеседнику приятную возможность лицезреть ее спину и гриву пышных золотых волос. Шон усмехнулся. Он успел заметить, как серые глаза ее потемнели, а темно-рыжие брови сошлись у переносицы. Девушка была юна и не научилась еще скрывать свои чувства. Сейчас она явно сетовала на себя за то, что вдруг разболталась с незнакомцем и открыла ему одну из тайн прошлой жизни. Шон готов был поклясться, что таких тайн у нее накопилось уже немало.

— Знаешь, в моем мешке есть хлеб и два куска сыра… Не пора ли нам с тобой закусить перед дальней дорогой?

Соня пожала плечами, однако отказываться не стала. К хлебу и сыру она добавила кусок солонины, пару луковиц и флягу красного вина, так что трапеза получилась поистине королевская. Одно омрачало настроение путешественника: девушка не проронила и слова с того мгновения, как он разоблачил ее маленькую невинную ложь. В прекрасных глазах ее тлел мрачный огонек, а сам взор был подозрительно кроток. О, Митра! Уж не вознамерилась ли она прикончить его как лишнего свидетеля?

Шон перестал жевать и настороженно посмотрел на Соню, но затем вдруг весело расхохотался. Он — бродяга, боец, наконец, взрослый мужчина испугался девчонки? Да он сейчас подавится мясом от смеха!

Подавиться мясом ему не пришлось — хотя бы потому, что в следующий миг бывалому бродяге и бойцу было вовсе не до смеха. Острие кинжала коснулось его горла, причем Соня преспокойно пила вино из фляги и мечтательно смотрела в синее небо. Вид ее был столь невинен, что Шон заворочал глазами: нет ли здесь кого, кто мог бы держать кинжал на его кадыке? Вокруг не было ни души. Только кабан все еще гулял на том берегу ручья, но он точно был вне всяких подозрений.

Неожиданно рука, сжимавшая рукоять, ослабла; лезвие скользнуло по горлу вниз.

— В твоих черных волосах я вижу белую прядь.— Голос Сони заметно смягчился.

— И что? — смог промычать Шон.

— Откуда ты родом?

— Из Аквилонии.

— А твое прозвище…

— Одинокий Путник.

Наконец она убрала кинжал.

— Вот уж никогда не думала, что доведется встретиться с Одиноким Путником,— примирительно сказала девушка, вытирая лезвие о траву, словно бы оно было в крови.— Если б не эта седая прядь…

— Я с ней родился,— пояснил Шон и снова принялся за мясо. Не стоило обижаться на девчонку. В конце концов, не зарезала же она его.

— Прости,— все же догадалась сказать Соня.— Сначала я подумала, что ты из хаков. Я знаю: они шныряют везде. Я видела их в Туране, в Офире и Шеме… Проклятые немедийцы повсюду рассовали своих шакалов.

— Да,— кивнул он,— это верно. Только одно лишнее слово еще не означает, что перед тобой — хак.

— Я же извинилась.— Соня пожала плечами и попыталась виновато вздохнуть — у нее ничего не вышло. Тогда она отбросила со лба рыжую прядь и засмеялась.— А скажи мне, Одинокий Путник, отчего ты столь усердно прижимаешь ладонь к тому месту, кое другие мужчины так и норовят выставить напоказ?

— Шаровары порвались,— буркнул Шон, принимая из рук девушки кувшин с вином.

— Ты мог бы зашить их.

— У меня нет иглы.

— У меня есть. Вот, возьми.

Соня отогнула кружевной воротничок рубашки и вынула из него длинную иголку, на которую были намотаны белые нитки.

Пока Шон зашивал шаровары, орудуя иглой на удивление ловко, девушка сложила остатки трапезы в свой дорожный мешок, туда же затолкала жилет, затем связала за ушки сапоги и вместе с луком и колчаном закинула их за спину.

— Ты и в самом деле идешь в Асгалун? — с сомнением в голосе спросила она.

— Нет,— честно ответил Одинокий Путник и откусил нитку.— Но мне все равно, куда идти. Поэтому я могу сопровождать тебя в Асгалун.

Он вернул Соне иголку, поднялся, отряхнул шаровары. Теперь они стояли рядом и смотрели друг другу в глаза. Он — с улыбкой, она — нахмурив брови, испытующе, будто прикидывала, стоит ли брать его с собой. Все, что ей привелось слышать об Одиноком Путнике, неизменно вызывало в ней уважение и даже восхищение. Говорили, он был храбр и силен как лев; говорили, он был умен и благороден как король; в Туране его проклинали и называли возмутителем спокойствия, а в Гиркании о нем слагали песни и легенды. Соня не могла себе представить, что Одинокий Путник может оказаться молодым еще человеком с добрыми, очень темными голубыми глазами и приветливой улыбкой. Но теперь и она улыбнулась.

— Хорошо, идем.

И они зашагали на восток, к Асгалуну.

— Ты осторожна,— говорил Шон, пробираясь впереди Сони сквозь заросли колючих кустов.— И мне это нравится. Конечно, нельзя доверять первому встречному, но точно так же нельзя и…

— …не доверять никому,— со вздохом заключила девушка.— Я знаю. Об этом мне говорили мои родители, мои учителя… Но послушай, Одинокий Путник. Ты бродишь по миру много лет; ты повидал многое и многих — так неужели ты никогда не встречался с предательством? Неужели не случалось тебе в ужасе смотреть на друга, что продал тебя за пару серебряных монет? Неужели не приходилось тебе с горечью в сердце спешно покидать таверну или постоялый двор, потому что среди твоих сотрапезников или собутыльников оказался хак?

— Бывало,— отозвался он.— Бывало всякое. По доносу одного такого парня я полгода просидел в подвале туранской темницы. А другой мой добрый товарищ убежал, когда я дрался с десятком разбойников в горах Кофа… О, боги, да когда же кончатся эти кусты?.. Но мне тридцать семь лет, а тебе — едва ли двадцать. Откуда же тебе знать, девочка, что есть предательство?

— Знаю,— сумрачно ответила Рыжая Соня.

Ручей, вдоль коего они продолжали путь, звенел и переливался под солнцем всеми цветами радуги. Половина дня миновала, и сейчас птицы порхали в синей вышине, весело щебеча; ветер зашевелил ветви деревьев и погнзл волны по мягкой траве; из-за горизонта показались облака, стройной цепочкой бегущие прямо к солнцу.

— И все же могу сказать тебе, что верных друзей у меня было гораздо больше. Увы — часто дороги наши расходились, потому что меня влекло в одну сторону, а моего друга — совсем в другую. До сего дня никто не дошел вместе со мной. Я слышал: кто-то погиб в сражении, кто-то пропал бесследно, а кто-то обзавелся семьей и стал добропорядочным землепашцем либо ремесленником… Фу-у, ну вот мы и вышли на ровное место. Погляди-ка, Соня, какая красота кругом.

— Да ну ее к Нергалу,— отмахнулась девушка.— Лучше расскажи мне, как ты оказался в туранской темнице.

— Простая история. Только начало ее в далеких временах. Думаю, в ту пору ты только училась писать буквы.

— Зато теперь я умею писать на трех языках,— сердито перебила его Соня.— Знаешь, Одинокий Путник, не говори со мной, как с девчонкой. Я тоже прошла немало дорог; я опытный боец; я могу выпить три кувшина вина и остаться в своем уме, я…

— Я понял,— скрывая усмешку, кивнул Шон.— И больше не буду говорить с тобой, как с девчонкой.

— Так что за история? — нетерпеливо спросила девушка, подымаясь на холм высотой в человеческий рост. Судя по всему, она не умела долго обижаться; а еще ее спутник заметил, что она явно не умела обходить препятствия — холм торчал на равнине, как бородавка на ровном месте. Сам Шон не полез на него вслед за Соней, а спокойно обогнул его с правой стороны, потратив шагов на десять меньше, чем она.

— Мне было тогда двадцать пять — возраст зрелого воина, каковым я и являлся. Я служил в наемной армии Шема; я был простым солдатом, что не мешало мне иметь множество друзей.

Мы стояли в Асгалуне. В первой половине дня наш десятник заставлял нас сражаться с чучелами. Мы набрасывались на них, как звери на приманку, рыча и сопя, и в несколько мгновений весь доблестный отряд оказывался в пуху и в соломе, а уж прочихаться мы не могли до самого вечера. Это называлось учениями и впоследствии принесло пользу. Какую? Клянусь, с тех пор я запросто могу распотрошить любое чучело, которое только покажется мне подозрительным…

Шон расхохотался. Рыжая Соня, не мучаясь размышлениями о правилах приличия, вторила ему звонким заливистым смехом. Суровая кочевая жизнь сделала ее маленькие ручки крепкими, а теплые серые глаза ледяными, но ведь ей было всего двадцать лет — душа ее давно требовала радости и свободы; легкой походкой шагая рядом с Одиноким Путником, девушка наслаждалась покоем, простором, чистым воздухом и той красотой, которую только что посылала к Нергалу. Гордость, гнев, сокрытые в сердце и бережно там хранимые, забылись в эти прекрасные мгновения. Соня вздохнула освобожденно и повернулась к спутнику, что шел чуть позади.

— А потом? — с улыбкой спросила она.— Когда ты побеждал чучело — что ты делал?

— Потом я учился окружать противника. Мы, парни из отряда десятника Белого Медведя, разбредались по Асгалуну и болтались до вечера, умирая от скуки. Я и мой приятель Сааби обычно шли к восточным воротам и там играли в кости с охранниками. С наступлением сумерек на наших унылых физиономиях появлялось весьма загадочное выражение. Тогда охранники осыпали нас ругательствами и прогоняли прочь: они просто тряслись от возмущения, ибо знали, что сейчас будет. Да, мы важно отворачивались от стола, отказываясь платить, если уже проиграли, затем вставали и удалялись мягкими кошачьими шагами. (Теперь-то я представляю, как смешно мы выглядели тогда.) Мы воображали себя в стане неприятеля — вот мы подбираемся к шатру, где отдыхает полководец, вот мы достаем кинжалы… О, как же вопили и бранились жители славного Асгалуна, когда мы крались по улицам со зверскими рожами и с кинжалами наперевес. Конечно, для них не было тайной, что наемная армия проводит учения, однако, думаю, особенного удовольствия от встречи с нами в темных переулках они не получали.

Итак, мы прокрадывались к зданию, на которое еще днем указывал нам десятник…

— Нетрудно догадаться, что этим зданием непременно оказывался какой-нибудь постоялый двор,— усмехнулась Соня.

— Точно! Так вот, когда сумерки сгущались, постоялый двор уже был окружен доблестными солдатами из нашего отряда. Десятник — а он до поры прятался за углом соседнего дома или за раскидистой липой — давал команду, и… мы с воинственными криками, свистом и улюлюканьем нападали на логово противника. Одни врывались в дверь, другие лезли в окна… Ну, посетители немного пугались, некоторые даже пытались убежать… Хозяин бывал очень недоволен, но потом ему платили за убытки из городской казны, и он на время успокаивался — пока его заведение вновь не становилось предметом наших бурных атак.

— И затем вы гуляли всю ночь?

— Не всю — только половину. Десятник прогонял нас в казарму, едва лишь рассеивалась тьма. Вот и все.

— Нет, Одинокий Путник,— сердито сказала Соня, останавливаясь.— Не все. И не морочь мне голову. Ты обещал рассказать, как попал в туранскую темницу,— вот и рассказывай. Я поняла, что история твоя начинается в те веселые времена, когда ты служил наемником в армии Шема и брал приступом местные постоялые дворы. Что же произошло там?

— Ты проявляешь поистине чудеса проницательности,— пробормотал Шон.— Идем, до ближайшего постоялого двора осталось совсем немного.

— Нет!

Соня топнула ногой и с гневом посмотрела на спутника.

— Воительница! — с восхищением покачал головой Шон.— Ладно. По дороге расскажу… Идем же!

И он пошел вперед, удивляясь самому себе безмерно: с чего вдруг он открылся этой девчонке? Нергал ли его попутал? Или серые ледяные глаза маленькой разбойницы околдовали его?.. Да, было в ней нечто такое, что отличало ее от множества других девиц, коих Шон встречал прежде. Конечно, за четверть дня знакомства он не мог определить, что это было за нечто, однако — и при мысли сей он снова себе удивился — пока он не собирался с ней расставаться, и суть ее истинную думал выяснить позднее…

Он слышал ее мягкие шаги за спиной — она все-таки шла за ним — и улыбался, чувствуя на расстоянии, как она зла сейчас.

— Подойди ближе, Рыжая Соня,— сказал он, не оборачиваясь.— Я хочу поведать тебе, что произошло двенадцать лет назад в городе Асгалуне.

Шон улыбался, но в низком голосе его легко можно было расслышать нотки раздражения. И не подумав отнести сие на свой счет, девушка приблизилась.

— Ну, слушай…

Что поделать — я был тогда резв и чист душою. Хотя я и участвовал в двух войнах и десятках сражений, нрав мой остался прост: я доверял всякому слову и всякому взгляду. Тогда я еще не знал, что и глаза могут лгать…

Однажды парень из моего отряда — туранец Бабен — отозвал меня в сторону и трагическим шепотом поведал о своем несчастье.

Здесь, в Асгалуне, у него была возлюбленная, некая Хида из старинного и очень богатого ше-митского рода. По словам туранца, девица отличалась всеми мыслимыми добродетелями, то есть умом, добротой, красотой и, самое главное, скромностью. Она отвечала ему взаимностью и мечтала стать его супругой, но — жестокие родители противились этому союзу. «Не для того,— так говорили они,— растили мы ее в холе и неге, чтобы потом отдать первому попавшемуся нищему ту-ранцу…» И они велели даже близко к воротам не подпускать этого парня.

Хида рвала волосы и дни проводила в безумных рыданиях, Бабен по-мужски тихо плакал по ночам, однако изменить они ничего не могли. В общем, все счастие их будущей жизни рушилось; девицу прочили замуж за богатого и старого шемита; оба влюбленных готовились к вечному страданию.

«Ты должен мне помочь,— сказал мне Бабен.— Только тебе я могу доверить похищение моей невесты. Я знаю, ты привезешь ее ко мне в целости и сохранности». Я глубоко задумался. Я — аквилонец. В моей стране подобное преступление карается отсечением правой руки и всеобщим презрением. Законов Шема я не знал, но был уверен, что они столь же суровы по отношению к похитителям честных девиц.

И все же не страх перед наказанием заставлял меня сомневаться. По правде говоря, сам Бабен не отличался приятной наружностью и спокойным нравом. Он был очень худ, очень бледен и носат; в его черных глазах всегда горело безумство; он не терпел дружеских пирушек, предпочитая им уединенную беседу с десятником или, на худой конец, с десятником; он смотрел на товарищей с необъяснимым высокомерием и ужасно сердился на любую, самую безобидную шутку; он был подвержен приступам злобы, во время которых кусался и плевался как истеричная старая дева. Вот какой человек попросил меня о помощи!

По молодости лет — или, скорее, по наивности своей — я гордо отверг сии оправдания для отказа. «Нет,— сказал я сам себе.— Каков бы он ни был, но он — мой товарищ. Мы служим в одной армии и даже в одном отряде. Я должен ему помочь». Конечно, я подумал и о том, сколь тяжко жить в разлуке с любимой, а также о том, какое забавное приключение ждет меня и как я развеюсь от противной скуки, что одолевала меня в последнее время все чаще.

«Хорошо,— после некоторого размышления решительно ответил я и протянул Бабену руку.— Я украду для тебя девицу Хиду. Скажи: ты подумал, когда это сделать и как?»

«Да, я подумал,— он пожал мою руку, криво усмехаясь, видимо от пережитого волнения.— Каждый вечер она выходит в сад и бродит там печально, вспоминая обо мне. Стена вокруг дома и сада каменная, но не слишком высокая, примерно в полтора твоих роста. За ней, на улице, растут ветвистые деревья. Около них теперь всегда ходят стражники — стерегут меня. Я знаю, родители Хиды приказали им не подпускать меня даже близко, так что, если я сам появлюсь там, меня сразу заметят и прогонят, а на тебя — человека незнакомого и имеющего право ходить по улицам Асгалуна сколько душе угодно просто не обратят никакого внимания. Ты спокойно подойдешь к дереву, залезешь на него и оттуда переберешься на стену. Дабы Хида не испугалась и не завопила, увидя в полумраке твою крупную фигуру, ты спрячься; когда она пройдет мимо тебя, прыгай подобно пантере, хватай ее и крепко зажимай ей рот. Она не так худосочна, как ваши аквилонки, но и не так пышнотела, как шемитки и туранки, поэтому ты легко сможешь переволочь ее на стену. А дальше — только одна задача: перебежать через улицу так, чтобы стражники вас не заметили, повернуть за дом и там, у таверны «Сладкоголосая Айзель», передать Хиду мне. Ты сделаешь это, друг?»

«Я сделаю это»,— твердо сказал я, отвернулся от Бабена, который почему-то сейчас еще более был неприятен мне, и пошел в казарму.

«Помни! — закричал он мне вслед.— Остался один день! Потом ее увезут в Офир!»

Позже, за вечерней трапезой, он шепнул мне, что Хиду отправляют в Офир к престарелой тетке, тирану и злюке. Она запрет несчастную девицу в своем огромном пустом замке, полном призраков, а родители тем временем начнут спешно искать в Асгалуне богатого жениха.

Мне было искренне жаль Хиду. Ясное дело, я не мог уразуметь, чем же ей так приглянулся наш Бабен, однако справедливо полагал, что любовь, являясь к нам внезапно, не испрашивает нашего согласия, равно как и не учитывает наших симпатий. А уж девичье сердце тем более готово воспылать к любому проходимцу, лишь только он посмотрит любезно да ласково. Нет, Соня, не пронзай меня суровым взором. Я понимаю, что не все девицы простодушны и доступны, но большая часть их именно такова — поверь мужчине, прошедшему сто дорог и тысячу троп и повидавшему столько женщин, сколько есть звезд на небе.

Бедные! Как страдают они потом, как рвутся сердца их, когда коварный обман раскрывается и уже нет иллюзии и нет сил терпеть! Ты, Рыжая Соня, воительница, видала ли таких? А я видал и многих даже утешал.

Гляди-ка, вон там, на горизонте, темная тучка. Это и есть постоялый двор. Давай поторопимся. Здесь проходит граница между Аргосом и Шемом и проезжающих очень много. Нам надо занять комнату. Надеюсь, ты не собираешься идти всю ночь?

— Почему бы и нет,— легко ответила Соня.— Но если ты устал, то можно остановиться на постоялом дворе. В конце концов, ты уже не молод, а я приучена уважать старших.

Шон усмехнулся. Бывали времена, когда он шел без остановки два, три дня; спал на ходу, продирался сквозь заросли колючих кустарников, карабкался на голые скалы, переходил вброд ручьи, пересекал вплавь реки… Ах, рыжая демоница, ловко повернула!

— Да, я устал,— подтвердил он, щадя ее самолюбие, ибо видел, как утомилась она сама после долгого перехода.— А потому мы останемся на ночь на постоялом дворе. Хозяин — мой старый знакомый. Думаю, он позаботится о том, чтоб у нас была просторная и теплая комната.

— И чтоб там было две кровати.

— Конечно.

— А теперь рассказывай дальше.

— Дальше… На следующее утро я пошел к дому, где жила Хида. Бабен все описал верно: стена была невысока, под ней и дальше по улице ходили стражники. Всего я насчитал восемь человек, причем двое отличались избыточным весом и вряд ли могли так быстро бегать, как я. Затем я прошел до таверны «Сладкоголосая Айзель». Место оказалось темное; перед дверью в это заведение я заметил глубокую нишу, где вполне мог спрятаться человек. Бабен рассчитал всё с присущим ему тщанием: в сумерках никто не увидит его здесь. В общем, я почувствовал уверенность в успехе сего предприятия.

Вернувшись в казарму, я сказал туранцу, что его план хорош и я готов нынче же выкрасть девицу.

«Я благодарен тебе несказанно,— горячо прошептал он. В его черных глазах блеснули слезы.— Ты настоящий друг!»

Молча ушел я к приятелю своему Сааби. Я не имел права раскрывать ему чужую тайну, но на душе у меня почему-то становилось все тяжелее, и я признался: «Сааби,— сказал я.— Может быть, этой ночью я совершу плохой поступок. Я хочу, чтоб ты знал: выгоды я не ищу. Мне самому ничего не надо. Все, что сделаю,— сделаю не для себя. Не спрашивай ни о чем. Давай сыграем в кости и пойдем сражаться с чучелом».

Он ничего не спросил, только внимательно посмотрел на меня, потом достал из мешочка кости и бросил их на стол. Благодаря моему приятелю Сааби я до сумерков и не вспомнил о Хиде и Бабене. Он не позволял мне задуматься, а все говорил, говорил, так что я даже воскликнул: «Нергал тебя побери, Сааби! У меня в ушах звенит от твоей болтовни!» Он засмеялся и продолжал рассказывать байки, коих у него в запасе было предостаточно.

Но вот стало темнеть. Бабен, улучив момент, подбежал ко мне и взволнованно спросил, иду ли я за Хилой. Я сказал, что скоро пойду, а ему велел отправляться к таверне и ждать.

Он ушел. Я махнул рукой Сааби, желая, чтоб он убрался в казарму и не маячил передо мной, как богиня укора Веда. Он убрался. Я бесцельно сделал несколько кругов по двору, затем, когда небо стало темно-серым, пошел к дому бедняжки Хиды.

Стражники и в самом деле не обратили на меня никакого внимания. К тому же в конце улицы вдруг, к моей удаче, появился маленький тощий шемит, издалека очень похожий на Бабена, и парни все как один грозно уставились на него. Так что я спокойно подошел к стене, ловко перемахнул через нее и оказался в саду Хиды.

Ее я увидел сразу. Она медленно шла по тропинке; лунный свет указывал ей путь, матово блистая на ее серебристом платье. Девушка оказалась настоящей красавицей. Длинные черные волосы струились по узким плечам и спине, белое лицо с точеными чертами было задумчиво или печально – я не мог разобрать, огромные темные глаза смотрели вдаль, сквозь листву и ветви. Наверное, она бы услышала, как я приземлился — ведь я не видел, куда прыгаю, а потому угодил прямо в кустарник,— но некая дума занимала ее мысль и внимание; она даже не посмотрела в мою сторону, а продолжала медленно идти по тропинке, и скоро поравнялась со мной.

Тут я воспользовался советом Бабена и выскочил подобно пантере. К моей великой досаде, при этом я успел сломать ветку какого-то дерева и, поскользнувшись на листе, грохнуться со всего маху на землю. Этими действиями я произвел немалый шум, однако все же добрался до Хиды как раз в тот момент, когда она начала оборачиваться. Короткую долю мига я видел недоумение в ее прекрасных глазах. Затем левой рукой я обхватил ее за талию, а правой зажал ей рот и — поволок к стене.

Она не сопротивлялась. Позже, когда я стремительно бежал с ней по улице к таверне «Сладкоголосая Айзель», я понял, что она просто потеряла сознание, но сначала я подумал, что она каким-то образом приняла меня за своего хилого возлюбленного и с радостью замерла в его — то есть моих — объятиях.

Удача сопутствовала мне: два толстых стражника стояли в конце улицы и пили вино из огромного меха, а остальные разбрелись кто куда и меня — хоть и с девицей на плече — не заметили вовсе.

Бабен ждал именно в той нише, около входа в таверну. На другой стороне улицы стояла повозка, запряженная мощным приземистым вороным жеребцом. Лишь только я приблизился, туранец подскочил, молча и с непонятной мне яростью выхватил Хиду у меня из рук, довольно небрежно забросил ее в повозку, следом вскочил сам и дал знак вознице трогать. Все, что я успел рассмотреть, был высокий капюшон этого возницы да горб на его спине. Да, и еще: повозка уже поворачивала за угол, когда я увидел, как фигура в белом приподнялась, повернулась к Бабену, и… Раздался резкий короткий вскрик. Я побежал было следом, но потом остановился, ибо кто их разберет, этих женщин… Я вернулся в свою казарму, охваченный странным, весьма неприятным ощущением. Особенно это ощущение усилилось после того, как мой приятель Сааби поглядел на меня долгим взором и отвернулся…

Так свершилось похищение невесты. О девице Хиде на следующий день говорил весь город. Злоумышленника искали, но никто и ничего о нем не знал. Нерадивых стражей, конечно, прогнали вон. Люди, имеющие дочерей на выданье, заперли их на сто засовов. Пару лун спустя все в городе стало по-прежнему, но тогда… О, как же мне было совестно! Пусть я знал, что помог влюбленным сердцам соединиться, но какой же тревогой из-за этого был охвачен город!

Думаю, ты и сама понимаешь, Соня, что Бабен в казарме более не появлялся.

Шли дни. Я стал раздражителен и угрюм. Сааби пытался отвлечь меня от мрачных мыслей, но даже ему это не удавалось. И однажды он мне сказал жестокие слова: «Ты сдался, парень. Уезжай отсюда». Через несколько дней я уехал…

Ну, вот мы и пришли, Рыжая Соня!

— Да,— она не стала возражать против очевидного.— Но, Одинокий Путник, ты все же не закончил свою историю. Давай возьмем вина, мяса и хлеба, поднимемся в комнату, и там ты продолжишь…

— О-о-о…— застонал Шон.— Да я в жизни столько не говорил! Дай мне передохнуть, жестокосердая! Не то у меня отвалится язык!..

— Не отвалится,— успокоила его Соня.— Ну, ступай к хозяину. Да помни: комната должна быть с двумя кроватями.

Женщины — странные существа. Сотворяя их, боги наверняка пребывали в шутливом настроении, ибо вселили в них полную уверенность в то, что мужчина создан лишь для их удовольствия и хозяйственных нужд. Вот тут Рыжая Соня ничем не отличалась от своих сестер.

Королевским жестом отправив спутника добывать снедь и комнату с двумя кроватями, она удобно расположилась за столом в углу большого зала и с любопытством начала обозревать приезжих.

Здесь были и туранцы, и шемиты, и аргоссцы, и троица северян с дикими красными лицами, и даже один чернокожий, судя по приличному в виду — из Пунта. Шон оказался прав: на границе, где проходит торговый путь, было людно.

Все спокойно сидели, негромко переговариваясь между собой, пили вино, ели баранину с бобами или простые лепешки с козьим сыром.

Рыжая Соня, облаченная в мужское одеяние, привлекла их внимание, но ненадолго. Эти странники всякого навидались в своей жизни, так что их могло бы удивить разве что появление здесь медведя с рогами. Те, что помоложе, все же пытались поймать Сонин взгляд, но пришел Шон, сел за стол, и они вновь занялись своей трапезой.

— Что? Будет нам комната? — спросила девушка, принимая из рук юного подавальщика огромное блюдо с бобами.

— Да,— кивнул Шон,— с двумя кроватями.

— Моя у окна,— быстро сказала Соня.

— Не знаю, есть ли там окно. Хозяин говорит, что все комнаты уже заняты, и нам с тобой он дает ту, которую обычно никто не берет.

— Наплевать! — беззаботно махнула рукой Соня.— Если там нет окна, я буду спать у стены, где оно должно быть.

Шон не ответил — рот его был набит бобами и мясом.

Близились сумерки; большой зал постоялого двора постепенно пустел. Гости уходили в свои комнаты, дабы там найти покой и одиночество. Уставший хозяин стоял у открытой двери и задумчиво смотрел в темное небо, на коем уже зажигались первые звезды.

— Пойдем и мы? — спросила Соня, отодвигая пустую кружку.

Шон встал, бросил хозяйскому псу кость с клочками мяса и неспешно направился к лестнице. Его юная спутница, рачительным взором оглядев стол и не обнаружив на нем более ничего съедобного, пошла следом.

Их комната оказалась на втором этаже, в самом конце длинного и очень темного коридора. Шон достал из глубокого кармана шаровар железный, чуть не насквозь проржавевший ключ, пошуровал им в замочной скважине. Со скрипом, стонами и охами дверь отворилась.

Здесь было тесно; теплый затхлый воздух с порога волнами вырвался в коридор. Окно — маленькое, в грязных разводах,— по всей видимости, никогда не открывалось; серая паутина свисала с него наподобие рваных занавесей. Меж двух узких и длинных кроватей помещался низкий стол, а более тут не было ничего.

— Как видишь,— сказал Шон,— окном тебе придется делиться со мной — оно как раз посередине.

— Ладно,— махнула рукой Рыжая Соня, бросая мешок на кровать.— Ну же, Одинокий Путник, рассказывай дальше свою историю.

Шон подошел к окну, протер его рукавом.

— Я вижу холмы, а за ними долину — ту, по которой мы шли. Мир велик — он гораздо больше, чем я могу себе представить, однако все дороги в нем непременно когда-нибудь пересекаются. Мне довелось испытать это на собственном опыте…

Он растянулся на кровати, уставился в низкий обшарпанный потолок, весь облепленный паутиной. Пауза не затянулась надолго — Шон и сам уже хотел продолжать; прошлое захватило его вдруг, что было странно, ибо он всегда жил настоящим. «Может быть,— мелькнула в его голове не слишком оригинальная, однако новая для него мысль,— следует хотя порою погружаться в былые времена, дабы лучше почувствовать будущее? Память связана с душою; как сильна эта связь?»

— Года через два после того, как я покинул наемную армию Шема,— начал Шон внезапно,— я встретил своего старого приятеля Сааби. Он жил в Немедии, в маленькой деревушке под Бельверусом. У него был вол, старая лошадь и еще пара собак. «Дружище! — воскликнул он со слезами на глазах.— Ты жив?» Я засмеялся: «А почему я должен быть мертв?» Сааби глубоко вздохнул и, ничего на это не ответив, угостил меня темным и крепким вином собственного изготовления. Мы выпили. Я хорошо видел печать грусти на красивом лице друга. Мне показалось сие очень странным, так как прежде я знавал его как веселого, смешливого парня,— ах, Соня, как мы проказили! как шутили! Никогда более не стану я так открыт и чист — а впрочем, никогда более я не стану и молодым…

Но в натуре моей и теперь нет осторожности, изворотливости и прочих черт, присущих часто туранцам и шемитам. Для меня намек равносилен обману и лжи. Поэтому я прямо спросил Сааби, отчего он так печален и не могу ли я помочь ему. Он покачал головой. Мы выпили еще. Молчание становилось тяжелым; я нахмурился, пытаясь уловить во взгляде друга, не я ли тому причиной. Видимо, он почувствовал мою тревогу. «Нет, Шон,— сказал он.— Ты ни в чем не виноват. Это все тот, другой…» Я еще не понял, в чем дело и кто же этот самый «тот, другой», но от ужасного предчувствия волосы зашевелились у меня на голове. «Кто? — спросил я.— Кто?..» Сааби пожал плечами, как бы готовясь сообщить очевидное, и ответил: «Бабен».

Я вздрогнул. Это имя я успел позабыть; вообще вся та история давно не волновала меня. Столько воды утекло с тех пор, столько дорог я прошел и столько судеб узнал… «Что ж натворил этот человек? — недоуменно вопросил я друга.— Ведь он прослужил с нами едва ли год? И, сдается мне, за это время ты не молвил с ним и двух слов?..» Сааби грустно улыбнулся, а затем рассказал мне…

Он — он, а не Бабен — любил красавицу Хиду. Его — а не Бабена — любила она. Проклятый туранец преследовал их по пятам. Он следил за Хидой, следил за Сааби; он отравлял им каждый миг встречи; он всегда был третьим. Однажды Бабен и впрямь попытался посватать девушку, да только не родители ее, а она сама с гневом отвергла его предложение. Он стал еще более назойлив, обнаглел невероятно и презрел все правила приличного поведения. Родители Хиды, по просьбе дочери, наняли стражников для охраны дома от этого безумца… Видимо, тогда он и решил действовать иначе…

К несчастью, Сааби никому не открыл тайну своего сердца. Даже мне, другу. (Видишь, Соня, иногда и похвальное умение держать язык за зубами может сослужить плохую службу. Разве стал бы я помогать Бабену украсть девицу, если б знал, что она — возлюбленная Сааби?!)

Так что, сам того не ведая, я совершил страшное преступление против единственного верного товарища.

Подлый туранец не просчитался: Хида досталась ему, а между мной и Сааби выросла стена, которую уже невозможно было разрушить. Конечно, мой друг не винил меня ни в чем — и сейчас он подтверждал мне это добрыми словами и спокойной улыбкой,— но при всем желании он уже не мог так доверять мне, как прежде, так любить меня и…

— Ну и напрасно! — сердито сказала Соня.— Значит, твой Сааби так ничего и не понял в этой жизни. Ну подумай, Одинокий Путник, а если б ты оказался на его месте? Неужели ты не простил бы его? Ведь он-то не был виноват!

— Оставим,— мрачно ответил Шон.— Кто поймет душу человеческую — тот уже не человек, а бог. Я не бог…

— Хорошо.— Рыжая Соня, внимательно посмотрев на Шона, снова легла на кровать и приготовилась слушать дальше.— Рассказывай, я больше не стану тебе мешать.

— А нечего рассказывать. На следующий день я ушел от Сааби. Снова бродил по странам и городам, снова встречался и расставался… Так, однажды я оказался в Туране. Знаешь, там есть такой милый городок под названием Кутхемес? Так вот через Кутхемес и лежал мой путь. На ночь — а ночи там черные, звездные и глубокие — я остановился в таверне толстого Омина. Этот Омин не дал названия своему заведению, не то я непременно запомнил бы его на всю жизнь…

Посетителей было много. Все галдели, кричали, звенели бутылями и стучали кружками — в общем, стоял ужасный шум. Я не замечал его — за время странствий я привык к такому шуму; я пил красное вино и думал о Сааби, Хиде и Бабене. Странное совпадение… Кажется, с того дня, как я ушел из дома своего друга, я ни разу не вспоминал об этих людях… И вот, вдруг обратив взгляд в сторону, я увидел очень знакомое лицо. Черные глаза горели на нем злобной насмешкой и определенно смотрели на меня. Кто это? В первый миг я не понял, но уже во второй истина открылась мне… Бабен!

Я живо отвернулся. Противоречивые чувства охватили меня. Одновременно я был зол, удивлен, расстроен и смущен. Мне хотелось схватить его за горло и задушить, и точно так же мне хотелось бежать отсюда, бежать подальше, чтобы никогда боле не встречаться с этим мерзким человеком.

Залпом выпив большую кружку вина, я бросил слуге монету и пошел наверх — там, на втором этаже, для меня была приготовлена комната. О, боги, я не знал, что делать! Вина перед Сааби мучила меня теперь еще сильнее. Преступник — вот он; он сидел в одной таверне со мной, в одном зале; он смотрел на меня с насмешкой; он… Кстати, куда он дел Хиду?

Последняя мысль заставила меня подскочить на кровати. Я решил: во что бы то ни стало я выведаю у негодяя о судьбе бедной девушки. С такой целью я схватил кинжал и…

В тот же момент в коридоре послышался громкий топот. Затем дверь моей комнаты распахнулась, и на пороге появились три здоровых туранских стражника.

За их спинами маячил Бабен. Он громко вопил: «Это он! Держите его! Он преступник! Он похитил в Шеме честную девицу!» Тут он заметил кинжал в моей руке и, побледнев, завизжал: «Он хочет убить меня! Спасите!» Ты понимаешь, Соня, я вовсе не собирался убивать его…

— И зря,— пробурчала девушка себе под нос.

— Это не в моих привычках,— с гримасой отмахнулся Шон.— Я просто хотел припугнуть подлеца, вот и все. Но туранское правосудие всегда вершилось быстро и незатейливо. Есть свидетель преступления? Очень хорошо. Есть преступник? Еще лучше. Преступника взять и посадить в темницу, а свидетеля наградить тремя золотыми монетами — обычная плата предателям… Так я оказался в темнице.

— А как ты вышел оттуда?

— Меня освободил Сааби. От какого-то бродяги он узнал, что со мной случилось, продал свое имущество, собрал деньги, приехал в Кутхемес и заплатил за меня выкуп. Правда, его самого я так и не увидел — он не захотел встретиться со мной…

— Печальная история,— широко зевнув, сказала Соня.

— Это точно,— согласился Шон.

Потом он повернулся набок, лицом к стене, и через некоторое время уже сладко спал. Сон его не был тревожен.

Ясным ранним утром Рыжая Соня открыла глаза. Сквозь грязное окно в комнату почти не проникал свет. Рассеянный солнечный луч скользил по полу, пропадая в глубоких трещинах. На столе покоился труп мыши.

Соня поморщилась. Эти животные всегда вызывали у нее необъяснимое отвращение, живые или мертвые — все равно. С какой стати в крошечной безмозглой головке этой твари созрел коварный план умереть именно на столе, прямо перед носом девушки, осталось загадкой. Ведь в ее родной норке сделать это было куда удобнее. А впрочем, Соня не собиралась все утро посвящать размышлениям о странных повадках мышей. Едва сдерживая стон, она вынула из ножен кинжал и самым кончиком его сбросила тушку на пол. Шон тут же проснулся.

— Ну вот,— ворчливо заметила девушка, вытирая острие о край покрывала.— Когда мне необходима твоя помощь — ты спишь. А как только я справилась с бедой сама — ты просыпаешься.

— С какой бедой? — удивился Шон, оглядываясь.

— Вон.

И Соня указала кинжалом на коричневый трупик, теперь лежащий как раз между кроватями.

— Пфа,— поежился Шон,— это мышь.

— Правда? — усмехнулась девушка.

— Терпеть их не могу. Сам не знаю почему, но при виде этих тварей меня всего охватывает дрожь. Прошу тебя, убери ее подальше…

Соня вздохнула. Вот так всегда. Мужчины так и норовят свалить на женщину самую трудную и неприятную работу.

— Наверное, в прошлой жизни ты был слезливой девицей,— сказала она, носком сапога запихивая мышь под кровать спутника.

— Нет,— возразил Шон, тут же перебираясь на Сонину кровать.— В прошлой жизни я был великим воином. Так мне говорила одна колдунья, и я ей верю.

— Великие воины не боятся мышей.

— Какая же ты сварливая,— возмутился Шон.— Мне искренне жаль твоего мужа!

— У меня нет мужа.

— Так будет.

— Не будет.

— О-о-о…— Шон схватился за голову.— Все. Молчи, воительница. Не то я просто заболею от твоих слов.

Соня рассмеялась. Хорошее настроение после шутливой перепалки с другом — что может быть чудеснее? И сразу возник резонный вопрос: с другом ли? Она знает Одинокого Путника всего лишь день, и пока ей не представилось никакой возможности проверить, каков он в деле. Да, она слыхала про него немало доброго, да только к своим двадцати годам Рыжая Соня твердо усвоила, что доверять надо только собственным ушам и собственным глазам. А вдруг при первой же опасности он сбежит, оставив ее наедине с врагами?

Улыбка слетела с прекрасных уст.

— Э, девица,— покачал головой Шон.— Я снова вижу в твоих прелестных глазках недоверие. Неужто я похож на дракона о двух хвостах?

— Я никогда не встречала драконов,— вздохнула Соня, отворачиваясь от проницательного взора Одинокого Путника.

— А я встречал. И скажу тебе, красавица, что только мои быстрые ноги спасли тогда мою жизнь. Как-нибудь при случае я расскажу тебе об этой истории, а пока выкинь из головы все дурные мысли. Пойдем вниз. Наш хозяин наверняка уже накрыл общий стол для своих постояльцев.

И Шон, встав с кровати, взял свой дорожный мешок и направился к двери. Он не оборачивался, как будто ему было совершенно безразлично, пойдет за ним Соня или нет. Она пошла.

Внизу и в самом деле хозяин уже накрывал стол. Вино, лепешки, ветчина и сыр — вот все, что имелось в его заведении. Непривередливые гости, потирая руки, весело рассаживались. Ночь прошла спокойно, впереди был погожий день, а более от богов ничего и не требовалось. Так говорили эти вечные странники, ибо вся жизнь давно приучила их рассчитывать только на себя, равно как и доверять только себе… Еще они говорили о своих товарах, жаловались на разбитые дороги, рассказывали о селах и городах, где им недавно довелось побывать, расспрашивали друг друга о кратком пути и наперебой расхваливали самые лучшие постоялые дворы, которых каждый из них знал не меньше сотни по всему миру. Потом гомон стих — все принялись за еду.

Рыжая Соня, так и не оставив своих сомнений по поводу Одинокого Путника, взяла лепешку, кусок ветчины, подвинула к себе кружку вина. Шон, прежде чем сделать то же самое, наполнил дорожный мешок всякой снедью. Хозяин постоялого двора — пухлый румяный человек лет пятидесяти — принес ему огромный мех, полный ароматного красного вина, кое, как известно, отлично утоляет жажду в жаркий день. Итак, Шон был готов к дальнейшему путешествию. Направление своего пути он уже определил: если Соня не выкинет из головы эти бредни, он все равно пойдет в Асгалун, а из Асгалуна через Черные Королевства — в Пунт. Он давно туда хотел…

— Ты пойдешь со мной? — вдруг спросила Рыжая Соня как бы между прочим.

— Конечно,— кивнул Шон. Не стоило обижаться на девчонку. Ясное дело, в своей маленькой жизни она вдоволь натерпелась, так что теперь не верит никому…

Они вышли из-за стола, подхватили с полу свои дорожные мешки и, на прощание кивнув хозяину, покинули гостеприимный постоялый двор.

Мягкие и теплые солнечные лучи постепенно согревали землю. В синем небе словно пух плавали белые облачка, а меж ними летали птицы. Они поднимались выше, выше — и там, под солнцем, их простое серое оперенье становилось золотым или серебряным и сверкало ярче и чище самоцветов.

Спутники двинулись на восток — туда, где рос буйный лес, по опушке которого струился ручей. Но на сей раз Шон не пошел вдоль ручья: он помнил, сколь извилист тот в здешних землях. Он выбрал иной, самый простой путь — отсюда до Асгалуна вела прямая дорога через лес. Не всякий отваживался идти по ней: когда-то, в давние времена, тут шныряли разбойники, бегали дикие злобные вепри, тихо и грустно жили вампиры, и, кажется, даже порхали демоны в обличье мирных дроздов. Шон наизусть знал все эти байки, однако не верил ни одной.

— Ты уже бывал здесь? — Соня посмотрела на темную полосу леса, голубеющую под снопом солнечных лучей.

— Однажды,— ответил Шон.

— И… Кто там обитает?

— Клянусь богами, кроме оленя и барсука, я не видел никого.

Девушка заметно повеселела. Она явно не желала встречаться с демонами и вампирами, хотя ни за что не призналась бы в этом вслух.

— К утру мы будем уже в Асгалуне?

— Раньше,— чуть подумав, сказал Шон.— Если ничего не случится… Эта дорога занимает всего день пути. Ты торопишься?

Соня промолчала, сделав вид, будто не слышала вопроса. Только тайны тут никакой не было, и Одинокий Путник сие понял сразу. Скорее всего, юная воительница и сама не знала, торопится она или нет. Так бывает, когда цель путешествия не определена…

— Позволь спросить, что надобно тебе в Ас-галуне?

— Не знаю, Одинокий Путник.— Соня пожала плечами.— Вроде бы я ищу брата…

— Вроде бы? — Шон удивленно приподнял брови.— Как так может быть?

— Один человек сказал мне, что в Асгалуне есть колдун, способный найти в море каплю пресной воды, а в лесу лист, который занесло туда ветром издалека… Я думаю, он найдет моего брата, где бы тот ни был сейчас.

— Но ты все же сомневаешься?

— Я не доверяю тому человеку. Он противный лжец, что доказал уже не раз. Он мог выдумать этого колдуна для того только, чтобы я убралась из его города и оставила в покое его самого.

— Почему?

— Да так…

— Обмен! — сказал Шон и остановился.

— Что? Какой обмен? — не поняла его Рыжая Соня.

— Давай с тобой меняться,— пояснил Шон.— Я рассказал тебе свою историю, а теперь ты расскажи мне свою. Что за противный лжец? Что за город? Почему ты должна была оттуда убраться?

— Ничего особенного…— Девушка снова пошла по тропе, ведущей к лесу. Одинокий Путник последовал за ней.— Город Мален на берегу моря Запада, недалеко от Мессантии,— там я прожила почти целую луну. И надо же было такому случиться: в первый же день мне удалось поссориться с самим градоправителем! Но я не виновата — он бросился под копыта моего коня как умалишенный! А потом начал болтать на каждом углу, что меня подослали злокозненные немедийцы с приказом убить его, великого Шлома… Xa! Да кому нужен он и его крошечный поганый городишко! Ты бывал там когда-нибудь, Одинокий Путник?

— Нет. Но я проходил мимо.

— Мимо неинтересно,— махнула тонкой рукой Рыжая Соня.— В Малене надо пожить, чтобы потом наконец уйти из него и быть счастливым от одной лишь мысли, что больше никогда туда не вернешься. Это обитель моряков, половина из которых — пираты. Они злобны и недоверчивы; они так и норовят украсть кусок хлеба с твоего стола, даже если сами вот только что наелись досыта; их рты — это задница Нергала, потому что оттуда сыплется одно дерьмо; они… Нет, не смотри на меня так, мой друг. Они не сделали мне ничего плохого. Разве что не помогли, когда мне пришлось туго… Но за это я их не виню. Я знаю и знала всегда: в этом мире никто никому ничего не должен. Почему ты улыбаешься?

— Ты назвала меня другом?

— Да… Или нет?

— Да.

— С тобой мне просто и легко, Одинокий Путник, и я бы хотела назвать тебя другом, но…

— Не продолжай. Я понимаю тебя. Так что там пираты и градоправитель Шлом?

— Шлом… Вот дерьмо… С тех пор как он повалялся под копытами моего буланого, он не давал мне и мига покоя. Дважды он подсылал ко мне убийц, трижды он пытался меня отравить, четырежды он подстраивал мне ловушки (ну, знаешь, нечто вроде красивых юношей в клетках или жалобно стенающих девушек, закованных в кандалы,— если б я только подошла к ним на шаг, меня тут же схватили бы и посадили в темницу за содействие преступникам). Уже и не говорю о том, что вокруг меня постоянно бродили соглядатаи, горячо надеясь на то, что я проговорюсь за кружкой вина и выдам страшную тайну заговора против кретина Шлома. В общем, всякий вздор… Да о чем тут рассказывать? Они там все с ума посходили от скуки, вот и привязались ко мне. Спустя три четверти луны я устала от их происков и решила уехать. Перед воротами, словно почуяв свободу, мой конь перешел с шага на галоп. Да я и сама готова была припустить что есть мочи, только бы подальше отсюда… Поэтому дикая ярость переполнила меня, когда я увидела с десяток стражников, загородивших мне путь. Они стояли, не двигаясь, и усмехались, нагло глядя на меня. Я выхватила меч. Наверняка то была бы хорошая драка, если б вперед вдруг не выступил один из них и не сказал мне: «Нас послал градоправитель Шлом. Он приносит тебе тысячу извинений и еще одно в придачу. Он признает, что виноват перед тобой. Он просит тебя простить его и разделить нынешним вечером его скромную трапезу».

Я удивилась. До того Шлом вел себя омерзительно — коварно, настырно и очень утомляюще. Может ли быть, что он осознал всю низость такого поведения? Скажу тебе сразу, Одинокий Путник, но ты не смейся надо мной: в том городе волею судеб я оказалась случайно и совсем без денег; я голодала; ночами мне снились жареные петухи и запеченные в тесте жаворонки. Вот почему я приняла приглашение этого чудовища. Я просто безумно хотела есть. Ты все-таки смеешься?

— Этой ночью мне тоже снился жареный петух,— вывернулся Шон, делая серьезное лицо.

— Глупо,— продолжала Соня — Глупо, но я не смогла устоять. Я на миг лишь представила себе все яства, которыми меня будут потчевать во дворце градоправителя, и тут же согласилась остаться в городе еще на день.

Мне бы стоило задуматься, с какой стати Шлом вдруг пожелал, чтобы я не уезжала из Малена. Ведь до этого он приложил столько усилий, пытаясь прогнать меня прочь!.. Глупо! Я и сама признаю, что вела себя глупо…

Вечером, за трапезой, он снова вздумал меня отравить, но я спокойно предложила ему отведать пищу с моего блюда прежде, чем я начну есть. Тогда он так же спокойно приказал слуге заменить на столе все. После того как его приказ был выполнен, он понемножку отъел с каждого блюда и отпил из каждого кубка. Трапеза началась.

Он завел обычную светскую беседу: ругал погоду, жаловался на нерадивых слуг, задавал мне вопросы о моей родине, моих родителях, моем происхождении и образовании. Я отвечала. И вдруг он сказал: «Прости меня, девушка, но я должен тебе признаться… Во дворце я держу пару звездочетов, и за несколько дней до твоего появления в моем городе они предсказали мне, что я погибну от рук юной прекрасной воительницы, которая в скором времени прибудет в Мален. Я хотел сделать твою смерть легкой, отравив тебя (как будто это легкая смерть! правда, смешно, Одинокий Путник? что ты не смеешься?). Но ты оказалась слишком проницательна. Посему я убью тебя откровенно». Представь, он так и сказал: «Я убью тебя откровенно»!

Я оглянулась. Вокруг с сумрачными лицами стояли его воины. Их было человек пятнадцать, а может, больше — я не стала считать. Я спросила лишь: «Зачем же ты вернул меня, когда я хотела уехать? Мы никогда бы не встретились с тобой, и предсказание не исполнилось бы». Он ответил, что сие никому не известно, и он сможет радоваться жизни только после того, как узрит мое бездыханное тело. Я выхватила меч…

Схватка была недолгой. Его воины не ожидали, что я окажусь серьезным противником, а потому в первые же мгновения я убила четверых. Тогда они окружили меня и начали сужать кольцо… Поистине, в тот день удача была на моей стороне. Я взмахнула мечом, и огромный бородатый воин рухнул у моих ног. Не успели остальные, рыча от ярости, вновь сомкнуть кольцо, как я увидела Шлома, уходящего из зала. Я прыгнула на спину убитого мной бородача, оттолкнула того, кто кинулся на меня слева, ударила клинком того, кто лез справа, и в три прыжка догнала мерзкого градоправителя. Конечно, я понимала: вряд ли мне удастся выбраться из дворца живой. Но сейчас у меня появилась надежда.

Схватив Шлома за ворот, я приставила острие меча к его шее и крикнула всем: «Не подходите! Иначе я убью его!» Они замерли. Волоча за собой хрипящего хорька, я спустилась по лестнице на второй этаж, затем на первый… Они шли за мной, не спуская с меня глаз. Они ждали одного моего неверного движения, готовые броситься ко мне, вырвать из моих рук своего повелителя и изрубить меня на куски… Но в те мгновения я имела сто глаз и тысячу чувств — как только сбоку, из-под лестницы, на меня прыгнул один из них, я тотчас слегка полоснула мечом по горлу Шлома. Он даже не ощутил пореза, зато они увидели струйку его крови и снова остановились. Я отшвырнула того смельчака, пнула Шлома, который от страха уже едва передвигал ноги, и побежала к выходу.

Признаюсь тебе, я хотела вывезти градоправителя из Малена, заколоть его и умчаться прочь. Наверное, я так и поступила бы, тем самым в точности исполнив предсказание звездочетов, однако тут Шлом вдруг открыл пасть и проскрипел: «Ты хочешь найти своего брата?» Невзирая на смертельную опасность, я ответила ему: «Да. Что ты знаешь о нем?» Мой конь в тревоге бил копытом и мотал головой; преследователи медленно приближались; звезды отражались в зеркале клинков; а я стояла и слушала бормотанье этого ублюдка… Вот тогда он и сказал: «Отпусти меня, и я назову тебе имя мудреца, способного найти в море каплю пресной воды, а в лесу лист, занесенный ветром издалека». Я недолго думала. «Говори,— приказала я, отступая на шаг назад.— Даю слово Рыжей Сони, что не трону тебя и тотчас уеду».

Я сдержала слово. Как только он назвал мне имя и город, я оттолкнула его, вскочила на своего верного коня и пустилась вскачь — один лишь ветер смог бы догнать меня!

Вот и вся история, Одинокий Путник. Она проста и совсем скучна.

— Значит, тот провидец живет в Асгалуне?

— Да.

— Что ж, будем надеяться, что Шлом не обманул тебя.

Соня промолчала.

По этой узкой прямой дороге, усыпанной сухими ветками и прошлогодними листьями, давно никто не ходил. Лес по обеим ее сторонам был зелен и густ; толстые стволы вековых деревьев перемежались с высокой травой и молодыми побегами; изредка из дальней глуши раздавался птичий вскрик, звериный короткий рык, быстрый шорох — спутники не останавливались и не прислушивались. Они спокойно шагали, вороша ногами ломкие листья; их лица были хмуры, а взоры темны — мрачные думы вдруг одолели обоих.

Но вот пролетела сойка, крылом едва не задев короны волос Рыжей Сони, потом под сандалиями Одинокого Путника треснула сухая палка, и эти приметы живой, не посторонней жизни вернули дыханию и мыслям легкость и простоту.

— Дорога кажется мне бесконечной,— сказала девушка, прервав наконец долгое молчание.— Она везде одинакова, как солнечный луч.

— Четверть мы уже прошли,— откликнулся Шон.

Прежде и он ловил себя на странном ощущении бесконечности сего пути. Соня поняла точно так же: солнечный луч, имеющий начало, но не имеющий конца,— таковой и представлялась эта лесная дорога; не разумом, конечно, но чувствами. Шон хотел было сообщить о своих измышлениях спутнице, но смолчал — о многом пока еще рано было говорить.

— Всего четверть? — Соня вздохнула.— Нергал меня побери, если мне нравится такая скука! Каждый шаг похож на предыдущий и на следующий! То ли дело тропа в горах — никогда не знаешь, где споткнешься, а где упадешь!

Шон не выдержал, рассмеялся.

— А тебе хотелось бы споткнуться и упасть?

— Чушь! — Соня сердито отбросила со лба золотую прядь.— Ну что за чушь, Одинокий Путник! Конечно, я не хочу падать! Я просто…

Она вдруг остановилась, замерла, чутко прислушиваясь к тишине леса. Шон не слышал ничего, но и он насторожился; улыбка в миг исчезла с его губ. Чутье бывалого путешественника не могло подвести: навстречу им, по той же дороге, шел или ехал человек — может быть, не один. То был явно не мирный торговец и не простой бродяга, иначе Шон не почувствовал бы его издалека. Рука сама потянулась к поясу, на котором висел короткий, незаметный под широкой рубахой меч в потертых дырявых ножнах из грубой материи.

— Я никогда не прячусь от опасности,— высокомерно проговорила Соня, как будто спутник ее настаивал на обратном.

— Я тоже,— сказал Шон, вытаскивая меч.

— Странное оружие… То ли меч, то ли кинжал… Откуда он у тебя?

Он не ответил, знаком предложив девушке продолжить путь, но быть наготове.

Внешне их поступь и осанка ничуть не изменились, зато внутренне оба были предельно собранны. Ничто вокруг не предвещало опасности: мягкий как дыхание шелест листьев сливался с общей тишиной, а солнечные лучи терялись в густой зелени, освещая ее изнутри.

Но вот спутники услышали вдали мерный четкий звук, переглянулись, однако не замедлили шаг. Легкая улыбка скользнула по губам Рыжей Сони — недолго пришлось ей скучать. Цокот копыт приближался, и вскоре она могла уже определить примерно, сколько лошадей идет им навстречу.

— Пять или шесть,— тихо сказала она Одинокому Путнику.

Он кивнул. Меч в его большой крепкой руке казался игрушкой, да Шон и не думал принимать грозный вид. Напротив, в отличие от воинственной Рыжей Сони, в глазах которой уже зажегся злой огонек, он расслабился, улыбнулся заранее приветливой спокойной улыбкой, зная по долгому опыту, что никогда нельзя вступать в бой первым, тем более без особой причины.

— Вот они…— промолвил Шон, убирая меч за спину.

Действительно: в следующее мгновение далеко впереди появились черные точки. Они двигались быстро, так что скоро стали видны шлемы и копья, а потом различимы и лица, и масть лошадей.

Всадников было шестеро. Тот, что ехал первым, смотрел исподлобья, угрюмо. Одетый в простое темное платье, он казался бы слугой пятерых своих спутников, закованных в железо, если б не надменное выражение тонкого бледного лица, гордая осанка и великолепный длинный меч без ножен, притороченный к седлу. Вороной конь его с длинной шелковистой гривой был необыкновенно красив.

Заметив прохожих, всадники пустили лошадей вскачь. Только тот, что ехал первым, презрительно усмехнулся и нарочно попридержал вороного. Похоже, он находился в неком противоречии со своими сопровождающими.

Приветливая улыбка на добродушном лице Шона стала шире. Девушка взглянула на него с недовольством, но ничего не сказала.

Всадник на мощном кауром жеребце подлетел к ним, остановился в трех шагах и властно спросил:

— Кто такие?

— А ты кто такой? — выступила вперед Рыжая Соня, которая не выносила, когда с ней говорили таким тоном.

Всадник в раздражении тряхнул головой. Железные воины за его спиной одновременно положили ладони на эфесы своих мечей.

— Я — сотник Лобл, десятник стражи города Асгалуна,— все же ответил он.— А это — мои люди.

— И тот? — Соня кивнула на человека в темном.

Железные воины наполовину вытащили мечи из ножен. Лобл, гарцуя на коротконогом кауром, нахмурился, засопел, усиленно соображая, как достойно ответить этой нахальной девчонке. Так ничего и не придумав, он махнул рукой и гаркнул:

— А ну, прочь с дороги!

— Как бы не так! — Рыжая Соня шагнула к нему, но тут сильная рука ухватила ее за полу куртки.

— Погоди,— с прежней улыбкой сказал Шон, отодвигая спутницу в сторону и вставая на ее место.— Чудесный день, господин, не правда ли?

— Не желаю говорить с тобой, презренный,— высокомерно заявил сотник.

— Такое ясное небо,— продолжал Шон.— А что за милый ветерок? А солнышко?

Сотник задумался. Ему тоже нравилось солнышко и нравился легкий ветерок, но обсуждать свои чувства с кем попало он не собирался.

— Какой неприятный бродяга,— вполголоса пожаловался он железным воинам, вынимая меч и приставляя его к груди Шона.

Тотчас лязгнула сталь и четыре клинка сверкнули в солнечных лучах. На миг лишь Соня встретилась с мрачными глазами человека в темном, затем молниеносным движением выхватила свой кинжал и яростно бросилась на сотника.

Лобл оказался искусным бойцом. Лишь с третьего удара Рыжей Соне удалось скинуть его с седла, сотник грохнулся на спину и засучил ногами, пытаясь подняться,— в этот момент в своих тяжелых железных доспехах он был похож на огромную черепаху, выброшенную в песок штормовой волной.

Но и валяясь в прошлогодних листьях, сотник сумел ответить на выпады юной воительницы. Она кидалась на него как разъяренная кошка, то с левой стороны, то с правой; Лобл отбивался, в душе негодуя, а вслух рыча и плюясь в эту рыжую фурию, насколько мог доплюнуть. В один момент ему удалось достать ее мечом — всего лишь укол в колено, но даже от такого пустяка она просто взбесилась.

Взвыв, ударом ноги она сбила с него шлем и теперь целила свой клинок в голову противника. Лобл вертелся и пинался, однако демоница едва не срезала ему ухо, потом с маху рассекла кольчугу, и, наконец, со всей силы вонзила острие в

грудь. Сотник жалобно всхлипнул, вздрогнул и затих.

Пока Соня расправлялась с Лоблом, Шон сражался с остальными. Короткий меч лихо и легко летал в воздухе, обрушиваясь на шлемы и наплечники. Четверо воинов, ошеломленные гибелью своего десятника от рук какой-то наглой девчонки, не столько нападали, сколько защищались. Громыхая железом, они прыгали перед Одиноким Путником, отчаянно, но бестолково размахивая оружием. А он словно играл с ними. С той же милой улыбкою на устах он ловко отражал удары, успевая при этом весело подмигивать человеку в темном, который наблюдал за ходом битвы издалека.

Соня, покончив с сотником, повернулась к спутнику. Нежное лицо ее раскраснелось, серые глаза сверкали, окровавленный кинжал дрожал в тонкой руке. Она подняла с земли меч Лобла, с места одним ударом разбила им шлем ближайшего воина, и тот с воплем упал, зажимая рукой в железной перчатке зияющую рану над виском.

С этого мига Шон перестал шутить. Улыбка на его лице превратилась в ухмылку; движения стали резкими, сильными и точными. Плечом оттолкнув Соню, он сделал два шага вперед, оказавшись в кольце противников. Три воина в смятении попытались отступить, вдруг ясно ощутив невероятную мощь своего случайного врага, однако меч Шона уже настиг одного из них. Без звука стражник повалился на край дороги, где стояла Рыжая Соня и с изумлением взирала на схватку. Вот Шон ушел от страшного удара тяжелого шемитского меча, всего лишь отклонив голову; вот он ногой выбил кинжал из руки железного воина и на лету подхватил его; вот рванулся вперед, вонзив клинки точно в щели между воротом кольчуги и кожаной пряжкой шлема… Захрипев, стражники одновременно рухнули на колени. Глаза их выкатились, а на губах появились пузыри розовой пены. Шон пожал плечами и отошел.

— Похоже, ты умеешь драться,— небрежно сказала Соня. На самом деле она была поражена и восхищена безмерно, хотя ни за что не собиралась в этом признаваться.

Шон не смотрел на нее и ничего не отвечал. Присев у дороги, подальше от мертвых воинов, он старательно выдергивал из земли пучки мягкой травы и с гримасой отвращения вытирал кровь с клинка.

— Ответь мне, Одинокий Путник…— снова начала Соня, намереваясь все-таки узнать у Шона, где он учился искусству боя и кто был его учитель.

Продолжить она не успела. Одинокий Путник вдруг резко повернулся к ней (на сей раз глаза его сверкали истинным гневом) и раздраженно сказал:

— Зачем ты затеяла это? Мы могли пройти мимо, и тогда все остались бы живы!

— Я затеяла? — рассердилась девушка.— Это Лобл!.. Он же чуть не проткнул тебя мечом!

— Наплевать мне на Лобла! Ты, несдержанная, как все девицы, принялась с ним спорить!

— Что?..— Рыжая Соня задохнулась от возмущения. Веснушки на ее тонком благородном носу вспыхнули ярче искр.— Ты сравнил меня с другими девицами? Меня?

— Неужели тебя не учили правилам общежития? Мирное сосуществование людей с людьми и людей с природой — вот основа жизни! — зло говорил Шон, словно не слыша ее.— А ты — ты сумеешь поссориться даже с младенцем!

Девушка опешила; в серых глазах блеснули слезы, но уже в следующий миг гнев исказил ее прекрасные черты, и она угрожающе приподняла длинный меч сотника, с которого еще стекала кровь железного воина. Шон покачал головой и отвернулся.

Одним богам известно, чем могла закончиться ссора юной воительницы и ее спутника, если б в этот момент не подал голос человек в темном.

— Полно, друзья мои,— насмешливо сказал он, подъезжая ближе.— Не стоит браниться из-за гибели пятерых ублюдков.

— А сам ты кто? — хмуро спросила девушка, опуская клинок. В душе она была очень рада тому, что не пришлось драться с Одиноким Путником. Он нравился ей, хотя и оказался ничем не лучше других мужчин.

— Я — Тротас Анжелиас Бад. Проще — Тротби.

— Что мне имя твое! Скажи: какого ты роду? Отчего одет иначе, нежели Лобл и его люди? Почему не стал сражаться с нами?

— Слишком много вопросов сразу,— сказал Тротби.— Я отвечу тебе позже — по дороге.

— А куда ты едешь?

— Прежде ехал в Мессантию, но теперь направление моего пути изменилось. Я возвращаюсь в Асгалун.

— Зачем?

Он улыбнулся, оставив ее вопрос без ответа.

— Я назвал вам свое имя, теперь назовитесь вы.

— Я — Рыжая Соня, а он — Одинокий Путник.

— Одинокий Путник? — Тротби обернулся и с уважением посмотрел на Шона.— Я слышал о тебе. Говорят, ты отважен и силен…

— Это правда,— гордо ответила за друга Соня, конечно уже позабыв обиду.— Он может разбить в одиночку целое войско! Ты сам видел, как легко он расправился с железными воинами сотника.

Тротби взглянул на пять трупов и темную от крови дорогу. Стервятники с хриплым карканьем уже слетались на пир. Один из них укусил каурого жеребца, и тот, заржав от возмущения, ударил наглую птицу копытом. Стервятник завалился набок, истошно вопя и хлопая крыльями. Странная мысль овладела Тротби…

— Меня зовут Шон.— Одинокий Путник встал, убрал клинок в ножны.— Да, я неплохо владею мечом и копьем, но с целым войском вряд ли справлюсь.

— Я тебе помогу,— великодушно пообещала Соня.

Тротби прикрыл глаза. Странная мысль снова увлекала его из этой жизни в потусторонний мрак. Как сквозь сон он слышал негромкие голоса Рыжей Сони и ее друга, как сквозь туман видел очертания их высоких фигур. Стервятники стервенели. Шум крыльев и пронзительные крики пробудили Тротби. Он с трудом отвел взор от стаи мерзких птиц и сказал:

— Берите лошадей. Вон та, буланая, быстроходна и легка. Она словно создана для тебя, красавица. А ты, друг, можешь взять коня сотника. Он некрасив, зато вынослив и силен.

Из чувства противоречия Соня хотела сказать ему, что буланая страшна, как сам Нергал, и к тому же кривонога, но, посмотрев на великолепную породистую кобылку, что стояла у края дороги и спокойно щипала свежую травку, не стала лгать.

— Ладно,— с неохотою согласилась она.— Буланая мне подходит.

— Вижу, ты знаешь толк в лошадях, Тротас Анжелиас,— заметил Шон, подходя к мощному жеребцу сотника. Каурый скосил на него огромный черный глаз и тихо всхрапнул, будто признавая в этом большом человеке нового хозяина.

Тротби кивнул Шону и повернул своего вороного в обратную сторону.

— Что ж, поехали! — Соня ловко вскочила на маленькую изящную буланую, оглянулась на спутника.

Тот уже сидел в седле, с удовольствием рассматривая роскошную, расшитую золотом и бисером уздечку. Судя по всему, покойный Лобл не был особенно щепетилен при сборе налогов — откуда иначе у десятника стражи такой конь, такие доспехи и такая сбруя?..

Неспешным шагом Сонина кобылка пошла за прекрасным вороным Тротби. За ней тотчас последовал широкий, как тумба, конь Шона, видимо влюбленный в стройную буланую красавицу. Затем к ним присоединились клячи трех стражников, изрядно покусанные обезумевшими от крови стервятниками…

Полдень миновал. Солнце уплыло дальше, за деревья. Дорога потемнела от теней; тишина уже не была столь прозрачна, как утром,— хруст сухих листьев под копытами ничуть не нарушал ее, равно как и тихий посвист Одинокого Путника, и бряцанье оружия, привязанного за ножны к седлам. Легкий ветерок затих ненадолго, потом развернулся и задул в спины всадникам, подгоняя. Словно почувствовав его, Тротби с улыбкой махнул рукой новым спутникам, призывая их поторопиться, и пришпорил вороного.

Через некоторое время они снова перешли на шаг. Сначала ехали молча.

Шон, очарованный величественной красотой древнего леса, немного отставал от спутников.

Рыжая Соня, наплевав на хорошие манеры, с любопытством разглядывала Тротби. Черты его бледного лица были резки и прямы; белые брови вразлет; твердый подбородок рассекал широкий розовый шрам; длинные нестриженые волосы цвета соломы достигали плеч. Затем он оглянулся на миг, девушка увидела его глаза и взгляд, и вздрогнула в мистическом ужасе и восхищении. До того он щурился, взирая на мир насмешливо, высокомерно, а сейчас, задумавшись, посмотрел открыто. Огромные, обрамленные темными густыми ресницами глаза его были странного сиреневого цвета, с голубыми чистыми белками, умные, проницательные и глубокие. Еще Соня заметила в них печаль, но не преходящую, а долгую, ставшую уже привычной. Что-то странное таилось в душе этого парня. Страх? Тревога? Предчувствие боли и смерти? Конечно, юная воительница не могла сего определить, но очень хотела. Пока одно для нее было несомненно: Тротби родился не в хижине пастуха и не в лачуге сапожника. Его колыбель стояла или во дворце короля или в замке благородного рыцаря — в том Соня нисколько не сомневалась.

Вздохнув, девушка отвернулась от нового знакомого. Рациональный ум ее не задержался на бесполезном размышлении о его странной внешности, прекрасных глазах и причинах столь постоянной печали; он занялся совсем иным. Почему на Тротби простая одежда? Куда он ехал с Лоблом и железными воинами? Кто он? Соня намеревалась непременно получить от него ответы на все свои вопросы, ибо яд подозрения уже давно, много лет назад, проник в ее душу и не давал покоя. Едва удостоверив личность Одинокого Путника, волею судьбы девушка встретила Тротби, и теперь настала его очередь доказывать чистоту помыслов и свою непричастность к стану врагов.

Новый вздох вырвался из нежной груди Сони, а что он означал, она и сама не знала.

— Трупный день,— пробормотал Шон, догоняя спутников.

— Что? — девушка с недоумением посмотрела на него.

— Нынче трупный день,— повторил Шон.— Он начался с жалкого трупика бедной мыши, продолжился пятью трупами шемитских стражников, а чем закончится?

— Чьими трупами? — уточнила Соня.

— Ну да.

— Надеюсь, что не нашими.

— Я тоже надеюсь.

И Шон мрачно замолчал, уставясь в далекую точку горизонта. Видимо, его все еще терзали мысли об убиенных им железных воинах.

Тротби, уловив его настроение, сказал:

— Не стоит сожалеть о них. Если б вы не оказались проворнее, они непременно прикончили бы вас, как до того прикончили одного беднягу, который попался нам при выезде из города. Он всего лишь замедлил шаг и всмотрелся в мое лицо… И потом, эти воины Лобла — коварные воры и подлые убийцы. Сотни бедняков Асгалуна смогут теперь жить спокойно — во всяком случае, пока…

— Пока градоправитель не назначит нового сотника, а тот не наберет в свой отряд новых негодяев,— закончила фразу Рыжая Соня.

Тротби кивнул; взор его на мгновение затуманился, как будто странная мысль посетила вновь и сразу пропала, оставив лишь воспоминание о себе. Он тряхнул головой, так что прямые соломенные пряди перелетели за спину, и прошептал себе под нос: «Наваждение…»

— О чем ты? — мягко спросил Шон, отвлекаясь от созерцания светлой дали.

Соня, которая ничего не слышала, насторожилась. В серых глазах ее вспыхнуло любопытство.

— Нечто в прошлом мучает меня,— тихо сказал Тротби, опустив ресницы.— Оно возникает вдруг, не проявляясь отчетливо, а потому я не могу дать ему названия. Бывает ли с тобой такое, Одинокий Путник?

— Всякое бывает, милый.

Соня удивленно приподняла рыжие брови: Шон разговаривал с этим парнем, как с ребенком, коего несправедливо обидели — ласково, участливо… И, кажется, ему даже в голову не пришло для начала узнать о его жизни и его сути, а потом уж и жалеть — кстати, неизвестно за что. «Нечто в прошлом»! Вот это бред! Да у каждого в прошлом есть то самое нечто, какое может и мучить и терзать, если дать ему волю.

— Ты родом из Асгалуна? — наконец задал Шон дельный вопрос.

— Нет,— покачал головой Тротби.— Я родился в плодородных землях Кофа и рос там до двенадцати лет. Затем мои родители умерли, и я переехал в Шем, к дяде.

— А кто твой дядя? — решительно вмешалась Соня, видя, что разговор вот-вот снова угаснет, ибо вежливый Шон вряд ли пожелает допрашивать этого мрачного парня с пристрастием.

— Обычный гражданин Шема,— ответил Тротби на удивление охотно.— Он не шемит, а такой же кофиец, как я и мои родители. Но в юности влюбился в красавицу из Асгалуна, приехал к ней со всем своим скарбом и намерением немедленно на ней жениться, однако она, как назло, внезапно скончалась. Дядя предался унынию и возвращаться домой не пожелал.

— Он жив сейчас? — продолжал спрашивать Шон, по обыкновению мягко улыбаясь.

— Да.

— Богат?

— Да.

— Как же он позволил сотнику забрать тебя против воли твоей?

Тротби заколебался. Он не собирался открывать первым встречным все тайны своей жизни, но перед Одиноким Путником почему-то чувствовал некоторое смущение — так ученик робеет наставника и не решается слукавить, беседуя с ним.

— Хорошо,— сказал он твердо.— Я расскажу вам, как я попал в руки Лобла и его людей.

Соня удовлетворенно усмехнулась и мысленно поздравила себя с победой. Сейчас она все узнает…

— Моя дядя Лансере, верный памяти своей красавицы, более никогда не думал о женитьбе. И, будучи весьма добродетелен, не завел детей на стороне, как это делают в наше время многие одинокие мужи. Потому всю свою жизнь он прожил в большом доме, с полусотней слуг, но без семьи. Так продолжалось до того самого дня, когда я в одночасье лишился своих дорогих родителей.

Узнав о смерти брата и его супруги, дядя послал за мной карету с десятком охранников. Они прибыли вечером, ночь провели в доме, а утром, после погребения, повезли меня в Асгалун. Я ехал и вспоминал, как комья сырой земли падали на деревянные ящики с холодными телами моего отца и моей матери… Мне было всего двенадцать лет, я плакал и обещал богам отмстить им за смерть Анжелиаса Тита Бада и Винченсы, дочери Килина…

Тут Тротби запнулся, бледные щеки его порозовели. Даже не взглянув на спутников, он пустил вороного вскачь и вскоре исчез в легкой туманной дымке горизонта. Листья, вздыбленные копытами его коня, порхали в воздухе словно бабочки; потом дунул ветер и унес их в лес; дорога снова была пуста и тиха.

— Он удрал! — крикнула девушка в гневе, оборачиваясь к Одинокому Путнику.— Скорее за ним!

— Погоди,— сказал Шон, за повод притягивая к себе Соню вместе с ее буланой.— Не стоит его догонять. Мальчик вспомнил родителей и хочет поскорбеть о них в одиночестве. Поедем шагом; я уверен — он подождет нас там, дальше.

— Как знаешь, Одинокий Путник.

Недовольство в голосе юной воительницы ничуть не смутило Шона. Он и не думал торопиться. Напротив, он остановил своего каурого, спрыгнул с него; затем выудил из дорожного мешка кольцо веревки, размотал его и тщательно связал в цепочку трех одров, что так и плелись за ними всю дорогу.

— В Асгалуне мы их продадим,— пояснил он Соне, которая безуспешно пыталась поразить его взором огненным и негодующим.— По две монеты за каждую вполне можно выручить. Так что хороший ужин и ночлег нам обеспечен. Хоть я и чувствую себя нынче разбойником с большой дороги, но пока я хожу по этой земле, мне все же надо чем-то питаться и где-то спать…

Он привязал первую лошадку к каурому и опять забрался в седло.

— Ну, Соня, теперь едем. Тротби наверняка уже устал нас ждать.

Девушка очень в этом сомневалась, но ничего не сказала Шону. Про себя она уже решила, что Одинокий Путник лучше целой дюжины всяких там Тротби, а посему не стоит и спорить с ним по таким пустякам.

К ее удивлению, вскоре она действительно увидела вдалеке удравшего попутчика. Он ждал их, мрачно глядя в глубину леса. Там было черно, как в морской пучине, и вокруг тоже постепенно начинало темнеть. На белых волосах Тротби сейчас не сверкали солнечные лучи, а яркие разноцветные листья, ковром покрывшие дорогу, стали одинаково серыми. Ветер дул в разные стороны, качая длинные ветви и верхушки дерев. Вот он рванул вдруг с дикой мощью, осыпав путников пылью и трухой, спутав шелковые гривы лошадей, и снова затих.

— Ночь будет холодная, сырая,— Шон зябко передернул плечами, вынул из мешка старую куртку и надел ее,— но это вовсе не значит, что мы должны гнать лошадей, дабы поскорее достичь Асга-луна. К тому же я не прочь перекусить немного. А вы?

— Я тоже,— тихо ответил Тротби, не отрывая неподвижного взора от лесной чащи.

Соня промолчала, но лишь потому, что ужасно проголодалась и ей стыдно было в этом признаться. Одинокий Путник, проницательный, как оракул, и мудрый, как первый королевский советник, понял сие сразу. Не теряя и мига, он соскочил с каурого, быстро развел костер на обочине дороги, и, вытряхнув из бездонного мешка своего всю снедь, аккуратно разложил ее на чистой тряпице. Рыжая Соня и Тротби, до того уныло и с долей печали взиравшие на действия ловких рук Шона, при виде еды тотчас оживились: оставив коней, они подошли к костру и чинно уселись по обе стороны от него, причем Тротби изо всех сил старался не смотреть на огромные ломти каравая, перья зеленого лука и кусок холодного мяса, покрытого ароматным желе. Боепитание не позволяло ему протянуть руку к еде прежде женщины и старшего товарища. Он выжидательно уставился на Одинокого Путника, который, кажется, совсем не торопился начинать трапезу, а увлеченно бросал в костер сухие палки; потом перевел взгляд на Соню. Юная воительница и не думала стесняться.

Разорвав на три части кусок мяса, она взяла себе меньшую, Тротби сунула среднюю, а Шону оставила самую большую и с энтузиазмом принялась жевать, закусывая мягким пористым хлебом. В преддверье сумерек защелкали, засвистали лесные птицы. Небо чуть потемнело; стаи маленьких тучек стремительно проносились в серой вышине, иногда попадая в красный солнечный луч и вспыхивая сотнями рубинов и алмазов. Путники, насытившись, умиротворенно смотрели на яркие языки пламени, меж коих плясали золотистые искры, и думали о вечном. Вечное каждому представлялось по-своему. Для Шона это была дорога — дальняя, без видимого конца. Он видел себя седовласым усталым мужем, задремавшим на обочине, потом сгорбленным старцем с клюкою, бредущим на Огонек постоялого двора, потом просто облаком, летящим на ветерке… Далее мысль Шона не простиралась, но он и не хотел знать, что будет с ним далее.

Зато Соня хотела знать о каждом мгновении своей жизни. Ее вечное состояло из драк и сражений, из веселых пирушек, из друзей и врагов… Где-то в глубине ее чувств еще таилось множество мечтаний, и одно из них имело название «любовь», но пока она даже самой себе не произносила это слово. Вообще, она ощущала совершенно ясно, что в какой-то момент своей жизни сошла с того пути, на который ступила волею судьбы несколько лет назад, и теперь никак не могла обнаружить его, дабы пойти дальше. Она словно плутала впотьмах, на ощупь выходя на ровное место и вновь теряясь в джунглях. Соня не любила думать об этом, поскольку не ведала, как ей быть? Как поступить? Много проще, казалось ей, занимать мысли чем-то посторонним, а философию духа оставить отшельникам и сочинителям…

Тротби вечным полагал мрак, и только мрак.

Пожалуй, кроме Шона, никто не знал, что вечно всё…

Но вот нити их мыслей вдруг слились в одну; путники очнулись от грез, переглянулись удивленно.

— Пора? — сказал Тротби-

— Пора,— кивнул Шон.

Они поднялись. И в этот момент мир, воцарившийся в их душах после отдыха и трапезы, разрушили ужасные, воистину отвратительные звуки: крик, плач, визг, бешеный топот копыт…

Рыжая Соня тут же выхватила свой кинжал, сделала свирепое лицо и снова приготовилась к бою. Шон придержал ее руку, покачал головой, прошептал: «Не надо;..» Сейчас он не чувствовал никакой опасности, хотя эти душераздирающие вопли, спугнувшие прекрасную лесную тишь, порядком действовали ему на нервы.

А Тротби, всмотревшись вдаль, улыбнулся и облегченно засмеялся.

— Нет,— сказал он Соне,— право, не надо!

Со стороны Асгалуна по дороге навстречу путникам несся маленький толстый человечек, кулем сидевший на такой же маленькой и толстой караковой лошадке. Круглое лицо человечка было багрово, глазки грозно сверкали, а в короткой ручке тускло блестел большой заржавленный нож.

Едва завидев Тротби, он издал пронзительный крик и пришпорил своего скакуна.

— Прочь! Прочь, злодеи! Всех порешу! Растерзаю! Прочь!

Встревоженным эхом откликнулась чаща; из глубины ее, всполошенно каркая, вылетели сотни птиц и устремились ввысь, унося на крыльях тишину.

— Прочь! Уа-у-у! Пр-р-очь!

Случайный прохожий, конечно, вполне мог принять этого толстяка за лесного демона, но только не такие бывалые путешественники, как Рыжая Соня и Одинокий Путник.

— Уа-у-у! Всех порешу-у-у!

— Что ж он так орет? — недовольно покачал головой Шон, укладывая в мешок остатки трапезы.

— Наверное, буйнопомешанный,— предположила девушка и убрала кинжал в ножны, ибо не имела дурной привычки драться с безумцами.— Только бы не плюнул. Я слышала, их слюна заразна…

Тут безумец, который был уже совсем близко, как раз-таки плюнул, метя именно в Соню, но не попал. Тогда он закинул голову к небу и гнусно завыл. Путники вздрогнули. Негодование охватило их.

Юная воительница решительно шагнула навстречу толстой лошадке, ухватила толстяка за ногу и сдернула с седла. Он свалился на землю и затих, тараща в серое небо крошечные светлые глазки. Эхо от его воплей прокатилось по лесу, растворяясь в тишине.

— Что случилось, друг мой? — участливо склонился над ним Шон.— Жив ли ты? Мертв ли?

— Осторожнее, Одинокий Путник,— предостерег его Тротби.— Сейчас он пнет тебя под колено, проворно подскочит и с рычанием вцепится в горло. Отойди от него подальше…

— Он что, твой приятель? — с подозрением спросила Рыжая Соня.

Тротби не успел ответить, потому что хитрый толстяк вдруг ловко пнул Соню в бок левой ногой, а Шона под колено правой, потом проворно подскочил и с рычанием кинулся в бой. Шон, запросто одолевший трех железных воинов, здесь растерялся. Он стоял, с печалью во взоре глядя вдаль, в то время как толстяк висел на его шее, извивался, скрежетал зубами и пытался его придушить. Возможно, этот день стал бы последним в жизни Одинокого Путника, и он, минуя периоды зрелости и старости, уже теперь превратился бы в легкое облачко, плывущее на ветерке, если бы не своевременная помощь Тротби.

Переступив через Рыжую Соню, которая ваг лялась в канаве у края дороги и не могла подняться, поскольку ножнами зацепилась за толстый корень ближнего дуба, он подошел к толстяку сзади, рывком оторвал его от Шона и отбросил в сторону.

— Остынь, Гиддо,— сказал он спокойно.— Ты опять все перепутал. Это мои друзья.

— Тьфу, Нергал побери мою вспыльчивость! — проклинал себя толстяк, посыпая лысину пеплом из костра.— Я принял тебя за сотника Лобла, господин. Он столь же высок и широкоплеч как ты, столь же статен; вот только глаза у него злые, а у тебя добрые. Но я-то слеп как крот! На два шага отойди, и я не различу, шемит ты или не-медиец!

— Слишком много болтаешь, Ги,— осадил его Тротби,— Господин Одинокий Путник уже простил тебя.

Шон кивнул. Он до сих пор еще не мог опомниться от внезапного нападения воинственного толстяка и сейчас находился в оцепенении, мыслями устремясь в неведомые миры, где все затянуто туманом и никакого просвета не бывает никогда.

— Он что, твой приятель? — сумрачно повторила вопрос Рыжая Соня, счищая с одежды листья, раздавленных муравьев, мошек и прочую дрянь.

— Можно и так сказать,— ответил Тротби.— Он пестовал меня с малых лет, лелеял и любил всем сердцем. Нынче, когда Лобл приехал за мной, я нарочно услал из дома моего верного Ги — не то не миновать нам драки, и кто знает, чем бы тогда закончилась эта история…

— Что за история? — очнулся Шон. Снова в нем произошла борьба природной вежливости с природным же любопытством, и, как это часто бывало, победило все-таки любопытство.

Тротби и сам желал рассказать, но полагал, что развлечься приятной беседой можно и в пути. Поэтому он вскочил на своего прекрасного вороного, потом учтиво подвел девушке ее буланую, а Шону пинками подогнал каурого; Гиддо, пыхтя, забрался на взмыленную караковую, со стороны похожую на бочонок с длинными ушами и пышным хвостом. Солнце уже скрылось за лесом, когда путники снова выехали на дорогу, ведущую к Асгалуну.

— История, начала которой я не ведаю,— наконец сказал Тротби и с грустью взглянул на своего толстяка. Тот ответил ему ласковым взором, в коем отчего-то сквозило некое сожаление.— С того дня, как я поселился в Асгалуне у дяди, жизнь моя словно перевернулась. Только в доме я мог чувствовать себя свободно и спокойно. Стоило мне выйти на улицу, как рядом или поблизости оказывались очень странные люди; самый вид их внушал мне робость. Мутные глаза, неровный шаг, нервные жесты… Я, мальчик, не раз замечал, что рассеянный взгляд такого вот безумца становится вдруг ясным и осмысленным, едва лишь направляется на меня. Я, молодой человек, давно привык к этому вниманию, и сердце мое уже не замирает от мистического ужаса, когда я выхожу из дома. Но год назад со мной случилось нечто и вовсе необъяснимое.

Дядя уехал по делам в Туран; я остался, окруженный множеством слуг и восемью наставниками. Мне было скучно, ибо друзья мои — благородный Сим и баронет Ааза Шаб-Бин — также покинули город, отправившись в приятное путешествие по морю Вилайет. Два дня я провел в томлении в четырех стенах своей комнаты, а на третий… Я проснулся до света и долго лежал, не открывая глаз. Неожиданный шум во внутреннем дворе дома заставил меня очнуться от дремы и выглянуть в окно.

Слуги толпились на краю науза, в котором плавали привезенные мною из Кофа золотые рыбки. Но не на рыбок смотрели они, не ими любовались и не ими восхищались.

Я открыл створку окна и приказал всем замолчать и расступиться. Следующий момент моей жизни — всего лишь краткий миг — я запомню навсегда… В первом солнечном луче, посреди зелени моего двора, на чьем-то плаще лежала прекрасная незнакомка. Тотчас сбежав вниз, я бросился к ней.

Ее белое одеяние, покрытое пылью и грязными разводами, было разорвано от плеча до груди; светлые волосы спутаны; тонкое нежное лицо бледно; на чистом высоком лбу запеклась кровь. Она не двигалась, не открывала глаз и, кажется, ничего не слышала.

Я резко обернулся к слугам. «Кто это? Откуда она здесь? Что с ней?» Растерявшись, они мямлили несусветную чушь, и я, наверное, вовсе не получил бы ответа на свои вопросы, если б не Гиддо. Его комната — рядом с моей; он всегда чувствует, когда я пробуждаюсь, и терпеливо ждет моего зова.

— Я спешу к месьору наследнику, одеваю его и заплетаю в косы его пышные волосы,— поспешил объяснить Гиддо спутникам.

— У меня не пышные волосы,— с неудовольствием сказал Тротби.— Я не женщина и не юный паж, который завивает по вечерам жалкую поросль на своей голове. Как у всякого кофийско-го рыцаря, мои волосы прямы, густы и длинны, вот и все.

— Похвальная скромность…— проворчал толстяк, но развивать тему далее не стал.

— Гиддо порою бывает невыносим,— шепотом поделился Тротби с Рыжей Соней, а вслух продолжал: — Я уже отчаялся вытрясти из этих кретинов правду, как тут подошел мой верный Ги.

Он схватил за ворот старшего, грозно нахмурил брови и прорычал…

— Я прорычал то же самое, что месьор сказал вежливо,— опять влез толстяк.

— Если ты будешь меня перебивать, я отправлю тебя дозором.

— Дозором? Ну уж нет. Я тебя не оставлю.

Тротби вздохнул и немного погрустнел. Судя по всему, он отлично знал, что спорить с Гиддо бесполезно.

— Хорошо, поезжай рядом, только не мешай мне рассказывать.

Толстяк милостиво кивнул, соглашаясь.

— Итак, Гиддо быстро добился от старшего признания. Оказалось, что двое слуг, как обычно, отправились на базар, к зеленщику и мяснику. На обратном пути они решили завернуть в таверне, чтобы выпить по кружке вина. Улицы были еще пусты, утро только брезжило, в полумраке виднелись лишь неясные очертания домов и башен… Чудесное время! Всё вокруг — каждое дерево, каждое окно и каждый камень на дороге — кажется исполненным некого тайного смысла, и душа готова уже постичь сей смысл, но… Наступает рассвет. Солнечные лучи окрашивают земную жизнь в иные цвета; состояние души меняется; великая тайна бытия остается неразгаданной. Слишком коротко предрассветное время…

Не смотри на меня, мой верный Ги, таким укоризненным взором. Да, я отвлекся от сути повествования, однако наши новые друзья все поймут и простят меня, не так ли?

— Но…

— Замолчи, Ги. Я продолжаю. Конечно же, слуги не отягощали себя подобными размышлениями и не глазели по сторонам. В предвкушении вина они без умолку болтали. Вдруг лошадка одного из них заржала и встала как вкопанная. На холодных камнях дороги лежала девушка… Она так поразила их своей небесной красотой, что они подняли ее и, так и не заехав в таверну, повезли в дом моего дяди. Здесь они стали брызгать на нее водой из науза, пытаясь привести в чувство, но безуспешно.

Как только я услышал эту историю в их сумбурном изложении, я велел Ги немедленно приняться за исцеление несчастной. Он имел некоторый опыт в знахарстве и нередко помогал мне, а особенно дяде, при простудах и зубных болях. Теперь ему предстояло вылечить прекрасную незнакомку.

Гиддо с честью справился с сим делом. Девушка открыла глаза, обвела затуманенным взором наши лица… «Как звать тебя?» — почему-то шепотом спросил я. «Соломия»,— слабым голосом ответила она.

Стоит ли говорить, что она осталась в доме, ибо была совсем слаба и беспомощна? Стоит ли говорить, что меж нами вспыхнуло то божественное чувство, кое люди называют любовью?

Не стану описывать дни, проведенные рядом с Соломией. Скажу одно: я был счастлив. Коротко она поведала мне свою печальную историю. Некий купец похитил ее из Кутхемеса (но родина ее — Аквилония, а в Туране она жила с дедом и теткой) и привез сюда, в Шем. Ночью, на дороге в Асгалун, на них напали разбойники. Пока купец и охранники сражались за свою жизнь, девушке удалось бежать. Один разбойник заметил ее и бросился в погоню. Догнал он ее лишь в городе… Жаль, что меня не было тогда с нею… Пытаясь вырваться из цепких лап негодяя, Соломия отчаянно сопротивлялась. Но разве могла она одолеть негодяя? Он ударил ее по голове, и последнее, что она увидела, был всадник, мчащийся по пустынной улице.

Соломия считает (и я с ней согласен), что всадник тот спас ее. Иначе разбойник непременно уволок бы ее в свое логово. Только… Куда же он делся? И почему спаситель бросил девушку? На эти вопросы мы не знаем ответов и вряд ли когда-либо узнаем…

Затем… Затем вернулся дядя. Я объявил ему о своем твердом решении взять Соломию в супруги. Он не возражал. Напротив! Мой старый добрый Лансере даже заплакал от счастья!..

В этом месте рассказа Тротби толстяк заметно помрачнел. Он пробурчал себе под нос что-то вроде «недолговечной радости земной» и отстал от спутников на несколько шагов. Он явно не желал слушать продолжения…

— Все разрушилось в один день… Купец, который похитил Соломию из Кутхемеса, оказался сыном советника. Мы узнали об этом позже, когда… Когда в день моей свадьбы, на рассвете, в дом пришли стражники, и с ними — Лобл. Они обвинили дядю в убийстве (а накануне произошло ужасное происшествие: неизвестный пробрался во дворец наместника и отравил его); они связали ему руки и увели в темницу…

— И ты не вступился? — изумленно воскликнула Соня, до сего момента внимавшая Тротби хмуро и с недоверием.

— Вступился. Я успел заколоть одного стражника и ранить другого, но дядя неожиданно оттолкнул сотника и бросился между нами… «Я не хочу, чтобы ты тоже стал их жертвой»,— с горечью сказал он, глядя мне прямо в глаза. Тогда я повернулся и ушел к себе…

— У него был повод отравить наместника? — деловито поинтересовалась девушка. Кажется, она уже составила свой план освобождения дяди и теперь намеревалась обсудить его со своими попутчиками.

— Нет! Тот был его другом — единственным другом во всем Асгалуне. Они часто встречались, вспоминали молодые годы… К несчастью, именно в тот роковой день дядя действительно посещал наместника, желая лично пригласить его на свадьбу. Но он не убивал его!

— Не понимаю,— рассердилась Соня.— Как же ты мог оставить дядю в темнице и уехать с Лоб-лом?

— Он вышел из темницы. Но какой ценой… Сын советника, купец Аххаб, явился ко мне как-то и предложил такую сделку: я возвращаю ему Соломию, а он договаривается с градоправителем Хайме и тот отпускает моего дядю на свободу.

Надо сказать, что до тех пор в Асгалуне правили по двое — наместник, который ведал также всеми окрестностями города, и градоправитель, который властвовал собственно в городе. Естественно, что наместник считался особой более важной, ибо его территория простиралась почти до половины страны и он имел большое влияние в Шеме и при шемском императорском дворе. Когда его отравили, градоправитель Хайме принял на себя все его полномочия и власть. Так что судьба Лансере теперь зависела от него…

Нечего и говорить, что я прогнал Аххаба вон. Но мысль о том, что брат моего отца влачит жалкое существование в мрачном подвале, не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Наконец я решился и предпринял попытку тайно выкрасть Лансере из темницы. Увы. Двое слуг моих были убиты, сам я ранен, а дядю перевели из подвала в подземелье…

Внезапно Тротби прервал свой рассказ и оглянулся.

— Хей, Одинокий Путник,— вежливо сказал он.— Вон та маленькая серая лошадка слишком кокетничает с твоим каурым. Обрежь веревку. Эти клячи никуда от нас не денутся.

Серая лошадка действительно оказывала каурому недвусмысленные знаки внимания, отчего тот нервничал и тряс хвостом. Шон соскочил на землю, рассек кинжалом веревку и отогнал кокетку в конец процессии.

— И что же дальше? — спросил он, снова забираясь на каурого.

— А дальше… По совету Гиддо я написал прошение и отнес его градоправителю с поклоном (что было противно мне, но необходимо по этикету) и богатыми дарами. Мерзавец принял все, по-детски радуясь вазам и чашам тончайшего кхи-тайского фарфора, самоцветам и золотым побрякушкам, однако в ответ на мою просьбу скорчил подлую мину и заявил, что Лансере — убийца, а потому окончит дни свои в темнице или под топором палача.

Я понял, что окружен такой же сплошной стеной, как мой бедный дядя. Я не мог прикоснуться к ней рукой и ощутить сырую твердь камня, но также я не мог и пробиться сквозь нее, дабы очутиться на другой стороне…

В ярости и раздражении вернулся я домой; Соломия ждала меня. За весь долгий вечер мы не перемолвились и парой слов — лишь смотрели друг на друга, постепенно погружаясь в сумрак наступающей ночи. Не знаю, что сумела она увидеть в моих глазах, но в глубине ее прекрасных очей я заметил удививший меня покой… Впрочем, я устал. Ничто уже не трогало меня. Я встал и отправился спать.

На следующий день Соломия исчезла. С ужасом осознал я, что вокруг меня завертелись какие-то злобные и невероятно мощные силы; близкие мне люди становились жертвами обмана или предательства; наконец, со мной остался один Гиддо, и я отнюдь не уверен в том, что завтра он еще будет жив и свободен… Это открытие поразило меня. Неужели боги прокляли меня? За что? Отчего рядом со мною становится пусто, холодно и неуютно?

Не стоило труда догадаться, что Соломию искать не надо: она у Аххаба. Я пришел к нему в дом, с омерзением увидел его сушеную морду и гадкую ухмылку на синих губах. Он не отпирался. Да, девушка у него, и пришла она сама; он не разбойник, чтобы похищать ее из моего дома; родом он из Турана, где живут самые благородные мужи в мире; он купец, причем кристальной честности; я могу посмотреть ему прямо в глаза и в сем убедиться…

Аххаб выпучил крохотные рачьи глазки и повращал ими, доказывая свою искренность. Затем он позвал Соломию, и по тому, как отворачивала она от меня взор, я понял, что купец не лгал… Молча ушел я оттуда. Камень на моем сердце стал тяжелее во сто крат.

Весь день я провел в страшных терзаниях. Гиддо напрасно отпаивал меня настоями лечебных трав: я был болен, болен душевно. Я так отчаянно хотел умереть, что почти уже умер… Она предпочла мне этого сморчка? О, женщина… женщина… женщина…

Мириады мрачных мыслей роились в моей голове, отравляя каждый вздох и каждый выдох. Я выпил две бутыли крепкого красного вина и забылся на время. Но и в полудреме без конца возникали передо мной лица отца, матери, дяди, Соломин — всех тех, кого я уже потерял…

А к сумеркам домой вернулся дядя. Аххаб и здесь не солгал… Что ж, значит, Соломия не предавала меня? Наблюдая мои мучения, она решила ценою собственной чести спасти Лансере? Так оно и было. Теперь я мог проклинать себя за то, что усомнился в ней…

В течение пяти дней я не вставал с постели, послушно принимая настой Гиддо утром и вечером. На шестой день дядя, с целью отвлечь меня от мучительных дум и воспоминаний, дал мне запечатанный пергамент и попросил отвезти его на окраину Асгалуна, в дом его старого знакомого Граха, судьи.

Не успел я проехать и трех улиц, как меня догнал Лобл. «Куда ты так торопишься, месьор?» — спросил он, нагло усмехаясь. Я не ответил. Тогда он скривился и сказал: «Не выношу знатных господ. Воротят нос от нас, простых смертных, как будто и не создавали боги всех людей равными! Но я испорчу тебе настроение… Нам нужен убийца наместника, и, кажется, на эту роль отлично подойдешь ты. Твой дядя свободен, девица в руках Аххаба — ничто и никто не держит тебя в доме; будущая жизнь твоя все равно разбита, так что я заберу тебя на рассвете и отвезу в Аргос. Там, возле Мессантии, на берегу моря Запада есть неплохое местечко для опасных преступников… Ха-ха-ха!»

Меня удивила его странная речь. С чего вдруг я должен заменить им убийцу? «Лобл, ты глуп и невоспитан,— сказал я.— Я не буду играть в ваши подлые игры. Ищи настоящего отравителя, а меня оставь». Он сплюнул в пыль, явно раздраженный моими спокойными словами. «Тогда твой дядюшка снова окажется в темнице! — крикнул он, гарцуя рядом со мной на своем кауром.— Выбирай! Ты или он!»

Резко развернув коня, сотник поскакал прочь, оставив меня в полной растерянности.

Не останавливаясь и на миг, я отвез пергамент Граху и поехал домой. По дороге я все решил. Да, я заслуживаю наказания. Хотя бы за то, что позволил Соломии погубить свою жизнь ради жизни моего дяди и ради моего собственного покоя. Хотя бы за то, что сам не нашел выхода и не сумел вызволить Лансере из асгалунского подвала.

Скажу честно, друзья: мне стало намного легче, когда я понял, что мне предоставляется наилучшая возможность искупить вину перед всеми.

Увидев меня в добром здравии и хорошем настроении, дядя и Гиддо тоже повеселели. Я обнял их и попросил верного Ги на рассвете съездить на базар, чтобы купить мне шлем. Я и в самом деле давно хотел приобрести шлем у знаменитого оружейника Мархана, но у него все не находилось такого, что подходит мне. Я обманул Гиддо, сказав, что договорился с Марханом и он уже выковал шлем по моему рисунку. Затем я обернулся к дяде…

— Ты и его обманул? — покачал головой Одинокий Путник.— Напрасно, напрасно, мальчик.

— Не знаю,—задумчиво произнес Тротби.— Может быть… Во всяком случае, на рассвете он отправился к судье Граху и не видел, как за мной приехал сотник Лобл со своими железными воинами… Вот и все.

Сумерки сгущались над лесом, проникая меж стволов, ветвей, листьев. Ветер теребил верхушки деревьев, подвывая тонко и жалобно. Лунный диск повис на туче; его тусклый свет в полумраке создавал иллюзию опустошенного мира. Словно и не было более жизни на земле. Словно лишь четверо из созданий божиих остались дышать и чувствовать, а все прочие исчезли бесследно…

Погрузившись в глубокое молчание, спутники неспешно ехали по лесной дороге. Они снова думали о вечном, но на сей раз не догадывались о том.

Скоро толстяку пришлось зажечь факел. Его маленькая лошадка заржала, протестуя, однако тут же получила шпорой в бок и, обиженно хрюкнув, смолкла.

— Уже ночь,— молвил Тротби, вздыхая,— а мы еще не добрались до Асгалуна.

— Ты спешишь к дяде? — спросила Соня.

— Не ведаю, спешу ли я. Что мне сказать ему? Как оправдаться?

Он пожал плечами и отворотился. Настроение его снова упало; снова мрак и странные мысли овладели им; снова наваждение закружило голову. Чуткий толстяк, отставив руку с факелом в сторону, сделал стойку. Щурясь от ярких отблесков пламени, он вглядывался в окаменевший профиль хозяина так настороженно, будто ожидал, что тот сейчас выкинет что-нибудь неприличное. Тротби почувствовал этот взгляд, в раздражении бросил поводья и закрыл лицо руками.

— Не смотри на меня, Ги!

— И не думаю даже,— фыркнул толстяк, опуская факел.

В этот момент ветер со свистом слетел вниз, заметался по дороге, вздымая листья и пыль, трепля гривы лошадей и волосы всадников. Черные тучи заволокли небо и луну. Вдали послышались громовые раскаты.

— О, боги! — вскричал Гиддо, оборачиваясь к спутникам, словно богами были они.— Что нам делать? Начинается буря!

— До Асгалуна еще далеко,— сказал Шон.— Но в конце дороги, на краю леса, есть заброшенный дом. Он весь в дырах и полон мышей, зато крыша там крепкая…— И он задумчиво посмотрел на Соню, которая ответила ему понимающим взглядом.

Да, им обоим надо было выбирать между бурей и мышами. Уже обезумевший ветер, подвывая, носился по лесу, срывал листья и ломал ветки. Уже тучи сомкнулись, не оставив просвета даже для одной звезды. Уже сырая ночная мгла окутала землю и воздух стал густ, тяжел, вязок… Все это совершенно не устраивало Рыжую Соню. Она глубоко вздохнула и предпочла все-таки мышей…

— Что ж ты медлишь, Одинокий Путник? — как обычно, она набросилась на него.— Бери у Гиддо факел и скачи вперед! Ты знаешь, где тот дом?

— Конечно.

Шон улыбнулся, взял у толстяка факел. Мгновением позже его каурый всхрапнул, рванулся с места и унес всадника во тьму. Только крошечное яркое пламя звездочкой летело над дорогой…

Тротби, расстроенный, как разбитая вдребезги лютня, воспринял капризы природы философски. Он лишь мельком взглянул на черную бесконечную высь, откуда уже брызнули холодные колючие капли дождя, и, не сделав даже попытки укрыться курткой, спокойно продолжал путь. Мысль его витала в ином пространстве. Там не было тьмы и света; там не было неба и земли; только память и ощущение прошлого…

— Скорее, месьор! — крикнул толстяк прямо в ухо Тротби.— Скорее! Не время рассуждать о высоком! Сейчас разразится буря!

Тротби чуть приоткрыл ресницы. Взор его прекрасных глаз был мутен.

В отчаянии Гиддо посмотрел вдаль, где еще мелькал огонек его факела. Миг — и вновь все окутал мрак.

— Ах, месьор,— простонал он.— Как мы теперь найдем дорогу?

И тут холодная тяжелая капля ударила Тротби по затылку и стекла за шиворот. Он вздрогнул. Все потустороннее испарилось мгновенно. Он вдохнул влажный острый воздух и в недоумении огляделся. Рядом гарцевал на караковой верный Гиддо. Сзади, уныло опустив головы, шли клячи железных воинов. Шон и девушка исчезли. Вдруг Тротби показалось, что их и вовсе не было — они просто пригрезились ему там, в ином пространстве.

— А где же…

— Госпожа Рыжая Соня и господин Одинокий Путник поехали вперед. На краю леса есть заброшенный дом, где мы сможем укрыться,— терпеливо пояснил толстяк хозяину.— Едем, месьор, едем!..

Он воздел руки к небесам, намереваясь молить богов о скором исцелении своего бедного хозяина, но тот уже очнулся. Расправив плечи, тряхнув белыми прядями волос, с прежней удалью он поднял на дыбы вороного, свистнул и — вихрем умчался в черную мглу.

Пухлое лицо Гиддо расплылось в счастливой улыбке. Он тоже залихватски свистнул и тоже поднял на дыбы свою лошадку. Как всегда, ему крупно не повезло: толстая ножка караковой подвернулась, и она с печальным ржанием грохнулась в ворох листьев, придавив собою седока.

Первым в дом запустили Тротби. Шон и Рыжая Соня предпочли промокнуть до нитки, стоя у разбитого крыльца, лишь бы только не встречаться с мышами. Но и здесь им пришлось слушать омерзительный писк и шуршание хвостов по полу. А когда одна серая тварь вдруг выскочила из-под двери и прошмыгнула мимо Шона, наступив на его сандалию своей противной лапкой, он побледнел, покачнулся и едва не упал.

— Что вас так перекосило, друзья мои? — удивился Тротби, выходя на крыльцо с факелом в руке.— И почему вы стоите здесь? Почему не заходите в дом?

Шон хотел соврать, что они с Соней привязывали лошадей, но вовремя вспомнил, что этим они занимались втроем, вместе с Тротби. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как воскликнуть с фальшивым восторгом:

— Как я люблю дождливую ночь! В тот же момент ему стало невыносимо стыдно. Он закашлялся и отвернулся.

— Да, мы любуемся природой,— напряженным голосом подтвердила Рыжая Соня.— Я тоже очень люблю дождливую ночь.

Тротби не находил ничего замечательного в холодной и мокрой мгле, что окружала их со всех сторон, но спорить с самим Одиноким Путником и его подругой не стал. Пожав плечами, он предложил им войти в дом и полюбоваться на дождливую ночь из окна, ибо уже не на шутку был обеспокоен их здоровьем: с обоих стекали потоки воды, а взбесившийся ветер дергал и рвал их одежду и волосы.

— Конечно, идем,— бодро ответила Соня, однако не двинулась с места.

Тут только Тротби догадался, в чем дело. Он опустил факел, так что теперь лица его попутчиков оказались в темноте, и как бы между прочим сказал:

— Мышей тут было не меньше сотни. Пришлось повозиться, чтобы всех разогнать.

— Всех? — с надеждой спросил Шон.

— Всех до единой.

— Что-то я замерз. Идемте скорее в дом. Надо развести костер и согреться.

Промолвив сии разумные слова, Шон быстро поднялся по расколотым ступеням и шагнул внутрь. Соня и Тротби тотчас последовали за ним.

В огромной темной комнате было пусто, если не считать обломков стола, половинки лавки, кривого табурета, а также длинного и узкого топчана в углу, заваленного грудой барахла. Сор слоем покрывал земляной пол; единственное окно, затянутое бычьим пузырем, потемнело от пыли; стены большей частью состояли из щелей и дыр, и ветер задувал внутрь брызги дождя и колючий песок.

Пока Шон кинжалом строгал доски стола, дабы соорудить из них костер, Соня подняла лавку, укрепила ее у стены, протерла платком шершавую поверхность и села, вытянув длинные ноги в высоких кожаных сапогах. Лишь сейчас, впервые за день вздохнув глубоко и спокойно, она ощутила усталость. Все тонкое гибкое тело ее расслабилось, дрема опустилась на веки и легкая, полудетская улыбка пробежала по губам…

Тротби, примостившийся в углу напротив, смотрел на нее с удивлением. Неутомимая, неистовая Рыжая Соня, оказывается, была совсем еще юна и невинна. И хотя он своими глазами видел, как летает в ее ловких руках смертоносный клинок, как решительна ее походка и как остер ее взор, ему вдруг захотелось нежно обнять ее и заслонить собою от этого жестокого, мрачного мира…

— А где же Гиддо? — спросил Шон, сим простым вопросом повергая Тротби в состояние глубочайшего недоумения.

— Что?

— Где Гиддо? Не заблудился ли он?

— Нет,— неуверенно ответил Тротби. Он знал своего верного Ги как отличного бойца и строгого воспитателя, но понятия не имел, как он ориентируется на местности. Впрочем, в такую черную промозглую ночь даже бывалый бродяга может сбиться с дороги и заплутать в лесу… Краска стыда залила бледные щеки Тротби: как он мог оставить Гиддо одного? Как мог забыть о нем? Он снова взял факел.

— Я поеду.

— Куда?

— Поищу его.

— Подожди меня, мальчик. Поедем вместе.

Шон подбросил в огонь горсть сухих щепок, поворошил их. Сноп искр взметнулся к потолку, на миг озарив комнату багровым светом. Тротби сидел у самого края костра, глядя сквозь пляшущие языки пламени, мимо Одинокого Путника — на юную воительницу.

Будучи не в силах оторвать зачарованного взора от безмятежного лица спящей девушки, он немало смутился, когда Шон достал из дорожного мешка, изнутри обшитого кожей, тонкое шерстяное одеяло, и накрыл им Соню. В досаде Тротби ткнул себя в лоб кулаком — почему же он не догадался сделать то же самое? Все повторялось: он опять, увлекшись собою, не подумал о ближнем… Разве так воспитывали его дорогие родители? Разве никогда не говорили они ему о благородстве духовном как о высшем достижении человека?

— Теперь всё.— Шон подошел к Тротби и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Но только они повернулись и шагнули к двери, как снаружи раздались знакомые звуки, перекрывающие шум ливня,— топот копыт, брань, треск веток и, наконец, жалобный скрип разбитых ступеней крыльца. Затем дверь распахнулась, и в комнату ступил толстяк.

Мокрый, весь облепленный разноцветными клочками листьев, чихающий и кашляющий Гиддо тем не менее счастливо улыбался. Быстрым цепким взглядом окинув статную фигуру хозяина и убедившись в том, что с ним все в порядке, он таинственно подмигнул Шону, запустил короткую ручку в свою заплечную сумку и вынул оттуда тушку жирного зайца.

— Вот! — торжествующе сказал он.— Моя добыча!

Комната сразу же наполнилась непередаваемым ароматом.

— О,— Тротби сморщил нос, двумя пальцами взял зайца за ухо и отдал его Одинокому Путнику.— Где ты его нашел, Ги?

— Мы на него упали,— пояснил толстяк.— Мы с караковой. Она, бедняжка, подвернула ногу и рухнула как подкошенная прямо в лужу. Я, конечно, рухнул вместе с ней, громко стеная и бранясь. Каким-то чудом под нами оказался этот заяц. Придавленный нашими мощными телами, он скончался на месте. Отличная будет трапеза у месьора наследника.

И довольный собой толстяк, потирая ладошки, просеменил к костру.

— Что? — Тротби посмотрел на него так, словно впервые видел.— Ты хочешь, чтоб я съел его ужин? Ты расстраиваешь меня, Ги. Ведь ты сам всегда говорил мне, что благородный человек должен делиться с друзьями.

Сияние в крохотных глазках толстяка погасло.

— Ладно,— кисло сказал он.— Если ты решил поделиться со всеми — делись. Каждому достанется маленький кусочек. Очень маленький кусочек. Правда, им не утолишь голода, зато некоторые благородные господа будут удовлетворены.

— Не ворчи,— отмахнулся Тротби.— Жарь скорее зайца и накрывай на стол.

Однако Гиддо не суждено было нынче стать кухаркой. Шон, с большим интересом слушая милую перебранку слуги и хозяина, времени зря не терял. Он освежевал и разделал тушку, кинжалом расковырял в земляном полу ямку, сложил туда останки зайца и засыпал их горящими углями.

— О, господин Одинокий Путник…— смущенно пробормотал толстяк.— Ты расторопен и несуетлив. Пожалуй, ты имеешь право разделить трапезу с месьором наследником…

— Ах, Гиддо,— с досадою молвил Тротби.

Более он не сказал ни слова, зная прекрасно, что в ответ получит все двадцать, а в душе еще раз подивился спокойному и незлобивому нраву Одинокого Путника. Наглое заявление Гиддо ничуть не рассердило его. Он лишь кивнул ему и снова улыбнулся.

Задумавшись о превратностях судьбы, что столкнула его на пустынной лесной дороге с двумя странниками, Тротби уселся в углу и прикрыл глаза. В этом огромном мире кроме своих дорогих роди– телей он знал только двух человек, которым доверял всем сердцем — дядю и Гиддо. Год назад появилась Соломия — ей он тоже верил, ибо любил. Однако никогда прежде не случалось ему так искренне открыться перед чужими, совершенно посторонними людьми. Даже друзья — благородный Сим и баронет Ааза Шаб-Бин — не ведали всех треволнений последнего года. Собственно, их сие и вовсе не интересовало. Они любили одни лишь светские радости: к примеру, красное аргосское вино, белый шемитский хлеб да розовощеких толстомясых девиц… Тротби тоже не был таким уж затворником и аскетом, но, успев к своим годам многое испытать, знал и обратную сторону жизни…

Мысль его рассеялась; воспоминания стали призрачными, полупустыми. Уже погрузившись в глубокий сон, он увидел ту же лесную дорогу и мертвые тела железных воинов на ней. Вокруг было тихо. Стервятники улетели. Белый туман опускался к земле, почему-то издавая резкий запах жаркого. Сотник Лобл, залитый кровью, то ли стонал, то ли пел…

— Месьор наследник,— знакомый голос позвал его издалека.— Заяц готов.

На окровавленной голове сотника выросли заячьи уши. Они трепетали на ветру как флаг. Тротби засмеялся и проснулся.

С отстраненной улыбкой взглянул он сквозь огонь на Одинокого Путника, на Гиддо и Рыжую Соню, что сидела меж ними и улыбалась ему в ответ. Девушка уже не казалась столь нежной и невинной, как в благостные мгновения дремы, но теперь Тротби точнее ощущал ее и понимал. Сейчас она пребывала в состоянии полного покоя; ничто не тревожило ее; взор красивых серых глаз не таил угрозы или подозрения…

Соня, заметив внимание Тротби, снова улыбнулась ему. Впервые за долгие луны в ее душе воцарился мир: рядом был Шон, надежный товарищ и добрый попутчик, вокруг дырявые стены заброшенного дома, за ними — дождливая беспросветная ночь, в середине комнаты костер, на тряпице аппетитные куски жаркого, перед глазами прекрасное лицо Тротби…

Жизнь. Порою можно почувствовать себя на вершине счастья. Все-таки можно… Хотя бывает, вершина счастья складывается из совсем простых вещей, таких как нынешний мирный уют и плечо друга рядом…

Если б Соня всегда думала иначе, ее жизнь могла бы уже закончиться, и сие было бы только истиной и необходимостью. Но она знала, что есть такие мгновения, ради которых приходится проживать длинную череду утомительных, мрачных, тяжелых дней. И пусть плата непомерно велика, она согласна платить, если только… Нет, никаких условий судьбе Соня не ставила. Находясь на вершине счастья в полуразрушенном доме, она желала лишь продлить время, растянуть эту черную ночь хотя бы за счет светлого тихого утра…

— Заяц готов! — повторил толстяк, протягивая хозяину самый лучший, самый толстый кусочек,

Тротби взял его машинально, сунул в рот и начал медленно жевать, почти не ощущая вкуса.

Меланхолическое настроение словно зараза передалось Шону от Тротби и Рыжей Сони. И он, кусая заячью лапку, задумчиво смотрел в огонь; и ему эта ночь казалась особенной, нисколько не похожей на предыдущие, что, в общем, было довольно странно для такого бывалого бродяги. Ведь Шон в своих странствиях встречал великое множество самых разных людей и пережил еще большее множество самых разных ночей. А впрочем, душа его всегда была открыта для чувств… Толстяк же, несмотря на добродушнейший вид, остался непоколебим. Его в данный момент интересовал только заяц, коего он и уплетал с видимым удовольствием. А когда Соня, отвлекшись от мыслительного процесса, спросила у Тротби о близкой, но незнакомой ей стране под названием Коф, Гиддо вызвался описать все красоты родного ему края.

— Позволь, я расскажу, месьор? — Он умильно заглянул в глаза хозяину.— Я не буду многословен, поверь.

Тротби ничего не имел против.

— С великодушного позволения месьора наследника я начну свой рассказ,— важно молвил польщенный всеобщим вниманием толстяк.— Первые годы жизни моего хозяина (все, что было со мной до его появления на свет — сущая несообразность, скучная и дурная) мы провели в чудесной стране, что называется скромно и мило — Коф. Коф, как вам известно, находится между некрасивым Офиром и уродливым Шемом точно как сияющий бриллиант между осколком гранита и замшелым булыжником.

Владения высокородных Бадов, рыцарей Золотой Звезды, простираются от северных гор до самого Хоршемиша. Увы, ныне эти плодородные земли утратили истинного хозяина, коим является мой господин; сейчас ими управляет наместник Гуго Дагор — странный человек, между прочим… Хотя сие несколько иная история.

Так вот. Когда двадцать два года назад я — бедный, но благородный рыцарь…

Рыжая Соня, уже успевшая позабыть свое бесславное поражение в битве с толстяком, уставилась на него в изумлении.

— Ты рыцарь?

— Да,— с достоинством ответствовал он.— А что, не похож?

— Не похож,— бестактно отрезала юная воительница.— Ты маленький и толстый. Рыцарь должен быть строен, быстр и ловок как тигр.

— Я тигр,— заверил девушку толстяк.— Воистину тигр, госпожа Соня. Да вот хоть у хозяина спроси.

— Он тигр,— усмехнувшись, подтвердил Тротби.

— Не суди по внешнему виду, Соня,—добавил Шон.— У моего отца был конюший — огромный парень с железными кулаками и сумрачным взором. Он без труда поднимал на своих плечах двухгодовалого быка, рвал цепи и мог одним ударом свалить с ног лошадь. Но однажды на наш дом напали кочевники. Их было человек пятнадцать против дюжины слуг. Помню, даже старик повар бросился на разбойников с черпаком наперевес, даже птичница, прикрываясь ведром, лупила их палкой и осыпала проклятьями… И, клянусь, я не поверил своим глазам, когда увидел, с какой скоростью наш силач удирает через задний двор в поле… В сумрачном взоре его бился страх недорезанной свиньи…

Шон одобряюще улыбнулся маленькому Гиддо и умолк, кажется вновь увлекшись мысленным путешествием в неведомые миры.

— Так что я рыцарь,— заключил тему толстяк,— пусть толстый, зато не рыхлый, а тугой. Ты можешь протянуть руку, госпожа Рыжая Соня, и пощупать мой бок или живот (я уж не говорю про мускулатуру груди и шеи), и тогда ты убедишься в исключительной крепости моего тела.

А теперь с вашего согласия я продолжу свое повествование. Полное имя мое — Гиддо Мариза Не-лидо Фан Миакка. Я кофиец, мне пятьдесят лет. Я никогда не был женат и детей не имею. Мой господин — моя семья, а более мне никого не нужно.

Двадцать два года назад я вернулся в Коф из дальних странствий, пришел к месьору Анжелиа-су и пал к его ногам. «Я готов служить тебе верой и правдой, о господин! — воскликнул я, пытаясь облобызать его железный сапог.— Прости меня и возьми к себе!» Да, я был виноват… Я, вассал, в юности нарушил клятву, сбежав из родной страны на запад. Я утратил честь рыцаря, в веселии и разврате проводя время. А когда, спустя годы, в затуманенном мозгу моем наконец мелькнуло воспоминание о месьоре Анжелиасе и его благочестивой супруге, мне вдруг открылась истина…

Он простил меня; он вернул мне тот крошечный клочок земли, коим владели мои предки; он заново выстроил мне дом; он взял меня на службу в свой великолепный замок, где и провел я те счастливейшие двенадцать лет, о которых буду помнить всегда.

Через несколько лун после моего возвращения Винченса, дочь Килина и супруга моего господина, произвела на свет сокровище, кое сидит сейчас рядом со мной и сонно моргает своими прекрасными глазами. Лишь только я увидел его в первый раз, такого маленького, беспомощного, сердце мое дрогнуло и осталось с ним навсегда. Мне некого было любить все годы моей глупой беспутной жизни, но счастье, видимо, еще не покинуло меня. Судьба распорядилась так, что в тот момент в замке моего господина не было надежного человека для воспитания юного месьора…

— Все же ты слишком многословен, Ги,— вежливо заметил Тротби, еле сдерживая зевок.— Раньше ты умел говорить коротко…

— Я и теперь умею, месьор наследник,— надулся толстяк.— Но красноречие есть искусство, которым в наше смутное время владеет один из тысячи, и, поскольку я и есть тот самый один из тысячи,— иных, косноязычных, я…

— Гиддо!

— Ну, хорошо. Я пропущу те благословенные двенадцать лет и продолжу повествование с того дня, когда после внезапной кончины Анжелиаса Бада и его несравненной супруги мы — то есть месьор наследник и я — уехали в Шем…

— Об этом я уже рассказал моим друзьям,— снова прервал толстяка Тротби.— Я как раз остановился на том, как мы сели в карету, которую за нами прислал дядя. И потом, ты обещал живописать Коф, а вовсе не наши злоключения.

— О, конечно! Незамедлительно начну рассказ…

Не выдержав, юная воительница дернула за рукав Шона, который под болтовню Гиддо сладко уснул. Шон тут же пробудился, мутными глазами оглядел товарищей. Неведомые миры, кои снились ему в эти мгновения, испарились бесследно; серый туман рассеялся.

— Ты был учителем Тротби? — Он совершенно правильно истолковал усиленное подмигивание Рыжей Сони, которая сочла, что не раз уже была бестактна и теперь пришла очередь Одинокого Путника перебивать занудного повествователя.

— Да,— сказал Ги,— я учил его грамоте, геометрии, верховой езде, этикету и прочей ерунде, столь необходимой человеку такого высокого происхождения, как мой несравненный месьор…

Обрывая листья, лил сплошной дождь, убаюкивая и без того сонных путников, а Гиддо говорил и говорил, наслаждаясь звуками своего приятного баритона, не замечая, что постепенно глаза его покорных слушателей закрываются, а головы склоняются; что смысл его речей уж больно затейлив, да к тому же погребен под массой лишних слов; что, в конце концов, уже середина ночи и после долгого дня пути все хотят спать…

Но вот и сам он, оборвав монотонный рассказ свой на полуслове, уснул. Костер угасал, и шум дождя становился прерывистей, глуше… Наступал новый день.

Долгая дорога завершилась у стен древнего Асгалуна. Путешественники, усталые, но умиротворенные утренней свежестью и теплом, шагом въехали в город. Заспанные стражи у ворот при виде Тротби заметно оживились, принялись почтительно кланяться. Он же на них никакого внимания не обращал: взор его, ставший вдруг надменным, был направлен вперед и вверх, туда, где уже показался ослепительно яркий край оранжевого солнца. Тонкие губы месьора наследника были поджаты, а брови сдвинуты к переносице, так что казалось, будто он только сейчас сошел с картины придворного живописца. Соня и Одинокий Путник смотрели на него с удивлением.

Толстяк также изменил выражение лица. В крохотных глазках его мерцал злобный огонек, толстый маленький нос сморщился, как от неприятного запаха. И он проехал мимо городских стражей молча, не подарив им даже короткого взгляда.

Тут Соня и Одинокий Путник насторожились. С того мгновения, как они покинули заброшенный дом на краю леса, ни Тротби, ни его верный Гиддо не проронили и слова, что было довольно странно, но вполне объяснимо — половину дня и половину ночи они потратили на повествование о себе и своей жизни, и теперь, конечно, могли испытывать усталость и желание немного поразмыслить. К тому же, открывшись вовсе незнакомым людям, бродягам и задирам, они непременно должны были ощутить некий неуют в душе и, может быть, раскаяние в собственной откровенности.

Но когда при въезде в город Одинокий Путник задал Тротби вопрос и не получил ответа, а потом тот же вопрос обратил Гиддо и тоже не получил ответа, тревога проникла в сердца друзей. Рыжая Соня положила ладонь на рукоять кинжала и вопросительно посмотрела на Шона. Тот только вздохнул.

Удивительно (и обидно!) было сие поведение молодого рыцаря и его слуги. Удивительно было гордое их возвращение в Асгалун и надменный вид. Удивительно было и то, что ни один из стражей не потребовал с них, а заодно и с Одинокого Путника и Рыжей Сони, обычной платы за пересечение границы городских ворот, как это бывало везде, во всех почти городах мира, и уж, во всяком случае, в Асгалуне.

Только проехав две улицы и один переулок, Тротби остановил вороного. Повернувшись к спутникам, он слегка поклонился им, причем холод в его прекрасных сиреневых глазах совсем не растворился, не стал мягче.

— Здесь мы расстанемся,— сказал он сухо.— Прощайте.

Резко развернув коня, он поскакал по мостовой и через несколько мгновений уже скрылся за углом. За ним тотчас устремился и толстяк, который вообще ничего не говорил и глядел куда-то в сторону.

Пораженные, оскорбленные до глубины души, Соня и Шон стояли в узком переулке и угрюмо смотрели вслед недавним спутникам. Клячи железных воинов топтались позади каурого, покорно ожидая, когда хозяева снова двинутся в дорогу, и сам каурый, мотая головой, косил на всадника чёрный глаз, как бы испрашивая позволения рвануть вперед подобно ветру…

Наконец Шон тронул поводья, но заставил коня идти медленно, шагом. Выехав на широкую и очень длинную улицу, с обеих сторон усаженную высокими молодыми липами, он кивком указал Соне на каменное крыльцо приземистого дома. Здесь была таверна. Дверь ее, выкрашенная в яркий синий с красными полосами цвет, привлекала внимание любого прохожего, кроме слепого, что и требовалось хозяину.

Вывеска над ней сообщала, что принадлежит она добропорядочному шемиту Аремии Гофу и называется «Сын свиньи». Ясно, что под сыном свиньи Аремия Гоф имел в виду вовсе не себя, а самого что ни на есть обыкновенного поросенка, но большинство его сограждан никак не могли сего уразуметь и все норовили обидеть хозяина, либо мерзко хрюкнув за его спиной, либо состроив свинскую морду.

Аремия жестоко мстил за такое отношение всем, кому только мог: он разбавлял вино водой, не мыл кружки и блюда, а животных и птиц резал лишь перед самой их естественной смертью, отчего мясо было жестким, жилистым и невкусным.

Об этом рассказывал Одинокий Путник девушке, привязывая каурого, ее буланую и кляч железных воинов к массивным кольцам, вделанным в стену.

— Отчего бы тогда не поискать другую таверну? — мрачно осведомилась Соня.

— Надеюсь, с нами Аремия будет любезнее,— отвечал Шон.

Они вошли внутрь, в небольшой зал, тускло освещенный закопченными лампами, и сели за стол у окна. Посетителей в это раннее время было немного: всего двое солдат и молодой человек с нездоровым цветом лица. Они мирно попивали вино из огромных глиняных кружек, изредка обменивались парой слов, потом замолкали, уныло глядя в обшарпанные стены.

Сбоку, возле кухни, притулилась парочка музыкантов. Едва новые гости устроились поудобней, они начали играть — один на дуде, второй на цитре. Обоих спутников передернуло при первых же звуках этой тягучей, заунывной мелодии. Соня, от рождения обладавшая тонким музыкальным слухом, побледнела и немедленно схватилась за кинжал.

— He балуйся,— улыбнулся ей Шон.— Парни зарабатывают на хлеб и вино. Пусть их, потерпим.

Вскоре сам Аремия, улыбаясь приветливо, подошел к гостям. В его красной разбойничьей физиономии с грубыми рублеными чертами не было ничего свинского. Небольшие карие глаза, в коих Соня заметила и ум, и энергию, и некую даже чувствительность, смотрели весело, открыто. Кустистые брови, точь-в-точь такие, как и усики под длинным толстым носом, топорщились; тонкогубый рот показался Соне немного крив; руки были красны; в коротких черных волосах поблескивали серебряные нити, а лоб прорезала глубокая продольная морщина, хотя Аремии едва ли исполнилось сорок лет. В общем, хозяин производил впечатление доброго человека.

— Шон! — сказал он, с улыбкою разводя руками.— Как давно я тебя не видел! Год? Два?

— Думаю, три, не меньше,— улыбнулся и Шон.

— Три года! О, за это время многое, многое изменилось, дорогой друг. Я продал свой дом в предместье Асгалуна и купил еще одну таверну в городе. Там заправляет моя супруга. Надо сказать, у нее получается гораздо лучше… А позапрошлым летом у меня родилась дочь — чудесная маленькая девочка, радость моя, мое солнце. Она вырастет красавицей, такой же, как ее мать, и я… Хо-хо-хо! — Он вдруг горестно поднял кустики бровей и хлопнул себя ладонью по лбу.— Что я все о себе? Как ты живешь, Шон? По-прежнему бродишь по миру?

— По-прежнему,— кивнул Шон.— И по-прежнему прихожу в таверну к другу, чтобы хорошо подкрепиться перед дальней дорогой.

Аремия понял намек. Снова хлопнув себя по лбу, он, не говоря более ни слова, умчался на кухню. Вскоре оттуда выскочили три проворных служки в белых передниках и кинулись к столу Сони и Одинокого Путника. В руках каждый держал большое блюдо, полное всяких яств. Здесь были жареные рябчики, печеная рыба, густые супы в горшочках, травы, фрукты и крупные красные ягоды в молоке.

Солдаты и бледный молодой человек посмотрели на стол путешественников с завистью — их-то никто и никогда так не потчевал. Потом, в унисон обиженно вздохнув, они снова обратились к своему разбавленному вину. А служки в передниках уже ставили перед Соней и Шоном длинные бутыли с дорогим вином.

— Достопочтенные гости,— заученно протарахтел старший.— Хозяин угощает вас тем, что изволит кушать сам, и да пребудут с вами милости богов!

Беспрерывно кланяясь и подобострастно хихикая, он удалился.

Спутникам стало тошно от такого приема; Шон удивленно приподнял левую бровь, а Соня сложила руки на груди и взор наполнила высокомерным презрением, но уже в следующий миг сильное чувство голода затмило все прочее, и оба накинулись на еду с жадностью голодных волков. О, если Аремия и в самом деле питался так каждый день, то он, несомненно, был счастливейшим из смертных!..

Музыканты заиграли громче, а тот, что дергал струны цитры, еще и запел высоким, срывающимся на фальцет, козлиным голосом.

Будь у Сони и Одинокого Путника менее крепкие желудки, им наверняка стало бы сейчас дурно. Однако они, в первый миг едва не подавившись, все же справились с собой и продолжали трапезу.

Юная воительница, расстроенная странными выходками Тротби и толстяка, а позже напуганная звуками этой кошмарной музыки, по мере насыщения обретала покой и благодушие. Ее даже не особенно рассердило то обстоятельство, что в середине трапезы Шон, жуя ножку рябчика, вдруг взял одно блюдо и переставил его на стол солдат и бледного юноши. Ахнув и воровато глянув в сторону кухни, где скрылся хозяин, те быстро принялись поглощать пищу, отчего стало ясно, что все они были ужасно голодны, а Шон, как всегда, оказался прав.

Соня тоже знала закон бродяг — делиться с тем, кто имеет менее тебя,— правда, не всегда считала нужным его исполнять. Сейчас она покосилась на спутника, ожидая увидеть в его темных голубых глазах укор, но не увидела. Он вообще на нее не смотрел. Задумчивый и серьезный, он вяло пил красное вино из серебряного кубка, закусывая его румяным яблоком. Зрачки его посветлели; странным образом в них отразилась сама Соня и высокая фигура за ней…

Девушка быстро оглянулась. Сзади никого не было. Тогда она, не веря себе, снова заглянула в глаза Шона, и снова увидела за собственным отражением кого-то еще…

— Одинокий Путник…— прошептала она, трогая его руку.

Он поднял голову.

— Там, за мной… кто?

— Никого.

Шон внимательным взором обвел зал, но кроме него, Рыжей Сони и трех молодцов, уплетающих его угощение, здесь действительно никого не было.

— Никого нет,— повторил он.— А что?

— А то, что я видела его!

— Кого же?

— Не знаю. Но я посмотрела в твои глаза и увидела свое отражение. А за ним стоял какой-то человек. Лица нельзя было разобрать, ибо…

— Ибо что?

— Ибо там все в тумане,— тихо ответила Соня и отвернулась, вдруг поняв, что это вздор и поверить в него невозможно даже такому доброму и умному человеку, как Одинокий Путник.

Но он поверил.

— Посмотри еще раз,— попросил он, вновь направляя на девушку взор.

Соня посмотрела. Голубая бездна, открывшаяся ей, теперь не показывала и ее отражения. В пустоте мелькали тени, блики от тусклого света ламп и ее золотых волос. Потом зрачок правого глаза дрогнул, подернулся рябью, почернел, и в нем проявилось наконец лицо юной воительницы — бледное, напряженное, с яркими розовыми пятнами на скулах…

Соня нервно усмехнулась и откинулась на спинку скамьи.

— Вздор, все вздор.

— Никого нет? — спросил Шон, тоже отклоняясь назад.

— Никого.

Он пожал могучими плечами, как бы сомневаясь в том, что видение могло исчезнуть.

— Может, рябчики были несвежие? — предположила Соня.— Либо вино перебродившее? Однажды со мной случилось такое: съела два тухлых перепелиных яйца, а потом всю ночь кошмары снились…

Шон улыбнулся, покачал головой.

— Знаешь,— после недолгой паузы сказал он,— это мог быть морок, сотканный из причудливых нитей света, а мог быть… Хм-м…

— Ну же, Одинокий Путник, продолжай! — поторопила его девушка, видя, что Шон опять задумался.

— А мог быть некто из прошлого, или — некто из будущего… Трудно сказать определенно, Соня. Я слыхал, что время может преломляться — так, как твое отражение в неровном зеркале. Тогда ты видишь вдруг человека, умершего несколько лет назад; разрушенный в прошлом дом; корабль, утонувший на твоих глазах третьего дня… То же и с будущим. Вполне возможно, что сейчас время сыграло с тобою шутку и показало тебе парня, с коим ты встретишься вскоре…

— О, природа, владычица…— пробормотала Рыжая Соня, веря и не веря словам Одинокого Путника. Могло ли где-либо в мире существовать такое чудо?

Украдкой она еще раз заглянула в глаза Шона, но увидела там лишь себя самое да Аремию, который с той же радушной улыбкой направлялся к ним от кухни. Обеими руками он обнимал огромный, в пол его роста, кувшин с длинным узким горлом.

— Как вам трапеза, дорогие друзья? Хороша ли? — От натуги уж не красный, а багровый, он с превеликой осторожностью опустил кувшин на пол.

— Хороша,— ответил Шон.— Особенно рыба.

— А вино?

— И вино.

Соня поняла, что Шон из дружеского расположения к хозяину таверны готов похвалить все, вплоть до ягод, к которым он не притронулся. Впрочем, трапеза и впрямь была хороша.

— А рябчики?

— И рябчики.

— А яблоки?

— И яблоки.

Хозяин повернулся к Соне. Уже оценив ее двадцать лет в сочетании с прелестным лицом и стройной фигурой, он позавидовал Шону, которого всегда считал баловнем судьбы.

— А тебе, красавица, понравилась ли моя трапеза?

— У хм,— утвердительно ответила красавица.

— И рябчики понравились?

— Ухм.

— И… И музыка, сопровождаемая пением?

— Дивно,— мрачно сказала Соня.— Давно так не веселилась.

Удовлетворенный, Аремия сел рядом с Шоном, прислонил к колену кувшин и принялся вытаскивать из горлышка пробку.

— Вино с моих собственных виноградников,— пояснил он гостям.— Никому не даю и не продаю — для себя держу. Вкус воистину волшебный. Вот сейчас сами попробуете…

Он выдернул пробку, взял кубок Сони и до краев наполнил его ароматным вином темного рубинового цвета.

— Ах, ах, какое чудо! — хвалил свое вино Аремия, наливая и Шону,— Могли ли мы мечтать о таком божественном напитке, сидя в казарме? Нет, не могли. Мы пили кислое вино и воду, а питались не рябчиками, жаренными в свежем масле, а… Кстати, дорогой друг, ты еще не сказал мне, как зовут твою милую спутницу.

— Рыжая Соня. Не слыхал?

— Нет.— Хозяин обворожительно улыбнулся девушке.— А я — Аремия Гоф.

— Ты служил с Одиноким Путником в наемной армии Шема? — спросила Соня, втайне гордясь своей проницательностью.

Она сразу отметила и военную выправку Аре-мии, и его зычный голос, и шрамы на сильных коротких руках. Его воспоминания о казарме лишь подтвердили догадку.

— Двенадцать лет назад,— ответил он.— Шон был в отряде десятника Белого Медведя, а я в отряде десятника Пантеры. О, если б ты видела этого Пантеру! Толстый лысый карла с голосом тонким и пронзительным, как у летучей мыши… Ну, как тебе мое вино?

Тут Соня предпочла сделать вид, что не расслышала. В вине она разбиралась превосходно, но то, что им подали, пришлось ей не слишком по вкусу. Однако огорчать хозяина не хотелось, ведь тот от души старался услужить гостям.

— Отличное вино,— помог спутнице Шон.— Из черного сорта?

— Из черного. Есть еще желтый и красный, но они слишком сладки. А теперь,— хозяин таверны поднял свой кубок,— давайте выпьем за славные годы нашей молодости. Ну-ка, музыканты, гряньте!

Парочка, мирно попивавшая разбавленное вино, мигом встрепенулась. Не успела Соня опомниться и остановить это безобразие, как завизжала дуда, взвыла цитра, и певец заблеял во всю глотку гнусную песнь шемитских пастухов.

Не обращая внимания на побледневшие лица гостей, Аремия наслаждался музыкой. Похоже, по его ушам когда-то прошлось целое стадо медведей, ибо жуткая, отвратительная, невообразимая какофония приводила его в экстаз: он гримасничал, ворочал глазами, открывал рот и тоненько выл, вторя козлу с цитрой. Ногами хозяин таверны отбивал такт — естественно, как попало. Но вот наконец Шон опомнился.

— Довольно! Довольно! — закричал он, дергая распоясавшегося хозяина за рукав.— Вели им заткнуться!

Аремия вздохнул и жестом унял музыкантов. Наступила благословенная тишина.

— Вот как ты встречаешь старых друзей,— сердито сказал Шон.— Я чуть не умер от этих страшных звуков, порожденных самими демонами в человечьем обличье!

— Ты немузыкален,— с грустью констатировал Аремия,— Эти парни две луны назад услаждали слух градоправителя Хайме и его семейства. Ты не представляешь каких трудов мне стоило переманить их к себе.

— Градоправителя? — Шон насторожился, посмотрел на Соню, которая медленно приходила в чувство после пережитого потрясения.

— Да, градоправителя. Важная птица, между прочим. Недавно отравили нашего наместника, так теперь Хайме управляет Асгалуном единолично. Не могу сказать, чтоб я был в восторге от этого — он жаден и глуп, а кроме того, страдает приступами безумия, но, признаюсь вам, друзья, в случае заговора я готов защищать его с мечом в руках.

— Он так дорог тебе? — усмехнулся Шон.

— Совсем не дорог. Просто я знаю: если он умрет, градоправителем станет его советник. О-о-о, какое же это дерьмо! Жестокий, коварный, алчный и наглый ублюдок. А Хайме, хотя и полный дурак, зато совсем безвреден. Так что пусть он здравствует еще долгие годы…

— Что ж,— задумчиво сказал Шон.— Пусть здравствует, я не против.

Соня промолчала. Жизнь и здоровье малоумного градоправителя Хайме ничуть не волновали ее. Она вспоминала рассказ Тротби. По его словам, сын советника, Аххаб, сумел освободить дядю Лансере; он же похитил из Кутхемеса красавицу Соломию и он же потом увел ее у Тротби. Велика должна быть власть у советника, если сын его способен на столь опасные и дерзкие поступки…

— Идем, Соня,— прервал Шон ее размышления. Поднявшись, он взял ее за руку, потянул в сторону узкой винтовой лестницы, ведущей на второй этаж.— Аремия покажет нам наши комнаты.

Судя по толстому слою пыли на стенах, полу и даже потолке, здесь давно никто не жил. Но вот они дошли до конца коридора; хозяин открыл дверь в одну комнату, выкрашенную в мягкий зеленый цвет, потом в другую, белую. В чисто вымытых окнах сверкали россыпи золотистых солнечных искр, яркий луч шаловливо бегал по блестящим крышкам столов, тумб, по шелковым занавесям и большим стеклянным лампам.

Соня вошла в зеленую комнату и остановилась, пораженная ее истинно королевским убранством. Шон сразу направился в белую, более скромную, но отделанную с таким же вкусом и изяществом. Прежде он уже бывал тут, хотя за годы странствий успел позабыть великолепную обстановку этих покоев. С наслаждением он снял сандалии и повалился на кровать, такую широкую, что там запросто мог бы разместиться небольшой отряд.

Аремия, стоя в коридоре, поочередно заглядывал то налево — в белую комнату, то направо — в зеленую. От восхищенной улыбки, сияющей на прекрасном лице девушки, подруги Шона, нежная душа хозяина таверны млела, таяла. Как всякий добрый человек, он желал порадовать своих гостей чем-нибудь еще.

Кликнув слугу, он велел ему принести госпоже и господину по бутыли красного вина, окурить их покои благовониями и омыть им усталые с дороги ноги. От благовоний и омовения спутники отказались (Рыжая Соня просила только кувшин чистой холодной воды и купальную кадку), а вот вино согласились принять с удовольствием.

Потом Аремия, критическим взором окинув изрядно потрепанную рубаху и рваные, покрытые черной пылью шаровары Одинокого Путника, предложил ему открыть гардероб и взять любую подходящую по росту и размеру одежду. Шон встал, распахнул резную дверцу и… глазам его предстали плащи, куртки, туники, штаны, пояса — чего только здесь не было!

— Не медли, друг! — весело воскликнул Аремия.— Ты благороден как король, и заслуживаешь самого лучшего платья!

Шон не стал медлить. Он выбрал черные бархатные штаны, белую рубаху и кожаную куртку.

Скинув свое рванье прямо на пол, он быстро облачился в новое одеяние. Большое зеркало, вделанное в стену, отразило его во всем великолепии. О, теперь он и впрямь походил на короля: высокий, статный, с чистыми голубыми глазами, черными волосами и белой прядью над левым ухом — знаком отличия особы голубых кровей. Ему не хватало только… Нет, не короны, не золотой цепи, не перстней и даже не меча с рукоятью, усыпанной драгоценными камнями… Шон с огорчением глянул вниз, на свои запыленные босые ноги, торчащие из бархатных штанов. Для полного совершенства ему недоставало лишь самого простого — сапог.

Добрый хозяин, заметив, как улыбка на широком румяном лице Одинокого Путника сменилась гримасой, тотчас нахмурился, осмотрел гостя с пристрастием, дабы выяснить, что же его вдруг так расстроило. Может, штаны оказались коротки? Или рубаха тесна? Или куртка жмет в плечах? Истина открылась ему, едва лишь он проследил за взглядом Шона. Тогда хозяин таверны подскочил к гардеробу, сунул руку в самые недра его, пошарил там и наконец извлек на свет отличные сапоги с серебряными пряжками на ушках, кои с нескрываемым удовольствием тут же вручил другу.

— Ну вот и все,— сказал он, отходя в сторону, чтоб полюбоваться на красавца Одинокого Путника,— Мне пора. А вы, друзья, отдыхайте. Я комнат не сдаю, потому живите сколько нужно — иных постояльцев не будет. Платы не потребую, однако попрошу в помещении не драться. Я тебя знаю, Шон. Ты мирный человек, но неприятности всякого рода липнут к тебе, как мухи к сладкому пирогу.

— Неприятности вообще имеют особенность липнуть к приличным людям,— заступилась за друга Рыжая Соня.— Мне говорил мой учитель…

Что говорил Сонин учитель, Аремия и Шон так и не узнали, ибо в этот момент юная воительница вошла в белую комнату, узрела переодетого спутника и вздох восхищения вырвался из ее груди.

— О-о-о… О-о…— простонала девушка, ладонью прикрывая глаза, якобы ослепленная красотою Шона.

— Хорош? — самодовольно усмехнулся он.

— Безусловно хорош. Я прежде и не видала таких прекрасных мужей,— клятвенно заверила его Соня.

Шон кивнул, предпочитая не обращать внимания на иронию, явственно слышимую в ее голосе. Не стоило обижаться на девчонку. Всем известно, что женщине для полного счастья нужно только одно: вдоволь посмеяться над мужчиной (и вдвойне приятно, если мужчина тот действительно хорош собой, умен и смел). Оправив платье, Одинокий Путник отвернулся от зеркала, махнул рукой Аремии, который уже выбегал из комнаты, спеша на зов слуги, и сказал:

— А что, Соня, не прогуляться ли нам с тобой на базар?

— Зачем?

— Базар — сердце города. Там можно узнать, чем живут горожане, о чем думают и что делают…

— Плевала я на горожан,— грубо ответила Рыжая Соня.

— … а уж если тебе надобно средь тысяч найти одного человека,— спокойно продолжал Шон, с улыбкой глядя на спутницу,— ступай на базар, там тебе помогут…

— Так что ж мы стоим? — удивилась юная воительница, уже по привычке перекладывая вину за промедление на Шона.— Идем скорее на базар!

Аля того, чтобы один раз пройтись по асгалунскому базару, требовалось иметь крепкие нервы. Шум здесь стоял невероятный. Казалось, что все львы, все волки и все птицы мира разом заорали во всю глотку. Рыжая Соня со своим тонким музыкальным слухом поначалу едва не свалилась в обморок — Шону пришлось поддержать ее за плечи и встряхнуть,— но затем расслышала в диком гаме определенный ритм, настроилась на него и успокоилась. Спустя некоторое время она вовсе перестала замечать шум, увлеченная осмотром заморских товаров и хозяйственной утвари, коей здесь наблюдалось замечательное разнообразие.

Бродя меж рядов, обозревая и деловито ощупывая товары, спутники дошли наконец до шатра, сплошь закрытого черной тканью. Если верить вывеске над входом, тут располагался величайший, наивеликий и еще какой-то (трудно было разобрать намалеванное жирной краской слово) прорицатель по имени Альм-ит-Аддини.

— Зайди туда,— сказал Шон без улыбки, останавливаясь у шатра.

— Ну что ты, Одинокий Путник? — Она с удивлением приподняла рыжие стрелки бровей.— Разве плут с шемитского базара сможет мне помочь?

— Не суди по внешнему виду, я же говорил тебе. Иди, но помни: только сердцем ты почувствуешь правду…

Соня поколебалась еще мгновение, не совсем уразумев смысл слов Шона, затем решительно отдернула полог и вошла внутрь.

Как ни странно, но здесь, всего в полушаге от базара, было совершенно тихо. В центре, на простом бронзовом блюде, стояла большая дешевая свеча — оплывая, она слегка потрескивала, и этот звук в тиши казался шипением кобры, что спряталась в ожидании жертвы… Будь на месте Рыжей Сони обычная девица, она б заохала и тут же сбежала, но юная воительница лишь усмехнулась, выпрямилась гордо и демонстративно положила ладонь на рукоять кинжала. В этот-то момент она и заметила маленькую скрюченную фигурку, притулившуюся у стены.

— Женщина? — прошелестел Альм-ит-Аддини, протягивая Соне костлявую руку.— Сядь.

Девушка села на потрепанную циновку против мага и только открыла рот, чтобы изложить свое пожелание, как старик снова заговорил:

— Не торопись. Ты должна положить сюда (перед Соней тотчас возник золотой поднос; ей почудилось, что он сам собой висит в воздухе, но в следующий миг она поняла, что его держит в сморщенной лапке крошечная обезьянка в цветастой юбчонке) две медных монеты. Затем ты вернешься в прошлое, в исток тайны, кою ты хотела бы открыть. Но не говори ни слова. Я сам скажу тебе то, что нужно.

Соня опешила. Не говорить ни слова? Как же тогда Аддини узнает о цели ее приезда в Асгалун? Как обнаружит он того мудреца, который способен найти в море каплю пресной воды, а в лесу лист, занесенный ветром издалека, если Соня не назовет ему его имени? Тем не менее некое внутреннее чувство подсказало ей не перечить магу. Она нащупала в кармане куртки горсть медяков, взяла два, вынула и положила на поднос.

— Хорошо. Теперь можно начинать. Но хочу предупредить тебя: будь внимательна, ибо я помогаю только один раз. Если ты совершишь ошибку и представишь мне не ту часть своего прошлого, более на меня не рассчитывай.

Девушка недоуменно посмотрела на него. Какая странная привычка — говорить загадками. Вот и Одинокий Путник сказал нечто туманное о сердце и правде, а теперь этот старикашка, похожий на свою мартышку как близнец, болтает что-то о не той части прошлого. Прошлое — едино, в нем не может быть той или не той части…

— Ну же…— Аддини уловил ее колебания.— Начинай!

Девушка закрыла глаза. В зыбкой полутьме мысль ее, неясная, без начала и конца, медленно двинулась в обратном направлении. Вот Соня увидела сотника Лобла в ворохе сухих листьев, беспомощно сучащего ногами и оскорбленно визжащего, вот увидела Одинокого Путника, в первозданном виде восседающего на кочке у ручья, вот… вот трупик мыши, так перепугавший Шона и ее самое… Но все это было из новой жизни и прошлым являлось лишь по примете времени. Раздраженно качнув головой, отчего золотые пряди волос рассыпались по плечам, юная воительница вернулась сразу в город Мален.

Вот оно — место, которое являлось истоком ее тайны. Дворец градоправителя Шлома, охранники вокруг стола, драка, сам градоправитель, шепчущий ей слова о великом мудреце… Рыжая Соня остановила мысль на сбивчивом рассказе Шлома, затем повторила про себя имя мудреца и удовлетворенно кивнула сама себе. Все. Это именно то, что нужно. Теперь можно открыть глаза и послушать, что же скажет Аддини.

— Женщина! — Глухой голос чародея зазвучал вдруг надменно, с ноткой даже презрения.— Исток твоей тайны отнюдь не там, и имя мудреца мне вовсе не надобно. Я ведь предупреждал тебя об ошибке, и ты совершила ее. Что ж, я открою тебе часть истины — более уже не смогу, виною чему ты сама. Итак, слушай внимательно…— старец заговорил совсем тихо,— он в опасности… кольцо сужается… скоро, скоро придет его смерть… улица Розовых Фонарей… иди туда, но не торопись и помни о том, что опасность близка. Доверься ему. А зовут его Лансере Бад…

Крик изумления едва не вырвался из груди Сони. Лансере Бад — дядя Тротби, который…

— Теперь — уходи. И забудь дорогу к моему шатру. Я никому не помогаю дважды.

Ярость охватила Соню вмиг. Тонкие брови ее сошлись у переносицы, верхняя губа приподнялась, в полумраке сверкнул на белоснежных ровных зубках блик пламени свечи, и злобное кошачье шипение вырвалось из прелестного, нежного девичьего ротика. Юная воительница выхватила из ножен кинжал и занесла его над головой Аддини, собираясь вонзить клинок в маленькую круглую проплешину меж седых жидких волос, однако вовремя опомнилась. Колдун был слишком стар, для того чтобы на нем демонстрировать самой себе свою ловкость и отвагу. Смущенно хмыкнув, Соня убрала кинжал, поднялась и медленно двинулась к выходу. Перед тем как откинуть полог, она обернулась. Шатер был совершенно пуст. Аддини исчез, словно растворился в сладком, пропахшем дешевой свечою воздухе. Соня пожала плечами, отчего-то совсем не удивившись, и вышла вон.

Гам вновь шквалом обрушился на нее. Яркий дневной свет ослепил на мгновение — Соня прикрыла глаза ладонью, огляделась. Шона возле шатра не было. Она позвала его, без усилия перекрывая ровный шум звонким голосом своим, но ответа не получила. Людской поток гудел и бурлил вокруг; от ярких платьев, монист и тюрбанов рябило в глазах.

В раздумье Соня постояла немного, озадаченная очередной странностью этого дня. Шон — не чародей Аддини; он обычный человек и не умеет растворяться в воздухе, равно как и проваливаться сквозь землю. Куда же тогда он подевался?

В надежде все же найти друга, девушка решила пройтись по базарным рядам. Может, он увлекся беседой с лавочником или рассматривает с увлечением товары в лавке древностей… Она не верила самой себе, потому что знала: Одинокий Путник не оставит ее одну. Тем не менее… Тем не менее — Соня сердито нахмурила брови — его нет, и где он — предстоит еще выяснить. Ах, если б можно было вернуться к Аддини и спросить у него про большого человека с доброй улыбкой и седой прядью в черных волосах… В досаде Соня плюнула под ноги, угодив прямо на носок своего сапога, выругалась, распугав стоящих рядом старух с кулями и тюками, и решительно пошла прочь от шатра.

Солнце палило во всю мощь. Девушка сняла куртку, перекинула ее через плечо. Слева, справа, сзади и спереди верещали лавочники, зазывая покупателей; монотонно кричали водоносы; бранились женщины, пищали дети, лаяли ободранные, вечно голодные псы. Соня уже не замечала этих звуков, погруженная в мысли мрачные и порядком запутанные, и все же, когда она вышла к воротам базара, в ушах ее звенело, в голове мутилось, а во рту пересохло. Одинокого Путника она так и не нашла.

Подозвав водоноса, девушка кинула ему медную монету и приняла из рук его ковш теплой, но чистой воды. С наслаждением выпив ее до капли, Соня пошла дальше, до перекрестка, затем свернула на соседнюю улицу, куда не доносился базарный шум. У первого встречного она спросила, как пройти к улице Розовых Фонарей. Человек указал ей дорогу.

Ближе к центру Асгалун представился гостье во всей красе. Прелестные маленькие замки в два-три этажа, с башенками и бойницами, по обеим сторонам коих стояли истуканы с секирами или мечами, соседствовали с мощными, похожими на слонов, домами серого и белого камня. Во многих окнах разными цветами переливались витражи, перебрасываясь веселыми радужными бликами; вдоль стен висели длинные и узкие деревянные ящики с цветами необычайной красоты; высокие деревья, в благословенной тени которых гуляли птицы, стояли стройными рядами.

Рыжая Соня, равнодушным взором обозревая это великолепие, шла по середине улицы. Воспитанная в доме почтенном и богатом, она знала географию, геометрию, цифросложение и цифровычитание, письмо и языки разных народов, астрономию и философию; она умела отлично стрелять из лука, драться на мечах и кинжалах, ездить верхом, вести светскую беседу, играть на свирели, цитре и прочих музыкальных инструментах, но при всем этом разностороннем образовании девушка совершенно ничего не понимала во всякого рода тайнах и загадках. Натура ее, хотя и женская, была вовсе не изворотлива, не лукава, не хитра. С душою прямою и открытой, как у истинного воина, Соня в свои двадцать лет еще только училась (против воли) порой поступать так, как надо, а не так, как хочется; порой молчать и улыбаться, а не шипеть и размахивать кинжалом; порой идти в обход, а не напрямик. Учителем ее была сама жизнь. Поэтому, наверное, сейчас, проходя по улицам Асгалуна, юная воительница не столько ломала голову над разрешением загадок последних дней, сколько пыталась понять, откуда они вообще взялись.

Был ли то редкий случай совпадения событий или некий заговор против нее лично, она не ведала, однако в силу подозрительности характера склонялась к тому, что был именно заговор. Потом, восстановив последовательность происшествий, ясно поняла: нет, никакого заговора не было. Но как объяснить внезапную враждебность Тротби и Гиддо? Исчезновение Одинокого Путника? Все это было похоже на мозаику, которую невозможно сложить из-за потери нескольких кусочков смальты. Так, рассуждая сама с собой, Соня вышла на улицу Розовых Фонарей.

Дом Лансере Бада (а значит, и дом Тротби) она увидела сразу. Он стоял за каменной стеной, увитой плющом; его крохотные башенки, покрытые позолотой, сверкали в ярких солнечных лучах, а невысокие шпили были увенчаны позолоченными же шарами, кои сами казались маленькими подобиями солнца.

Без долгих колебаний Соня направилась к большим чугунным воротам, намереваясь во что бы то ни стало пройти в дом, как вдруг сердце ее дрогнуло, и отголосок давней глухой, тягучей тоски обжег душу. Она резко остановилась. Через мгновение всего ей стало ясно, что предчувствие, так часто выручавшее ее прежде, не обмануло и на сей раз. Среди прохожих, которых тут было совсем немного, она заметила двух весьма подозрительных человек. Эти явно никуда не торопились, а не спеша прогуливались по улице взад-вперед. Потом Соня заметила еще одного бездельника, потом еще одного… Они подмигивали друг другу и строили таинственные физиономии, но, сходясь на середине улицы, усиленно делали вид, что незнакомы. Девушку немало позабавила бы эта бездарная игра, если б дело происходило не возле дома Тротби. Ибо хотя месьор наследник и повел себя нагло и оскорбительно, Соня не испытывала негодования в достаточной мере, чтобы выкинуть его из сердца и из головы напрочь. Его рассказ о Соломин и дяде Лансере тронул ее, хотя она вряд ли призналась бы в этом даже под пыткой. И Гиддо… Милый Гиддо, с таким отчаянием бросившийся защищать своего хозяина…

Что же здесь делают эти хаки? Соня как встала столбом посреди улицы, так и продолжала стоять, размышляя над всем происходящим. Теперь не было сомнения в том, что старый Аддини, базарный прорицатель, сказал ей чистую правду. Лансере Бад в опасности, иначе кто стал бы следить за его домом, а значит, и за ним самим? Впрочем, Соня могла сознаться хотя б самой себе в том, что и на миг не сомневалась в искренности слов Аддини. Но как же странно то, что дядя

Тротби и есть тот мудрец, ради которого она приехала в Асгалун…

«О-о-о-о…» — мысленно простонала Рыжая Соня, ясно осознавая, что на всю армию вопросов у нее пока нет ни одного ответа. Если б рядом был Одинокий Путник! Такой спокойный, такой уютный и надежный… Он не стал бы в бессильном раздражении кусать губы и сжимать кулаки, он…

Хаки насторожились, видя, что юная особа, одетая в мужское платье, стоит перед домом Ба-дов и не двигается с места. Потихоньку они стали подтягиваться к ней, тревожно переглядываясь и делая большие глаза…

Заметив танец хаков вокруг себя, Соня не стала выхватывать кинжал и нарываться на неприятности, особенно опасные в чужом городе, а благоразумно удалилась. Теми же улицами она возвращалась в дом Аремии, после четверти дня прогулки по Асгалуну уставшая так, как будто шла без отдыха сутки напролет. Мысли наконец перепутались в ее голове. Сейчас она хотела лишь одного: войти в дверь, выкрашенную в яркий синий с красными полосами цвет, и за нею увидеть Одинокого Путника, потягивающего вино из серебряного кубка…

Но Одинокого Путника она не нашла и в таверну. Аремия, веселый и ничуть не встревоженный, сказал Соне, чтобы она не волновалась, что Шон человек бывалый, постоять за себя умеет, поэтому ничего с ним не случится. «Подожди, красавица,— добавил хозяин таверны,— к вечеру он уж точно появится.»

Однако Шон не пришел и к вечеру. В сумерки, когда Рыжая Соня сидела на роскошной кровати в своей зеленой комнате и мрачно грызла ноготь на мизинце, в дверь постучал Аремия. Он улыбался, но девушка легко разглядела в глазах его беспокойство, коего и следа не наблюдалось днем.

— Надо еще подождать,— с порога объявил он.— Шон отважен, ловок и силен. С ним никогда не справится вся наша асгалунская стража.

— Ну, уж это ты приврал,— расстроенно сказала юная воительница, не далее как вчера убеждавшая Тротби, что Одинокий Путник легко одолеет целое войско.

— Вовсе нет,— неубедительно запротестовал Аремия.— Он ловок, он отважен…— Голос его угас, и он с тоскою оглянулся, словно надеясь узрить за спиною высокую крепкую фигуру Шона — увы, там темнел пустой и тихий коридор, и только.— Вот навязались вы на мою голову,— горько пожаловался хозяин — Жил себе, знать ничего не знал и ведать не ведал, где мой старый товарищ. А сейчас душа в пятках: что случилось? Куда пропал? Тьфу, напасть!

Соня сочувственно посмотрела на Аремию. Она прекрасно понимала его страдания. В некотором смысле добрый хозяин, поселив в своем доме бывшего сослуживца и его спутницу, нес ответственность за их жизнь и здоровье. Во всяком случае, так чувствовал бы любой порядочный человек.

Аремия сделал осторожный шаг к креслу, присел на самый край, будто это он зашел в гости.

— Знаешь, Соня,— пробормотал он,— пожалуй, я пошлю своего парня кое-куда… Может, ему все-таки удастся…

— Хорошо,— согласилась девушка, не дослушав.— Пусть твой парень порыскает по окраине, а я пойду искать Одинокого Путника в городе.

— Куда это ты пойдешь? — вскинулся хозяин.— Ночь наступает! Я не могу отпустить тебя одну!

— Мало ли мне приходилось бродить ночами,— успокоила его Соня.— Не бойся за меня. Я расправлюсь с любым, кто только посмеет приблизиться ко мне на шаг.

На последнем слове она запнулась, словно сомневаясь в истинности своего самоуверенного заявления. Затем улыбка тронула ее нежные розовые губки. Подмигнув Аремии, который смотрел на нее с большим интересом и почти совсем без насмешки, девушка взяла дорожный мешок и вытряхнула из него на кровать все содержимое. Дальнейшие ее действия заставили Аремию побагроветь до цвета заходящего солнца и, стыдливо опустив глаза, отвернуться: юная воительница быстро скинула с себя рубашку и штаны, оставшись совершенно обнаженной. Ее прелести, кои хозяин уже не видел, но шестым чувством ощущал так явственно, что сдавленный стон рвался из его широкой груди, через мгновение скрылись под белым лифом и кружевными панталонами. В таком очаровательном виде Рыжая Соня плюхнулась на кровать и принялась натягивать на свои длинные стройные ножки серебристые чулки, вязанные из тонкой шелковой нити. Потом девушка надела резные деревянные башмаки на маленьких каблучках, платье со шнуровкой от талии до груди и оборками по подолу и на рукавах, и недорогую, но искусно сделанную золотую диадему на золото своих чудесных рыжих волос.

— Что, Аремия? — справившись с этой трудной работой, участливо спросила Соня (добрый хозяин с досадой расслышал в ее звонком голоске иронию).— Уж не задохнулся ли ты?

— Я? Нисколько! — сипло ответил он и добавил: — Вот еще!

Соня рассмеялась. Рассерженный не на шутку Аремия повернулся, дабы дать юной насмешнице достойный отпор, и вдруг… Глаза его широко раскрылись, рот тоже, а стон, так долго удерживаемый, вырвался наружу и превратился в трубный рев. Еще бы! В своем захолустье он никогда прежде не видал таких красавиц. Высокая, тонкая, гибкая фигурка юной воительницы, облаченная в настоящее женское платье, показалась ему чудом, видением или мороком, только не живой Рыжей Соней. «Кто ты? — пораженно спросил хозяин таверны — вернее, он думал, что спросил, а на деле лишь пошевелил губами и что-то невнятное скрипнул.— Принцесса? Королева? Или сама богиня любви?»

— Вот уж не думала, что ты так падок на женщин,— неодобрительно покачала головой Соня.— Одинокий Путник и виду бы не подал, а ты…

— А что я? — все же нашел в себе силы очнуться Аремия.— Ну и переоделась в женское платье, ну и что? Кстати, давно пора…

Он хотел еще добавить, что надо носить то одеяние, кое соответствует твоему полу, что мир перевернулся бы, если б мужчины вдруг вздумали надеть юбки, что сам он скорее повесился бы, чем согласился хотя б примерить лиф или диадему, но — силы вновь покинули его. Он жалобно посмотрел на красавицу, пытавшуюся пристроить в рукаве платья кинжал, и глубоко вздохнул. Да, нынче Асгалун падет от чар Рыжей Сони. Что ж, это будет только справедливо.

— Я пошла,— сказала девушка, покровительственно похлопав по плечу ошарашенного ее превращением хозяина таверны.— Вернусь к утру.

Деревянные каблучки простучали по полу, и миг спустя Соня растворилась во тьме коридора.

Выйдя на улицу, Соня остановилась. Если б только она знала, куда мог направить стопы свои Одинокий Путник, она без раздумий и колебаний пошла б за ним следом. Но неисповедим был путь его, а посему девушке оставалось только положиться на судьбу и идти куда глаза глядят. Она посмотрела налево, потом направо, потом опять налево. Один конец улицы освещался яркими фонарями, а другой не освещался вовсе. Соня выбрала свет.

Ночь еще не наступила, а город уже опустел. С треском захлопывались ворота и двери, всадники торопили своих коней, пешеходы ускоряли шаг. Девушка, не обращая никакого внимания на восхищенные взоры редких прохожих, медленно шла в сторону центра. Одинокий Путник вряд ли узнал бы свою подругу в этот момент и в этом великолепном одеянии: гибкий от природы стан ее сейчас оставался недвижимо прям, ножки в изящных башмачках ступали ровными мелкими шагами, руки — в полном соответствии с этикетом — были сцеплены под грудью, а чинное выражение юного чистого лица свидетельствовало о благородном происхождении, строгом воспитании и высоком образовании. Само собой, столь приличной девице нечего было делать на улице одной, в позднее время.

Поэтому, наверное, некий развязный молодой человек, только что вышедший из таверны, подскочил к ней с масляной улыбкою на красных, мокрых от пивной пены губах. «А вот и я, красотка, не меня ли ты ищешь?» — самонадеянно вопросил он, вихляясь перед нею. Девушка не отвечала. «А вот и я!» — снова завопил он, видимо, думая, что у красотки туго со слухом, но не успел выговорить следующее слово, как получил мощный удар в бок, захлебнулся и отлетел к стене. Позже, уже к утру, он очнется и не сможет вспомнить, что с ним произошло, но с этого дня почему-то будет сторониться прекрасных и нежных существ в длинных воздушных платьях и с кротостью во взоре…

Некоторое время спустя Соня заметила, что находится совсем недалеко от улицы Розовых Фонарей. Поначалу она не собиралась идти туда, отложив встречу с Лансере на следующий день, а пока намереваясь заняться поисками Одинокого Путника, но если уж сама судьба направила ее, то сопротивляться не стоило. Путь определенный вдвое легче пути неизвестного — эту истину девушка познала давно, а потому, более не выбирая дороги, решительно свернула в переулок и заспешила в сторону дома Бадов.

Розовые фонари вспыхнули как раз в тот миг, когда нога Сони ступила на мостовую этой улицы. В досаде сплюнув, благородная девица тихо выругалась и остановилась. Хаки по-прежнему прогуливались возле дома. Их лица явно выражали скуку и даже легкую грусть — чувства, свойственные обычно слишком романтически настроенным поэтам. Впрочем, в некотором смысле хаки и были поэтами, ибо только человек, склонный к изящному, станет тратить время на созерцание чужого дома и чужого сада. Всякому же простолюдину для любования будет вполне достаточно собственного имущества…

Соня вздохнула, проклиная про себя неутомимых соглядатаев. Конечно, они и близко не подпустят ее к воротам. Однако сейчас она чувствовала такую уверенность в том, что ей необходимо увидеть Лансере Бада, что никаким хакам не удалось бы ее задержать. Оставалось выбрать способ действия.

Лучше всего было бы поубивать всех и спокойно идти в дом, но двое из хаков болтались в самом конце улицы, так что Соне пришлось бы сначала прирезать тех, что поближе, а потом гнаться за ними. Девушка с сомнением покачала головой: по крайней мере одного она упустит точно, а сие значит, что в скором времени сюда прибудет вся асгалунская рать.

Другой способ — пробраться потихоньку к стене и перелезть через нее — Соня отвергла сразу. Фонари светят во всю мощь, и только совсем уж ненормальный при таком освещении примет ее за птицу или привидение.

Пожалуй, наиболее подходящим был самый мирный, хотя и не самый приятный для Сони способ…

Завидев девицу, спешащую прямиком к воротам дома Бадов, старший из хаков — дородный муж средних лет с обвислыми усами — насторожился. Что-то знакомое почудилось ему в этой особе с гривой чудных рыжих волос, с гордой посадкой головы и стройной гибкой фигурой. Недолго думая, он вышел из-за фонаря и преградил ей путь.

— Э-э, милейшая госпожа, постой!

— Ах! — нежным голоском сказала девушка, послушно останавливаясь.

— Куда же ты так торопишься?

— Туда! — Соня доверчиво посмотрела на усача, ткнула пальцем в сторону ворот и на всякий случай добавила: — Ах!

— Зачем? — строго вопросил он.

— Там… Там живет… он!

— Он? А кто он такой?

Слезы блеснули в прекрасных глазах девушки. Она кротко вздохнула и заморгала длинными темными ресницами, возбуждая в усаче непреодолимое желание прижать ее к могучей груди и утешить жарким поцелуем. Он бы так и сделал, если б не любопытные сотоварищи, гуляющие вокруг и с каждым шагом норовящие приблизиться к нему и юной красавице.

— Злой старик…— прошептала она.

— Кто? — вздрогнул хак, приняв «злого старика» на свой счет.

— Он…

— Хм-м… А у него есть имя?

— Да… Его зовут… Лансере Бад.

— Хм-м-м…—Усач видимо удивился, что, в свою очередь, удивило девушку — неужели он не знает, кто живет в доме, за которым он следит? — И что же натворил злой старик Лансере Бад?

— Он… он обесчестил меня дней пять тому назад,— бухнула Соня, мысленно горячо испросив прощения у дяди Тротби за столь наглый оговор.

— Хм-м-м…— Хак глянул на нее уже с явным с подозрением.— Как ты говоришь, милейшая госпожа? Дней пять назад?

— А то и все десять,— со вздохом махнула рукой Соня.

— Что?!!

Про себя Соня вздохнула: надо же, какой ей попался прилипчивый хак. Может, достать из рукава кинжал, заколоть его, да и дело с концом? Нет, не годится… Тут же набегут остальные…

— Да я не помню точно.— Она попыталась исправить оплошность.— После того кошмара у меня отшибло память. Из прошлого припоминается только имя насильника да еще то, что я была девственницей.

Для убедительности Соня всхлипнула, но тут же замолчала, ибо вместо плача у нее вышел смешок. К счастью, хак этого не заметил.

— Что ж,— пожал он плечами.— Проходи. Может, он теперь женится на тебе.

— Я мечтаю об этом,— поспешно сказала Соня, направляясь к воротам.

— И зря! Я бы на твоем месте, госпожа, забыл о нем! — вдогонку девушке прокричал усач.— Недолго ему…

Он оборвал себя на полуслове, но Соня и так поняла, что он хотел сказать. «Недолго ему осталось жить на этом свете». Значит, прав был Аддини, утверждая, что Лансере угрожает смертельная опасность…

Привратник, до того внимательно наблюдавший за беседой девушки и соглядатая в прорезь решетки, открыл створку ворот.

— Мне надо к Лансере,— буркнула Соня. Она проскользнула внутрь, мельком поразившись богатому цветущему саду и тотчас забыв о нем, и направилась к дому.

Высокие двери со стеклянными окошками сразу распахнулись перед ней. Большой старик с добрыми грустными глазами поклонился гостье, отошел в сторону, уступая ей дорогу.

Зал, от которого вверх вели четыре мраморные лестницы, был невелик, но отделан с таким вкусом и изяществом, что мог порадовать взор самого пристрастного ценителя.

Привычные витражи на высоких и узких окнах представляли собою целые сюжетные картины из жизни рыцарей и принцев, а лепной потолок с порхающими богинями, целящимися лучниками и умирающим оленем со стрелою в боку, без сомнения, являлся настоящим произведением искусства.

Все это Соня отметила одним быстрым цепким взглядом, ступила на мраморный пол из черно-белых плит и через плечо уже бросила старику:

— Лансере дома?

Такая простота, можно даже сказать, непосредственность, изумили его безмерно.

— Месьор Лансере? — переспросил он, особенно выделив первое слово.

— Ну да, месьор,— повторила девушка.— Так дома или нет?

— Месьор Лансере почивает в своих покоях.

— Проводи меня к нему,— потребовала гостья, наконец поворачиваясь к старику.

— О, дорогая госпожа,— пробормотал он, восхищаясь красотой ее и не в силах противостоять ее приказу.— Я проводил бы тебя, но…

— Послушай, любезный.— Соня сменила гнев на милость, ибо и ей понравился этот приятный старичок.— Лансере должен мне помочь, поэтому я здесь. Если ты не проводишь меня, то мне придется бродить по всему дому и беспокоить всех здешних обитателей. А уж беспокоить я умею, можешь не сомневаться.

— Я не сомневаюсь, госпожа! — Старик испуганно поднял руки,— Я… Я провожу тебя к господину. Только вряд ли он сможет тебе помочь. Ему самому бы кто помог…

— Я ему помогу,– пообещала Соня, уже начиная раздражаться от столь длительной беседы со слугой.—Ну? Что ж ты стоишь? Идем!

Старик покорно кивнул и двинулся к правой лестнице. За ним и девушка, подхватив юбку, протопала по мрамору своими деревянными каблучками. Она более не смотрела по сторонам, хотя все равно увидела в зеркале толстую морду очередного хака, спрятавшегося за колонной у входа. Не удержавшись, Соня показала ему язык и погрозила кулаком, на что он, несколько удивленный, фыркнул и удрал куда-то вглубь зала.

Ступени покрывал мягкий ковер с коротким ворсом, по бокам прибитый шпильками с бронзовыми, позеленевшими от времени шляпками. В начале марша девушка остановилась на миг, заметив на ковре темное пятно — по всей видимости, кровь; однако затем пошла дальше, вспомнив рассказ Тротби: в доме произошло уже немало разных стычек, и кровь вполне могла вытечь из раны стражника доблестного сотника Лобла. Предположение сие подтверждалось поведением старого слуги, который без всякого почтения наступил на это пятно.

Бесшумно поднявшись на второй этаж, старик и девушка оказались в длинном полутемном коридоре. Здесь тоже гулял хак — маленький точно гном, жирный и лысый. Рыжая Соня, вероятно, показалась ему верхом совершенства, потому что он вытянул как мог короткую толстую шею и уставился на девушку как на призрак. Затем очнулся, подпрыгнул и с видом испуганной лани умчался прочь.

— Первый раз вижу этих мерзавцев в таком количестве,— проворчала Соня себе под нос.

Старик услышал ее, повернулся.

— Увы,— печально произнес он, замедляя шаг.— Их тут не меньше десятка. Даже в моей комнате сейчас спит один…

— Зачем же вы их пустили?

— Ах, дорогая госпожа, нас никто не спрашивал. Градоправитель Хайме, которого советник убедил в преступных намерениях месьора Лансере, велел окружить наш дом и следить за каждым, кто входит сюда или выходит отсюда.

Он замолчал, видимо, решив, что гостье ни к чему знать о злоключениях хозяев. А гостья и без него поняла: проклятый советник не оставил своих гнусных помыслов и по-прежнему обвиняет Лансере Бада в убийстве наместника.

— Здесь его покои,— шепотом сказал старик, кивком указывая на дверь в конце коридора,— Будь деликатна, госпожа, умоляю.

Он приложил руку к сердцу, вздохнул, явно не уверенный в деликатности этой прелестной особы. Предчувствие его не обмануло.

— Ты можешь идти,— милостиво отпустила слугу Соня и со всей свойственной ей решимостью постучала в дверь.

Несчастный старый слуга в ужасе закрыл ладонями уши, ибо то был камнепад, раскат грома или еще что-либо в этом роде — только не стук. Ему показалось даже, что дверь сейчас отвалится, а месьор Лансере умрет от сердечного приступа. Дабы не видеть и не слышать более ничего, старик развернулся и быстро зашагал к лестнице.

Соня же, не дожидаясь ответа хозяина, вошла внутрь.

Здесь было светло — на подсвечнике в форме красивого обнаженного юноши с короной на голове стояла наполовину догоревшая большая свеча. Тяжелые занавеси полностью закрывали окно, и блики длинного яркого пламени бегали по потолку, причудливо изгибаясь и преломляясь на лепнине. В кресле прямо напротив двери сидел человек. С его сапог на толстый ковер падали засохшие комья грязи. Соня взглянула ему в глаза и ахнула. Это был не Лансере…

…улыбаясь, на девушку смотрел Одинокий Путник.

— Ну и ну,— сказал он, обозревая Сонин наряд.— Ты прекрасна, демоница, воистину прекрасна.

Но эти комплименты не могли уже остановить тот шквал ругательств, что подруга обрушила на его голову. С горькой язвительностью она обвинила его во всех смертных грехах, затем заклеймила как изменника, затем, не переводя духа, прочитала ему нравоучительную поэму известного аквилонского сочинителя Плидия и, наконец, призвала богов, пророков и прочих небожителей полюбоваться на этого человека, коего она почитала за верного товарища и поэтому никак не ожидала, что он бросит ее в полном одиночестве на вонючем шемитском базаре.

Шон мог бы возразить, что на базаре, каким бы вонючим он ни был, трудно оказаться в полном одиночестве, однако благоразумно промолчал. Не стоило обижаться на девчонку. Женщины все таковы: сначала они упрекают мужчину с присущей им от природы изобретательностью и лишь потом соображают, что он имеет право сказать пару слов в свою защиту. Так и Соня. Отдышавшись, она рухнула в кресло, стоящее слева от кресла Шона, и выжидательно уставилась на друга.

— Гм-м,— произнес он осторожно,— как я рад тебя видеть.

Негромкое угрожающее рычание было ему ответом.

— Сейчас я все тебе объясню,— заторопился Шон и сам удивился своему заискивающему тону. Да, эта девица была рождена, чтоб властвовать — никому еще не удавалось заставить Одинокого Путника оправдываться…— Не хочешь ли выпить немного красного вина?

— Хочу,— буркнула Соня, не отрывая испепеляющего взора от смущенного лица Шона.

Не поднимаясь, он сунул руку под кресло и достал оттуда початую бутыль. Наполнив кубок, стоящий на маленьком одноногом столике между кресел, Шон протянул его Соне, а сам приложился к горлышку бутыли и сделал несколько жадных глотков, свидетельствующих о том, что встреча с подругой доставила ему немало волнительных мгновений. Но и она не медлила — кубок опустел моментально, зато глаза заблестели и щеки порозовели. Одинокий Путник даже залюбовался такой прелестницей, напрочь забыв о той изощренной брани, что изверглась только что из нежных ее уст.

— Ну? — вопросила Соня сурово и тут же, не удержавшись, посмотрела в дно своего кубка, чтобы узнать, как она сейчас выглядит.

Шон усмехнулся.

— Ты и в гневе прекрасна,— заметил он.— Настоящая демоница, Нергал тебя побери.

— Лесть не поможет тебе избежать объяснений,— отрезала Соня.— Говори, куда ты пропал? Почему не дождался меня? Почему не пришел в таверну Аремии?

Одинокий Путник вздохнул украдкой, но делать было нечего. Он уяснил уже твердый Сонин характер, так что делать нечего, надо было выкладывать всю правду как есть — от начала до конца.

— Я ждал тебя у шатра Аддини,— сказал он, пожимая плечами.— Как честный человек, я не сделал бы и шагу оттуда, если б в толпе не увидел вдруг Гиддо…

— Гиддо?! — Соню так разобрало любопытство, что она тут же забыла о нехорошем поступке Шона.— Как он там оказался?

— Он живет в Асгалуне уже десять лет. Почему бы ему не зайти на базар?

— Хм-м… Ладно, и что же дальше?

— Я хотел заглянуть в шатер и сказать тебе, что отлучусь ненадолго, но крохотная обезьянка в юбке закричала на меня и попыталась укусить за палец. Я сразу понял, что могу помешать Аддини в его путешествии по твоему прошлому, и бросился за Гиддо, надеясь догнать его и с ним вернуться к шатру…

— Погоди, Одинокий Путник, откуда ты знаешь, что Аддини путешествует по прошлому?

— Я бывал у него несколько лет назад. Он искал для меня Сааби.

— И нашел?

— Нет.

— Ха-ха,— сказала Соня с мрачным сарказмом.— Зачем же ты послал меня к нему?

— Тогда он молвил мне: «Твой друг здесь, рядом, но он не хочет видеть тебя. Должен ли я устанавливать место его пребывания?» Мне стало больно, и я ответил: «Не должен…» Ведь Сааби действительно отверг меня… Как я понял, красавица., Аддини не нашел твоего брата?

— Я сама виновата. Я открыла исток тайны не там. Зато он назвал мне настоящее имя того мудреца. Знаешь, кто он?

— Лансере,— улыбнулся Шон.

— Да.

Почему-то девушка не удивилась проницательности Одинокого Путника. Скорее, было бы странно, если б он не знал истинного имени мудреца…

— Почему ты не сказал мне об этом прежде? — спросила она.— Или ты не доверял мне?

— Нет, что ты,— покачал головой Шон.— Просто прежде я думал, что тот мудрец — Аддини, и лишь потом догадался, что это Лансере Бад.

Мысли в голове Сони совсем перепутались. Вопреки ожиданию, загадок после встречи с Одиноким Путником стало не меньше, а больше.

Девушка вздохнула и жалобно посмотрела на друга.

— Ладно, так и быть я расскажу тебе все,— кивнул ей Шон.— Но сначала скажи: второе имя Лансере — Леминно?

— Точно.

— Об этом мне сказал Гиддо. Когда я догнал его уже у ворот базара, он изумился безмерно. «О, господин Одинокий Путник,— забормотал он.— Что привело тебя в сие злачное место? И где госпожа Рыжая Соня?» Я ответил, что ты в шатре провидца Альм-ит-Аддини, и в свою очередь поинтересовался, что привело сюда его. Добродушное лицо этого милого толстячка сморщилось — он точно сожалел о чем-то, но не смел мне открыться. «Что случилось, дорогой друг?» — спросил я. Он замялся, не зная, как поступить: сказать мне истину или сокрыть ее. Кажется, он решил все же признаться, но едва открыл рот, как со всех сторон к нам бросились люди. Они были одеты простыми горожанами, однако я без труда догадался, что это стражники — одни мужчины молодых и средних лет, вооруженные до зубов, с охотничьим блеском в глазах.

«Бежим!» — крикнул Гиддо, хватая меня за рукав. У меня в запасе оставалось одно лишь мгновение для того, чтоб сообразить: если я попытаюсь остаться и прорваться к шатру Аддини, нам с тобой обоим придется туго. Поэтому я оттолкнул стражника, который уже вцепился в мой ворот двумя руками и рычал от восторга, и бросился за Гиддо.

Мы успели пробежать только до середины улицы, когда с другой стороны показался еще один отряд — таких же точно железных воинов, какие ехали с Лоблом, когда мы встретились с ними на лесной дороге. Гиддо выхватил из ножен меч. Я принужден был сделать то же самое. Я не хотел убивать этих людей, но иного выхода не находил.

Спиной к спине мы с маленьким рыцарем дрались со стражниками. Его ранили; меня тоже, но слегка. Мы закололи четверых, прежде чем сумели прорвать кольцо. Мы снова помчались по улице, преследуемые конными железными воинами, затем свернули в проулок и прыгнули в выгребную яму, на четверть заполненную отбросами. Я думал, Гиддо хочет переждать здесь погоню, но он не останавливался. Нырнув под кучу мусора, он высунул оттуда руку и дернул меня за полу куртки. Я понял, что надо лезть за ним, и полез.

Под мусором оказалась большая дыра, прикрытая досками. Мы спрыгнули туда и очутились в подземном ходе. Наверное, его вырыли крысы или мыши — так подумалось мне в тот момент, ибо ход был столь узок и низок, что нам пришлось не идти, а ползти по нему, в грязи и какой-то дряни, которая постоянно прилипала к ладоням и ужасно воняла.

Бедный Гиддо! Вот в таких ситуациях понимаешь, как плохо быть круглым и упитанным… Он мужественно протискивался все дальше, все глубже, лишь изредка позволяя себе выругаться сквозь зубы и проклясть повара месьоров Бадов — величайшего искусника в кулинарии.

Не знаю, как долго мы ползли, но все когда-нибудь кончается. Кончился и этот крысиный коридор. Вдалеке блеснул свет, мы с Гиддо прибави-

ли ходу, и скоро уже выбирались на воздух, грязные словно свиньи после купания в луже. Я огляделся. Передо мной был сад, за мной — стена, а слева большой дом. Гиддо, не тратя времени на отдых и чистку одежды, увлек меня за собою, к заднему крыльцу. Мы вошли в маленькую темную комнату, а из нее сразу спустились в подвал. Вот тут-то наконец мы смогли сесть и отдышаться.

«Ну же, дорогой друг,— сказал я,— поведай мне скорее, что так угнетает и тревожит тебя? Все ли в порядке с юным Тротби?» Он кивнул. «Да, с месьором наследником все в порядке. Но завтра — завтра мы все погибнем, поэтому, господин Одинокий Путник, тебе лучше уйти из этого дома и забыть о нас».— «Так это и есть дом Бадов?» — удивился я. Гиддо только вздохнул. «А почему вы все должны погибнуть? Неужели вы так расстроены беспочвенными обвинениями градоправителя, что хотите свести счеты с жизнью?» — спросил я.

Ты понимаешь, конечно, Соня,— я лукавил. Я отлично понимал, что ни Тротби, ни Лансере, ни сам Гиддо не станут вонзать кинжалы в свои сердца только из-за того, что дураку Хайме в союзе с советником и сотником Лоблом приспичило обвинить Лансере в убийстве наместника. Но мне хотелось вытянуть из маленького рыцаря правду, и я надеялся, что, услыхав мое нелепое предположение, он тотчас начнет переубеждать меня, и в конце концов выложит всё как есть. Так и получилось. Фыркнув, он помотал головой и сказал: «Вот уж нет. Скорее этот мир перевернется, чем я и мои господа добровольно простимся с жизнью. Но мы, кофийцы, никогда не отступали перед опасностью; сейчас же опасность слишком велика, чтобы надеяться на благополучный исход дела. Посему я и говорю тебе, господин мой: беги отсюда, скройся у друзей и постарайся как можно скорее покинуть Асгалун. Если тебя видели со мной — значит, теперь и над тобою злая судьба занесла свой меч…»

Он помолчал немного — я не торопил его, понимая, что ему нужно собраться с мыслями. Я видел: он доверял мне полностью, и был благодарен ему за это.

За крошечным подвальным оконцем начали сгущаться сумерки… Кстати, Соня, где ты была в это время? Я думал о тебе.

— В таверне Аремии.

— И тебя никто не преследовал?

— Никто.

— Хорошо, что ты догадалась надеть женское платье — иначе тебя и близко не подпустили бы к дому. Здесь полно хаков и переодетых стражников. Они бродят повсюду и выдают себя за слуг — хотел бы я посмотреть на того, кто им верит!

— Днем я уже приходила на улицу Розовых Фонарей — хаки видели меня и могли узнать, поэтому я и решила сменить одежду. Но не отвлекайся, Одинокий Путник. Расскажи, что же поведал тебе Гиддо?

— Я не стану утомлять тебя подробным пересказом его повествования — часть ты уже слышала от Тротби, и могу тебя заверить, что мальчик не солгал нам ни в едином слове. Однако кое о чем он предпочел умолчать. К примеру, о том, что род Бадов отмечен удивительным даром богов — способностью видеть прошлое и будущее. Это вовсе не значит, что сам Тротби умеет заглянуть в истоки чужих тайн и тайники души. Без сомнения, он наделен необычайной чувствительностью, и все же истинным мастерством не владеет — просто потому, что не научен. Из ныне живущих месьоров Бадов только один человек получил все необходимые знания, а именно — Лансере…

— Почему? — удивилась девушка.

— Потому что право наследования знаний совершенно такое, как и имущественное: они передаются наследнику только по достижении им двадцати трех лет, а Тротби, как ты знаешь, пока двадцать два. Через год Лансере посвятит его в тайное искусство прорицания и назовет его Леминно… Вернее, должен бы это сделать…

— Кто может ему помешать?

— Советник и сын его Аххаб, а также злокозненные приятели Тротби «благородный» Сим и баронет Ааза Шаб-Бин.

Вот что я расскажу тебе, Соня, в дополнение к истории Тротби. Его благословенные родители вовсе не умерли, как мы с тобой полагали, а были убиты. Причем настоящая причина этого преступления заключается как раз в обладании знанием. Отец Тротби — Анжелиас Тит Бад — им, естественно, обладал. Десять лет назад, благодаря своей премудрости, он узнал о неком страшном человеке, посланнике демонов. Могущество его было велико и могло в скором времени стать еще больше. Анжелиас принял решение помешать злу вторгнуться в мир и укорениться в нем навеки… Опасная затея! И все же он начал ее осуществлять.

Не прошло и двух лун, как он и его супруга покинули бренную землю, дабы поселиться на небесах. Искренно надеюсь, что им там хорошо…— Одинокий Путник опустил ресницы и помолчал пару мгновений. Из этого маленького представления Соня заключила, что ее друг был гораздо более набожен, чем хотел казаться.

— Итак, Тротби вместе с Гиддо отправился в Асгалун, к дяде Лансере,— продолжал Шон, выдержав необходимую паузу.— Бедный ребенок… Он и подумать не мог, что его дорогие родители стали жертвами этого чудовища… Но — о чудовище я расскажу тебе несколько позже. Сейчас же послушай ту часть истории, о какой умолчал Тротби — по неведению, конечно, а не по умыслу.

Как ты понимаешь, Лансере к тому времени был уже не мальчик и тоже владел знанием. Он понимал, что случилось с его старшим братом, и полностью разделял его стремление уничтожить негодяя, однако не желал торопиться. Он надеялся сначала подготовиться к борьбе, а потом уже начинать ее. Разумное решение, не правда ли?

Свой план Лансере раскрыл двум друзьям, в коих был совершенно уверен: наместнику и Гиддо. Оба поддержали его и обещали помочь. Постепенно им становились известны члены тайного сообщества, организованного чудовищем (к общему удивлению, им был советник Асгалуна — редкая гадина), и даже последовательность тех преступлений, которые они намеревались совершить… Между прочим, могущество этих людей и в самом деле становилось прямо-таки невероятным.

— Неужели колдовство? — расширив глаза, спросила Соня.

— О, нет. Никакого колдовства тут нет и в помине. Есть лишь расчет и уверенность в безнаказанности. А суть их главной цели заключается в присвоении чужого богатства и захвате власти. Так, они погубили кофийского короля, который правил в небольшой части Кофа, а именно — на территории от северных гор до Хоршемиша, и поставили на его место своего верного человека…

Шон помолчал, глядя на девушку с необъяснимой грустью.

— Думаю, ты уже поняла, как звали убиенного короля.-..

— Невероятно!

— Увы… Анжелиас Тит Бад, отец нашего милого Тротби…

— Так значит, Тротби — принц?

— Нет, он не принц, а король. Он — сын старшего брата, поэтому не Лансере достался титул, а ему. Собственно говоря, я догадался о высоком происхождении Тротби в день нашей встречи с ним и его другом. Гиддо был не особенно осторожен в словах…

— Да, я помню — он называл его «месьором наследником».

— А еще он именовал себя вассалом. Кому же может быть вассалом самый настоящий рыцарь? Только королю! Так что теперь ты понимаешь, почему вокруг Тротби всегда крутились какие-то подозрительные личности. Он ведь был не только наследником знаний, но и наследником престола!

Итак, советнику, который своими собственными глазами наблюдал, как возрастает сила дяди и племянника, предстояло решить одну скверную задачку: каким образом избавиться от них? Конечно, он предпочел бы убить их сразу, но сие никак не получалось. Ни благородный Сим, ни баронет Ааза Шаб-Бин не сумели втихую отравить Тротби, ибо рядом с ним всегда находился верный Гиддо. По той же причине злодеям не удалось заколоть юного короля в толпе. Бдительный рыцарь не спускал с него глаз, тем более что давно знал о покушениях на него и истинном лице советника. Ну, а самое главное то, что в Асгалуне семья Бадов давно известна и уважаема — невозможно прикончить их из прихоти и остаться безнаказанным.

Но вот советнику предоставился замечательный случай расправиться со всеми неугодными за раз. Градоправитель Хайме, утомленный после очередного припадка, не смог пойти к наместнику в назначенное тем время и послал вместо себя советника. Никто, кроме двоих последних, не ведает, что же произошло на самом деле. Ясно только, что потом советник удалился, чем-то весьма довольный, а к вечеру слуги нашли наместника мертвым. Бедняга лежал меж креслом и столом, весь синий, с застывшей пеной на губах и с выпученными глазами.

Гиддо думает, что кто-то подкупил слуг, потому что все они в один голос твердили, будто бы нынче в дом заходил только месьор Лансере, старинный друг наместника, и никто больше. Единственный же честный слуга был найден на следующее утро в овраге — ему перерезали горло, так что при всем желании он уже не смог бы ничего рассказать.

Далее происходили события, о которых мы с тобой узнали от Тротби. Советник с чистой совестью засадил Лансере в темницу и начал изводить мальчика. К счастью, здесь вмешался купец Аххаб. Обладая столь же мерзким нравом, как и его родитель, Аххаб потребовал возвращения своей бывшей пленницы Соломин. Советнику ничего не оставалось делать, как подчиниться требованиям сына.

— Все это я знаю,— нетерпеливо махнула рукой Соня.— Они решили действовать иначе: освободили Лансере, но окружили его дом хаками и стражниками. Затем натравили Лобла на Тротби…

— Верно. Разделив дядю и племянника, они могли вздохнуть спокойно — знания останутся лишь у Лансере; Лобл по дороге убьет Тротби; воины Лобла проникнут в дом и прикончат Лансере, Гиддо и слуг. После этого можно будет делить власть, не опасаясь препятствий…

Маленький рыцарь сказал мне, что советник вызвал из Аргоса своего брата, дабы тот помог ему в его великих свершениях. Нынче брат прибыл, однако и Тротби вернулся в Асгалун, поэтому злодеи отбросили всякие правила приличия и вознамерились по-простому напасть на дом Бадов и всех тут уничтожить.

— Теперь я понимаю, почему Гиддо и Тротби были так холодны с нами… Они не хотели впутывать нас в свои несчастья… Так, Одинокий Путник?

— Точно так. Они с утра договорились о том, что надо постараться обидеть нас — иначе мы, как люди благородные, не бросили бы их в беде и погибли с ними вместе…

— Ничего не вышло из этой затеи,— фыркнула Рыжая Соня.— Не знаю, каковы твои намерения, Одинокий Путник, но я собираюсь остаться здесь и сразиться с железными воинами еще раз. Вот только погибать я совсем не собираюсь, даже в компании с тобой, Тротби и Гиддо. Кстати, как ты оказался в комнате Лансере? И где он сам?

— Появится в полночь. Маленький рыцарь, завершив грустное свое повествование, провел меня к нему по внутреннему тайному ходу. Ты же понимаешь, Соня, что я тоже не стремлюсь сбежать отсюда потому лишь, что проклятый советник (как его здесь все называют) решил перебить всех моих новых друзей. Нынешней ночью в этом доме произойдет жаркая битва — я хочу в ней поучаствовать.

— Я тоже,— кивнула Соня.— А Лансере, конечно, зарылся в книги и там ищет истины?

— Он пробует выманить из дома советника, его сына и брата,— ответил Шон.— Ибо если мы все здесь погибнем, эта троица уж точно останется невредима.

— Отлично. Но что же делать нам?

— Нам Лансере велел ждать его здесь и до того времени не вступать в бой.

— А если на нас нападут прежде?

— Что-нибудь придумаем.

— Где Тротби и Гиддо?

— Женщина! — с досадой воскликнул Шон, на миг забыв о том, что их могут подслушивать.— Какое неистребимое любопытство! Жди нужного момента — тогда увидишь всех.

Соня хмыкнула, но вступать в спор с Одиноким Путником не стала. Она, кажется, научилась пропускать мимо ушей его высказывания — другого она, пожалуй, убила бы и за половину этих слов.

— Ты не хотела бы снова переодеться? — между тем поинтересовался Шон.— Женское платье не годится для боя.

— Где ж я возьму мужское? — удивилась девушка.

— Да здесь! У Лансере гардероб ничуть не хуже, чем у нашего друга Аремии. Открой дверцу и выбери все что хочешь.

Как бы Рыжая Соня ни стремилась выглядеть независимой и равнодушной к нарядам, однако тут она не могла удержаться от удовольствия вволю порыться в тряпках хозяина. С горящими глазами она перебирала штаны и рубахи, тонкие сорочки и куртки всевозможных фасонов — как видно, Лансере знал толк в одежде, а его слуга умел содержать ее в чистоте и порядке.

Придирчиво рассмотрев несколько шелковых рубашек, Соня в конце концов выбрала самую простую, белую, с кружевным воротником — почти такую, какая была на ней в день их знакомства. В ее рукав отлично помещался кинжал.

А перед грудой штанов девушка стояла долго, мучимая колебаниями и сомнениями — взять фиолетовые бархатные, расшитые золотыми и серебряными звездами, или обычные, густо черного цвета, с разрезом и медными пуговицами у лодыжек. О, эти вторые тоже были прекрасны! Ласково погладив их ладонью, Соня душераздирающе вздохнула и взглядом испросила совета у Шона. Шону больше понравились черные с пуговицами.

Если бы Соня могла, она надела бы и черные с пуговицами и фиолетовые со звездами, однако природа наделила ее только двумя ногами, поэтому от фиолетовых пришлось отказаться.

Свалив на руки другу все невостребованные ею тряпки, Соня быстро выпуталась из своего прелестного платья, небрежно бросила его на пол, так что кружевной край его накрыл грязный сапог Одинокого Путника, потом скинула башмаки, содрала чулки (само собой, порвав их при этом), и облачилась в новые рубашку и штаны. Вот теперь она снова чувствовала себя свободно. Она могла махать руками, валяться на полу, прыгать, вертеться, дергать ногами — словом, делать все то, что не полагается воспитанной девице в нормальном платье. И хотя ей вовсе не хотелось махать руками, валяться на полу, прыгать и вертеться — сознание такой свободы оказалось очень приятно. К тому же мужскую одежду вполне можно было залить кровью — по мнению Рыжей Сони, этикет допускал сие без ограничений. На женской же одежде кровь, будь она хоть трижды кровью врага, выглядит несколько странно, если не сказать больше. Короче говоря, Соня была удовлетворена. Она взяла со столика бутыль и залихватски ополовинила ее.

— Демоница,— проворчал Шон.— Вон, гляди, загадила новую рубашку. На воротнике алое пятно, и на рукаве тоже.

— Ладно, Одинокий Путник,— беспечно отмахнулась Соня.— Все равно этой ночью какой-нибудь ублюдок случайно обольет меня кровью. Мне не привыкать.

Блик свечи сверкнул на ее густых темно-красных ресницах и пропал в серой глубине меж ними — словно в бездне потерявшийся луч солнца. Усмешка сбежала с губ Шона. Сейчас яснее прежнего он видел, как красива эта юная воительница, и яснее прежнего сознавал, что боги наделили ее особыми качествами, за которые впоследствии ей придется платить. Впрочем, он не сомневался в ее силе духа; он знал — Рыжая Соня заплатит создателям своим, но ровно столько, сколько нужно, ни больше и не меньше.

Легкие приглушенные шаги, доносящиеся будто издалека, заставили его прервать размышления и настороженно поглядеть на Соню. Она показала рукой на нишу, скрытую бархатным пологом,— шаги слышались оттуда. Шон улыбнулся и облегченно вздохнул.

— Ты вернулся раньше полуночи, Лансере,— сказал он.

Полог отодвинулся…

Соня оцепенела.

В комнату ступил высокий стройный человек с короткими светлыми волосами, болезненно бледным лицом и большими, чуть навыкате, глазами. Цвет его глаз в здешнем полумраке невозможно было рассмотреть — Соня видела ясно лишь то, что они не черные и не карие. Таким образом немедленно разрушились ее представления о колдунах, магах и всякого рода провидцах: она всегда считала, что у них темные волосы и черные глаза.

И все же не цвет глаз так поразил девушку, что она застыла подобно истукану в своем кресле и не мигая смотрела на вошедшего. Самое ужасное заключалось в том, что Лансере был примерно одних лет с Одиноким Путником, из чего следовало, что некоторое время назад Соня совершила страшную ошибку, обозвав его «злым стариком», и только потерявший бдительность усатый хак мог поверить ей и пустить в дом. Задним числом переживая оплошность, Соня вздрогнула, ударила себя кулаком по колену и сквозь зубы произнесла бранное слово в свой адрес. Похоже, и благородный хозяин дома, и Одинокий Путник впервые слышали это слово, так как удивленно подняли брови и вопросительно уставились на Соню.

— Это я не вам,— мрачно успокоила она мужчин, вновь забирая со стола бутыль.— Просто я не ожидала, что Лансере еще молодой.

— Я должен быть старым? — Голос у хозяина оказался мягким, низким и очень приятным. Будь на месте Сони любая другая девица, она влюбилась бы в Лансере только за его голос.

— Должен,— отрезала юная воительница.— Поскольку ты — дядя Тротби.

— Но я младше его отца на десять лет,— сказал Лансере в свое оправдание.— Впрочем, если тебе угодно, я могу прицепить накладную седую бороду. Кажется, Гиддо говорил, что у него есть одна на всякий случай…

— Не надо,— великодушно отказалась Соня.— Ты имеешь счастливую возможность угодить мне и без бороды.

— Как?

— Найди моего брата.

— С удовольствием помогу тебе, красавица. Только не теперь — утром.

— Не говори со мной как с ребенком, Лансере,— строго заметила ему Соня.— Я и сама знаю, что сейчас нам надо готовиться к бою.

— Нам? — Лансере сразу посуровел и обратился к Одинокому Путнику:— Неужели это прелестное создание будет сражаться вместе с нами?

— Это прелестное создание стоит десятка воинов,— криво ухмыльнулся Шон.— Ты бы видел ее в деле… Клянусь всеми богами, она не только умеет шипеть, кусаться и царапаться, как другие женщины,— в ней есть настоящая сила, свойственная лишь самым отважным, самым честным мужам… Пройдет время, и я буду гордиться тем, что некогда вошел в Асгалун с Рыжей Соней!

Слушая сии лестные для нее слова друга, Соня разомлела, заулыбалась и даже покраснела от удовольствия.

— Это она прикончила сотника Лобла,— продолжал свой дифирамб Шон.— А потом с маху убила одного из железных воинов.

— С первого удара голову снесла,— вставила Соня, искоса поглядывая на восхищенного Лансере.

— У нее даже хватило ума переодеться в женское платье, чтобы пробраться в дом,— закончил Шон весьма сомнительным комплиментом.— И хватило чутья идти именно сюда, а не болтаться по всему городу без толку.

— Ты еще расскажи ему, как я умею пить вино и ругаться,— шепотом подучила его Соня.

— Нет, это не надо,— тоже шепотом ответил ей Шон.

Лансере, который, вероятно, уже успел проникнуться уважением к Рыжей Соне, протянул ей руку и улыбнулся.

— Итак, ты остаешься с нами, красавица?

— Остаюсь,— решительно сказала девушка.

— Тогда поведаю вам, что мне удалось сделать.— Он энергично прошел в дальний угол комнаты, выволок из-за шкафа низкий табурет на кривых ножках, поставил его перед Соней и Одиноким Путником и сел.— Днем, когда меня мучила головная боль, я вдруг понял, что необходимо как-то вызвать сюда советника, а также его милейших родственников. Если мне суждено погибнуть сегодня, я хотел бы увести с собой кого-нибудь из них — лучше, конечно, самого советника, так как он опаснее остальных. Эта мысль не давала мне покоя, вот я и решился привлечь чуждую мне магию. Признаюсь вам: я вовсе не склонен колдовать, да и не тому учился в жизни. Однако есть у меня одна древняя книга, которую незадолго до смерти отдал мне брат. Прежде я не обращался к ней — она написана на мертвом языке; разобрать его трудно, к тому же многие страницы от времени истлели и потускнели… Не сразу нашел я то, что мне было нужно, а когда все же нашел…

Тут Лансере вдруг разволновался. Алые пятна выступили на его бледных щеках, а глаза вспыхнули и лихорадочно заблестели. В этот момент Соня сумела разглядеть цвет его глаз: голубой с сиреневым оттенком.

— Они придут сюда все! — воскликнул Лансере и тут же закрыл себе рот ладонью — за дверью их могли подслушивать.— Все! — шепотом продолжил он.— И советник, и сын его Аххаб, и брат, прибывший из Аргоса,— отвратительное существо, судя по всему. Место Лобла, как говорил мне Гиддо, занял баронет Ааза Шаб-Бин. Значит, он явится тоже…

— Ты не узнал, когда именно они нападут на нас? — спросил Шон.

— В течение ночи…— Он замолчал, настороженно вслушиваясь в наступившую тишину.— Тротби идет.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросила Соня.

— Чувствую…— тихо ответил Лансере.— Я всегда его чувствую.

И точно. Спустя несколько мгновений в коридоре раздался негромкий, но довольно раздраженный голос Тротби, видимо, изгонявший настырного хака: «Прочь, мерзавец!» Затем дверь дрогнула под крепким кулаком наследника.

— Войди, мой мальчик! — отозвался Лансере.

Тротби вошел.

При виде Рыжей Сони Тротби так ласково улыбнулся, что пара веснушек на ее изящном носике незамедлительно заполыхала.

— Я пришла без приглашения,— сказала девушка, первый раз за последние дни воспользовавшись правилами этикета.— Надеюсь, ты не возражаешь против моего присутствия?

Собственно говоря, ей было наплевать, даже если б Тротби возражал, но все-таки следовало учесть ее пребывание в доме особ королевских кровей.

— Значит, нам было суждено встретиться еще раз,— философски заметил наследник.— Что ж, я рад. Только… Этой ночью здесь не будет бала или карнавала…

— Не выношу балы и карнавалы,— презрительно ответила Соня.— Достаточно того, что здесь будет бой. Ты не смог бы придумать для меня лучшего развлечения.

Мужчины улыбнулись.

Тротби прошел к нише, откинул бархатный полог и присел на край огромной кровати с горой подушек у изголовья.

— Похоже, скоро начнется,— сообщил он друзьям.— Гиддо сказал, что к дому подъехала крытая повозка — окна занавешены, возница сидит на месте как привязанный… Хаки сразу разбежались, зато отряд железных воинов подошел со стороны улицы Виноделов.

— Я слышал их,— спокойно кивнул Лансере.— Они громыхают на весь Асгалун.

— А в повозке, наверное, советник,— предположил Одинокий Путник.

— С братом и сыном,— добавил Тротби.— Ты ведь сделал это, дядя?

— Конечно, мой мальчик.

— Гиддо уверяет, что из пятидесяти слуг на нашей стороне семнадцать; из них одна женщина и два старика. Считаем без них — четырнадцать. Совсем неплохо, особенно если учесть, что и остальные не против нас — они просто не желают участвовать в драке.

— А сколько железных воинов? — спросил Лансере.

— Двадцать уже в саду, и еще пятнадцать приближается к дому.

Тут Соня чуть было не огорошила присутствующих заявлением, что она и в одиночку легко одолеет это дерьмо, но Шон вовремя заметил ее самодовольный вид и быстро сказал:

— Как станем действовать? Попробуем не пустить их в дом или наоборот — закроем двери и перебьем их тут?

— Чем бы ни закончился бой, жители нашего славного города ничего не должны знать,— ответил Лансере.— Поэтому все произойдет в доме. Думаю, нам следует спуститься вниз и приготовиться.

— Отличная мысль, дядя.— Тротби встал.— Гиддо как раз уже там.

— Гиддо как раз уже здесь,— ворчливо сказал толстяк, вкатываясь в комнату через дверь потайного хода.— Как здоровье дорогого месьоpa? — первым делом озабоченно вопросил он Лансере.

— Все хорошо, Гиддо.

— Тогда, господин, тебя не испугает известие о том, что второй отряд железных воинов уже в саду?

— Не испугает.

Лансере отвечал задумчиво, как будто некая важная мысль вдруг пришла ему в голову и сейчас он не мог решить: оставить ее на потом или же додумать немедленно.

— Пора идти,— Тротби направился к потайному ходу.

— Иди, мой мальчик. Идите, друзья. Я спущусь немного позже…

Наследник посмотрел на дядю удивленно, но смолчал. Так же молча он открыл дверцу и исчез в затхлой темноте коридора. За ним последовал верный Гиддо, Соня и Шон.

— Одинокий Путник! — окликнул Шона Лансере.

— Да,— обернулся тот.

— Задержись ненадолго…

— О, госпожа Рыжая Соня,— умильно улыбнулся Гиддо, только сейчас заметив юную воительницу.— Неужели и ты встанешь в наши ряды?

— Встану,— сумрачно ответила Соня, которой надоело уже заверять мужчин в своей решимости.

— Я поражен,— счел своим долгом восхититься толстяк.— Я просто поражен.

— Тихо,— сказал Тротби,— Этот коридор проходит вдоль комнат прислуги, а там сейчас могут быть хаки, так что помолчи хоть немного, Гиддо.

— Хорошо, месьор,— оскорбился маленький рыцарь.— Я помолчу. Только пусть некоторые благородные господа…

Он не успел закончить тираду, посвященную некоторым благородным господам,— издалека донесся шум, природа коего для всех троих была очевидна: железные воины уже входили в дом. Скрежет, грохот, звон их оружия и доспехов разносился повсюду. Соня не сомневалась в том, что и Лансере, и оставшийся с ним Одинокий Путник так же хорошо слышат эти звуки.

— Скорей! — бросил Тротби, переходя на бег. На ходу он доставал из ножен свой великолепный меч, при виде которого Соня почувствовала явственный укол зависти.

По ступенькам они сбежали вниз. Здесь коридор был совсем коротким — не более пятнадцати шагов. Сквозь щели скрытой двери пробивался свет из зала.

— Советник,— возбужденно прошептал Гиддо, присевший у самой широкой щели внизу.

— Где? — спросила Соня, плечом отодвигая его и тоже приникая к этой щели. Но кроме спин железных воинов она ничего не увидела.

— Закрывают двери…— бормотал Тротби.— Прогоняют наверх старого Алоиза… Ах, негодяи…

Вдруг голос его прервался. Соня удивленно посмотрела на него, потом снова прильнула к своему наблюдательному пункту, надеясь тоже узреть то, что так поразило Тротби и… Едва удержалась от возгласа крайнего изумления: на верху лестницы стоял Лансере.

Он сложил руки на груди и с улыбкою взирал на злодеев, кои словно мелкие гнусные собачонки лаяли и рычали на него, только не решались приблизиться. Видно, они хорошо знали, кто такой Лансере Бад.

— Он хочет разделить их и часть заманить наверх,— тихо сказал Тротби.— Но мы так не договаривались…

Злобно визжал какой-то жирный господин в шлеме на крохотной головке, толкая своих солдат вперед и приказывая им убить Лансере, но пока ни один из них не двинулся с места.

— Лаза, собака…— Тротби стиснул зубы и покачал головой.

— Твой приятель? — поинтересовалась Соня.

— Не думал, что он способен на такое… Мясистая тварь…

— О, месьор,— Гиддо с укоризной посмотрел на наследника и даже погрозил ему толстеньким пальчиком.— Баронет, конечно, тварь (без сомнения, весьма мясистая), но ты не можешь произносить вслух такие ужасные слова.

— Оставь, Гиддо,— поморщился Тротби, отходя от щели и садясь на пол спиной к стене.

Толстяк засопел, завозился в своем углу, устраиваясь поудобнее. На хозяина он старался не смотреть, ухитрившись обидеться на него даже в такой момент.

…Железные воины переглядывались, угрожающе помахивали мечами, и все же отважились подойти лишь к подножию лестницы, на которой стоял хозяин дома.

А он разговаривал с ними, мило улыбаясь, и, кажется, вовсе не обращал внимания на их яростные выкрики жирного баронета.

— Дядя…— простонал Тротби.— Да что ж это такое…

Соне стало жарко. Она вопросительно посмотрела на месьора наследника, ибо его здесь почитала за военачальника. Он молчал. В тесном коридоре все трое едва дышали; по вискам Гиддо струился пот, а бледное лицо Тротби порозовело — Соня взглянула на обоих друзей с жалостью, поскольку сама была привычна к разным передрягам и могла просидеть в такой дыре хоть целую ночь, если нужно. Но ее беспокоило другое: она совершенно запуталась в происходящем и теперь не могла понять, что же делать ей. Куда опять подевался Одинокий Путник? Что задумал Лансере? Почему бы им с Тротби и Гиддо не выскочить в зал и не обрушиться на железных воинов со всей той злостью, что накопилась в них всех за последнее время? Они же… Будто три таракана забились в щели… Нет, в планах Рыжей Сони никогда не было ничего подобного…

— Что за странная игра,— шепотом возмутился наследник.— Дядя, уходи оттуда!

Словно услышав просьбу племянника, Лансере повернулся и пошел… Его спина, видимо, действовала на железных воинов не столь удручающе — они зарычали и побежали за ним, грохоча и звеня.

— Давай нападем на них сейчас же,— предложила Соня.

Военачальник Тротби неожиданно легко согласился.

Но только они приготовились распахнуть дверцу и выскочить в зал, как внезапный грохот заставил их замереть и снова прильнуть к щелям.

Сначала Соня подумала, что это упал один из железных воинов, но то, что она увидела в следующее мгновение, заставило ее каменное сердце дрогнуть и свалиться к пяткам: разбив своим телом стекло входных дверей, в дом подобно урагану ворвался окровавленный, всклокоченный, с кривым туранским мечом наперевес Аремия.

Он озирался словно буйнопомешанный, дико вращал глазами и негромко порыкивал. Никак не ожидала Соня увидать его здесь и в таком больном состоянии, а увидав, не выдержала, взревела, плечом выбила легкую дверцу и вылетела в зал, по дороге свалив парочку неповоротливых железных воинов.

И здесь ее глазам предстало еще более невероятное зрелище, чем разъяренный Аремия. В полукруге стражников стоял… градоправитель Малена Шлом, некогда чуть было не отправивший ее на тот свет!

Хищная радость вспыхнула в прекрасных Сониных глазах. Она врезала ногой в лицо одному железному воину и, пока он падал, вырвала у него из рук меч. Не заметив, что за ее спиной уже началась драка,— Тротби и Гиддо выбежали следом за ней и тут же сцепились с врагами, а Аремия уже успел зарубить самого баронета Аазу Шаб-Бина, неосмотрительно подошедшего к нему слишком близко,— юная воительница бросилась прямо к Шлому, надеясь как можно скорее перерезать ему глотку, а уж потом заняться остальными.

Узнав в рыжеволосой демонице свою судьбу, Шлом окаменел. Она была всего в пяти шагах от него, когда он очнулся, завизжал и пинками вытолкал перед собою железных воинов.

Сейчас Соне пришлось туго. В отличие от тех солдат, которых они с Одиноким Путником встретили в лесу, эти не обольщались прелестной девичьей внешностью, а сразу начали драться всерьез. Их огромные тяжелые мечи пока только чудом не задевали ее. Девушка билась молча, яростно, уже не вспоминая про Шлома, а желая только не пасть в самом начале боя, не успев убить хотя бы одного противника.

Железные воины постепенно теснили ее к стене. Вот точный удар выбил из левой руки ее кинжал, и сразу острие вражеского клинка чиркнуло по лбу юной воительницы. Кровь тонкой и быстрой струйкой потекла по ее лицу, заливая глаз, капая на белый шелк рубашки. Стиснув зубы, Соня рванулась вперед. Меч ее взлетел над головами стражников и с силой опустился. Со стоном повалился тот, кому удалось ранить Рыжую Соню, и почти сразу за ним рухнул как подкошенный тот, что лишил ее кинжала.

— Я здесь, госпожа! — Девушка обернулась на миг, пораженная этим полузнакомым голосом, раздавшимся за ее плечом, и узрила старого слугу, коего Тротби назвал Алоизом,— это он ночью встретил ее у дверей и провел к комнате Лансере.

В руках старик держал огромную секиру; в глазах его полыхали молнии, а брови были грозно сдвинуты к переносице. Он размахнулся и одним ударом снес две головы — шлемы слетели с них и покатились по полу.

Пятого сразила сама Соня, вонзив клинок прямо в его открытый рот. За его спиной она с удовольствием обнаружила притаившегося Шлома, подняла меч и, не обращая никакого внимания на его визг, исполненный печали, разрубила ему голову точно пополам…

Наконец и шестой железный воин упал, сбив с ног вполне еще целого своего товарища. Старик Алоиз улыбнулся Рыжей Соне. Вдвоем они неплохо поработали.

Краем глаза она еще раньше заметила Аремию, что старался пробиться к ней сквозь сплошную железную стену, ощетинившуюся длинными острыми мечами.

Тротби и Гиддо девушка не видела: наверное, они были в центре той лязгающей, хрипящей кучи, что шевелилась словно муравейник посреди зала.

А сверху, с правой и с левой лестниц, в зал бежали вооруженные слуги. Как и говорил Тротби, их было чуть больше десятка, но на лицах их ясно читалась решимость победить или умереть здесь, в этом доме…

Юная воительница осмотрелась. Бой угасал. Слуги, налетевшие вихрем на врагов, расчистили путь Аремии, и теперь он воссоединился с Тротби и маленьким рыцарем. Груды мертвого железа покрыли мраморный пол зала. Остывая, Соня прошлась вдоль стены, разыскивая свой кинжал. Старик Алоиз поспешил на помощь к своим.

В пылу битвы девушка совсем забыла про Одинокого Путника. Сейчас мысль о нем пронзила ее больнее удара клинка. Она еще раз оглядела зал. Здесь точно не было ее друга, как не было и Лансере Бада. Ужасная догадка озарила вдруг туман в голове Рыжей Сони: они там, наверху, вдвоем сражаются с железными воинами! Только вдвоем!..

Они вихрем взлетела на второй этаж, перескочив несколько трупов и стараясь не наступить в лужи крови, пробежала по коридору и, не доходя до комнаты Лансере, услышала шум битвы где-то справа. Не раздумывая, Соня ногой распахнула дверь и тотчас увидела просторный, немногим меньше нижнего, зал.

Одинокий Путник и Лансере действительно дрались со стражниками только вдвоем. Они подпирали своими спинами дальнюю стену, их клинки летали как молнии, а нестройные ряды железных воинов угрюмо надвигались на них, стремясь, по всей видимости, не столько зарубить противников, сколько раздавить их массой.

Воинственная Рыжая Соня не могла не восхититься, обнаружив на полу зала не менее двух десятков поверженных врагов. Она весело улыбнулась и приветственно помахала ручкой своему другу. Он ответил ей той же милой улыбкой, одновременно вонзая клинок в горло ближайшему воину.

— Эй! — сказала девушка, поднимая меч.— Идите ко мне!

Задний ряд стражников развернулся к ней. Лансере и Шон, вздохнув свободнее, отлепили спины от стены и парой ударов скосили сразу четверых. Теперь их осталось трое против десятка. Для таких опытных бойцов как Лансере, Одинокий Путник и Рыжая Соня, это было сущим пустяком. Воины падали, друзья, переступая через их тела, постепенно сходились к середине зала.

Но вот юная воительница, с нежных губ коей не сходила довольная улыбка, с недоумением увидела, как побелело лицо Шона, как посветлели его голубые глаза, а рука с мечом взлетела вверх словно деревянная — взор его не отрывался от входной двери, что была за спиной Сони.

Девушка оглянулась. Крик изумления вырвался из ее груди. В проеме, злобно ощерясь, стоял Шлом! Шлом, чья голова только что развалилась под ее мечом на две симпатичные половинки!

Этого просто не могло быть… Неужели колдовство? Мурашки пробежали по ее коже, и в тот же миг она вспомнила морок, привидевшийся ей в глазах Одинокого Путника, когда они сидели в таверне Аремии… Она узнала его — это был он, Шлом.

Сплюнув, Соня отпихнула ногой рычащее перед нею железо, презрительно отмахнулась от меча, занесенного над нею, и кинулась к своему главному врагу.

— Нет!

Одновременно крикнули Одинокий Путник и Лансере. В следующий момент предпоследний железный воин покинул этот мир, переселившись в иной с довольно-таки неприятным выражением лица — с дырой вместо правого глаза и отрубленной челюстью.

Соня остановилась.

— Это он…— выдохнул Шон, приближаясь.

— Конечно, он! — раздраженно крикнула Соня.— Хотя я ничего не понимаю — я же убила его там, внизу!

— Это он…— не слыша ее, продолжал Одинокий Путник.— Он… Бабен…

— Не-ет.— Девушка покачала головой.— Это Шлом!

— Это наш советник Бабен,— подал голос Лансере.— Вы оба правы, друзья. А ты, Соня, наверное, убила его брата. Он приехал из Аргоса и, кажется, его действительно прозывали Шломом…

— Вы говорите обо мне так, как будто меня здесь нет,— язвительно заметил советник, бросая полные ненависти взгляды на Одинокого Путника.— Я знаю, ты убила моего брата, девчонка. А твой шустрый племянник, Лансере, только что заколол моего сына Аххаба. Что ж… Я отомщу…

— Где Хида? — сурово вопросил Шон, делая шаг к Бабену.

— Э, что вспомнил! — засмеялся тот.— Давно уж ее нет на этом свете. Сейчас я убьрэ тебя, и ты сможешь поискать ее на том…

— Пошел ты к Нергалу! — заорала Соня, выведенная из себя такой поразительной наглостью.

— Я отомщу…— прошипел советник.— Отомщу вам всем… За все…

Шон рванулся к нему, но не успел. Бабен взмахнул рукой. Что-то красное пролетело через зал — мимо Сони и Одинокого Путника. Лансере упал без единого звука.

Бабен лежал в дверях, даже в смерти похожий на своего брата-близнеца из города Малена,— оба умерли с расколотым надвое черепом, только кровь Шлома запеклась на клинке Рыжей Сони, а кровь Бабена стекала сейчас с клинка Шона. Рядом с советником распростерся бездыханный последний железный воин, убитый юной воительницей.

Сама же Соня стояла у тела хозяина дома. Рядом с ней были Одинокий Путник, Тротби, Гиддо, Аремия и слуги. Подлец выстрелил в Лансере отравленной стрелой — маленькой, не больше мизинца, но способной в одно мгновение унести жизнь человека.

Девушка подумала было с горечью, что никогда уже Тротби не овладеть родовым наследством: знанием… Но затем поняла — так будет лучше. Знание — страшная сила. Порою она приносит более вреда, нежели пользы, и страдает от этого чаще всего сам ее носитель…

За окнами начало светлеть. Шон тронул за руку Соню, и они медленно пошли к выходу. За ними, опустив меч, поплелся Аремия.

В замке наступила полная тишина. С нового дня тут не будет более драк и сражений, но не будет и Лансере. Тротби, конечно, заберет с собой Соломию и уедет на родину, в Коф. Гиддо поедет с ним, старик Алоиз тоже… Кто знает, может, им и удастся вернуть себе утерянную некогда власть.

Друзья вышли на улицу, пустынную, как дорога в никуда… Впрочем, не такие мысли занимали сейчас головы странников и их верного товарища.

— Как ты оказался там, Аремия? — вдруг спросил Шон.

— Ты уже знаешь о том, что ночью Соня отправилась искать тебя? Так вышло, что я как раз в этот момент посмотрел в окно, и увидел, что за ней пошел какой-то подозрительный ублюдок,— ответил хозяин таверны.— Вот я и прихватил свой ятаган, да двинулся следом… Когда Соня дошла до улицы Розовых Фонарей и начала разговаривать с хаком, я прихватил ублюдка, приставил лезвие к его горлу и выведал все… Оказывается, нашу красавицу по распоряжению градоправителя Шлома преследовали с самого Малена — у этого парня был приказ убить ее при первом же удобном случае. Он сказал, что не раз подбирался к ней достаточно близко, но боги, видно, хранили ее… Однажды он почти достал ее и уже поднял кинжал, как тут она вышла к берегу ручья и встретила большого человека с белой прядью в черных волосах…

— Да, я встретила Одинокого Путника у ручья,— подтвердила девушка, удивленная этой историей.— И что же еще рассказал тебе ублюдок?

— Он больше ничего не знал. Я прирезал его и пошел за тобой. Возле дома Бадов меня попыталась остановить пара слишком резвых ублюдков с длинными мечами — я послал их в долгое путешествие… Думаю, по пути в царство мрака они встретятся с Лансере, и им снова придется несладко…

— Нам тоже предстоит долгий путь, только пока что в царстве света,— задумчиво сказал Шон.

— Между прочим,— оживился Аремия,— я еще вчера продал ваших лошадей — кроме каурого и буланой; так что ваши карманы теперь не пусты… Вот, возьми.

Шон отстраненно улыбнулся; не глядя, сунул туго набитый кошель в свой дорожный мешок.

— Скажи, Одинокий Путник,— нерешительно начала Соня,— если это не тайна… Зачем Лансере просил тебя остаться?

— Он… Он назвал мне имя отравленного наместника…

— И как же его звали?

— Сааби…— с трудом ответил Шон.

Соня вздрогнула и замолчала.

И эта улица тоже казалась дорогой в никуда. Но зато здесь была дверь, выкрашенная в синий с красными полосами цвет…

У таверны Аремии они остановились.

— Куда вы теперь? — с тоской спросил добрый хозяин.

Шон пожал плечами:

— Куда-нибудь. Ты со мной, Соня?

— Пока с тобой,— ответила девушка.— А потом — не знаю… Но думаю, что поеду искать брата. Ведь Лансере так и не успел сказать мне…

Она не стала договаривать: Одинокий Путник и так все отлично понимал.

В таверне все трое молча выпили по кубку красного вина. Мрачные думы о прошлом и будущем, в коем отныне не будет одного хорошего человека, одолевали их. Затем Аремия встал, собрал в дорожные мешки друзей разнообразной снеди, и вышел на улицу. Соня и Шон последовали за ним.

Город просыпался. Опять хлопали двери и створки ворот; сонно потягиваясь, из канав выползали собаки; солнечные лучи засияли ярче, засверкали на стеклах, башнях — в Асгалун пришел новый день.

Шон погладил каурого по шелковистой гриве и вскочил в седло. Он лишь мельком взглянул на старого друга Аремию да слегка коснулся рукою его плеча — долгое расставание ранит сердце не только чувствительным хозяевам таверн, но и бродягам, привыкшим покидать тепло и уют ради приключений на бесконечных дорогах мира… Шон тронул поводья.

Рыжая Соня тотчас же запрыгнула на буланую, махнула рукой доброму хозяину и с места рванулась вперед. Свежий ветер дунул ей в лицо, взъерошил гриву лошади, а потом развернулся и понесся вдогонку за всадницей, невзначай развеяв по воздуху все прошлое…

Соня услышала за спиной топот копыт и улыбнулась. Каурый Одинокого Путника настиг ее, поскакал рядом, всхрапывая и кося на буланую огромным черным глазом.

— Ты найдешь своего брата, Соня! — громко сказал Шон.— Я это точно знаю — без всякого колдовства!

Девушка засмеялась. Она тоже кое-что знала точно — эта бесконечная улица, уходящая за горизонт, только казалась дорогой в никуда…