А теперь Билл снова беспокоился за меня.

— Эти тупицы ни о чем, кроме пива и баб, и думать не умеют, а поскольку им никак не наложить свои грязные ручонки на первое, они всеми силами цепляются за второе, — говорил он. — И еще они жадные, как свиньи: не успел ты уйти, как Оуэн и Альфред тут же рванули за этим золотом, только его в коридоре уже не было. А теперь они опять занялись своей ленивой трепотней, а мне она уже обрыдла. Кроме того, ночь нынче такая, что одному ходить опасно.

— И что это за человек, который играет в игры с ножом и золотом? — задумчиво произнес я. — Как думаешь, Билл? Кто он такой, по-твоему?

— Если это тот, которого я видел у дворца, я бы счел его рыцарем, вернувшимся из Святой земли. Он явно побывал под жарким солнцем и смотрится как настоящий боец. Кроме того, у него заморские одежды.

Тут и я вспомнил зеленый наряд этого человека: кажется, дорогой узорчатый шелк.

— Француз, наверное, — сказал я.

— Или нормандец. Французы маленькие, а этот парень высокий, да и губа у него изогнута, как у нормандцев. — Он сплюнул.

Билл не любил нормандцев. Дедушка его отца или дедушка его дедушки был тэном[3] и погиб, сражаясь за короля Харолда при Хастингсе[4]. Семья после этого потеряла все свои земли и начала торговать шерстью, снова став богатой и построив отличный дом в Морпете, городе далеко на севере, который мой друг описывал как «бордель для шотландцев и скотогонов, только шлюх там не хватает». Билла, третьего умненького сына в семье, послали в Бейлстер «учиться на епископа», как уныло замечал он сам. «Жирной душонке бюргера позарез необходим епископ в семье, если он хочет пробраться в рай. Мой папаша так же благочестив, как его овцы. Но Господь — наш пастырь, а папаша торгует шерстью, вот этот старый мошенник и считает, что некоторым образом в родстве со Спасителем. — Тут он обычно подмигивал. — И еще он всегда помнит, что людей можно стричь так же, как овец. Вот он и хочет видеть меня с посохом епископа в одной руке, с овечьими ножницами в другой, и чтоб моя задница всегда сидела на золотом мешке с шерстью».

Когда мы свернули на Окс-лейн, улочку, где я проживал, вдалеке прозвучал колокол, давая сигнал тушить огни, и я, как всегда, напрягся, ожидая услышать сзади стремительные шаги преследователя, которые мне вечно чудились. Я знал по собственному опыту, что колокола звонят не просто так, а с какой-то целью: созывают народ, предупреждают об опасности и еще отгоняют бурю. Здесь, в городе, никто не обращал на это особого внимания — пока не появлялись люди шерифа[5] и не разгоняли всех своими узловатыми дубинками.

Мы, студенты-богословы, были всегда готовы ввязаться в драку с этими болванами, чего от нас все и ожидали, а Билл даже похвалялся длинным шрамом, украшавшим его тонзуру и тянувшимся от уха до уха. Я же, как человек чувствительный, всегда стремился быть дома и в постели во время этих потасовок. Вот и теперь, увидев впереди дверь своей домохозяйки, я обернулся к приятелю и тут же заметил знакомый блеск в его глазах — это означало, что ночь еще впереди.

Мы приблизились к порогу моего жилища. Билл слегка шлепнул меня в грудь расслабленной ладонью, улыбаясь при этом, как голодный лис.

— Запри нынче дверь покрепче, братец, на тот случай, если твой крестоносец явится к тебе с визитом!

— Мой крестоносец? Какой крестоносец, Билл? Сам с ним возись, в полное свое удовольствие! — ответил я, чувствуя себя усталым, хотя было еще не поздно. Но сон казался мне сейчас самым желанным времяпровождением на свете. — Храни тебя Господь, брат, — добавил я. — Только не вздумай собирать разбросанные кем-то монеты.

— Мой взор всегда обращен к небесам, Пэтч, всегда только к небесам.

Он повернулся и вприпрыжку убрался во тьму. По узким, скрипучим ступенькам я поднялся наверх, в свое жилище под самой крышей. Щелкнул замок, и меня встретил обычный запах заплесневелого тростника. Я запалил огарок свечи, и теплый аромат горящего сала чуть разогнал застоялую вонь от старой крыши. Давно, когда только снял это жилище, я понял, что тростниковая крыша настолько промокла и прогнила, что мне вряд ли удастся устроить здесь пожар. Мой соломенный тюфяк тоже промок насквозь, так что я долго трясся от холода, поплотнее закутываясь в свою накидку из овечьей шкуры. Пламя свечи бросало желтые отсветы на потолочные балки и отвратительную гнилую солому. Сон был рядом, но голодные постельные клопы уже вышли на охоту. Я прямо-таки слышал, как бурчат их пустые кишки, когда гасил свечку.

Стражники, охранявшие ворота, почтительно поклонились сэру Хьюгу, а меня пропустили без вопросов. Теперь, когда мы попали внутрь, мой провожатый стал более разговорчив.

— Ты внимательно разглядывал мою котту, Петрок, — заметил он.

— Простите, сэр, но она поражает воображение, — осторожно ответил я.

К моему облегчению, сэр Хьюг рассмеялся.

— Да, воистину так, — подтвердил он. — За всем этим стоит история благородных подвигов. И тебе следует ее услышать. — И, не дожидаясь моего согласия, продолжил: — Мой дед отправился в крестовый поход с его величеством королем Филиппом Французским. Он был рыцарем на службе графа Морле — это в Бретани. И когда граф погиб в бою под Алеппо, дед был с ним рядом. — Тут он оглянулся на меня. А я, суетливо перебирая ногами, старался не отставать и не упустить ни слова. — Предсмертным желанием графа было, чтобы его кости упокоились в Бретани, а сердце захоронили в Иерусалиме, — продолжал рыцарь. — Дед выполнил его волю, проследил, чтобы кости выварили в вине, а потом повез их и сердце в Святой город. Но его отряд попал в засаду, устроенную сарацинами, и дело обернулось плохо. Юный паж, успевший спрятаться за огромной скалой, видел, что дед сражался до последнего вздоха. Когда его потом нашли, он лежал на груде мертвых мусульман. Меч был сломан у самой рукояти, но в каждой руке он сжимал по бедренной кости графа, сплошь залитых кровью неверных. — Сэр Хьюг вздохнул. — Король пожаловал нам эти скрещенные кости в качестве герба, а деда похоронили в Иерусалиме, возле храма, где покоится сердце нашего Спасителя.

— Вы тоже там были, сэр, я хочу сказать, в Иерусалиме? — спросил я.

— Воистину так, — ответил он. — И в Яффе, в Алеппо, в Хомсе… Странные и чудесные места! — Он замолчал, и палице его возникло выражение какого-то сожаления, смягчив на секунду жесткие черты. Мы прошли еще несколько шагов, и он, кажется, стряхнул это минутное наваждение. — Тебе сколько лет, Петрок? Девятнадцать, двадцать? — Голос его звучал резко и решительно.

— Восемнадцать, сэр.

— И откуда ты?

— Из Дартмура. Это в Девоне.

— Девон… — Нечто в его тоне заставляло полагать, что вопрос был чисто риторический. Да и откуда ему знать, из каких я мест? Абсурдные подозрения, так я себя уверял.

— Что ж, воздух торфяных пустошей сослужил тебе хорошую службу — ты выглядишь старше.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я, чрезвычайно польщенный.

— Ну вот мы и пришли, — заметил сэр Хьюг.

Разговаривая, мы миновали длинный, вымощенный камнем коридор, стены которого украшали довольно потрепанные гобелены, потом взобрались по узкой винтовой лестнице, вырубленной, казалось, в самой толще дворцовой стены. Наверху перед нами открылся новый, более широкий коридор, а гобелены, развешанные здесь, были красивее и ярче. В великолепных кованых держателях горели тростниковые факелы. Дверь, к которой вел меня сейчас сэр Хьюг, освещали с боков свечи в двух огромных железных канделябрах, с которых свисали тяжелые потеки оплывшего воска, напоминая застывший мед. В тени стояли вооруженный стражник и юный паж, оба в ливреях с гербом епископа — белая гончая на лазурном поле.

— Это личные покои епископа. Боюсь, тебе придется остаться здесь, мой друг. Но Том, — и сэр Хьюг кивнул в сторону пажа, который тут же вскочил и поспешил к нам, — принесет тебе чего-нибудь освежиться. Не так ли, Томми?

— Конечно, сэр!

Бедный мальчик — гораздо моложе меня, это уж точно — выглядел очень испуганным.

— Спасибо, — сказал я, пораженный увиденным. Мне впервые прислуживал паж в ливрее, и я вовсе не был уверен, что доволен этим.

— Присядь, братец, — предложил паж, указывая на деревянную скамью в тени, сразу за кругом света. — Я быстро. — И убежал.

Между тем стражник отворил дверь. В коридор вырвались теплый желтоватый свет множества свечей и отсветы пламени камина. Сэр Хьюг мягко потрепал меня по плечу.

— Это займет некоторое время. А потом, может, отобедаешь со мной? Мне следует как-то загладить свою вину за вчерашнее.

Я опять лишился дара речи и сумел лишь кивнуть как последний идиот.

— Вот и хорошо. А пока Том позаботится о тебе. — С этими словами он удалился в апартаменты епископа, а стражник затворил за ним дверь.

Вот я и провел весьма приятные полчаса в коридоре епископского дворца, лакомясь холодной курятиной и запивая ее из кубка густым вином цвета темного граната. Паж Том предложил мне все эти яства с поклоном и, явно нервничая, удалился на свое место в тени сбоку от двери, откуда потом все время наблюдал за мной с видом испуганного совенка. Вино ударило мне в голову, проникло в самый мозг, как корни дерева, что пролезают в любую, самую узкую щель в камне, на котором это дерево растет, — я и в самом деле вдруг вспомнил родной край, болота и вересковые пустоши, и тот жаркий августовский день, когда валялся на скалистой вершине холма высоко-высоко над крышей нашего дома. Я там даже задремал, а когда очнулся, то обнаружил у себя на шее спящую маленькую гадюку и вскрикнул в испуге, а она открыла свой желтый глаз, удивленно посмотрела и скользнула в щель между камнями. Меня давно научили опасаться блестящих созданий, недлинных и довольно толстых, с зигзагообразным черным рисунком на спине, но эта маленькая змейка вела себя вполне прилично и сама испугалась меня не меньше, чем я ее. «Может, сэр Хьюг из таких же ядовитых гадов?» — лениво думал я, обкусывая крылышко цыпленка. Хотя я в этом и сомневался.

В конце концов дверь в покои епископа распахнулась и оттуда вышел сэр Хьюг. За ним следовал еще один человек, пониже ростом и потолще, и я узнал в нем епископа Ранульфа. Едва заслышав скрип двери, я сразу вскочил на ноги и украдкой вытер об одежду куриный жир с пальцев. Тут сэр Хьюг поманил меня к себе.

— Брат Петрок, — сказал он, — иди сюда.

Опустив голову в смущении, я исполнил его приказание.

— Я рекомендовал тебя его преосвященству, — громко произнес рыцарь. — Тебе оказана великая честь!

Я поднял взгляд и увидел прямо перед глазами протянутую мне руку епископа. На безымянном пальце сверкал огромный золотой перстень с сердоликом. Я упал на колени и поцеловал его, подняв на мгновение взгляд. Вполне возможно, мой сон о родных пустошах еще не до конца выветрился из головы, потому что я вдруг осознал, что епископ Ранульф, которого я до этого видел лишь с большого расстояния, вблизи выглядит как канюк. Густая грива седых волос, обрамлявших лицо, на котором сверкали близко посаженные по обе стороны ястребиного носа серо-голубые глаза, а под ними виднелись тонкие, чуть искривленные губы. Он и голову-то держал как-то по-птичьи, склонив набок, и изучал меня своими глазками-бусинками. И взгляд у него был словно голодный. Я не раз видел, как канюки раздирают новорожденных ягнят, вырывая им внутренности с таким же остервенением и целеустремленностью, так что торопливо опустил глаза.

— Ты не перестаешь меня удивлять, Хьюг, — услышал я его голос. — Вот уж никогда бы не подумал, что станешь возиться с какими-то своими протеже. — Голос у епископа был низкий, глубокий и ровный, и каждое слово звучало окончательным приговором. Этот человек явно не привык, чтобы ему противоречили.

— Едва ли это чей-либо протеже, ваше преосвященство, — небрежно отвечал сэр Хьюг. — Во всяком случае, не мой. Брат Петрок у нас мыслитель. Я просто хотел показать вам кое-какой многообещающий сырой материал из того, что воспитывается в соборной школе.

— Мыслитель? — Все тот же ровный тон. — Удостоверься сначала, что он мыслит в правильном направлении, Хьюг. — Раздалось нечто вроде смеха, потом зашуршали одежды и стукнула закрывшаяся дверь. Сэр Хьюг постучал пальцем по моей тонзуре:

— Очнись, братец. Пошли обедать.

Следующие несколько минут я едва помню. Знаю, что хотел оставить руку святой — мне казалось, будет лучше, если я попытаюсь вернуть ее, может, через Билла.

— Здорово придумано! — заметил тот. — Да ведь этими побрякушками вовсю торгуют — она же стоит целого состояния, столько в ней золота и драгоценных камней. А сама реликвия! Ты хоть представляешь, сколько может стоить рука святой мученицы?! Это же все, что у тебя есть, Пэтч!

И я был вынужден оставить ковчежец у себя, чтобы потом продать его или заложить. В конце концов, это действительно бесценная вещь, за одно золото можно было получить столько, что хватило бы скупить весь Дартмур. Билл привязал руку к моей груди с помощью льняного платка, который мать подарила мне, когда я стал послушником. Прикосновение реликвии к коже было странно успокаивающим, но металлические углы и неровности врезались в тело в самых неподходящих местах. Сплошное безумие, я хорошо понимал это, но времени на подобные размышления совершенно не оставалось.

План Билла, если это можно так назвать, был прост. Я покину Бейлстер, одетый как сейчас: на любой взгляд — самый обычный крестьянин. Когда отойду от города на день пути, облачусь в сутану и снова стану монахом. Деревенский люд относится к монахам с почтением или поносит их, но в любом случае предпочитает держаться подальше. И это единственная защита, на которую я могу рассчитывать. Вот тонзура, конечно, проблема. Билл не долго думая взял мой кувшин с водой и с минуту подержал его донышком над свечой. Глина вскоре покрылась слоем копоти, Билл стер ее ладонью и, пока я не успел запротестовать, вымазал мою выбритую макушку.

— Хорошо еще, братец, что ты на прошлой неделе был у брадобрея, — заметил он. — Волосы у тебя — черный пушок, так что, надеюсь, никто ничего и не заметит. Только не забудь потом смыть эту копоть.

Мне, по правде сказать, вовсе по хотелось снова надевать сутану.

— На ней больше крови, чем у меня в жилах, — посетовал я.

— Тогда возьми лучше мою, брат, — предложил Билл, стащил с себя сутану и скатал ее по длине, связав концы, так что она превратилась в большое и тяжелое кольцо. Я надел его через плечо, неудобное, жаркое, но что же делать? А мой друг между тем остался в рубахе и подштанниках. — Если у тебя найдется пара штанов, буду тебе благодарен по гроб жизни, — сказал он. Я кивнул в сторону сундука. Он покопался там и вытащил потрепанную пару, которая тем не менее оказалась ему впору. Это было странное зрелище — Билл в мирском платье. Видя мое лицо, он подмигнул: — Я снова ощущаю себя нормальным человеком, Пэтч. Этот мешок, вполне возможно, хорош для спасения души, но вот изящества в нем недостает.

Потом он задул свечу и выпихнул меня из комнаты. На лестнице по-прежнему было пусто. Мы тихонько спустились вниз. Возле двери Билл остановил меня и выглянул наружу.

— Никого, — выдохнул он.

Мы выбрались на улицу и пошли рука об руку — пара приятелей на прогулке. Миновали Бридж-стрит и направились к городской стене, за которой виднелись полуразвалившиеся домишки и совсем убогие лачуги, а за ними — разбитые на участки поля, простиравшиеся на многие мили к югу и востоку. Я буду держать направление на юг, обходя город, а потом сверну на запад, в поросшие лесом холмы. Значит, мне придется переправляться через реку, но в верхнем ее течении, где она узкая.

Колокол кафедрального собора уже перестал звонить, и на бедных улицах не было даже признаков погони.

— Они уже забыли про меня, — пробормотал я. — Думаю, поняли, что подняли много шума из ничего. — Плоская шутка оставила скверный привкус во рту, и я пожалел о сказанном.

— Ну, в следующий раз убивай самого епископа, — посоветовал Билл. Я удивленно взглянул на него, и он в ответ оскалился. На его покрытом оспинами лице появилось напряженное волчье выражение, какого я раньше у него не видел.

— Тебе, кажется, все это здорово нравится, а? — спросил я.

Улыбка исчезла.

— Я радуюсь твоему обществу, братец, потому что, боюсь, в последний раз им наслаждаюсь, — ответил он. — У меня такое ощущение, будто мы разрушили чей-то гнусный план, и этому я тоже радуюсь. Но если эта свинья дворецкий сумеет нас поймать, мы пропали. Я тоже не вернусь назад, Пэтч. Господь свидетель, из меня плохо получается клирик, к тому же я не намерен служить господину, который содержит у себя на службе любителей пыряться ножами и прочих безумцев. Я видел, что творится в городе. Пока ты корпел над Цицероном, я ходил повсюду и высматривал.

— О чем это ты, Билл? Что там творится?

— Люди епископа суются повсюду, и ничего хорошего от них не жди. Сам небось видел, а?

Я грустно покачал головой:

— Нет, ничего такого я не видел.

— Господи, Пэтч, да ты у нас просто сонная тетеря! — В голосе его не было насмешки. — Все время зарываешься в свои проклятые книги, только об этом и думаешь. А теперь вляпался в какую-то гадость по самые уши. Слушай! — Он помолчал и перешел на шепот: — Ты ведь наверняка слышал, что его святейшество папа римский требует себе пятую часть от церковной десятины, которую получает английская церковь. — Я кивнул. — Вот и отлично. И ты, вероятно, можешь себе представить, что наши епископы не слишком этим довольны. — Я пожал плечами: политика меня не занимала, особенно теперь, когда голова практически в петле. — Так вот что, Пэтч. Даже эта пятая часть от всех доходов церкви — море золота! Ты сам нынче видел епископа. Никакой он не священник, а настоящий лорд, к тому же богатый. У него свои интересы, братец. И их надо всячески защищать. С помощью таких людей, как этот его дворецкий.

Он все еще держал меня за руку и, видимо, почувствовал, как я вздрогнул при упоминании сэра Хьюга.

— Ну, теперь тебе бояться нечего, — мягко произнес он. — Ты в безопасности. Как только выйдем за городскую стену, сразу исчезнем.

— Зачем ты мне все это рассказываешь, про его святейшество и про золото?

— Потому что раньше уже слышал имя дьякона Жана де Нуанто. Он был приятелем папского легата Оттона. Видимо, этот Оттон старательно заводил себе приятелей в нашей епархии, а Нуанто всегда был на стороне Рима.

— Ну и что?

— А то — и это никакой не секрет, — что Оттон обещал повышение всем, кто поддержит Рим в его противостоянии с епископами — не только здесь, у нас, но и по всему королевству. А де Нуанто был из молодых и честолюбивых. И стал сущей змеей на груди епископа.

Мысль о груди епископа заставила меня усмехнуться, несмотря ни на что.

— Смеешься? Ну и отлично. Но то, что я тебе говорю, не за уши притянуто. Де Нуанто теперь никому во дворце не мешает, а его кровь на руках неизвестного монашка. Извини, Пэтч, но разве это не так? А у епископа есть свидетель, его собственный дворецкий. Отличная получилась история, и все концы в ней сходятся с концами.

— Но рука, Билл, как насчет руки?

— Да это просто предлог, тупица. Тебя ловят, всего в крови и с этой рукой. И никаких вопросов не возникает.

— Но почему меня?

— Ты же сам мне говорил — вчера ночью он искал жадных людей.

— Но я-то не жадный!

— Точно. Но тебе можно доверять. Ты ягненок, а не волк. А в плане Кервези двум волкам не место.

После этот мы некоторое время шагали молча. Ноги у меня были тяжелые, словно камни, и сердце вполне годилось на ту же роль. Я не мог отыскать ни единого аргумента против теории Билла. Из меня сделали дурака, превратили в козла отпущения. Все мои мечты, которыми я так тешился во дворце — насчет власти и покровительства свыше, насчет скорейшего возвышения и продвижения, — все они обернулись против меня. Я чуть не застонал, осознав весь ужас своего положения и собственную глупость. Я позволил гордости ослепить себя, заслонить инстинктивные подозрения насчет сэра Хьюга. Как я мог оказаться во власти этого рыцаря? Я, конечно, человек не слишком опытный и искушенный, но ведь не грудной же младенец! А теперь еще и Билл попал в то же положение, что и я.

Он, конечно, никогда не был примерным клириком или студентом-отличником, но обладал самым острым умом из всех, кого я когда-либо встречал, и знания впитывал безо всяких усилий. Да, несомненно, он всегда увлекался ночными похождениями любого рода и вовсе не обходил стороной похабные заведения, мимо которых я так недавно мчался по Лонг-Рич. Билл не питал никаких иллюзий, но я всегда считал, что он сделает быструю карьеру в церкви — к тридцати станет епископом, как он сам иногда говаривал, в шутку, конечно. И вот теперь он бросает все это, приняв сторону человека, которой скоро на всю страну прославится как самый мерзкий убийца. Я остановился и схватил его за рукав.

— Ты же ни в чем не замешан, брат! Никто никогда не узнает, что мы нынче встречались. Давай-ка верну тебе сутану, и иди себе, пожалуйста, назад. Мне не под силу нести ответственность еще и за твою порушенную жизнь, хватит с меня своей собственной.

Но Билл лишь рассмеялся. Смеялся он, правда, недолго, Да и смех был какой-то неискренний.

— Ты невнимательно меня слушал, Пэтч. Все эти истории про пап и епископов касаются денег. Мы с тобой ничто, мелкие сошки. Нас никто и в расчет не примет. А я твой лучший друг. И если Кервези этого не знает, в чем я сильно сомневаюсь, то уже завтра будет знать. Все, с жизнью в лоне матери церкви для меня покончено, а также, вероятно, и вообще с жизнью на этом свете, если я здесь останусь. И твоей вины тут нет. Просто однажды ты вошел в таверну «Посох епископа» через боковую дверь, когда стоило воспользоваться парадной.

— Но ты ведь мог бы к тридцати стать епископом! — воскликнул я.

— А разве ты не заметил, что я в последнее время не слишком усердствовал в учебе, даже по моим скромным меркам? Я долго с собой боролся. Вера моя никогда не была особенно тверда — и тебе это известно, — а теперь, боюсь, вообще меня покинула. Грешен я, это у меня в крови. И ненавижу эту никчемную жизнь, просто ненавижу! Не для того я родился на свет, чтобы ворочать мешки с шерстью, как мой богобоязненный родитель!

— Ты хочешь сказать, что готов нарушить принятые обеты?!

— Точно.

— И что ты станешь делать? Господи, Билл, тебе ж за это уши отрежут, не говоря о том, что помогаешь мне!

— Я иду на север. Может, по пути удастся выдоить у папаши немного деньжат, а может, и нет. Но я уже давно собирался свалить отсюда и отправиться на поиски фортуны. Найду какой-нибудь отряд вольных стрелков, присоединюсь к ним. А потом — во Францию, на войну[11].

— Господи Иисусе! — громко воскликнул я, и мой товарищ посмотрел на меня предостерегающе. — Станешь солдатом? Ты же клирик, брат! Да ты же ни черта не понимаешь в военном деле!

— Кое-что понимаю, и побольше, чем ты. — Это было правдой. Билл любил подраться, все свое детство в Морпете он провел в уличных схватках. И в нашем городишке его хорошо знали как задиру и забияку.

— Пусть так, но во Франции тебе едва ли придется иметь дело с сонными скотогонами и жирными сторожами, — заметил я. — Тебя ж там сразу на куски порубят, быстрее, чем ягненка на Пасху!

— Все равно это лучше, чем такая тухлая жизнь, что я веду здесь. — Он помолчал. — Нет, священником я никогда не буду. Возможно, мог бы стать ученым… Но с соборной школой в любом случае покончено, Пэтч!

— Что ты хочешь сказать?

— Да то, что все магистры уже пакуют вещички. И перебираются в Оксфорд. Ты разве ничего не слышал? Магистр Йенс и все прочие. Настоящая соборная школа будет теперь там.

— Да это просто сплетня! — Конечно, я об этом слышал. Ученые, учителя в те времена мотались по всему христианскому миру. Нам постоянно сообщали о новых учебных заведениях, открывавшихся то в Париже, то в Болонье. То же самое вроде бы происходило и в Оксфорде[12]. А у нас тут была просто школа, задавленная церковью и тяжелой пятой епископа. Пока это его устраивало, он мог создать для учителей и студентов все условия, но школы, подобные нашей, появлялись и исчезали в зависимости от капризов власть имущих.

Я мечтал перебраться в Париж или в Болонью, хотя бы даже в Оксфорд. Теперь эта мечта умерла. Однако, если Билл нрав, наши дни в Бейлстере в любом случае действительно сочтены.

— Такое ощущение, что все здесь разваливается на части, — признался я.

— Вероятно, мы были единственными, кто еще сдерживал этот распад, — согласился со мной Билл. После чего говорить стало уже не о чем.

А впереди показались городские стены, закрывая нам дальнейший путь. Окс-лейн заканчивалась, а ворот здесь не было. К счастью для нас, прошло уже довольно много лет с тех пор, когда Бейлстеру в последний раз угрожала война, так что стены города пребывали в запустении. Да, они были высоки, но к ним теперь лепилось множество навесов, всевозможных пристроек и домишек, кое-где успевших обвалиться, к тому же в городе никогда не хватало стражников, чтобы постоянно патрулировать их по всему периметру. Я не раз забредал в эти места и прекрасно знал, что здесь совсем нетрудно взобраться на парапет. Вот спуститься с другой стороны посложнее: совершенно отвесная стена возвышалась на четыре человеческих роста. Однако и там было полно всяких лачуг и трущоб, расползавшихся от города к югу и подходивших к самым стенам, а рядом с ними громоздилось множество мусорных куч и подгнивших крыш, способных смягчить падение.

Мы пробежали последние несколько ярдов, больше из бравады, чем по необходимости, поскольку не замечалось никаких признаков погони. В лунном свете печальное состояние городских стен стало еще более очевидным. Оставшиеся от римлян кирпичи, из которых были сложены нижние ряды, раскрошились, тесаные камни времен Вильгельма Завоевателя утратили форму и расшатались, а вверх от просевшего фундамента тянулись здоровенные трещины. Я потащил Билла влево.

— Тут где-то есть куча дров, — сказал я ему. И точно, впереди, из-за поворота стены показалась здоровенная поленница, выложенная вдоль вертикального выступа. Мы бросились туда, без особых усилий вскарабкались наверх, обнаружили, что выступ образует удобный пандус, ведущий прямо на вершину стены, и взобрались на парапет. Зубцы с бойницами, как редкие зубы, уходили во тьму по обе стороны от нас. Мы осторожно двинулись по стене, пригнувшись и выглядывая наружу через каждые несколько шагов в поисках удобного для приземления местечка.

— Видишь что-нибудь? — спросил Билл.

— Вижу только, что здесь нетрудно свернуть себе шею, — пробормотал я в ответ. И тут заметил нечто позади, довольно далеко, к востоку от нас.

— Там свет, приятель! На стене! — Билл тоже это увидел.

Теперь нам стали слышны и звуки: топот по каменным плитам. В дальнем конце Окс-лейн замелькали факелы и, кажется, медленно двинулись по направлению к нам.

Мы рванули по стене, словно пара крыс, то и дело выглядывая за зубцы в поисках места, где можно спрыгнуть на землю, и снова пригибаясь на бегу. Оба понимали, что нас легко заметить на фоне освещенного луной неба, а толпа преследователей на Окс-лейн приближалась, мы уже слышали их голоса. А может, это были другие преследователи, гнавшиеся по другим улицам. На внешней стороне стены, у фундамента не было ничего подходящего. Возможно, городские власти успели очистить этот участок или здесь прошел пожар, уничтожив стихийную шаткую застройку и превратив в пепел убогие гнилые домишки, обычно лепившиеся прямо к кирпичной стене. А нам уже следовало прыгать, пусть с риском для жизни. Я присел на корточки, дожидаясь Билла, и когда нагнулся, прислонившись к ледяному камню, уловил малоприятный запашок. Я вытянул шею и вгляделся. Внизу виднелась темная масса, возвышаясь в рост человека и прилегая к самой стене.

— Смотри, братец, — прохрипел я подоспевшему Биллу. — Навозная куча!

Он тоже вгляделся во тьму, а когда обернулся, на лице его сияла улыбка.

— Только погляди на эту огромную кучу дерьма!

Я секунду смотрел на него, а потом нас обуял такой приступ хохота, что мы согнулись пополам, зажимая рты ладонями и вовсю молотя кулаками друг друга и каменные зубцы стены. Мы хохотали так, как могут хохотать только те, у кого остался мизерный выбор: либо на виселицу, либо в свежее дерьмо. А потом мы прыгнули.

Ощущение было такое, словно летишь долго-долго. Я чувствовал, как в ушах свистит воздух, а по ногам в предвкушении удара бегут мурашки. Потом я приземлился, по колени провалившись в мягкую, засасывающую субстанцию. Миг спустя рядом плюхнулся Билл. Вонь здесь стояла невыносимая. Мы погрузились в чудовищную кучу навоза, кухонных отходов, требухи забитых животных — словно в огромный созревший прыщ, готовый вот-вот лопнуть, разбрасывая вокруг ядовитые и зловонные отбросы этого гнусного поселения. Миазмы, волной накрывшие нас, наводили на мысль о самом разном дерьме — человеческом и свином, коровьем и лошадином. Ногам стало до отвращения тепло, даже жарко, и я рванулся на волю. Но трясина подо мной затягивала внутрь кучи. Я собрался с силами и сделал еще одну попытку выбраться. Билл с отборной бранью барахтался рядом. Я чувствовал между ногами слизистую жижу. Потом что-то скользнуло по ступне. Я заорал и дернулся вперед, на секунду ужаснувшись, что уже не выберусь, но под весом собственного тела вывалился наружу. Часть кучи распалась, выпуская нас на волю. И мы с Биллом выпали головой вперед и покатились вниз по склону, увлекая за собой разную дрянь, пока не уперлись в мощные заросли ежевики и стену из прошлогодней крапивы, которые нас и остановили. Я обнаружил, что сжимаю в руке свиную челюсть, и отшвырнул ее в сторону.

— Ох, Пэтч, — хрипло произнес Билл, поднимаясь на ноги, отхаркиваясь и отплевываясь. — Кажется, я въехал мордой в дохлую кошку…

— Вот так, видимо, чувствуют себя попавшие в чистилище, — заметил я. — Однако мы в таком виде, что дьявол к нам ни за что не притронется.

Мы были в полной темноте, под воняющей сенью засохшей яблони, давно рухнувшей на крышу развалившейся лачуги. Вокруг расползались многолетние заросли вереска, еще зеленого и уже засохшего, шиповника, крапивы и вьюнка, высокие и отмершие, — они образовали сплошную мрачную стену из перепутанных и сплетенных стеблей. Мы кое-как пробились сквозь нее, протискиваясь вдоль падающей стенки лачуги, где сучья мертвой яблони торчали пореже. Билл уже выбрался, да и я почти вылез, когда вверху над нами, на стене раздались шаги и послышались злобные вопли разъяренных неудачей людей. Я замер. Между двумя зубцами появился факел, потом еще один, еще, и мигающий оранжевый свет метнулся к нам по склону навозной кучи. Я прижался к гнилому дереву и замер в глубокой тени, образованной стволом мертвой яблони, вне досягаемости факельных щупалец.

— Пошли дальше, Джек. Тут шею свернуть можно.

— А я что говорил, мать твою? Он, видать, туда убег, к кожемякам, и сидит где-нибудь на крыше…

Свет исчез так же внезапно, как появился. Я подождал, пока голоса преследователей не превратятся в едва слышимое порыкивание, и пробрался к Биллу, который сидел по другую сторону ствола. Его глаза были широко раскрыты и в этой тьме казались совершенно белыми.

— Вся банда рванула к кожевенным мастерским, — сказал он, снимая с рукавов сухие веточки ежевики. — Если свернем вправо, то выйдем к реке выше города. А они окажутся с противоположного края.

— Они гнались за мной по Силвер-стрит, — согласно кивнул я. — Может, сэр Хьюг полагает, что я кинулся в сторону заливных лугов.

— А мы двинемся вверх по реке. И таким образом доберемся до дороги Фосс-Уэй. Она пересекается с Уотлинг-стрит[13], а та ведет прямиком в Лондон. Я дойду с тобой до этого перекрестка, а потом двину на север. Пошли?

Я лишь пожал плечами.

— Там ты по крайней мере будешь в большей безопасности, — добавил Билл. — Держись все время в толпе. Потом найди подходящий корабль и отправляйся за границу. Может, во Фландрию. Да, действительно, во Фландрию! — В голосе его послышались теплые нотки. — У моего папаши там есть деловые партнеры. Они тебе помогут. Вот такой план, Пэтч! Вперед, тру-ля-ля! — И он похлопал меня по плечу.

— Да брось ты, Билл, — ответил я. — Что мне делать во Фландрии? — В этот момент, все еще во власти жуткой вони, исходившей от навозной кучи, и воспоминают о том, как, подобно жалкому червяку, прятался от света факела, я почувствовал себя загнанным в угол. — Лучше сдамся властям. Может, в суде поверят моему рассказу; в конце концов, это ж истинная правда! В любом случае, если меня повесят, это будет быстро, и сэр Хьюг лишится предвкушаемого удовольствия.

— Не такой уж ты трус, Петрок, — фыркнул он. — Давай, двигайся! Пошли!

Вокруг нас клубились тени, сплошная тьма, в которой свободно витал запах смерти и разложения. Смерть была позади нас, смерть была повсюду. А что впереди?

— Я и фламандского-то не знаю, — пробормотал я.

— Не беспокойся. Я тебя научу всем нужным ругательствам, — ответил мой друг и двинулся вперед, во тьму. Я пошел следом: больше все равно идти было некуда.

Мы оказались на какой-то улице, с обеих сторон виднелись низкие жилища, судя по уродливым теням, которые они отбрасывали в лунном свете, построенные из глины с соломой или просто из глины. Вокруг не было ни души, да и свет в этих лачугах не горел. Под ногами чавкала густая, перемешанная с мусором и дерьмом грязь, судя по запаху, и животного, и человеческого происхождения. Сначала мы шли быстро, но вскоре уже бежали, стараясь не вляпаться в лужи и тонкие ручейки, которые все время попадались на пути. Потом спугнули стадо свиней, спавших посреди улицы. Билл первым их заметил и свернул в сторону, а у меня не оставалось иного выбора, кроме как прыгнуть вперед, и страх, что приземлюсь я прямо перед мордой разъяренного кабана, на секунду прогнал все остальные мои страхи. Мы оставили их позади, злобно хрюкающих, и вскоре дома стали попадаться все реже и реже, а потом началось поле. Луна освещала грядки с оставленными на зиму овощами и первые зеленые весенние ростки, а воздух здесь был гораздо лучше. Впереди виднелась линия деревьев, огромные раскидистые силуэты — наверное, ивы, растущие по берегам реки.

Улица перешла в узкую тропинку среди полей. Я вспомнил, что поля здесь перемежаются небольшими оврагами и холмами — в отличие от заливных лугов ниже по течению, ровных, словно покрывало на кровати. Вполне подходящая местность. Дыхание мое понемногу успокоилось. Мы замедлили бег и постепенно перешли на шаг. Местность понемногу понижалась, и вскоре мы увидели реку. В нескольких шагах от берега нашу тропинку пересекала другая, и мы пошли по ней, направляясь вверх по течению.

— Там впереди есть дорога, милях в трех отсюда, — сообщил Билл. — Она приведет нас к Фосс-Уэй.

Мне совсем не нравилась мысль двигаться по этой Фосс-Уэй. Широкая дорога, построенная еще римлянами много столетий назад и все еще остающаяся основной линией сообщения между востоком и западом страны, наверняка будет забита всякого рода транспортом. Нам, конечно же, придется двигаться по ночам, если не удастся состряпать себе какую-нибудь маскировку. Только вот я сильно сомневался, что мы сумеем кого-нибудь провести. И опять я подумал, не сдаться ли властям, но ночной воздух пах так сладко, отдавая болотным петрушечником и диким чесноком, что я сказал себе: «Нет, пока не буду».

Первый проблеск утра показался на горизонте, когда мы добрались до дороги, о которой говорил Билл. Это был широкий тракт с хорошим и гладким мощением, с обеих сторон обсаженный живыми изгородями. Мы выбрались к нему через дыру в такой изгороди, преодолев стенку из аккуратно отесанных камней. Я глянул вниз и обнаружил номер XI, выдолбленный в одном из булыжников и ясно видимый в свете заходящей луны. Стало быть, и эту дорогу построили римляне. Странные они все-таки были люди — все-то им хотелось в этом мире пронумеровать и привести в образцовый порядок. Только вот их четко организованная жизнь тоже не устояла под напором хаоса, ничуть не меньше, чем моя.

Впереди шарахнулась вспугнутая нами лиса. Луна внезапно исчезла за мощной стеной дубов, которая сменила живые изгороди по обеим сторонам, и стало совсем темно, но вверху уже появилось слабое свечение. Мы шли быстро в угрюмом молчании, пока небо не приняло пепельный оттенок — настал тот самый странный миг перед зарей, когда все вокруг мертво и холодно и кажется, что магия превращения нового дня из пустоты ночи на сей раз не сработала. Теперь нас было видно. Я заметил, что лицо у Билла мрачное и осунувшееся. Через несколько шагов он остановился, указывая вперед:

— Видишь? Это Фосс-Уэй.

Я глянул туда — впереди в цепочке деревьев появился разрыв, кажется, в миле от нас. А дальше, за ним пространство расширялось, и я разглядел поля, разбитые на участки и похожие на разноцветные заплаты, и лес. Дорога темной широкой полосой уходила вдаль и казалась опасно открытой — вся как на ладони.

— Доберемся до конца зарослей, тогда увидим, что там делается, — сказал Билл.

— Они ведь все дороги будут прочесывать, — заметил я.

— Так далеко от города могут забраться только конные, — ответил он. — И мы услышим их приближение. Сегодня, правда, все равно лучше прятаться. Кстати, пожрать не хочешь?

Сказать по правде, о голоде я и не думал. Желудок был тяжелый, как каменная плита, и одна лишь мысль о пище вызывала тошноту. Билл же явно был сделан из более прочного материала, чем я мог предполагать, и продолжал рассуждать о завтраке. Пока он болтал, мне привиделись соленая свинина, копченая рыба, слабое пиво и свежий хлеб. И несмотря ни на что, я облизнулся. Желудок забурчал и очнулся к жизни. И вскоре мы уже вовсю гоготали и фыркали, потирая животы, бурчавшие все сильнее и сильнее. Настало время, когда просыпаются птицы, и казалось, будто именно наши голодные животы подняли их из гнезд. На секунду даже подумалось, не была ли прошлая ночь просто дурным сном, а теперь я наконец проснулся…

Я уже собирался предложить искупаться, чтобы смыть с себя следы и вонь навозной кучи, как вдруг прикусил язык и замер. Что-то было не так. Такое ощущение, будто мы вошли в невидимую дверь и попали в комнату, где стоит полная тишина. Птицы, которые только что оглашали окрестности своими песнями, вдруг замолкли. Река здесь делала петлю, устремляясь назад, и справа от нас прорубленная в массе деревьев аллея тянулась по краю глубокой, лениво текущей воды. Слева далеко вперед уходила цепочка старых дубов и боярышника, туда, где начинались поля и аллея упиралась в Фосс-Уэй, в нескольких сотнях ярдов от нас. Билл оглянулся по сторонам. С него уже слетело все веселье. Я упал на одно колено, повинуясь внезапному порыву. И тут небо заполнилось шумом крыльев, а деревья словно расступились, выпустив на дорогу огромного коня. Над мордой этого рвущегося вперед гиганта словно плавало в воздухе бледное лицо сэра Хьюга де Кервези, ужасающе явное, как видение из гнетущего сна. Никакого изумления я не испытал. Это казалось ночным кошмаром, который возвращается снова и снова, все в том же виде. Так что я ощущал не страх, а опустошенность и пугающую готовность смириться с неизбежным.

Рыцарь взмахнул правой рукой. Я увидел, что в ней он держит кистень — и железный шар, прикрепленный к концу цепи, сзади по шее ударил Билла, который, казалось, замер в прыжке. Я услышал, как хрустнул череп, и Билл рухнул, словно мешок костей и мяса. Я понял, что он убит, еще до того, как почувствовал шок от увиденного, и заморгал, будто очнувшийся лунатик, а огромные копыта уже топтали упавшее тело. Потом конь двинулся на меня. Сэр Хьюг смотрел сверху, и губы его растянула улыбка — словно оскалился череп.

— Сдаешься, Петрок? — Он взмахнул кистенем у меня перед глазами, и его рукоятка, граненый железный стержень, тускло блеснула. — Надеюсь, что нет. Лучше быть мертвым, чем живым, а, парень? Так? Так? — И с каждым выплюнутым словом он понуждал своего нервного скакуна приближаться ко мне, молотя копытами воздух. Позади текла река. Я смотрел на безжизненное тело Билла — его вымазанные глиной ступни виднелись в рамке из брюха и ног коня. А кистень мелькал в воздухе все ближе, и сэр Хьюг толкал коня вперед, легонько касаясь шпорами его взмыленных боков. Я попытался, перехватить кистень, но тщетно — гладкий шар скользнул по моей ладони и отлетел в сторону. Тут я ткнулся носом в ногу рыцаря и ухватился за нее, но ладони ехали по скользкой ткани, пока я не повис, цепляясь за стремя. Видимо, я вывернул ему ногу, потому что увидел перед глазами шпору, острый позолоченный шип, до крови разодравший коню бок. Животное дико заржало, встало на дыбы, потом крутанулось на месте и снова взвилось. Сэр Хьюг выругался и попытался меня стряхнуть, но при этом снова вонзил шпору в кровоточащую рану. Конь дико заржал и взбрыкнул, пытаясь сбросить всадника. Я почувствовал, что сэр Хьюг валится с седла, вот он уже под брюхом коня и на мгновение запутался между его задними ногами. Я словно попал между вертящимися жерновами. Дыхание перехватило, казалось, все кости перемелет в пыль.

Лошадь совсем обезумела — она же была ранена, а теперь еще и стреножена, — дико заржала и метнулась в сторону от дороги. И мы все трое — сучащая конечностями мешанина из двух людей и коня — внезапно рухнули прямо в ледяную реку.

Темная крутящаяся масса воды, пузырьки воздуха, руки и ноги, казалось, жевали меня в чьем-то огромном рту. Ослепший от падения, я глотнул воды и захлебнулся. Чудовищная тяжесть прижала меня к камням, расплющивая грудь, и я понял, что умираю. Ужасная грусть охватила меня, превратившись в речную воду. Я просто тонул в печали. Тяжесть пропала, и я уплыл в полный мрак. Жизнь уходила, и последней совершенно абсурдной мыслью было воспоминание о старой одноглазой собаке из моего детства, которую я очень любил; она все лаяла и лаяла, прося меня поиграть с ней.

На заре заливные луга восхитительны — наряжены в сверкающие серебристые одежды, на фестонах из паутины поблескивают капельки росы, в зелени травы пестрят яркие пятна цветов. Огромные красноватые туши домашнего скота бредут сквозь эту сверкающую всеми цветами радуга пелену, не замечая ее. Должно быть, я крепко спал: пауки успели сплести вокруг меня настоящую сияющую пелерину. Город был совсем близко: до крайней лачуги квартала кожевников меньше мили.

Но мрачное настроение вчерашнего вечера немного оставило меня. Я уже не утопал в сплошном отчаянии. Может, стоило пожить еще немного, хотя бы для того, чтобы оправдать гибель Билла. И не слишком ли долго я здесь торчу? Я еще раз обдумал свое положение. У меня была золотая реликвия и одежда, подсохшая, но отнюдь не роскошная. Если не считать тонзуры, выглядел я как крестьянин, привыкший ночевать под живой изгородью, — и вот вам, к примеру, такая история. Я — сын фермера, продавший шерсть на одной из ярмарок, что устраивают в центральных графствах Англии. А теперь возвращаюсь домой. По дороге на меня напали воры, я лишился всех денег, а безденежье, как известно, вынуждает ходить пешком. Стало быть, я возвращаюсь домой, по крайней мере двигаюсь в сторону дома. В Лондон мне тащиться, как выяснилось, не хотелось. Из куска полотна, оторванного от обмоток, я состряпал себе вполне приличный головной убор, и когда обвязывал им свою выбритую макушку, меня осенило. На свете есть только один-единственный человек, который может мне сейчас помочь. Я повернул на запад и тронулся в долгий путь назад, к брату Адрику.

Нас разделяло немало земель. Мендипские пустоши, Седжмур, Блэкдаунские холмы. Я шел ночами, при лунном свете, когда вокруг были люди, и днем, если двигался через пустынные места. Это было длинное и тяжелое путешествие, но рассказывать особо не о чем. Я питался ягодами, ловил рыбу в ручьях и разное мелкое зверье. Я ведь родился и вырос в Дартмуре, так что голодным на воле никогда не останусь. Однажды мне явилась фортуна — в образе полусумасшедшего возчика, позволившего мне ехать на своей раздолбанной старой повозке, на мешках с пеньковыми оческами, предназначенными для верфей Плимута. Он не хотел брать с меня денег, что было весьма кстати. Думаю, что возчик, совершенно свихнувшийся на всяких суевериях, принял меня за бродячего демона и помогал исключительно с целью предотвратить любые несчастья, которые я могу на него навести. Мы повстречались на перекрестке дорог около Калломптона, и он довез меня почти до места.

Итак, я в течение двух недель пребывал наедине со своими мыслями, пока не пересек Сомерсет и половину Девоншира. В моем распоряжении было гораздо меньше возможностей, чем мне бы хотелось, чтобы как следует поразмыслить над своим недавним прошлым, но я без конца перебирал в уме все эти кошмарные события, и в итоге их острота и ужас несколько померкли. Казалось, не проходило и минуты, когда бы я не думал о Билле, о том, что мы могли бы вместе переживать столь романтическое приключение — хотя в моем положении не было ничего романтического, — и всякий раз эти мысли пронзали меня как удар ножом. Его смерть и, надо думать, близость моей собственной преследовали меня грозной тенью, неся с собой ледяной могильный холод. Чтоб отвлечься, я думал о прошлом. Вот он я, молодой человек, ни с того ни с сего утративший все надежды на будущее и лишенный привычной жизни. У меня ничего не осталось, только моя история, и я все пересказывал ее сам себе, потому что это приносило утешение, когда надежда почти исчезала, становилась призрачной, как паутинка, плавающая в тумане неясной зари.

По лицу пробежало что-то пушистое с острыми коготками. Я дернулся и открыл глаза. В конюшню просачивался скудный свет. Спасибо мышке, прервавшей мой сон: бледная заря вряд ли бы меня разбудила. В окно было видно, что в аббатстве по-прежнему тихо, хотя со стороны церкви уже доносилось бормотание — там шла ранняя месса. Я решил дождаться, когда братья перейдут к обычным дневным заботам, прежде чем отправиться на розыски Адрика — он, как мне казалось, самый подходящий человек, которому можно рассказать обо всех своих бедах. Он, несомненно, сразу посоветует, что нужно делать, и, я искренне надеялся, примет мою сторону. А пока я отряхнул сутану от соломы и побрел по конюшне. Лошади и пони фыркали, когда я проходил мимо их денников, и я гладил их длинные морды. Некоторых я знал: вон тот маленький черный пони возил меня в вересковые пустоши. Он заржал, когда я погладил его влажный бархатный нос. В следующем стойле стоял здоровенный гнедой, совершенно замечательный, я никогда таких не видел за все годы, проведенные в аббатстве. «Наверное, наш аббат приобрел себе нового коня», — подумал я, протягивая животному горсть сена. И тут заметил конскую сбрую, висевшую на двери конюшни. Убор был очень богатый, весь отделанный серебром тонкой работы. «Слишком роскошный для аббата», — отстранение подумал я и наклонился, чтобы получше его рассмотреть. Уздечку украшали медальоны с какими-то изображениями, и в более ярком свете наступающего дня я разглядел эти символы. На одном были епископский посох и гончая; на другом — две длинные скрещенные кости между сверкающими звездами. Гербы епископа Бейлстера и его сенешаля[22]. Это боевой конь сэра Хьюга де Кервези — и он только что укусил меня за руку.

Я отскочил, споткнулся о кожаное ведро и ударился о стену с такой силой, словно это сэр Хьюг пырнул меня своим кинжалом, выпуская внутренности. Значит, мое бегство — все эти дни и ночи одиночества, лишений и страхов — было напрасным. Кервези жив, перехитрил меня, да и куда с моими убогими мозгами тягаться со столь опытным человеком. Мой преследователь — профессиональный охотник на людей. А я просто слепо вперся прямо в расставленные им сети. Я сел на пол, баюкая укушенную руку. Конь прокусил мне кожу между большим и указательным пальцами, но не сильно. Боль, однако, убедительно доказывала, что я пока жив. Пока мне не перерезали горло, я еще могу убежать. Так я и сделал — выскочил из конюшни через заднюю дверь и бросился прочь мимо курятников. Потом пробрался у загона для свиней на полянку с высокой травой и крапивой, тянувшуюся до самой реки, — это был небольшой пустырь, где стояли старые телеги, валялись сломанные плуги и прочий ненужный хлам, свободно зараставший ежевикой. Я нашел кучу из сломанных колес и досок, бывших когда-то повозкой для сена, и забрался под них. Молодая крапива, гораздо более жгучая, чем старая, изранила мне все лицо и руки. Но я спрятался. Зарылся в землю. Сюда обычно мало кто забредал. И отсюда была видна часть двора перед конюшней. Может, у сэра Хьюга иссякнет терпение и он уедет домой… Я потер укус на руке и волдыри от крапивы и приготовился к долгому ожиданию.

Уже почти наступило полнолуние, так что было нетрудно продвигаться вдоль реки. Река Дарт течет здесь быстро, струясь по камням между Бакфестом и Ставертоном, так что в течение первого часа меня сопровождало ее веселое журчание. Было не холодно, и хотя ноги промокли после перехода вброд маленьких ручьев, что пересекали мне путь, я был впервые счастлив с тех пор, как покинул Бейлстер. Я остановился всего раз, чтобы связать в узел старую сутану и заткнуть ее в чью-то глубокую нору под обрывом. Впереди показался каменный мост Ставертона, и я нырнул под один из его пролетов. Я знал, что тут, в темной глубине, водятся жирные сельди — мы их называли «лопаты». Я частенько сидел, свесившись с моста, и наблюдал, как они, сопротивляясь течению, стоят в воде, изредка лениво пошевеливая хвостами.

Ниже моста протянулись заливные луга Худа, а по ту его сторону — леса Дартингтона. Я пошел по хорошо утоптанной дорожке, перелез через высокую изгородь, огораживавшую олений парк лорда Дартингтона, и двинулся вдоль реки, глубокие воды которой теперь текли тихо и спокойно. Еще через час я оказался на Кингз-Медоуз, и впереди в лунном свете завиднелась громада замка в Тотнисе. Я держался берега реки, обошел мельницу и пробрался под мостом Тотниса. Мне везло: даже в такую светлую ночь здесь не было ни единого рыбака, проверявшего верши на угрей или незаконно ставившего сети на «лопат». Мне не хотелось вспугнуть какого-нибудь браконьера. Но луга были безлюдны, хотя я слышал, как прыгает и плещет крупная рыба, а по серебристой воде разбегаются мерцающие круги. Вода в реке стояла высоко — был прилив, — и в воздухе ощущался солоноватый привкус. Я довольно быстро добрался до холма Шарпэм и, обойдя его, направился в сторону от моря. Утоптанная дорога вела на юго-запад, и я с радостью пошел по ней — шагать по плотной земле гораздо приятнее, чем по мокрой от росы траве.

Как я и надеялся, дорога вывела меня к небольшому горбатому мостику, нависшему над речкой Харбурн в деревушке Такенхэй. Дарт, как и другие реки западных графств, разливается длинным и широким устьем, разбиваясь на множество проток, текущих между холмов. Эти протоки сами по себе образуют достаточно глубокие, заросшие лесом устья, и сейчас я оказался возле одного из них, там, где Харбурн, небольшая речушка, протекающая довольно близко от моего родного дома, впадает в основной поток. Ниже по течению Дарт расширяется и начинает петлять, так что путь вдоль берега займет слишком много времени. Мне следовало идти, удаляясь от моря, и искать более короткую дорогу к порту. Значит, через поля, холмы и овраги. Скоро ведь проснутся крестьяне, а я вовсе не желал с кем-то встретиться.

Адрик советовал мне перебраться по мосту на ту сторону и уйти с дороги, направляясь на юго-восток. Так что мой путь лежал через водораздел к Кэптону, а потом к Дартмуту. Адрик хорошо знал здешние места — любил шататься, совать нос во все щели, во все церквушки, даже самые отдаленные, собирая осколки разнообразной эзотерической информации, которой потом делился со мной. Как я теперь вспомнил, впереди, вверх по течению располагалась Харбертонфордская церковь, в которой имелась резная каменная купель в византийском стиле, хотя Адрик сомневался, что у нас в Девоне действительно работали греческие камнерезы. На побережье имелись также старые могильные курганы, а библиотекаря всегда неудержимо влекло к подобным древностям. У него была прекрасная память, и он отлично ориентировался на местности, так что я не сомневался, что составленный им маршрут, пусть грубый и приблизительный, совершенно надежен. Да и в любом случае в этих местах выросла моя мать — дом, где она провела детство, находился всего в четырех милях от этого моста, так что края знакомые. Я был в Южном Хэмсе с его тайнами, темными оврагами и древними дорогами. Придется пробираться сквозь леса на возвышенности, где располагались пастбища, прежде чем я доберусь до пологих склонов, спускавшихся к Дартмуту. На это уйдет по меньшей мере день. Я съел еще одно яблоко, подтянул мокрые ремни своих сандалий и снова пустился в путь.

Когда я проходил мимо крошечного скопления крытых тростником лачуг, что составляли селение Такенхэй, меня облаяла пара собак, но их хозяева все еще спали. Дорога пошла на подъем, потом свернула вправо, но я взобрался на склон по ее левую сторону, топча желтые примулы, растущие здесь в изобилии, и нырнул в лес, начинавшийся сразу за ним. Земля между могучими дубами была вытоптана кормившимися здесь кабанами, так что шагалось легко. Луна уже садилась, но сквозь ветки над головой еще пробивался ее слабый свет. Подъем был трудный, однако я вскоре добрался до вершины холма, и передо мной открылся его обратный склон. Ноги гудели от усталости, но через несколько минут пришлось снова карабкаться вверх. Местность тут вся состояла из сплошных холмов и оврагов, скрытых зеленью деревьев, так что постоянные подъемы и спуски были весьма изнурительны. Местные кабаны, видимо, придерживались того же мнения, поскольку следов их обитания было немного. Кусты ежевики и терновника уже пустили новые побеги, и к тому времени, когда начала заниматься заря, я был уже весь в царапинах и страшно вымотался.

Но все равно, как я считал, мне удалось пройти немалое расстояние, так что можно было и передохнуть. Я продирался через подрост, высматривая какую-нибудь полянку, пригодную для сна, или хотя бы дерево с достаточно удобной развилкой, чтобы не свалиться. И должно быть, почти час так бродил, когда ежевика вдруг расступилась и я увидел, что стою на краю невысокого обрыва. Уже почти рассвело, и я разглядел внизу гладкие камни. Я наткнулся на старую каменоломню, давно заброшенную, судя по густым зарослям бузины, заполнившим ее всю. Отличное место, чтобы укрыться на несколько часов. Я обошел яму по краю и нашел удобный спуск. Темно-серый камень стал влажным от росы и довольно скользким, за него трудно было хвататься, перебираясь с уступа на уступ. До дна каменоломни оставалось всего несколько футов, однако вывихнуть сейчас ногу означало для меня конец, так что я двигался как старец, медленно и неуверенно, и в конце концов спустился на поросшее мхом дно. Заросли бузины были низкие, но густые. Я пробрался в самую их гущу, где, как и ожидал, нашел свободное пространство между старыми деревцами; тут я и разлегся, вытянувшись во весь рост. Сухую землю сплошь покрывала известь — это были отходы от когда-то пережженного и размолотого известняка, затянутые тонким слоем мха, но крапивы, к счастью, не оказалось. К острому, кисловатому запаху бузины примешивалась мускусная вонь, оставленная лисой или барсуком. Некоторое время я тихо лежал, глядя на ближайший ствол и следя за черно-белым пауком, охотившимся в складках коры.

Когда я проснулся, день уже клонился к вечеру. К счастью, солнце еще не село, и его последние лучи подсказали мне, где запад. Я встал, отряхнулся и, жуя яблоко и потягивая выдохшееся пиво, пробрался сквозь кусты в каменоломню. Как я и думал, она была вырублена в поверхности холма, а выход из нее располагался ниже по склону, в южной стороне. Древние каменотесы протоптали широкую тропинку, она и теперь была хорошо заметна и вилась в нужном мне направлении. И я, насвистывая, устремился по ней.

Сначала все шло хорошо. Дорожка была прямая и удобная. Свет уже угасал, но я надеялся, что скоро выйду на открытое место. Небо, видневшееся сквозь деревья, было поразительного розового цвета, и ветви дубов с молодыми листьями выглядели на его фоне черными и четко очерченными. Вот засверкало несколько ранних звезд. Где-то слева от меня шумно устраивался на ночь птичий табор, а пичуги, припозднившиеся к своему гнездовью, вились надо мной. На небо поднималась луна, и я уже предвкушал еще один хороший ночной переход, когда лунный свет в одно мгновение погас. Небо заволокли тучи, и через минуту стало совершенно темно. Не зная, что делать дальше, я сел на землю прямо на тропе и услышал, как, стуча по листьям, приближается дождь. Я ничего не видел, но стук капель по листве и веткам постепенно переходил в настоящий рев, и вот гроза уже гремит надо мной и потоки воды больно бьют по телу, даже через одежду. Я съежился. Но гроза прошла так же быстро, как и началась, — мимолетный шквал, налетевший с моря и иссякший, как я себе представил, выпустив всю свою ярость на первое же попавшееся ему живое существо, то есть на меня. Снова появилась луна, залив мир жидким серебром. Деревья сияли, а тропинка вилась потоком белого огня. Но вся эта красота исчезла, как только земля впитала воду, и я почувствовал укол горького сожаления. Я был один в этом диком лесу, и все, даже небо, восстало против меня.

Прохладный ночной воздух студил влажную сутану, и скоро я уже дрожал от холода. Мокрые сандалии хлюпали. Дорожка превратилась в болото и еще через милю уткнулась в заросли терновника. Я попытался найти обходной путь, но заросли казались бесконечными, так что пришлось двинуться напролом. Ветки, вооруженные сотнями острых шипов длиной в дюйм, были упругими, как сталь, и в конце концов вынудили меня повернуть назад и пробиваться обратно. А шипы кололи и царапали спину, капюшон и, что хуже всего, голые лодыжки. Подаренная Адриком сумка безнадежно запуталась в ветках, и я в полной панике кое-как освободился от нее, бросив последнее яблоко и остатки пива. Я уже плакал от боли и отчаяния, когда выдрался из последних запутанных веток и упал на землю, освещенную луной, на заросшем лугу, полном сухих папоротников. Впереди виднелась каменная стена, и я потащился к ней, пробиваясь сквозь шуршащие сухие стебли и листья. Взобравшись на стену, я огляделся.

Это была вершина холма. Слева темно-синей полосой виднелось море. Справа к востоку уходили холмы и овраги Южного Хэмса, туда, где далеко-далеко впереди вставала темная стена вересковых пустошей и высилась громада холма Угборо-Бикон, украшенного на вершине, как хохолком, кучей камней, — он резко выделялся на фоне еще более отдаленных и высоких холмов. Под этим холмом был мой дом. Там на кладбище покоились мои мать и отец. Мне тут же представилось, как у нас в камине горит огонь, распадаясь на тысячи ярких, словно драгоценные камни, угольков, — видение было столь явственным, что я почти ощутил на лице жар. Но это была всего лишь иллюзия, заставившая меня еще сильнее почувствовать холод мокрой, ледяной сутаны и одиночество. Тут я вспомнил слова Адрика и немного приободрился, по крайней мере чуть-чуть согрелся и был готов к тому, что мне предстояло. А предстоял мне нелегкий путь без малейшей надежды на безопасность и чье-то гостеприимство.

И вот я отвернулся от пустошей и больше не оглядывался назад, хотя и чувствовал их за своей спиной. Я потихоньку продвигался вперед, выбирая дорогу между папоротниками и кустами можжевельника. Луна уже стояла низко. Где-то посредине пути моя только что возникшая уверенность в себе вдруг сменилась жутким страхом; уши буквально встали торчком, ловя малейший звук. Конечно, я был здесь не один. Вокруг сновали и другие существа. Над головой носились летучие мыши. Кто-то шуршал в папоротниках. Потом мне послышались голоса — и я увидел невдалеке, на возвышении, крестьянский дом. Под низким навесом горел огонь — кто-то там не спал, занятый какой-то ночной работой, и громко проклинал ее. Я обошел этот дом стороной, оставив его далеко позади, как вдруг передо мной раздался ужасающий пронзительный вскрик. Тонкий, высокий, он секунду еще дрожал в воздухе, прежде чем смолкнуть, но лишь для того, чтобы раздаться снова, напоминая жуткое рыдающее завывание. Я бросился ничком на землю. Позади, возле дома, залаяли собаки. Уткнувшись лицом в траву, я сообразил, что звук этот означал вовсе не убийство или насилие и даже не появление вампира-кровопийцы — кричали лисы, у которых начался гон. Эти вопли я часто слышал, когда был мальчишкой. Снова поднявшись на ноги, я чуть не рассмеялся, подумав, что стал совершенно городским жителем, если сразу не распознал ночную песню лиса. Однако то был голос живого существа, почти человеческий, и он насмехался надо мной, пока я шел дальше в сторону моря.

Шагал я тяжело, все еще охваченный страхом. Но страх гонит человека вперед ничуть не хуже надежды, и вскоре я пересек дорогу, ведущую из Кэптона в Даунтон, — по крайней мере надеялся, что это именно кэптонская церковь виднеется справа. Теперь я шел через пастбище, и овцы разбегались передо мной подобно белым облачкам на небе. Уже почти занималась заря, когда я добрался до пологого склона, уходившего вниз, к городу. Дорожка исчезла во тьме. Воздух был неподвижен, а весь мир, казалось, собирался с силами, готовясь к восходу солнца и дрожа от нетерпения. Небо надо мной и впереди стало глубокого темно-синего цвета. Мое небо. Утренняя звезда — проблеск бледного янтаря над горизонтом — каждый день моего детства желала мне доброго утра. Воздух был напоен густым сладковатым ароматом вересковых пустошей. Потом над головой прошуршала летучая мышь, попискивая как заблудшая душа, которой и рассвет не несет никакого облегчения. И я ступил наконец на дартмутскую дорогу.

Немного погодя меня переодели в чистую одежду и усадили на обитый кожей стул в каюте де Монтальяка. Мою красивую котту, всю перемазанную кровью и прочей дрянью, отдали одному из матросов, который усомнился, можно ли ее спасти. Потом де Монтальяк провел меня по кораблю. Под главной палубой было длинное, скудно освещенное пространство, где на подвесных койках спали матросы. Здесь витал тяжелый запах пота, несло застоялыми, но не противными ароматами кухни. В углу, отгороженном занавеской, стояли кувшин с водой и большая лохань. И висела чистая одежда: свободные штаны из парусины длиной до колена, матросская рубаха и котта без рукавов, из овчины. Там меня и оставили, дав время вымыться. Вода в кувшине, ароматизированная каким-то маслом, пахла розами. Я помедлил, прежде чем ею воспользоваться, и спросил сквозь занавеску:

— Это для питья или для мытья?

В ответ раздался смех.

— Здесь не монастырь, Петрок, — заметил де Монтальяк. — На корабле мы следим за чистотой тела, равно как и за чистотой души. — Он еще посмеялся. — Розы тебе не повредят. Не обижайся, но мы предпочитаем аромат роз зловонию дохлой лошади. Благодари Бога, что сам не чувствуешь, как от тебя разит.

Вот уж чего мне никогда не приходилось, так это думать о мытье в таком вот смысле. Должен сказать откровенно, меня это несколько смутило. Единственным человеком из всех, с кем я встречался и от кого пахло чем угодно, только не застарелым потом, был сэр Хьюг, хотя, порывшись в памяти, я вспомнил, что от Жиля, Расула и того, что был с мечом, тоже, кажется, шел запах каких-то душистых благовоний. Однако, решил я, мне все равно не избежать проклятия за все свои многочисленные прегрешения, так что еще одно отступление от канонов вряд ли что-то изменит. Я долго мылся, соскребывая с себя грязь, но стараясь не касаться раненого плеча. Потом оделся и вышел к де Монтальяку, который ждал меня. Он протянул мне пару коротких сапог, сшитых из мягкой темно-красной кожи.

— Испанские, — сообщил он. — Хорошие сапоги. Только по палубе лучше ходить босиком — меньше шансов поскользнуться.

Еще он дал мне пояс из богато украшенной тиснением кожи, под стать сапогам. Я подумал, что такой богатый пояс вряд ли подходит к моей матросской одежде, но де Монтальяк предварил мой вопрос:

— Тебе же нужно на что-то повесить вот это. — И протянул мне нечто длинное и узкое. Нож в ножнах из какого-то зеленого материала. Я осторожно взял его. Ножны оказались шершавые на ощупь. Я провел по ним большим пальцем — ради эксперимента. — Акулья кожа, — сказал де Монтальяк. — Вернее, шкура морского ската. Узнаешь его?

Нет, я его не узнавал. Рукоять ножа была из прохладного зеленого камня, а там, где она расширялась, образуя головку, посверкивали два красных самоцвета. Я вытащил его из ножен и чуть не уронил от потрясения: у меня на ладони холодной статью сиял узкий клинок Шаука. Шип!

— Когда-то он принадлежал одному сарацинскому князю, — говорил между тем де Монтальяк. — Его выковали в Дамаске лет сто или даже больше назад. На корабле полно людей, которые с удовольствием научат тебя с ним обращаться. — Видя мое бледное лицо и дрожащие руки, он добавил: — А пока сунь-ка его лучше обратно в ножны, а то еще порежешься.

Он произнес все это таким добрым, почти отеческим тоном, что злые чары Шаука тотчас рассеялись. Я громко засмеялся и сунул клинок в его зеленые ножны.

— А как?.. — спросил было я.

— Он торчал у тебя в плече, когда я тебя нашел, — объяснил де Монтальяк. — А теперь пошли, пора поесть.

Он провел меня в каюту, где уже ждал Жиль де Пейроль, который обрадовался, узнав, что я уже пришел в себя, и был, кажется, совершенно невредим после всех перипетий на набережной Дартмута. Каюта оказалась маленькая и низкая. Арочный проход вел прямо на главную палубу — я, оказывается, валялся на овчинах прямо рядом с ней; теперь они уже куда-то исчезли. Напротив двери располагались три окошка, из которых открывался вид на кильватерную струю, остающуюся позади корабля. Я высунул голову в одно из них, как только вошел в каюту, и обнаружил, что нахожусь довольно высоко над водой — очень высоко, подумал я, глядя, как из-под кормы, пенясь и крутясь, стремительно убегает зеленоватая вода. Нас сопровождали чайки, кружились и иногда пикировали к оставляемому нами белопенному следу. Только тут до меня дошло, что я совершенно не ощущаю признаков морской болезни; из того немногого, что я знал о кораблях, именно это всегда приводит в ужас всех сухопутных, но я чувствовал себя преотлично. Может быть, мне как-то удалось приспособиться к качке, пока я валялся без сознания. Как бы то ни было, я ощущал волчий аппетит и с удовольствием обнаружил, оторвавшись от окна, что на небольшом круглом столике, занимавшем середину каюты, красуется огромным кусок ветчины. Усевшись за стол, я здоровой рукой потянулся за Шауком — другая рука уже висела на перевязи, плотно примотанная к груди, — но капитан положил мне ладонь на плечо.

— Не следует мусульманским клинком резать свинину, если хочешь, чтобы он верно тебе служил, — заметил он мрачно. И протянул мне обычный нож с деревянной ручкой. — Этот можешь взять себе. Он уже достаточно осквернен, и ему безразлично, что резать.

Жиль довольно печально хмыкнул.

— Думаю, наш гость слишком сильно проголодался, чтобы размышлять о привычках и верованиях кухонных принадлежностей, — заметил он.

Сущая правда. Пища была простая, но превосходная, и я съел очень много и выпил все вино, которое Жиль мне подливал в оловянный стакан. Насытившись, я отвалился на спинку стула, едва подавив отрыжку, и только тут осознал, что мои хозяева все это время молчали. Они тоже ели, но не столь жадно, как я, и все время следили, чтобы моя тарелка не оставалась пустой. Но теперь де Монтальяк заговорил:

— Жиль назвал тебя нашим гостем, но это не совсем так. Нет, ты здесь вовсе не пленник, — тут же добавил он. — Однако, сам понимаешь, в Англию тебе возвращаться нельзя, а мы довольно долго не намерены приставать к берегу, где ты мог бы остаться. Так вот, — тут он бросил взгляд на Жиля, который мрачно кивнул, — предлагаю тебе стать членом нашей команды.

— А куда вы плывете? — спросил я, внезапно почувствовав некий дискомфорт. Мозг мой, видимо, слегка одурел от еды, так что соображал я туго и пока еще не слишком озаботился мыслью о собственном превращении из клирика в моряка.

Мои собеседники рассмеялись, кажется, очень довольные.

— На север. Далеко на север, туда, где обитают скрелинги, — сказал капитан. — А потом, если повезет, на юг. — Видя, что у меня уже готов следующий вопрос, он поднял руку: — Не беспокойся, Петрок. Никто тебя не заставит лазать по мачтам. Твоя голова пригодится нам больше, чем твои мышцы, хотя им тоже найдется дело. Нет, ты быстро соображаешь и силен духом. Любой человек, мужчина или мальчик, способный уходить от такого волка, как Кервези, обладает достаточной смекалкой, которая только окажет честь нашему кораблю.

— А теперь давай рассказывай свою историю, пока вино опять не погрузило тебя в трехдневный сон, — сказал Жиль, снова наполняя наши бокалы.

И я им все рассказал. Начал с того, как сэр Хьюг устроит ловушку с рассыпанным золотом в «Посохе епископа», потом об ужасных событиях в кафедральном соборе и так далее, со всеми подробностями. И сейчас, когда я оглядывался назад, вновь переживая эти события, но не участвуя в них лично, все они казались мне придуманными — скорее сказочной историей, чем реальностью. Воспоминание, как на меня брызнула кровь дьякона, заставило меня сделать паузу. Нож, которым он был убит, теперь висел у меня на поясе, и я вдруг задумался, в какие жуткие водовороты завлекает человека судьба. О смерти Билла я рассказал вкратце и сразу перешел к своему бегству, к долгим дням путешествия и, в конце концов, к возвращению в аббатство. Де Монтальяк перебил меня, спросив про Адрика, но Жиль, подняв руку, заставил его замолчать. А я уже говорил о последнем этапе своего путешествия. В те дни меня все еще переполняла смесь самых противоречивых чувств и эмоций: горе от потери будущего; печаль по погибшему Биллу; сожаление и раскаяние, от которых все горело внутри; невыносимый стыд за свой поспешный побег. Тело заживет быстро, но вот другие раны потребуют долгого времени, прежде чем затянутся. Так что я перешел к своему пребыванию под деревом на кладбище, и мои слушатели выказали достаточное благородство, посмеявшись над тем, как могильщики снабдили меня едой.

— Ну а все остальное вы знаете, — закончил я.

— Это верно, — сказал капитал. — Но ты, я вижу, устал. Мы тебя совершенно вымотали. Ложись, поспи, сон поможет залечить раны телесные и бальзамом прольется на раны душевные, заглушая пережитые ужасы.

И в самом деле, я только сейчас понял, насколько вымотан. Хотел было встать, но в ногах не осталось сил, и я бы непременно рухнул на стол, если бы Жиль не ухватил меня за пояс. К моему глубокому изумлению, он вскинул меня себе на плечо и понес из каюты, как охотник несет только что подстреленного оленя. Но капитан смотрел с одобрением, как мы уходим, и в глазах его была одна лишь озабоченность, а может, еще и грусть. Стоял ранний вечер, и по бледному небу бежали низкие облака. Огромный парус, раздутый ветром, нес корабль вперед, матросы сновали туда-сюда, занимаясь своими таинственными делами и не обращая на нас никакого внимания. Жиль отнес меня вниз. В остром углу, образованном на носу бортами корабля, был приготовлен тюфяк. Закрыв глаза, я растянулся на свежей, замечательно пахнущей соломе и едва заметил, что Жиль укрыл меня мягким тяжелым одеялом. Еще с минуту я ощущал, как подо мной раскачивается корабль, и чувствовал, что я вместе с ним лечу куда-то вперед, словно морская птица над волнами. Потом пришел сон безо всяких сновидений.

Однажды — кажется, на шестой день, как мы вышли в море, хотя я быстро потерял счет дням, — Фафнир, как обычно, разбудил меня, ухватив мой нос своими огромными белыми клыками и тихонько покусывая. Дыхание у него было препоганое — в отличие от доброго и ласкового характера — и прогоняло остатки сна, как ковш ледяной воды. Я еще немного полежал, гладя кота, пока тот не отправился искать другие развлечения, потом встал и выбрался на палубу.

Впервые с тех пор, как мы вышли из Дартмута, земля была ясно видна впереди, справа по курсу. Я различал темные низкие холмы, цепочкой уходящие к северу. Оглянувшись, я заметил, что команда почти не обращает внимания на берег. Мне же было любопытно, и вместо того, чтобы, как обычно, забраться в свой укромный уголок на баке, я отправился на корму, к Низаму, стоявшему на мостике. С той поры, когда мы познакомились, я обменивался с рулевым разве что кивком, но сейчас он встретил меня улыбкой. Я вспомнил его странный приветственный жест и воспроизвел его — быстро прикоснулся кончиками пальцев к груди, к губам и ко лбу. Он ответил тем же, весьма торжественно, а потом громоподобно рассмеялся, да так, что я испугался, как бы корабль не сошел с курса.

— Мастер Низам, — осторожно начал я, — я вижу землю, вон там. Ты знаешь, где мы находимся?

— Скверный был бы из меня рулевой, если бы я не знал, — ответил он. — Эти холмы — Галлоуэй. Мы идем Северным проливом, по штирборту, то есть справа, у нас Шотландия, по бакборту вот-вот покажется Ирландия. Если погода будет ясной, скоро увидишь горы Антрим по одну сторону и Маллоф-Кинтайр по другую. Сегодня выйдем из пролива и, возможно, завтра или послезавтра будем уже в проливах Минч, между островом Скай и Гебридами. А оттуда прямо на север лежат Фарерские острова, а за ними — Исландия.

Информации было больше, чем я мог рассчитывать, так что решил спросить еще кое о чем:

— Это в Исландии живут скрелинги?

— Нет, нет. Исландия — это… она и в самом деле вся во льдах, отсюда и название[30]. К северо-западу от нее лежит Гренландия, в которой еще больше льда, а дальше на запад — Хеллуланд, Маркланд, Винланд и Скрелингланд[31]. Я вижу, ты никогда и не слышал о таких местах, они находятся за закатом солнца, но люди уже много веков посещают те берега. Нет, эти скрелинги — такие же, как ты и я, и живут там с начала времен. Ну вот пожалуйста — я раскрыл тебе последнюю великую тайну этого мира. Но на сей раз мы плывем торговать с народом Гренландии.

— А это не скрелинги?

— Нет, они происходят от норманнов. Их праотцами были викинги, из Исландии. Говорят, во времена викингов Гренландия и в самом деле была зеленой страной[32]. Теперь это жуткое зрелище: с севера на них спустилась зима, и лето просто жалкое. А вместе со снегом и льдом пришли инуиты[33], то есть скрелинги; они обмазывают себе тело тюленьим жиром и закутываются в меха, а мясо едят сырым. Они убивают гренландцев при малейшей возможности, а те в ответ их изничтожают, как клопов и прочих паразитов. Но скрелингов становится все больше, а гренландцы слабеют. Мы поставляем им теплые ткани в обмен на моржовые клыки, и они нам страшно благодарны, бедолаги.

— Этим капитан и занимается? Торгует с норманнами?

— Да, помимо всего прочего. Мы торговцы, купцы, это правда. Но предпочитаем поддерживать — как это называется? Ага! Неформальные отношения, вот! В тех землях, куда мы направляемся, торговая монополия принадлежит королю Норвегии. Он держит двор в Бергене, но Берген далеко в стороне от нашего маршрута. Да и не станем мы беспокоить короля по столь пустячному делу. У него, бедняжки, и без нас хватает забот.

Тут до меня наконец дошло.

— Так вы контрабандисты! — воскликнул я и, поняв, что сорвалось у меня с языка, в панике мотнул головой, растревожив при этом свою рану, и левый бок пронзила страшная боль. Судорожно хватая ртом воздух, я посмотрел на Низама сквозь застилающие глаза слезы, уверенный, что гигант в ответ на мои слова сейчас вышвырнет меня за борт, как кусок падали. Но вместо этого он снял одну руку с румпеля и подхватил меня.

— Мы купцы, которые не считаются ни с чем, кроме самих себя, — произнес рядом чей-то голос. — Для нас не существует границ и ограничений, кроме бортов нашего корабля, мы не платим ни пошлин, ни налогов, лишь долги собственной совести, а что до королей, то каждый из нас сам себе король. — Это был капитан; я и не слышал, как он поднялся к нам. — Хорошее слово — контрабандисты. Ты быстро дошел до сути. И что, тебя это беспокоит?

Я попытался думать, подавляя боль и отчаяние, причиняемые мне раной.

— Нет, — ответил я наконец. — Нет. Правда, совсем не беспокоит.

— Что ж, я рад. Действительно рад. Однако, как бы ты к этому ни относился, с нами ты в безопасности. Я высажу тебя на берег в каком-нибудь спокойном месте, если хочешь. Я с самого начала собирался так сделать. Или…

Мысль об огромном мире, лежащем вне палубы «Кормарана», наполнила меня ужасом. Твердая земля выглядит такой мирной, когда проплывает мимо вдалеке, в голубой и розовой дымке, но теперь на ней меня ждет только смерть. Я положил руку на Шаук, где он касался моей котты. Здесь, в море, я был в безопасности, в странной компании, которая как будто усыновила меня. Положив здоровую руку на отполированное дерево румпеля, я вслед за Низамом посмотрел на далекий горизонт, где небо и море сходились в ровную серебристую линию, и сказал:

— Я предпочел бы остаться здесь.

Устойчивый южный ветер здорово облегчил нам переход до Исландии, хотя море было темное, а волны высокие, и нас все время сопровождали черные птицы, носившиеся и пикировавшие за кормой. Они улетали на много лиг от берегов и кружились там, никогда не отдыхая, даже на мачты не садились, что казалось мне невероятным; но эти создания предназначены для полета, как человек обречен всегда ходить по земле — даже в море мы строим себе маленькие деревянные острова, на которые можем ступить без опаски. Когда я не был занят работой — а теперь я уже трудился наравне с остальными членами команды, — то забирался на мостик и стоял там с Низамом, глядя на маленьких птиц, таких близких, но все равно совершенно недосягаемых.

Исландия возникла перед нами однажды ранним вечером как прямая серая линия. Мы нашли причал в Хёбне, на юго-восточном берегу, — это оказался угрюмый городишко, прилепившийся на плоском кусочке берега, а позади него и еще дальше вздымались сплошные горы. И капитан сообщил мне, что там простираются огромные ледники Ватнайёкюдль, расстилаясь как ледяной ад, устрашая многодневным переходом по полному безлюдью. Как и на Фарерах, на набережной было заключено несколько сделок, и мы втащили на борт много небольших, но тяжелых бочонков. Как и говорил капитан, обошлось без торговли, но они с Жилем провели полдня на берегу, совещаясь с важными людьми этого города. Потом мы снова вышли в море, один раз сделали остановку, чтобы набрать пресной воды, а потом взяли курс на запад.

Южный ветер держался еще с неделю или около того, и корабль то взлетал на очередную могучую волну, то скатывался с нее. Однако я обратил внимание, что теперь он идет немного иначе, взлеты становятся все выше, скатывания все глубже; это, правда, было не слишком заметно, но все же качка как-то не совпадала с движением волн. Я спросил об этом Низама, который стал для меня чем-то вроде оракула во всех вопросах, относящихся к морю и кораблю.

— Это океанские волны, они приходят оттуда, где большие глубины, — ответил он. — Хотя ветра постоянно меняют направление, обходя все стороны компаса, но изменения погоды всегда приходят с края мира, который находится далеко на западе, и океан реагирует, и именно это толкает и несет его воды; может, там, далеко, свирепствует могучий шторм, поднимает горами волны, а эта болтанка — лишь слабое напоминание о нем. Никто толком не знает, но я слышал, что на западных берегах Ирландии волны иногда захлестывают самые высокие скалы и утесы и после сильных штормов выбрасывают из бездн на берег ужасных морских чудовищ. У нас был в команде один ирландец — Кольм его звали, — так он божился, что сам видел такое чудовище. Огромная бледная змея, длиннее любого дерева в лесу и такая же толстая; когда он к ней приблизился, она что-то выкрикнула на языке, которого он не понимал, и уползла, извиваясь, обратно в море.

Подобная история вряд ли могла успокоить человека, впервые вышедшего в открытое море. Мои сны наполнили извивающиеся переплетения гигантских змей, они кишели в глубине подо мной как угри, которых я видел в реке в Бейлстере, когда они пировали на мелководье, пожирая трупы кошек и собак.

В тот вечер за ужином в капитанской каюте у всех на лицах было такое же напряженное ожидание, которое я весь день наблюдал у экипажа. Разговаривали тише обычного, шуточки были более сдержанные. За столом сидели Низам, Хорст и Гутхлаф, корабельный плотник — бледный датчанин, державшийся обычно сам по себе. Сегодня, однако, он был почти болтлив, разговорившись с Низамом о северных морях. Я беседовал с Хорстом о том о сем — он учил меня сложностям вязки морских узлов.

В тот момент, когда мой желудок уже начал довольно громко бурчать от голода, дверь распахнулась и в каюту вошел Жиль. Я уже к тому времени привык к подвяленной копченой баранине с Фарерских островов, которую большая часть команды ненавидела; я же всегда с нетерпением ждал ее появления на столе, хотя нам в последнее время здорово везло с рыбной ловлей: покинув Исландию, мы часто баловались жирной треской и сельдью. Жиль молча поставил на стол огромную разделочную доску с горой темно-коричневого вяленого мяса. «Ага!» — сказал Хорст рядом со мной. Остальные смотрели на блюдо в полном молчании. Потом Жиль прокашлялся.

— Друзья, вот и снова пришло время вознести слова благодарности за благословение северных морей, за добычу, что ниспослана нам свыше в безграничной щедрости.

— Аминь, — послышалось со всех сторон.

— Нашему самому юному новому члену братства — первая, почетная порция, — продолжал Жиль тем же торжественным тоном.

Капитан отрезал ломоть мяса и положил его на мою деревянную тарелку.

— Ешь и станешь членом Братства Дороги Кита, — сказал он.

Я ткнул ножом в мясо и поднял взгляд. Все смотрели на меня. Я отрезал кусочек и осторожно положил в рот. К моему удивлению, мясо оказалось совсем неплохое, похожее на хорошо провяленную и закопченную оленину. Оно, правда, было немного маслянистое и оставляло во рту привкус, как со дна сельдяной бочки, но все же вкусное, прямо как манна небесная. Что я и выразил вслух.

Последовал взрыв хохота. Хорст хлопнул меня по спине, да так сильно, что я испугался, не выскочила ли рука из плечевого сустава.

— Добро пожаловать в наше братство! — заорал он.

— Добро пожаловать! — подхватили остальные.

Я покраснел и откусил еще кусок, побольше. И в самом деле, очень вкусно!

— Что это? — спросил я с полным ртом.

— Тупик. Копченый тупик. Приготовлен этими ведьмами из Исландии, — сказал Хорст. — Тебе действительно нравится? — Я кивнул. — Кишки Христовы! Правда? Капитан, ты слышал? Эти англичане и впрямь крепкие ребята!

— А почему вы подняли такой шум из-за этой птички? — спросил я.

— Парень, ты-то откусил только первый кусок — нет, уже второй, клянусь Девой Марией! — а каждый из нас успел съесть сотни этих проклятых разноцветных чертенят. К концу нашего путешествия, попомни мои слова, у тебя ноги станут оранжевыми, как у этих тупиков!

Но тут капитан хлопнул ладонью по столу, требуя внимания.

— Братья, друзья! — начал он. — Завтра к вечеру или послезавтра мы увидим Гренландию. В Хёбне мне сообщили новости, которые я нахожу тревожными. Говорят, что Готхоб, поселение на западном берегу, практически покинуто, а город на восточном берегу, Браттахильд, основанный еще Эйриком[35], больше вообще не существует. Эти земли захватывают холод и лед, а с ними идут и скрелинги. Прошло всего четыре года, как мы были здесь в последний раз, и за этот короткий срок жизнь несчастных людей стала совсем невыносимой.

— Да там и так было хуже некуда, не так ли, капитан? — заметил Хорст. — Мы ж сами видели, когда заходили туда: жизнь там раем не назовешь, и это еще мягко сказано!

— Боюсь, что стало только хуже, — ответил де Монтальяк. — Но скоро мы будем в Гардаре, тогда все сами узнаем.

После этого разговор как бы сам по себе заглох, и остаток ужина прошел в мрачном молчании.

Земля завиднелась через двое суток, около полудня. Это были угрюмые места, и я поразился, что кто-то мог избрать их себе для житья. Мрачные горы, все в снежных наносах, спускались к скалистому берегу. Тут и там виднелись клочки бледно-зеленых полей, цепляющихся за плоские участки местности; над крышами редких маленьких каменных домиков, далеко отстоящих друг от друга, поднимался дым. К вечеру мы обогнули унылый мыс и вошли в гавань городка Гардара. Было уже темно, когда корабль ударился бортом о то, что тут считалось причалом, и хотя де Монтальяк, Жиль и Расул отправились на берег разыскивать капитана порта, остальные члены экипажа остались на борту.

Я смотрел на этот маленький и убогий городок и поражался упорству и настойчивости людей, живущих в этих северных землях. Фареры по сравнению со здешними местами были сущим краем млека и меда; даже голые скалы Исландии казались почти красивыми и удобными для житья. Здесь было холодно, жутко холодно, и все говорило о запустении и смерти. Ветер, что свистел в снастях, прилетал, я в этом не сомневался, из каких-то диких мест, где водились только духи льда и снега. В длинных и низких домах светились тусклые огоньки, вокруг стояла полная тишина, если не считать свиста ветра и плеска волн. Никого не было видно, даже собак. Вот уж действительно край света!

На следующее утро, когда я проснулся, шел дождь. Вода лилась с неба мощными струями, бившими по палубе так сильно, что над ней по колено стоял туман. Вода бурлила в шпигатах. В Хёбне я, по совету Снорри, купил себе плащ из парусины, пропитанной ворванью, чтобы обеспечить водонепроницаемость. И теперь из-под капюшона, на который капли дождя падали, как масло на раскаленную сковородку, грустно смотрел на воду, стекавшую с крыш домиков Гардара. Улицы городка были пусты, а окна плотно закрыты, так что город казался покинутым. Но потом я заметил чью-то фигуру, метнувшуюся из одного дома в другой. Какая-то жизнь здесь все-таки теплилась.

К счастью, около полудня дождь прекратился, и мы отправились на берег посмотреть, что нам может предложить Гренландия. Если она вообще хоть что-то может предложить. Как вскоре выяснилось, предложить она могла очень немногое. Больше половины команды бывали здесь и раньше, во время последнего похода «Кормарана» в северные моря, и все они лишь качали головами и печально цокали языками, глядя на перемены, случившиеся за прошедшие четыре года. От Хорста я узнал, как Гардар появился на свет, хотя счел эту историю совершенно неправдоподобной. Городок представлял собой скопление обычных у викингов длинных домов с двускатными крышами, на которых верхние концы скрещиваются у конька и торчат в стороны грубо вырезанными драконьими головами. Над домами возвышался колоссальный каменный амбар, оказавшийся местным кафедральным собором, а над ним вздымалась высокая, но нелепая колокольня. Я невольно нахлобучил на голову капюшон своего плаща, хотя и знал, что это очень отдаленная страна, в сущности, самая отдаленная в мире, но все равно страшно было вновь попасть в общество клириков. И только когда тощий и костлявый дьякон прошел мимо нас, улыбнувшись затравленно и отрешенно, я осознал, что для него я всего лишь еще один чужак, иностранец. Интересно, что натворил местный епископ, чтобы получить такую епархию?

Кто-то вспомнил, что тут есть бордель, но так и не смог его найти. В городе имелась парочка таверн, и мы завалились в первую же попавшуюся. В ней было темно, пахло дымом и мокрой соломой, но пиво оказалось вполне приемлемое. Хозяин таверны, дородный рыжебородый мужик, узнал Снорри и некоторых других и принял нас довольно радушно. Его жена, тощая стерва со светлыми волосами и красным носом, смотрела очень подозрительно, щуря свои покрасневшие от вечного дыма глазки, пока разливала по деревянным чашкам нечто вроде супа из баранины. Члены команды, в свою очередь, пялились на нее с плохо скрываемым вожделением, отчего ее муж наливался злобой. Это напомнило мне стаю собак, старающихся цапнуть друг друга за хвост. И я пил пиво, чувствуя себя никому не нужным, но не особенно об этом сожалея. Вытянув несколько кружек, я выбрался наружу помочиться.

Холодный, влажный ветер был лучше спертого и душного воздуха в таверне, и, решив пока не возвращаться к своим друзьям, я побрел в сторону собора. Это был первый Божий дом, встретившийся мне после того, как я бежал с кладбища в Дартмуте. Перед собором раскинулось довольно широкое пространство, поросшее травой, и с дальнего расстояния мне показалось, что там пасутся овцы. Однако, приблизившись, я убедился, что это вовсе не овцы, а кости — огромные белые черепа с клыками размером с мои ноги, чьи пустые глазницы печально смотрели, как я прохожу мимо. А дверь в собор охраняли останки еще более жутких созданий, и я бы, несомненно, упал в обморок от изумления, если бы кто-то из команды уже не рассказал мне о нарвалах — странных рыбах, живущих в глубинах океана, у которых изо лба торчит витой рог, как у единорога. Они высились по обе стороны дорожки, вызывая чувство нереальности, особенно неприятное в подобном окружении. Я помялся возле возносящейся ввысь входной двери из выбеленного временем дерева. В последний раз, когда я был внутри кафедрального собора… Вероятно, пытаясь вытравить из памяти образ дьякона Жана с выпученными от боли и ужаса глазами, я повернул большую железную ручку и вошел внутрь.

Казалось, я попал в пещеру. Пещеру с деревянными лавками и свечами, мерцающими в дальнем ее конце. Аромат ладана смешивался с тухловатым запахом плесени и горящего сала, по балкам мотыльками плясали тени. Когда глаза привыкли к полумраку, я заметил, что все деревянные поверхности — скамьи, балки, стропила — покрыты резьбой в виде струящихся волнистых узоров. Я провел рукой по ближайшей скамье. На ней извивались и преследовали друг друга драконы, прыгая по цветущим ветвям, которых, в свою очередь, догоняли другие чудовищные звери. Такая безумная гонка могла привидеться лишь в лихорадочном бреду, а в повторяющихся сюжетах проглядывало отчаяние. Чувствуя подступающую тошноту от выпитого пива и тяжелой атмосферы этого места, я неуверенно пошел дальше по проходу.

«Зачем я сюда пришел?» — спрашивал я себя, приближаясь к алтарю. Бледный Христос, вырезанный из кости, свисал с золоченого креста и напоминал нутряной жир, который снимают с бычьих почек, когда туша висит на крюке в мясной лавке. И почему это мне, человеку церкви, служителю Господа нашего, для которого храмы и монастыри с самого детства были родным домом, вдруг подумалось о тушах, о мертвых телах и мерзости смерти, да еще здесь, в святом месте? Вздрогнув, я понял, что в последнее время совершенно забыл о душе и, но сути, сбросил, как змея, свою монашескую кожу, пока мы плыли сюда из Дартмута. Я упал на ближайшую скамью. Матерь Божья! Я уже несколько месяцев ни с кем не говорил о Боге, не читал священных текстов — даже не молился с той бесконечной ночи в болотах возле Бейлстера. Моя вера разбилась, будто хрупкая яичная скорлупа, и что вылезло наружу? Немытый, неотесанный малый, нечто вроде забавы для команды безбожных головорезов.

Нет, хватит, нечего мне здесь делать. Я повернулся спиной к алтарю и покинул странный собор, предоставив этому мрачному, сырому убежищу и дальше смотреть свои наполненные драконами сны. Я даже не смог себя заставить опуститься на колени. Выскочил наружу, не глядя по сторонам, чтобы не видеть эти отвратительные скелеты на часах, и чуть не налетел всем телом на капитана. Закутанный в плотный шерстяной плащ, с толстенной сумкой, висящей на животе, он выглядел почти обычно, пока я не поймал его пронзительный сверлящий взгляд.

— Привет, Петрок! — произнес он с деланной улыбкой. — Ты нашел тут, что искал?

— Кое-что нашел, хотя и сам не знаю, что искал, — довольно честно ответил я.

Капитан засмеялся. На лице его блуждала все та же неловкая улыбка. «На волка похож», — подумал я.

— С твоим знанием кафедральных соборов — как ты находишь этот? — спросил он.

— Слишком огромный, — осторожно ответил я. — И полон странных резных изображений. Сказать по правде, он мне не слишком нравится.

— А как насчет украшений? Богато, как тебе кажется?

— Сравнительно бедно, я бы сказал. Золота мало. Распятие из кости, еще есть дарохранительница, тоже из слоновой кости, несколько серебряных подсвечников с изображением драконов.

— В таком бедном городишке и церковь бедная, — заметил капитан. Потом фыркнул, как бы в ответ на какую-то неприятную мысль.

— Вы меня искали? — спросил я.

— Тебя? Нет, парень. У меня дело к епископу. Мне всегда не по себе в подобных местах… — И он махнул рукой в сторону собора. — Вот я и рассчитывал перехватить его, когда он пойдет к своим прихожанам. — Он вдруг резко наклонился, так что его голова оказалась ниже моей, и просмотрел снизу вверх прямо мне в глаза: — Ты почувствовал зов сердца, Петрок? Тебя все еще преследует чувство долга? В твоей душе еще сохранились привычные связи, которые только предстоит порвать?

— Ничего подобного, — ответил я, уязвленный. — Я пошел туда из чистого любопытства, да еще потому, как вы сказали, что за долгие годы у меня выработалась такая привычка. Но пока сидел у алтаря, мог думать только об историях, которые рассказывают члены нашей команды. Хотел себе представить страсти Господа нашего, но видел лишь внутренность распоротой глотки дьякона Жана. Душа моя мертва, так мне кажется.

Я говорил резко, но от этих слов лицо капитана смягчилось, и он улыбнулся знакомой улыбкой:

— Извини, парень. Я вовсе не собирался тебя расспрашивать. Боюсь, это место наводит меня на мрачные мысли. Что у тебя на сердце — твое личное дело. Я свою команду держу в руках вовсе не с помощью назойливого любопытства. А теперь давай найдем какой-нибудь уютный и теплый уголок, чтобы подождать этого несчастного епископа.

Капитан повел меня по грязным улицам в другую таверну Гардара, которая смотрелась намного хуже, чем та, из которой я ушел. Хозяин ее носил кожаную ермолку и был косоглаз, а гости его по большей части выглядели так, словно вот-вот подохнут. Женщин тут не было. Капитана здесь вроде бы знали: косой приветствовал нас тепло и провел в дальний конец длинного зала, за толстую занавесь из звериных шкур, где оказалось что-то вроде небольшого отдельного помещения и весело трещал в камине огонь. Там стояли три стула с высокими спинками, сделанные из темного дерева и сплошь покрытые резьбой в виде опять-таки драконов и других кошмарных зверей, как я заметил, внутренне содрогнувшись.

Когда мы уселись, протянув ноги к огню, капитан сунул руку в свою сумку и достал оттуда большую глиняную бутыль, запечатанную красным воском. Хозяин принес два бокала для вина и деревянное блюдо с жареной бараниной — свежей бараниной, клянусь Господом! Я уже много-много дней болтался в море и не нюхал ничего более восхитительного. Я схватил ребрышко и впился в него зубами, а капитан наполнил бокалы вином, темно-темно-красным, почти черным.

— Пей, дружок, — сказал он и сам медленно отпил глоток. И закрыл глаза. — Это вино моей земли.

Я тоже отпил глоток. Вкус был замечательный, сладкий, но с острым оттенком. Я подумал о диком майоране и горячих от солнца камнях. И вздохнул.

— Вздыхаешь! Эх, Петрок! Тебе здорово повезло, мальчик, — засмеялся капитан и шлепнул меня по колену. — Для меня это вино — почти как запечатанный в бутыль вздох. Я растил и лелеял виноградные лозы, что дали этот напиток, когда был мальчишкой. Это было давно, и теперь там ступают чужие ноги… Ну ладно. Я держу на «Кормаране» небольшой запас этого вина — специально для таких вот грустных мест. Без него просто не могу сойти на берег в Гардаре, клянусь тебе!

Так мы и разговаривали все то время, пока выпили по паре бокалов и покончили с бараниной. Я рассказал капитану о родительском доме, о том, как пахнут вересковые пустоши, Вспомнил о матери, отчего мне взгрустнулось, потом об отце — и вновь повеселел. А затем капитан поведал мне о своем детстве, и я слушал его так, как слушают знаменитого учителя, впитывая все слова, ожидая, что вот-вот перед тобой раскроются тайны мира. Я узнал, что он был старшим сыном в знатной семье, владевшей землями в западной части Прованского графства. Их замок из розового камня возвышался нал утесом, поросшим и пропахшим тимьяном. Каждый вечер мальчика укачивали и погружали в сон колокольчики овец. Его отец был воином, рыцарем, но также — и для меня это звучало просто чудесно — и поэтом, трубадуром, как назвал это капитан, знаменитым в тех местах своими песнями и прекрасной игрой на лютне. И сына своего он воспитал в том же духе, правда, капитан лишь махнул рукой, когда я попросил его спеть. Испугавшись, что не то сказал, я извинился, но он только посмеялся.

— Теперь мой голос может даже ворон напугать, а кроме того, песни из тех солнечных краев здесь будут, думаю, совершенно не к месту.

Покончив с бараниной, мы откинулись на спинки стульев. Огонь трещал и сыпал искрами, горящие березовые дрова наполняли воздух терпким, душистым запахом.

— Надо полагать, тебе интересно, что у меня за дела с епископом? — спросил капитан. Я согласно кивнул. Он снова сунул руку в сумку и вынул два небольших свертка, обернутые промасленной тряпкой. Развязав один, он протянул его мне. Я почувствовал что-то твердое и вытащил это наружу.

И в лицо яростно бросилась кровь. У меня в руках была чудная резная статуэтка из слоновой кости, длиной с мою ладонь. Вернее, две статуэтки, схожие друг с другом. Две обнаженных фигурки, мужчины и женщины, с точностью и всеми подробностями изображенных мастером-резчиком. Мужчина стоял, выпрямившись и согнув руки в локтях, женщина — чуть присев. У мужчины — как это можно назвать? его membrum virile[36]? его срам? словом, он торчал вперед, как готовое к бою копье. У женщины между бедер имелась малюсенькая щель, переходящая в маленькое отверстие. Я сдвинул фигурки. B мужчина членом точнехонько вошел в свою подругу — они как бы льнули друг к другу, и их миниатюрные лица, вырезанные из слоновой кости, сияли восторгом и экстазом. Я осторожно положил их на стол, не смея поднять глаза на капитана. Пара снова сошлась вместе. Я медленно перевел дыхание.

— Изящная вещица, не правда ли? — спросил капитан. Я сумел кивнуть. — Посмотри и вторую, — предложил он.

Эта была почти такого же размера, что и первая, и очень плотно завернута. Я распустил завязки из мягкой кожи и развернул промасленную тряпицу. Внутри лежал сверток из темно-алого шелка. Я нащупал кончик и начал его разворачивать. Размотал три фута шелковой ткани — и вот уже держу в руках небольшую деревянную коробочку, простую, без украшении, и тем не менее дающую ощущение огромной древности. Я сглотнул и открыл ее.

Вместо чего-то неприличного, что я опять ожидал увидеть, внутри лежал маленький черный сморщенный комочек.

— Да это ж чернослив! — с облегчением выдохнул я.

— Больше уважения! Больше почтения, мой мальчик! — рявкнул капитан. Я удивленно вздрогнул. — Ты держишь в руках истинную реликвию — сердце святого Космы, нечестивец!

Матерь Божья! Я уронил реликвию на стол, словно это был кусок раскаленного добела железа.

— Простите, капитан, — забормотал я. — Я же не знал…

Его хохот заглушил мои слова. Когда я наконец осмелился поднять глаза, он смеялся, и темно-красное вино стекало у него по подбородку и шее. Потом стукнул кулаком по столу, и резная непристойность подскочила.

— Извини меня, Петрок, я и впрямь виноват, — хрипло произнес он, когда наконец восстановил дыхание. — Не мог удержаться… Возьми эту штуку. Возьми его в руки, это сердце.

Я поколебался немного, потом припомнил собственные ощущения в соборе, когда представил себе Спасителя мясной тушей, повешенной там, чтобы я ей поклонялся. Что, в сущности, являет собой сердце этого бедняги? Мясо, сушеное мясо. Я взял коробочку и ничего не ощутил: ни трепета, ни силы и власти реликвии, какие почувствовал, когда снял с алтаря десницу святой Евфимии. Я присмотрелся повнимательнее. Реликвия и впрямь походила на крупный чернослив, правда, когда я ее осматривал, на ум мне пришло еще и сравнение с куском древесного угля. Я взглянул на капитана, который в этот момент достал из сумки еще одну бутыль вина.

— И как она здесь оказалась? — спросил я.

Он тронул длинным пальцем собственный нос, снова наполнил наши бокалы и поднял свой. Я сделал то же самое, стремясь подкрепить дух.

— За свободу сердца! — провозгласил он и выпил. Я последовал его примеру.

— Так как к вам попало сердце святого Космы? — снова спросил я, осмелев от крепкого вина. — Вы его украли?

Он серьезно посмотрел на меня. В глазах его ничего нельзя было прочесть. Протянув руку, он взял со стола ссохшееся сердце и поднес к лицу, вертя в пальцах, словно ростовщик, рассматривающий драгоценную безделушку.

— Украл? — переспросил он. — Украл? — Глаза его блеснули, и он впился в меня взглядом. — А что это такое, как ты думаешь?

— Сердце святого Космы, — тупо ответил я. Капитан продолжал пристально на меня смотреть. — Значит, это не сердце святого? — предположил я. Он покачал головой. — Но это же сердце, и оно очень древнее! — возразил я. — Чье же оно тогда?

— Оно еще древнее святого Космы, кто бы он ни был, — сказал капитан. И вдруг поднес высохшее сердце к моему носу. — Понюхай! — велел он. С большой неохотой я исполнил приказ и ощутил лишь запах пыли, пыли и чего-то еще — слабый намек на нечто терпкое или вяжущее и пряное. А капитан уже укладывал сморщенный кусочек обратно в шелковые покровы. — Я нашел его в Египте, — сообщил он. — И хотя это вовсе не часть тела святого Космы, это действительно сердце; я думаю, женщины времен Фараона[37] или одного из фараонов — египтяне уверяют, что их было множество. Древние умели использовать всякие мази, бальзамы и пряности, чтобы сохранять тела умерших, и именно их запах ты, видимо, сейчас почувствовал.

— Египет! — восхищенно произнес я.

— Вполне возможно, мы побываем и там, — заметил капитан. — Я всегда стремлюсь зайти туда, когда удается. Рынки Каира для меня место удачной охоты. А теперь, по-моему, тебе необходимо кое-что объяснить.

Он вновь наполнил наши бокалы, подбросил в огонь новое полено и начал свой рассказ:

— Однажды я сказал тебе, что мы купцы. Но ты догадался, что на самом деле мы контрабандисты. По правде говоря, мы отчасти и то и другое, понемногу. Да, мы торгуем. Торгуем странными, редкими, опасными и труднодоступными вещами и, как ты сам сейчас видел, вещами святыми и греховными. Везем овечьи шкуры и вино этим несчастным гренландцам, взамен берем у них медвежьи шкуры и моржовый клык, на которые имеется отличный спрос в Германии и других странах, южнее. Мы привозили отсюда даже кречетов — огромных белых птиц вроде ястребов, — ради обладания которыми многие принцы готовы зарезать лучшего друга. Из земли скрелингов мы везем бобровые, лисьи и соболиные шкурки. Продаем балтийский янтарь сарацинам, а сарацинскую розовую воду — нобилям в Гамбурге. А поскольку мы достаточно сильны и умеем хорошо сражаться, то не обращаем внимания на разные хартии и таможенные правила. Так что с этой точки зрения мы — контрабандисты, и в этом нет ничего особенного. Но наше истинное призвание, Петрок, совсем другое. Гораздо более значительное. Мы добываем вещи для тех, кто страстно желает их заполучить, — для властных персон с разнообразными и необычными вкусами, весьма широкими за счет странных интересов и большого опыта в таких делах, а также, вероятно, утонченных или извращенных привычек и предпочтений. Таких как епископ Гардара. Ты, наверное, недоумеваешь, как подобный человек мог оказаться в этой ссылке, в таком захолустье. Ответ на твой вопрос — в тех самых игрушках из слоновой кости, которыми ты любовался; дома, в Дании, он тоже играл в такие игры, только с живыми игрушками, а здесь, конечно же, вынужден довольствоваться имитациями. Он ждет от меня безделок такого рода, а также книг, которые поддерживали бы его слабеющее пламя, и я рад ему услужить. Эта игрушка, кстати, попалась мне в Каире. Она китайская — ты хоть знаешь, где находится Китай? На восток от Индии; дальше, чем земли пресвитера Иоанна[38].

Судя по этой вещице, люди в Китае и Индии просто купаются в том, что наш добрый епископ считает грехом. Я дал себе слово посетить однажды эти места и во всем удостовериться собственными глазами. В любом случае у нас в трюме есть вещи, которые заставили бы покраснеть даже Марию Магдалину.

Но это отнюдь не все, о чем просил меня наш добрый епископ. У него есть кафедральный собор, но он страдает от одного большого недостатка: в нем нет ни единой достойной реликвии. Собору нужны реликвии, сам знаешь, как огню нужны дрова: что-то такое, возле чего верующие могли бы согреть свои сердца. У них в Гардаре имеются несколько ниточек с одежды какой-то монашки, о которой никто и не слышал, а также старый гвоздь с креста святого Андрея, в подлинность которого никто не верит — и совершенно справедливо, потому что он, по всей видимости, был извлечен из какой-нибудь несчастной рыбацкой лодки. Епископу нужны достойные реликвии, и он поручил их поиски мне. Я продаю такие вещи любому — мужчине, женщине, аббату, епископу, королю или королеве, — любому, кто может за них заплатить. Я ищу и нахожу реликвии. Если не могу их купить — краду. То, что нельзя украсть, изготовляю сам. Епископ Гардара щедро заплатил мне за предметы, что теперь содержатся в хранилище собора в качестве истинных реликвий древних времен. Хотя вместо сердца какого-нибудь святого он нынче вполне может поклоняться частице женщины, которая молилась звероголовым демонам и имела столько же понятия о божественной благодати, сколько на берегах Гренландии растет финиковых пальм. Правду он никогда не узнает — да и как можно проверить подлинность святой реликвии? Бальзамы Древнего Египта придают вещи аромат святости, подтверждая, что она древняя, как вон те холмы. К тому же он имеет мое ручательство, что вещь действительно подлинная. Кроме того, я знаю, что он платил и за совсем иные безделушки — не такие уж безобидные! — причем деньгами, вытянутыми с этих несчастных гренландцев, которым они достаются с таким трудом. Так что ему надо быть очень-очень осторожным и не раздражать меня. В сравнении с обычными делами нынешняя сделка пройдет легко.

А теперь подумай о руке святой Евфимии, от которой ты натерпелся столько страха. Несчастная старая засохшая фитюлька, не так ли? Но засунута в драгоценную перчатку. Но ты ведь верил, Петрок, и, насколько я знаю, веришь и теперь. Вот что я тебе скажу: это рука человека, точно, но принадлежала ли она святой? Может быть. Знаю только, что труп, похороненный в таком влажном месте, как Бейлстер, очень скоро разложится и сгниет. Так что могу заложить все, что у меня есть, но сама Евфимия уже тысячу лет, как обратилась в прах. А эта драгоценная клешня куплена или изготовлена позднее — я сказал, что она человеческая, однако не удивлюсь, если окажется обезьяньей. Доверчивость и жадность могут ослепить любого — и это святая истина, которая всегда поддержит мой «Кормаран» на плаву. Я многое могу тебе показать, дружок, но, боюсь, это с корнем вырвет из твоей души всю веру и втопчет ее в грязь. Мне было легче — я никогда не имел никакой веры, по крайней мере в том смысле, в каком ее воспринимаешь ты. А вот для тебя… ладно, подумай пока.

Я молчал. У меня вертелся на языке одни вопрос, и я очень хотел получить на него ответ, но не смел задать. Однако спросить было необходимо.

— Капитан, — неуверенно произнес я. — Вы сами, Жиль и другие из… из Прованса… Извините, но вы из тех, кого называют катарами?

К моему величайшему облегчению, он улыбнулся, устало и вымученно.

— Не за что извиняться, мой мальчик. Да, мы и в самом деле катары. Разве трудно было догадаться?

— Нет, — ответил я, и он фыркнул.

— Не такие уж мы таинственные, какими сами себе кажемся. Мы верующие, но веруем на свой собственный лад, хотя теперь нас осталось очень мало и, вероятно… — Он покачал головой. — Ты ведь не боишься нас, и не думаю, что возьмешься судить.

— Не возьмусь, — подтвердил я.

— Ну и хорошо. А что на самом деле об этом думаешь?

— Могу лишь догадываться, что произошло с теми виноградными лозами, за которыми вы ухаживали в детстве, — тихо сказал я. — Сообщения об этом дошли даже до Девона, так что я знаю о войне против вашего народа от своего друга Адрика. Что до катаров, то уверен, вы сами слышали все те идиотские сплетни, в которые верят лишь дети: что они молились кошкам, святотатствовали… Еще я слыхал, что вы верите, будто землю создал дьявол, а Христос — это просто призрак. Вы никогда не даете клятв и считаете, что над вами нет никого, кроме Бога. — Я сделал паузу. — В моем нынешнем состоянии, да еще в этом месте, где я теперь оказался, я уже не слуга церкви, а когда обращаюсь к вере, обнаруживаю в душе полную пустоту, как в только что выкопанной могиле. То есть я не вижу никаких грехов в том, во что верите вы и ваши люди.

Капитан долго молча смотрел на меня. Потом произнес:

— Ты первый… нет, действительно, самый первый, от кого я такое слышу. Понимаю, какой сумбур царит сейчас у тебя в душе, так что не стану переубеждать. Но скажу еще одно, и покончим с этой темой. Если ты захочешь узнать больше — а есть много, что тебе следует знать, — мы будем рады тебя учить. Думаю, ты сам это поймешь, когда придет время.

Он взял баранью кость, откусил кусочек мяса и швырнул ее в камин. Темно-красный отсвет от объятых пламенем угольев придавал его профилю мрачное и задумчивое выражение, а в серых глазах плясали искорки огня. Он все водил и водил пальцем по краю бокала.

— Капитан… — Я чувствовал себя так, словно куда-то падаю (и даже ухватился за край стола). — Вы дали ответы на все мои вопросы, а я на ваши ничего не ответил. И вот теперь говорю: я остаюсь с вами. Ум мой радуется, но душа пуста. Если вас устраивает заблудшая душа, которой нет спасения, если подходит человек, павший духом и заблудившийся в потемках, я буду вам служить. Моя любовь к матери церкви остыла, я вижу только гниль и тлен там, где раньше видел спасение. Если вам сгодится такой, как я, то я к вашим услугам. — Сказав это, я сделал хороший глоток вина и посмотрел капитану прямо в глаза.

— Договорились, — ответил де Монтальяк и пожал мне руку. — Могу еще кое-что добавить, мастер Петрок из Онфорда. Твое сердце вовсе не пусто: оно наполнено чувствами, оно сильное, а душа твоя лишь отупела и закоптилась в дыму всех этих фальшивых ритуалов. Но она еще засияет. Теперь ты один из нас. Ты прав: мои люди не приносят клятв, так что ты присоединяешься к нам по собственной воле и можешь уйти, когда и где захочешь.

Мы снова выпили, и ночные тени вокруг нас еще больше сгустились, так что мы стали просто двумя приятелями, наслаждающимися вином, теплом и обществом друг друга. Но я уже был другим. Моя вера ушла от меня: это я знал точно.

Мы отдали швартовы на следующий день перед рассветом. Наше обратное плавание из Гардара было не слишком приятным, чтобы часто о нем вспоминать. Почти с самого начала, едва мы покинули эту убогую гавань на краю света, нам пришлось преодолевать бесконечную череду огромных зеленых волн, вздымавшихся со всех сторон. Иногда, когда ветер чуть слабел и дул менее свирепо, они поднимались как пологие холмы, так что я даже представлял себе, будто мы оказались в залитой водой стране ниже уровня моря, а меловые холмы Англии вдруг по какому-то дьявольскому капризу обратились в жидкость. Но когда налетали шквалы — а они налетали все время, каждый день, в течение двух недель, — холмы превращались в горы, вздымавшиеся над нами, и их острые гребни дрожали подобно чудовищным зеленым языкам пламени, и словно дым срывалась белая пена.

Теперь я был на палубе почти все время, как и остальные члены команды, — я уже во всех отношениях стал настоящим матросом. Это произошло во время перехода из Исландии: хотя никто не давал мне таких приказов, я сам включился в работу и вскоре уже чинил паруса и тянул шкоты вместе с остальными. Мои мягкие школярские руки сначала бунтовали, и пришлось два-три дня побегать в повязках, пока не зажили кровавые мозоли, воспалившиеся от соленой воды. Но вскоре пальцы и ладони огрубели, словно подметки, и я даже счел такое их превращение приятным. Прежде чем уснуть, я ощущал каждую мышцу — причем даже с некоторой гордостью. Полагаю, они символизировали мое полное превращение в другого человека, хотя тогда я думал, что просто вспоминаю о тех временах, когда трудился вместе с отцом, выкладывая каменные стены или заваливая овец во время стрижки. Долгий период между той жизнью и нынешней, мое длительное полусонное, как мне теперь представлялось, существование в аббатстве, а потом и Бейлстере, стали понемногу размываться в памяти, как давний полузабытый сон.

Имело место и еще одно превращение. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я впервые задумался о языке, которым мы пользуемся на борту. Это был lingua franca, упрощенный язык купцов и торговцев, внебрачный сын провансальского наречия и множества других, на которых говорят в Италии и Испании, с заимствованиями из арабского, греческого, сефардского, то есть языка испанских евреев, и сотен других диалектов мира. Я в первый месяц с большим трудом, спотыкаясь на каждом шагу, объяснялся на этой смеси, припоминая свои скудные познания во французском, древнегреческом и, конечно же, латыни, а также пару фраз на немецком. Однако, сам того не замечая, вскоре выучил этот lingua franca, одновременно осознав, что начал болтать и по-провансальски, на родном языке капитана, Жиля и, кажется, четверти остального экипажа. Мне все больше и больше нравился этот мягкий, даже нежный язык, его поэтичность, так контрастно звучавшая на плывущем в открытом море корабле с его грубой повседневностью.

Но для поэзии времени почти не было — «Кормаран», скрипя и раскачиваясь, шел все дальше по холодному морю. В мерзкую погоду спать было невозможно, и это случалось довольно часто, а в минуты затишья я оказывался настолько обессиленным, что немедленно погружался в сон, лишь чуть-чуть менее глубокий и беспросветный, чем сама смерть. Когда мы отплыли из Исландии, я покинул свой уютный уголок на баке, чувствуя, что это отлучает меня от остальной команды — чего я всеми силами хотел избежать. И теперь сей уголок завалили грудами парусины, за которыми спрятали огромные связки китового уса и мехов. А их, как объяснил мне Павлос, нужно беречь от сырости. Дни проходили в лихорадочном ожидании смертельной опасности, но ночные вахты были еще хуже. С каждым взлетом на гребень волны, с каждым провалом в глубокую яму между ними дощатая обшивка корабля скрипела и стонала, как тысячи душ в чистилище, и я был почти уверен, что днище вот-вот развалится и все мы ухнем вниз, в холодную зеленую бездну. А мое жалкое состояние еще более ухудшилось после дезертирства Фафнира. Я теперь редко его видел: он, кажется, нашел себе уютное убежище между китовым усом и мехами, потому что именно там исчезал его роскошный хвост в те редкие моменты, когда он попадался мне на глаза.

На обратном пути мы не стали заходить в Исландию. Слишком велика была опасность попасться в лапы королевским мытарям. Низам проложил курс, который должен был вернуть нас обратно в обитаемый мир, по длинной кривой, и она привела нас к северной части Ирландии. «Длинная кривая» — это он ее так назвал, но наш переход, как неукоснительно отмечалось на картах капитана (пергаментах, которым он оказывал больше уважения и почтения, чем любым святым текстам, какие мне только встречались), скорее напоминал неверную поступь пьяного паука: короткий бросок в одном направлении, сумасшедшие рыскающие зигзаги в другом, однако неизменно ведущие нас на юг и восток. Мы шли в Дублин и, кажется, очень торопились туда добраться.

Наконец мы поймали сильный ветер, со свистом летевший с запада, и много дней неслись на всех парусах, причем все торчали на палубе, безостановочно работая онемевшими от холода руками. Но однажды я вдруг почувствовал, как шкот ослаб у меня в руках, и мы все одновременно посмотрели вверх. Парус чуть обвис, совсем немного, я даже решил, что мне это показалось. Возле мачты со свистом пролетел буревестник. Потом корабль снова рванулся вперед, и все кончилось.

Но на следующее утро, проснувшись — резко, внезапно, без всякого перехода ото сна к бодрствованию, как всегда со мной бывало в последнее время, — я увидел чистое, словно вымытое небо над головой, несколько совершенно безвредных облачков и какую-то белую птичку. Западный ветер стих; мы шли галсами против легкого южного бриза, и скоро к первой птичке присоединились другие — это были чайки, они кружили над нами и кричали. Не буревестники, не одинокие альбатросы, преследовавшие нас в открытом море, но огромные чайки вроде тех, что стаями кружатся над свежевспаханным полем у нас дома. Люди начали улыбаться и разговаривать чуть более свободно, ведь, по правде говоря, в последнее время мы все пребывали в несколько подавленном состоянии. Бесконечное меню из копченого тупика сделало свое дело, да и еще кое-что нас ослабляло. Губы мои распухли, да и язык тоже. Жевалось с трудом, и если между зубов попадал кусочек мяса, было очень больно, а из десен сильно сочилась кровь. Ноги сгибались с трудом, на коже высыпали темные пятна. Многие тоже плевались кровью и жаловались на распухшие суставы. Хорст лишился двух задних зубов, а Джанни чуть не подавился одним выпавшим у него во сне.

— Это все скорбут, цинга, — заявил Исаак, который не мог предложить нам никакого лекарства. — Надо дотерпеть до суши и перейти на другую пищу вместо этих проклятых тупиков.

Мы верили ему, ничего другого нам и не оставалось. Но приближение земли действительно чувствовалось, ее запах ощущался в теплом бризе: дыхание влажной почвы, призрак зелени. Корабль, казалось, просыпался от долгого лихорадочного сна.

Мы были в трех днях плавания от Ирландии. Наш безумный рыскающий курс привел нас обратно к островам Шотландии, и в тот день мы миновали острова Сент-Килда — ничтожное убежище отшельников, над которым кружились бесчисленные чайки, как пчелы над ульем. Низам держал курс на Северный пролив, чтобы выйти к Дублину — и к какой-то цивилизации; и мысли об этом занимали меня теперь все больше и больше. Улицы, толпа людей, таверны, пиво! Мы почти ни о чем другом не говорили. Женщины тоже, хотя этой темы я старался избегать незаметно для остальных. Билл часто рассказывал мне про городских шлюх, услугами которых пользовался; для него плотские наслаждения были столь же естественны, как дыхание. Но меня эти девки отпугивали — их плотоядные взгляды и колышущиеся, потные и тяжелые груди. В этом таился смертный грех, и, кроме того, я по природе своей был застенчив.

Странно, но до сей поры единственных обнаженных женщин я видел в церкви: раскрашенные тела, находящиеся в аду, изображенном на западной стене храма Святого Сергия, часто посещаемого школярами и студентами Бейлстера. Там было много женщин, представленных со всеми подробностями — с круглыми, как репа, грудями, маленькими животами и черными треугольниками между бедер, — их вели в геенну похожие на змеев демоны, которые бесстыдно и похотливо их лапали и тыкали в ягодицы своими трезубцами. Я частенько лежал без сна в своей гнусной маленькой комнатушке на Окслейн, а их бледные тела так и мелькали у меня перед глазами, и моя собственная плоть бунтовала и восставала против меня. Я пытался сосредоточиться на подробностях, вообразить, как острые трезубцы терзают мою плоть, но эти груди и темные треугольники внизу живота, так нежно манившие к себе… И тогда я вскакивал с постели и принимался молиться, упав на колени, пока они не начинали болеть от жесткого пола, — только чтобы отогнать от себя эти мерзкие видения. Иной раз мне даже приходилось выбегать на улицу и бродить по городу до зари, читая молитвы, перебирая четки и бормоча что-то себе под нос, как какой-нибудь умалишенный. В одну из таких ночей я и обнаружил место, где можно перелезть через городскую стену.

А теперь, как мне казалось, я уже не был связан церковными ограничениями и правилами, а похабные и весьма причудливые истории, которые все до единого члены команды находили время мне рассказать, представлялись, коли на то пошло, лишь чуть более страшными, поскольку я знал, что теперь и сам могу позволить себе подобные приключения, если захочу. А сны мои между тем становились все более пылкими: это была странная смесь из видений обнаженной плоти и фрагментов услышанных за день рассказов. На вторую ночь после того, как мы миновали Сент-Килд, мне приснилось совершенно неестественное переплетение тел (египетская цыганка с ее змеей — из рассказа Джанни; плюс две сестры-близняшки из Финляндии — подарочек Илии; плюс толстая, но чертовски умелая генуэзка, о которой поведал Хорст); проснувшись, я обнаружил, что мы приближаемся к берегу. Впереди лежал длинный пляж из белого песка, расстилаясь, как пролитое молоко, ниже торчащих из вересковых пустошей скал.

Это был один из Гебридских островов, одинокий и необитаемый, если не считать диких овец, которые паслись здесь, брошенные поселенцами в незапамятные времена. С берега сбегал ручеек с пресной водой, и мы намеревались пополнить ее запасы. Свежая вода и свежая баранина! Экипаж «Кормарана» предпочитал пореже попадаться людям на глаза, учитывая характер своих занятий. Когда мы заходили в людную гавань, все дела делались на берегу — и никак иначе. Когда же доходило до пополнения запасов провизии или починки, капитан выбирал селения с дружественно настроенным по отношению к нам народом или уединенность безлюдных берегов. Наши запасы пресной воды подошли к концу, и хотя оставшегося хватило бы на плавание до Дублина, нам следовало, как объяснил мне Жиль, всеми способами отбиваться от тамошних торговцев, чье любопытство поистине ненасытно. А Гутхлаф, наш плотник, хотел заделать отскочившую доску обшивки и исправить всякие другие повреждения, полученные кораблем во время похода через море Мрака.

Отлив уже начался, и Низам провел корабль в мелководный заливчик, вымытый в береге потоком, сбегающим с пустошей. Здесь судно скоро окажется на мели, и Гутхлафу будет удобно заниматься своим ремонтом, а когда наступит прилив, «Кормаран» снова всплывет. Через час его днище уже торчало из воды, а я вместе с остальной командой перелез через борт и ступил на берег. И только сейчас, когда ноги увязли в теплом влажном песке, пораженный, я осознал, что уже середина лета. Я чувствовал запах вереска и представлял, как над пустошами вьются пчелы, запасающие мед на долгую зиму. Потом, после того как помог другим наполнить водой бочки из ручья в том месте, где он падал с гранитного выступа на песок, и закатить их обратно на корабль, я вместе с Абу с удовольствием собирал морскую капусту (очень здорово и приятно было ощущать в ладонях ее толстые зеленые побеги, а еще чудеснее оказался вкус ее сока, щипавшего мои поврежденные десны). А затем я смылся с берега и, повернувшись спиной к морю, побрел вдоль ручья вверх по склону холма, к его скалистой вершине. Сначала путь мой лежал через каменную осыпь. Оранжевые и серые лишайники, цеплявшиеся за камни, походили на те, что растут в Девоне. Ручей стекал по узкому руслу между двумя вздымавшимися ввысь здоровенными утесами, а за ними лежало небольшое, глубокое и поросшее по краям осокой озерцо, которое с противоположной стороны питал маленький водопад, с журчанием спадавший с каменного выступа, поросшего толстым слоем мха. Оно напомнило мне озеро, где я когда-то купался, озеро на ручье Редбрук, недалеко от нашего дома, так что я, не раздумывая, сбросил одежду и вошел в воду.

Она была ледяная и так насыщена торфом, что моя кожа сразу стала золотистой. Я глубоко вдохнул и нырнул с головой, которую тут же как обручем стянул ледяной холод. Но все равно это было прекрасно — после столь долгого пребывания во влажной, закостеневшей от соли одежде, и, наблюдая за мелкими форелями, сновавшими туда-сюда между гранитными выступами, я скоро согрелся. Водопад манил к себе, и я взобрался наверх и уселся на мягком от покрывавшего его мха выступе, с которого он падал, а вода бежала и струилась, обтекая меня. И тут мне показалось, будто я слышу чей-то смех. Низкий, грудной, но нежный, такой нежный, что это, должно быть, просто ветерок посвистывал, облетая камни. Люди, часто забредающие в пустынные места, нередко увлекаются разными фантазиями, навеваемыми одиночеством. Я и раньше не раз испытывал на себе такие шуточки ветра, порой у меня даже мурашки бежали по коже, когда я воображал себе чьи-то внимательные глаза, которых на самом деле не было и в помине. Деревенские называют это шуточками фей или демонов, и я не стану спорить, но часто так воздействует сама местность, поэтому я вовсе не удивился. Решил, что это остров меня приветствует. Потом понял, что время-то бежит, натянул свои одежки и пошел дальше вверх по ручью.

Я брел, наверное, час, полностью погруженный в облака ароматов, источаемых пустошью: цветов вереска, черники, мха, овечьего помета, торфа. «Я дома, — повторял я себе снова и снова. — Эта тропинка приведет меня скоро к отчему дому, к катящимся мимо него бурым водам Она». Здесь моя душа ощущала полный покой. Останавливаясь, чтобы набрать очередью горсть теплой, перезрелой черники и сунуть ее в уже ставший пурпурно-синим рот, я обнаружил, что в душе моей установилось полное спокойствие, какого я не ощущал уже очень-очень давно. С момента смерти дьякона у меня внутри постоянно все тряслось, как струна арфы, зацепленная пальцем, но сейчас мне было хорошо и покойно.

Добраться до основания скального выступа на вершине холма оказалось легко, и хотя я вовсе не собирался заходить так далеко, все же полез вверх по иссеченному трещинами, шершавому граниту. Вблизи выступ выглядел совсем не так устрашающе — просто огромный темный утес, а ведь я в детстве все время лазал по гранитным скалам Дартмура, карабкаясь по осыпям на их склонах. Так что путь до вершины не занял много времени. Поднявшись на самый верх, я в первый раз оглянулся назад.

Корабль казался отсюда маленьким черным пятнышком на белом песке, а команда — мелкими точками копоти вокруг него. За ним было море — потрясающего сине-зеленого цвета, какого я никогда в жизни не видел. Оно расстилалось далеко-далеко и понемногу темнело, уходя, насколько я мог разглядеть, к северу, югу и западу. Низкие тени на востоке могли быть какой-то землей или островами. А может, это просто отсветы облаков, лежащие на воде. Я стоял в самой высокой точке острова и, обернувшись, увидел, что облюбованный нами пляж занимает примерно четверть всей береговой линии. На противоположной стороне был еще один такой пляж. В северной его части вздымающийся берег встречался с морем огромной изгибающейся массой утеса. На юге пустоши переходили в беспорядочную каменистую мешанину из бухточек и отмелей.

К востоку от берега тянулись кривые линии старых каменных стен, сложенных насухо. Здесь трава была зеленее, а кое-где проглядывали остатки древних жилищ с давно провалившимися крышами. Интересно, кто здесь жил? Такие же люди, как я, надо думать. Я был бы здесь счастлив, имея в полном распоряжении маленькую частицу Дартмура, где никто бы меня не тревожил. Я взглянул вниз, на корабль, неуклюжий, как дохлая муха на безупречной белизне песка. Может, мне следует здесь остаться. Я опустился на куст армерии. Станут меня искать? Или им это безразлично?

И тут я снова услышал смех. И вскочил на ноги. Я же здесь совсем один, на этой скале, но смех был самый настоящий. Значит, кто-то за мной все-таки следил! Я громко выругался. Мы так долго теснились на ничтожном кораблике, вся наша банда оголодавших сумасшедших, бог знает сколько недель, даже месяцев. И кому теперь понадобилось лишать меня одиночества?

— Кого еще несет нелегкая?! — заорал я.

Ответом было молчание, только ветер посвистывал в кустах. Розовые цветы качались, кивая мне, возможно, даже сочувствуя.

Я снова сел, но прежнее настроение не вернулось. Очарование рассеялось. Счастливые мысли куда-то утекли. Мне так понравилось здесь, наверху, а кто-то взял и все порушил. Кто-то… Кто? Кто вообще мог оказаться здесь, кроме меня самого? И тут волосы у меня на затылке встали дыбом. Я почувствовал на себе чей-то взгляд, но когда рывком обернулся, пустошь была безлюдна. Там, внизу, очень далеко, мелькали члены нашей команды, единственные люди на этом острове. И меня охватил ужас, какой только может обрушиться на человека в безлюдном, заброшенном месте; все тело покрылось от страха гусиной кожей. Я был здесь чужой и один. Каких духов я спугнул? Какие призраки могут бродить в таком месте? «Одинокие», — ответил мне ветер. — Одинокие и голодные».

В слепом ужасе я вскочил на ноги, зацепился за осоку и полетел вниз. Мордой вниз, прямо в заросли черники. И надо мной вновь раздался смех. Впереди каменистая вершина холма уходила вниз покатым склоном, а чуть дальше гранитный монолит снова вздымался вверх, пробиваясь сквозь заросли вереска, а от него спускалась еще одна полуразрушенная каменная стена. Отличное место, где можно укрыться. У меня даже мелькнула глупая мысль спрятаться, но я и пытаться не стал: снова вскочив, я бросился к стене. Тот, кто за мной следил, опять засмеялся.

И в тот же миг смех вдруг перешел в пронзительный вскрик, который неожиданно оборвался, заглох, как затушенная свеча. Я резко остановился. Я снова был одни, и тишина вокруг казалась просто удушающей. Вскрик все еще звучал у меня в ушах. Это был не призрак, никакой не дух. Этот звук издало нечто из плоти и крови, и впечатление было такое, будто это ребенок. Что там стряслось? Мысли путались. Что может здесь делать ребенок? Или здесь кто-то все же живет?.. Я растерянно почесал в затылке. Такой вскрик может означать только ужасную рану или что похуже, так что я наперекор здравому смыслу снова пошел вперед, поспешным, но теперь уже уверенным шагом. Достиг конца стены, где она завалилась, превратившись в груду камней у основания гранитного выступа, и перелез через нее. Здесь тоже никого не было, но слева от меня возвышалась скала, и я подумал, не свалился ли мой преследователь именно с нее и не лежит ли сейчас по ту сторону. Я обежал скалу и всем телом налетел на кого-то.

— Нет! — в ужасе воскликнул я, от столкновения чуть не упав и обнаружив, что влепился спиной в гранит скалы и столкнулся вовсе не с призраком, а с каким-то незнакомцем. Это был высокий и тощий, словно с голодухи, человек. Передо мной мелькнуло его осунувшееся лицо, будто череп, обтянутый кожей, редкая бороденка с сильной проседью и два огромных голубых глаза, совершенно лишенные даже искры разума, абсолютно безумные. Тут он взмахнул полами своего изодранного в клочья плаща и снова толкнул меня к каменной стене. Я треснулся затылком о гранит и на секунду отключился. Но тут же пришел в себя и увидел, что человек нависает над каким-то темным силуэтом — упавший ребенок! — распростертым на земле. Он орал, как раненый зверь, и я даже мог разобрать слова в его яростных пронзительных воплях:

— Иисусе, помоги мне! Какая гнусность! Какая дрянь!

Бессмысленные крики оказались напевом или чтением нараспев, напоминая полузабытые церковные службы, но в них звучала невообразимая ненависть.

— Дьяволы! Демоны! О Господи! Иисусе Христе, помоги слуге своему…

Пока я стоял, пялясь на это разворачивающееся перед моими глазами представление, человек нагнулся, схватил огромный камень и с великим усилием поднял его над головой. Не раздумывая, я двумя быстрыми шагами преодолел разделявшее нас расстояние и с силой пнул его прямо в яйца. Это был единственный прием, которому я научился, главным образом сам получая подобные удары во время игры в футбол, и когда моя нога врезалась ему между ног, я точно знал, что он сейчас почувствовал. Я отскочил, стараясь сохранить равновесие и не наступить на распростертого на земле ребенка, а человек издал придушенное блеяние. Руки его бессильно обвисли, камень упал на голову и свалился на плечо, а потом и на землю. Раздался мерзкий звук, похожий на треск. Икая, человек крутанулся на месте и рухнул; из головы у него текла кровь. Откатившись в сторону через заросли вереска, он с трудом поднялся на ноги и понесся прочь через пустошь, причитая и завывая, как изгнанный дух, пока его голос не заглушило посвистом ветра.

Я теперь слышал только собственное прерывистое дыхание и шум крови в ушах. Тело по-прежнему лежало на земле лицом вниз. Мне были видны подошвы босых ног, белые и жалкие. Я опустился на колени. Нерешительно обхватил его руками и перевернул. Плащ перекрутился, так что мне пришлось потрудиться, чтобы засунуть руку внутрь и проверить, бьется ли сердце. Я не нащупал ничего, кроме странной, поддающейся под моим нажимом мягкости.

Тут из складок плаща выскочила рука и схватила меня за запястье. Тонкая рука с пальцами, унизанными кольцами и перстнями из тяжелого золота со сверкающими драгоценными камнями. А на меня из-под изогнутых бровей уставилась пара огромных темных глаз. Женских глаз.

И словно откуда-то издалека донесся голос, тихий и довольный. Я узнал его — это она надо мной смеялась.

— Я — Анна Дука Комнина, византийская принцесса, — произнесла насмешница. — И если ты немедленно не уберешь свои грабки с моей груди, то пожалеешь, здорово пожалеешь!

Еще за добрую сотню шагов от корабля я услышал, что меня зовет Павлос. Он выскочил из тени под днищем, подбежал, явно сильно взволнованный — хотя ко мне это не имело никакого отношения, — схватил за плечи и слегка встряхнул.

— Где… — Он с трудом сглотнул. — Где ты был?

— Там, наверху, — махнул я рукой.

— А ты там ничего не видел? Никого? Там, наверху? — Павлос был высокого роста, с кудрявыми черными волосами, которые все время подстригал, так что они не доставали ему до плеч. У него была мощная фигура, а яркие зеленые глаза и сломанный нос придавали вид настоящего воина, что соответствовало истине. Но сейчас он вспотел и трясся, как загнанная лошадь. Он подскочил ко мне, едва я спрыгнул на пляж. Я собирался немного его помучить, он же пока не знал, что я в курсе его тайн, но у меня не хватило на это воли.

— Она в безопасности и сейчас смотрит на нас сверху. — Я ткнул большим пальцем себе за спину. Павлос схватил меня за руку и притянул вплотную к себе.

— Кто? — выдохнул он. Кислый запах распадающихся десен был слишком силен, чтобы не скривиться.

— Анна, конечно. Принцесса Анна. — Я тоже схватил его за руку. — С ней ничего не случилось.

К моему ужасу, Павлос упал на колени и принялся креститься, словно сумасшедший, только не так, как крестимся мы, а справа налево. Я же, убедившись, что никто не обращает на нас внимания, тоже опустился на колени и зашептал:

— Успокойся, Павлос! Ничего особенного с ней не случилось. Там был один человек…

— Человек?! Мужчина?! — Голова Павлоса дернулась, словно его рванули за невидимую веревку. — Мать твою!.. — Далее последовал поток греческих ругательств, скорее жалобных, чем яростных.

— Но я ее выручил! — нетерпеливо перебил я его тираду. — Ничего не случилось. Она только растянула связку на ноге, мне кажется. Но не хочет возвращаться на корабль средь бела дня — боится наших парней.

— Боится? Да ничего она не боится! — возразил Павлос — кажется, он приходил в себя и, потирая челюсть, поднялся с колен. — Она сбежала от меня еще перед утренней зарей. Мне удалось вывести ее с корабля так, чтобы никто не видел, и она рванула в скалы. Лишь посмеялась надо мной. Посмеялась! И после этого я только и слышал, что ее смех! — Он сплюнул. — Капитан пребывает в скверном настроении по этому поводу, могу тебя уверить.

— Неужели вы думали, что сумеете держать ее взаперти все время наших плаваний? — в недоумении покачал я головой. — Она же в этой дыре вообще могла сгнить заживо!

— Клянусь всеми святыми и их траченными оспой мамашами, Петрок! По-твоему, я не в состоянии этого понять?! Она же византийская принцесса, член императорской фамилии! Я поклялся жизнь за нее отдать! Владыка, которому я служил, деспот Эпира, ее двоюродный брат. Да никто и не собирался держать ее взаперти, но что еще было делать? Команда никогда не допустила бы женщину на борт, сам знаешь, какие они — использовали бы ее как обычную шлюху из борделя при бане, а потом вышвырнули за борт. — Тут ему в голову, видимо, пришла еще какая-то мысль. — А ты… ты ее не трогал?

— Вот еще, в самом деле! — Это уж было слишком. — Да я всю ее облапал! Я ее, можно сказать, на себе притащил с этой проклятой горы! После того как спас ей жизнь!..

— Мир, Петрок, мир! Прости меня. Девушку доверили моей опеке, а я ее упустил… Не сердись, я просто перенервничал. Я твой должник, мне не следовало тебя донимать похабными подозрениями. А теперь, пожалуйста, отведи меня к ней.

Ну и мы полезли обратно на холм. Павлос все время шел впереди и очень торопился. Анна ждала нас там же, за камнем — лежала на животе, укрывшись плащом, из-под капюшона виднелся лишь узкий полумесяц ее бледного лица. При нашем приближении она села, и капюшон съехал с ее волос, в которых тут же синеватым отблеском засверкало солнце. Она с минуту наблюдала за нами, потом широко улыбнулась и захлопала в ладоши.

— Мои спасители! Храбрый Павлос и мой девонширский рыцарь!

Павлос поспешно подбежал к ней и, к моему изумлению (да сегодня меня изумляло вообще все!), рухнул на колени и нежно взял в ладони ее ногу.

— Vassileia[39]! — простонал он, извиваясь перед ней, как рыба, выброшенная на берег, бормоча какие-то слова на своем языке, которые показались мне самыми изощренными извинениями, пока Анна не постучала ему пальцем по голове, словно булочник, проверяющий качество выпечки.

— Встань, Павлос, — произнесла она на окситанском наречии. — Это я от тебя сбежала, если помнишь. И очень об этом сожалею, дорогой мой страж.

— Зачем, Vassileia? Как вы решились на такое? — Бедняга уже заламывал руки.

— Мне хотелось размяться, подышать свежим воздухом. И я мечтала побыть одна! Я же чуть не век просидела в этом… этом склепе. Ты же сам видел! Я даже встать и выпрямиться там не могла! И когда представилась возможность размять ноги, я, конечно, не удержалась. И убежала.

— А этот сумасшедший? Петрок рассказал мне, ваше высочество. Он не?..

— Я там бродила, собирала цветы вереска… — Тут она метнула на меня взгляд, быстрый, как капелька ртути. — Просто собирала цветы, а он подкрался сзади. Я уж подумала — ну все! Господи, как от него воняло! Ну и задал же он мне трепку! И всю меня помял. Я заорала, но тут явился храбрый Петрок и прогнал его. И он убежал, стеная и весь в крови. — Она снова радостно захлопала в ладоши, как маленькая игривая девочка. Я же покраснел под восхищенным взглядом, коим меня одарил Павлос, и пробормотал:

— Что-то я не помню никаких стенаний.

— Вздор! Вы, храбрые воины, вечно скромничаете. Прогнал его, именно так, прогнал его подыхать! — все повторяла Анна, но лицо ее кривилось в хитрой усмешке. Я выставил обе ладони вперед, желая сменить тему, и спросил:

— А ваша нога, как она?

— Служить может, — ответила Анна. — Опираться, конечно, больно. К утру распухнет.

— Надо возвращаться на «Кормаран», — встрял Павлос. — Капитан в ярости, правда, мне кажется, эта его ярость лишь прикрывает тревогу. Однако…

— Я не пойду назад, пока светит солнце, — бросила Анна.

— Но, ваше высочество…

— Не пойду, я сказала!

— Пресвятая Богородица! Пойдемте, ваше высочество… вы должны вернуться…

— Я останусь здесь, — повторила Анна, топнув ногой по траве, и мне даже показалось, что она вросла в землю.

— Я побуду с ней, а ты предупреди де Монтальяка, — предложил я Павлосу. — До корабля не так уж далеко. — Я бросил Анне предупреждающий взгляд, а она упрямо нахмурилась. — Если все будет в порядке, мы вернемся с наступлением ночи по твоему сигналу.

— Ты его здорово ранил, Петрок? — спросил Павлос, обернувшись ко мне. Я пожал плечами, чувствуя себя неважно, и ответил:

— Нет. Я ему только яйца отбил. Но он держал над головой здоровенный булыжник, и тот упал ему на плечо. Я слышал треск, оно вроде как сломалось, будто тростинка.

— Где это произошло?

Я показал, ткнув пальцем через плечо.

— Кажется, этот булыжник еще и оторвал ему ухо, — добавил я. Он явно хотел узнать, много ли там было крови, и с минуту расхаживал взад-вперед, глядя на нас сузившимися глазами. В конце концов Павлос остановился и провел руками по лицу.

— Ну ладно, так и быть, — вздохнул он. — Ты останешься здесь. Не думаю, чтобы этот безумец вернулся, и маловероятно, что здесь обнаружатся другие, ему подобные. Но я принесу тебе кое-что более подходящее, чем твой ножик, Петрок. — И он указал на Шаук. — Ты умеешь стрелять из лука? — Я кивнул, так как и в самом деле умел. В аббатстве я очень неплохо стрелял, хорошо попадал по мишеням, установленным возле реки для развлечения и упражнений, поскольку монахам нередко приходилось выступать с оружием в руках, чтобы согнать очередных захватчиков с принадлежащих аббатству земель. — Вот и хорошо, — с сомнением в голосе продолжал Павлос. — Я договорюсь с капитаном о сигнале. Но если ты заметишь поблизости любого чужака, стреляй, чтоб поразить насмерть, а потом бегите к судну. Поклянись, что так и сделаешь!

— Клянусь! — кивнул я.

— Да не стану я ни в чем клясться! — заявила Анна упрямо. — Но сделаю так, как скажет Петрок; до сих пор он мне хорошо помогал. — И победоносно посмотрела на Павлоса, задрав свой изящный, тонкий носик.

— Ну слава Богу! — сказал грек и снова истово перекрестился. — Я скоро вернусь.

И почти побежал вниз по склону холма. Я чувствовал рядом с собой присутствие Анны, слышал ее смех, тот самый, что мешал мне утром купаться.

— Павлос — хороший человек, — сказала она. — Только трясется надо мной, как старая курица. У него привычки дворцового стража, и он никак от них не избавится, так же как я не могу избавиться от привычки над ним подшучивать. У меня тоже сохранились дворцовые склонности.

— А где он, твой дворец? Твой дом? — спросил я, уловив печаль в ее голосе.

— В Никее, в Малой Азии, в той ее части, что мы называем Анатолия, — ответила она и посмотрела на меня вопросительно: — Ты знаешь, где это?

— На восточном побережье Mare Mediterraneum[40], — ответил я. — К северу от Святой земли, на восток от Византии.

— Отлично, отлично! Ты, оказывается, человек ученый. Мой девонширский рыцарь, да у тебя, видать, более глубокие познания, чем море Мрака! — насмешливо произнесла она. — Но ты ведь не среди этих головорезов научился всей этой географии?

— Ты права, — ответил я, все еще следя за уменьшающейся фигурой Павлоса, торопливо пересекающей пляж. Вот он достиг корабля и скрылся за его корпусом. — Однако, моя прекрасная дама, на борту «Кормарана» очень немногое является тем, чем представляется взгляду. Например, связки китового уса.

Она недовольно засопела — весьма неожиданная реакция — и, взяв меня за руку, заставила сесть на вереск рядом с ней. А сама откинулась назад и скрестила ноги, как портной за работой. Чувствуя себя крайне неуклюже, я встал на колени, словно на молитве.

— Ты по крайней мере и впрямь не то, чем кажешься, — сказала она. — Слишком мягкий, слишком добрый. Да-да, я знаю… — Тут она подняла руку, как бы предваряя мои протесты. — Ты бесстрашен, я сама видела. Но ты не такой, как они… не пират, ведь они же пираты, не правда ли?

— Торговцы, — пробурчал я. — Купцы.

— О, что за вздор! Де Монтальяк — сущий мошенник, что вдоль, что поперек. Настоящий волк! Но джентльмен, надо признать.

— Более того, — сказал я. — Они все… ну, большинство — хорошие, добрые люди. Спасли мне жизнь и приняли к себе, как давно потерянного и вновь обретенного брата.

— Господи! Оказывается, на этом корабле плавают сплошные спасители чужих жизней! Гильдия спасителей! А от чего они тебя спасли?

— От одного человека… — неуверенно прошептал я. — От виселицы, которая грозила мне за то, чего я никогда не совершал. — Я опустил голову под впечатлением тяжких воспоминаний.

— Мир, Петрок, мир. Я люблю насмешничать, но сердце у меня доброе. Послушай. Еще довольно рано, чуть за полдень, и нам тут долго предстоит сидеть, на этом холме. Раз уж я попала в среду торговцев, — тут она вытянула ногу и ткнула меня в бедро грязным пальчиком, — то продам тебе свою историю в обмен на твою. Готова поспорить, для тебя это будет выгодная сделка. Хотя посмотрим. Ну как, согласен? Да или нет?

Я задумался. Мне не слишком хотелось ворошить свое темное прошлое. Длительное морское путешествие несколько залечило мои душевные раны, хотя я все еще ощущал присутствие сэра Хьюга где-то на задворках памяти, он все время там мелькал, как в мерзком тумане. Но сейчас, глядя на эту девушку, холодно смотревшую на меня из-под своих круто изогнутых бровей, и дальше, за нее, на странный берег, где нас обоих бросило друг к другу, я понял, что очень хочу рассказать кому-нибудь свою историю — всю целиком, а не отдельные отрывки, о которых успел обмолвиться в разговорах на борту «Кормарана». Только капитан знал ее целиком, а сообщить тайну капитану было все равно что доверить ее глубокому темному колодцу, который и так уже хранит множество других печальных секретов.

— Хорошо. С чего начать? — спросил я.

— С самого начала, естественно, — ответила она.

Перед входом в устье Лиффи капитан приказал лечь в дрейф и вместе с Жилем отправился в баркасе на берег. Маленькую лодку так и швыряло на волнах серого беснующегося моря. День уже клонился к вечеру, когда они вернулись, и вслед за ними на борт подняли несколько больших тюков, завернутых в хорошо промасленные шкуры. К нашему удивлению, последовал приказ поднять паруса и взять курс на юг. Значит, в Дублин мы заходить не будем. Команда тихо поругивалась, но, сжав зубы, продолжала работать.

Неделю спустя, серым и туманным утром мы вошли в устье Жиронды, поднялись вверх по течению мимо низких холмов, иссеченных зелеными пятнами виноградников, и подошли к причалам Бордо. За время этого перехода ничего особенного не произошло, если не считать шквала с градом, налетевшего на нас, когда мы огибали Иль д’Олерон. И вот перед нами башни и шпили города, хорошо видимые на фоне прояснившегося в знак приветствия неба.

Порт был забит битком. Корабли всех видов и размеров теснились борт к борту по всей огромной гавани и еще стояли на якорях выше по реке, а мы продвигались мимо них на почти полностью зарифленном парусе. Огромные когги[44] стукались своими высокими и округлыми смолеными корпусами о рыбачьи барки и смэки[45]. Туда-сюда сновали лоцманские лодки и шлюпки, перевозя людей и товары с кораблей на берег и обратно. Над многими судами развевались хоругви и вымпелы, похожие на боевые, на бортах висели ярко раскрашенные щиты. Сквозь лес раскачивающихся мачт виднелась набережная, кишащая людьми: не только матросами и грузчиками, разгружавшими или нагружавшими корабли товарами и тащившими их на склады, но и группами вооруженных людей — они стояли, сидели или бегали взад-вперед без какой-либо видимой цели. Там и сям торчали пики и алебарды, а над водой разносились барабанный бой и крики.

Я стоял рядом с капитаном на мостике. Члены команды, которые не были заняты парусами, столпились у борта и на баковой надстройке. Они заметили солдат в порту и навострили уши, как гончие, почуявшие кровь. Я обернулся к капитану и увидел у него на лице такой же волчий оскал.

— Что там происходит? — спросил я Жиля.

Тот пожал плечами:

— Английский и французский короли опять сцепились, как пара скорпионов. Да разве когда-нибудь было иначе? Однако, — тут он замолчал, и я заметил презрение у него на лице, — английский скорпион, кажется, на сей раз чем-то сильно недоволен. Это его армия здесь высаживается. Настоящая армия. Так что предстоят большие сражения, не просто стычки.

Низам провел наш корабль через запутанный лабиринт, образованный другими судами и их якорными канатами, потом, по сигналу де Монтальяка, парус был спущен, и мы бросили якорь между двумя толстобрюхими коггами, которые раскачивались и болтались, как гигантские бочки, хорошо проконопаченные и просмоленные. Вскоре от борта отчалил и пошел к берегу баркас — на носу напряженно сидел капитан. Я смотрел, как гребцы налегают на весла, и очень хотел оказаться на их месте. Здесь начиналась привычная для меня жизнь — запах нормальной пищи доносился от добротных каменных домов, с высоких колоколен долетал утренний звон, слышались вопли и ругань англичан. Анна прижалась ко мне и крепко ухватилась за леер ограждения, жадно рассматривая берег. Она дрожала мелкой дрожью, как гончая, которую никак не спустят с поводка.

— Если бы я умела плавать, то уже была бы на берегу, — прошептала она.

— Я умею плавать, — сказал я, — и с радостью помог бы тебе туда добраться, Микал. Но еще больше мне хочется кружку хорошего пива и добрый кусок мяса, хотя в такой воде у нас тут же яйца отмерзнут и отвалятся.

— Что ж, я согласна, что не следует подвергать опасности твои яйца… — Она прижалась ко мне еще крепче, и я сразу почувствовал знакомое возбуждение внизу живота. — Но сейчас ведь лето, ты, тупица, и вода теплая. У них там есть постели, на берегу, — добавила она. — И двери. С замками. — Я прокашлялся, несколько трагически. — Ну так что скажешь, братец? — громко спросила она своим каркающим голосом, вполне похожим на мужской. — Поглядим, что там есть интересного? Лично я уже предвкушаю хорошую драку, хороший перетрах со шлюхами и… — она взмахнула рукой, словно доставая слова из воздуха, заполненного криками чаек, — и жареного… жареную курицу! — закончила Анна и посмотрела на меня, явно довольная собой.

— Смотри не перестарайся, — прошипел я. Ведь Низам с Димитрием стояли и разговаривали прямо позади нас. Но кажется, не обращали никакого внимания.

Вообще-то этот день должен был стать последним днем Микала на земле. Несчастный баскский парнишка готов был исчезнуть в толкучке Бордо. Команда решила бы, что он подался домой или ему вспороли брюхо и срезали кошелек, а тело утопили в гавани. Грустно, но такое часто бывает. В любом случае он бы просто исчез, а вскоре я представил бы экипажу Анну Дуку Комнину, таинственную путешественницу и искательницу приключений, нуждающуюся в нашей защите. Маскарад бы закончился, и как раз вовремя. Анна относилась к личине Микала слишком легкомысленно, и я уже начал опасаться, что она вот-вот себя выдаст.

Конечно, я чувствовал, как ей неудобно и плохо. Неудовольствие прямо-таки сочилось из нее волнами, как жар от углей. Перевязанная грудь причиняла постоянные страдания. Она все время раздражалась и злилась по поводу неудобств, связанных с таким простым делом, как пописать, — ей приходилось выжидать момента, когда никто на нее не смотрит, чтобы команда не заметила, как ей трудно проделывать это стоя, прижавшись спиной к борту, как все остальные. Мы, конечно, с трудом верили, что тайна Микала еще не вылезла наружу, но, как я теперь понимаю, это объяснялось трудностями длительного морского перехода и собственными проблемами, когда весь твой мир сжимается до конкретного сиюминутного дела, когда скука и дискомфорт становятся невыносимыми и тебя заботят лишь собственные невзгоды. Хотя тогда я даже не смел думать о подобных вещах, но если бы Анна разделась догола и забралась на мачту, что она не раз грозилась проделать, полагаю, никто из жалких, пораженных скорбутом, полуголодных и насквозь просоленных созданий на палубе не обратил бы на это ровным счетом никакого внимания. Сплюнули бы за борт очередной сгусток кровавой слюны и вернулись, ворча, к прежним бездумным занятиям. Но подобная картинка — обнаженная Анна перед оскалившейся толпой мужиков с дикими от желания глазами и ее белая кожа в неясном свете приближающегося шквала — не раз снилась мне, лишая покоя, весь наш путь на юг от самой Шотландии.

Мы решили покинуть этот бордель в мужском обличье, чтобы избежать лишних вопросов. Хотя Анна и сказала, что дядя-император считает ее погибшей, я заметил в ее поведении некоторую осторожность — едва заметный намек, как капля краски в чистой воде. Вероятно, она только сейчас осознала, что снова оказалась в цивилизованном мире и кто-нибудь достаточно властный, например, ее дядя — не говоря уж о муже, — вполне может иметь глаза и уши в столь большом порту, как Бордо. И такое событие, как превращение нахального содомита в благородную даму, несомненно, многим запомнится, даже в таком месте.

Итак, мы оделись и спустились вниз. Была уже глубокая ночь, колокол только что пробил четыре раза, так что в доме царила тишина, но спали далеко не все. Из-за двери возле лестницы по-прежнему доносились кряхтенье и вскрики. Внизу остались только две девицы, успевшие накинуть на себя кое-какую одежду. За одним из столов сидел пьяный мужчина, пытаясь заигрывать с одной из них, но слишком нагрузился и лишь безуспешно хватал ее за мятые одежки. Лишь привратник с носом картошкой обратил на нас внимание — открыл нам дверь и с глуповатым видом принял маленькую золотую монетку. Мы явно вызывали у него отвращение. То, что он зарабатывает себе на хлеб, трудясь в подобном заведении, и при этом позволяет себе испытывать отвращение, вызвало у меня невольную улыбку, и я намеренно опустил ему руку на плечо.

— Спасибо тебе, добрый человек. Скоро мы снова с тобой увидимся.

Он попытался стряхнуть мою руку, стараясь при этом сохранить подобострастие, но это было довольно жалкое зрелище. И я обрадовался, когда дверь наконец захлопнулась и мы оказались одни на улице. Было очень холодно, темно и воняло пивной мочой.

Нам следовало найти какое-нибудь укромное местечко, чтобы Анна могла переодеться в женские шмотки. Теперь, когда мы остались одни в холодной ночи, мне хотелось поскорее с этим покончить. Нужно было возвращаться на корабль, где нас ожидал скандал с Илией и Павлосом, если, конечно, они уже проснулись. Я пожалел, что Анна решила не переодеваться в борделе. Гнусный старый урод-привратник все равно не обратил бы на это особого внимания. А теперь куда нам идти?

— Может, тебе просто натянуть что-то женское прямо поверх котты? — предложил я. — Кто заметит?

— Да я не против, — сказала она. — С Микалом покончено. Не желаю больше даже слышать о нем. Мое женское начало прямо-таки одолевает меня, и это по твоей вине, между прочим.

— Ну хорошо, а что дальше?

— Давай найдем какую-нибудь церковь, — предложила Анна.

Неплохая мысль. В маленькой церкви в такой час точно не будет ни души, а двери открыты. Церковь Сен-Пьер располагалась невдалеке от Больших ворот города, но была слишком крупной — там, вполне вероятно, до сих пор еще болтается кто-то из причта, какой-нибудь служка. Но я вспомнил церковь поменьше, что стояла на площади ближе к центру города. Эта вполне подойдет.

Мне казалось, найду дорогу назад к кафедральному собору, который, как я считал, находился в противоположном конце города, если идти от реки. А встав спиной к западной двери собора и потом двинувшись вдоль внутренней городской стены, можно выбраться на набережную. Однако следовало поспешить и вообще соблюдать осторожность, потому что мы вышли на улицу после вечернего отбоя и нам грозила встреча с ночной стражей. Я сказал об этом Анне, и она криво улыбнулась, погремев своим мечом. Я не счел это достаточно убедительным аргументом, но решил держать свои мысли при себе.

Мы легко обнаружили улицу с харчевнями по хлебным объедкам, обглоданным костям и лужам блевотины, которые вели к ней со всех румбов компаса, и пробрались мимо закрытых ставнями окон этих тошниловок, еще совсем недавно кипевших жизнью и весельем. Я пытался припомнить те повороты и переулки, что мы миновали, когда шли сюда. Пару раз ткнувшись в неизвестные тупики, мы выбрались на площадь, с которой был виден шпиль собора, вздымающийся справа от нас. И вскоре вновь оказались под строительными лесами, установленными вокруг его двери.

— А почему бы не зайти сюда? — прошептала Анна. Я припомнил, когда в последний раз был в таком же огромном соборе. Нет, ничто и никто, даже самые отвратительные демоны, угрожающе щелкающие раскаленными докрасна щипцами, не в силах заставить меня снова зайти в такой собор. Я замотал головой и направился к западной двери. И точно, впереди показалась старая городская стена, уходящая вдаль. Мы снова пустились в путь, стараясь держаться в густой тени и ступать как можно тише.

Церковь Сен-Проже была меньше, чем Сен-Пьер, как и площадь, над которой она возвышалась. Мы тихо крались в темноте, обходя ее, пока не достигли двери. Я попробовал ручку — не заперто. Мы ступили под своды, в полумрак едва освещенного свечами нефа. Пахло здесь, как в любой церкви: древним камнем, полированным деревом и ладаном. Мы прислушались, навострив уши, будто гончие, но внутри никого не было. Я заметил, что многие свечи перед алтарями давно выгорели. Церковный служка зажег бы новые. Значит, мы будем здесь одни еще час, даже больше.

Это была замечательная церковь, в своем роде, конечно. Видно, много богатых семейств жертвовали свои денежки на украшение алтарей, гробниц и витражей, заполнив невеликое пространство резным деревом и камнем, полированной бронзой, серебром и позолотой. Тем не менее я ощущал такую же пустоту в душе, какую впервые почувствовал в Гардаре, и даже чуть не развернулся, чтобы выйти вон. Но вместо этого шепнул Анне, что следует поторопиться.

Дверь, ведущая на колокольню, была не заперта. Мы протиснулись в нее и затворили за собой, оставив узкую щель, сквозь которую виднелся главный вход. Позади меня Анна расстегнула свой пояс с мечом и присела на ступеньку лестницы, винтом уходившую вверх, в оберегаемую пауками темноту. Я слышал шелест и шорох снимаемой одежды и тихое проклятие по-гречески по адресу слишком сильно затянутого узла. Потом два раза звякнуло — это на пол упали ее подвязки.

Она стояла на разбросанных по ступенькам шелках, и ее тело поблескивало как жемчуг в слабом свете свечей, проникавшем сюда из-за двери. Я перевел взгляд с ее лица на темный треугольник внизу живота, между раздвинутыми самым развратным образом ногами. В холодном воздухе разливался аромат левкоев. И в это мгновение я оказался снова в Бейлстере, в церкви Святого Сергия. И намалеванный на ее стене ад расцвел всеми красками. Розовые голые женщины, бегущие и подгоняемые вилами чертей… Но я видел, что острия этих вил не острые, а мягкие, они не причиняют боли, а дарят удовольствие. И вся эта веселая толпа, и женщины, и черти возились и смеялись, а потом слились в единый хохочущий и вздымающийся клубок и тут же растворились в воздухе.

Анна копалась в своей сумке, доставая разные предметы женского туалета и раскладывая их на ступеньках. Я собрал в охапку ее мужские дворянские одежки и начал их сворачивать, пропуская между пальцами блестящий шелк. Какое счастье ощущать это в руках, какое удовольствие! Церковь — я только сейчас понял — место, где собрана красота. Уж в этом-то я мог себе признаться. Она даровала радость и счастье тем, кто ее построил, кто украсил столь богато и изощренно, даровала радость творцов, которую руки и глаза доносят до сердца. Эта радость, это счастье, казалось мне сейчас, были достаточными, даже, может быть, предельными, на какие мы, земные обитатели, имели право рассчитывать. Огонь любви все еще пылал у меня в крови, и ликование по-прежнему волной охватывало все мое существо. Сколько раз я опускался коленями на ледяной пол в таком же вот месте и тщетно ждал божественного откровения, радости, счастья, чтобы наполниться до предела… И вот теперь такое случилось.

Анна надела длинную тунику с узкими рукавами из темно-синего шелка, а поверх нее — темно-красную безрукавку котту. Она стояла ко мне спиной, а когда повернулась, я не смог скрыть восхищения. Я никогда еще не видел ее в женской одежде и никогда не видел женщину, одетую вот так. Утонченные дамы Бейлстера обычно выглядели словно богато задрапированные колонны: элегантные, иногда достаточно скромные, часто строго-холодные. А Анна открывала столько же, сколько и прятала, по крайней мере от горла до талии. Волосы она забрала в сетку из золотых нитей. Видя, как я уставился на нее, она очаровательно надула губки и покружилась на месте, так что свободные полы туники и котты взлетели и закрутились вокруг ее ног.

— Ну как, тебе нравится? — спросила она. Я кивнул. — Венецианский покрой — самый последний фасон. Во всяком случае, так утверждает де Монтальяк. Купил в Дублине, кажется. Сидит неплохо, не правда ли? — Я снова кивнул. — Господи помилуй, Петрок! Тебя что, молнией ударило? Или ты никогда прежде не видел высокородных дам?

— Сказать по правде, я вообще до этого момента не видел настоящих дам, — произнес я наконец.

Она набросила на плечи зеленый плащ и застегнула украшенную драгоценными камнями пряжку на груди. Подняла свой пояс с мечом и закинула его себе за левое плечо, так что кончик лезвия свисал ей до середины бедра. Потом завернулась в свой тяжелый мужской плащ, и меч исчез из виду.

— Может, дашь мне свой капюшон? — спросила она. — А себе возьмешь мою шляпу. А поскольку я опять принадлежу к слабому полу, понесешь теперь мою сумку.

С капюшоном на голове, завязанным под подбородком, она была как в маске. Я надел ее зеленую шляпу, чувствуя себя довольно странно, и сказал:

— Если ты готова, пошли.

Мы пробрались по проходу между лавками и выглянули на улицу. На площади никого не было, так что мы выскользнули наружу и поспешно нырнули и тень. Заря пока не наступила, небо было темное. У нас еще оставалось время.

Мы молча шли, по-прежнему прячась в тени и перебегая через перекрестки. По моим расчетам, идти оставалось совсем немного. Впереди показалась церковь Сен-Пьер, а за ней темная масса Больших ворот. Я взял Анну за руку и ускорил шаг.

Мы пересекли еще одну улицу и услышали невдалеке громкие голоса и пение. Анна сжала мне руку.

— Ничего, — сказал я. — Это даже лучше. Они отвлекут ночную стражу.

Мы достигли следующего ряда домов, и тут Анна споткнулась обо что-то и тихо выругалась. Из подворотни соседнего дома, четко выделявшегося на фоне светлеющего неба, донеслись чье-то хрипение и скрежет. Я притянул Анна к себе и уже готов был бежать, решив, что мы разбудили собаку или, еще того хуже, спящую свинью, когда из темноты раздался знакомый голос с бристольским акцентом, еще более усилившимся от выпитого:

— Гребаные иноземцы!

Из темноты выступил тот самый лучник с набережной. А скрежет издавал окованный железом конец рукояти его боевого топора, волочившийся по мостовой. Он ухватился за него и наполовину вытащил из-за пояса. Другая его рука лежала на рукояти узкого кинжала — мизерекорда[51]. Какие бы развлечения ни подарила ему эта ночь, настроение у него не улучшилось, да и видок был, как и прежде. Вслед за ним из тени выступила еще одна фигура, потом еще.

— Мои друзья теперь со мной, мой мальчик, а с тобой только твоя девка.

— Что там, Бенно? — Второй тоже был лучником, судя по кожаному напульснику на левой руке. У него был короткий меч. Третий размахивал утыканной шипами дубинкой.

— Да это тот маленький содомит, о котором я вам говорил. И шлюха с ним. Ишь ты, хрен какой! Где ж теперь твои милые друзья, а?

— Не знаю, о чем это ты, — ответил я. Во рту у меня пересохло, словно в пустыне. Я почувствовал, как рука Анны выскользнула из моей.

— Да все-е-е ты знаешь! — протянул лучник. — Вот я о чем! — И он одним обезьяньим движением выдернул из-за пояса топор и кинжал. Второй со скрежетом вытащил из ножен меч. «Сто лет уже не смазывал», — подумал я краем сознания, которое, кажется, уже собиралось меня покинуть. Но другой его край, видимо, взял командование на себя, поскольку я обнаружил, что уже держу в руке Шаук, прижав рукоять к бедру, как в тот раз, когда Анна решила поиграть со мной.

Теперь я полностью контролировал ситуацию. Отметил, что на Бенно короткая куртка из толстой кожи, а под ней нечто вроде стеганой рубахи. Его приятель с мечом был в безрукавке из овчины. Третий обмотал вокруг шеи концы кольчужного наголовья.

— Ну давай, ты, дерьмец! — прохрипел Бенно.

— Анна, беги на корабль! — крикнул я и, сорвав плащ, двумя взмахами намотал его на левую руку. Но Анна не побежала.

— Оставь нас в покое, ты, грязная тварь! — сказала она, и голос ее звучал холодно, как море Мрака.

— Хо-хо! — хрюкнул тот, что с мечом. — Какой ротик! Как только мы покончим с твоим любимчиком, я им попользуюсь, моя милая!

Бенно повел плечами и глубоко вдохнул. Все, началось. Я встал в позицию и поднял Шаук выше, свободно держа его в вытянутой руке, как учил Расул.

— Беги, Анна!

Но было уже поздно. Все трое одновременно бросились на нас. Бенно, громко заорав, взмахнул топором. Я отступил и пригнулся, пропуская удар над собой. А потом топор вдруг вылетел у него из руки и с грохотом упал на мостовую. А из горла будто выметнулось бледное пламя, но это оказался меч Анны — она удерживала лучника в стоячем положении концом своего клинка, по которому прямо на ее руку стекала кровь. Потом выдернула его, и жизнь Бенно со свистом и всхлипами выпорхнула из раны и взлетела во тьму у нас над головами. Он закачался и осел задницей на мостовую. Потом упал на спину и уставился вверх слепыми глазами, похожими сейчас на сваренные вкрутую яйца. Его друзья замерли на месте. Все мы замерли на месте.

— Эта сука убила Бенно! — завизжал тот, что с дубинкой.

— Мать твою! — заорал вооруженный мечом и бросился на нас.

Может, он целился в Анну, но она отпрыгнула в сторону, и он врезался в меня плечом, крутанув на месте. Но тут же восстановил равновесие, направил кончик меча прямо мне в грудь и топнул ногой.

— Ха! — вскричал он и еще раз топнул — явно хотел напугать меня, чтобы я отступил к стене, где он проткнул бы меня насквозь. Он сделал выпад, и я, как щитом, закрылся левой рукой, обмотанной плащом. Клинок застрял в складках ткани, и, взмахнув рукой, я его окончательно там запутал. Он попытался выдернуть его, не сводя глаз с Шаука, направленного ему в лицо, но мне до него было не дотянуться. Свободной рукой он попытался ухватиться за мой клинок, но я понял его намерение и нанес рубящий удар. Лезвие попало ему между пальцами, раскроив ладонь почти до запястья. Он вскрикнул и отпрянул назад, все еще пытаясь высвободить свой меч. Он был силен, но клинок, видимо, оказался с зазубринами, потому что прочно застрял в моем плаще. Я чувствовал его немалый вес, которым нападающий налегал на примотанный к моей руке меч, и ощущал, что он теряет равновесие. Я изо всех сил дернул рукой, и он отлетел в сторону, врезавшись в стену и выпустив свой меч, но было уже поздно: я всадил ему Шаук под грудину, снизу вверх, навалившись на клинок всем телом. Он шумно выдохнул: сплошные гнилые зубы и прокисшее вино да еще вонь от его овчины — все это облаком ударило мне в лицо. Я почувствовал, как он содрогнулся в конвульсии — раз, другой, — и еще сильнее надавил на рукоять. Мне хотелось поскорее с этим покончить. И он, еще раз содрогнувшись, умер, мешком навалившись на меня. Я подергал за Шаук, но лезвие застряло, так что я отступил и дал ему упасть на землю. Наклонившись, чтобы подобрать его меч, я услышал позади себя топот, шарканье ног и приглушенные проклятия.

Анна и мужик с дубинкой кружили друг против друга на самой середине улицы, в нескольких шагах от меня. Она сбросила плащ. Мужик был напуган, но страх потихоньку покидал его, уступая место кровожадному возбуждению. Я заметил, что он подобрал оброненный Бенно мизерекорд и держал его в левой руке. Меня он, кажется, не замечал, как и своего приятеля. Лицо Анны было бледно. Я не смел двинуться с места, не желая ее отвлекать. Свой меч она держала крепко и умело, то и дело чуть взмахивая острием. Но еще я отметил, что она может легко запутаться в полах своей длинной котты. Она, видимо, тоже это понимала, потому что шаги делала маленькие и точные. А этот тип с дубинкой между тем совсем осмелел. Он теперь все время делал выпады в ее сторону, то дубинкой, то кинжалом, заставляя ее отступать с риском упасть. И тут она внезапно решилась покончить со всем этим. Дождавшись очередного выпада кинжалом, отклонилась и взмахнула острием своего меча. Державшая мизерекорд рука тут же безжизненно повисла, тип выругался и отступил назад. Анна сменила хват и сделала выпад, но слишком резко: запуталась в полах котты и растянулась на земле.

Но меч не выпустила, а противник ее был уже ранен. Ему не хватило резвости, и она успела подняться на одно колено. Ее клинок снова был поднят и угрожал своим острием. И тут из мрака боковой улочки выскочила еще одна фигура и налетела на человека с дубинкой: только что он замахивался, чтобы нанести страшный удар, и вот уже валяется, распластавшись на мостовой. Я в секунду оказался рядом, прикрыв собой Анну, но к этому моменту наш спаситель, вылетевший из темноты, уже всадил свой узкий нож прямо в глаз упавшему типу с дубинкой.

Я отступил назад. Анна уже стояла, подняв меч, готовая встретить чужака, который поднялся на ноги, вытащив свое лезвие из головы убитого. На нем были простая черная котта и плащ с капюшоном, надвинутым на глаза. Он вытер свой клинок о рубашку убитого.

— Повернись, пожалуйста, дружок, — сказала ему Анна. Голос ее был так же лишен дружественных ноток, как лишено было жизни тело человека с дубинкой.

— Конечно, миледи, — отозвался незнакомец с акцентом типичного северянина.

Он выпрямился и повернулся к нам лицом, держа кинжал острием вниз. Потом выпустил его из пальцев.

— Черт побери! — воскликнул он и обеими руками откинул назад свой капюшон. — Черт… — начал было опять, но тут я обхватил его за талию, смеясь и плача попеременно.

Обретя наконец способность говорить, я обратился к Анне:

— Любовь моя! Это Билл ко мне вернулся из страны мертвых, вернулся, чтобы спасти нас. Мой дорогой друг Билл!

Пробило пять склянок, и я встал на вахту. Билла Димитрий послал чистить оружие, которому выпало столько работы на берегу. Анны по-прежнему не было видно, но работы хватало, потому что «Кормаран» уже вышел из устья Жиронды и теперь плыл по тихому, спокойному морю. Я был только рад не думать ни о чем, кроме ветра и канатов. Мы обогнули мыс Понт де Грав и повернули к югу, скользя мимо длинной песчаной косы Аркашона и направляясь к Байонне. Солнце медленно клонилось к западу, и вот наконец, когда запалили огонь в жаровне, чтобы разогреть ужин, на палубе появилась Анна. Мы как раз готовились лечь на другой галс, так что я никак не мог бросить вахту, но она заметила меня и приветственно махнула рукой. На ней была простая туника из какой-то темной, дорогой на вид ткани, черные волосы спрятаны под белую шапочку. Она выглядела совершенно невинной и в то же время такой манящей, что у меня кровь застучала в висках, словно нашептывая: «Это твоя женщина». Я потряс головой в счастливом неверии, но тут парус хлопнул и наполнился ветром, на палубе возникла минутная суета, и когда я закрепил шкот и обернулся, она уже почти скрылась в каюте капитана и не оглянулась в мою сторону. Следом за ней туда зашел Жиль и прикрыл за собой дверь. Этого и следовало ожидать. Матрос Микал ел вместе с остальной командой, но от принцессы Анны Дуки Комнины вряд ли можно было ожидать, чтобы она уселась, скрестив ноги, возле котла и перебрасывалась шуточками с такими, как мы, хотя я подозревал, что она, вероятно, предпочла бы именно это. Тем не менее мной опять овладело дурное настроение, и когда меня хлопнули по плечу, чтобы сменить на вахте, я едва смог заставить себя подойти к жаровне.

Нынче вечером все рассказывали о своих приключениях на берегу, разные истории, а мне вовсе не хотелось вспоминать свою, хотя я знал, что ее из меня все равно вытянут. Мне не доставляло никакого удовольствия смаковать то, что я сделал, но когда пришла моя очередь и по кругу пустили кувшины с добрым бордо, я понял, почему солдаты так любят толковать о своих боевых делах. Без конца рассказывая и перемалывая это вновь, можно унять боль, угнездившуюся глубоко в душе. Я не из тех, для кого каждое убийство — очередной знак доблести, и, сказать по правде, глубоко в душе, в самом изуродованном ее уголке несу все шрамы от ран, которые кому-то когда-то нанес. В тот вечер, однако, когда мы вновь и вновь повторяли свои смертельные выпады и удары, я стал полноправным членом команды, частью «Кормарана» — навсегда. Я дрался и убивал, а нынче вечером внес свою лепту в живую летопись в этом тесном кружке, и когда мне уже в третий раз пришлось вскочить и показать, как я всадил нож тому типу под ребра и держал его тело на клинке, пока он не выдохнул мне в лицо собственную душу, я почувствовал, что нахожусь среди друзей, что наконец-то оказался дома.

А потом я спал как бревно и проснулся на заре от того, что корабль подо мной здорово качало. Возле Сан-Себастьяна мы попали в шторм, и он преследовал нас до самых Геркулесовых Столпов[52] — сплошные темно-зеленые волны без конца перекатывались мощными потоками через палубу, жуткие молнии сверкали над топом мачты. Билл, которого команда приняла вполне дружески, прилагал все силы, чтобы научиться работать с парусом, чему посвящал все время, свободное от блевания, свесившись с кормы. Проку от него как от товарища было немного, так он осунулся и побледнел, но мне доставляло какое-то мальчишеское удовольствие учить его всему, что сам я успел познать в этом новом и чужом мире. Ему, вероятно, этот мой энтузиазм и настойчивость казались немного утомительными, он уже не верил моим уверениям, что морская болезнь скоро его отпустит, ведь сам я от нее не страдал. Однако в отличие от многих, кто умолял высадить их на берег или даже пытался наложить на себя руки, Билл упрямо продолжал выполнять свои обязанности, что очень нравилось команде, да и мне тоже.

Геркулесовы Столпы оказались и в самом деле воротами, миновав которые мы оставили за кормой и скверную погоду. Я, должно быть, выглядел как дурак, бегая от одного борта к другому и напрягая глаза, всматриваясь то в берег Испании и огромную массу утеса Джебель-аль-Тарик[53], то в далекие коричневатые берега.

Африка. Мы будто попали в совершенно иной мир, где дуют горячие ветры и стоят теплые ночи. Билл наконец обрел морскую закалку, и мы все время потешались над тем, какой он стал худющий. «Я всю свою прошлую жизнь просто выблевал», — заявил он как-то. Я впервые ходил без рубашки, и моя бледная английская кожа стала сначала болезненно-красной, а потом коричневой. Даже с зубами было теперь намного лучше. Единственное, чего мне не хватало, так это Анны.

С того момента когда предстала перед экипажем в женском обличье, она держалась от меня на расстоянии. Я, конечно, понимал почему. Она уже не могла напялить на себя парусиновые штаны и рубаху и вновь стать Микалом, а я к тому же помнил, что, впервые ступив на борт, она очень опасалась мужчин — и не без причин; хотя потом, думаю, ей удалось перебороть свои страхи. Теперь она чувствовала себя среди них вполне безопасно, хотя и не слишком комфортно. Но именно меня она избегала весьма старательно, а я, словно дурак, никак не мог понять причин этого. Дни она проводила в обществе капитана и Жиля или с Низамом на мостике — это было мое любимое место на «Кормаране», куда я теперь почти не имел времени забежать. Даже Билл, в ком снова загорелся былой огонь веселого плутовства, находил время постоять с ней, опершись на фальшборт, и рассказать что-нибудь смешное. Когда мы разговаривали, она казалась какой-то отстраненной или вообще думающей о другом, а однажды, когда мы ужинали вместе за капитанским столом, едва перемолвилась со мной словом. Мне ее ужасно не хватало, хотя она каждый день была у меня перед глазами. Потом я начал беспокоиться, беспокойство перемешивалось с чувством вины и недоумения, пока я не убедил себя, что сам тому причиной. Она никогда и не стремилась делить со мной постель — я принудил ее к этому. А потом по собственной глупости завел в засаду и вынудил убивать. И теперь она, несомненно, ненавидит меня так же сильно, как я ненавидел себя сам.

Это были черные дни, несмотря на прекрасную погоду и спокойное море; прошло не более двух суток, как мы миновали Столпы, а я уже впадал в отчаяние, более глубокое, чем когда-либо мог себе вообразить. Черные соки меланхолии и уныния наполняли меня, как дым от коптящей свечки чернит стенки закрытой лампы. Сцена кровавой схватки все время стояла перед глазами, то словно смазанная, то в мельчайших подробностях, еще более четких, чем это было на самом деле. Я то и дело ощущал сопротивление тела своего противника у себя на клинке, а потом его падение. Я вспомнил, что когда он умер, я почувствовал запах дерьма — значит, это расслабились его кишки. Потом перед глазами вдруг возникало лицо дьякона Жана, искаженное предсмертным ужасом от того, что с ним случилось. Я слышал, снова и снова, плеск его горячей крови, падающей на пол кафедрального собора, и этот звук смешивался с воплями сумасшедшего отшельника на острове, когда я его покалечил. Сколько смертей, сколько боли! И все от моих рук, все из-за меня. И Анна… Может, оттого, что наша ночь любви столь внезапно сменилась кровавой схваткой, я едва мог думать о том, через что нам пришлось пройти вместе, ощущая во всем этом нечто мерзкое, причем мерзавцем был я сам. Мне начали сниться зловещие сны, потом сон стал приходить все реже и реже, что оказалось сущим спасением. Я стал избегать компании, даже компании Билла, и, когда был свободен, просто сидел за бочкой с водой, обхватив руками колени, молча и неподвижно, целыми часами.

Я даже почти забыл про чудо, вернувшее мне Билла. Настолько забыл, что нередко, когда моя истерзанная совесть особенно меня заедала, снова видел, как кистень сэра Хьюга обрушивается ему на голову, и его смерть добавляла тяжести моему чувству вины, хотя он ходил по палубе в нескольких шагах от меня. По большей части я воспринимал его присутствие как нечто само собой разумеющееся, а у него хватало сообразительности оставить меня в покое. Он, кажется, чувствовал, когда тучи надо мной слегка редели, и в такие моменты нам снова было легко друг с другом. Однажды ночью, когда солнце во всем своем обычном великолепии скрылось за холмами Испании, когда на небе высыпали звезды, а кильватерная струя «Кормарана» засверкала и засияла, я почувствовал, что поражен и подавлен всей этой красотой, и мне внезапно захотелось заслониться от прекрасного мира, на дивном лике которого я был всего лишь грязным пятном. И, раздобыв бурдюк с вином, я принялся переливать его в себя. Если бы море было наполнено вином, я бы с радостью выпрыгнул за борт, пошире раскрыв рот, но хотя ни один бурдюк на свете не мог вместить достаточно спиртного, чтобы унять мои мучения, позднее, тем же вечером, — промежуточный период полностью исчез у меня из памяти — я обнаружил, что стою на носу, тяжело навалившись на леер ограждения, и любуюсь узким серпом молодой луны, желтым, словно сноп спелой пшеницы, скрывающимся за невидимым горизонтом.

Здесь, на юге, сверкали звезды, яркие, как в Девоне зимней ночью. Я с почти маниакальным упорством — подобная ложная ясность ума обычно приходит с выпивкой — пытался измерить невообразимые расстояния между ничтожным собой, болтающимся на поверхности моря, и луной, заключенной в свою хрустальную оболочку, и еще более отдаленными точками, расположенными позади планетарных сфер, и самой отдаленной поверхностью, на которой закреплены звезды, и еще более далекой, самой Primum Mobile[54]. Брат Адрик давал мне в аббатстве читать «Almagest» Птолемея[55], и хотя я понял, что там было написано, как муравей может понять геометрию, огромная машинерия из эпициклов и дифферентов[56], чудесная логическая сложность всего этого не переставала наполнять меня ощущением радостного восхищения. Сегодня, однако, я думал о расстояниях, о бесконечности дорог в пустоте и об одинокой музыке сфер, вращающихся на своих неизменных орбитах. Луна прибывала, и мне был виден слабый намек на полнолуние, как продолжение рогов молодого месяца, расставленных, будто мерная вилка.

Подошел Билл, встал рядом, и мы передавали друг другу мех с вином и любовались странным мерцанием воды в кильватерной струе. Я хотел побыть один, поэтому не произнес ни слова, но он после недолгого молчания прокашлялся и сказал:

— Я, кажется, нарушил твое… одиночество, Пэтч.

Я пожал плечами и ничего не ответил.

— Я знаю, что такое черная меланхолия, братец, — продолжал он.

Помимо собственной воли я удивленно обернулся:

— Ты?

— Ну да, а почему бы и нет? Со мной было точно так же в первые дни в… отряде. Я совсем пал духом, настолько, что уже подумывал, скоро ли затянется петля у меня на шее и покончит со мной. Но так ни до чего и не додумался, а голову ломал долго. Может, даже слишком долго, потому что, пока мучился и спорил с самим собой, стал гораздо лучше себя чувствовать и жизнь понемногу вернулась ко мне.

— Каким образом? И отчего?

— Ну, там было много всего, о чем… — Он помолчал и посмотрел на меня с таким затравленным видом, какого я ни разу у него не видел. — Ну, не знаю. Может, это был шок оттого, что меня вышвырнуло из привычного мира. Да еще по башке мне врезали. Многое может вызвать прилив черной желчи. Однако теперь со всем этим покончено. Именно это я и хотел тебе сказать: все проходит. Время — хороший лекарь, не хуже любого зелья, в этом я уверен.

— Я тоже об этом думал, — признался я невольно. — Но это, мне кажется, слишком легкий выход.

— А как насчет утешений со стороны матери церкви? — спросил он. — Мне они не помогли, но вот тебе…

— Никакого проку, Билл. — И я поведал ему о своих прозрениях в кафедральном соборе Гардара.

— Значит, тяжкий камень долго лежал у тебя на душе, — заключил он. — Ты утратил веру… Я не теолог, не Альберт Великий[57], упаси Бог! Да и вера моя никогда не была такой крепкой, как у тебя, Пэтч, — ужасное признание, не так ли? И не говори, что ты об этом не подозревал! Но когда верующего лишают всего, во что он верил, он становился чем-то вроде каменного дома, сожженного пожаром: стены стоят, но внутри уже ничего нет — ни комнат, ни лестниц, ни украшений, кроватей, столов, всего привычного и знакомого, — все сгорело. Если стены прочные, дом можно восстановить — со временем. Но это будет другой дом, незнакомый, Пэтч, не твое родное жилище.

— Значит, ты не Альберт Великий? Тут ты прав. Ты даже не учитель из бедняцкой школы под открытым небом, братец!

Однако следовало признать, что Билл все правильно понял. Веру я утратил. И хотя вовсе не стремился вновь ее обрести — правда, странно было осознавать, насколько быстро привычный, утвердившийся за всю предыдущую жизнь ход мыслей может вдруг представиться лишь детскими суевериями, — пустоту, что после нее осталась, еще предстояло заполнить чем-то столь же существенным.

— Я живу как дикий зверь, — сказал я ему. — Дышу, ем, сплю, работаю… И никакой цели, кроме как остаться в живых. Да к тому же я все менее уверен, стоит ли из-за этого беспокоиться.

— Да просто ради самой жизни — чего ж еще? Ты плывешь на «Кормаране», рядом с тобой братство из отличных парней, сущих мерзавцев и негодяев, включая меня самого. У тебя есть две руки, две ноги, два глаза, ты силен… не говоря уж о том, чему успел научиться. Разве этого мало, чтобы заполнить пустоту в душе?

Жестом, полным безнадежности, я поднял руки вверх.

— Я уже заполнен, брат, заполнен до краев ощущением собственной вины. Для чего поддерживать собственное существование, если это приходится делать за счет других? Я живу как зверь, но я ведь не зверь! Я человек, и если Господь или Сын Его, Иисус Христос, не станут меня судить, я должен судить себя сам.

— Ага! — вскричал Билл. — Вот тут ты и попался! Ты прямо как змея, кусающая себя за хвост… как ее зовут…

— Ouroboros[58], — пробормотал я.

— Она самая. Но вместо собственного хвоста ты навалился на собственную башку и вбил ее по самые плечи, а теперь принялся и за внутренности. Ты слеп ко всему, кроме самого себя. Ко всем, кроме себя. Давай вылезай наружу, Пэтч. Там, куда ты залез, видимо, очень темно.

— Все совсем не так, — огрызнулся я.

— А как? Ты разве ничему не научился с тех пор, как мы ушли из дома? Тебе надо ухватиться за жизнь как следует, крепко, и жать, пока сок не пойдет. Пэтч, у тебя все здорово получалось, пока я не появился. А как насчет леди Анны? Как ты думаешь…

— Я не стану обсуждать принцессу Анну! — резко бросил я, вскакивая в ярости, что удивило нас обоих.

— Мир, мир… я ничего такого не хотел сказать, сам небось знаешь. Сядь и выпей еще.

Что я и сделал, но только на минутку. Потом, вежливо пожелав спокойной ночи, отправился к своему спальному месту. И провалялся всю ночь без сна, пока мои злость и ярость не превратились наконец в жалость к самому себе. Не знаю, на кого или на что я злился, не в силах более управлять своими настроениями, словно пчела, подхваченная ураганом и неспособная сама выбирать, куда ей лететь. Мне требовался кто-нибудь — я был не в состоянии даже придумать, кто именно, — могущий подойти ко мне и смыть все грехи; я чувствовал, что этот некто сумеет такое сделать. Но в ту ночь мне не обломилось никакого святого причастия, не открылось таинства; компанию составляли одни только звезды, насмешливо подмигивавшие из своего холодного далека.

Мы плыли и плыли по изумительно красивому морю. Земля лежала слева, по бакборту, но далеко: виднелась лишь тонкая багровая полоска на горизонте. Мы шли по направлению к Италии, на встречу с огромным городом Пизой — по крайней мере это я знал от капитана, а если он сообщил мне еще что-то, то я не запомнил, настолько был погружен в собственные несчастья. Я говорю «погружен», но на самом деле ощущение было такое, словно меня закрутило в саван, хотя я еще мог ходить и двигать всеми членами, но внутри у меня все умерло. Исаак теперь внимательно за мной наблюдал и пичкал всякими зельями, пилюлями и отварами — укропным, из руты, из иссопа, да еще пчелиным молочком, словом, всякими чудесными средствами из своих запасов, о которых я никогда не слышал. Вкус у них был такой же горький, как у придорожной травы. После его процедур меланхолия иногда отступала, достаточно надолго, и тогда я любовался умными дельфинами, что приплывали приветствовать «Кормаран», крутились в нашей кильватерной струе или устраивали с нами гонку, которую всегда выигрывали. В такие дни мы с Биллом предавались нашему старому развлечению, наслаждаясь компанией друг друга, хотя я ощущал, что он обращается со мной очень осторожно, словно я могу вдруг сломаться. Однажды днем я заметил косяк рыбы, выпрыгивающий из воды весь разом, расправляя плавники-крылья. Они летели подобно сверкающим струйкам какое-то расстояние, а затем ныряли обратно в воду. Вскоре это чудо — чудо для меня, другие и внимания-то не обращали — стало обычным явлением, и когда десяток-другой рыб теряли направление и с грохотом падали к нам на палубу, я едва замечал, что их добавляли к вечерней трапезе. Я стал заядлым рыболовом, поскольку это был наилучший предлог проводить свободное от вахт время, высунувшись за борт и глядя в волны. Меня не волновал улов, но этим интересовалась команда: странные, красивые, а иногда и уродливые создания были одинаково хороши на вкус. Однажды, кажется, в тот день, когда мы заметили на горизонте остров Форментера и тащились мимо гор Мальорки, я, ничего не подозревая, закинул удочку прямо в косяк макрели и начал таскать их одну за другой, лихорадочно привязывая новые крючки к своей леске, и тут все свободные от вахты бросились ко мне со своими удочками, и вскоре палуба была усыпана бьющимися рыбинами, сверкавшими, как ожившая кольчуга. Все — даже капитан с Жилем и Анна — бросились собирать их: хватали, оглушали и кидали в бочки для засолки, которые Гутхлаф вытаскивал из трюма. И когда я в очередной раз наклонился за рыбиной, то услышал вскрик и увидел, как Анна отбивается от макрели, дергающейся у нее в руках. Она отбросила ее в сторону, нагнулась и схватила другую извивающуюся рыбину, а потом с торжествующим смехом швырнула ее в кого-то из экипажа. Бросок был меткий: она угодила Биллу прямо по его крючковатому носу.

Подобно всем, кто страдает от избытка черной желчи и пребывает поэтому в меланхолии, я все больше и больше уходил в себя, изучая внутренним зрением загаженные и изуродованные остатки того, что привык считать собственной душой. Теперь мне тяжело вспоминать те дни с сочувствием к самому себе, потому что эти гнусные настроения превратили меня в эгоистичного, вечно кислого и враждебно настроенного отшельника, каких обычно не слишком жалуют в столь замкнутых сообществах, как экипаж корабля. То, что меня не вышвырнули за борт, отлично свидетельствует о добром нраве команды, но временами у них, несомненно, возникало подобное искушение. Но я ничего не знал о чувствах других, и, сказать по правде, едва их замечал, таким я стал замкнутым и немногословным. Однако стоило мне поднять глаза и перехватить полный радости и счастья взгляд Анны, как в зеркале отражавшийся на лице Билла, это тут же приводило меня в норму, словно тряпка, пропитанная нашатырным спиртом. Пока я предавался своим мрачным мыслям — сколько дней это продолжалось? а может, не дней, а недель? — жизнь текла и без моего участия. У меня под носом происходило множество событий. Я крутил и переворачивал свои чувства к Анне, будто кусок мяса на вертеле, наблюдая, как они подгорают и съеживаются. А она на ярком солнце выглядела счастливой и совершенно беззаботной.

Или так мне казалось. Теперь-то мне понятно, что я смотрел на мир косо — пялился в зеркало, которое услужливо подставляла мне моя меланхолия, а оно искажало и поганило все, что в нем появлялось. Поэтому я и не понимал, что радостное, счастливое настроение Анны, без сомнения, доказывало полную беспочвенность всех моих опасений на ее счет. Вместо этого я искал в зеркале еще более мрачные признаки, и они не замедлили появиться. Потому что там возник Билл, мой пронырливый и порочный дружок, и взгляды, которыми он одаривал Анну, я уже тысячи раз видел в домах терпимости Бейлстера.

Малоприятное прозрение, пронзившее меня при виде того, как Анна кидается рыбой в Билла, сработало словно чудесное лекарство. Прозрения обычно так и действуют. С этого момента я почувствовал, что мои ощущения очистились от всего наносного, и жизнь снова забила ключом у меня в душе. Однако я ошибался, решив, что черная меланхолия покинула меня насовсем. Взамен отчаяния я превратил ее в более тяжелое и ослепляющее чувство ревности. И, как любой хороший яд, она начала действовать медленно и неустанно, хотя я не понимал этого, пока не стало слишком поздно. А в тот момент, стоя обнаженным по пояс на самом солнцепеке и держа в охапке кучу скользкой, извивающейся рыбы, я вдруг почувствовал, что возвращаюсь к себе прежнему. Не раздумывая, я метнул макрель, которую держал в правой руке, в Билла, а он, атакованный с двух сторон, нырнул за мачту и тоже запустил в меня рыбиной. Она пролетела мимо и угодила в живот Карло, а тот, решив, что эту подлость совершил стоявший позади него Димитрий, тоже бросился в атаку. Это послужило сигналом к началу всеобщей свалки. Если бы какая-нибудь летучая рыба вдруг заглянула к нам на палубу, пролетая мимо, ей доставил бы большое удовольствие морской вариант самого ада. Жуткая потасовка, сущий бедлам из полуголых мужиков, швыряющихся рыбой, бьющих друг друга рыбинами по голове, прыгающих по живой макрели под ногами, вопя и крича, как целый легион чертей Вельзевула. Прошло уже немало месяцев с тех пор, когда команда «Кормарана» позволяла себе подобные вольности — они ведь лишились увольнения на берег в Дублине, а в Бордо мы пробыли совсем недолго, — так что капитан позволил этой melee идти своим чередом и даже допустил, чтобы Иштван вмазал ему по голове развалившимся на куски налимом, который по дурости связал свою судьбу не с тем косяком.

Когда же на борту наконец восстановился относительный порядок, стало ясно, что нам придется платить за свое веселье. Жизнь на корабле во многом напоминает монастырскую, и это, вероятно, было одной из причин, почему я почувствовал себя в море как дома. Это ведь вполне самодостаточное сообщество мужчин, в котором жизнь и работа управляются боем склянок. И на корабле, и в монастыре всегда полно дел, поэтому любой ленивец — самая большая опасность для порядка, так что занятие следует найти и для него. Я провел все детство, отскребывая полы и полируя дерево в аббатстве, а теперь обнаружил, что дни мои проходят почти таким же образом. Вот почему мы с таким ужасом рассматривали тот хаос, который сотворили, стоя на палубе, перемазанные чешуей и кровью.

Палуба стала серо-розовой от растоптанных рыбьих внутренностей и расплющенных тушек. Те, что уцелели, собрали. Остальные выкинули за борт. Из трюма появился Фафнир, усы его прямо тряслись от возбуждения. Откуда-то сверху свалилась стая морских птиц, чтобы всласть полакомиться содержимым маслянистой и вонючей струи, которую «Кормаран» оставлял за кормой, улиткой ползя по чистому морю. И мы принялись за работу, смывая грязь с палубы морской водой, а потом скребли и скоблили ее с песком и кусками известняка. Это было своего рода очищение, поскольку солнце мгновенно довело все рыбьи останки до гниения, так что мы трудились в мощных ароматах разложения. Черную слизь приходилось отмывать почти со всех поверхностей. В конце концов пришлось пустить в дело щелок, отчего глаза у всех начали слезиться, а потом отмываться кислым вином. Однако прошло немало дней, прежде чем корабль — и корабельный кот — избавились от этой едкой вони.

А между тем в нашей кильватерной струе появились мелкие рыбы, приплывшие пожрать остатки нашей ловли, а потом и более крупные, чтобы пожирать мелких. Крик, донесшийся с мостика, заставил меня метнуться туда, радуя возможностью передохнуть и бросить надоевший кусок песчаника, которым я скреб палубу. Низам указывал вниз, в воду, а Анна, мудро спрятавшаяся здесь с началом свары на палубе, пританцовывала от возбуждения, а может, и от страха, потому что когда я, следуя жесту Низама, выглянул за борт, то увидел странное и поразительное зрелище. Огромные серебристо-серые рыбины размером с дельфина метались, вспарывая поверхность воды, совершенно обезумевшие от крови макрели. «Акулы», — с ужасом сказал кто-то рядом со мной. Теперь я понял, почему моряки так боятся этих тварей, больше чем кого-либо еще. Я видел, как мелкая рыба мгновенно исчезала в огромных, широко раскрытых зубастых пастях; как острые морды вспарывали воду, кидаясь на других акул и даже на чаек, которые кружили прямо над ними. Потом Анна испустила крик, полный ужаса, а пара матросов отпрыгнула от леера ограждения. Гигантская серая тварь вонзилась прямо в середину месива. Она была размером с двух быков, поставленных один за другим, ее разинутую пасть величиной с дверь усеивал целый лес изогнутых, острых как иглы зубов. Но самым отвратительным казались глаза этого чудовища: два черных провала, уставленные словно бы прямо в ночь. В них не было никакого выражения, никакого блеска, ни единого признака того, что в этой беспощадной твари дремлет хоть искорка жизни. Будто ею движет одна только безжалостная ненависть ко всему живому. Она недолго дралась с другими акулами, превратив воду в кипящее красное месиво, а когда те либо удрали, либо погибли, обратила свой гнусный взгляд на нас и кинулась прямо на руль нашего корабля. Послышался глухой удар, палуба содрогнулась, Низам отлетел и упал. Румпель пошел гулять из стороны в сторону. А потом чудовище исчезло, нырнув в те мрачные глубины, которые считало своим царством. Я обернулся в надежде обрести поддержку своих товарищей и забыть эти проклятые глаза, и увидел, что Анна в страхе всем телом прижалась к Биллу.

Никак не могу выкинуть из головы воспоминание об этом. Весь остаток того длинного дня я скреб палубу, пока руки не онемели от непрерывной работы. Но мозг-то не онемел. Еще недавно он был практически мертв, ни на что не реагировал, а теперь вдруг проснулся и закрутился, как осиный рой, а желчный привкус ревности я только что на языке не ощущал. Если бы я озаботился проконсультироваться у Исаака, тот мог бы сообщить мне, что черная желчь меланхолии, отравлявшая мое существование, теперь вытеснена избытком желтой желчи, и в результате в моем организме так нарушился баланс «гуморов»[59], что я начал как маятник метаться из одной крайности в другую, и теперь этот холерический настрой гонит и гонит меня все дальше. Полагаю, он рассматривал всех нас как сборище сосудов, более или менее заполненных доброкачественными или злокачественными жидкостями, которые можно дополнять или сливать по его собственному усмотрению. Но я по глупости не стал его искать, а позволил этому зрелищу — Анна, прильнувшая к Биллу, — расти и расти, пока оно не превратилось сначала в нечто вроде светящегося образа Спаса Нерукотворного, а потом и вовсе обрело гигантские размеры, заполнив весь мой мир, словно нарисованное на нашем парусе. А что я, собственно говоря, увидел? Ничего особенного, просто обычное стремление обрести защиту перед лицом всепоглощающего ужаса. Да разве я сам никогда не ощущал такого? Нет, этот огромный образ ревности был продуктом моего собственного воображения, и только его одного, и, как любой художник, я начал добавлять к нему детали и подробности: Анна протянула руку к Биллу? Да, в моем воображении — протянула. Лицо Анны: она же повернулась лицом к нему — беспомощно, умоляюще? Точно, повернулась. Они обменялись взглядами, тайными, заговорщическими? Да, поглоти их обоих зубастая пасть ада, обменялись.

Билл не заметил в переулке никаких подозрительных теней, но мы держали руки на рукоятях мечей, пока провожали Адрика до маленького монастыря, где он остановился. Перед тем как покинуть таверну, он передал капитану небольшой свиток, и тот тщательно упрятал его под одеждой. Это было письмо, как я понял, ключ ко всему, о чем рассказал мне Адрик. У меня все еще кружилась голова от всего узнанного. Я простой парень из Дартмура, и вот женщина, погибшая во времена, когда император еще сидел в Риме, протянула оттуда руку и выдернула меня из моего маленького и уютного мирка. И что еще более странно — я стал частью игры и включился в нее задолго до того, как столкнулся с сэром Хьюгом в «Посохе епископа». Я так задумался, что почти не обратил внимания, как Жиль вдруг ухватил меня за руку и указал куда-то вперед, на улицу, где собралась толпа. Капитан уже прижал Адрика к ближайшей стене.

— Пойди погляди, что там, Петрок. Что-то в монастыре случилось, мне кажется. Быстро, иди узнай, что произошло, но держись в тени. Билл, оружие наготове!

Я кивнул и затерялся в людском потоке, устремившемся в надежде на развлечение. Толпа запрудила всю улицу, так что мне пришлось протискиваться, чтобы попасть в первые ряды зевак. На меня ругались, но я все же пролез вперед и вытянул шею, чтобы не мешала торчавшая передо мной чья-то украшенная перьями шляпа.

Монастырские ворота были распахнуты настежь, и в проеме лежало тело в коричневой сутане бенедиктинца. Из-под сутаны сочился ручеек крови, стекая в придорожную канаву. Еще одно тело виднелось во дворе, сразу за воротами, освещенное языками пламени, которые прямо у меня на глазах вдруг вырвались из открытого окна и начали жадно лизать свес крыши низкого здания. Вокруг суетилось все больше монахов, и один из них выскочил на улицу, в немой мольбе протянув к толпе окровавленные руки. Все было понятно. Я протиснулся назад и скользнул в тень, где укрылись мои спутники. Капитал притянул меня к себе.

— Убийство и пожар, — задыхаясь, сообщил я и тут же увидел, как лицо Адрика побелело словно мел.

— Пожар? Где? — спросил он.

Я рассказал.

— Моя келья! — простонал он. — Они убили моих хозяев и подожгли мою келью! Господи Иисусе, мои бумаги!

— Успокойся, брат. Письмо-то у нас, — шепнул капитан, озабоченно озираясь. — Надо быстро вернуться на корабль.

— Там была еще одна копня! Копия, будь проклята моя глупость! А они еще убили этих добрых братьев! Мне надо к ним…

И с неожиданным проворством, которого никто от него не ожидал, Адрик бросился между нами и стремительно побежал на подкашивающихся ногах к собравшейся толпе. Мы с Биллом посмотрели друг на друга, полуоткрыв рты, потом бросились за ним. Мы были уже в двух-трех шагах от скопища людей, когда нагнали его. Я почти успел ухватиться за край развевающегося плаща, когда от толпы отделился человек. Они вроде бы случайно столкнулись плечами, но Адрик, мчащийся со всех ног, издал вопль удивления и боли и замер, качаясь и выставив вперед костлявые руки, словно в благословляющем жесте.

— Нож! — заорал Билл, когда Адрик свалился на него.

Моя рука схватилась за меч, а человек уже отводил свою для нового удара — я увидел длинное и узкое лезвие. Выставив правое плечо, я врезался в него, одновременно доставая из ножен меч, и засадил ему локтем под ребра. Он отступил назад, то ли намереваясь сделать выпад, то ли пытаясь укрыться в толпе, но тут я нанес удар слева. Меч поразил его в шею и завибрировал. Его голова дернулась, упала на грудь и затряслась, удерживаемая одной гортанью, он зашатался, из раны хлынули потоки крови. Полный ярости и отвращения, я пинком отшвырнул его и внимательно посмотрел на человека, которого только что убил. Побелевший, как у рыбы, глаз пялился на меня, вылезший из орбиты под совершенно немыслимым углом. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Адрик ранен! Скорее, Пэтч! — услышал я голос Билла, словно с огромного расстояния. Тут подбежали капитан с Жилем. Билл стоял наготове, сжимая меч, и мы с ним смотрели на толпу, которая начала подступать к нам, привлеченная новым зрелищем. Адрик, согнувшись, сидел на земле и раскачивался от боли, зажимая левый бок.

— Помогите мне его поднять, — приказал Жиль, ни к кому специально не обращаясь.

— Нет, просто помогите мне встать. Я могу стоять, — промычал наш библиотекарь, распрямляясь, как заржавевший складной нож.

Жиль подхватил его под одну руку, я собрался было поддержать под другую, но Адрик отпрянул и отмахнулся.

— Ничего серьезного. Этот идиот пырнул меня в грудную кость и всего лишь оцарапал ребра. Я сам могу идти, мой мальчик, — сказал он слабым, но решительным голосом. — Пусти, мне надо к моим братьям…

— Нет! Ты что, погибнуть хочешь? Не пущу. Быстро обратно на корабль! — Это уже был капитан. — Не отпускай его! — Он хлопнул нас с Биллом по плечам. — Отличная работа, ребята. Ты его знаешь, Билл? — И кивком указал на мертвого.

— Ага, — хрипло ответил мой друг.

Я уже начал удивляться, что он имел в виду, но тут труп вдруг содрогнулся в страшной конвульсии, и толпа, одновременно охнув, качнулась вперед. Мы бросились бежать. Жиль тащил Адрика на плече, словно старик был связкой сухих прутьев. Но через несколько шагов дорогу нам перекрыла еще одна толпа — опоздавшие на гнусный спектакль, развернувшийся позади. Им было не до нас, но дороги они нам не уступили. Один из них, пузатый бюргер, встал прямо напротив Жиля, нетерпеливо вытянув шею и явно не замечая ни нашей ноши, ни нашей спешки. Мы с Биллом уже готовы были пустить в ход силу, чтобы смести его с дороги, но не успели к нему приблизиться, как его руки вдруг взлетели в протестующем жесте, мясистые губы раскрылись, готовые выразить негодование, и раздался странный звук, словно две мокрые ладони хлопнули друг о друга. Он отступил назад, хватаясь за грудь, будто пытаясь что-то там удержать. Все еще негодующе хмурясь, толстяк упал на землю. Его сотоварищи принялись вопить друг на друга и на нас — взывая о помощи, недоумевая. Высокая женщина с ужасом на лице, вся в слезах, ухватила меня за плечи и принялась трясти. Я отшвырнул ее в сторону, и она отлетела, едва не задев Билла. При этом ее шапочка словно взлетела у нее с головы, и я успел заметить разорванную ткань, седые волосы и фонтан крови, попавший мне на щеку, прежде чем она тяжело плюхнулась на землю, широко открыв рот, словно пытаясь произнести «о». Этого было вполне достаточно — мы бросились прочь. Но в тот же миг Билл споткнулся и тяжело навалился на меня, путаясь под ногами. Я тоже упал и здорово ударился о камни мостовой, но через мгновение уже вскочил, пытаясь помочь другу, который, как я решил, просто споткнулся о рухнувшую женщину. Но даже в скудном свете я заметил, что что-то тут не так. На лице Билла застыла маска горгульи — сквозь стиснутые зубы он стонал от боли.

— Давайте же! Вперед! — Капитан вдруг замолк и обернулся.

Я нагнулся, пытаясь поднять Билла, и когда мои руки скользнули по его одежде, нащупывая, за что ухватиться, пальцы наткнулись на что-то твердое, и Билл издал задыхающийся животный вопль. И я понял, что держусь за древко стрелы, по самое оперение вонзившейся Биллу в спину. Подняв глаза, я увидел, что у женщины, уже свернувшейся калачиком и прижавшей голову к коленям, кровь хлещет из глубокой раны на затылке. Ее спутник, мужчина помоложе, в шикарной шапочке, вытаскивал из ножен кинжал, уставившись на меня и обнажив в ярости зубы. В этот момент еще одна стрела с глухим стуком воткнулась в дверь рядом с нами, и мужчина упал на землю, закрыв свою роскошную шапочку обеими руками.

— Капитан! — крикнул я. — Билл ранен! Стрелой!

Тут возле моего уха что-то вжикнуло, и раздался удар. Потом еще раз вжикнуло, и Жиль выругался.

— Прочь отсюда, парни! Этой паскуде свет помогает, мы у него на виду!

— Мне плащ стрелой пробило, — деловито сообщил капитан. — Билл может идти сам? Нет? Петрок, бери его за ноги! Быстро!

Что произошло потом, я плохо помню. Жиль и капитан схватили Билла за руки, я подцепил его ноги, и мы помчались. Адрик бежал следом. Тело моего друга висело между нами лицом вниз, безвольное и тяжелое, как свинец. Возможно, были и еще стрелы, но я думал только о том, что тащу. Шум толпы остался позади. Мы снова оказались в той же таверне, уложили Билла на стол, за которым — час назад? больше? — я закусывал жареной свининой.

— Арбалет, — сказал Жиль, разрезая на Билле котту. Потом подсунул руку под него и покачал головой. Арбалетный стержень, толстый, как мой большой палец, попал Биллу туда, где лопатка подходит к спинному хребту. Перья — нет, не перья, а странные кожаные лепестки — покраснели от крови, густо стекавшей по древку. — Это quadrello[64]. Смертельное оружие. Насквозь не прошло. Если бы с той стороны вышло… — Он осторожно тронул оперенный конец болта, и Билл содрогнулся. — Ладно, ладно, не буду. Наконечник зазубренный.

— Ради Бога, переверните меня! — Голос Билла звучал как ветер, дующий через поле пшеницы. Жиль посмотрел на нас, до крови прокусив себе нижнюю губу, и, наклонившись, прошептал мне на ухо:

— Твой друг умрет, Пэтч, что бы мы ни предпринимали. Я не могу вытащить стержень. Кровь из него так и льет, а внутреннее кровотечение, должно быть, еще сильнее. Ночь он не переживет. Извини… мне очень жаль.

— И ничего нельзя сделать?

— Разве что устроить его поудобнее.

Он поднял взгляд и заметил хозяина таверны, озабоченно смотревшего на нас. Подошел к нему и что-то строго прошептал. Хозяин торопливо выбежал из комнаты, а минуту спустя вернулся и передал Жилю какой-то предмет. Посоветовавшись с капитаном, который сидел у камина, держа на коленях миску с горячей водой и промывая рану Адрику, Жиль вернулся к столу.

— Кузнечные ножницы, — пояснил он, показывая мне огромный, грубо откованный черный инструмент. — Держи своего друга покрепче.

Я приблизился к столу и ухватил Билла за руки выше локтей, припечатав его к столешнице. Потом нагнулся ниже.

— Не беспокойся, брат, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

Жиль взял ножницы за концы рукояток и одним движением перерезал древко болта в том месте, где он входил в тело Билла. Раздался резкий треск, и Билл закричал высоким и жалким голосом, словно лис зимней ночью.

— Все, уже все, мой храбрый друг, — утешающе произнес я.

Мы со всеми предосторожностями перевернули Билла. Жиль заботливо подложил под него свернутый плащ, чтобы он собственным весом не загнал острие еще глубже. Когда мы закончили, он спокойно лежал на спине, широко раскрыв глаза и уставившись на потолочные тени. Дышал он, как загнанная лошадь. Волосы вымокли от пота, ноги подергивались и стукались о столешницу и друг о друга.

— Здорово больно, Билл?

Он закрыл глаза, словно раздумывая, потом снова открыл их.

— Там у меня что-то на ногах… Сними, ладно?

Я посмотрел — там, конечно же, ничего не было.

— Теперь лучше?

— Вроде да. Кажется, лучше. Такое ощущение, что там сидел здоровенный кот, прижимая меня к столу. — Он скривился. — Послушай, Пэтч, мне надо кое в чем тебе признаться.

— Никаких твоих исповедей, Билл, я и слушать не стану! Я не священник, и, кроме того, ты скоро поправишься.

Он слабо посмеялся:

— Не думаю, братец. Но ты не беспокойся. Я вовсе не собираюсь освобождаться от грехов собственной плоти. Я их с собой заберу, так уж и быть. Да ты их и не оценишь по достоинству. — Он попытался подмигнуть, но явно уже не контролировал мышцы лица. Щека слабо дернулась и безвольно опала. — Нагнись ко мне, брат. У меня дыхалка сдает… Да кто там сел мне на ноги?! — Я лишь помотал головой. — Интересно… Такой груз… А теперь уже нету… Так гораздо лучше. Ну, слушай внимательно. Помнишь, капитан спросил, не знаю ли я того парня, которому ты башку снес, да? Хорошо. Я его и впрямь знал. Руфус его звали. Я знал его, потому что он был моим старым товарищем.

— Из Морпета? — задал я глупый вопрос.

Билл тяжело вздохнул и закрыл глаза. Я резко нагнулся, но ресницы задрожали и глаза снова открылись.

— Я еще тут, братец. Опять они сели мне на ноги, да? Слушай… Когда я сказал тебе, что служил в отряде — кого? Сэра Ранульфа?

— Сэра Эндрю Харди, — подсказал я. — Отряд «Черный вепрь».

— Никогда не мог запомнить собственное вранье. Нет. Мой отряд назывался «Скрещенные кости», и командовал им сэр Хьюг де Кервези.

Я отпрянул назад, словно он меня ударил.

— Как это, Билл?! — спросил я после долгого молчания.

Он испустил долгий, хриплый вздох.

— Меня схватили, — произнес он наконец. — Я рассказал тебе ту занятную историю, в ней по крайней мере есть доля правды. Но до Лондона я так и не добрался. Они нашли меня на дороге, избили до полусмерти, и очнулся я в тюрьме под дворцом епископа. Я… Времени мало осталось, да? Надо покороче. Да, каким-то странным образом Кервези заинтересовался мной, и епископ отдал ему меня в качестве раба. Я теперь… нет, я был связан с ним всеми писаными и неписаными законами. Он включил меня в состав своего отряда, в число людей, которые исполняют все его приказы, отдаваемые от имени епископа. Мы прибыли в Бордо за месяц, даже больше, до вас с приказом дождаться корабля под названием «Кормаран». Когда корабль пришел, нас послали следить за командой, как только она сошла на берег, и велели убивать всех, кого удастся. Сам понимаешь, мне не полагалось задавать вопросы.

— И ты следил за Анной и мной?

Он безрадостно улыбнулся:

— Нет. Да если бы я знал, что ты жив да еще находишься в Бордо, я бы ни за что… — Он уставился на меня широко раскрытыми, умоляющими глазами. — Ты веришь мне, брат? — Я безнадежно кивнул. — Ну, слава Богу. Но в ту ночь… Я тогда уже на все махнул рукой. Эти пьяные бездарные идиоты, с которыми я таскался, оставили меня на стреме, пока сами набивали себе брюхо и щупали девок. Ты просто наткнулся на нас, брат. Бенно хотел проспаться, а ты его разбудил. Я не знал, что это ты, — да и откуда? Я просто пытался предотвратить драку.

— Я же думал, что ты мертв! — выпалил я.

— Да, конечно, я знал, что именно так ты и думаешь. — Он втянул воздух и с усилием поднял руку, ухватившись за меня. Ладонь его была холодна как лед, но держался он цепко. — Живой, во плоти и крови, — сказал он.

— Почему ты не сказал мне все сразу?

— Я все рассказал капитану. А он… он велел пока ничего тебе не открывать. Я говорил ему, что хочу все сообщить своему другу Пэтчу. А он ответил: «Расскажешь, когда сам будешь к этому готов». Вот. Теперь я готов.

— О Господи, Билл!

— Тебе, наверное, нужно вообще забыть, что я вернулся. Может, так оно будет лучше…

— Нет! Я о таком и слышать не желаю! Я все это время думал, сколько времени мы потеряли на корабле… Я потерял.

Он сжал мою руку.

— Несмотря на все твое дурацкое поведение, это были самые счастливые две недели в моей жизни, братец.

— Билл, я страшно сожалею, что тогда сказал тебе… Насчет Анны.

Он попытался засмеяться, но его свела судорога, кровь пошла носом и просочилась из уголка рта.

— Я бы, наверное, счел себя оскорбленным, братец, если бы ты этого не сказал. Но принцесса, боюсь, любит только тебя, всем сердцем. У меня и шансов-то не было. Ты ее… — Он снова ухватил меня за руку. — Ты ее не вини, Пэтч. И смотри не упусти! Поклянись!

— Конечно. Клянусь.

— Вот и хорошо… Странно как-то… Пэтч, ты еще здесь?

— Да, брат.

— Я тебя не вижу. Отгони ты этого кота, сделай милость! И укрой меня, Пэтч. А потом пойдем в «Посох епископа», ладно?

— С удовольствием, Билл.

— И я. С удовольствием…

Он вздохнул и вытянулся. Только тогда я заметил, что Адрик подошел к нам и опустился на колени у стола. Одна рука у него была на перевязи, но он закрыл лицо другой, и я понял, что он молится об отлетающей душе.

Вскоре, слишком скоро, Адрику настало время нас покинуть. Прощаясь, нам по крайней мере не было нужды скрывать свои чувства. Старик, кажется, никогда особо не интересовался тем, что ощущают другие и как они живут, пока ничто не прерывало его ученых изысканий, так что я несколько удивился, как вдруг осветилось изнутри его мертвенно-бледное лицо, когда он впервые встретился с Анной. Он вдруг стал изысканно вежлив и куртуазен, правда, Анна потом сообщила мне, что его интересовали лишь манускрипты, хранящиеся в библиотеке ее дяди-императора.

Со мной он вел себя настороженно, пока я не усадил его на носу и не убедил, что вовсе не виню в смерти Билла, в моем вынужденном бегстве из Англии и во всех других прискорбных событиях, связавшихся в сеть, где мы оба запутались. После этого мы с ним общались как прежде, хотя оба помнили, что теперь все переменилось. Я уже не его ученик, а запятнанный кровью преступник, и он больше не библиотекарь аббатства, неутомимо разыскивающий всякие эзотерические чудеса, но интриган и проныра, рыскающий по миру, который его как будто нимало не пугает. Я, правда, никогда не считал Адрика смелым, просто знал, что ему наплевать на собственную безопасность, как это обычно бывает у эксцентричных людей. Но после событий в Пизе, а также памятуя о нашем давнем приключении в Венноре, я понял — не просто бесстрашен, но еще и абсолютно хладнокровен. Мы провели вместе два веселых дня, пока шли на юг, к Остии. Он намеревался вернуться в Рим и не скрывал своего нетерпения.

— У меня еще куча недоделанных дел в библиотеке Ватикана, — мечтательно заявил он, а я знал, что это более чем сдержанное определение его намерений. Даже если бы у Адрика было девять жизней кошки, более того, если бы он обладал даром жить вечно, его дела в библиотеках никогда бы не закончились.

— Что ты выкапываешь на сей раз? — спросил я.

— Хм-м-м! — Он одарил меня недоступным пониманию взглядом. — Небольшое исследование тут, некоторые не до конца изученные проблемы там… Я все тебе расскажу, когда снова встретимся.

— Думаешь, у нас есть такой шанс, Адрик?

— Шанс? Мой милый мальчик, полагаю, мы теперь служим под командованием одного и того же капитана. И у нас есть все шансы весьма скоро от души порадоваться при виде друг друга. Нет-нет, ты отправляйся на Коскино, а я — в Рим, но мы встретимся еще до наступления зимы… Может, в Венеции? Я, конечно, хотел бы отправиться с вами…

Мое настроение улучшилось, поскольку я опасался, что это наша последняя встреча. И хотя мне было очень жаль с ним расставаться и я с тоской смотрел, как он совершенно по-паучьи спускается в рыбачью барку, которая доставит его по Тибру в Рим, меня немного утешала мысль, что он будет счастливейшим человеком на свете, когда зароется в глубины библиотечных сокровищ.

— Ладно, скоро увидимся, — сказал я ему, помогая перелезть через борт, а он лишь кивнул в ответ, думая уже о болтающемся веревочном трапе и ожидающих его книгах. Я чувствовал, что, вероятно, так и будет, а когда он с трудом выпрямился на раскачивающемся рыбачьем суденышке, к явному неудовольствию рыбаков, и помахал рукой вслед «Кормарану», я уже твердо знал: раз Адрик обещал встретиться снова — значит, мы встретимся.

Я оставил Жиля возиться с египетским трупом. Он принес в трюм инкрустированную шкатулку — женщины пользуются такими, когда наводят на себя красоту, — и занялся лицом мертвой, пустив в дело шпатель и банку с какой-то гнусной черной пастой. Я выбрался на палубу — это было сродни воскрешению из мертвых. Главная проблема, которая сейчас перед нами стояла, — сумею ли я взобраться по почти отвесному склону к гробнице с привязанной, как объяснил Жиль, на спине мумией, которая должна будет заменить святую Тулу. Мумию закрепят на деревянной раме — ее как раз сейчас изготавливали. Луны нынче ночью не будет, но я вдруг понял, что из всей команды «Кормарана» меньше всех знаю и понимаю хоть что-то в подобных мероприятиях, как, впрочем, и во многом другом.

Остров — он назывался Хринос, то есть Свинячий, поскольку очертаниями напоминал кабана, — уже завиднелся прямо по курсу. Через три часа стемнеет, и тогда мы пойдем назад, к Коскино. Если нам не изменит моряцкое счастье, ночной ветер, по-прежнему сильный, быстро понесет нас отсюда на север, уже с Кордулой на борту. Я старался не думать о том, что должно этому предшествовать, посему забрался на мостик и встал рядом с Низамом у румпеля.

— А ведь жалко покидать это море, — сказал я мавру, смотревшему на приближающийся Хринос.

— Мне тоже, — ответил он. — Это ведь и мое море. Иногда кажется, что любой океан — всего лишь дорога, которая приведет меня обратно сюда.

— А вот чего мне совсем не будет жалко, так это навсегда забыть о сегодняшних ночных приключениях, — пробормотал я.

— Ох, да не думай ты об этом!

То же самое посоветовали мне и Расул, и Павлос, и Исаак. Если им верить, у меня железные нервы, да и задача совсем не трудная. Но я уже начал сомневаться в правильности своего добровольного решения пуститься в эту авантюру. Меня не столько заботила чисто механическая сторона дела — подъем, кража, последующее бегство, — сколько затаившийся где-то Кервези. Но потом я закрыл глаза и увидел Билла, его растянутые в предсмертной улыбке губы. Нет, назад пути не существовало.

Думаю, мне хотелось, чтобы Анна подняла шум и устроила какую-нибудь глупость. Но она не стала. Она торчала в своем любимом месте, на носу корабля, рядом с бушпритом, и соленые брызги снова превращали ее волосы в негнущуюся гриву. Когда я облокотился о фальшборт рядом, она ласково положила мне руку на грудь и сказала:

— Храбрый мальчик. Тебя хочет видеть капитан.

И все. И снова обратила свой взор на Хринос, к которому мы быстро приближались. Мне оставалось только пожать плечами и в полном одиночестве отправиться на корму, в капитанскую каюту.

— Похоже, ты уже готов трястись от страха, — произнес он, когда я, пригнувшись, влез в каюту. Это были самые ласковые слова из всех, что я слышал сегодня.

— Что-то в этом роде, — признался я.

— Вот и хорошо. Только безумцы не ведают страха. Это полезная вещь: обостряет все чувства. А теперь смотри, какой у нас план… Мы бросим якорь возле Хриноса, так, чтобы нас не было видно с Коскино. На баркасе пойдем вшестером: четверо на веслах, один на руле плюс я, который пока что будет беречь силы. Пятеро останутся ждать на берегу, и как только я вернусь, сразу пойдем назад. Все очень просто.

— А как мне быть в гробнице? — спросил я. — Как получше произвести замену?

— Действуй по возможности аккуратно. В темноте, правда, это будет затруднительно. Жиль постарается придать нашей фальшивке наибольшее сходство с Тулой. Все у него получится, можешь не сомневаться. У него феноменальная память. Фальшивая Тула будет в таких же одежках, как настоящая. Тебе придется только переобуть ее в эти похабные красные тапочки, нацепить наперсный крест и кольца. Не беспокойся, их легко снять. И вот еще что — возьми, это тебе тоже понадобится.

Он извлек из-под лавки небольшой сверток, обмотанный тряпкой. В нем были трутница, короткое долото с толстым лезвием и самая маленькая лампа, какую я когда-либо видел. Наглухо закрытая с трех сторон, она имела лишь одно оконце, забранное толстым желтым стеклом.

— Вставишь в нее вот эти свечи, — показал мне капитан две толстые короткие свечи. — Понюхай — настоящий воск. Они не оставят после себя подозрительных запахов. Мелочь, но священник может заметить.

— Я, наверное, и меч возьму.

— Лучше кинжал. Меч будет только мешать, если оступишься при подъеме. Вряд ли он тебе понадобится. Ты все думаешь о Кервези, но он же на той стороне острова. Его люди едва ли успели вернуться в город, так что при всем желании он не доберется до гробницы раньше утра. Меня больше беспокоит, что ты можешь наткнуться на пастуха или охотника. Если такое случится — беги. Беги обратно к морю и подавай своей лампой сигнал на «Кормаран». И мы заберем тебя. — Он похлопал меня по плечу. — Это нетрудная задача, Петрок. Но я горжусь тобой, и мы будем тебе очень благодарны. Иди готовься.

Позднее в тот же день Низам очень осторожно вел «Кормаран» узким скалистым проходом в гавань маленького безымянного островка, в сущности, груды камней, затерянной посреди путаницы островов неподалеку от Задара. Это было пустынное место вдали от торговых морских путей, населенное одними цикадами. Сюда даже рыбаки не заходили. Островок венчали несколько чахлых низкорослых сосен, и на нем имелся один домик, каменное строение, много лет как опустевшее, но все еще с какой-то крышей. Внутри было пусто, как сказала мне Анна, если не считать старую облупившуюся икону, нарисованную прямо на стене, да огромную каменную лохань.

— Отлично, — одобрил Жиль, увидев все это. — Как я и говорил — самое подходящее место.

Капитан рассмеялся и кивнул:

— Приступим прямо сейчас.

Команда принялась за работу. Таскали из трюма мешки и перевозили их к домику. Я бродил по берегу, разрабатывая заживающую ногу. Анна все время держалась рядом. Иногда мне сопутствовал Джанни, чья левая рука, как он не уставал повторять, была «располосована в клочья». Штопка Исаака спасла ее, а еще наш корабельный лекарь хорошо поработал над моей ногой и над раной под мышкой. Это он настоял, чтобы я все время оставался на мостике: у него было странное убеждение, будто свежий воздух способствует быстрому выздоровлению. Не мне было спорить с его суждениями, особенно после поправки. Соленая вода, видимо, тоже сослужила мне добрую службу, заметил он. А я сообщил ему, что у нас дома меня обмазали бы каломелью пополам с кошачьим дерьмом и оставили подыхать в запертой комнате. Исаак угрюмо покивал и предложил собрать помет Фафнира, если мне от этого будет лучше. И с этого момента я решил полностью довериться ему.

На этом островке мы провели целый месяц в полном безделье. Солнце сияло целыми днями, и я прямо-таки ощущал, как оно пропитывает меня своим теплом, вновь собирая в единое целое и поднимая настроение. Однажды утром я почувствовал себя уже достаточно сильным, чтобы отправиться на более длительную прогулку, и вот мы с Анной пошли с берега в заросли кустарника и ароматических трав, которыми был покрыт островок. Мы шли, обняв друг друга за талию, и я опирался на резную трость, которую где-то нашел для меня Димитрий.

— Куда мы идем? — спросила Анна, как будто на этом по-спартански голом клочке земли имелся выбор.

— К домику, конечно. Хочу посмотреть, что они там делают.

Анна помолчала.

— Ты уже чувствуешь себя достаточно сильным? — тихонько спросила она немного погодя и уставилась на меня своими огромными карими глазами.

— Силен как бык, — ответил я. И встретил ее взгляд.

Несомненно, я чувствовал себя гораздо лучше. И тут же ощутил прилив желания. Прошло уже столько времени с тех пор, как мы хотя бы целовались! Меня окатило горячей волной, и я понял, что это не просто желание.

— Анна, я люблю тебя!

— Да неужто, мой маленький пастушок? Мой храбрый маленький пастушок.

Опять она надо мной насмехалась. Я уже открыл рот, чтобы должным образом ответить, но она прижала к моим губам свой пальчик.

— Мне довольно долго пришлось ждать этого признания, Петрок. Я тоже тебя люблю.

— Еще с Бордо? — Она кивнула. — Или с самой встречи с безумным отшельником? Я тебя полюбил именно тогда.

— С той самой встречи с отшельником, мой Петрок. С самого начала. — Она вдруг заплакала. Мы оба заплакали — прямо как маленькие дети.

Она всхлипнула и вытерла нос рукавом.

— Ну вот, — прошептала она. — Не так уж трудно было в этом признаться, не правда ли?