— Но о чем они разговаривают? — спросил мистер Зловрединг, поверенный в делах. В его голосе звучало раздражение, словно он наперед знал, что речь у них идет о пустяках.

— О добывайках, — сказала миссис Мей.

Они стояли под живой изгородью среди мокрых кочанов древовидной капусты, качавшейся на ветру. День был промозглый, начинало темнеть, и свет лампы в окне домика у подножия холма выглядел особенно приветливым.

— Здесь можно разбить фруктовый сад, — добавила негромко миссис Мей, словно желая переменить тему.

— В нашем с вами возрасте, — заметил мистер Зловрединг, все еще не отрывая глаз от освещенного окна внизу, — разумнее сажать цветы, чем плодовые деревья.

— Вы так думаете? — сказала миссис Мей и тут же натянула капюшон длинного, широкого пальто, спасаясь от порывов ветра. — Но видите ли, я завещаю этот дом ей.

— Кому — ей?

— Кейт, моей племяннице.

— Понятно, — сказал мистер Зловрединг и снова бросил взгляд на освещенное окно, возле которого, как он знал, сидела Кейт. Странный ребенок, подумал он; смотрит сквозь тебя широко раскрытыми глазами, будто не видит, и часами разговаривает со старым мошенником Томом Доброу, который некогда служил здесь лесником. Поневоле придешь в смущение. Что между ними общего, спросил он себя, между этим туповатым стариком и жадно слушающей его девочкой? Вот уже (он взглянул на часы) час с четвертью, как они сидят, пригнувшись друг к другу, у окна и говорят, говорят…

— О добывайках?.. — повторил он, точно это слово встревожило его — каких добывайках?

— Ну, это такая история, — небрежно сказала миссис Мей, осторожно пробираясь между набухшими от дождя кочками к вымощенной кирпичом дорожке, — которую мы рассказывали друг другу, брат и я, когда жили здесь в детстве.

— В Фирбэнк-Холле?

— Да, у двоюродной бабушки, тети Софи. Кейт очень нравится эта история.

— Но отчего, — спросил мистер Зловрединг, — ей вздумалось рассказывать ее Тому Доброу?

— Тому? Почему бы и нет? Хотя, по правде говоря, я думаю, дело обстоит как раз наоборот — я думаю, Том рассказывает Кейт.

Следуя за миссис Мей по выщербленным кирпичам дорожки, мистер Зловрединг погрузился в молчание. Он знал эту семью почти всю жизнь, и чем дальше, тем чудаковатей они ему казались.

— Но кто ее выдумал? Вы?

— Куда мне, нет. — Миссис Мей смущенно рассмеялась. Скорее всего, ее придумал мой брат. Если это вообще выдумка; — прибавила она внезапно еле слышным голосом.

Мистер Зловрединг ухватился за ее слова.

— Я не вполне вас понимаю. Эта история, о которой вы говорите, она что — основана на реальных фактах?

Миссис Мей рассмеялась.

— О нет, факты эти никак не могут быть реальными. Никоим образом. — Она снова пустилась в путь, добавив через плечо: — Просто этот старик, Том Доброу, по-видимому, знал наших человечков.

— Каких человечков? Попрошаек?

— Не попрошаек — добываек.

— Понятно, — сказал мистер Зловрединг, хотя ему ничего не было понятно.

— Мы назвали их так, — обернувшись к нему, миссис Мей поджидала, пока он поравняется с ней, — вернее, они сами так себя называли, потому что у них не было ничего своего. Ничего. Даже имена они брали у людей: семейство Курантов — там были отец, мать и дочка — звали Под, Хомили, Арриэтта.

Когда мистер Зловрединг подошел к ней, она улыбнулась:

— По-моему, прелестные имена.

— О да, — довольно сухо сказал он. А затем, вопреки своей воле, улыбнулся ей в ответ; он вспомнил, что она всегда любила, пусть мягко, подтрунивать над людьми; даже в юности, когда он находил ее весьма привлекательной, это приводило его в замешательство.

— Вы не изменились, — сказал он.

Миссис Мей сразу посерьезнела.

— Но не станете же вы отрицать, что Фирбэнк-Холл был странный старый дом.

— Старый — да. Но не более странный, чем… — он взглянул вниз, — чем, скажем, этот домик.

Миссис Мей рассмеялась.

— Тут Кейт согласилась бы с вами. Она считает этот домик таким же странным, каким мы считали Фирбэнк-Холл, в точности таким же. Знаете, в Фирбэнке у нас с братом с самого начала было чувство, будто в доме, помимо людей, живут еще какие-то человеческие существа.

— Но, — раздраженно воскликнул мистер Зловрединг, — какая разница между человеческими существами и людьми? Это одно и то же.

— Ладно, просто другие существа. Гораздо меньше людей ростом, но внешне всем похожие на них, разве что головы побольше, да подлиннее кисти рук и ступни. Очень маленькие и незаметные. Мы воображали, что живут они, как мыши, — за стенными панелями, или за плинтусом, или под половицами… и полностью зависят от того, что им удается стащить в доме. Хотя воровством это тоже не назовешь — они брали только то, без чего люди вполне могли обойтись.

— Что именно? — спросил мистер Зловрединг и, внезапно почувствовав себя неловко, обогнал миссис Мей, чтобы убрать с ее пути побег куманики.

— О, самые разные вещи. Любые продукты, естественно, и любые другие мелкие предметы, которые можно было бы сдвинуть с места и которые могли бы пригодиться, — спичечные коробки, огрызки карандашей, иголки, лоскутки… все, из чего можно было бы смастерить одежду, орудия труда или мебель. Нам было их жалко, потому что они ценили красоту и стремились сделать свои темные норки такими же уютными и удобными, как жилища людей. Брат старался помочь им. — Миссис Мей внезапно замолчала, словно смутившись. — Во всяком случае, так он мне говорил, — запинаясь, закончила она и тихонько рассмеялась, точно сама не принимала всего этого всерьез.

— Понятно, — снова сказал мистер Зловрединг.

Они принялись обходить дом, стараясь не попасть под капли, падающие с крыши.

— А при чем тут Том Доброу? — снова заговорил он, когда миссис Мей задержалась у бочки для дождевой воды.

Она обернулась и посмотрела ему в лицо.

— Ну не удивительно ли это? В моем возрасте — чуть не в семьдесят лет — получить в наследство этот домик и застать здесь хозяином Тома.

— Он тут вовсе не хозяин… всего лишь временный жилец.

— Я хочу сказать, — продолжала миссис Мей, — вообще застать его здесь. В старые времена, когда они были мальчиками, Том и брат часто вместе ставили капканы на кроликов… Они были большими друзьями, по-своему. Но всему этому пришел конец… после скандала.

— О, — сказал мистер Зловрединг, — значит, был скандал?

Они стояли перед изъеденной непогодой входной дверью, и, заинтересовавшись помимо своего желания, мистер Зловрединг снял руку со щеколды.

— Еще какой! — воскликнула миссис Мей. — Я думала, вы слышали о нем. Даже полисмен был втянут в него… вы помните Эрни Ранэйкра? Вся деревня только об этом и говорила. Кухарка и садовник каким-то образом пронюхали о добывайках и решили выкурить их из дома. Они пригласили местного крысолова и послали сюда за Томом и его хорьком. Он был тогда еще мальчик, внук лесника, лишь ненамного старше нас с братом. Но, — миссис Мей внезапно повернулась к поверенному лицом, — вы не могли не слышать обо всем этом.

Мистер Зловрединг нахмурился. В памяти стали всплывать какие-то смутные слухи… какая-то глупая история, приключившаяся в Фирбэнке: кухарка по имени Дайвер или Драйвер, пропажа каких-то вещей из горки в гостиной…

— Что-то, связанное с золотыми часами и изумрудами, да? — сказал он наконец.

— Да, потому-то они и послали за полисменом.

— Но, — мистер Зловрединг еще сильнее нахмурился, — эта женщина, Дайвер или…

— Драйвер. Именно так ее звали.

— И этот садовник… вы хотите сказать, что они верили, будто эти человечки существуют на самом деле?

— По-видимому, так, — ответила миссис Мей, — иначе они не стали бы заваривать всю эту кашу.

— И что же произошло? — спросил мистер Зловрединг. — Их поймали? Нет, нет, я не это имел в виду! Я имел в виду — чем они оказались? Верно, мышами?

— Меня в то время не было в Фирбэнке, но, по словам брата, добывайки выбрались из дома в самый последний момент через решетку в подвальном окошечке… знаете, такие отверстия в кирпичной кладке, которые делают для вентиляции. Они пробежали через фруктовый сад, — она оглянулась по сторонам: сумерки сгущались все больше, — поднялись по склону холма и ушли в поля.

— Кто-нибудь их видел? — спросил мистер Зловрединг.

— Нет.

Мистер Зловрединг кинул быстрый взгляд на окутанные туманом склоны: тонувшие в полумраке леса позади бледных полей казались совсем черными.

— Белки, — сказал он, — вот что это такое было, скорее всего.

— Возможно, — не стала спорить с ним миссис Мей. Она отошла от него в сторону пристроенной к дому прачечной, туда, где утром рабочие отрыли водосточную трубу. — По-моему, эта труба достаточно широкая, чтобы использовать ее в качестве канализационной, — сказала она.

— Широкая, — да, — согласился мистер Зловрединг, глядя на глиняные секции трубы, — но санитарный инспектор ни за что этого не разрешит, все сточные трубы в этих краях идут прямиком в реку. Нет, боюсь, вам придется поставить очистной бак.

— Так для чего тогда была эта труба? Мистер Зловрединг кивнул на прачечную.

— Для воды от стирки и, возможно, из судомойни. — Он взглянул на часы. — Подвезти вас? Уже довольно поздно.

— Вы очень любезны, — сказала миссис Мей в то время, как они шли обратно к двери.

— Это просто неслыханно, — возвращаясь к их разговору, сказал мистер Зловрединг, кладя руку на щеколду.

— Согласна с вами.

— Я имею в виду, — дойти до того, чтобы вызывать полисмена. Невероятно.

— Еще бы, — сказала миссис Мей и принялась вытирать ноги о кусок мешковины, лежавший возле ступенек.

Мистер Зловрединг взглянул на свои ботинки и последовал ее примеру.

— Ваш брат, должно быть, умел убеждать слушателей.

— О да.

— И был большой выдумщик.

— Еще какой! По его словам, существовала целая колония этих человечков. Он рассказывал мне и о другой семье — родственниках тех, кто жил в Фирбэнке, — которая, как думали, поселилась в барсучьей норе… здесь, неподалеку, на опушке леса. Дядя Хендрири и тетя Люпи… — Она искоса взглянула на мистера Зловрединга. — У них было четверо детей…

— …По словам вашего брата, — скептически заметил мистер Зловрединг и снова протянул руку к щеколде.

— И по словам старого Тома, — засмеялась миссис Мей и понизила голос. — Старый Том клянется, что все это — истинная правда. Но он утверждает, что жили они вовсе не в барсучьей норе, а уж если и жили там, то совсем недолго. Он клянется, что много лет подряд они жили за стенкой возле очага, между кладкой и штукатуркой.

— Какого очага? — тревожно спросил мистер Зловрединг.

— Этого, — сказала миссис Мей шепотом, в то время как она распахивала дверь. — Здесь, в этом самом доме.

— Здесь, в этом самом доме… — повторил мистер Зловрединг изумленно; отступив в сторону, чтобы пропустить миссис Мей, он вытянул вперед шею и заглянул в комнату, не переступая порога.

Тихая комната казалась пустой: желтый свет лампы лился на каменный пол, в очаге тлели угли. У окна лежала груда ореховых прутьев, очищенных от коры и расщепленных, — заготовки для крыш; возле них стояло деревянное кресло. Вот все, что они заметили. Неожиданно из темного угла у очага возникла Кейт.

— А, это вы, — сказала она.

Похоже было, что она собиралась сказать что-то еще, но тут ее взгляд, скользнув мимо миссис Мей, упал на мистера Зловрединга, все еще топтавшегося у порога. — Я смотрела в дымоход, — объяснила она.

— Это я вижу, — у тебя на лице сажа.

Да? — равнодушно отозвалась Кейт. Глаза ее блестели, и, судя по всему, она не могла дождаться, когда мистер Зловрединг закроет дверь и, если он не собирается входить, совсем уйдет.

Миссис Мей взглянула на пустое кресло, а затем мимо Кейт на дверь в прачечную.

Где Том?

— Пошел покормить свинью, — сказала Кейт. Она замолкла было, затем, не удержавшись, выпалила: — Разве нам обязательно уже ехать? Тут через поле всего два шага, а мне ужасно нужно что-то вам показать….

Мистер Зловрединг взглянул на часы.

— Что ж, в таком случае… — начал он.

— Да, пожалуйста, не ждите нас, — вырвалось у миссис Мей. — Как говорит. Кейт, до Лейтон-Баззарда всего два шага…

— Я только хотел сказать, — бесстрастно продолжал мистер Зловрединг с порога, — что, поскольку дорога сюда такая узкая, а канавы полны воды, я поеду вперед и подожду вас у перекрестка. — Он принялся застегивать пальто. — Надеюсь, вы услышите гудок?

— Да, да, разумеется. Спасибо… конечно. Мы будем прислушиваться.

Когда дверь за мистером. Зловредингом закрылась, Кейт схватила миссис Мей за руку и нетерпеливо потащила ее к очагу.

— Мне столько надо рассказать вам. Столько, столько…

Мы не были грубы с мистером Зловредингом? — спросила миссис Мей. — Мы не прогнали его?

— Что вы, конечно нет! Вы так красиво поблагодарили его. Но посмотрите сюда, — продолжала Кейт, — пожалуйста.

Опустив руку миссис Мей, она кинулась вперед и, пыхтя от напряжения, оттащила от стены дровяной ларь, стоявший рядом с очагом; глазам открылось отверстие с остроугольным верхом в плинтусе под панелью.

— Вот где они жили!.. — вскричала Кейт.

Миссис Мей, помимо воли, почувствовала странное волнение; глядя вниз, на крысиную дыру, она сказала неуверенно:

— Не следует быть легковерными, Кейт. Я хочу сказать: нельзя верить абсолютно всему, что мы слышим. Ты же знаешь, что говорят о старом Томе.

— Где, в деревне? Да, знаю я, что они говорят: «Самый отъявленный лгун в пяти графствах». Но ведь говорить так стали из-за добываек; понимаете, вначале он всем рассказывал о них. Это было ошибкой. Он думал: людям будет интересно. Но. им вовсе не было интересно…. ни капельки, они просто не верили ему.

Кейт стала на колени и, тяжело дыша, заглянула в дыру.

— По-моему, был только один человек, кроме Тома, который верил в добываек.

— Ты имеешь в виду миссис Драйвер, кухарку из Фирбэнка?

Кейт нахмурилась и, выпрямившись, села на пятки..

— Нет, вряд ли миссис Драйвер по-настоящему верила в них. Я знаю, что она их видела, но думаю, что она не поверила своим глазам. Нет, я говорю о другом человеке, о цыгане по прозвищу Кривой Глаз. Он вытряхнул их из ботинка на пол своего фургона. Он увидел их прямо у себя под носом. Какие уж туг сомнения? Он попробовал схватить их, говорит Том, но они ускользнули. Он хотел посадить наших добываек в клетку и показывать на ярмарке за деньги. Но Том их спас. Конечно, с помощью Спиллера.

— А кто этот Спиллер? — спросила миссис Мей. Она все еще, словно завороженная, смотрела на крысиную дыру.

Кейт удивленно взглянула на нее.

— Вы не слышали о Спиллере?

— Нет, — сказала миссис Мей.

— О! — вскричала Кейт, откидывая голову и полузакрыв глаза. — Спиллер — настоящее чудо!

— Не сомневаюсь, — сказала миссис Мей; она подтащила к себе стул с плетеным сидением и с трудом опустилась на него, — но не забывай — вы с Томом разговариваете целыми днями… я не совсем в курсе событий… Кем он считался, этот Спиллер? Добывайкой?

— Он и был добывайкой, — поправила ее Кейт, — но, — как бы вам сказать? — диким: жил под живыми изгородями, одевался в старые кротовые шкуры и, если честно, никогда не мылся…

— Он не кажется мне таким уж потрясающим.

— Ой, что вы! Он сбегал за Томом, и Том кинулся туда и спас их; схватил их с пола прямо из-под носа у цыган и спрятал у себя в кармане, а потом принес всех добываек сюда — всех четверых: Спиллера, Пода, Хомили и Арриэтту. И опустил их очень осторожно, одного за другим, — Кейт притопнула ногой по теплым каменным плитам пола, — на это самое место. И они, бедняжки, убежали за стену через эту крысиную дыру, — Кейт снова наклонила голову, пытаясь заглянуть вовнутрь, — и забрались по крошечной лестнице наверх, туда, где жили их родичи…

Неожиданно Кейт поднялась на ноги и, вытянув вверх руку во всю длину, постучала по штукатурке возле очага.

— Их дом, этих родичей, был где-то здесь. Довольно высоко. Они жили, на двух этажах между стенкой прачечной и этой стенкой. Том говорит, они пользовались водой из трубы, что идет от бака на крыше в прачечную; сделали в ней дырки с затычками. Арриэтте не нравилось там, наверху, и она каждый вечер спускалась потихоньку сюда и болтала с Томом. Но наша семья — Куранты — недолго тут оставалась. Понимаете, произошла ужасная вещь…

— Рассказывай же, — заторопилась миссис Мей.

— Нам не успеть. Мистер Зловрединг вот-вот начнет гудеть… Да и рассказывать про это должен старый Том; похоже, он все про них знает — даже то, что они говорили и делали, когда их никто не видел.

— Да, он прирожденный рассказчик, — сказала, смеясь миссис Мей. — И разбирается в людях. Когда приходится бороться за жизнь, люди ведут себя одинаково — конечно, согласно своему характеру и темпераменту, — независимо от роста и общественного положения. — Миссис Мей наклонилась вперед, словно желая получше рассмотреть плинтус. — Даже я, — добавила она, — могу представить себе, что чувствовала Хомили, лишенная домашнего крова и всего своего добра, стоя перед этой темной дырой… А наверху чужие ей родственники, которые вовсе ее не ждут и которых она не видела уже тысячу лет.

Но миссис Мей ошиблась: она не представляла, какую радость испытывают добывайки, оказавшись в надежном убежище, где им ничто не грозит. Спору нет, проходя друг за другом через дыру в плинтусе, они немного волновались, им было не по себе, но потому лишь, что похожее на пещеру, пустое и темное пространство, в котором они очутились, на первый взгляд казалось необитаемым: здесь пахло пылью и мышами, все звуки отдавались гулким эхом…

— О боже! — Словно не веря сама себе, разочарованно пробормотала Хомили, — неужто они тут живут?

Постепенно ее глаза привыкли к полумраку, и неожиданно она наклонилась и что-то подняла.

— Батюшки! — взволнованно шепнула она, оборачиваясь к Поду. — Ты знаешь, что это?

— Да, — ответил Под, — это кусок пера для чистки трубок. Брось его Хомили, и пойдем. Спиллер нас ждет.

— Это носик от нашего чайника из желудя, не отступалась Хомили, — вот что это такое. Я бы узнала его где угодно, и не спорь со мной… Значит, они на самом деле здесь, — удивленно бормотала она, идя следом за Подом в темноту, — и сумели как-то заполучить наши собственные вещи.

— Нам надо подняться, — сказал Спиллер, и Хомили увидела, что он стоит, держась рукой за приставную лестницу, которая уходила в высоту и терялась во тьме. Сделана она была из двух половин расщепленной вдоль тростинки с перекладинами из спичек, аккуратно приклеенными по бокам, и напоминала те подставки, что продаются в цветочных магазинах для вьющихся растений. Посмотрев наверх, Хомили содрогнулась.

— Я полезу первым, — сказал Под. — Лучше будем подниматься по одному.

Хомили со страхом смотрела вверх, пока не услышала его голос.

— Все в порядке, — шепнул он откуда-то сверху, видеть его она не могла. — Поднимайся.

Хомили стала карабкаться следом, хотя колени ее тряслись, и наконец очутилась рядом с Подом на тускло освещенной площадке, похожей на воздушный причал. Когда Хомили на нее ступила, она тихонько заскрипела и даже, казалось, качнулась. Внизу была пустота и мрак, перед ними — открытая дверь.

— Ах, батюшки, — бормотала Хомили, — надеюсь, здесь не опасно… Не гляди вниз, — остерегла она дочь, поднимающуюся третьей.

Но Арриэтта и не собиралась глядеть вниз: ее глаза были устремлены к освещенному дверному проему и движущимся теням за ним. До нее донеслись еле слышные голоса и внезапный срыв пронзительного смеха.

— Пошли, — сказал Спиллер, проскальзывая мимо них к двери.

Арриэтта на всю жизнь запомнила эту комнату: тепло, непривычную ей теперь чистоту, мерцающий свет свечи и запах горячей домашней пиши.

И так много голосов… так много добываек…

Постепенно, словно из тумана, перед ней стали всплывать отдельные лица: верно, это — тетя Люпи… та, что обнимает ее мать. Тетя Люпи, какая кругленькая и румяная; ее мать, такая тощая и чумазая. Странно, с чего это они обнимаются и плачут, подумала Арриэтта. Они никогда не любили друг друга, кто этого не знает? Хомили считала, Люпи заносчивой, потому что раньше, в большом доме, Люпи жила в гостиной и переодевалась к обеду (Арриэтта слышала, как об этом судачили). А Люпи презирала Хомили за то, что та жила под кухней и неправильно произносила слово «паркет».

А там, конечно, сам дядя Хендрири — этот мужчина с реденькой бородкой, который спрашивает у отца: «Неужто это Арриэтта? Быть того не может!» И отец гордо отвечает: «Она самая, собственной персоной». И эти три мальчика, должно быть, и есть ее двоюродные братцы — имен их она не расслышала. Они выросли, но по-прежнему были все на одно лицо. А эта высокая, худенькая, не то девочка, не то девушка, похожая на фею, что застенчиво стоит со смущенной улыбкой на губах, — она кто? Неужели Эглтина? Да, верно, это она.

Сама комната, обставленная мебелью из кукольного домика самой разной формы, размера и цвета, казалась какой-то ненастоящей. Там были кресла, обитые бархатом и репсом: одни — слишком маленькие, чтобы в них уместиться, другие — слишком большие. Там были высоченные шифоньеры и низкие-пренизкие журнальные столики. Там был игрушечный камин с раскрашенными гипсовыми углями и каминными щипцами, вырезанными вместе с решеткой. Там были два нарисованных окна с резными ламбрекенами и красными атласными занавесями. Из них открывался прекрасный, но также нарисованный вид: из одного — на швейцарские горы, из другого — на лесистое ущелье в Шотландии («Это Эглтина, ее работа, — похвасталась тетя Люпи светским тоном. — Когда достанем еще занавеси, нарисуем третье — с видом на озеро Комо»). Там были торшеры и настольные лампы, отделанные оборками, фестонами и кистями, но Арриэтта заметила, что освещали комнату скромные самодельные свечи, которыми они пользовались у себя дома.

Все выглядело таким чистым и аккуратным, что Арриэтта еще больше сконфузилась. Она кинула быстрый взгляд на мать и отца и чуть было не сгорела со стыда. Они не стирали одежду уже несколько недель и уже несколько дней как не мыли руки и не умывались. У Пода была дыра на колене, волосы Хомили торчали в разные стороны. А пухленькая тетя Люпи любезно просит Хомили снять свои вещи («будь добра, раздевайся») так, словно речь идет о боа из перьев, мантилье и свежевычищенных лайковых перчатках.

И тут Арриэтта услышала утомленный голос матери:

Бедняжка Люпи, — говорила она, — как здесь заставлено… Кто тебе помогает убирать?

И, покачнувшись, Хомили упала в кресло.

Все кинулись ей на помощь — чего она и ожидала. Принесли воды и побрызгали в лицо. У Хендрири на глазах были слезы.

— Молодчина, она так геройски держалась, — пробормотал он, качая головой. — Страшно подумать, что ей пришлось пережить…

Затем Куранты помылись и почистились на скорую руку, остальные быстренько осушили слезы и все уселись за ужин. Ужинали они на кухне, которая была куда скромнее гостиной, зато тут горел настоящий огонь в прекрасной плите, сделанной из большого дверного замка. Угли можно было мешать через замочную скважину, — как красиво она светилась! — а дым (сказали им) через целую систему труб выходил в дымоход.

Длинный белый стол ломился от угощения. Сам он представлял собой накладку от старинного замка, снятого с двери гостиной, — покрытая белой эмалью и разрисованную незабудками медная пластинку, укрепленную на четырех огрызках карандашей, всунутых в отверстия от винтов. Острия грифелей чуть высовывались над поверхностью стола. Один из карандашей был чернильный, и Курантов предупредили, чтобы они не дотрагивались до него, а то вымажут руки.

Какой только еды не было на столе: свежая и консервированная, настоящая и искусственная; пироги, пудинги, варенья и соленья, приготовленные руками Люпи, а также баранья нога и пирожные из гипса, заимствованные в кукольном домике. Там стояли три настоящих стакана, чашки из желудя и два графина зеленого стекла.

Вопросы — ответы, расспросы — рассказы…

У Арриэтты закружилась голова.

— А где Спиллер? — вдруг спросила она.

— Ушел, — неопределенно ответил Хендрири; он нахмурился, и чтобы скрыть неловкость, принялся постукивать по столу оловянной ложкой. («Одной из моей полудюжины, — сердито подумала Хомили. — Интересно, много ли их осталось?»)

— Куда ушел? — спросила Арриэтта.

— Домой, наверно, — ответил Хендрири.

— Но мы же не поблагодарили его! — вскричала Арриэтта. — Спиллер спас нам жизнь.

Хендрири снова повеселел.

— Выпей капельку ежевичного ликера, — предложил он Поду. — Люпи сама его делала. Это нас подбодрит…

— Я — нет, — твердо сказала Хомили, прежде чем Под успел ответить. — К добру это не приведет, мы убедились на собственном опыте.

— Но что Спиллер о нас подумает? — не отступалась Арриэтта, чуть не плача. — Мы даже не поблагодарили его.

Хендрири удивленно взглянул на нее.

— Спиллеру не нужны благодарности. Не волнуйся, все в порядке… — и он похлопал Арриэтту по руке.

— А почему он не остался к ужину?

— Никогда не остается, — сказал Хендрири. — Не любит большую компанию. Приготовит что-нибудь себе сам.

— Где?

— В той плите.

— Но это же так далеко отсюда!

— Для Спиллера такое расстояние — пустяк!.. Он привык. Часть пути проплывает.

— И ведь уже, наверное, темнеет, — горестно продолжала Арриэтта.

— Полно, о Спиллере тревожиться нечего, — сказал ей дядя. — Кончай свой пирог…

Арриэтта опустила глаза на тарелку (из розовой пластмассы, она помнила этот сервиз); у нее почему-то пропал аппетит. Она взглянула на Хендрири.

— А когда он вернется? — спросила она тревожно.

— Он не часто сюда приходит. Раз-два в год — за новой одеждой. Или по специальному поручению Тома.

Арриэтта? задумалась.

— Ему, должно быть, тоскливо одному, — наконец заметила она робко.

— Спиллеру? Нет, я бы этого не сказал. Некоторые добывайки такие с рождения. Одиночки. Иногда они попадаются среди нас. — Он взглянул через комнату — туда, где, выйдя из-за стола, сидела у огня Эглтина. — Эглтина тоже из них… Жаль, но что поделаешь? Им никого не надо — подавай лишь человеков. Прямо с ума по ним сходят, как поглядишь…

Как темно было в этом чужом доме — почти так же темно, как под полом кухни в Фирбэнке, ведь освещали его лишь самодельные восковые свечи, наколотые на острия кнопок (сколько человечьих жилищ вдруг подумала Арриэтта, сгорело из-за беспечности добываек, снующих взад и вперед с горящими свечами в руках). Как ни старалась Люпи навести чистоту, пахло сажей и тянуло из углов прогорклым сыром.

Братцы спали в кухне — ради тепла, объяснила Люпи; нарядной гостиной пользовались лишь по особым случаям. Снаружи от нее была неосвещенная площадка, с которой спускалась вниз шаткая лестница.

Над площадкой, скрытые в полумраке, были две комнаты, которые им отвела Люпи. Лестницу к этим комнатам смастерить еще не успели, и добраться до жесткого настила, сделанного Хендрири из крышки обувной коробки, можно было только цепляясь пальцами за дранку и вслепую нащупывая место для ноги.

— Ну, ты приведешь здесь все в жилой вид, — сказала Люпи (она знала, что у Пода золотые руки), — мы для начала одолжим вам кое-что из мебели.

— «Для начала…», — бормотала Хомили в то первое утро, поднимаясь нога за ногу, вслед за Подом по дранкам (в отличие от большинства добываек Она боялась высоты и не увлекалась лазаньем). — А потом что?

Ей было страшно взглянуть вниз. Она знала, что там была неустойчивая площадка, а от нее уходила еще дальше спичечная лестница, поблескивающая, как рыбья кость.

— Ладно, — утешала она себя, неуклюже нащупывая место, куда поставить ногу, — пусть подъем и крутой, зато вход отдельный…

— Как тебе тут, Под? — спросила Хомили, просовывая, наконец, голову в открытый люк, прорезанный в полу; ну и странно же это выглядело — словно ее голову отделили от плеч.

— Здесь сухо, — ответил Под уклончиво и топнул несколько раз по полу, точно желая проверить его крепость.

— Ой, не топай так сильно, Под, — взмолилась Хомили, еле удерживаясь на ногах. — Это только картон.

— Знаю, — сказал Под. — Но дареному коню в зубы не смотрят, — добавил он, когда Хомили добралась до него.

— Дома, под кухней, — сказала Хомили, осматриваясь, — мы, по крайней мере, были на твердой земле.

— С тех пор тебе пришлось жить в ботинке, — напомнил ей Под, — и в пещере и на берегу, И ты чуть не умерла с голоду. И чуть не замерзла насмерть. И чуть не попала в руки к цыганам. Дареному коню в зубы не смотрят, — снова сказал он.

Хомили еще раз огляделась по сторонам. Две комнаты? Назвать их так можно было лишь с трудом. Кусок картона между двумя решетками дранки, разделенный книжным переплетом, где на темно-красном холсте тускло поблескивало вытесненное золотом название «Разведение свиней. Ежегодник». В этой стене Хендрири вырезал дверь. Потолков вообще не было, и откуда-то сверху падал тусклый свет. Верно, через щель между половицами и стеной в спальне лесника, подумала Хомили.

— Кто там спит? — спросила она Пода. — Отец этого мальчика?

— Дед, — ответил Под.

— Не удивлюсь, если он захочет нас поймать, — сказала Хомили, — наставит мышеловок и тому подобное.

— Спору нет, — сказал Под, — когда имеешь дело с лесниками, надо сидеть тишком. Правда, он на целый день уходит из дому, и мальчик с ним… Да, здесь сухо, — добавил он, осматриваясь вокруг, — и тепло.

— Не очень-то, — возразила Хомили. Проходя вслед за Подом в проем между комнатами, она увидела, что дверь держится на холстине переплета, которую Хендрири оставил неразрезанной.

— Скоро обтреплется, вот увидишь, — заметила она, несколько раз закрывая и открывая дверь, — и что тогда?

— Я могу прошить холст, — сказал Под, — сапожными нитками. Пара пустяков. — Он прижал ладони к каменной кладке дальней стены. — Дымоход, — объяснил он, — теплый, да?

— Да, — хмыкнула Хомили, — когда прижмешься к нему.

— Что, если нам спать тут, рядом с трубой?

— На чем? — спросила Хомили.

— Они хотели одолжить нам кровати.

— Нет, лучше нам использовать дымоход для стряпни, — Хомили ощупала рукой кладку и принялась выколупывать штукатурку из вертикальной трещины между камнями. — Тут можно добраться до жара.

— Но ведь мы будем питаться внизу, вместе с ними, — сказал Под. — Мы же так договорились… и готовить будем вместе.

— Вместе готовить — вместе добывать, — сказала Хомили. — Но тебе, Под, добывать здесь будет нечего.

— Чепуха, — сказал Под. — С чего это ты взяла?

— А с того, что в таком небольшом доме, как этот, где живут всего двое человеков — старик и мальчик, не столько поживы, сколько в Фирбэнке. Попомни мои слова. Я разговаривала с Люпи: Хендрири и два старших парнишки вполне управляются здесь. А ты станешь у них хлеб отбивать. Вряд ли это им придется по вкусу.

— Так что же мне делать? — сказал Под.

Добывайка, лишенный возможности добывать, в особенности такой мастер своего дела, как Под! Глаза у него округлились, стали пустыми.

— Займешься мебелью, скорее всего.

— Но они дадут нам ее взаймы.

— Дадут взаймы! — прошипела Хомили. — Все, что у них есть, было нашим!

— Полно, Хомили… — начал Под.

Хомили понизила голос до шепота:

— Все, до последней вещи. И это красное бархатное кресло, и кухонный шкаф для посуды с нарисованными тарелками, все, что мальчик принес нам из кукольного домика…

— Но плита их собственная, — вставил Под, — и стол из наладки от замка. И этот…

— …И гипсовая баранья нога была наша, — прервала его Хомили, — и блюдо с гипсовым тортом. И кровати наши были, и диван. И пальма в кадке…

— Послушай, Хомили, — взмолился Под, — мы уже обсуждали все это, вспомни. Как говорится, что с воза упало, то пропало, что нашел, то мое. Для них мы тогда все равно, что умерли… ну, вроде как сквозь землю провалились или в воду канули. Все эти вещи им принесли в простой белой наволочке и сложили у дверей. Понимаешь, что я хочу сказать? Вроде как мы их оставили им в наследство.

— Оставить что-нибудь Люпи? Да ни за что! — воскликнула Хомили.

— Право, Хомили, надо признать, что они были к нам добры.

— Да, согласилась Хомили, — надо.

И грустно посмотрела вокруг.

Картонный пол был усеян кусками упавшей сверху штукатурки. Хомили рассеянно принялась подталкивать их ногой туда, где между ровным краем картона и бугристой обмазкой стены были небольшие отверстия. Обломки с шумом обрушились вниз, в кухню Люпи.

— Видишь, что ты наделала? — сказал Под. — Если нам дорога жизнь, мы не должны поднимать шума. Особенно вроде этого. Для человеков, если что бухает или катится, значит — там мыши или белки. Сама знаешь не хуже меня.

— Прости, — сказала Хомили.

— Погоди-ка минутку, — сказал Под.

Все это время он пристально смотрел на луч света, падавший сверху, и сейчас, не успела Хомили отозваться, как Под быстро полез по дранке к щели, откуда он выбивался.

— Осторожней, Под, — шепнула Хомили.

Ей показалось, что он тащит какой-то предмет, но какой — от нее заслоняло его тело. Слышно было, как Под пыхтит от натуги.

— Не волнуйся, — сказал Под своим обычным голосом, начиная опускаться. — Там, наверху, сейчас никого нет. Принимай, — добавил он, передавая жене старую костяную зубную щетку, чуть подлиннее ее самой. — Первая добыча, — скромно произнес Под, и Хомили увидела, что он доволен. — Кто-то уронил ее там, в спальне, и она застряла между полом и стеной. Залезть туда, в комнату, — продолжал он, — проще простого: то ли стена немного отошла, то ли половицы усохли; подальше щель еще шире… Принимай еще, — добавил он, передавая ей довольно большую раковину, которую он вытащил из обмазки стены. — Ты подмети тут, — добавил он, а я снова поднимусь наверх. Самое время, пока там никого нет.

— Только осторожней, Под… — умоляюще произнесла Хомили с гордостью и беспокойством.

Она не сводила с него глаз, пока он взбирался по дранке, и лишь после того, как Под исчез из виду, принялась подметать пол, используя раковину вместо совка. К тому времени, когда снизу поднялась Арриэтта, чтобы сообщить, что их ждут к столу, на полу лежала неплохая добыча: донышко фарфоровой мыльницы (таз для умывания), вязаная тамбуром желтая с красным салфетка под блюдо, из которой мог выйти коврик, обмылок светло-зеленого мыла, длинная штопальная игла (чуть заржавленная), три таблетки аспирина, пачка перышек для чистки трубок и длинный кусок просмоленной бечевки.

— Я вроде бы нагулял аппетит, — сказал Под.

Они спустились по дранке на площадку, и, держась подальше от ее краев, прошли в гостиную, а через нее на кухню.

— Ну наконец-то! — воскликнула Люпи громким, сочным, «тетушкиным» голосом. Рядом с пухленькой, розовой от печного жара Люпи в пунцовом шелковом платье Хомили казалась еще более тощей и угловатой — форменная защипка для белья. — Мы уже собрались начинать без вас.

Кухня освещалась одной-единственной лампой — серебряная солонка с дырочками наверху, из которой торчал фитиль. Воздух был неподвижным, пламя горело ровно, но слабо, и эмалированная столешница, белая, как лед, тонула в полумраке.

Эглтина, стоя у плиты, разливала суп. Тиммис, младший мальчик, нетвердо держась на ногах, разносил его в желтых раковинах от улиток; вычищенные и отполированные, они выглядели очень мило. «А Эглтина и Тиммис похожи друг на друга, — подумала Арриэтта, — оба тихие, бледные и как будто настороженные». Хендрири и два старших мальчика уже сидели за столом и жадно хлебали суп.

— Встаньте, — игриво вскричала Люпи, — вы должны вставать, когда в комнату входит ваша тетя.

Мальчики нехотя поднялись и тут же плюхнулись обратно. «Уж эти Клавесины, — было написано у них на лицах, — им бы только хорошие манеры». Братцы были слишком молоды, чтобы помнить благословенные дни в гостиной большого дома — ромовые бабы, китайский чай, музыку по вечерам. Неотесанные, подозрительные, они почти не раскрывали рта. «Мы не очень-то им нравимся,» — подумала Арриэтта, занимая свое место за столом. Маленький Тиммис, прихватив раковину тряпкой, принес ей суп. Тонкие стенки раковины были горячи, как огонь, и Арриэтта с трудом удерживала ее в руках.

Еда была простая, но питательная: суп и вареные бобы с каплей мясного соуса — по одному бобу на каждого. Ничего похожего на роскошное угощение, поданное на ужин, когда Люпи выставила на стол все свои запасы. Казалось, они с Хендрири посовещались и решили спуститься на более низкую ступень. «Мы должны начать, — так и слышался Арриэтте твердый, уверенный голос Люпи, — так, как собираемся продолжать».

Однако Хендрири и старшим братцам подали омлет из ласточкина яйца, пожаренный на жестяной крышке. Люпи сделала его собственными руками. Приправленный тимьяном и диким чесноком, он очень вкусно пахнул, шкворча на сковородке.

— Они сегодня выходили из дома, все утро искали добычу, — объяснила Люпи. — Выйти можно, только если открыта входная дверь, и бывает, что им не попасть обратно. Однажды Хендрири пришлось три ночи провести в дровяном сарае, прежде чем он смог вернуться.

Хомили посмотрела на Пода; он уже прикончил свой боб и теперь глядел на нее как-то странно округлившимися глазами.

— Под тоже кое-что добыл сегодня утром, — заметила она небрежно, — правда, он был не столько далеко, сколько высоко, но от этого не меньше живот подводит.

— Добыл? — удивленно спросил дядя Хендрири; его реденькая бородка перестала двигаться вверх и вниз, он больше не жевал.

— Так, кое-что, — скромно сказал Под.

— Но где? — спросил дядя Хендрири, не отрывая от него взгляда.

— В спальне старика. Она как раз над нами…

С минуту Хендрири молчал, затем проговорил:

— Что ж, прекрасно, Под, — таким тоном, точно это вовсе не было прекрасно. — Но мы должны действовать по плану. В этом доме не так-то много добычи, разбазаривать ее нельзя. Мы не можем все кидаться на нее, как быки на ворота.

Он положил в рот кусок омлета и принялся медленно жевать; Арриэтта, как завороженная, смотрела на его бороду и ее тень на стене. Проглотив то, что было у него во рту, Хендрири сказал:

— Я буду тебе очень благодарен, Под, если ты на время перестанешь ходить за добычей. Мы знаем здешнюю территорию, так сказать, и работаем здесь своими методами. Лучше мы пока что будем все вам давать взаймы. А еды на всех хватит, если вам не нужны разносолы.

Наступило молчание. Арриэтта заметила, что старшие мальчики, заглотив омлет, уставились в тарелки, Люпи гремела посудой у плиты. Эглтина сидела, глядя на свои руки, а Тиммис удивленно смотрел то на одного, то на другого, и его широко раскрытые глаза казались еще больше на маленьком бледном личике.

— Как хочешь, — медленно произнес Под.

Люпи поспешила обратно к столу.

— Хомили, — весело сказала она, нарушая неловкое молчание, — если у тебя сегодня найдется свободная минутка, не поможешь ли ты мне с шитьем? Я шью летнюю одежду для Спиллера. Я была бы тебе очень благодарна.

Хомили подумала о неуютных комнатах наверху, — ей так не терпелось за них взяться.

— Конечно, — сказала она, выдавливая улыбку.

— Я всегда кончаю ее к началу весны, — объяснила Люпи. — Время не ждет, завтра уже первое марта.

И она принялась убирать со стола. Все вскочили, чтобы помочь ей.

— Но где же он сам, Спиллер? — спросила Хомили, пытаясь сложить раковины стопкой.

— Понятия не имею, — сказала Люпи. — Отправился куда-то; какая-нибудь новая затея. Никому не известно, где он. И что делает, если уж о том зашла речь. Я знаю одно, — продолжала она, вынимая затычку из трубы (как они сами делали в старом доме, вспомнила Арриэтта) и набирая воду для мытья посуды, — я шью ему кротовую одежду на каждую осень и белую лайковую — каждую весну, и он всегда приходит, чтобы ее забрать.

— Какая ты добрая, что шьешь ему одежду, — сказала Арриэтта, глядя, как Люпи полощет раковины в хрустальной солонке и ставит их рядком сохнуть.

— Это только человечно, — сказала Люпи.

— Человечно?! — воскликнула Хомили, удивленная и напуганная таким выбором слова.

— «Человечно» означает здесь «отзывчиво, внимательно», — объяснила Люпи, вспомнив, что Хомили, бедняжка, не получила никакого образования, ведь ее выкормили под кухней. — Это не имеет никакого отношения к человекам. Какая тут связь?

— Вот я и спрашиваю себя о том же… — сказала Хомили.

— К тому же, — продолжала Люпи, — Спиллер приносит нам за это разные вещи.

— Понятно, — сказала Хомили.

— Он охотится, а я копчу для него мясо, — здесь, в дымоходе. Часть мы съедаем, часть он забирает. Что остается, я мелю и кладу в банки, а сверху заливаю маслом — хранится в таком виде чуть не год. Он приносит птичьи яйца, и ягоды, и орехи… и рыбу с реки. Рыбу я тоже копчу или мариную. Кое-что засаливаю… А если нам нужна какая-то определенная вещь, надо только сказать Спиллеру — конечно, заранее, — и он добудет ее у цыган. Старая плита, в которой он живет, лежит рядом с выгоном, где они останавливаются. Дайте Спиллеру время, и он принесет от цыган все, что вы хотите. Он принес целый рукав от парусинового плаща… очень нам пригодился, когда однажды летом сюда налетели пчелы, — мы все залезли в него.

— Какие пчелы? — спросила Хомили..

— Разве я не рассказывала вам о пчелах на крыше? Их больше нет, улетели. Но благодаря им мы запаслись медом — хватит на всю жизнь — и прекрасным прочным воском для свечей…

Хомили ничего не ответила — молчание скрывало ее зависть: она была ослеплена богатствами Люпи. Наконец, вытерев последнюю раковину, она сказала:

— Куда их поставить?

— В плетеный футляр для гребенки. Они не разобьются — положи на жестяную крышку и сбрось их туда…

— Должна сказать, Люпи, — заметила Хомили, не скрывая своего удивления, и принялась бросать раковины одну за другой в футляр (он имел форму рожка, сверху у него была петелька, чтобы вешать его на стену, и вылинявший голубой бант), — ты стала, что называется, хорошей хозяйкой.

— Пожалуй, да, если учесть, что я выросла в гостиной и за всю жизнь палец о палец не ударила.

— Ну, росла ты не в гостиной, — напомнила ей Хомили.

— Ах, те дни, что я жила в конюшне, совсем выветрились у меня из памяти, — беспечно сказала Люпи. — Я была так молода, когда вышла в первый раз замуж, совсем дитя… — И неожиданно повернулась Арриэтте: — А ты о чем мечтаешь, мисс Тихоня?

— Я думала о Спиллере.

— Ага! — вскричала тетя Люпи. — Она думала о Спиллере! — И она опять рассмеялась. — Нечего тебе тратить свои драгоценные мысли на этого оборвыша. Придет время, и ты повстречаешься с кучей воспитанных добываек. Может быть, даже познакомишься с добывайкой, который вырос в библиотеке; говорят, они лучше всех: джентльмены все до одного, и прекрасно образованы.

— Я думала о том, — ровным голосом сказала Арриэтта, стараясь не выйти из себя, — как странно, наверное, выглядит Спиллер в костюме из белой лайки.

— Ну, белым-то он остается недолго, — вскричала Люпи, — уж ты мне поверь! Вначале он не может быть другого цвета, потому что я шью его из белой перчатки. Длинной, до самого плеча, — одна из немногих вещей, которую я захватила, когда мы покидали гостиную. Но Спиллер хочет только лайку и больше ничего… говорит, что она ноская. Конечно, она становится жесткой, как только он попадает под дождь или в речку, но он снова разнашивает ее; а к тому времени, — добавила она, — его одежда уже всех цветов радуги.

«Всех цветов радуги? Нет, — подумала Арриэтта, — радуга тут ни при чем», — и она мысленно представила себе одежду Спиллера — это даже не цвета, а оттенки цветов, делающие его невидимым: мягкий желтовато-коричневый, палевый, тускло-зеленый, что-то вроде серого с красноватым отливом. Спиллер старался «подладить» свою одежду ко времени года. Он приводил ее в такой вид, чтобы он мог слиться с любым фоном, чтобы он мог стоять рядом с вами, чуть не дотрагиваясь до вас, а вы бы его не заметили. Спиллер обманывал животных, не только цыган. Спиллер обманывал ястребов, горностаев, лис… и хотя он не мылся, они не могли учуять его по запаху: от него пахло листьями, корой и травами, и влажной теплой от солнца, землей; от него пахло лютиками, сухим коровьим навозом и ранней утренней росой…

— Когда же он придет? — спросила Арриэтта.

Но тут же, не дожидаясь ответа, побежала к себе наверх. Там, скрючившись на полу возле мыльницы, она дала волю слезам.

Разговор о Спиллере напомнил ей про жизнь на открытом воздухе, про ту вольную жизнь, которой, верно, ей больше не видать. Их новое убежище между стен может скоро превратиться в тюрьму…

Мебель наверх занес Хендрири со старшими мальчиками. Под лишь принимал ее. Таким образом, Люпи дала им только то, что хотела дать, а не то, что они выбрали бы сами. Однако Хомили не ворчала, последнее время она стала очень тихой. Хоть и медленно, она наконец осознала, в каком они оказались положении.

Иногда они оставались после еды внизу, помотали по хозяйству или болтали с Люпи. Но время, которое они там проводили, зависело от настроения Люпи: когда она начинала раздраженно винить их за какой-нибудь промах, виновата в котором была сама, они знали, что пора уходить. «Сегодня все у нас шло наперекосяк», — говорили они, сидя без дела наверху на старых пробках от шампанского, которые Люпи раскопала где-то у себя и дала им в качестве стульев, — их собственных пробках. Сидели они обычно во внутренней комнате возле дымохода, где было теплее. Здесь у Пода и Хомили стояла двуспальная кровать из кукольного домика; Арриэтта спала в первой комнате, той, где был люк. Она спала на толстом куске войлока, добытом в старые дни из ящика с красками; и родители отдали ей почти все постельное белье.

— Не надо нам было сюда приходить, Под, — сказала как-то вечером Хомили, когда они сидели наверху Одни.

— У нас не было выбора, — сказал Под.

— Нам надо уйти, — добавила она, не спуская с него глаз.

Под прошивал подошву сапога.

— Куда? — спросил Под.

В последнее время Поду стало немного легче, он отшлифовал ржавую иглу и занялся шитьем обуви. Хендрири принес ему шкурку ласки, одну из тех, что лесник прибил для просушки над дверью пристройки, и теперь Под мастерил всем новую обувь. Люпи была очень этим довольна и не так сильно командовала ими.

— Где Арриэтта? — внезапно спросила Хомили.

— Скорее всего, внизу, — ответил Под.

— Что она там делает?

— Укладывает Тиммиса в постель и рассказывает ему сказку.

— Это я и сама знаю. Но почему она остается там так долго? Я вчера уже совсем засыпала, когда услышала, что она поднимается сюда…

— Они, наверное, болтают, — сказал Под.

С минуту Хомили молчала, затем добавила:

— Мне не по себе. У меня снова «мурашки»…

Она говорила о неприятном чувстве озноба, которое бывает у добываек, когда неподалеку оказываются люди. У Хомили оно начиналось с колен.

Под взглянул наверх, на половицы над головой, откуда пробивался тусклый свет.

— Старик ложится спать, вот и все.

— Нет, — сказала Хомили, вставая. — К этому я привыкла. Слышу, как он это делает, каждый вечер.

Она принялась ходить взад и вперед.

— Пожалуй, загляну-ка я вниз, — сказала она наконец.

— Зачем? — спросил Под.

— Посмотрю, там ли девочка.

— Уже поздно, — сказал Под.

— Тем более, — сказала Хомили.

— Где ей еще быть? — спросил Под.

— Не знаю, Под. У меня «мурашки»; и за последнее время они были у меня два или три раза.

Хомили уже привыкла к дранке и спускалась по ней проворней, чем раньше, даже в темноте. Но в тот вечер кругом был сплошной мрак. Когда она добралась до площадки, ей почудилось, что она стоит на краю зияющей пропасти, откуда порывами дует ветер. Нащупывая путь к дверям в гостиную, Хомили старалась держаться подальше от края.

В гостиной тоже было непривычно темно, как и в кухне; там лишь тускло поблескивала замочная скважина да раздавалось сонное дыхание.

— Арриэтта, — позвала Хомили тихонько, не переступая порога.

Хендрири всхрапнул и пробормотал что-то во сне; она слышала, как он перевернулся на другой бок.

— Арриэтта… — снова шепнула Хомили.

— Кто там?.. — вдруг пронзительно закричала! Люпи.

— Это я… Хомили…

— Что тебе нужно? Мы все спим. У Хендрири был тяжелый день.

Ничего, — пробормотала Хомили, — все в порядке. Я искала Арриэтту…

— Арриэтта давным-давно поднялась наверх, — сказала Люпи.

— О-о, — протянула Хомили и замолкла. До нее долетало только дыхание спящих. — Ладно, — сказала она наконец. — Спасибо. Извини.

— И закрой за собой дверь на площадку, когда будешь выходить, — сказала Люпи. — Ужасный сквозняк.

Пробираясь ощупью к двери по заставленной вещами комнате, Хомили увидела впереди тусклый свет; казалось, он отражался от площадки. «Неужели он падает сверху, — удивленно подумала Хомили, — из второй комнаты, где сидит за работой Под? Однако раньше его не было…»

Хомили боязливо отступила на площадку. И тут же поняла, что слабое свечение идет не сверху, а откуда-то из глубины; лестница была все еще на месте, и Хомили увидела, что верхние перекладины дрожат. После мгновенного колебания Хомили собралась с духом и заглянула вниз. Ее испуганные глаза встретились с испуганными глазами Арриэтты, взбиравшейся по лестнице и сейчас достигшей предпоследних ступенек. Далеко внизу Хомили увидела островерхую дыру в плинтусе; казалось, она горит огнем.

— Арриэтта? — открыла рот от изумления Хомили.

Арриэтта молча выбралась на площадку, прижала палец к губам и шепнула:

— Мне нужно затащить сюда лестницу. Подвинься.

И Хомили, словно в трансе, отступила на несколько шагов, чтобы не мешать. Арриэтта — ступенька за ступенькой — подтянула лестницу наверх, приставила ее к стене у себя над головой, затем, напрягшись всем телом, осторожно опустила и положила вдоль дранки.

Ну… — начала Хомили, ловя ртом воздух.

В неярком свете, струившимся снизу, они могли видеть друг друга: объятое страхом лицо Хомили с разинутым ртом и серьезное лицо Арриэтты, прижимающей палец к губам.

— Минутку, — шепнула она и снова подошла к краю площадки. — Все в порядке! — негромко крикнула она в пространство, наклонившись.

Хомили услышала приглушенный стук, поскрипывание, удар дерева о дерево… и свет снизу погас.

— Он поставил на место дровяной ларь, — шепнула Арриэтта в наступившей вдруг темноте. — Не волнуйся, — умоляюще проговорила она, — и не расстраивайся! Я и так хотела вам все рассказать.

И, подхватив дрожащую мать под локоть, она помогла ей забраться наверх.

Под удивленно взглянул на них.

— В чем дело? — спросил он.

Хомили молча рухнула на кровать.

— Погоди, пока я подниму ей ноги, — сказала Арриэтта.

Она осторожно уложила мать и укрыла ее до пояса сложенным вчетверо пожелтевшим от стирки шелковым платком в чернильных пятнах, который Люпи дала им в качестве покрывала. Не открывая глаз, Хомили проговорила сквозь зубы:

— Она снова взялась за свое.

— За что? — спросил Под.

Отложив в сторону сапог, он встал с места.

— Разговаривала с человеком, — сказала Хомили.

Под пересек комнату и сел в ногах кровати.

Хомили открыла глаза. Оба пристально смотрели на Арриэтту.

— С которым? — спросил Под.

— С молодым Томом, ясное дело, — сказала Хомили. — Я поймала ее с поличным. Вот где она проводила все вечера, не сомневаюсь. Внизу думали, что она здесь, а мы думали, что она внизу.

— Но ты же знаешь, куда это нас приведет, — сказал Под. У него сделался очень встревоженный вид. — С этого, дочка, начались все наши неприятности, тогда, в Фирбэнке…

— Разговаривать с человеками… — простонала Хомили, и ее лицо передернулось судорогой. Внезапно она приподнялась на локте и грозно глянула на Арриэтту. — Ты, гадкая легкомысленная девчонка, как ты посмела сделать это снова?

Арриэтта смотрела на них, не опуская глаз, не то что с вызовом, но и без раскаяния.

— Но ведь я говорила только с Томом, — протестующе произнесла она. — Не понимаю, какое это имеет значение? Ой же все равно знает, что мы здесь. Ведь он сам нас сюда принес! Ему ничего не стоило причинить нам вред, если бы он захотел.

— Как бы он добрался, до нас? — спросила Хомили.

— Сломал бы стенку — это всего лишь дранка и штукатурка.

— Не говори таких вещей, дочка, — содрогнулась от ужаса Хомили.

— Надо смотреть правде в глаза, — сказала Арриэтта. — Но так или иначе, он уезжает.

— Уезжает? — переспросил Под.

— Они оба уезжают, — сказала Арриэтта, — и он, и его дедушка, дед в какое-то место, которое называется Больница, а Том — в место, которое называется Лейтон-Баззард; он будет там жить у своего дяди конюха. Что такое конюх? — спросила она.

Но и мать и отец молчали и смотрели друг на друга отсутствующим взглядом. Казалось, они потеряли дар речи. Арриэтта не на шутку испугалась.

— Надо сказать об этом Хендрири, — проговорил наконец Под, — и побыстрей.

Хомили кивнула и опустила ноги с кровати. Не успела она прийти в себя после одного потрясения, как на нее обрушилось другое.

— Не стоит их сейчас будить, — сказал Под. — Завтра я первым делом спущусь к ним.

— О боже, — вздохнула Хомили, — все эти несчастные детки…

— В чем дело? — спросила Арриэтта. — Что я такого сказала?

Ей вдруг, стало страшно, она неуверенно переводила глаза с отца на мать, с матери на отца.

— Арриэтта, — проговорил Под, оборачиваясь к ней, лицо его было серьезным, — все, что мы рассказывали тебе про человеков, — правда, но одно мы упустили из виду, а возможно, упомянули об этом только вскользь: мы, добывайки, не можем без них существовать. — Он глубоко вздохнул. — Когда они запирают дом и уезжают, это — конец.

— Ни пищи, ни тепла, ни одежды, ни огня, ни воды… — запричитала Хомили.

— Голодная смерть, — закончил Под.

На следующее утро после того, как семейству Хендрири сообщили новости, было созвано совещание. Встревоженные, удрученные, они входили один за другим в гостиную и усаживались за большим столом на указанные Люпи места. Арриэтта повторила свой рассказ.

— Ты уверена в числах, Арриэтта?

Да, Арриэтта была абсолютно уверена.

— А в самих фактах?

Да. Молодой Том с дедом уезжают через три дня в двуколке; повезет их серый пони по кличке Герцогиня, а править будет дядя Тома по имени Фред Тэрабоди, конюх, который живет в Лейтон-Баззарде, а работает в гостинице «Лебедь»… («Что такое «конюх»?» — снова спросила себя Арриэтта). И молодой Том очень встревожен, потому что он потерял своего хорька, хотя у него на шее колокольчик и ошейник с именем Тома: хорек кинулся в кроличью нору два дня назад и не вернулся. И Том боится, что ему придется уезжать без хорька; даже если тот найдется, Том не уверен, что ему разрешат взять его с собой.

— Ну, это не идет к делу, — заметил дядя Хендрири, постукивая пальцами по столу.

Все были обеспокоены и в то же время держались на удивление спокойно.

Хендрири обвел взором стол.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, — сказал он мрачно и принялся поглаживать бороду.

— Под тоже может ходить за добычей, — сказала Хомили.

— И я, — вставила Арриэтта.

— И я, — неожиданно пропищал Тиммис.

Все, кроме Хендрири, обернулись к нему, а Люпи погладила его по голове.

— За добычей? — спросил Хендрири. — За какой? Нет, нам не добытчики нужны, — он взглянул через стол, и Хомили, встретив его взгляд, неожиданно покраснела, — было бы что добывать. Они не оставят нам ни крошки, этот мальчишка и его дед, уж я-то знаю. Нам придется жить только на наши запасы.

— Пока их хватит, — хмуро проговорила Люпи.

— Пока их хватит, — повторил Хендрири, — таких, какие есть.

Глаза всех, кто был за столом, стали еще шире.

— …А хватит их ненадолго, — продолжала Люпи.

Она взглянула на полки с продуктами и быстро отвела глаза. Ее щеки тоже неожиданно вспыхнули.

— Насчет добычи… — заикаясь проговорила Томили, — я имела в виду — выходить из дома… на огород… за бобами и горохом… и в таком роде.

— Это все склюют птицы, — сказал Хендрири, — стоит человекам запереть дом и уехать, птицы вмиг об этом узнают… И что еще важнее, — продолжал он, — в окрестных лесах водится больше всяких хищников и всяких вредных тварей, чем во всем остальном графстве, — ласки, лисы, горностаи, барсуки, сорокопуты, сороки, ястребы-перепелятники, пустельга воробьиная, вороны…

— Хватит, Хендрири, — прервал его Под, — Хомили уже дурно…

— Ничего, ничего, — пробормотала Хомили.

Отпив глоток воды из желудевой чашки, она подперла рукой голову и уставилась на стол.

Хендрири, увлекшись, казалось, ничего не заметил.

— …совы и канюки, — удовлетворенно закончил он свой длинный перечень. — Вы сами видели шкурки, прибитые над дверью в пристройку, и птиц, наколотых на шипы боярышника. Этот куст называется «виселица лесника». Когда старик здоров и обходит лес, все эти твари сюда носа не кажут. И мальчик ему помогает. Но когда их тут не будет!..

Хендрири поднял тощие руки и возвел глаза к потолку.

Все молчали. Арриэтта взглянула украдкой на Тиммиса; его лицо посерело.

— А когда они закроют ставни и запрут двери, — вдруг снова заговорил Хендрири, — как, вы полагаете, мы выберемся наружу?

Он торжествующе обвел взглядом стол, словно привел неоспоримый довод. Хомили, по-прежнему не поднимая глаз, ничего не ответила. Она стала сожалеть о том, что вообще открыла рот.

— Ну, всегда можно найти выход из положения, — пробормотал Под.

— Какой? — налетел на него. Хендрири. — Какой?

И не успел Под ответить, как Хендрири загремел:

— В последний раз, что человеки уезжали отсюда, на дом напали полевые мыши… повсюду кишели здесь, внизу, наверху. Теперь, когда они запирают, то крепко. И пауку не пролезть внутрь.

— И не вылезти наружу, — добавила Люпи.

— И не вылезти наружу, — согласился Хендрири и, словно устав от собственного красноречия, отпил глоток воды.

Несколько мгновений все молчали. Затем Под откашлялся и сказал:

— Ну, не навсегда же они уезжают.

Хендрири пожал плечами.

— Кто знает?

— Мне кажется, — сказал Под, — что без лесника здесь не обойтись. Скажем, этот уйдет, так пришлют другого. Дом недолго будет пустовать; он так удобно стоит, на самой опушке леса и вода сюда проведена…

— Кто знает? — повторил Хендрири.

— Ваша задача, как я это понимаю, — продолжал Под, — продержаться здесь какое-то время.

— Именно, — подтвердил Хендрири.

— Но какое именно время, вы не знаете, так?

— Так, — подтвердил Хендрири.

— И чем больше вы сможете растянуть запасы, — развивал свою мысль Под, — тем дольше вы сможете продержаться…

— Разумеется, — сказала Люпи.

— И чем меньше у вас будет едоков, — продолжал Под, — тем на дольше вам хватит еды.

— Верно, — сказал Хендрири.

— Скажем, — продолжал Под, — вас шестеро…

— Нас девять, — сказал Хендрири, обводя взглядом стол, — если быть точным.

— Мы не в счет, — сказал Под. — Хомили, Арриэтта и я… мы съезжаем с квартиры.

Настала гробовая тишина, а Под, обернувшись к Хомили, спокойно спросил:

— Ты ведь согласна со мной, да?

Хомили вытаращила на него глаза, словно на сумасшедшего, и он в отчаянии толкнул ее под столом ногой. Судорожно проглотив комок в горле, она тут же закивала.

— Согласна… — с трудом проговорила она, хлопая ресницами.

Поднялся страшный шум: вопросы, советы, доводы, возражения.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, Под, — снова и снова повторял Хендрири, а Люпи так же безостановочно спрашивала: — Съезжаете с квартиры? Но куда?

Наконец Хендрири сказал:

— Нечего спешить, Под. Конечно, тебе решать, но мы попали в беду все вместе, и, пока хватит наших запасов, — он посмотрел на всех, сидящих за столом, с таким видом, словно делал публичное заявление, — таких, какие есть, — и что наше, то ваше.

— Это очень великодушно с твоей стороны, Хендрири, — сказал Под.

— Вовсе нет, — сказал Хендрири, пожалуй, слишком ровным голосом. — Это только справедливо.

— И человечно, — добавила Люпи; ей очень нравилось это слово.

— Но я вижу, — продолжал Хендрири, так как Под ничего не ответил, — что ты уже все решил.

— Верно, — сказал Под.

— В таком случае, — проговорил Хендрири, — нам остается одно: объявить собрание закрытым и пожелать вам успеха.

— Верно, — сказал Под.

— Желаю тебе удачи, Под, — сказал Хендрири.

— Спасибо, Хендрири, — сказал Под.

— И всем вам, троим смельчакам — Поду, Хомили и крошке Арриэтте — удачи и хорошей добычи.

Хомили пробормотала что-то в ответ, и настало неловкое молчание — все отводили от них глаза.

— Пошли, старушка, — сказал наконец Под и, обернувшись к Хомили, помог ей встать с места.

— Ты нас извини, — сказал он Люпи, которая снова покраснела до корней волос, — но нам надо кое-что обсудить.

Все поднялись, и Хендрири проводил их до дверей.

— Когда ты думаешь уходить, Под? — озабоченно спросил он.

— Дня через два, — сказал Под, — когда там, внизу, путь будет свободен.

— Не к чему спешить, — сказал Хендрири. — И все, что надо в дорогу, к твоим услугам…

— Спасибо, — сказал Под.

— …ты только скажи.

— Хорошо, — пообещал Под.

На его губах мелькнула несмелая улыбка, и он вышел из комнаты.

Хомили молча взобралась по дранке, прошла во внутреннюю комнату и села на кровать. Ее била дрожь..

— Я не мог этого не сказать, — проговорил Под, — и, что еще важней, мы должны это сделать.

Хомили кивнула.

— Ты же видишь, в каком мы положении?

Хомили снова кивнула.

— Можешь что-нибудь предложить? — спросил Под. — Какой-нибудь другой выход?

— Нет, — сказала Хомили, — нам надо уходить.

А главное, — добавила она, — нам в любом случае пришлось бы уйти.

— С чего ты это взяла? — сказал Под.

— Я не стала бы дольше жить с Люпи, — заявила Хомили, — даже если бы она посулила мне гору золота, что она вряд ли сделает. Я молчала, Под, ради Арриэтты. Все же ровесники ей для компании, думала я, и семейные связи. Я даже о мебели не заикнулась…

— Да, это так, — подтвердил Под.

— Просто я очень испугалась, — сказала Хомили и снова задрожала, — когда Хендрири принялся говорить про диких зверей…

— Он никак не мог остановиться, — сказал Под.

— Лучше жить одним, — сказала Хомили.

— Верно, — согласился Под, — лучше жить одним…

И он обвел глазами комнату. Но вид у него был загнанный, на круглом плоском лице застыла растерянность.

Когда Арриэтта поднялась вместе с Тиммисом наверх, было видно, что, несмотря на тревогу, она на седьмом небе.

— О, — сказала Хомили, — вот и вы.

И, словно не узнавая, посмотрела на Тиммиса.

— Он ни за что не хотел там оставаться, — сказала Арриэтта, крепко держа его за руку.

— Ладно, забери его… в свою комнату. И расскажи ему какую-нибудь историю…

— Хорошо. Сейчас. Только я сперва хочу спросить…

— Потом, — сказал Под, — у нас куча времени. Мы поговорим обо всем позднее.

— Отец прав, — сказала Хомили. — Расскажи Тиммису что-нибудь.

— Только не про сов, — взмолился Тиммис. У него все еще был испуганный вид.

— Конечно, не про сов, — поддержала его Хомили. — Попроси Арриэтту рассказать тебе про кукольный дом, — она взглянула на дочь, — или про это место… как оно называется?.. где есть гипсовые добывайки.

Но Арриэтта, казалось, не слышала ее.

— Вы правда думали то, что сказали? — вдруг вырвалось у нее.

Хомили и Под, удивленные и испуганные ее тоном, уставились на Арриэтту.

— Конечно, думали, — сказал Под.

— О, — вскричала Арриэтта, — слава богу… слава богу! — И ее глаза наполнились слезами. — Снова жить под открытым небом… снова видеть солнце…

Подбежав к родителям, она обняла каждого из них.

— Все будет хорошо… Уверена, что будет.

Сияя от радости, она обернулась к Тиммису:

— Пошли, Тиммис, я знаю замечательную историю… лучше, чем про кукольный домик… о целом городке, где полным-полно домов, это место называется Литл-Фордэм.

Литл-Фордэм был легендарным местом, рассказы о котором, особенно в последние годы, передавались добывайками из уст в уста. Откуда они о нем узнали, никто не помнил, возможно, из разговоров, подслушанных в чьей-то кухне, гостиной или детской, но знали о нем добывайки все до одного. Литл-Фордэм был, как говорили, игрушечным поселком, который занимал целых пол акра в саду построившего его человека. Там было все, как в настоящем городе: церковь с органом, школа, несколько магазинов и — поскольку сбоку сада протекала река — своя собственная гавань, пароходы и таможня. Все было построено очень прочно и не боялось перемен погоды. Населяли Литл-Фордэм — во всяком случае, ходили такие слухи — гипсовые фигурки ростом с добываек, которые неподвижно, с деревянными лицами, стояли там и сям на улицах поселка или ездили по кругу в поездах. Добывайки знали также, что с раннего утра до вечера по асфальтовым дорожкам, надежно отгороженные цепями, по поселку бродят орды человеков. Они знали — как знают птицы, — что человеки роняют на землю всякие остатки: куски вафельных стаканчиков от мороженого, крошки бутербродов и булочек, орехи, недоеденные яблоки («Конечно, нельзя питаться этим изо дня в день, — замечала Хомили, — такая еда быстро надоест…»). Но больше всего добываек привлекали дома — множество пустых домов на все вкусы и любое число обитателей: особняки, дома на две семьи с отдельными входами, дома, стоящие вдоль улицы в один ряд, вплотную один к другому или окруженные собственным садом. Все они были прочно построены, с прочно крытыми крышами и прочно вкопаны в землю; как бы ни были любопытны человеки, они не могут без труда их открыть, как кукольный домик, и сунуть туда свой нос. Арриэтта слышала даже, что окна и двери этих домов просто нарисованы на стенках и вообще не открываются, — в домах нет ни одного отверстия. Но этот недостаток легко устраним.

— Конечно, никто не стал бы открывать парадные двери, — объясняла она Тиммису, в то время они лежали, свернувшись клубочком, в ее постели, — добывайки не так глупы: они бы прокопали туннель под полом… никто из человеков и не догадался бы, что там кто-то живет.

— Расскажи еще про поезда, — попросил Тиммис.

И Арриэтта продолжала рассказывать. Объясняла, придумывала, жила вместе с мальчиком в ином, сказочном мире. Погрузившись в эту жизнь, она забыла, в каком они сейчас бедственном положении, забыла о тревогах родителей и страхах дяди, забыла о пыльных, мрачных комнатах между стен, об опасностях, таящихся в лесах вокруг их дома, забыла даже то, что уже давно хочет есть.

— Но куда мы пойдем? — спросила Хомили в двадцатый раз.

Прошло уже два дня после совещания, они были в комнате Арриэтты и отбирали вещи в дорогу. На полу лежала куча разных предметов, часть они отбрасывали в сторону, часть откладывали, чтобы взять с собой. Они могли взять лишь то, — тут Под был непреклонен, — что Люпи называла «ручная кладь». Она дала им рукав брезентового плаща, и они аккуратно разрезали его на квадраты.

— Я думаю, — сказал Под, — сперва попробуем пойти в пещеру на склоне.

— Вряд ли мне там очень понравится, — сказала Хомили, — особенно без ботинка.

— Но Хомили, надо же нам куда-то пойти. И скоро весна.

Хомили обернулась и взглянула на Пода.

— А ты знаешь дорогу?

— Нет, — сказал Под, продолжая сматывать в клубок просмоленную нитку. — Это надо выяснить.

— Какая сегодня погода?

— Я попросил Арриэтту узнать.

Понимая, что другого выхода нет, они, хотя и не без страха, отправили вниз Арриэтту поговорить с молодым Томом.

— Попроси его оставить нам какую-нибудь лазейку, — учил ее Под, — пусть самую крошечную, лишь бы выйти из дома. Если понадобится, мы распакуем вещи и протащим их одну за другой. В самом крайнем случае я согласен даже на окно первого этажа, если снаружи будет на что прыгнуть. Но скорее всего, они крепко-накрепко запрут окна и закроют ставни. И скажи, чтобы он, отодвинул дровяной ларь от стены. Нам самим не справиться, даже если он будет пустой. В хорошеньком мы «окажемся положении, да и семейство Хендрири тоже, если мальчишка укатит в Лейтон-Баззард и оставит нас взаперти. Скажи ему, куда мы направляемся… на это поле, которое зовут Паркинс-Бек… но ни словечка о пещере на склоне… и пусть он напомнит, как туда пройти и не сбиться с пути… Последнее время здесь, в доме, довольно прохладно, а ведь уже март, спроси, не выпал ли снег. Если выпал, мы пропали: нам придется ждать…

«Но разве можем мы ждать?» — спрашивал себя Под, вешая моток просмоленных ниток на гвоздь в дранке и задумчиво беря в руки шляпную булавку. Верно, в приступе великодушия Хендрири сказал: «Мы все вместе попали в беду… и что наше, то ваше». Но потом, обсуждая с Хомили их уход из дома, Люпи заметила: «Не считай меня жестокой, Хомили, но в такие времена каждый думает о своих. На моем месте ты сказала бы то же самое». Она не скупясь давала им разные вещи, — Под прежде всего подумал о рукаве плаща, — подарила Хомили наперсток с колечком от рождественского пудинга, — Хомили надела его на шею; но полки в кладовой вдруг оказались пустыми, все припасы были забраны и спрятаны где-то в другом месте, а им Люпи выдала пятнадцать сухих горошин, которых, сказала Люпи «им, надо надеяться, хватит». Они вымачивали их у себя наверху в мыльнице, а затем Хомили брала по три горошины вниз и варила их на плите.

«Хватит, но на сколько? — спрашивал себя Под, счищая пятнышко ржавчины со шляпной булавки. — Как новенькая, — подумал он, попробовав пальцем острие, — чистая сталь и длинная, длиннее, чем он сам. Нет, придется им уходить, как только путь будет свободен, не важно, выпал снег или нет…»

— Кто-то идет! воскликнула Хомили. — Должно быть, Арриэтта.

Они подошли к люку и помогли ей взобраться на пол; они заметили, что глаза девочки сияют, а щеки горят огнем. В одной руке она держала длинный стальной гвоздь, в другой — ломтик сыра.

— Это нам на сейчас, — еле переведя дух сказала Арриэтта, — там, внизу, еще куча всякой всячины. Том засунул все через дыру за дровяным ларем. Ломоть черствого хлеба, сыр, шесть печеных каштанов и яйцо.

— Неужто куриное яйцо? — сказал Под. — Да.

— О боже! — воскликнула Хомили. — Как нам закатить его сюда, наверх?

— И как сварить его? — добавил Под.

Хомили тряхнула головой.

— Я сварю его вместе с горохом там, у Люпи. Это наше яйцо, никто и словечка не скажет.

— Оно уже сварено, — прервала их Арриэтта, — вкрутую.

— Слава богу! — воскликнул Под. — Я возьму с собой вниз лезвие — мы сможем занести его сюда по кусочкам. Так что ты узнала? — спросил он Арриэтту.

— Погода вовсе не плохая, — ответила она. — Том говорит, когда выходит солнце, совсем тепло и пахнет весной.

— Ты мне прежде всего скажи, — прервал ее Под, — как нам выбраться из дома.

— С этим тоже все в порядке. В самом низу входной двери есть дыра, там, где дверь толкали ногами. — Том всегда так делает, когда у него полны руки сучьев. Но они заколотили ее дощечкой, чтобы в дом не попали полевые мыши. Двумя гвоздями — по гвоздю с каждой стороны. Это один из них, — показала она на принесенный гвоздь. — Все, что нам надо сделать, говорит Том, повернуть дощечку вверх на втором гвозде да закрепить чем-нибудь — и путь открыт, мы сможем выйти наружу. А когда мы уйдем, дядя Хендрири и братцы снова ее прибьют… если захотят.

— Прекрасно, — сказал Под, — прекрасно… — У него был очень довольный вид. — Конечно, они захотят, из-за мышей. И когда, он говорит, они уезжают — я имею в виду: он и его дед?

— Как он и раньше сказал — послезавтра. Но он так и не нашел хорька.

— Прекрасно, — повторил Под; хорьки его не интересовали. — А теперь давайте быстренько нырнем вниз и поднимем сюда продовольствие, пока его никто не увидел.

Хомили и Арриэтта спустились вместе с Подом, чтобы ему подсобить. Они отнесли наверх хлеб и сыр, и печеные каштаны, но яйцо решили не трогать.

— В курином яйце куча еды, — сказал Под, — и вся она чисто и аккуратно упакована, если так можно выразиться, в скорлупе. Мы возьмем яйцо с собой, когда уйдем отсюда, и возьмем в том виде, в каком оно есть.

Поэтому они закатили яйцо за стенную панель и спрятали в темном углу под стружками.

— Здесь оно нас и подождет, — сказал Под.

В день отъезда человеков добывайки старались вести себя как можно тише. Собравшись вокруг стола, они с любопытством и волнением прислушивались к хлопанью дверей, глухим ударам, беготне вверх и вниз по лестнице. До них доносились голоса, которые они никогда раньше не слышали, звуки, которые они не могли распознать. Они продолжали сидеть, притаившись, еще долго после того, как захлопнулась входная дверь и наступила тишина.

— Кто знает, — шепнул Поду Хендрири, — они еще могут за чем-нибудь вернуться.

Но постепенно безмолвие покинутого дома каким-то таинственным образом просочилось к ним сквозь штукатурку и дранку, и Под почувствовал, что дом действительно пуст.

— Думаю, все в порядке, — наконец отважился он сказать, — может, кто-нибудь из нас пойдет на разведку?

— Я пойду, — сказал Хендрири, поднимаясь на ноги. — Не трогайтесь с места, пока я не подам сигнал. Мне надо, чтобы было совершенно тихо.

И он ушел. Все молча сидели вокруг стола. Хомили не сводила глаз с трех небольших узлов, привязанных к шляпной булавке. Люпи одолжила Хомили свой кротовый жакет… который стал ей узок: на Арриэтте был шарф Эглтины; высокая, стройная девушка накинула его Арриэтте на шею и трижды обмотала, так ничего и не сказав. «Она хоть когда-нибудь говорит?» — спросила как-то Хомили у Люпи, воспользовавшись ее хорошим настроением. «Почти никогда, — сказала Люпи, — и не улыбается. Она стала такой после того, как еще девочкой убежала из дома. Не один год прошел с тех пор».

Но вот вернулся Хендрири и сказал, что путь свободен!

— Лучше зажги свечи, сейчас позднее, чем я думал.

Один за другим они спустились по спичечной лестнице, больше не боясь шуметь. Дровяной ларь был далеко отодвинут от стены, и они гуськом вошли в комнату, высокую, как собор, огромную и тихую, — лишь их голоса отражались от стен, — сами себе хозяева: ходи, куда хочешь, делай, что пожелаешь. Окно, как Под и предвидел, было закрыто ставнями, но через небольшое оконце, низко прорезанное в толстой стене, просачивались последние бледные лучи заходящего солнца. Братцы и Арриэтта были вне себя: они носились взад и вперед между ножками стульев, обследовали пещеру под столом, где в свете свечей плясала висящая там паутина. А сколько было сделано открытий, сколько найдено сокровищ! — под половиками, в щелях двери, между свободными камнями очага… Здесь булавка, там спичка, пуговица, старая запонка от воротничка; почерневшая монета, коралловая бусина, крючок без петельки, отломанный кончик грифеля от карандаша (Арриэтта бросилась к нему и тут же спрятала его в карман: ей не разрешили взять с собой дневник, пришлось оставить его вместе с прочими «не самыми важными» вещами, но кто знает…). Затем, поставив на пол свечи, они принялись взбираться кто куда — все, кроме Люпи, которая для этого слишком растолстела, и Пода с Хомили, стоявших у входных дверей. Хендрири решил залезть на висевшее на гвозде пальто, чтобы проверить карманы, но ему было далеко до Пода, и он повис на рукаве, еле переводя дыхание и обливаясь потом, — пришлось старшему сыну его вызволять.

— Надо было забираться по петлям, — шепнул Под Хомили, — за них можно цепляться ногами, а карман подтащить к себе за материю. Никогда не надо лезть прямо к карману…

— Хоть бы они угомонились, — шепнула в ответ Хомили, — пока мы не уйдем.

В обычное время она и сама получила бы удовольствие от этой игры: «что нашел, то мое», где любые средства хороши — что лучше для добывайки, чем охота за добычей без помехи, — но сейчас все омрачала мысль о ждавших испытаниях, и паясничание родичей казалось ей глупым.

— Ну а теперь, — неожиданно сказал Хендрири, приводя в порядок платье и направляясь к ним, словно он прочитал ее мысли, — давайте испробуем лазейку.

Он позвал старших сыновей, и, поплевав на руки, они ухватились за дощечку, прикрывающую дыру в двери.

— Раз, два, три, ух! — произнес нараспев Хендрири.

Они изо всех сил толкнули дощечку вверх, и она медленно, со скрипом, повернулась на гвозде, открыв глазам похожее на арку отверстие.

Под взял свечу и выглянул наружу; он увидел траву и камни и до того, как ветер чуть не задул пламя, мелькнувшую перед глазами тень. Под заслонил пламя свечи ладонью.

— Быстрее, Под, — еле дыша, произнес Хендрири, — эта деревяшка тяжелая…

Под опять посмотрел в дыру: ни травы, ни камней, — струящийся мрак, еле слышное дыхание и неожиданно возникшие две огненные точки, как острия булавки, — немигающие, неподвижные, беспощадные.

— Бросайте деревяшку, — еле слышно сказал Под, не разжимая губ. — Быстрее, — еще тише проговорил он, так как Хендрири замешкался. — Ты что — не слышишь колокольчик? — И замер на месте, держа свечу перед собой.

Раздался глухой стук упавшей дощечки и одновременно с ним визг Хомили.

— Ты тоже видела его? — спросил Под, оборачиваясь.

Поставив свечу на пол, он, все еще тяжело дыша, вытер лоб рукавом.

— Видела его? — вскричала Хомили. — Да, еще секунда — и он был бы тут, среди нас.

Тиммис заплакал и Арриэтта подбежала к нему.

— Все в порядке, Тиммис, он ушел. Это был всего лишь хорек. Старый, ручной хорек. Пошли, я расскажу тебе сказку.

Она отвела его под грубо сколоченный деревянный стол, под которым еще раньше заметила большую книгу. Поставив ее на края переплета, Арриэтта превратила книгу в шалаш, и они забрались вдвоем под его уютный кров.

— Что это было? — спросила ничего не заметившая Люпи.

— То самое, что сказала Арриэтта, — хорек, — ответил ей Под, — хорек Тома, скорее всего. Если это так, он будет теперь день и ночь бродить вокруг дома, искать, как бы ему попасть внутрь… — Он обернулся к Хомили. — О том, чтобы уйти сегодня, нечего и думать.

Люпи, стоявшая в очаге, где зола все еще не потеряла тепла, опустилась на пустой спичечный коробок; тот угрожающе заскрипел.

— Был бы тут, среди нас, — чуть слышно повторила она, закрывая глаза, точно боясь увидеть это страшное зрелище. И махнула несколько раз рукой, чтобы рассеять поднявшееся облачко золы.

— Ну что ж, Под, — проговорил, помолчав Хендрири, — ничего не поделаешь.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Под.

— Этим путем вам не выйти. Хорек будет кружить возле дома неделю за неделей.

— Да… — согласился Под и замолчал. — Нам надо снова все обдумать.

Он тревожно посмотрел на закрытое ставнями окно; в меньшем окошечке стекло было вмуровано в стену, свет оно давало, но не открывалось. Нет, здесь не пройдешь.

— Давайте взглянем на прачечную, — сказал Под.

Дверь туда, к счастью, была закрыта неплотно, и Под протиснулся в щель. Хендрири и Хомили проскользнули следом, немного погодя за ними вошла туда Арриэтта. Ей не терпелось увидеть прачечную, как и все прочие уголки этого огромного человечьего жилья, которое находилось теперь в их владении. В неровном свете свечи она заметила, что очаг здесь находится там же, где высится за стеной очаг в комнате, а в очаге стоит закопченная кухонная плита; пол, как и там, вымощен каменными плитами. В одном углу виднелся старый бельевой каток, в другом — медный котел для кипячения. У стены под окном была каменная раковина. Окно плотно закрывали ставни. Дверь наружу была заперта на два засова и для крепости обита внизу листом цинка.

— Нет, здесь ничего не выйдет, — сказал Хендрири.

— Да, — согласился Под.

Они вернулись в комнату. Люпи немного оправилась и слезла с коробка, чуть не расплющив его. Она уже привела свою одежду в порядок и сейчас собирала добычу, готовясь подняться наверх.

— Пошли, детки, — звала она, — скоро полночь, завтра у нас будет целый день…

Увидев Хендрири, она сказала:

— Пожалуй, пора перекусить. — Она хихикнула. — Я немного устала… Этот хорек и все такое прочее.

Хендрири взглянул на Пода.

— А вы как же? — и, так как Под молчал, он обернулся к Люпи: — У них тоже был трудный день… этот хорек и все такое прочее… и сегодня им не выйти…

— Да? — сказала Люпи и уставилась на Пода. Казалось, она захвачена врасплох.

— Что у нас на ужин? — спросил ее Хендрири.

— Шесть вареных каштанов… — она приостановилась, — …И по копченой рыбке тебе и старшим мальчикам.

— Может быть, откроем какую-нибудь банку? — предложил Хендрири после неловкой паузы.

Люпи не ответила, пауза затянулась.

— Да, конечно… — начала она в смятении, но тут ее прервала Хомили:

— Большое спасибо, это очень любезно с вашей стороны, но у нас самих есть три печеных каштана. И яйцо.

— Яйцо? — удивленно переспросила Люпи. — Какое яйцо?

— Куриное.

— Куриное яйцо? — снова повторила за ней Люпи так, словно курица — это птеродактиль или какая-нибудь легендарная птица вроде феникса. — Где вы его взяли?

— О, — сказала Хомили, — оно у нас давно.

— И мы хотели бы побыть немного здесь, внизу, — сказал Под, — если вы не возражаете.

— Нисколько, нисколько, — натянуто сказала Люпи. Она все еще ломала себе голову, откуда у них взялось яйцо. — Пошли, Тиммис..

Прошло немало времени, пока все сошлись вместе. То и дело мальчики возвращались за забытыми вещами, звали друг друга, смеялись, ссорились, болтали.

— По одному, — не переставала повторять Люпи, когда все сгрудились под лестницей. — По одному, мои ягнятки.

Но вот они поднялись наверх и с площадки, откуда гулко доносился каждый звук, вошли во внутренние комнаты. Теперь до Арриэтты долетало лишь тихое журчание голосов, приглушенные раскаты смеха и еле слышное попискивание.

«Для человеков, верно, что мыши, что мы», — подумала Арриэтта, прислушиваясь. Но постепенно все замолкло, наступила тишина. Арриэтта обернулась и посмотрела на родителей: наконец они были одни.

— Между молотом и наковальней, вот мы где, — сказал Под с вымученной улыбкой: он цитировал изречение из календаря с пословицами и поговорками, где Арриэтта. вела дневник.

Они сгрудились вместе на неостывших камнях очага, рядом валялся в золе железный совок, все еще слишком горячий, чтобы на него сесть. Хомили затащила сюда мятый спичечный коробок, — при ее весе он вполне ей годился. Под и Арриэтта пристроились на обугленной головешке; три зажженные свечи стояли между ними в золе. Огромная комната была погружена во мрак, и, когда замерли все звуки (семейство Хендрири, наверно, село за ужин), Арриэтта почувствовала, что они все глубже погружаются в тишину.

Вдруг ее нарушило слабое позвякивание колокольчика — казалось, оно звучит совсем рядом, — затем раздалось царапанье и почти беззвучное сопение. Широко раскрыв глаза, они дружно взглянули на входную дверь, но оттуда, где они сидели, ничего не было видно — она тонула в темноте.

— Он не может забраться сюда, да? — шепотом спросила Хомили.

— Исключено, — сказал Под, — пусть себе царапается, сколько влезет… нам ничего не грозит.

Но Арриэтта все же окинула изучающим взглядом стенки дымохода; камни были неровные, если не останется другого выхода, по ним будет нетрудно вскарабкаться наверх. И вдруг высоко-высоко над собой она увидела квадрат темно-синего неба, а на нем яркую звездочку, и, сама не зная почему, успокоилась.

— Насколько я понимаю, — начал Под, — мы не сможем отсюда выйти и не можем оставаться здесь.

— Так именно понимаю это и я, — сказала Хомили..

— А что, — сказала Арриэтта, — если нам забраться по трубе, — здесь, внутри, — на крышу?

— А дальше что? — спросил Под.

— Не знаю, — сказала Арриэтта.

— Там мы и останемся, — сказал Под.

— Да, там мы и останемся, — подтвердила Хомили жалобно, — даже если сможем туда забраться, в чем я сомневаюсь.

Несколько минут все молчали, затем Под хмуро сказал:

— Что ж, Хомили, нам не остается ничего другого…

— Кроме чего? — спросила Хомили, встревоженно поднимая лицо; освещенное снизу, оно выглядело особенно худым; там и сям темнели пятна от золы.

Арриэтта, догадываясь, что он скажет, крепче обхватила колени руками и уставилась на совок, лежавший наискосок от нее.

— Кроме того, чтоб смирить свою гордость, — сказал Под.

— Что ты имеешь в виду? — еле слышно спросила Хомили, хотя она прекрасно это знала.

— Нам придется пойти к Люпи и Хендрири и прямо, без обиняков попросить у них разрешения остаться.

Хомили сжала худое лицо худыми ладонями и молча посмотрела на Пода.

— Ради девочки… — мягко проговорил Под.

Печальные глаза повернулись, как на шарнирах, к Арриэтте и снова уставились на Пода.

— Несколько сухих горошин — вот все, что мы у них попросим, — еще мягче продолжал Под, — Только несколько глотков воды и несколько сухих горошин…

Хомили продолжала молчать.

— И мы скажем, чтобы они оставили себе нашу мебель, — предложил Под.

Только тут Хомили вышла из оцепенения.

— Она и так достанется им, — хрипло сказала она.

— Ну, так как? — спросил, помолчав Под, вглядываясь ей в лицо.

Хомили с загнанным видом оглянулась вокруг, посмотрела наверх, в дымоход, взглянула на золу у себя под ногами. Наконец она кивнула головой.

— Пойдем тогда сразу, — уныло предложила она, — пока они не кончили ужинать, и покончим с этим.

— Не возражаю, — сказал Под.

Он поднялся на ноги и протянул руку Хомили.

— Двинулись, старушка, — ласково сказал он.

Хомили немедленно поднялась, и Под, подхватив ее под локоть, обернулся к Арриэтте. Стоя рядом с женой, он вытянулся во весь свой рост.

— Есть два вида мужества, которые я знаю, — сказал он, — а возможно, их и больше, но сколько бы их ни было, твоя мать обладает всеми. Запиши это в своем дневнике, дочка…

Но Арриэтта не смотрела на него, побелев как мел, она уставилась в темный угол между дровяным ларем и дверью в прачечную в глубине комнаты.

— Там что-то двигается, — шепнула она.

Под обернулся и взглянул туда, куда были устремлены ее глаза.

— Какое оно? — резко спросил он.

— Мохнатое…

Все замерли на месте. Затем Хомили с криком ринулась вперед. С удивлением и страхом они смотрели, как она неуклюже слезает с очага и бежит, раскинув руки к дровяному ларю. Казалось, она смеется… или плачет… дыханье с трудом вырывалось у нее из груди.

— Милый мальчик, — всхлипывая, приговаривала она, — славный мальчик… Благослови тебя Господь!

— Спиллер! — радостно завопила Арриэтта.

Она тоже спрыгнула на пол, вместе с Хомили вытащила его из темноты и потянула его за собой на очаг; яркое пламя свечей осветило его кротовый костюм, сильно поношенный, слегка порванный, с коротковатыми штанинами. Босые ноги мальчика лоснились от грязи. Казалось, он подрос и раздался в плечах. Но волосы его были так же взлохмачены и торчали во все стороны, а заостренное лицо было таким же загорелым, как раньше. Они и не подумали спрашивать его, откуда он явился, им было достаточно того, что он здесь. Арриэтте казалось, что Спиллер всегда возникает из воздуха и так же быстро растворяется в нем.

— Ой, Спиллер, — всхлипнула Хомили (а ведь Арриэтта считала, что мать не очень жалует его). — В самый последний момент, самый последний-препоследний момент!

И она села на конец головешки — отчего другой конец подпрыгнул, подняв тучу золы, — и разразилась счастливыми слезами.

— Приятно видеть тебя, Спиллер, — сказал Под, улыбаясь и осматривая его с головы до ног. — Пришел за летним платьем?

Спиллер кивнул; его блестящие глаза обшаривали комнату. Ничто не ускользнуло от его внимания: ни узлы, притороченные к шляпной булавке, ни отодвинутый от стены дровяной ларь, ни отсутствие привычных вещей и перестановка мебели, говорящие об отъезде хозяев. Но он ничего не сказал: сельские жители, вроде Спиллера и Пода, не торопятся с расспросами; даже если их что-нибудь удивляет, они помнят о хороших манерах и ожидают подходящего момента для объяснений.

— Я случайно знаю, что оно не готово, — продолжал Под. — Куртку-то она сделала, но вот штанины еще не сшиты вместе.

Спиллер снова кивнул и поискал глазами Арриэтту, которая, устыдившись своей радостной вспышки, сконфуженно спряталась за совок.

— Да, — наконец сказал Под, озираясь вокруг, словно только сейчас осознал, насколько странно выглядит все вокруг, — как видишь, мы попали в беду…

— Переезжаете? — небрежно спросил Спиллер.

— В некотором роде, — сказал Под. И в то время как Хомили вытирала передником глаза и подкалывала волосы, он в нескольких неуклюжих словах обрисовал Спиллеру их положение. Спиллер слушал, подняв одну бровь, и рот его насмешливо кривился. Любимое выражение Спиллера, вспомнила Арриэтта, — о чем бы ему ни рассказывали.

— Теперь тебе ясно, — сказал Под, пожимая плечами, — какие у нас тут дела?

Спиллер задумчиво кивнул.

— А хорек этот, — продолжал Под, — верно, сильно сейчас голодный, бедняга. Охотиться с колокольчиком он не может: кролики услышат его за версту. Бросятся врассыпную, только пятки засверкают. Нас-то, с нашими короткими ножками, он сразу поймает — не важно, есть на нем колокольчик или нет. А ты как же сумел сюда попасть? — вдруг спросил Под.

— Как всегда, — ответил Спиллер.

— Как всегда?

Спиллер кивнул в сторону прачечной.

— Через водосток, как же еще, — сказал он.

— Какой водосток? — спросила Хомили, уставясь на него во все глаза.

— Тот, что идет от пола, — сказал Спиллер таким тоном, словно ей следовало бы это знать. — Который от раковины — не годится, у него двойной поворот. А на котле крышка.

— Я не видел на полу никакого отверстия… — начал было Под.

— Он под катком для белья, — объяснил Спиллер.

— Но где… — продолжала Хомили, — я хочу сказать, — ты всегда приходишь сюда по водостоку?

— И ухожу, — сказал Спиллер.

— И весь путь под — как бы это выразиться? — под крышей, — добавил Под, — где тебе ничто не грозит. Ни плохая погода…

— Ни лесные твари, — сказала Хомили.

— Верно, — согласился Спиллер, — через лес лучше не ходить. Только не через лес, — задумчиво повторил он.

— А где он кончается, этот водосток? — спросил Под.

— Там, у чайника, — сказал Спиллер.

— Какого чайника?

— Его собственного чайника, — вставила Арриэтта нетерпеливо. — Того, что лежит на берегу реки…

— Верно, — сказал Спиллер.

Под задумался.

— А Хендрири и все остальные знают об этой трубе?

Спиллер покачал головой.

— На ум не приходило сказать им, — ответил он.

Под помолчал немного, затем спросил:

— А кто-нибудь другой может воспользоваться этим ходом?

— Почему бы и нет, — сказал Спиллер. — Куда вы направляетесь?

— Мы и сами еще не знаем.

Спиллер нахмурился и почесал колено в том месте, где черная нашлепка грязи высохла от тепла.

— Думали когда-нибудь о городке? — спросил он.

— Лейтон-Баззарде?

— Нет! — презрительно воскликнул Спиллер. — О Литл-Фордэме.

Если бы Спиллер предложил им переселиться на Луну, они бы не так поразились. По лицу Хомили было ясно, что она не верит своим ушам и считает слова Спиллера бредом. Арриэтта застыла на месте — казалось, она даже дышать перестала. Под был само удивление.

— Так, значит, он существует на самом деле, — медленно сказал Под.

— Конечно, существует, — оборвала его Хомили, — это всем известно; что никому не известно, так это — где. И я сомневаюсь, что даже Спиллер это знает.

— Где? В двух днях пути вниз по реке, — сказал Спиллер, — при попутном ветре.

— О-о, — протянул Под.

— Ты хочешь сказать — туда надо плыть? — спросила Хомили.

— У меня есть барка, — сказал Спиллер.

— О господи… — пробормотала Хомили и опустилась на пол, словно из нее выпустили воздух..

— Большая? — спросил Под.

— Порядочная, — сказал Спиллер.

— Там будет место для пассажиров? — спросил Под.

— Будет, — ответил Спиллер.

— О боже… — снова пробормотала Хомили.

— В чем дело, Хомили? — спросил Под.

— Даже представить не могу себя в барке, — простонала Хомили. — Я хочу сказать — на воде; никак не могу.

— Ну, на суше от барки мало проку, — сказал Под. — Не рискнешь — не выиграешь, так уж оно ведется на этом свете. Нам надо найти какое-нибудь пристанище.

— Неужели нет такого места, куда можно дойти пешком? — произнесла с запинкой Хомили.

— Например?

— Ну, — удрученно проговорила Хомили, кидая быстрый взгляд на Спиллера, — ну, скажем… чайник на берегу реки.

— Вряд ли это очень удобное жилье, — сказал Под.

— Более удобное, чем ботинок, — возразила Хомили.

— Послушай, Хомили, — сказал Под с неожиданной твердостью, — да ты в чайнике и дня не проживешь. Не пройдет и недели, как ты примешься меня пилить, чтобы я переправил тебя в Литл-Фордэм. Тебе предоставляют возможность иметь хороший дом и начать новую жизнь. И везут тебя туда без билета, а ты сходишь с ума из-за капли чистой проточной воды. Вот если бы ты возражала против водостока…

Хомили обернулась к Спиллеру.

— Какая она на вид, эта барка? — боязливо спросила она. — Понимаешь, если бы я могла ее представить…

Спиллер задумался.

— Она деревянная, — сказал он.

— Да?

Спиллер сделал еще одну попытку:

— Она похожа… да, можно сказать, что похожа на ящик для ножей и всякого такого.

— Сильно похожа? — спросил Под.

— Сильно, — сказал Спиллер.

— Говоря точнее, — торжествующе произнесла Хомили, — эта барка и есть деревянный ящик.

Спиллер кивнул.

— Верно, — признал он.

— С плоским дном? — спросил Под.

— С отделениями для ложек, вилок и ножей, да? — вставила Хомили.

— Верно, — кивнул Спиллер, отвечая им обоим.

— Просмоленная и провощенная на швах?

— Провощенная, — сказал Спиллер.

— Звучит неплохо, — сказал Под. — Ты как думаешь, Хомили?

Он видел, что она с ним согласна, но еще не готова признаться в этом. И он снова обратился к Спиллеру:

— А что приводит ее в движение?

— Что?

— Как она движется, под парусом?

Спиллер покачал головой.

— Когда я спускаюсь с грузом вниз по течению — гребу, а когда иду вверх с балластом — отталкиваюсь шестом.

— Понятно, — сказал Под. Видно было, что слова Спиллера произвели на него впечатление. — Ты часто ездишь в Литл-Фордэм?

— Частенько, — сказал Спиллер.

— Понятно, — снова сказал Под. — Ты правда можешь нас подвезти?

— Захвачу вас на обратном пути, — сказал Спиллер. — От чайника. Сойдет? Мне надо подняться по реке за грузом.

— Каким грузом? — спросила его в упор Хомили.

— Грузить барку, — сказал Спиллер.

— Это я понимаю, — сказала Хомили, — но что это за груз?

— Послушай, Хомили, — прервал ее Под, — это не наше дело. Касается одного Спиллера. Плавает вверх-вниз по реке, торгует. Всем понемножку. Да, Спиллер? Орехи, птичьи яйца, мясо, рыба… еда, в основном, — примерно то же, что он приносит Люпи.

— Зависит от того, в чем у них нехватка, — сказал Спиллер.

— У них? — воскликнула Хомили.

— Полно, Хомили, — принялся увещевать ее Под, — у Спиллера есть свои покупатели. Это вполне понятно. Мы же не единственные добывайки на свете, вовсе нет…

— Но ведь про этих, что в Литл-Фордэме, говорят, будто они из гипса, — прервала его Хомили.

— Так оно и есть, — сказал Спиллер. — А сверху раскрашены. Все на одну колодку… Кроме одного.

— Один живой? — спросил Под.

— Ага, — сказал Спиллер.

— Вот уж это не по мне! — воскликнула Хомили. — Совсем не по мне: быть одним-единственным живым добывайкой среди кучи гипсовых кукол, или как там их зовут. Это действовало бы мне на нервы.

— Они ему не мешают, — возразил ей Спиллер, — во всяком случае, не так, говорит он, как мешали бы настоящие добывайки, будь их много.

— Очень мило с его стороны, — возмутилась Хомили, — радушный же нас ждет прием, когда мы явимся туда без приглашения.

— Там полно домов, — сказал Спиллер, — никто вас не заставляет жить рядом с ним…

— И он там не хозяин, — напомнил ей Под.

— Это верно, — кивнула Хомили.

— Ну, так как, Хомили? — спросил Под.

— Я согласна, — сказала Хомили, — если мы будем жить недалеко от магазинов.

— В этих магазинах ничего нет, — нетерпеливо объяснил ей Под, — по крайней мере, я так слышал, — кроме бананов и других фруктов из гипса, слепленных вместе.

— Пусть нет, — сказала Хомили, — но уж очень приятно упомянуть об этом в разговоре с Люпи…

— Вряд ли ты будешь разговаривать с Люпи, — сказал Под. — Люпи даже не узнает, что мы ушли, пока не встанет завтра утром и не подумает, что придется предложить нам завтрак. Нет, Хомили, — серьезно продолжал Под, — нам надо забыть о торговых центрах и прочих глупостях; куда лучше спокойное местечко на берегу. Ты же не хочешь с утра до ночи таскать в дом воду? А Спиллеру, где ставить барку и разгружаться? Он же, наверно, станет регулярно приплывать к нам со всем добром. Когда мы попадем туда, у нас будет достаточно времени, чтобы осмотреться и выбрать то, что нам по вкусу.

«Выбрать то, что нам по вкусу…» Внезапно Хомили ощутила магию этих слов — волнение, словно пузырьки от шампанского, вздымалось в ней все выше и выше, и наконец она радостно всплеснула руками. Вздрогнув от неожиданности, Под резко обернулся к ней.

— О, Под, — шепнула она, и глаза ее наполнились слезами. — Ты только подумай… столько домов… мы можем пожить в каждом из них, если захотим. В каждом по очереди, что нам помешает?

— Здравый смысл, — ответил Под и улыбнулся Арриэтте. — А ты что скажешь, девчушка? Магазины или река?

Арриэтта откашлялась.

— Река, — хрипло проговорила она, глаза ее сияли, по лицу бегали тени в трепетном свете свечи. — Хотя бы для начала…

Наступило молчание. Под взглянул на узлы, привязанные к шляпной булавке, затем наверх, на часы.

— Скоро половина второго, — сказал он. — Пора нам посмотреть на этот водосток. Ты как полагаешь, Спиллер, сможешь ты уделить нам минутку? Ввести нас, так сказать, в курс дела?

— О! — горестно воскликнула Хомили. — Я думала, Спиллер пойдет вместе с нами.

— Но, Хомили, — сказал Под, — это немалый путь, а Спиллер только что проделал его… зачем ему сразу возвращаться?

— А что ему тут делать? Его летняя одежда еще не готова. Ведь ты за ней пришел, да, Спиллер?

— Не только, — сказал Под, — думаю, что он принес разные вещи для Люпи.

— Не важно, — сказал Спиллер, — я могу свалить их здесь, на полу.

— И пойдешь с нами? — вскричала Хомили.

Спиллер кивнул:

— Почему бы и нет?

Судя по его лицу, даже Под почувствовал облегчение.

— Это очень любезно с твоей стороны, Спиллер, — сказал он, — право, очень любезно.

Он обернулся к Арриэтте:

— Ну-ка, девочка, возьми свечу и сходи за яйцом.

— О, не стоит с ним возиться, — сказала Хомили.

Под укоризненно взглянул на нее.

— Сходи за яйцом, Арриэтта. Закати его в прачечную, да будь поосторожней со свечой возле стружек. Хомили, возьми мою свечу, а я занесу багаж.

Пройдя в прачечную через неплотно закрытую дверь и очутившись на каменных плитах пола, они снова услышали хорька. Но теперь Хомили не боялась.

— Царапайся, царапайся, — с вызовом сказала она; что ей хорек, когда у них есть возможность уйти отсюда! Но когда они наконец собрались все вместе под бельевым катком и заглянули в водосточную трубу, вновь обретенное мужество ей изменило. — О боже, — вздохнула она.

Водосток казался глубоким и темным, труба, как колодец, уходила под пол. Квадратная решетка, обычно закрывавшая ее, лежала наискосок рядом, и в зияющей глубине отражалось пламя их свеч; оттуда тянуло промозглым воздухом, доносился кислый запах хозяйственного мыла, несвежих дезинфицирующих средств и спитого чая.

— Что там, на дне? — спросила Хомили, вглядываясь в глубину. — Вода?

— Слизь, — сказал Спиллер.

— Мыльный кисель, — быстро проговорил Под.

— И нам придется по нему идти?

— Там неглубоко, — сказал Спиллер.

— Это ведь не канализационная труба, — успокаивающе сказал Под, стараясь, чтобы его слова звучали убедительно. — Но убей меня, не могу понять, — продолжал он, обращаясь к Спиллеру, — как тебе удается сдвигать с места эту решетку.

И Спиллер ему показал. Опустив в трубу свечу, он ткнул пальцем вниз; оттуда поднимался прислоненный к стене и упертый на дне колодца в камень небольшой медный прут вроде тех, на которые вешают шторы. Верхушка прута чуть-чуть выступала наружу. Когда решетка лежит на месте, объяснил Спиллер, она ничем не прикреплена. Навалившись на прут всем телом, он может приподнять один угол — так прачка поднимает подпоркой веревку с бельем. Затем он ставит нижний конец прута на камень, и все сооружение держится на месте само собой. А он вылезает из трубы на куске веревки, пропущенной через дырочки решетки, — «всего в два раза длиннее меня». Веревка, как понял Под, была закреплена намертво. Двойную петлю между двумя отверстиями в тонкой железной решетке было невозможно заметить сверху, а сама веревка, когда ею не пользовались, уходила вниз, в водосток. Если Спиллеру надо было полностью отодвинуть решетку, как, например, сейчас, он, выбравшись в щель, сделанную при помощи медного прута, вытаскивал следом за собой веревку, перекидывал ее через перекладину между ножками бельевого катка у себя над головой и принимался ее тянуть и дергать. Иногда, объяснил Спиллер, решетка легко соскальзывала с места, иногда опускалась одной стороной вниз и застревала под углом. В таком случае он доставал небольшой, но тяжелый болт, который хранился специально для этой цели, привязывал его к свободному концу веревки и садился на него верхом, болт опускался под его тяжестью и приподнимал решетку.

— Прекрасно придумано, — не уставал повторять Под.

Со свечой в руке он зашел под каток, потрогал мокрую веревку, подергал узлы и наконец, словно желая проверить, тяжелая ли она, толкнул решетку, — она легко скользнула вперед по стертым каменным плитам.

— Толкать-то легко, легче чем поднимать, — заметил он.

Посмотрев наверх, Арриэтта увидела огромные тени на потолке прачечной — они возникали, приближаясь и удаляясь, и вновь исчезали в мерцающем свете свечей: колеса, ручки, валки, кружащиеся спицы…. как будто огромный каток, под которым они стояли, вдруг каким-то чудом бесшумно заработал.

На полу возле водостока она увидела знакомый предмет: крышку алюминиевой мыльницы, той самой, в Которой Спиллер пустил ее волчком вниз по реке, той, в которой он обычно удил. Сейчас она была чем-то нагружена и покрыта куском старой шкуры — возможно, крысиной, — обвязанной вместе с грузом веревкой. Из дырки, просверленной в борту одного конца, свисал другой кусок веревки.

— Я тащу ее сюда волоком, — объяснил Спиллер, заметив, куда глядит Арриэтта.

— Я понимаю теперь, как ты попадаешь сюда, наверх, — сказала Хомили, уныло глядя на дно колодца, — меня волнует другое — как попасть вниз.

— О, просто прыгнуть, — сказал Спиллер и, взяв конец веревки, потащил мыльницу к двери.

— Все будет хорошо, Хомили, — поспешно сказал Под, — мы спустим тебя на болте.

Он обернулся к Спиллеру.

— Куда ты? — спросил он.

Не желая привлекать внимания к водостоку, Спиллер, по-видимому, решил разгрузиться в комнате. Теперь, когда человеки уехали, а дровяной ларь был отодвинут от стены, не было нужды подниматься к Люпи: он мог оставить все, что он принес, у дыры в плинтусе.

Пока Спиллер распаковывал свой груз, Под коротко наметил план действий:

— …если Спиллер не возражает, — вежливо повторял он каждый раз, уступая ему первое место.

Спиллер был со всем согласен, вернее, не имел никаких возражений. Сперва они опустили на дно колодца пустую крышку от мыльницы, затем кинули в нее яйцо, подкатив его к краю водостока, словно огромный футбольный Мяч. Под изо всех сил пнул его ногой; оно полетело, вертясь волчком, и с треском грохнулось в крышку. Однако это их не испугало, ведь оно было сварено вкрутую.

Вслед за яйцом спустили вниз Хомили. Сидя верхом на болте и не переставая ахать и охать, она одной рукой цеплялась за веревку, в другой держала зажженную свечу. Когда она перелезла с болта в мыльницу, та быстро заскользила вперед, и на один тревожный миг Хомили скрылась из виду. Однако, перебирая руками веревку, Спиллер подтащил мыльницу обратно и все увидели, что Хомили благополучно сидит позади яйца, хотя и ворчит потихоньку, держа в руке все еще горящую свечу.

— В крышке хватит места для двоих, — заявил Спиллер, и Арриэтту осторожно, чтобы не погасла свеча, спустили на дно колодца таким же торжественным манером (а ей так хотелось самой прыгнуть вниз!). Она села напротив матери по другую сторону качающегося яйца.

— Вы обе — хранительницы огня, — сказал Под. — Ваше дело сидеть спокойно и — держите яйцо! — светить туда, куда мы скажем…

В мыльнице послышалось шарканье ног, и она угрожающе закачалась; это Хомили, которая никогда не любила ездить — как сказали бы человеки «спиной к движению», — встала, чтобы поменяться местами с Арриэттой.

— Крепче держи веревку, — умоляла она Спиллера, пока они проделывали этот маневр.

Но вот уже они с Арриэттой снова сидят лицом к лицу, зажав яйцо коленями, и у каждой в руке свеча. Все это время Арриэтта не переставала смеяться.

— Я вас сейчас немного сдвину с места, — предупредил Спиллер и отпустил потихоньку несколько дюймов веревки.

Мыльница заскользила под сводами туннеля, блестевшими от сырости в свете их свеч, и тут же остановилась. Арриэтта протянула руку и коснулась пальцем блестящей поверхности: ей показалось, что это — обожженная глина.

— Ничего здесь не трогай, — прошипела Хомили, и ее передернуло от отвращения. — И не дыши… разве что не сможешь удержаться.

Опустив пониже свечу, Арриэтта стала внимательно смотреть на дно трубы.

— Рыбья кость, — заметила она, — и жестяная крышечка от пузырька. И шпилька… — добавила она довольным тоном.

— Даже не смотри, — снова судорожно дернулась Хомили.

— Шпилька могла бы нам пригодиться, — сказала Арриэтта.

Хомили закрыла глаза.

— Хорошо, — согласилась она; она так старалась себя перебороть, что у нее перекосило лицо. — Подними ее быстренько и сразу брось на дно лодки. И вытри руки о мой фартук.

— Мы можем вымыть ее в реке, — напомнила Арриэтта.

Хомили кивнула; она старалась не дышать.

Поверх плеча матери Арриэтте был виден колодец водостока; сверху что-то спускалось. Это был их багаж, обернутый в брезент и надежно привязанный к шляпной булавке. С легким плеском он упал на дно и закачался на жиже. Чуть погодя следом за тюками плюхнулся вниз сам Под. За ним Спиллер. Несколько секунд — и они погрузились по колено в мыльную слизь.

Спиллер снял медный прут с камня и поставил его в незаметное местечко в шахте колодца. Прежде чем спуститься, они с Подом, должно быть, переложили поудобней решетку: когда Спиллер ловко дернул веревку, решетка тут же стала на вместо — они услышали глухой металлический звук, гулко разнесшийся по всему туннелю. Хомили уставилась во тьму, словно хотела проследить его полет.

— О боже, — вздохнула она, когда звук замер вдали; она внезапно почувствовала себя в заточении.

— Ну, — бодро приговорил Под, подходя к ним сзади, и положил руку на край мыльницы. — В путь!

Чтобы было удобнее вести мыльницу на буксире, Спиллер смотал почти всю веревку, оставив лишь короткий кусок. Хотя выражение «вести на буксире» не совсем точно передает то, что он делал. Водосток шел под уклон, и Спиллер, скорее, служил якорем и использовал веревку, чтобы тормозить их движение.

— Двинулись, — сказал Под и слегка подтолкнул мыльницу.

Придерживаемые Спиллером, они заскользили вперед по студенистой массе. Дрожащий свет свечей танцевал на сводчатом потолке и сочащихся влагой стенах. Студень, по которому они двигались был такой густой и мыльный, что казалось — Под не тащит за собой узлы, а лишь управляет их движением. Порой даже казалось, что они тащат его вперед.

— Эй, вы там! — кричал он тогда. — Тпру!

Он был в прекрасном настроении… с того самого момента, заметила Арриэтта, как спустился в водосток. У нее тоже было легко на душе: она двигалась навстречу рассвету с двумя самыми дорогими для нее существами и Спиллером в придачу. Водосток не пугал Арриэтту, он вел на свободу, прочь от пыли и тусклого света свечей; ее ждала впереди жизнь, где ночью с неба будет светить луна, а днем — солнце.

Только она обернулась, чтобы посмотреть вперед, как слева от нее показалось большое круглое отверстие, и струя промозглого воздуха чуть не загасила пламя свечи. Арриэтта быстро заслонила ее ладошкой, Ходили — тоже.

— Здесь проходит труба от раковины, — сказал Спиллер, — и от котла из прачечной.

Им попалось по пути еще не одно отверстие — другие трубы, которые уходили в темноту и поднимались наверх. Там, где они присоединялись к главному водостоку, высились груды самых разнообразных предметов, через которые им приходилось перетаскивать мыльницу. В таких случаях Хомили и Арриэтта выходили из лодки, чтобы ее легче было тянуть. Спиллер знал все эти трубы по названиям домов, от которых они шли, знал, где именно находится каждый дом. Только теперь Арриэтта поняла, насколько широко было поле его деятельности.

— Правда, не во все дома можно попасть, объяснил ей Спиллер. — Я не против, когда у трубы двойной поворот, но при такой трубе в дырке для стока обычно бывает медная решетка или что-нибудь в этом роде.

Один раз он сказал, кивнув на вход в круглую пещеру:

— Холмкрофт, там, наверху… ничего, кроме воды от ванны последнее время.

И действительно, эта труба из блестящего фаянса кремового цвета — Арриэтта заглянула в нее, проплывая мимо, — была гораздо чище всех прочих; после того как они ее миновали, запах спитого чая в воздухе стал куда слабее.

Время от времени они натыкались на торчащие веточки ясеня или остролиста — лодка с трудом их обходила. Арриэтта заметила, что они находятся почти на равных расстояниях друг, от друга.

— Хоть убей, не могу понять, как эти штуки попали в трубу, — раздраженно проговорила Хомили, когда им чуть ли не в пятый раз пришлось, держа в руках свечки, вылезти из мыльницы и стоять по лодыжки в нанесенном сюда мусоре, дожидаясь, пока Под со Спиллером повернут ее в сторону, чтобы провести осторожно мимо ветки.

— Я сам их сюда заколотил, — сказал Спиллер, держа лодку, чтобы им было удобней в нее залезть.

В этом месте водосток стал круче спускаться вниз. Когда Хомили села напротив Арриэтты, мыльница вдруг рванулась вперед, увлекая за собой Спиллера, но хотя он скользил и чуть не падал, ему каким-то чудом удавалось держаться на ногах. Внезапно они уткнулись в завал возле одного из деревьев, поставленных Спиллером на дне трубы, и Арриэтта от неожиданности уронила свечу за борт.

— Так вот они для чего! — воскликнула Хомили, прикрывая чуть не погасшую свечу рукой, чтобы та разгорелась и Арриэтта могла зажечь от нее свою.

Но Спиллер ответил не сразу. Он протолкнул лодку мимо преграды и остановился, чтобы подождать Пода; лишь тогда он сказал:

— Может, и так.

У догнавшего их наконец Пода был усталый вид. Он запыхался и скинул куртку — она болталась у него на плечах.

— Последний кусок пути всегда самый длинный, — сказал он.

— Может, хочешь поехать в мыльнице? — спросила Хомили. — Я выйду, а ты садись.

— Нет, мне лучше идти пешком, — сказал Под.

— Тогда дай мне куртку, — сказала Хомили.

Она сложила все аккуратно у себя на коленях и легонько погладила, словно куртка (подумала Арриэтта, глядя на мать) устала, как Под.

И они снова пустились в путь по бесконечному однообразному коридору между уходящими вдаль круглыми стенами трубы. Вскоре Арриэтта задремала: голова ее упала на колени, и она прижалась к яйцу. В последний миг перед тем, как погрузиться в сон, она почувствовала, что Хомили вынимает свечу из ее разжавшихся пальцев и укрывает ее отцовской курткой.

Когда Арриэтта проснулась, вокруг было все то же: тени и блики, играющие на мокром потолке, узкое бледное лицо идущего рядом Спиллера, неуклюжая, еле видная фигура позади — отец.

Заметив недоумение в ее глазах, Хомили улыбнулась:

— Забыла, где ты? — спросила она.

Арриэтта кивнула. Мать держала по свече в каждой руке; они почти догорели.

— Верно, скоро утро? — спросила Арриэтта. Она еще не совсем проснулась.

— Вполне возможно… — сказала Хомили.

Стены скользили мимо, ничто не нарушало их однообразия, кроме возникающих через равные промежутки утолщений там, где одно колено трубы соединялось с другим. Когда они разговаривали, их голоса гулко разносились по туннелю.

— Я не вижу больше боковых труб, — сказала Арриэтта немного погодя.

Спиллер покачал головой:

— Их больше нет, Холмкрофт — последний дом…

— Но это было сто лет назад… Мы, наверно, скоро будем на месте?

— Уже подходим, — сказал Спиллер.

Арриэтта задрожала и плотнее натянула на плечи отцовскую куртку; ей показалось, что воздух стал более свежим, и, как ни странно, потерял всякий запах. «Невозможно, — подумала она, — мы просто привыкли». Было совершенно тихо, слышалось лишь слабое шуршание дна мыльницы по жиже да хлюпанье под ногами Спиллера и Пода. Но слой жижи, казалось, стал тоньше; время от времени под днищем раздавался хруст, словно лодка шла по песку.

Вдруг Спиллер остановился.

— Тихо, — сказал он.

Все застыли, но единственное, что до них доносилось, это дыхание Пода да мелодичный перезвон капель где-то впереди.

— Пошли дальше, — неожиданно сказала Хомили, прерывая напряженное молчание. — Свеч надолго не хватит.

— Тише! — снова крикнул Спиллер.

И тут они услышали слабый монотонный гул, не более чем колебание воздуха.

— Что бы это могло быть? — спросила Хомили.

— Холмкрофт, что ж еще, — сказал Спиллер. Он стоял, как вкопанный, подняв одну руку, и внимательно прислушивался. — Но кто станет принимать ванну в такое время? — спросил он, оборачиваясь к Поду.

Под покачал головой.

— Уже утро, — сказал он, — наверно, шестой час.

Гул делался все громче, все менее ровным, больше походил на грохот водопада; он приближался все стремительней.

— Спасайтесь! — крикнул Спиллер.

Не выпуская веревки из рук, он повернул мыльницу другим концом вперед и побежал по туннелю. Мыльница с треском неслась позади. Хомили и Арриэтту кидало из стороны в сторону, от стены к стене. Казалось, они вот-вот разобьются. Но, панически боясь остаться в темноте, обе они старались, чтобы свечи не потухли. Свободную руку Хомили протянула Поду, тот успел ухватиться за нее в тот самый миг, когда сзади на него налетели связанные вместе тюки и сбили его с ног. Под упал на тюк, не выпуская руки Хомили, и стремительно заскользил вслед за остальными.

— Лезьте наверх! — крикнул Спиллер из темноты, и они увидели поблескивающие прутья, крепко вколоченные в свод тоннеля.

— Бросьте пожитки! — крикнул тот. — Быстрей наверх!

Каждый из них схватился за прут и, подпрыгнув, плотно прижался к своду. Брошенные свечи, оплывая, лежали в лодке; слышался рев несущейся воды. В неровном свете свечей они увидели первые перламутровые пузыри, а следом — клокочущую серебряную стену, надвигающуюся на них. Один миг — и их захлестнула, не давая вздохнуть, душистая тьма.

Но когда прошли первые секунды, объятая паникой Арриэтта заметила, что она снова может дышать, а прутья держатся крепко. Ее залил поток горячей ароматной воды, промочив насквозь платье; он то поднимался, то спадал, то танцевал у самых плеч, забрызгивая лицо и волосы, то кружил у талии и щекотал йоги.

— Держись! — заорал Под, перекрывая шум воды.

— Скоро утихнет! — крикнул Спиллер.

— Ты тут, Арриэтта? — задыхаясь, позвала Хомили.

Они все были здесь, никто не захлебнулся, и прямо у них на глазах уровень воды стал падать, скорость ее замедлилась. Теперь, когда погасли яркие языки пламени, темнота не была такой густой; казалось, от воды поднимается серебряная дымка; поток бежал теперь далеко под ними, и, судя по ровному журчанию, был безобиден, как ручей.

Подождав еще немного, они спустились вниз, погрузившись по лодыжки в теплую воду. На фоне темных стен тоннеля она казалась полупрозрачной.

— Вроде бы стало светлей, — удивленно сказал Под.

Ему почудилось во мгле какое-то движение: это Спиллер бродил по воде в поисках вещей.

— Нашел что-нибудь? — спросил Под.

— Ничего, — сказал Спиллер.

Их имущество исчезло, — яйцо, крышка мыльницы, и все прочее, — унесенное водой.

— Что же нам теперь делать? — уныло спросил Под.

Но Спиллер не волновался.

— Подхватим все позднее, — сказал он. — Ничего страшного. И тащить не надо.

Хомили потянула носом воздух.

— Сандал! — вдруг воскликнула она, обращаясь к Арриэтте. — Любимое мыло твоего отца.

Но Арриэтта, ухватившись рукой за прут, чтобы ее не сбило с ног теплым потоком, покрывавшим ее лодыжки, ничего не ответила: она глядела прямо вперед, в уходящую под уклон трубу. Там, во мраке, висела бусинка света. На секунду Арриэтта подумала, что каким-то таинственным образом уцелела одна свеча, но затем увидела, каким круглым и неподвижным было светлое пятно. А вместе с запахом сандалового дерева до нее донеслись другие запахи — мяты, травы, земли…

— Утро! — объявила она, словно сама себе не веря. — Мало того, — продолжала она, глядя, как зачарованная, на далекую жемчужину света, — вон конец водостока.

Постепенно вода от ванны перестала их согревать и остаток пути они мерзли. Светлый кружок впереди становился все больше и ярче, он так сверкал, что слепил глаза.

— Взошло солнышко, — решила Арриэтта. Приятная мысль, ведь они промокли до нитки; все ускорили шаг. От бурного потока осталась тонкая струйка, труба сверкала чистотой.

Арриэтте казалось, что и она прошла своего рода очищение, словно с нее самой, не говоря уже об одежде, были смыты все следы старой жизни в пыли и мраке. Хомили, видно, подумала о том же:

— Ничего нет лучше для стирки, чем сильная струя мыльной воды… ни тереть, ни выжимать не надо; одно осталось — повесить сушить.

Наконец они вышли наружу. Арриэтта, опередив остальных, выбежала на полоску песка, которая спускалась вниз, к реке. Конец водостока прятался под крутым берегом, поросшим травой и камышом: укромный безветренный уголок под прямыми лучами солнца; здесь все обещало раннее лето.

— Хотя трудно сказать наверняка, — заметила Хомили, рассматривая исторгнутые из трубы остатки различных предметов. — Особенно в марте.

Они нашли свой багаж у самого выхода из водостока, там где булавка застряла в песке. Крышка от мыльницы зацепилась боком за торчащий корень, а яйцо, как обнаружила Арриэтта, скатилось в реку; оно лежало на дне, покрытое серебряной рябью, и казалось почему-то расплющенным. Но когда они со Спиллером вытащили его на песок, они увидели, что причиной тому было преломление света в воде; яйцо сохранило свою обычную форму, пострадала лишь скорлупа — она была вся в трещинах. Арриэтта и Спиллер вкатили яйцо на берег, туда, где Под распаковывал намокшие сверху узлы: ему не терпелось узнать, помогли ли куски брезента, в которые он их завернул. И теперь он с торжеством одну за другой вынимал вещи и клал их на теплый песок. «Сухие, как порох», — приговаривал он.

Хомили взяла из дому по смене белья для каждого из них. Теплые фуфайки, хоть и чистые, были сильно поношены и растянуты; она сама их связала на штопальных иглах, когда они жили под кухней в Фирбэнке, — как давно это было! Арриэтта и Хомили разделись, зайдя в трубу, но Спиллер, хотя и ему предложили взять что-нибудь из вещей Пода, не захотел менять свой наряд и ускользнул за поворот реки посмотреть, в порядке ли чайник.

Когда все переоделись и повесили мокрое платье сушиться, Хомили сняла скорлупу с верхушки яйца. Под обтер свое драгоценное лезвие бритвы, смазанное маслом, чтобы оно не заржавело, и отрезал каждому по ломтю. Они сидели на солнышке, любуясь рябью, и с аппетитом ели. Вскоре к ним присоединился Спиллер. Усевшись у самой воды, он задумчиво жевал; под горячими солнечными лучами от его мокрой одежды шел пар.

— Где именно он стоит, твой чайник? — спросил Под.

Спиллер дернул головой в сторону:

— Там, за поворотом.

Под захватил с собой из дома наперсток, и они напились свежей воды. Затем снова запаковали вещи и, оставив платье сушиться, пошли следом за Спиллером за излучину реки.

Перед ними возник еще один песчаный пляж, более открытый, чем первый, чайник стоял у самого берега в дальнем конце. Он немного наклонился на сторону — так Спиллер его и нашел, — застряв среди веток и сучьев, принесенных течением. В этом месте река делала поворот, и все, что по ней плыло, цеплялось за выступавший острым углом берег. Арриэтта заметила, что течение здесь быстрое, а дно круто уходит вниз.

Над водой свисали ветви куманики, росшей на берегу возле чайника, — среди рыжевато-коричневых мертвых листьев зеленели молоденькие листочки; некоторые из старых побегов спускались прямо в воду, и в туннеле под ними Спиллер держал свою барку.

Арриэтте хотелось первым делом посмотреть на барку, но Под стал обследовать со всех сторон чайник; с одного бока у самого дна он увидел довольно большое круглое отверстие, проеденное ржавчиной.

— Вход? — спросил Под.

Спиллер кивнул.

Под посмотрел наверх. Он заметил, что крышка закрыта неплотно, а к шишечке посредине привязана веревка, перекинутая через поднятую ручку.

— Пошли внутрь, — сказал Спиллер, — я вам все покажу.

Они вдвоем зашли в чайник, а Арриэтта и Хомили остались греться на солнце. Однако не успели они скрыться, как Спиллер снова появился у входа.

— Убирайся! Чтоб духу твоего здесь не было! — сердито крикнул он и поддал босой ногой пятнистой желтой лягушке.

Один прыжок — и та скатилась в воду. За ней последовали две мокрицы; когда они свернулись шариком, Спиллер поднял их с пола и выбросил наружу.

— Больше ничего нет, — сказал он, с улыбкой глядя на Хомили, и вновь исчез.

Помолчав немного, Хомили шепнула Арриэтте:

— Не очень-то мне хочется спать там этой ночью.

— Мы можем устроить генеральную уборку, — шепнула в ответ Арриэтта. — Вспомни ботинок.

Хомили грустно кивнула.

— Когда, ты думаешь, он отвезет нас в Литл-Фордэм?

— Как только сплавает за грузом. Ему нужна полная луна, — шепнула Арриэтта.

— Почему?

— Он плавает большей частью по ночам.

— А-а, — протянула Хомили; по ее растерянному лицу было видно, что она совсем сбита с толку.

Их внимание привлек металлический звук, доносившийся с верхушки чайника; они увидели, что крышка поднимается и опускается, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Зависит от того, что вам надо… — услышали они голос Спиллера.

— Ловко придумано, — раздался в ответ второй голос; он звучал, как из бочки.

— Совсем не похоже на Пода, — шепнула Хомили испуганно.

— Это потому что он в чайнике, — объяснила Арриэтта.

— А-а, — снова протянула Хомили. — Лучше бы они вышли наружу.

И не успела она закончить, как Под и Спиллер действительно вышли. Стоя на плоском камне, служившем Спиллеру порогом, Под выглядел на редкость довольным.

— Видела? — спросил он у Хомили.

Хомили кивнула.

— Ловко придумано, да?

Хомили снова кивнула.

— А теперь, — весело продолжал Под, — мы взглянем на барку. Какие у тебя на ногах туфли?

На Хомили были ее старые туфли, сшитые Подом.

— А что, — спросила Хомили, — там очень грязно?

— Понятия не имею. Но когда садишься на корабль, можешь и поскользнуться. Лучше иди босиком, как Арриэтта…

Хотя издали казалось, что барка стоит вплотную к берегу, между нею и песком была полоска холодной, как лед, воды, которую им пришлось перейти вброд. Забравшись на нос, Спиллер помог им подняться на борт. Неуклюжая (как подумала Арриэтта, залезая внутрь под навес, сделанный из гетры) барка оказалась просторной, а благодаря плоскому дну — и устойчивой. Это был, как и угадала Хомили, ящик для ножей, вилок и ложек: очень узкий и длинный, с отделениями разной величины.

— Его, скорее, можно назвать баржей, — сказал Под, разглядывая все вокруг; он заметил посредине барки деревянную ручку, к которой была прибита гетра.

— Не дает гетре сползти, — объяснил Спиллер, похлопывая навес над головой, — если, скажем, захочешь поднять ее с боков.

Трюмные отсеки (отделения ящика) были пусты, за исключением самого узкого. В нем Под увидел вязальную спицу янтарного цвета длиной во все судно, сложенное вчетверо обтрепанное по краям красное одеяло, тонкий десертный нож из черненного серебра и свою собственную половинку ножниц — одно лезвие с ручкой.

— Значит, они все еще у тебя? — сказал он.

— Частенько идут в ход, — сказал Спиллер. — Осторожно, — добавил он, видя, что Под взял ножницы в руки. Я их немного подточил.

— Не отказался бы получить их обратно, — проговорил Под с завистью, — если, скажем, ты когда-нибудь раздобудешь другие.

— Не так легко их найти, — сказал Спиллер и, словно желая сменить тему, тронул десертный нож. — Нашел его здесь… застрял в щели сбоку… хорошее вышло весло.

— То самое, что надо, — сказал Под.

С сожалением кладя ножницы обратно, он заметил, что все щели, стыки и пазы были чем-то зашпаклеваны.

— Где ты наткнулся на этот ящик, вот ты мне что скажи.

— Он лежал на дне, там, вверх по течению. Был полон ила, когда я его заметил. Пришлось попотеть, пока я его поднял. Неподалеку от выгона, где останавливаются цыгане, вот где он был. Скорее всего, кто-то слямзил серебро, а ящик бросил в воду.

— Скорее всего, так, — сказал Под. — Значит, ты его заточил? — продолжал он, глядя на лезвие ножниц.

— Верно, — сказал Спиллер и, наклонившись, поднял с полу красное одеяло. — Возьмите, — сказал он, — не то ночью замерзнете.

— А как же ты? — спросил Под.

— Обо мне не беспокойтесь, берите.

— Ой! — воскликнула Хомили. — То самое одеяло, что было у нас в ботинке… — И тут она вдруг покраснела. — Если я не ошибаюсь.

— То самое, — подтвердил Спиллер. — Лучше возьмите его.

— Что ж, спасибо, — сказал Под и перекинул одеяло через плечо.

Он снова посмотрел кругом: он догадался, что гетра служила и для защиты от дождя и солнца, и для маскировки.

— Ты немало тут потрудился, Спиллер. Я хочу сказать… в такой барке и жить можно… хоть в ветер, хоть в дождь.

— Верно, — согласился Спиллер и принялся вытаскивать из-под гетры вязальную спицу; первой показалась шишечка на тупом конце.

— Не хочу вас торопить, — сказал он, — но…

Хомили обомлела.

— Как, ты отправляешься? — запинаясь спросила она.

— Чем скорее он уедет, тем скорее вернется, — сказал Под. — Пошли, Хомили. Все на берег!

— Но когда же он вернется?

— Как ты думаешь, Спиллер? Приблизительно хотя бы, — спросил Под. — Сколько тебе надо? Два дня? Три? Четыре? Неделю?

— Может быть, меньше, может быть, больше, — сказал Спиллер, — зависит от погоды. Ночи четыре, если будет луна.

— А вдруг мы все будем тогда спать? — спросила Хомили.

— Какое это имеет значение, Хомили? Спиллер к нам постучит.

Под крепко взял ее под руку.

— А теперь пошли. Все на берег… и ты тоже, Арриэтта.

В то время как Под помогал Хомили спускаться в воду, Арриэтта прыгнула с борта на берег; она заметила, что сырой песок был испещрен чьими-то крошечными следами.

Взяв друг друга под руки, они отступили на несколько шагов, чтобы посмотреть, как будет отчаливать Спиллер. Он поднял якорь, и, держа в руке весло, вывел барку кормой вперед из-под ветвей куманики. Выскользнув на открытое место, она вдруг стала невидимой, слилась с ландшафтом: ее можно было принять за колечко коры или кусок дерева.

Лишь тогда, когда Спиллер отложил весло и начал отталкиваться от дна спицей, только тогда они смогли его разглядеть. Добывайки следили из-за ветвей куманики, как медленно, старательно налегая всем телом на шест, он ведет свой корабль вверх по течению. Когда Спиллер поравнялся с ними, они выбежали из-под кустов, чтобы им было лучше видно. Держа туфли в руках, они пересекли полоску песка, где стоял чайник, и, чтобы не отстать от Спиллера, зашли за поворот и вышли на отмель у водостока. Здесь, в самом ее конце, у древесного корня, уходящего глубоко в воду, они помахали ему на прощанье.

— Ах, лучше бы он не уплывал, — сказала Хомили, в то время как они брели по песку обратно ко входу в трубу, где сушилась на солнце их одежда.

Когда они подошли поближе, с верхушки яйца поднялось переливчатое облако, похожее на стаю птиц.

— Навозные мухи! — закричала Хомили, устремляясь им навстречу, но тут же, успокоившись, замедлила шаг: она увидела, что это чистые, словно отполированные, речные мушки в синюю с золотом полоску. Яйцо с виду казалось нетронутым, но Хомили обдула его со всех сторон и обмахнула своим передником.

— Кто знает… — объяснила она.

Под, ворошивший всякую всячину, вынесенную водой из трубы, вытащил из кучи круглую пробку, и Хомили села.

— Да, так мы и сделаем, — пробормотал Под.

— Как — так? — спросила лениво Арриэтта.

Из ямки, где лежала пробка, выбежал жук, и, наклонившись к нему, Арриэтта ухватила его за панцирь. Ей нравились жуки, их блестящая, четко очерченная броня, их механические сочленения. И ей нравилось поддразнивать их: ничего не стоило удержать их за жесткий край надкрылья, в то время как они норовили удрать.

— Когда-нибудь они тебя укусят… — пригрозила ей Хомили, складывая одежду; даже высохнув, она все еще чуть-чуть пахла сандалом. — Или ужалят, или ущипнут, или что там они делают — и поделом.

Арриэтта выпустила жука.

— Да они на самом деле не сердятся, — сказала она, глядя, как покрытые шипами ноги поспешно бегут вверх по склону, а из-под них сыпятся песчинки.

— Вы только взгляните! Шпилька! — воскликнул Под.

Это была та самая шпилька, которую Арриэтта нашла в трубе, сверкающая после мытья.

— Знаете, что мы сделаем? — продолжал он. — То есть, пока мы здесь?

— Что? — спросила Хомили.

— Станем приходить сюда каждое утро и смотреть, что вынесла из трубы вода.

— Вряд ли мы тут что-нибудь найдем, — сказала Хомили, кончая складывать белье.

— А как насчет золотого кольца? Не одно золотое кольцо — во всяком случае, так говорят — потерялось, упав в водосток… Да и от английской булавки ты тоже не откажешься.

— Лучше уж булавка, чем кольцо, — сказала Хомили, — при нашем-то образе жизни.

Они отнесли узлы за излучину и сложили у чайника. Хомили забралась на гладкий камень у входа и заглянула через, дыру внутрь. Сверху, через приоткрытую крышку, лился холодный свет, пахло ржавчиной и было очень неуютно.

— Что нам нужно успеть до захода солнца, — сказал Под, это раздобыть хорошей, сухой травы, чтобы постелить здесь на дно. Одеяло у нас есть…

Он посмотрел по сторонам — как бы им забраться на склон? — и увидел неподалеку идеальное место, словно созданное для добываек: с кромки крутого берега позади них свисал пучок спутанных корней. В былые времена, выйдя из берегов, река вымыла между ними землю, и теперь они спускались вниз кистями и гроздьями, пружинистые, но надежные. Под и Арриэтта ловко вскарабкались по ним наверх; там были кольца для рук, там были упоры для ног, там были качели, лестницы, канаты… — настоящий гимнастический зал для добываек, и Арриэтта была разочарована, когда они — слишком скоро — добрались до верхнего края.

Здесь, среди бледно-зеленых копий свежей весенней травы, попадались пучки тонких, как волосы, прошлогодних травинок, выгоревших до светло-желтого цвета. Под косил их лезвием бритвы, а Арриэтта связывала из них копешки и бросала вниз. Хомили собирала копешки и относила их к чайнику.

Когда дно чайника, было устлано толстым слоем травы, Под и Арриэтта слезли со склона. Арриэтта заглянула внутрь через дыру; теперь в чайнике пахло сеном. Солнце садилось, воздух посвежел.

— Что нам всем не повредило бы сейчас, — заметила Хомили, — это чашечка горячего чая перед тем, как лечь в постель…

Но, поскольку вскипятить его было невозможно, они довольствовались тем, что вытащили яйцо. Осталось еще больше половины, и каждый из них получил по толстому ломтю, украшенному сверху листами щавеля.

Под размотал просмоленную веревку, завязал один конец узлом, а второй продел через середину пробки и туго затянул.

— Для чего это? — спросила Хомили, подходя к нему и вытирая руки передником (слава богу, сегодня не надо было мыть посуду; она просто отнесла скорлупу к реке и бросила ее в воду).

— А ты не догадываешься? — спросил Под.

Теперь он, тяжело дыша, обрезал пробку со всех сторон и скашивал ее края.

— Чтобы заткнуть дыру?

— Именно, — сказал Под. — Когда заберемся внутрь, засунем ее туда вроде затычки, закроемся наглухо.

Арриэтта снова вскарабкалась по корням наверх. Родители видели ее на гребне склона. Там было более открытое место, и ветер развевал ее волосы. Вокруг нее на фоне темнеющего неба колыхались, скрещиваясь друг с другом, высокие травины.

— Ей нравится жить на открытом воздухе, — нежно сказала Хомили.

— А тебе? — спросил Под.

— Ну, — ответила, помолчав, Хомили, — насекомые не в моем вкусе, Под, я их никогда не любила. — Да и суровая жизнь тоже не по мне. Но сегодня, — она посмотрела вокруг, — сегодня у меня вроде бы хорошо на душе.

— Вот это разумные слова, — продолжая орудовать лезвием бритвы, сказал Под.

— Но возможно, — продолжала Хомили, глядя на него, я так себя чувствую благодаря этой пробке.

Где-то далеко заухала сова — глухой звук плавно и мелодично долетал к ним из полутьмы. Глаза Хомили расширились от страха.

— Арриэтта! — пронзительно позвала она. — Быстро! Скорее спускайся сюда.

В чайнике было уютно, а с закрытым входом и опущенной крышкой к тому же вполне безопасно. Опустить крышку уговорила их Хомили.

— Смотреть нам ночью не на что, — объяснила она Арриэтте и Поду, — а воздуха сюда попадает! достаточно и через носик.

Когда они проснулись на следующее утро, солнце уже поднялось и стенки чайника сильно нагрелись. Какая радость — поднять крышку, подтягивая постепенно веревку, и увидеть безоблачное небо! Под выбил ногой пробку, они выбрались через дыру наружу и перед ними снова был берег…

Завтракали они на воздухе. Яйцо понемногу уменьшалось, но оставалось еще две трети.

— А солнечный свет — та же еда, — заметил Под.

После завтрака, взяв шляпную булавку, Под отправился к трубе посмотреть, что вынесла вода; Хомили вывесила проветрить красное овеяло, затем занялась в чайнике уборкой, а Арриэтта снова залезла по корням наверх, чтобы обследовать склон.

— Не уходи далеко, — предупредил Под, — и время от времени подавай голос. Нам не нужны сейчас никакие происшествия… и по крайней мере — до возвращения Спиллера.

— И после его возвращения — тоже, — ввернула Хомили.

Но она казалась непривычно спокойной и умиротворенной: делать ей было нечего — только ждать, — никакой работы по дому, никакой готовки, никаких поисков добычи, никаких планов…

«Можно в кои веки понежиться», — додумала она и устроилась поудобнее на красном одеяле под горячими лучами солнца. Под и Арриэтта решили, что она задремала, но они ошибались: Хомили строила воздушные замки. Она рисовала себе их будущий дом — с окнами и парадной дверью — настоящий семейный очаг. Иногда он виделся ей маленьким и уютным, иногда — в четыре этажа высотой. «А не поселиться ли нам в особняке?» — спросила она себя.

По какой-то непонятной причине мысль об особняке напомнила ей о Люпи: «Интересно, что они подумали, спустившись вниз из этих своих темных комнатенок? — Что мы растворились в воздухе… провалились сквозь землю… так это для них и выглядит». Хомили представила удивленное лицо Люпи, громкие возгласы, предположения… И, улыбаясь про себя, она прикрыла глаза: «Они в жизни не догадаются, что мы ушли в водосток, — подумала она. — А уж мысль о Литл-Фордэме им и в голову не придет, для этого у них слишком бедная фантазия».

Прошло два безмятежных солнечных дня, а на третий день пошел дождь. Уже с утра начали сгущаться тучи, и к полудню лило, как из ведра. Сперва Арриэтта, желая остаться на воздухе, укрылась среди корней под нависающей кромкой берега. Но вскоре дождь усилился, ветер кидал ей брызги в лицо, а сверху на нее текли целые потоки; корни сделались скользкими и грязными. Все трое кинулись бежать к водостоку.

— Во всяком случае, — заметила Хомили, когда они уселись, скорчившись, в начале трубы, — отсюда нам все видно, не то что в чайнике.

Однако им пришлось отсюда уйти, когда Под услышал далеко в трубе нарастающий шум.

— Холмкрофт! — воскликнул он, прислушиваясь. — Скорей выходите… Бежим.

Но, глядя на серую пелену дождя, Хомили продолжала сидеть. Если уж им суждено промокнуть до нитки, заявила она, горячая вода приятней холодной.

Они все же ушли оттуда, и хорошо сделали: река поднялась почти до самого обрыва, который им надо было обогнуть, чтобы добраться до чайника. Песчаную кромку берега уже залило, и им пришлось разуться и идти босиком. Вода была мутная и коричневая от ила. Мелкую зыбь сменили упругие, стремительные волны, и, когда добывайки бежали к чайнику, они увидели, что поток несет огромные ветви, то скрывающиеся в глубине, то вновь взлетающие на гребнях волн.

— Спиллер не сможет плыть по такой воде… — простонала Хомили в то время, как добравшись до чайника, они переодевались в сухую одежду.

Голос ее, хотя она кричала во все горло, был едва слышен из-за грохота дождя, барабанившего по крыше. Снизу, так близко, словно это было в подвале их дома, доносился рев разлившейся реки. Но чайник, стоящий на каменном фундаменте и накрепко застрявший в откосе берега, казалось, был несокрушим. Носик у него глядел в подветренную сторону, крышка не пропускала внутрь ни одной капли.

— Двойной ободок, — объяснил Под. — Эти старомодные чайники сделаны, как надо…

Рассчитывая на то, что скоро появится Спиллер, они съели остаток яйца. Они все равно не наелись и горестно смотрели через входную дыру, как поток пронес мимо них полбуханки хлеба.

Наконец совсем стемнело; они закрыли вход пробкой и приготовились ложиться.

— Во всяком случае, сказал Под, — здесь сухо и тепло. И, конечно же, скоро прояснится…

Но на следующий день по-прежнему шел дождь. И на следующий…

— Он не сможет вернуться в такую погоду, — стонала Хомили.

— Для Спиллера нет невозможного, — сказал Под. — Этот ящик вполне надежное судно, и навес у него крепкий. Течение здесь, под куманикой, идет у самого берега. Вот почему он выбрал этот уголок. Помяни мои слова, Хомили, он может появиться в любой момент. Спиллер не из тех, кто пугается капли дождя.

Разговор этот был в их «банановый» день. Под отправился на разведку по скользкой корке грязи под куманикой. Таща вперед ее свисающие ветви, вода ровным и сильным потоком шла через укрытие, где Спиллер держал свою барку. В ветвях застряла наполовину пустая пачка промокших насквозь сигарет, мокрый лоскут и перезревший банан.

Когда Под принялся через входную дверь протискивать его дюйм за дюймом в чайник, Хомили отчаянно завизжала. Она не поняла сперва, что это такое, а когда узнала банан, стала смеяться и плакать одновременно.

— Успокойся, Хомили, — печально глядя на нее, сказал Под; втолкнув наконец весь банан, он заглянул внутрь. — Возьми себя в руки.

Что она и сделала… почти что сразу.

— Ты должен был нас предупредить, — протестующе сказала она, все еще тихонько всхлипывая и вытирая фартуком глаза.

— Я звал вас, — сказал Под, — но дождь так грохочет…

Они досыта наелись бананом — все равно он перезрел, и долго хранить его было нельзя. Под нарезал его поперек вместе со шкуркой, чтобы удобнее было держать. Дождь так барабанил по крышке, что вести беседу было трудно.

— Льет еще сильней, — сказал Под.

Хомили наклонилась к нему.

— Ты не думаешь, что с ним случилась беда? — спросила она, стараясь говорить как можно громче.

Под покачал головой.

— Он вернется, когда перестанет лить. Надо запастись терпением, — добавил он.

— Чем запастись? — крикнула Хомили, перекрывая шум ливня.

— Терпением, — повторил Под.

— Я тебя не слышу…

— Терпением! — во все горло заорал Под.

Дождь стал попадать в носик чайника. Пришлось пожертвовать одеялом. Хомили забила его в носик, и в чайнике вскоре стало очень душно.

— Может, и через месяц не перестанет, — проворчала Хомили.

— Что? — крикнул Под.

— И через месяц, — повторила Хомили.

— Что — через месяц?

— Дождь не перестанет! — крикнула Хомили.

Разговаривать было невозможно, и они замолчали: игра не стоила свеч. Все трое зарылись в сено и попробовали уснуть. Так как животы у них были полны, а в чайнике было тепло и душно, они вскоре задремали. Арриэтте снилось, будто она вышла в море на барке Спиллера — ее слегка покачивало; сперва это нравилось Арриэтте, но затем барка стала вращаться. Она вращалась все быстрей и быстрей, вот она превратилась в колесо, оно вертелось… вертелось… Арриэтта ухватилась за спицы, но они обернулись соломинами и сломались у нее в руках. Она ухватилась за обод, но он с разгона отбросил ее. Арриэтта услышала, как чей-то голос вновь и вновь повторяет:

— Проснись, Дочка, проснись…

Арриэтта открыла глаза; голова у нее кружилась, в мерцании полусвета кружилось и все вокруг. «Утро», — догадалась Арриэтта; и кто-то вытащил из носика одеяло. У себя за спиной она разглядела отца; вид у него был странный: казалось, каким-то необъяснимым образом он приклеился к стенке чайника. Напротив она увидела мать, раскинув руки в стороны, словно фея с подмятыми крыльями, она стояла так же плотно прижавшись к стенке. Сама Арриэтта, пытаясь подняться с пола, почувствовала, что ее крепко держит какая-то таинственная сила.

— Мы на плаву, — крикнул Под, — и нас вертит!

И Арриэтта заметила, что их не только вращает, но и раскачивает из стороны в сторону.

— Мы дрейфуем, плывем по воле волн, — продолжал Под, — нас несет вниз по течению.

— О господи! — простонала Хомили, поднимая глаза; это было единственное движение, которой она могла сделать, ведь она пристала к стенке чайника, как муха к липкой бумаге.

Но она еще не закончила, как скорость, с какой несся вперед чайник, замедлилась, он стал не так быстро кружиться, и на глазах у Арриэтты мать медленно соскользнула вниз, с хлюпаньем села на пропитанное водой сено.

— О господи! — снова проговорила Хомили.

Арриэтта заметила, что без труда слышит ее; дождь наконец затих.

— Хочу поднять крышку, — сказал Под.

Когда чайник перестал вращаться, он, упав сперва на колени, медленно поднялся, держась за стенку, так как их все еще качало.

— Помоги мне, Арриэтта.

Они вместе уцепились за веревку. Через вход, несмотря на пробку, просочилась вода и по дну плавало мокрое сено. Ноги у них скользили, но постепенно, рывок за рывком, они подняли крышку и увидели над соловой круг ярко-голубого неба.

— О господи! — не переставая стонала Хомили иногда добавляя: — Боже мой!

Но она помогла им собрать в кучу узлы.

— Нам надо подняться, так сказать, на палубу, — настойчиво повторял Под, — . здесь, внутри, мы пропадем.

Выкарабкаться наружу оказалось нелегко. Все было пущено в ход; веревка от крышки, шпилька, остатки банана, узлы, и наконец, сами не зная, как, они выбрались наверх круто накренившегося чайника — навстречу жаркому солнцу и безоблачному небу. Сев на край отверстия, Хомили изо всех сил уцепилась за ручку чайника; ноги ее свисали внутрь; Арриэтта сидела рядом с ней, держась за ободок. Чтобы убрать лишний вес. Под разрезал веревку и столкнул крышку за борт, и теперь они смотрели, как она удаляется от них.

— …Зря пропадет, — сказала Хомили.

Чайник не спеша плыл вниз по течению, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Солнце стояло высоко на сияющем голубизной небе — было позднее, чем они думали. Вода после недавней бури казалась желтой и мутной и кое-где заливала берега. Справа от них лежали открытые поля, слева склон порос ивняком и возвышавшейся над ним лещиной. Трепетали на фоне неба сережки орешника, ровными рядами шли в воду полчища камыша.

— С минуты на минуту мы уткнемся в берег, — с надеждой сказал Под, глядя вниз. — Одним боком или другим, — добавил он. — Чайник не может до бесконечности плыть по течению.

— Надеюсь, что нет, — сказала Хомили.

Она уже не так крепко держалась за ручку и, вопреки собственному желанию, с любопытством озиралась вокруг.

Вдруг они услышали велосипедный звонок и через несколько секунд над кустами проплыл шлем полисмена.

— О боже! — шепнула Хомили. — Значит, там пешеходная тропа…

— Спокойно, — ответил Под.

Но, бросив быстрый взгляд на отца, Арриэтта увидела, что он тоже встревожен.

— А если бы он посмотрел в нашу сторону… — прошептала Хомили.

— Все в порядке, — сказал Под. — Он укатил. А «если» не считается.

— А как быть со Спиллером? — продолжала Хомили.

— Со Спиллером?

— Ну да, он же теперь не найдет нас.

— Почему не найдет? — сказал Под. — Он увидит, что чайник исчез. Насчет Спиллера можешь не волноваться. Нам надо одно: запастись терпением и спокойно ждать, когда мы окажемся на суше.

— А если чайник не остановится и нас пронесет мимо Литл-Фордэма?

— Спиллер тоже проплывет мимо него и разыщет нас.

— А если чайник остановится среди всех этих человеков?

— Каких? — спросил Под устало. — Из гипса?

— Нет, среди человеков, которые ходят там стадами по дорожкам.

— Право, Хомили, хватит. Что толку терзаться раньше времени.

— Раньше времени?! — воскликнула Хомили. — А когда, по-твоему, когда мы попадем в беду?

Она посмотрела на дно чайника, на пропитанное водой сено.

— Еще немного, и чайник будет полон.

— Нет… ведь пробка разбухла, — сказал Под. — Чем она мокрей, тем плотнее закрывает дыру. Все, что тебе надо делать Хомили, это сидеть и крепко держаться, а когда подойдем к суше — быть готовой спрыгнуть на берег.

Говоря это, Под не переставал ладить «кошку» из шляпной булавки и обвязывать куском веревки ее головку.

Все это время Арриэтта лежала плашмя на краю чайника и смотрела в воду. Она была счастлива; потрескавшаяся эмаль нагрелась от солнца, а обхватив рукой ручку чайника, она чувствовала себя в полной безопасности. Один раз Арриэтта различила в воде неясные очертания огромной рыбы она шевелила чуть видными плавниками, стоя против течения.

Иногда им попадались небольшие леса из водорослей, где шныряли темные рыбешки, а один раз мимо чайника, чуть не перед носом у Арриэтты, быстро проплыла водяная крыса; девочка закричала от восторга, словно увидела кита. Даже Хомили едва не свернула шею, глядя на крысу и восхищаясь пузырьками воздуха, которые, точно лунные камушки, поблескивали на ее влажной шкурке. Добывайки все трое встали на ноги, чтобы разглядеть, как крыса выбирается на берег и поспешно отряхивается, подняв облако брызг, прежде чем убежать в траву.

— Чудеса, да и только, — сказала Хомили. — Явление природы, — добавила она задумчиво.

И тут, подняв глаза, она увидела корову. Корова стояла неподвижно, рядом со своей огромной тенью, уйдя выше бабок в пахучую грязь, и не издавала ни звука. Хомили оцепенела от ужаса и даже Арриэтта была рада, что их разделяет полоска воды, а чайник уносит все дальше. Она бесстрашно смотрела на корову — чего ей бояться, они были так близко к ней и вместе с тем так далеко, — и туг чайник неожиданно попал в водоворота и их бросило чуть не к самому берегу.

— Не бойся! — крикнул Под, увидев, что Арриэтта отпрянула назад. — Она тебя не тронет…

— О господи! — прошептала Хомили и шевельнулась, словно намереваясь спрятаться внутрь.

Чайник накренился.

— Осторожно! — испуганно закричал Под. — Не раскачивай его!

Чайник быстро скользил по направлению к берегу, Под откинулся всем телом в сторону, уцепившись за ручку.

— Приготовься!.. — крикнул он в то время, как чайник, резко свернув, стал приближаться к кромке грязи. — Держись!

Чайник мчался прямо на корову, и она отступила на два шага. Опустила голову, помотала ею из стороны в сторону, словно в замешательстве, и затем, с шумом втянув носом воздух, снова неуклюже отступила назад.

Подгоняемый потоком чайник несколько раз ударился об истоптанный коровами берег и закачался на волнах, ходя ходуном. Ухватившись одной рукой за ободок и свесившись наружу, Под оттолкнулся шляпной булавкой от камня; чайник подпрыгнул, отскочил от берега и поплыл по течению.

— Слава тебе, господи! — воскликнула Хомили. — Слава тебе, господи… слава тебе, господи… О боже, боже мой!

Она сидела белая; как мел, вцепившись в ручку чайника и дрожала всем телом.

— Ничего бы она тебе не сделала, — сказал Под в то время, как они выплывали на середину реки, — корова-то. Нипочем не сделала.

— Могла на нас наступить, — тяжело дыша проговорила Хомили.

— Нет, когда бы увидела нас, не наступила бы.

— Так она же нас видела! — вскричала Арриэтта, глядя назад. — Она и сейчас на нас смотрит…

У них отлегло от сердца, и, позабыв обо всем вокруг, они во все глаза уставились на корову. Никто из них не был готов к тому, что затем произошло. Глухой удар — и, потеряв равновесие, Хомили с криком летит на устланное сеном дно чайника, Под хватается за ручку, а Арриэтта цепляется за Пода. Помогая Арриэтте подняться, Под повернул голову и увидел, что чайник врезался в похожее на гнездо скопление веток и сучьев на самой середине реки. Чайник дребезжал, ударяясь о преграду, легкая рябь разбивалась, как настоящие волны, об облепленную водорослями шаткую массу.

— Вот теперь мы застряли, — сказал Под, — что и говорить. Ни туда, ни сюда.

— Под, вытащи меня наверх… скорей, — услышали они снизу голос Хомили.

Они помогли ей вылезть наружу и показали, что случилось. Вглядываясь в глубину пестрого вороха, Под разглядел обломок столба от ворот и клубок ржавой проволоки, в которой запутался всякий хлам, принесенный течением, — нечто вроде островка, все части которого намертво переплетены между собой.

Что толку отталкиваться шляпной булавкой? Их прибило к острову вплотную, и с каждым новым ударом чайник заклинивало все сильней.

— Могло быть и хуже, заметила на удивление Поду и Арриэтте — Хомили, когда она наконец отдышалась.

Она оценивающим взглядом осмотрела похожее на гнездо сооружение; некоторые прутья, выступающие из воды, уже высохли на солнце. На ее взгляд, все вместе это походило на сушу.

Я хочу сказать, — продолжала Хомили, — здесь и ноги размять есть где. По правде говоря, мне тут, пожалуй, нравится больше, чем в чайнике… Лучше, чем плыть без конца вперед пока не очутишься в Индийском океане, И Спиллеру нетрудно будет нас тут найти… прямо посреди реки.

— В этом что-то есть, — согласился Под.

Посмотрев на берег, он заметил, что река здесь расширяется. На левом берегу среди низкорослого ивняка, за которым скрывался бечевник, склоняла над водой ветви высокая лещина; справа к воде сбегали по склону луга и возле истоптанного коровами выгона росла купа крепких ясеней. Два самых высоких дерева — лещина и ясень — стояли, как стражи, на обоих берегах реки. Да, Спиллер должен хорошо знать это место. Такому месту, подумал Под, человеки даже могли дать название.

С двух сторон от острова река казалась темной и глубокой, — вымытые течением заводи… да, это такое место, решил Под — и его пробрала дрожь, — куда летом человеки, возможно, приходят купаться. А затем, посмотрев вперед, Под заметил мост.

Мост был небольшой, деревянный, поросший мхом, с одним поручнем, но для них, в их положении, даже самый скромный мостик представлял опасность: мост — это дорога для человеков, с него далеко в обе стороны видна река.

Как ни странно, когда Под показал его Хомили она не встревожилась; прикрыв глаза от солнца, она некоторое время смотрела на него.

— Никто из человеков, — сказала она наконец! — не разберет, что туг такое, на этих ветках, — слишком далеко…

— Могут и заметить, — сказал Под, — если мы будем двигаться. Застанут нас врасплох…

— Не застанут. Мы заметим их первые. Пошли, Под, надо разгрузить чайник и положить вещи на просушку.

Они спустились вниз и, переложив балласт, сумели сильно накренить чайник.

Когда наклон оказался достаточным, Под взял веревку и привязал ручку к проволоке под водой. Теперь чайник не мог сдвинуться с места, и им было легко залезать в него через верхнее отверстие. Скоро все их пожитки уже лежали на солнце, а сами добывайки, усевшись рядком на обсохшей ветке ольхи, с аппетитом ели банан.

— Могло быть во много раз хуже, — проговорила Хомили с набитым ртом, озираясь по сторонам.

Она была рада тишине и неподвижности. Правда, внизу, между переплетенными ветками, поблескивала темная вода, но она казалась такой спокойной, до нее было так далеко, что о ней можно было забыть.

Поев, Арриэтта спустилась к самой кромке острова; туда, где играла мелкая рябь, и, сняв чулки и туфли, свесила вниз ноги.

Ей казалось, что вокруг звучат приглушенные голоса без умолку, без остановки, слышится неясный лепет, рокот, ропот, журчание, бормотание, — невнятный, таинственный говор реки… Вскоре Арриэтта перестала прислушиваться, как бывало, переставала слушать мать, когда та без конца рассказывала ей одно и то же. Однако шум реки по-прежнему Стоял в ее ушах, и ей подумалось о том, что он заглушает все остальные звуки. Под его покровом на остров может незаметно влезть кто угодно, и неожиданно на них напасть. И тут до ее сознания дошло, что попасть к ним можно только по воде. В тот же миг на веточку рядом с ней опустилась синица. Склонив на сторону голову, она уставилась на банановую кожуру, оставшуюся от ломтя банана, съеденного Арриэттой на завтрак. Арриэтта подняла ее и кинула в синицу та тут же улетела.

А Арриэтта вновь забралась наверх. Время от времени она слезала с сухих веток на мокрые пониже. В причудливых пустотах между ними, то освещенный солнцем, то тонущих в тени, было за что ухватиться руками и куда поставить ногу. Над ней на фоне ясного неба перекрещивались сучья и ветки. Один раз Арриэтта спустилась внутрь, к темной воде, и, пренебрегая опасностью, склонилась к ней, всматриваясь в свое отражение, которое глядело на нее из глубины. Она нашла улитку, прилепившуюся к листу, а опустив ногу в воду, распугала головастиков — многочисленное лягушачье потомство. Арриэтта попыталась вытащить водоросль, но скользкий стебель не поддавался ее усилиям слегка растянувшись, как кусок эластичной резины, он неожиданно вырвался из рук.

— Ты где, Арриэтта? — позвала сверху Хомили. — Вылезай оттуда, там сыро…

Но Арриэтта будто не слышала. Она нашла куриное перо, пучок овечьей шерсти и половину мяча для пинг-понга, все еще пахнувшего целлулоидом. Наконец Арриэтта вышла наружу, чтобы похвастаться своей добычей. Родители не поверили своим глазам. Хомили тут же сделала из овечьей шерсти подушку, засунула ее в половинку мяча и села на нее.

— Очень удобно, — с жаром сказала она, слегка покачиваясь.

Один раз на мосту показались человеки: два деревенских мальчика лет девяти-десяти. Они дурачились, хохотали, лазали по перилам и бросали в реку камни. Когда мальчики повисли на перилах, чтобы посмотреть, как плывут по течению кинутые ими ветки, добывайки замерли, вперив взгляд в их спины.

— Хорошо, что мы с этой стороны моста, — пробормотал Под, не разжимая губ.

Солнце садилось, река сверкала, как жидкое золото. Арриэтта прищурилась — от блеска было больно глазам.

— Даже если они увидели нас, — шепнула она, — не сводя взора с моста, — им сюда не добраться, тут для них слишком глубоко.

— Возможно, — сказал Под, — но пойдут разговоры…

Наконец мальчики ушли. Однако добывайки по-прежнему не шевелились, они вглядывались в кусты, стараясь расслышать сквозь шум реки, не доносятся ли с тропинки за ними человечьи голоса.

— Думаю, они пошли напрямик через поле, — сказал Под. — Ну-ка, Арриэтта, помоги мне управиться с брезентом.

До того, как на мосту появились мальчишки, Под устраивал убежище на ночь в продолговатой выемке, где лежали рядком четыре ветки: кусок плаща, затем их сухая одежда, комок овечьей шерсти вместо подушки, красное одеяло и поверх всего — еще один кусок брезента. Прекрасная защита от дождя, и росы, и чужих глаз на берегу — уютное, теплое гнездышко.

Высокая вода начала спадать, и остров, казалось, поднимался все выше. Взору открылись невидимые раньше глубины; внутри мотка ржавой проволоки они обнаружили разбухший от воды башмак.

— Нет, тут поживиться нечем, — сказал Под, поразмыслив. — Разве что шнурками…

Хомили тоже присоединилась к ним и теперь с любопытством оглядывалась кругом. Ей пришлось призвать всю свою смелость, чтобы спуститься в такую глубь; она не знала, куда ей ступить. Некоторые ветки сгнили и рассыпались от прикосновения, другие, которые заклинило не так крепко, уходили у нее из-под ног, все сооружение дрожало, то тут, то там что-то рушилось в воду. Все это напоминало гигантскую гору бирюлек, когда игроки пытаются ее разобрать. Хомили вдруг осознала, что их остров не разваливается окончательно на составные части лишь потому, что каждый листик, прутик, пучок водорослей переплетен с другими. И все же по пути наверх она отщипнула молодой побег боярышника, на котором она заметила почки.

— Будет нам на ужин вроде бы салат, — объяснила она Арриэтте. — Нельзя же до скончания века питаться только яйцом и бананом.

Ужинали они на той стороне острова, которая была против течения; у самых ног плескались мелкие волны. Вода больше не доставала до лежавшего на боку, крепко привязанного чайника; уровень реки быстро падал, поднятая со дна муть оседала.

Их ужин — последний кусочек липкого банана — нельзя было назвать сытным. Добывайки по-прежнему были голодны, даже когда прикончили почки боярышника и запили их холодной водой. Они мечтательно вспоминали о Спиллере и его барке, доверху нагруженной добычей.

— А что если мы его прозеваем? — спросила! Хомили. — Вдруг он проплывет здесь ночью?

— Я сегодня не лягу, — сказал Под.

— О, Под, — воскликнула Хомили, — но тебе требуется восемь часов сна!

— Не этой ночью, — возразил Под, — и не завтрашней. Нам нельзя спать, пока стоит полная луна.

— Но мы можем дежурить по очереди, — сказала Хомили.

— Сегодня караулить буду я, — сказал Под, а там посмотрим.

Хомили не ответила — она не сводила глаз с воды. Вечер был сказочный; взошла луна, однако яркие краски дня хотя и приглушались, еще не совсем погасли, все вокруг, казалось, светится изнутри.

— Что это? — вдруг сказала Хомили, вглядываясь в воду, что-то розовое…

Под и Арриэтта посмотрели вниз. Под самой поверхностью воды что-то извивалось, стоя против течения.

— Червяк, — сказала Арриэтта.

Хомили задумчиво воззрилась на него.

— Ты был прав, Под, — Немного помедлив, сказала она, — я переменилась…

В каком смысле? — спросил Под.

— Глядя на этого червяка, — продолжала Хомили, — я подумала… — Она приостановилась. — Ну, я подумала… пожалуй, я бы его съела. Конечно, если его отскрести и отмыть добела, чтобы он был чистый, как стеклышко.

— Что, сырым? — воскликнул Под.

— Нет, естественно, тушеного, — сердито ответила Хомили, — с диким чесноком.

Она снова посмотрела вниз.

— За что он зацепился?

Под наклонился вперед.

— Мне плохо видно…

Неожиданно на лице его отразился испуг, напряженно-внимательный взгляд устремился по невидимой кривой к поросшему кустами берегу.

В чем дело, Под?

Он медленно поднял глаза — в них застыл ужас.

Кто-то удит, — чуть слышно шепнул он.

— Где? — так же тихо спросила Хомили.

Под кивнул на ивняк.

— Там, под кустами…

Только тут, посмотрев наконец наверх, Хомили увидела леску. Арриэтта тоже. Тонкая, как волос, леска спускалась прямо к ним, лишь местами проступая на фоне воды. Вот она пропала из виду, слившись с кустами, но добывайки представляли, куда она ведет.

— Никого не вижу, — шепнула Хомили.

— Само собой, нет, — оборвал ее Под, — не забывай, у рыб есть глаза, как и у нас с тобой…

— Ну, не в точности, как у нас с тобой, — запротестовала Хомили.

— Когда удишь рыбу, — продолжал Под — нельзя показываться.

— В особенности, если ты браконьер, — вставила Арриэтта..

«Почему мы шепчемся, — подумала она. — Река все равно заглушает наши голоса».

— Правильно, девочка, — сказал Под — в особенности, если ты браконьер. А он и есть браконьер, по-моему.

— Что такое браконьер? — шепнула Хомили.

Под поднял руку, прося ее быть потише.

— Тс-с, — а затем добавил: — Это что-то вроде человека — добывайки.

— Человека — добывайки? — в недоумении повторила Хомили: одно противоречило другому.

— Тише, Хомили, — умоляюще произнес Под.

— Он нас не услышит, — сказала Арриэтта, — оттуда, с берега. Ой! — воскликнула она. — Глядите — червяк исчез.

Червяк действительно исчез — вместе с леской.

Погодите минутку, — сказал Под, — он сейчас снова ее забросит. Увидите сами.

Всматриваясь в полумрак, они разглядели на воде леску, а чуть поглубже — розовое пятно: это несло мимо них червяка. В том же месте, что и раньше, у самых их ног, червяк остановился — леска удерживала его против течения. Внизу, у подножья острова, вихрем мелькнула какая-то? тень, — поворот, рывок, — и от червяка осталась одна четверть.

— Рыба? — шепнула Арриэтта.

Под кивнул.

Хомили наклонилась вперед: рыбная ловля захватила ее целиком.

— Погляди, Арриэтта, теперь уже и крючок.

Арриэтта не успела его. рассмотреть — крючок почти сразу исчез.

— Он почувствовал рывок, — сказал Под, имея в виду рыболова, — и думает, что у него клюнуло.

— Но у него на самом деле клюнуло, — сказала Арриэтта.

— Да, клюнуло, но рыба-то ушла… Смотрите, снова закидывает…

Появился новый червяк, более темного цвета. — Хомили передернуло.

— Вот этот мне совсем не нравится, как бы его ни приготовить.

— Спокойно, Хомили, — сказал Под.

Знаете что, — воскликнула Хомили, — знаете, что можно было бы сделать… если бы у нас был огонь? Мы могли бы снять рыбу с крючка и сварить ее и съесть.

— В том случае, если бы рыба была на крючке, — заметил Под, глядя на кусты.

Внезапно он пригнулся и с громким криком прыгнул в сторону, закрыв лицо руками.

— Берегись! — заорал он, как безумный.

Но было поздно: крючок вместе с червяком вонзился в юбку Хомили. Под и Арриэтта кинулись к ней и схватили с обеих сторон, чтобы ее не утащило; дикие вопли Хомили разносились по всей реке.

— Расстегни юбку, Хомили! Скинь ее! Быстрее!

Но Хомили не могла… или не желала это сделать. Возможно, причина крылась в том, что ее нижняя юбка была короткая и красная — в прошлом юбка Арриэтты, — и Хомили боялась, что будет иметь не очень приличный вид, а возможно, она просто потеряла голову от страха. Она вцепилась в Пода, а когда ее вырвало из его рук, ухватилась за Арриэтту. И пока ее волокло к воде, цеплялась за все ветки и прутья по пути.

Когда леска на миг ослабела, они вытащили Хомили из воды, и Арриэтта попыталась расстегнуть янтарную бусинку, служившую пуговицей для юбки. Затем, леска снова натянулась. Крепко обхватив Хомили за плечи, Под уголком глаза увидел, что рыбак поднялся на ноги.

Он стоял на самой кромке берега — здесь ему было легче закидывать удочку; резкий взмах — и Хомили, вопя во все горло, взлетает вверх тормашками в воздух, а Под и Арриэтта, вцепившись в нее с двух сторон, вместе с ней. Но тут янтарная пуговка отскочила, юбка вместе с червяком исчезла, а добывайки свалились в одну кучу обратно на остров. Под их тяжестью ветки чуть прогнулись и, спружинив, вновь распрямились, смягчив удар от падения. Под, вытаскивая ногу, застрявшую между ветками, сказал, тяжело дыша: «Мы были на волосок от гибели».

Арриэтта, упавшая на спину, так и продолжала лежать; она не пострадала, только перепугалась. Хомили, скрестив на груди руки, поглаживала плечи; на щеке у нее краснела царапина, из нижней юбки был вырван неровный клок.

— Как ты себя чувствуешь, Хомили? Все в порядке?

Хомили кивнула, узел волос на затылке медленно раскрутился, она машинально стала нащупывать шпильки. Бледная, дрожащая, она не сводила глаз с берега.

— А ветки выдержали, — сказал Под, рассматривал расцарапанную голень, и слегка покачал ногой. — Перелома нет, — сказал он.

Хомили будто и не слышала, она сидела и, как зачарованная, в упор смотрела на рыболова.

— Это Кривой Глаз, — наконец мрачно сообщила она..

Под быстро обернулся. Арриэтта встала, чтобы лучше видеть. Кривой Глаз, цыган… да, эту похожую на гориллу фигуру, насупленные брови, копну седеющих волос нельзя было не узнать.

— Мы пропали, — прошептала Хомили.

Несколько мгновений Под молчал.

— Сюда ему не добраться, — сказал он — мы в самой середине реки, здесь глубоко и с той стороны от нас, и с этой.

— Он может дотянуться рукой с мелкого места; — сказала Хомили.

— Сомневаюсь, что это ему удастся.

— Он нас знает, он нас видел, — сказала Хомили тем же бесцветным голосом. Она прерывисто вздохнула. — И, помяни мое слово, он не намерен снова нас упустить.

Наступила тишина, лишь река лепетала что-то свое. Говорливое журчание, непрерывное, ровное, вдруг показалось им враждебным и жестоким.

— Почему он не двигается? — спросила Арриэтта.

— Размышляет, — сказала Хомили.

Немного погодя Арриэтта снова робко спросила:

— О том, сколько он будет брать за показ, и всякое такое, когда посадит нас в клетку?

— О том, как поступить сейчас, — сказала Хомили.

Несколько секунд все трое молчали и следили за Кривым Глазом.

— Смотрите, — сказала Арриэтта.

— Что еще он задумал? — спросил Под.

— Он снимает с крючка мамину юбку.

— И червяка тоже, — сказал Под. — Осторожней! — вскричал он в то время, как рука рыболова взлетела вверх.

Остров внезапно дернулся и резко закачался из стороны в сторону.

— Он закидывает сюда крючок! — крикнул Под. — Хочет нас поймать. Нам лучше укрыться внутри.

— Нет, — сказала Хомили, когда их перестало качать; она смотрела, как ветка, выдернутая крючком, сносится вниз течением. — Если ему удастся растащить по частям эту кучу, безопаснее быть наверху. Пойдем лучше в чайник…

Но не успела она закончить, как вновь заброшенный крючок впился в пробку, затыкавшую вход. Чайник, привязанный к веткам и прутьям, какое-то время сопротивлялся тянувшей его уде, но ветки стали уходить из-под ног добываек, и они в панике прижались один к другому. Затем пробка вылетела и ускакала на конце танцующей лески. Остров снова качнулся; расцепив руки и отойдя друг от друга, они с ужасом услышали, как в чайник, булькая, льется вода.

В четвертый раз крючок попал в ту ветку, на которой они стояли. Они видели, что крючок крепко вонзился в дерево, видели, как дрожит леска, натянутая как струна. Под подошел поближе, и, откинувшись назад всем телом, попытался ослабить ее напряжение. Но все было напрасно — леска оставалась такой же тугой, а крючок так же прочно сидел в древесине.

— Разрежь леску, — раздался голос, перекрывая треск и скрежет. — Разрежь ее… — снова прозвучал тот же голос, на этот раз почти не слышный; казалось, это просто журчит река.

— Так дай мне лезвие бритвы, — еле переводя дух, сказал Под, и Арриэтта, кинувшись за ним со всех ног, тут же принесла его. Послышался звенящий звук, и рассеченная леска взлетела в воздух; добывайки низко пригнулись.

— Ну почему я сам, — воскликнул Под, — не подумал об этом первым делом?

Он взглянул на берег. Кривой Глаз сматывал леску; легкая без крючка, она летела, подгоняемая ветром.

— Он не очень-то доволен, — сказала Хомили.

— Да, — согласился Под, садясь с ней рядом. — И неудивительно.

— Не думаю, чтобы у него был еще один крючок, — сказала Хомили.

Они смотрели, как цыган рассматривает конец лески, встретили его злобный взгляд, когда, сердито подняв голову, он пристально всматривался в их остров.

— Очко в нашу пользу, — сказал Под.

Добывайки устроились поудобнее на прутьях, им предстояла бессонная ночь. Хомили сунула руку за спину, туда, где лежали постельные принадлежности, и вытащила красное одеяло.

— Глянь-ка, Под, — сказала она, укутывая одеялом колени, — он что-то еще придумал. Интересно — что?

Они пристально смотрели, как Кривой Глаз, взяв в руку удочку, двинулся к кустам.

— Вряд ли он решил отступиться, как по-твоему? — добавила она, когда Кривой Глаз исчез из виду.

— На это надеяться нечего, — сказал Под. — Ведь он видел нас и знает, что мы здесь, — надо только до нас добраться.

— Здесь ему нас не поймать, — сказала Хомили, — мы же на самой глубине. А скоро совсем стемнеет.

Как это ни странно, она казалась спокойной.

— Пожалуй, — сказал Под, — хотя взгляни — луна поднимается все выше. А утром мы все еще будем здесь. — Он взял в руки бритву. — Придется избавиться от чайника: только лишний вес.

Он перерезал веревку, и чайник медленно пошел на дно. Печальное это было зрелище.

— Бедный Спиллер, — сказала Арриэтта, по-моему, он любил этот чайник…

— Что ж, он сослужил нам хорошую службу, — сказал Под.

— Давайте сделаем плот, — вдруг предложила Хомили.

Под взглянул на прутья и ветки вокруг, на веревку у себя в руках.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Но это займет немало времени. А когда он торчит тут поблизости… — Под кивнул в сторону ивняка, — здесь не опаснее, чем в любом другом месте.

— Здесь даже лучше, — сказала Арриэтта, — здесь нас легче увидеть.

Хомили обернулась и удивленно посмотрела на нее.

— Зачем нам, чтобы нас увидели? — спросила она.

— Я думаю про Спиллера, — сказала Арриэтта. — При такой луне и при такой погоде он вполне может появиться этой ночью.

— Скорее всего, так, — подтвердил Под.

— О боже, — вздохнула Хомили, плотнее натягивая на себя одеяло, — что он может подумать? Я хочу сказать, когда встретит меня в таком виде. — В Арриэттиной нижней юбке?

— Прекрасная юбка, особенно цвет, — сказал Под, — сразу бросится ему в глаза.

— Прекрасная? Она села и стала короткая. Да еще эта дыра в боку, — горестно проговорила Хомили.

— Но красной-то она осталась, — сказал Под, хороший ориентир. И я теперь жалею, что мы потопили чайник. Спиллер сразу бы его приметил. Но что толковать, слезами горю не поможешь.

— Смотрите, — шепнула Арриэтта, глядя на берег.

Там стоял Кривой Глаз. Казалось, он стоит совсем рядом. Он прошел вниз по реке по бечевнику и снова вышел на берег у лещины. В ярком свете луны они ясно видели его горевший яростью единственный глаз, видели стыки на его удочке, прищепки для белья и моток веревки в корзине, висевшей у него на сгибе локтя. Они были прямо у него под боком. Будь между ними суша, четыре шага — и они оказались бы у него в руках.

— О боже, — бормотала Хомили, — что же теперь?.

Прислонив удочку к лещине, Кривой Глаз поставил корзинку на землю и вынул оттуда две крупных рыбины, связанных вместе за жабры. Затем тщательно завернул рыбу в листья щавеля.

— Радужная форель, — сказала Арриэтта.

— Откуда ты знаешь? — спросила Хомили.

Арриэтта заморгала.

— Знаю, и все, — сказала она.

— Том — вот от кого она это знает, — сказал Под — Скорее всего, так. Ведь его дед — лесник. И про браконьеров от него, да, Арриэтта?

Арриэтта не отвечала; она внимательно следила, как Кривой Глаз прячет рыбу в корзину. Он старательно уложил ее на самое дно, под прищепки для белья, а сверху прикрыл двумя мотками веревки.

Арриэтта рассмеялась.

— Будто, — презрительно шепнула она, — они не переворошат всю его корзину.

— Тихо, Арриэтта, — сказала Хомили, — не отрывая взора от Кривого Глаза; тот, глядя на них в упор, подошел к самой воде, — Смеется тот, кто смеется последним…

На берегу Кривой Глаз уселся и, не выпуская добываек из виду, принялся расшнуровывать ботинки.

— Ах, Под, — вдруг закричала Хомили, видишь эти ботинки? Это те самые, да? Подумать только, что мы жили в одном из них! В котором, Под? В правом или в левом?

— В том, на котором заплата, — сказал Под, настороженно смотря на Кривого Глаза. — Нет, — задумчиво прибавил он, — у него ничего не выйдет. Сюда ему вброд не подойти.

— Подумать только, что на нем ботинок, который ты чинил. Под!

— Спокойно, Хомили, — умоляюще сказал Под.

Кривой Глаз уже разулся и теперь закатывал штанины.

— Приготовьтесь к отходу.

— А я уже было полюбила этот ботинок! — еле слышно воскликнула Хомили.

Она, как зачарованная, смотрела на ботинки, аккуратно поставленные в траву.

Уцепившись за склоненную к воде ветку лещины, Кривой Глаз вступил в воду. Она дошла ему всего до лодыжек.

— О господи! — шепнула Хомили, — здесь мелко. Лучше отойдем подальше…

— Погоди, — сказал Под.

Еще шаг и вода покрыла Кривому Глазу колени, замочив подвернутые штаны. Он растерянно остановился, все еще держась за ветку.

— Спорю, что вода холоднющая, — шепнула Арриэтта.

Кривой Глаз прикинул расстояние до острова, затем, обернувшись, посмотрел на берег. Скользнув рукой по ветке к ее концу, он шагнул вперед и очутился в воде по самые бедра. Добывайки видели, как он вздрогнул от холода и взглянул на ветку над головой. Она уже сильно опустилась; двигаться дальше было небезопасно. Затем его свободная рука протянулась к ним, и он стал наклоняться вперед…

— О боже, — застонала Хомили, когда смуглое лицо нависло над ней. Жадно вытянутые, пальцы неотвратимо приближались. Еще немного, и…

— Не бойтесь, — сказал Под.

Казалось, цыган его услышал. Черный зрячий глаз слегка расширился, кривой безучастно смотрел в сторону. Река тихо струилась вперед, штаны Кривого Глаза намокали все больше. До них долетело его тяжелое дыхание.

Под откашлялся.

— Тебе сюда не добраться, — проговорил он.

И снова зрачок цыгана расширился, челюсть отвисла. Но сказать он ничего не сказал, лишь дышать стал еще глубже и снова посмотрел на берег. Затем стал неуклюже пятиться назад, цепляясь за ветку и нащупывая, куда поставить ногу на топком дне. Под его тяжестью ветка угрожающе скрипела, и, выйдя на мелкое место, он тут же ее отпустил и пошлепал по воде к берегу. Там, мокрый до пояса, он остановился, тяжело дыша и угрюмо глядя на них. Лицо его ничего не выражало. Но вот он сел на землю и, по-прежнему не сводя с них глаз, трясущимися руками свернул себе сигарету.

— Я вам говорил, что у него ничего не выйдет, — сказал Под, — ему до нас еще шага два было, не меньше…

Он похлопал Хомили по руке.

— Нам всего-то и надо, — продержаться до полной темноты. А там Спиллер нас заберет.

Они сидели рядком на одной ветке лицом к верховью реки. Чтобы видеть Кривого Глаза, им надо было слегка повернуться налево.

— Посмотри на него, — шепнула Хомили, — он все еще размышляет.

— Пусть, — сказал Под.

— А вдруг Спиллер приплывет прямо сейчас? — сказала Арриэтта, с надеждой обшаривая глазами водную гладь.

— Сейчас Спиллеру ничего не удастся сделать, — сказал Под, — у него под носом. Даже если Спиллер сейчас приплывет… Он увидит, что с нами все в порядке, и спрячется где-нибудь поблизости, пока не стемнеет. А потом подведет барку с той, противоположной, стороны и возьмет всех нас на борт. Уверен, что именно так он и сделает.

— Пока не стемнеет? Какая темнота при полнолунии? — запротестовала Арриэтта.

— Полнолуние или нет, — сказал Под, — Кривой Глаз не будет сидеть здесь всю ночь. Он скоро проголодается. Притом он думает, что мы, так сказать, связаны по рукам и ногам и он вполне может оставить нас тут до утра. А когда рассветет, он снова сюда заявится со своим снаряжением.

— А что это за снаряжение? — тревожно спросила Хомили.

— Я надеюсь, — сказал Под, — что утром нас здесь не будет и нам не придется это узнать.

— Откуда ему известно, что мы не умеем плавать? — спросила Арриэтта.

— Оттуда же, откуда нам известно это про него; если бы умел, приплыл бы сюда. То же самое относится и к нам.

— Глядите, — сказала Арриэтта, — он снова поднялся… достает что-то из корзинки…

Они напряженно смотрели, как Кривой Глаз, не выпуская изо рта сигареты, принялся нащупывать что-то среди прищепок.

— О боже! — сказала Хомили. — Видите, что он делает? Он вытащил моток веревки. Мне это не нравится, Под. Сдается, — она судорожно вздохнула, — сдается, это и есть снаряжение.

— Сиди спокойно и ничего не упускай из виду, — сказал Под.

Кривой Глаз осторожно отмотал часть веревки, затем, взяв в руку ее конец, стал всматриваться в ствол дерева.

— Я знаю, что он собирается делать, — прошептала Хомили.

— Спокойно, Хомили… мы все знаем. Но, — Под прищурился, пристально глядя, как Кривой Глаз привязывает веревку к одной из верхних ветвей, — но я не совсем понимаю, что это ему дает…

Спустившись с узловатого корня на землю, Кривой Глаз изо всех сил дернул веревку, проверяя, крепкий ли узел. Затем, повернувшись к ним лицом, поглядел на другой берег. Добывайки обернулись, чтобы увидеть, на что он смотрит.

— Он хочет перебросить веревку на ту сторону, — выдохнула Хомили и инстинктивно пригнулась, когда моток, пролетев у них над головой, упал на противоположную сторону.

Свободная часть веревки, чуть не задев их островок, протянулась по воде.

— Хорошо бы нам ее подцепить, — сказала Хомили, но не успела она закончить, как течение отнесло веревку прочь. Сам клубок, видно, зацепился за колючки куманики, росшей у подножия ольхи.

Кривой Глаз куда-то исчез. Наконец они снова его увидели — в конце бечевника, почти у самого моста.

— Не представляю, что он задумал, сказала Хомили, в то время как Кривой Глаз, по-прежнему босой, бежал по мосту. — Зачем ему надо было бросать туда веревку? Что он станет делать — ходить по канату, или что?

— Не совсем, — сказал Под, — скорее, наоборот, под канатом. Он ладит что-то вроде моста над головой, — двигаешься вперед, перебирая руками. Сам так один раз перелезал с кресла на столик.

— Ну, для этого нужны обе руки, — воскликнула Хомили. — Я хочу сказать, ему трудно будет схватить нас по пути. Разве что ногой.

— И ему вовсе ни к чему переправляться на другую сторону, — устало объяснил ей Под. — Ему только надо за что-то держаться, за такое, что длиннее, чем ветка лещины, и достаточно прочно. Чтобы было легче сюда подойти и безопасней нагнуться… ведь он был очень близко от нас в прошлый раз. Помнишь?

— Да… — тревожно сказала Хомили, глядя, как Кривой Глаз с трудом пробирается по левому берегу к ясеню. — На этом поле одна стерня, — злорадно добавила она, помолчав.

Веревка взлетела в воздух, окропив их брызгами, когда Кривой Глаз подтащил ее и привязал к дереву. Она дрожала у них над головой, роняя редкие капли, — туго натянутая, прямая и на вид очень крепкая.

— Выдержит двоих таких, как он, — сказал Под.

— О господи, — прошептала Хомили.

Они не сводили взгляда с ясеня: конец веревки свисал вдоль ствола до земли, все еще слегка покачиваясь.

— Знает, как завязать узел… — заметила Хомили.

— Да, — кивнул Под с еще более мрачным видом. — В два счета его не развяжешь.

Обратно Кривой Глаз шел нога за ногу. Остановился на мосту и посмотрел на реку, словно хотел полюбоваться своей работой. Он не спешил, он был уверен в себе.

— Ему видно нас оттуда? — спросила Хомили, прищуриваясь.

— Сомневаюсь, — сказал Под. — Нет, если мы не шевельнемся. Разве заметит твою юбку…

— Впрочем, это уже не важно, — сказала Хомили.

— Да, теперь не важно, — согласился. Под. — Пошли, — добавил он в то время, как Кривой Глаз спустился с моста и двинулся в их сторону по бечевнику за кустами. — Я думаю, нам Лучше перейти на ту сторону острова и сесть верхом — порознь — на хороший, крепкий прутик — такой, чтобы можно было на нем удержаться. Не важно, получится у него что-нибудь или нет, мы, все трое, должны не терять головы и положиться на счастливый случай. Ничего другого нам не остается.

Каждый из них выбрал себе прутик — крепкий, легкий, чтобы он держался на плаву, с отростками, за которые можно было уцепиться. Под помог Хомили взобраться; она так отчаянно дрожала, что с трудом удерживала равновесие.

— О Под, — простонала она, — я сама не своя, сидя тут одна-одинешенька. Лучше бы мы сели все вместе.

— Мы будем рядом, — успокаивал ее Под. — А Кривой Глаз, может, и не сумеет близко к нам подобраться. Ты, главное, ухватись покрепче и, чтобы ни случилось, не разжимай рук. Даже если попадешь в воду.

Арриэтта сидела на своем прутике, как на велосипеде: там были две выемки для ног и сучки, чтобы взяться руками. Как ни удивительно, она совсем не волновалась. Она чувствовала, что ее прут если и оторвется от острова, она все равно не утонет — будет держаться руками и бить ногами, как веслами.

— Ты же видела, — объяснила она матери, — как плавают водяные жуки…

Но Хомили куда больше, чем Под или Арриэтта, похожая на водяного жука, была безутешна.

Под уселся на узловатую ветку бузины.

— И двигайся к тому берегу, — сказал он, кивая головой на ясень, — если вообще сможешь куда-нибудь двигаться. Видишь конец веревки, который там болтается? Можно будет за него ухватиться. Или за куманику, там, где ветки спускаются в воду… Зависит от того, где ты окажешься…

Они были так высоко, что Хомили могла со своего насеста позади прутьев и веток следить за Кривым Глазом.

— Двинулся, — зловеще сказала она.

Ее глухой, ничего не выражающий голос звучал спокойно, но это было спокойствие отчаяния.

На этот раз Кривой Глаз обеими руками взялся за веревку и более смело спустился с берега вниз. Два осторожных шага, — и он уже стоял по бедра в воде; тут он приостановился.

— Еще один шаг, и все, — сказал Под.

Кривой Глаз убрал правую руку с веревки и, наклонившись вперед, протянул ее к ним. Пальцы его слегка шевелились, — он старался рассчитать расстояние. Натянутая прежде веревка под его тяжестью провисла, зашелестели листья лещины. Кривой Глаз снова оглянулся назад, как и в первый раз: дерево казалось гибким и крепким, и это, видимо, ободрило его, но с того места, где они находились, добывайки не могли рассмотреть его лица, так как становилось все темней. Где-то во мгле печально замычала корова, затем послышался велосипедный звонок. Ах, если бы наконец приплыл Спиллер…

Скользнув вперед пальцами по веревке. Кривой Глаз сомкнул их крепкой хваткой и, стараясь не потерять равновесие, сделал еще один шаг. По видимому, там было глубоко, но он подошел так близко, что ветки наполовину скрывали его. Добывайки больше не видели протянутых к ним пальцев, хотя слышали треск сучьев и ощущали, как движется остров в то время как Кривой Глаз тащил его к себе.

— Ах, Под, — воскликнула Хомили, чувствуя безжалостную силу невидимой руки и слыша под собой хруст и скрежет, — ты был так добр ко мне! Всю жизнь. А я никогда тебе не говорила, Под, ни одного раза, каким хорошим мужем ты всегда мне был…

Она замолчала, не докончив фразы, и в ужасе вцепилась в свой прутик; остров резко накренился. Раздался глухой треск, две крайние ветки медленно двинулись с места, и, качаясь, поплыли вниз по реке.

— У тебя все в порядке, Хомили? — позвал ее Под.

— Пока — да, — ответила она, — судорожно глотая воздух.

А дальше все произошло одним махом. Хомили увидела, как, наклонившись вперед, чтобы схватить остров, Кривой Глаз — ну и удивленный же у него был вид! падает лицом в воду. Оглушительный плеск — и добывайки погружаются вместе с ним, хотя Хомили чудится, что не они идут вниз, а, напротив, вода поднимается им навстречу. Она было открыла рот, чтобы закричать, но вовремя закрыла его. Мимо неслись пузырьки воздуха, цеплялись за тело усики водорослей. Холодная, как лед, вода. была полна шума и движения. Не успела Хомили выпустить свой сучок, чтобы он, как ей подумалось, не утянул ее на дно, как остров обрел свободу и устремился вверх. Кашляя и ловя ртом воздух, Хомили всплыла на поверхность; она снова увидела деревья, восходящую луну и глубокое вечернее небо. Она громко позвала Пода.

— Я здесь, откликался сдавленный голос где-то позади.

Раздался кашель.

— И Арриэтта тоже. Держись крепче, как я тебя учил. Мы на плаву…

Удерживаемый одним концом проволоки, остров медленно вращался вокруг своей оси, двигаясь по кривой к берегу, где рое ясень. Хомили догадалась, что, падая, Кривой Глаз столкнул с места и все сооружение.

Они остановились почти у самого берега. Хомили, увидела побеги куманики и ствол ясеня со свисающей веревкой. Под и Арриэтта уже спустились на ближний к берегу край острова и теперь, повернувшись к ней спиной, что-то внимательно там рассматривали. Когда, скользя и оступаясь на мокрых ветках, Хомили пробиралась к ним, она услышала, как, схватив отца за руку, Арриэтта взволнованно повторяет:

— Это она, это она…

Хомили подошла поближе, и Под обернулся, чтобы помочь ей перебраться через завал. Вид у него был озадаченный, казалось, он теряется в догадках. Со спины у него, как скользкий хвост, свисал длинный кусок водоросли.

— Что с тобой. Под? У тебя все в порядке?

Позади них раздались вопли ужаса — это Кривой Глаз, вынырнув из глубины, пытался нащупать ногой дно. Напуганная Хомили схватила Пода за локоть.?

Не бойся, — сказал он, — ему не до нас. Во всяком случае, сегодня…

— Что случилось, Под? Веревка лопнула — или что? А может, сломалось дерево?

— По-видимому, — сказал Под, — веревка. Но я не пойму — как. Послушай, что говорит Арриэтта. — Он кивнул на берег. — Она говорит — там стоит барка Спиллера.

— Где?

— Там, под куманикой.

Хомили, уцепившись за Пода, чтобы не упасть, вытянула вперед шею. Берег был совсем рядом — какой-нибудь один человечий шаг.

— Это она, я знаю, что она. — снова вскричала Арриэтта, — вот та штука, похожая на бревно!

— Она похожа на бревно, — сказал Под, — потому что это и есть бревно.

— Спиллер! позвала Хомили, повышая голос, и еще внимательнее стала всматриваться в куманику. — Пустое дело, — сказал Под. — Мы уже звали. И если бы там была его барка, он бы ответил. Спиллер! — снова позвал он громким шепотом. — Ты здесь?

Ответа не было.

— А это что? — воскликнул Под, оборачиваясь.

На противоположном берегу, где-то возле бечевника, мелькнул огонек.

— Кто-то едет, — шепнул он.

Хомили услышала шорох велосипедных шин, затем скрип тормозов. Велосипед остановился. Кривой Глаз перестал ругаться и отфыркиваться и замер, хотя все еще был в воде. Тишину нарушал лишь плеск реки… Только было Хомили открыла рот, как Под предостерегающе схватил ее за руку.

— Ш-ш, — шепнул он.

Человек на противоположном берегу продирался сквозь кусты. Снова вспыхнул огонек, описал круг. Он слепил глаза, полумрак стал мраком.

— Хелло… хелло… — раздался голос.

Это был молодой голос, строгий и вместе с тем веселый. Голос показался Хомили знакомым, хотя чей он — она пока сказать не могла. А затем она вспомнила последний день в Фирбэнке под полом кухни, вспомнила, что творилось наверху и что им пришлось пережить. Ну конечно же, это голос старинного врага миссис Драйвер, полисмена Эрни Ранэйкра.

Она обернулась к. Поду.

— Ш-ш, — опять прошептал он.

Круг света от фонарика задрожал на воде. Под знал: если они не будут двигаться, их трудно будет разглядеть среди веток. Вдруг Хомили громко перевела дыхание.

— Ой, Под! — воскликнула она.

— Тише, — настойчиво повторил Под, крепко сжимая ее локоть.

— Наши ножницы, — не отступалась Хомили, понизив, голос до еле слышного шепота. — Погляди же, Под. На ясене, посредине отвода…

Да, это было его собственное лезвие от ножниц; оно висело, поблескивая на фоне коры, держась каким-то таинственным образом на свободном конце веревки, которую оставил болтаться Кривой Глаз.

— Значит, это все-таки барка Спиллера, — взволнованно шепнула Арриэтта.

— Спокойней, не шевелитесь, — умоляюще произнес Под, почти не разжимая губ, — пока он не перестанет сюда светить.

Но, по-видимому, Эрни Ранэйкр, стоявший на другом берегу, — не замечал ничего, кроме Кривого Глаза.

— Эй! услышали они его напористый голос — типичный голос полисмена. — Что тут происходит?

И луч света скользнул в сторону и остановился на цыгане.

Под облегченно вздохнул.

— Так-то лучше, — сказал он своим обычным тоном и немного расслабился.

— Где же Спиллер? — не могла успокоиться Хомили. Зубы ее стучали от холода. — Может быть, с ним случилась беда?

— Но он же был на ясене, — горячо прервала ее Арриэтта, — спускался по коре на землю, а лезвие висело у него на плече.

— Ты что — видела его?

— Нет, Спиллера увидеть нельзя. Только если он сам захочет.

— Он вроде бы слился с корой, — объяснил Под. — Но если вы его не видели, — спросила, помолчав, Хомили, — как вы можете быть уверены, что он там был?

— А мы и не уверены в этом, — сказал Под.

Хомили еще сильней растревожилась:

— Вы думаете, Спиллер разрезал веревку?

— Похоже на то, — сказал Под. — Влез по свободному концу на дерево — ведь она спускалась донизу, — как, помнишь, я лазал дома по тесьме?

Хомили уставилась на куманику.

— Но, послушай, если там, под ветками, и правда стоит его барка, — в чем я сомневаюсь, — почему он не придет и не заберет нас?

— Я уже говорил тебе, — устало произнес Под, — он дожидается темноты. Подумай сама, Хомили. Спиллеру нужна эта река… она дает ему средства к жизни. Верно, он мог вызволить нас. Ну а вдруг бы Кривой Глаз его заметил? С той минуты все цыгане стали бы его выслеживать… его и барку. Понимаешь, что я хочу сказать? Глаз бы не спускали с реки. Порой, — продолжал Под, — ты такое городишь, словно ты — не добывайка. И ты, Арриэтта — обе вы. Словно вы и не слышали о таких вещах, как укрытие и в этом духе, не говоря уже о том, что для нас значит, если нас увидят. Вы ведете себя так, словно обе вы — человеки.

— Право, Под, — запротестовала Хомили, — совсем ни к чему браниться.

— Но я и правда так Думаю, — сказал Под. — К тому же Спиллер знал, что с нами все в порядке, и можно подождать до темноты. Раз мы отрезали крючок.

Они замолчали, прислушиваясь к плеску воды у другого берега. Привлеченная звуком знакомого голоса, Хомили отошла от Пода, желая знать, что там происходит.

— Ну-ка, вылезай, — говорил Эрни Ранэйкр, — ставь ногу на этот корень. Так. А теперь дай мне руку. Рановато для купания, я бы сказал. Я бы лично в воду не полез. Скорей уж попробовал бы поудить… конечно, если бы мне было наплевать на запрещение… Ну что там, давай, шевелись. — У него прервалось дыхание, точно он тащил какую-то тяжесть. — Раз, два, три — хоп! Вот мы и здесь. Ну-ка, взглянем, что в этой корзинке…

Чтобы лучше их разглядеть, Хомили влезла на ветку и тут почувствовала ладонь Пода у себя на плече.

— Смотри! — в волнении вскричала она, хватая его за пальцы. — Он сейчас найдет эту рыбу — его добычу. Зеркальную форель, или как там она называется…

— Пошли, — шепнул Под.

— Одну минутку, Под…

— Но нас ждет Спиллер, — настойчиво сказал Под. — Он говорит, что лучше отчалить сейчас, пока они занимаются корзинкой… и что от света фонарика на берегу река кажется темной.

Хомили медленно обернулась. Рядом, рукой подать, колыхалась на волнах барка Спиллера. А сам он вместе с Арриэттой стоял на корме. В лунном свете были ясно видны их лица, бледные на темном фоне листвы. Все было тихо, лишь журчала вода.

Словно во сне, Хомили начала спускаться.

— Спиллер, — еле слышно сказала она.

И, оступившись, чуть не свалилась на Пода.

Бережно поддерживая прильнувшую к нему жену, Под довел ее до воды. Помогая ей подняться на борт, он сказал:

— Вы с Арриэттой лучше идите под навес. Тесновато сейчас из-за груза, но тут уж ничего не поделаешь…

Но Хомили задержалась: она молча смотрела на Спиллера, столкнувшись с ним на корме. Она не могла найти слов благодарности и не решалась пожать ему руку. У него вдруг сделался отчужденный вид — перед ней был начальник, капитан. Она просто стояла и смотрела на него, пока, насупившись от смущенья, он не отвернулся.

— Пошли, Арриэтта, — хрипло сказала Хомили; и они покорно скользнули под гетру.

Забравшись на груз, выпирающий там и сям буграми, Арриэтта и Хомили прижались друг к другу, чтобы разделить последние остатки тепла. Когда Под опустил край гетры и Спиллер оттолкнулся от берега веслом, Хомили громко вскрикнула.

— Все в порядке, — успокоила ее Арриэтта, — мы уже плывем; нас качнуло в последний раз.

Барка плавно скользила по волнам, искусно меняя курс при каждом повороте. На корме, за аркой, образованной задним концом гетры, словно в рамке, виднелись Под и Спиллер. «О чем они разговаривают?» — спросила себя Арриэтта. Как бы ей хотелось их слышать!

— Под простудится до смерти, — простонала Хомили, — и мы тоже.

Луна становилась все ярче, фигуры на корме покрылись серебром. Ничто не шевелилось, кроме, весла в руке Спиллера; ловко, даже небрежно, он вел барку вниз по течению. Один раз до них донесся смех Пода, другой раз он воскликнул: «Провались я на этом месте!»

— Не будет у нас никакой мебели и ничего другого, — сказала, помолчав, Хомили, — только платье, что у нас на плечах, — если это можно назвать платьем. Четыре стены — вот и все, что у нас будет, четыре стены…

— И окна, — сказала Арриэтта. — И крыша над головой, — мягко добавила она.

Хомили громко чихнула.

— Да, если мы выживем, — фыркнула она, нашаривая платок.

— Возьми мой, — сказала Арриэтта, протягивая ей промокший комок, — твой улетел вместе с юбкой.

Хомили высморкалась и подколола сырые волосы; затем, еще тесней приникнув друг к другу и глядя на силуэты на корме, они снова замолчали.

— К тому же твой отец потерял ножовку, — сказала она наконец.

— А вот и папа, — заметила Арриэтта, когда его фигура заслонила выход на корму. И, схватив руку матери, воскликнула: — Все будет хорошо, я знаю. Посмотри, он улыбается…

Под залез на груз и подполз к ним на четвереньках.

— Подумал: стоит тебе сказать, — начал он, слегка понизив голос. — Спиллер говорит, у него в трюме столько всякого добра, что нам вполне хватит на обзаведенье.

— Какого добра? — спросила Хомили.

— Продукты, в основном. И кое-какие инструменты, и прочее, чтобы возместить нам лезвие от ножниц.

— Одежда — вот чего нам не хватает.

— Спиллер говорит, что в Литл-Фордэме полно всего, что надо для одежды: перчатки, носовые платки, шарфы, вязаные вещи, — бери, что хочешь. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь что-нибудь не потерял.

Хомили молчала.

— Под, — сказала она наконец, — я так и не поблагодарила его.

— Ничего страшного, он не любит благодарностей.

— Но, Под, должны же мы что-то для него сделать.

— Я уже об этом подумал, — сказал Под, — как только мы устроимся, так сказать, под своей крышей, мы сможем много чего для него добывать. Скажем, каждый вечер станем обходить все улицы после закрытия. Понимаешь, о чем я толкую?

Ей трудно было представить себе Литл-Фордэм.

— Пустите-ка меня, — сказал Под, протискиваясь мимо них. — Спиллер говорит, там, на носу, у него лежит куча овечьей шерсти. Раздевайтесь да залезайте в нее. Можете поспать. Спиллер говорит, мы доберемся туда только к рассвету.

— А ты как же, Под? — спросила Хомили.

— Со мной все в порядке, — сказал Под из темноты. — Спиллер дает мне на время свой костюм. А-а, вот она, шерсть, — добавил он, и начал передавать ее Хомили.

— Костюм? — удивленно переспросила Хомили. — Какой костюм?

Она принялась механически складывать овечью шерсть в кучу. Пахла шерсть не очень-то приятно, но зато ее было много.

— Его летнюю одежду, — сказал Под смущенно.

— Значит, Люпи дошила ее?

— Да, он за ней вернулся.

— Ах! — воскликнула Хомили. — А про нас он им что-нибудь рассказывал?

— Ни слова. Ты же знаешь Спиллера. Рассказывали они ему. Говорит, Люпи очень расстроена. Ты, мол, была ее лучшим другом. Больше, чем другом, — сестрой, говорит она. Похоже, она надела траур.

— Траур? По кому?

— По нам, я думаю, — сказал Под.

Он слегка улыбнулся и стал расстегивать жилет:

Некоторое время Хомили молчала. Затем тоже улыбнулась, — по-видимому, мысль о Люпи в трауре польстила ей.

— Подумать только! — сказала она, и, внезапно оживившись, принялась расстегивать блузку.

Арриэтта разделась еще раньше и закуталась в овечью шерсть.

— Когда Спиллер увидел нас в первый раз? — сонно спросила она.

— Заметил нас в воздухе, — сказал Под, — когда мы были на крючке.

— Господи… — пробормотала Арриэтта. Борясь с дремотой, она попыталась вернуться мысленно к тому моменту.

— Вот почему мы не видели его.

— И Кривой Глаз тоже. Слишком большая суматоха. Спиллер, не мешкая, воспользовался этим: подвел барку как можно ближе и загнал ее под куманику.

— Странно, что он нас не позвал.

— Он звал, — сказал Под, — но он все же не был у нас под самым носом. А река так шумела…

— Ш-ш, — шепнула Хомили. — Девочка засыпает.

— Да, — продолжал Под, понизив голос, — он-то нас звал, да мы-то его не слышали. Кроме того одного раза, конечно.

— Когда? — спросила Хомили. — Я ничего не слыхала.

— Когда Кривой Глаз в четвертый раз закинул удочку, — прошептал Под, и крючок вонзился в нашу ветку. Ту, на которой мы стояли. Помнишь? И я старался выдернуть его. Спиллер заорал тогда во все горло: «Перережь леску!» А я подумал, что это ты кричишь…

— Я?.. — сказала Хомили.

В полумраке послышался какой-то шорох.

— Но это был Спиллер, — сказал Под.

— Ну и ну… — проговорила Хомили.

Голос ее звучал глухо; скромность не позволяла. ей раздеваться у всех на глазах, и она зарылась в овечью шерсть. Наконец оттуда вынырнула голова и одна тощая рука, держащая скатанное в узел белье.

— Как ты думаешь, можно его где-нибудь вывесить на просушку?

— Оставь его здесь, — сказал Под; в это время он, кряхтя, влезал в костюм Спиллера. — И Арриэттино тоже. Я спрошу у него… Полагаю, мы найдем какой-нибудь выход. По-моему, — продолжал он, натянув на живот куртку и подтянув вверх штаны, — в нашей теперешней жизни, что бы ни случилось, всегда есть выход из положения. Так было и, скорей всего, так будет. Вот что я думаю. Может быть, мы нанижем одежду на спицу и выставим наружу, чтобы ее продуло ветром…

Хомили молча смотрела, как он собирает вещи.

— Может быть, — сказала она.

— Скажем, закрепим острие и поднимем спицу шишечкой вверх, — предложил Под.

— Я имела в виду, — мягко прервала его Хомили,-то, что ты сказал раньше: что всегда есть выход из положения. Беда в том, так мне кажется, что не всегда можешь его найти.

— Да, в том-то и беда, — согласился Под.

— Понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — сказал Под и замолчал, обдумывая ее слова. — Ну, что ж… — сказал он немного погодя и повернулся, чтобы уйти.

— Минутку, Под, — окликнула его Хомили, приподнимаясь на локте. — Дай мне тебя осмотреть. Нет, подойди поближе. Повернись немного… Так, да. Хоть бы тут было посветлее…

Сидя в своем шерстяном гнезде, Хомили молча смотрела на мужа, и для нее это был очень ласковый взгляд.

— Да, — наконец решила она, — белое, вроде бы, тебе к лицу.

В большой кухне Фирбэнк-Холла садовник Крэмпфирл отодвинул стул от стола. Ковыряя в зубах заостренной спичкой, он уставился на угли в плите.

— Странно… — пробормотал он.

Миссис Драйвер, кухарка, убиравшая со стола, перестала складывать стопкой тарелки и подозрительно скосила на него глаза.

— Что именно?

— То, что я видел.

— Где?.. На рынке?

— Нет… Сегодня вечером, по пути домой… — Крэмпфирл замолчал и снова уставился в огонь. — Вы помните ту историю — это было в марте прошлого года, если не ошибаюсь, — когда мы взламывали здесь пол?

Смуглое лицо миссис Драйвер потемнело. Сжав губы, она с грохотом поставила на стол тарелки и принялась сердито бросать ложки в лохань.

— Ну и что?

— Вы сказали, там, под полом, было гнездо. Разодетые мыши, сказали вы.

— Никогда я не…

— Спросите Эрни Ранэйкра, он был здесь — хохотал до упаду… Разряженные мыши, сказали вы. Ваши собственные слова. Видела, мол, как они бегают…

— Клянусь, я никогда не…

Крэмпфирл задумчиво посмотрел на миссис Драйвер.

— Вы, конечно, можете это отрицать, но я и сам еле удержался от смеха… я хочу сказать, когда вы забрались на стул и…

— Хватит.

Миссис Драйвер подтянула к себе табурет и тяжело села. Наклонившись вперед и опершись локтями о колени, она глядела в упор на Крэмпфирла.

— Предположим, я действительно видела их — и что тогда? Что тут смешного? Беготня, писк, визг… — Голос ее повысился. — Мало того… Я вам вот что сейчас скажу, Крэмпфирл. — Она перевела дыхание. — Они были больше похожи на людей, чем на мышей. У одной даже были на голове…

Крэмпфирл не сводил с нее глаз…

— Продолжайте. Даже были — что?

— Папильотки…

Миссис Драйвер сердито нахмурилась, словно хотела сказать: «Только засмейся!» Но Крэмпфирл не смеялся. Он медленно кивнул. Сломал спичку пополам и кинул в огонь.

— И все же, — сказал он, поднимаясь с места, — если бы там что-нибудь было, мы бы, надо думать, нашли. Ведь и пол подымали, и дыру под часами законопатили.

Он громко зевнул и потянулся.

— Что ж, пойду. Спасибо за пирог.

Миссис Драйвер шевельнулась.

— Они и сейчас могут быть здесь. Откуда мы знаем? — не уступала она. — Половина комнат в доме закрыта.

— Нет, вряд ли; мы столько сторожили тогда, да и следы какие-нибудь они оставили бы. Нет, не думаю. Мне кажется, они убежали, — конечно, если было кому убегать.

— Еще как было! Но что толку об этом говорить, когда этот Эрни Ранэйкр поднял меня на смех. Лучше скажите мне, — она проницательно взглянула на него, — вы-то почему так изменились?

— Не могу сказать, что я изменился. Просто стал об этом всем думать. Помните шарф, который вы тогда вязали? Серый такой. Вы не запамятовали, какого цвета были спицы?

— Спицы?.. Вроде бы кораллового… Такие розоватые…

— Кораллового?

— Сейчас я вам их покажу. Они у меня здесь.

Миссис Драйвер подошла к шкафу, выдвинула ящик, и вынула пучок спиц, перевязанных шерстинкой.

— Вот они, эти две спицы. Скорее розовые, чем коралловые. Почему вы спрашиваете?

Крэмпфирл взял в руки связку. С любопытством повертел в руках.

— Почему-то мне казалось, что они желтые… — сказал он.

— Верно. Подумать только, что вы запомнили. Начала вязать я и вправду желтыми, но потом одну из них потеряла; в тот день ко мне приехала в гости племянница, и мы пили чай в саду.

Повертев связку, Крэмпфирл вытащил одну спицу; она была янтарного цвета и слегка просвечивала. Он задумчиво измерил ее пальцами.

— Вторая такая же? Как эта, да?

— Верно. А что, вы ее нашли?

Крэмпфирл покачал головой.

— Не совсем так.

Он глядел на спицу, крутя ее перед глазами: той же толщины та, другая, и, если взять в расчет, что видна она была не целиком, той же длины. Освещенная луной, она казалась на фоне темной воды хрупкой, как стекло. Мачта? Не веря своим глазам, он низко свесился через перила моста, стараясь получше рассмотреть все. На корме, облитое со всех сторон серебром, мелькало весло — словно рыба. Когда суденышко подплыло ближе, он рассмотрел, что весло — это десертный нож, заметил странную форму навеса и неглубокую, как у баржи, осадку корпуса… Сигнальные флаги, спускавшиеся с топа мачты, были, скорее, похожи на одежду, которую вывесили на просушку, — крошечные штаны, трусики и кальсоны; венчала все это красная фланелевая юбка, хлопающая на ветру. Детская игрушка, подумал было Крэмпфирл, брошенная и забытая, оставленная на волю волн… И тут, когда суденышко подошло к тени от моста, он различил в свете луны лицо, глядевшее с кормы наверх, — бледное, как яичная скорлупа, с расплывчатыми чертами. Взмах весла, блеснувшего, как рыбий хвост, разбил поверхность воды на блестки, — и посудинка исчезла под мостом.

Нет, решил Крэмпфирл, стоя на кухне и вертя в руке спицу, он не станет рассказывать об этом Драйвер. Ни это, ни то, как суденышко выплыло из-под моста и двинулось вниз по течению. Черный силуэт четко выделялся на сверкающей воде, так же четко была очерчена летящая по ветру одежда… Не расскажет он и про то, как, становясь все меньше и меньше, оно наконец скрылось в тени от дерева, наброшенной, точно шаль, на залитую лунным светом реку, и больше он его не видел.

Крэмпфирл вздохнул и, положив спицу вместе с остальными, тихонько задвинул ящик. Нет, он ни о чем не расскажет Драйвер. Во всяком случае, не сегодня. Сегодня — нет.