Многим казалось странным, что на свете существуют два игрушечных городка, да еще рядом друг с другом (по правде сказать, был и третий — у девочки по имени Эгнис Мерси Фостер, но там никто, не бывал, и его можно не брать в расчет, потому что построен он был ненадолго).

Один игрушечный городок находился в Фордэме и назывался Литл-Фордэм; он принадлежал мистеру Попу. Другой был в Уэнтле-Крейсе, назывался Бэллихоггин и принадлежал мистеру Плэттеру.

Начал все это, тихо и мирно, для собственного удовольствия и развлечения, мистер Потт; а последовал за ним, причем совсем по другим соображениям, деловой мистер Плэттер.

Мистер Потт служил раньше на железной дороге путевым обходчиком и однажды вечером, в полутьме, на пустынном участке пути, потерял одну ногу, Но не по небрежности, а потому, что хотел спасти жизнь барсуку. Мистер Потт всегда волновался из-за лесных тварей: одноколейка шла через лес, а в сумерках барсуки выходили на прогулку и с сопеньем трусили по шпалам. Особой угрозы для них не было, разве что два раза в году, когда последний поезд из Хэттерс-кросса пересекал лес ранним вечером — в излюбленное барсуками время для вылазок. Поезд исчезал, и в лесу снова наступала тишина; лисицы, кролики и зайцы перебегали рельсы без опасности для жизни; опять принимались выводить рулады соловьи.

В те ранние дни существования железной дороги уединенная сигнальная будка, где жил мистер Потт, была для него родным домом. Там у него был чайник и стол под плюшевой скатертью, стояло вагонное кресло со сломанными пружинами, висели масляные фонари. Скоротать время между редкими поездами мистеру Потту помогали лобзик, коллекция марок и захватанная пальцами Библия, которую он иногда читал вслух. Мистера Потт был хороший человек, очень добрый и деликатный. Он любил своих ближних почти так же, как любил поезда. Лобзиком он выпиливал ящички для сбора денег в Железнодорожный благотворительный фонд; он делал их из старых коробок для сигар в виде домиков, и ни один из них не походил на другой. В первое воскресенье каждого месяца мистер Потт, сев на велосипед, объезжал свой городок, вооружившись отверткой и небольшой черной сумкой. У каждого дома он отвинчивал крышку прибитого снаружи ящичка и, пересчитав деньги, кидал их в свою сумку. Иногда (не часто) ящик оказывался пустым, и мистер Потт печально бормотал, отъезжая: «Лисичка снова наведалась в курятник».

Время от времени мистер Потт рисовал картинки, маленькие и очень подробные. На двух была городская церковь, на трех — дом священника, на двух — почта, на трех — кузница и на одной — его собственная сигнальная будка. Он давал их в качестве приза тем, кто собирал больше всех денег в благотворительный фонд.

В ту ночь, о которой идет речь, барсук укусил мистера Потта — вот в чем была беда. Мистер Потт растерялся, и секундная задержка стоила ему ноги. Мистер Потт так и не увидел следа барсучьих зубов — он был отрезан вместе с ногой… Барсук убежал цел и невредим.

Железнодорожный благотворительный фонд вел себя благородно. Мистеру Потту, не скупясь, выплатили единовременное пособие и приискали домик за пределами города, там, где на берегу ручья стояли три старых тополя. Вот здесь-то, в своем саду, мистер Потт и стал строить на насыпи железную дорогу.

Сперва он купил подержанный набор игрушечных поездов. О том, что они продаются, — вместе с электрической батарейкой, приводящей их в движение, — мистер Потт прочитал в местной газете. Поскольку в его крошечном домике было для этого тесно, он уложил рельсы в саду. Рельсы ему помог сделать кузнец, но со шпалами он управился сам; он вырезал их в одну двадцатую натуральной величины и надежно закрепил на насыпи, так же, как раньше закреплял настоящие шпалы. А затем просмолил их, и, когда светило солнце, они пахли, как настоящие. Мистер Потт садился на землю, вытягивал вперед деревянную ногу, закрывал глаза и вдыхал милый его сердцу запах, который словно волшебством переносил его в былые дни. Но чего-то недоставало. Дыма — вот чего! Да, мистеру Потту нужен был дым и не только запах его, но и вид. Позднее с помощью мисс Мензиз из Хай-бича мистер Потт решил эту задачу.

Сигнальную будку он построил из прочного кирпича. Она была, как две капли воды, похожа на его старую будку, такое же деревянное крыльцо и все прочее. Мистер Потт вставил в окна настоящие стекла, и сделал так, что створки открывались и закрывались (зря, что ли, подумал мистер Потт, он сохранил все навески от коробок с сигарами, которые он получал по праздникам от директоров дороги). Кирпичики он изготовил из красных кирпичей, взятых в полуразрушенном свинарнике; он дробил их, толок в мелкую пыль и смешивал с цементом. Эту смесь он выливал в форму, которую ставил на большой жестяной поднос. Форма была сделана из старого корсета со стальными пластинками; после того, как кузнец спаял их крест-накрест, получилась решетка с крошечными прямоугольными отверстиями. При помощи этого приспособления мистер Потт получал пятьсот кирпичиков за один раз. Иногда, чтобы изменить их цвет, он добавлял в свою смесь измельченную охру или красную кошениль. Крышу сигнальной будки он покрыл шифером — тонкими чешуйками соответственной величины все с того же свинарника.

Прежде чем укрепить на стенках крышу, мистер Потт взял комок цементного теста и принялся катать его своими старыми, одеревенелыми ладонями. Он сделал четыре колбаски для рук и ног и одну — покороче и потолще — для туловища. Слепил яйцо — голову и приладил ее к плечам. Затем кое-где сдавил фигурку и снял то, что было лишним, ороговевшим ногтем.

Но результат его не удовлетворил. Чтобы придать неуклюжей кукле больше сходства — ведь он хотел сделать автопортрет, — мистер Потт отсек ей одну ногу до колена и всунул туда спичку. Когда цемент затвердел, он закрасил его сверху: синяя железнодорожная форма, розовое лицо, — и приклеил на голову клочок седого мха. Затем всунул фигурку в будку. Там она гораздо больше походила на человека и даже вселяла страх — неподвижная, застывшая, вперившая взгляд в окно.

Но сама сигнальная будка казалась совсем настоящей: крыльцо из посеревшего от времени дерева, желтый лишайник на шиферной крыше, неровно выцветшие от непогоды кирпичи, распахнутые окна, и, время от времени, звонков щелканье сигналов.

Соседские ребятишки стали сильно докучать мистеру Потту. Они то и дело стучались к нему и просили показать им железную дорогу. Когда мистер Потт сидел на полу, выставив вперед деревяшку, ему было не так-то легко встать, тем более — быстро. Но он терпеливо, хотя и с трудом, поднимался и, стуча деревяшкой, ковылял к двери, чтобы впустить своих незваных гостей. Он вежливо их приветствовал и провожал в сад через судомойню. Драгоценное время уходило на ответы, объяснения и суету. Иногда, пока шли расспросы, пересыхал цемент или остывал паяльник. Поэтому вскоре мистер Потт установил правило: пускать к себе он будет только в субботу и воскресенье, и по этим дням двери его дома были всегда открыты. На столе в судомойне он поставил один из своих ящичков для сбора пожертвований, и взрослых, которые тоже стали наведываться к нему, он просил платить за вход один пенни: выручку он отсылал в благотворительный фонд. Дети по-прежнему пропускались бесплатно.

После того, как мистер Потт смастерил железнодорожную станцию, интерес к его дороге возрос, все больше людей приходило на нее посмотреть, и все больше становилась выручка. Станция была точной копией городской станции, и мистер Потт назвал ее Литл-Фордэм (Крошка-Фордэм). Название это было выложено белыми камешками на насыпи, покрытой мхом. Прежде чем увенчать вокзал крышей, мистер Потт обставил комнаты внутри. В зале ожидания появились темные жесткие скамьи, в кабинете начальника станции — высокая деревянная конторка с отделениями для билетов. Кузнец (юноша по имени Генри, который к этому времени горячо разделял увлечение мистера Потта) выковал ему из мягкой стали камин. Они подожгли сухой мох и сосновые иглы, чтобы проверить тягу, и убедились, что труба тянет хорошо.

Но когда крыша оказалась на месте, все это было потеряно для глаз. Заглянуть внутрь через окна можно было только если лечь на землю, да и это лишь до тех пор, пока мистер Потт не сделал платформу. Крышу платформы он окаймил тончайшей деревянной резьбой, на столбах горели старомодные лампы, которые мистер Потт заправлял маслом. При скрупулезности мистера Потта и его стремлении все доводить до совершенства постройка станции заняла два года семь месяцев. А затем он принялся за городок.

Мистер Потт никогда не слышал о мистере Плэттере, как и тот не слышал о мистере Потте.

Мистер Плэттер был владельцем похоронного бюро и строительным подрядчиком в Уэнтле-Крейсе, городке на другом берегу реки, в которую впадал ручей, протекавший за садом мистера Потта. Они жили совсем близко один от другого, но, по дороге через мост путь между ними был немалый. У мистера Плэттера был прекрасный кирпичный дом у шоссе, ведущего в Бэдфорд, с гравиевой подъездной дорогой и садом, спускающимся по склону к реке. Мистер Плэттер сам построил его и назвал Бэллихоггин. Больше всего на свете мистер Плэттер любил деньги и скопил их довольно много. Но люди стали умирать реже, чем прежде, а когда закрылась кирпичная, фабрика, желающих поселиться в тех краях стало не так уж много, потому что кое-как построенные мистером Плэттером домишки для рабочих совершенно испортили ландшафт.

Некоторые из этих домиков так и остались у него на руках, и он помещал объявления в местной газете, где предлагал их «пожилым, удалившимся на покой парам». Он сердился, если, отчаявшись найти других арендаторов, был вынужден сдать домик внаем молодоженам, потому что умел и любил устраивать дорогие похороны ни предпочитал иметь более пожилых клиентов, так сказать, впрок. У мистера Плэттера было непроницаемое лицо и очки без оправы, отражающие свет, поэтому глаз его рассмотреть было нельзя. Однако держался он на редкость вежливо и мягко, так что глаза вы принимали на веру. Милый мистер Плэттер всегда «так добр», говорили родные усопшего, им и в голову не приходило проверить счета.

Мистер Плэттер, низенький и тощий, казался еще меньше рядом с миссис Плэттер, дамой внушительных размеров. У обоих был розовато-лиловый цвет лица, только у мистера Плэттера оттенок был, скорее, лиловый, а у миссис Плэттер — розовый. Миссис Плэттер была образцовая жена, и оба они с утра до ночи трудились, не жалея сил.

Все больше домиков оставалось пустыми, все реже происходили погребенья, и у мистера Плэттера оказалось слишком много времени свободного. Он никогда не любил сидеть без дела и, чтобы убить время, взялся за цветоводство. Все его цветы содержались, как узники, — крепко привязанными к колышкам; стоило им чуть-чуть изогнуться или пустить побег не в ту сторону, тут же следовало наказанье: здесь подрезали, там подстригали, — цветы должны расти по ниточке. Скоро растения сдались и безропотно стояли рядами, как гвардейцы по команде «смирно». На лужайки мистера Плэттера тоже стоило посмотреть: очищенные от сорняков, аккуратно скошенные, они полого спускались к реке. Одного взгляда на мистера Плэттера с мотыгой в руках было достаточно, чтобы самое хитрое семечко одуванчика, уже поднявшееся в воздух, проворно свернуло в сторону в середине пути; говорят даже, что маргаритки, внезапно осознав, где они находятся, в одночасье стали из розовых белыми.

Миссис Плэттер, со своей стороны, — в расчете на проезжающие по дороге автомобили — повесила объявление: «Чай» и поставила на траве у дороги прилавок, чтобы продавать цветы и фрукты. Сперва дела шли у них не очень хорошо, но однажды мистера Плэттера осенило, и он написал новое объявление: «Чай на берегу реки». Вот теперь автомобили стали возле них останавливаться. А уж пройдя вместе с хозяйкой за дом и усевшись за столик, проезжающие поневоле пили «общий чай», так как другого не было. Угощение это было дорогим, хотя вместо масла к хлебу подавали маргарин и ядовито-розовый липовый джем, который миссис Плэттер покупала прямо на фабрике в больших жестяных банках. Миссис Плэттер продавала также лимонад в стеклянных бутылках с мраморными пробками, воздушные шарики и бумажные мельницы. Покупателей становилось все больше. Велосипедисты были рады немного посидеть; те, кто ехал в автомобилях, — снять пыльные пальто и очки и размять ноги. Дела у Плэттеров пошли хорошо.

Они и не заметили, как постепенно все переменилось. «Троица, — сказал мистер Плэттер, когда они переставляли столики на пустой лужайке, чтобы не погубить траву. — Все на гулянье».

Мистер Плэттер подумал было, не купить ли им мороженицу, но решил подождать: он был не прочь, как он говорил, «выложить деньги», но только в том случае, если видел, что затраты вернутся с лихвой.

Вместо этого он починил старую плоскодонку и с помощью сачка для ловли креветок почистил реку. Он хотел добавить к объявлению слова: «Катанье на лодке», но миссис Плэттер ему отсоветовала. Она боялась, что будут жалобы, так как, при всем желании, хоть греби, хоть толкай шестом, единственное, что можно было сделать, — это объехать на лодке вокруг заросшего крапивой островка.

На праздники в августе Плэттеры потерпели полный провал: десять порций чая в субботу, одиннадцать — в воскресенье и семь — в понедельник.

— Ничего не могу понять, — в который раз повторяла миссис Плэттер, когда они с Эгнис Мерси собирали в корзину черствые булочки для кур. — В прошлом году не хватало столов, люди стояли в очереди.

Эгнис Мерси уже исполнилось пятнадцать. Она сделалась крупной, медлительной, приметливой девочкой и казалась старше своих лет. Это была ее первая работа, называлась она «ходить на подмогу к миссис Плэттер».

— Миссис Рид тоже стала теперь поить чаем, — сказала как-то Эгнис Мерси, когда они делали бутерброды.

— Миссис Рид из Фордэма? Миссис Рид из «Короны и якоря»? — Миссис Плэттер редко ездила в Фордэм, ей было, как она говорила, «не по пути».

— Угу, — сказала Эгнис Мерси.

— В цветнике?

Эгнис Мерси кивнула.

— И во фруктовом саду тоже. На следующий год они приспособят амбар.

— А чем она заманивает? Я хочу сказать, реки-то там нет. Может быть, клубникой?

Эгнис Мерси покачала головой.

— Нет, — сказала она, — это все из-за игрушечной железной дороги… — И, как всегда медленно, под градом вопросов она рассказала миссис Плэттер о мистере Потте.

— Игрушечная железная дорога, К задумчиво произнесла миссис Плэттер после небольшого молчания. — Что ж, в эту игру можно играть и вдвоем.

Мистер Плэттер в два счета соорудил игрушечную железную дорогу. Нельзя было терять ни одной минуты, и он, не скупясь, выложил на это деньги. Мистер Потт работал не торопясь, но он опередил их на несколько лет. Мистер Плэттер вызвал всех своих строительных рабочих. На остров перебросили мостик, сам остров очистили от сорняков, проложили дорожки, уложили дерн. Мистер Плэттер съездил в Лондон и купил два набора самых дорогих поездов, какие были в продаже, багаж и пассажиров. Он купил две железнодорожные станции, одинаковые, как две капли воды, зато куда более современные, чем станция в Литл-Фордэме. Из Лондона приехали мастера, чтобы поставить сигнальные будки, положить рельсы, отрегулировать стрелки и установить электрические батарейки для движения поездов. И сделано это было всего-навсего за какие-то три месяца.

Это принесло свои плоды. К началу следующего лета рядом с объявлением «Чай на берегу реки» появилось объявление «Игрушечная железная дорога».

Люди повалили к ним валом.

Мистеру Плэттеру пришлось скосить луг и вымостить его булыжником, чтобы было где ставить машины. К стоимости «общего чая» прибавился шиллинг за право пересечь мостик и посмотреть железную дорогу. К середине лета асфальтированные дорожки на островке искрошились, и их пришлось заново покрывать, а также выстроить второй мостик, чтобы люди не задерживались на острове. Мистер Плэттер поднял входную плату до полутора шиллингов с человека.

Вскоре появилась асфальтовая площадка для машин и специальное место для фургонов, а также каменный желоб с проточной водой для лошадей. В Бэллихоггин стали приезжать На пикник целые компании, ели, пили чай и оставляли за собой кучи мусора.

Но мистера Потта все это ничуть не тревожило. Он вовсе не гнался за посетителями, они отнимали время и мешали работе. Он и пускал-то к себе только ради своего любимого Железнодорожного благотворительного фонда.

Мистер Потт не принимал никаких мер, чтобы обеспечивать посетителям хоть какие-то удобства. Этой стороной дела занималась миссис Рид, хозяйка трактира «Корона и якорь», — естественно, не без выгоды для себя. Вся железная дорога мистера Потта была видна со ступенек его черного хода, ведущих в сад, и посетителям приходилось проходить через дом; само собой, когда они оказывались на кухне, он радушно угощал их стаканом холодной воды из-под крана.

Когда мистер Потт построил церковь, она ни капли не отличалась от норманской церкви в Фордэме; он сделал также колокольню, могильные памятники на погосте и все остальное. Мистер Потт больше года собирал камень для церкви, прежде чем приступить к работе. Ему помогали каменнобойцы, дробящие камень на щебень у шоссе, и каменщик, мистер Флад. К этому времени у мистера Потта появилось в городке несколько помощников; кроме кузнеца Генри, с ним подружилась мисс Мензиз из Хайч-Бича. Мисс Мензиз была очень полезна мистеру Потту, так как она увлекалась резьбой по дереву, ручной вязкой и лепкой из воска. Жила она тем, что писала детские книги и придумывала и разрисовывала рождественские открытки. К тому же она верила в эльфов.

Когда мистер Плэттер услышал о церкви, что случилось не сразу — пока церковь не была закончена, мистер Потт накидывал на нее мешковину в те дни, когда его дом был открыт для посетителей, — мистер Плэттер тут же выстроил свою церковь, куда больше, скопировав ее с собора в Солсбери, и высоченную колокольню. Стоило нажать кнопку, в окнах зажигался свет, а при помощи фонографа внутри звучала музыка. За последнее время выручка в Бэллихоггине стала меньше, но теперь снова подскочила вверх.

Тем не менее мистер Плэттер не знал ни минуты покоя: мистер Потт стоял ему поперек горла, нельзя было предугадать, что еще придумает этот странный человек, который все делал не за страх, а за совесть, и никогда не порол горячки. Когда мистер Потт смастерил два глинобитных домика с крышами из тростника, сборы мистера Плэттера упали и не поднимались в течение нескольких недель. Мистер Плэттер был вынужден отгородить часть острова и с быстротой молнии построить там ряд домов на две семьи и закусочную. То же самое случилось, когда мистер Потт соорудил лавку, где выставил в витринах товары, сделанные из крашеного воска — подарок мисс Мензиз из Хай-Бича. Понятно, мистер Плэттер тут же построил кучу магазинов и парикмахерский салон с полосатым шестом у входа. А через некоторое время мистер Плэттер нашел способ подсматривать за мистером Поттом.

Он починил плоскодонку, которая, стоя без употребления, снова почти доверху наполнилась водой.

Заросшая водорослями река и ее петляющие притоки образовывали сеть, пересечь которую и попасть из одного городка в другой можно было или по редким мостикам, или идя вброд с одного обрывистого берега на другой. «Но если удастся пробраться с лодкой через камыш, — подумал мистер Плэттер, — по реке до Потта рукой подать, а там уж ничего не стоит подсмотреть, что у него делается, спрятавшись за ивами у воды».

Так он и поступал летними вечерами, когда деловой день подходил к концу. Вылазки эти не доставляли мистеру Плэттеру удовольствия, но он чувствовал, что это его долг. Его кусали комары, жалили слепни, царапал колючий кустарник, и, когда он возвращался домой и докладывал обо всем миссис Плэттер, настроение у него было хуже некуда. Иногда он застревал в тине, иногда, при низкой воде, ему приходилось вылезать за борт прямо в вязкий ил и лягушачью икру, чтобы перетащить лодку через какое-нибудь невидимое препятствие, вроде затонувшего бревна или колючей проволоки. Но он нашел местечко чуть подальше тополей, за пологом серебристых трепещущих листьев ивы, где с пенька весь игрушечный городок мистера Потта был виден как на ладони.

— Тебе не следует это делать, душенька, — говорила миссис Плэттер, когда багрово-красный, покрытый потом, он, тяжело дыша, опускался в саду на скамейку. — В твоем возрасте, с твоим давлением!

Но, протирая ему комариные укусы нашатырным спиртом и кладя примочки туда, где его ужалили осы, она не могла не согласиться, что вообще-то говоря, сведениям, которые приносит муж, нет цены. Только благодаря мужеству и стойкости мистера Плэттера они узнали о начальнике станции, и двух носильщиках, и священнике в сутане, который стоял у входа в церковь мистера Потта. Каждую из этих фигурок вылепила мисс Мензиз, она же и одела их, как положено, и промаслила одежду, чтобы ее не испортил дождь.

Это открытие потрясло мистера Плэттера. Сделал он его как раз накануне начала сезона.

— Совсем как живые… — повторял он, — иначе не скажешь. Куда до них мадам Тюссо! Так и ждешь, что кто-нибудь из них с тобой заговорит, понимаешь? Достаточно, чтобы нас разорить, — закончил он, — и так и было бы, если бы я вовремя их не увидел.

Однако он их увидел и увидел вовремя, так что скоро обитатели появились в обоих городках. Но фигурки мистера Плэттера были куда менее натуральные, чем фигурки мистера Потта. Слепили их в спешке, одежду сделали из гипса, раскрасили в кричащие цвета и покрыли лаком. Чтобы это возместить, их сделали в большом количестве, причем самых разных; там были почтальоны, солдаты, моряки, продавцы, молока и дети. На ступени церкви мистер Плэттер поставил епископа в окружении мальчиков-певчих; все — на одно лицо, с разинутым ртом, все в одинаковых белых одеждах из гипса, с одинаковыми сборниками церковных гимнов в руках.

— Вот эти точно как живые, — не раз с гордостью говорила миссис Плэттер. И в ответ ей в церкви гудел орган.

А затем настал ужасный вечер, который на всю жизнь врезался им в память, — когда, возвратившись с лодочной прогулки, мистер Плэттер еле поднялся от реки на лужайку. Миссис Плэттер мирно сидела за столиком с белым котом на коленях и считала дневную выручку; усыпанный мусором сад купался в лучах вечернего солнца, на деревьях попискивали засыпающие птицы.

— Что случилось? — воскликнула миссис Плэттер, увидев его лицо.

Мистер Плэттер тяжело опустился на зеленый стул напротив нее, толкнув столик и рассыпав стопку монет. Напуганный кот, полный дурных предчувствий, стрелой кинулся в кусты. Мистер Плэттер тупо уставился на упавшие монеты, но, хотя они раскатились по траве, не наклонился, чтобы поднять их. Не сделала этого и миссис Плэттер; она не могла отвести глаз от лица мужа: цвет его был очень странный — сиреневый, с зеленоватым оттенком.

— Что случилось? Почему ты молчишь? Какой еще он выкинул номер?

Мистер Плэттер посмотрел на нее пустым взглядом.

— Нам крышка, — сказал он.

— Глупости, что может он, можем и мы, уже не раз так было. Вспомни про дым. Ну же, расскажи мне.

— Дым! — горько воскликнул мистер Плэттер. — Тут и говорить не о чем — кусочек обугленной веревки! Мы быстро раскусили, что там к чему. Нет, сейчас другое дело; это конец. Наша песенка спета, — добавил он устало.

— Почему ты так говоришь?

Мистер Плэттер встал со стула и механически, словно сам того не замечая, принялся собирать рассыпавшиеся монеты. Он сложил их в аккуратную стопку и подвинул к жене.

— Нам надо теперь беречь деньги, — сказал он тем же тусклым бесцветным голосом и снова тяжело опустился на стул.

— Право, Сидни, — сказала миссис Плэттер, — ты совсем пал духом. Это не похоже на тебя. Мы еще повоюем с этим Поттом.

— Что толку воевать, когда все козыри в его руках? То, что я там видел, — нереально, немыслимо, неосуществимо.

Глаза мистера Плэттера обратились к островку, где золотые лучи заходящего солнца выхватывали среди длинных вечерних теней неподвижные, тускло поблескивавшие гипсовые фигурки, застывшие каждая в своей позе: одни, казалось, бежали, другие шли, третьи стояли у дверей, готовые постучать; четвертые просто сидели. Окна игрушечного городка, отражая закат, горели огнем. Среди домов прыгали птицы, подбирая крошки, которые уронили посетители. Ничто, кроме птиц, не шевелилось… мертвый покой.

Мистер Плэттер моргнул.

— А я еще так мечтал устроить крикетное поле, — сказал он хрипло, — боулер и отбивающие с битой в руке и все остальное. Спал и видел.

— А кто тебе мешает? — сказала миссис Плэттер.

Муж с сожалением посмотрел на нее.

— Никто. Но играть-то они не смогут… Неужели ты не понимаешь? Я же тебе говорю: то, что я там видел, — нереально, немыслимо, неосуществимо.

— Да что же такое ты видел? — испуганно спросила миссис Плэттер, наконец-то заразившись от кота предчувствием, что их ждет беда.

Мистер Плэттер устало взглянул на нее.

— У него там живет… несколько штук… живых человечков, — медленно сказал он.

Первая их увидела мисс Мензиз, та самая, что верила в эльфов. И, как девчонка, задыхаясь от восторга и волнения, побежала к мистеру Потту.

Мистер Потт как раз заканчивал вывеску «Корона и якорь» для своего миниатюрного трактира и говорил в ответ лишь: «Да», «Нет», «Неужто?». Иногда, слыша, что голос мисс Мензиз лихорадочно повышается, он восклицал: «Поди ж ты!» или: «Подумать только!». Сначала первое из этих выражений тревожило мисс Мензиз, она смущенно замолкала, голубые глаза наполнялись слезами. Но постепенно она стала расценивать его как признак крайнего удивления со стороны мистера Потта, и, когда он говорил: «Поди ж ты!», принимала это за комплимент.

— Но это же правда, — настаивала она, качая головой. — Они живые! Они такие же живые, как мы с вами, и они поселились в Виноградном домике… Да вы сами увидите, если посмотрите, какую тропинку они протоптали ко входу.

Мистер Потт, держа в пальцах пинцет с болтающейся вывеской, посмотрел в глубь сада, на Виноградный домик, чтобы ей угодить. Но вскоре, так и не поняв, о чем она толкует, он хмыкнул и вернулся к своей работе.

— Ну и ну! Скажи на милость! — то и дело говорил он.

Мистеру Потту и в голову не приходило слушать мисс Мензиз, когда она «заводилась», как он это называл. Он кивал ей и улыбался, но ее слова проходили мимо его сознания. Он научился этому, когда жил со своей, покойной ныне, женой по прозвищу «Сорока». Мисс Мензиз говорила таким странным, высоким, переливчатым голосом, употребляла такие диковинные слова и выражения и даже, к ужасу мистера Потта, читала ему стихи. Нет, он ничего не имел против мисс Мензиз, наоборот. Он был рад, когда она приходила; ему нравилась ее длинноногая фигура, нравились ее девичьи повадки, ее радостный смех; она всегда казалась по-детски счастливой; а от ее щебета, как от песни канарейки, у него делалось весело на душе. А в каком долгу он был у этих неутомимых пальцев, которые мастерили одно, чинили другое; они не только умели рисовать, чертить, шить, лепить и вырезать из дерева, они могли также проникнуть туда, куда пальцам самого мистера Потта, толстым и одеревенелым, было не попасть. Быстрая, как вспышка молнии, вот какая она была, жизнерадостная, как жаворонок, надежная, как скала… «У всех нас есть свои недостатки, — говорил себе мистер Потт, — не одно, так другое…» У мисс Мензиз это были «тары-бары».

Мистер Потт знал, что она уже немолода, но когда она сидела рядом с ним на траве, закрыв глаза и обхватив тонкими руками согнутые колени, и трещала без умолку, покачиваясь взад и вперед, она казалась ему чем-то вроде вытянувшейся не по возрасту школьницы. А как хороши были у нее глаза! Скорее, как фиалки, чем незабудки, они освещали — когда были открыты — все ее длинное, худощавое лицо, но она застенчиво отводила их в сторону, если вы смотрели на нее в упор. Сейчас они сияли; поблескивали суставы длинных пальцев, туго стиснутых на поднятых коленях; даже у ее шелковистых, мышиного цвета волос, внезапно появился блеск.

— Понимаете, — главное — не показывать, что вы их увидели. Замереть, застыть… и никогда не глядеть на них прямо, только уголком глаза. Вроде как на птиц, когда не хочешь их спугнуть.

— …их спугнуть, — подтвердил мистер Потт, поскольку мисс Мензиз приостановилась. Иногда, чтобы выказать симпатию к ней и скрыть, что он слушает ее вполуха, мистер Потт повторял конец последней фразы мисс Мензиз, а не то, опережая ее, произносил последний слог. Если мисс Мензиз говорила: «Король и королевство», — он понимающе вставлял: «…во!». Порой, задумавшись о чем-то, мистер Потт ошибался, и, не успевала мисс Мензиз сказать: «…садовая калитка», — как, подхватив, последнее слово, он говорил: «…канава», что обоих приводило в смущение.

— Понимаете, я никак не могу понять, что они такое. Я хочу сказать, по величине и вообще они больше всего похожи на эльфов. Как по-вашему? — настойчиво спросила мисс Мензиз.

— Верно, — ответил мистер Потт, проверяя корявым пальцем, хорошо ли качается на петлях вывеска и стараясь вспомнить, куда он задевал смазочное масло.

— Нет, неверно. Этот человечек с тюком на спине, которого я видела… он пыхтел. Совсем запыхался. Эльфы не могут пыхтеть.

Мистер Потт ничего не ответил, и мисс Мензиз звонко сказала:

— Или могут?

— Что — могут? — спросил мистер Потт, глядя, как раскачивается вывеска, и огорчаясь, что она так скрипит.

— Пыхтеть! — ответила мисс Мензиз, выжидающе глядя на него.

У мистера Потта сделался тревожный вид. О чем она толкует?

— Пыхтеть? — повторил он. — Понятия не имею.

— И я тоже, — весело согласилась с ним мисс Мензиз к его огромному облегчению. — Я хочу сказать, мы в общем так мало знаем об эльфах…

— Верно, — подтвердил мистер Потт. Он снова чувствовал себя в безопасности.

— …и об их привычках. Устают ли они, и стареют ли, как мы, спят ли ночью, ведут ли домашнее хозяйство. Или про их еду. У нас так мало фактов. Мы даже не знаем, что они…

— Едят, — вставил мистер Потт.

— …собой представляют, из чего они сделаны. Вряд ли у них та же плоть и кровь, что у нас.

— Вряд ли, — согласился мистер Потт. И вдруг испуганно взглянул на мисс Мензиз — в его уме звучало непривычное слово; неужели она сказала «кровь»? Мистер Потт положил вывеску и обернулся к мисс Мензиз. — О чем, ради всего святого, вы толкуете? — спросил он.

— О том, что, по зрелом размышлении, эти существа не могут быть эльфами. Да что там! — у этого человечка на штанах была дыра, и он пыхтел и отдувался, поднимаясь на холм. Там есть еще одна — в юбке, а может быть, две, — трудно разобрать, сколько их. Я видела в окне руку, кто-то протирал изнутри стекло. Но чья она — было не разобрать. Белая, как стебель колокольчика, и примерно такой же толщины. Двигалась из стороны в сторону, забиралась во все углы. А потом я нашла очки и рассмотрела ее до локтя. Настоящая рука. Рука, а в ней тряпка. Я не верила своим глазам. И все же в известном смысле это казалось естественным.

— В известном смысле, да, — согласился мистер Потт. Но вид у него был растерянный.

Для мисс Мензиз началась чуть ли не самая счастливая пора ее жизни, во всяком случае, так ей казалось потом. Она всегда любила наблюдать природу: следила за муравьями в траве, мышами в амбаре, подмечала, как плетут паутину пауки, как строят гнезда птицы. Она могла часами не двигаться с места; глядя, как паук спускается с листка, она чувствовала и себя пауком, и столько раз смотрела, как они плетут паутину, что и сама могла бы ее сплести, причем любой, самой неудобной формы. По правде сказать, мисс Мензиз даже наводила критику на работу пауков?

— Ну куда же ты, глупый… — шептала она пауку, висевшему в воздухе. — Этот лист тебе не годится, он скоро упадет. Попробуй зацепиться за колючку…

И вот теперь, сидя руки вокруг колен, на склоне холма, прикрытая, — так она думала, — большим кустом чертополоха, мисс Мензиз наблюдала за маленьким народцем. И все, что она видела, она описывала мистеру Потту.

— Их трое, — сказала она несколько дней спустя после первого разговора. — Мать, отец и худенькая девочка. Сколько им лет, сказать трудно. Иногда мне кажется, там есть и четвертый… кто-то или что-то, который то появляется, то исчезает. Какая-то неуловимая тень. Но, возможно, — мисс Мензиз радостно вздохнула, — это просто моя…

— …выдумка, — сказал мистер Потт.

— …фантазия, — поправила его мисс Мензиз. — Странно, что вы не видели их.

Мистер Потт, занятый кирпичиками, не ответил. Он решил, что речь идет не об игрушечном Виноградном домике у него в саду, а о настоящем доме под таким названием в Фордэме, и мисс Мензиз передает ему местные пересуды.

— Вы не представляете, что они там делают. Это просто чудо! Парадная дверь не открывалась, наверно, покоробилась от дождя. Весь вчерашний день он трудился над ней, скреб чем-то, похожим на лезвие бритвы. А еще они сняли занавески, которые я сшила для «Короны и якоря» и повесили у себя, так что теперь нельзя заглянуть в окна. Я бы и так не решилась заглядывать; понимаете, близко к ним подходить нельзя. А Главная улица такая узкая. Потрясающе, правда?

Мистер Потт что-то буркнул. Помешивая кашицу из кирпичной муки и клея, он хмурился и сердито сопел. Сплетни о соседях… он этого не одобрял никогда. И мисс Мензиз до сих пор тоже. Болтушка — да, во леди до мозга костей. «Это на нее не похоже, — печально думал он, — заглядывать в чужие окна… нет, совсем не похоже».

А она принялась рассказывать о пальто начальника станции.

— …Понимаете, она взяла его. Вот куда оно исчезло. Она взяла его для него… оно такое красивое, и пуговицы золотые… и он надевает его по вечерам после захода солнца, когда делается прохладно. Я не удивлюсь, если она в один прекрасный день снимет со священника сутану. Ну чем не платье? И по размеру ей в самый раз. Но, конечно, это бы сразу бросилось в глаза. А они умные. Всякий бы заметил, что у священника исчезла сутана. А чтобы увидеть начальника станции, нужно заглянуть внутрь вокзала, а это теперь трудно; он может оставаться голым неделю за неделей, и никто об этом не узнает.

Мистер Потт перестал помешивать кирпичное тесто и возмущенно посмотрел на мисс Мензиз. Она с испугом взглянула в его круглые, сердитые глаза.

— Что такое? — спросила она тревожно.

Мистер Потт глубоко вздохнул.

— Если вы сами не понимаете, — сказал он, — что толку говорить?

— Не очень-то логичное высказывание. — Мисс Мензиз снисходительно улыбнулась и положила руку ему на плечо.

— Но им ничто не грозит, — успокоила она мистера Потта, — у них все в порядке.

Он сбросил ее руку и продолжал мешать, тяжело дыша и грохоча мастерком.

— Им много чего грозит, — сказал он сурово, — от злых языков. Я видел, как сплетни разрушали семьи и разбивали сердца.

Немного помолчав, мисс Мензиз сказала:

— Да мне вовсе не жалко этого пальто.

Мистер Потт фыркнул, но она продолжала:

— По правде говоря, я собиралась сшить им одежду. Я думаю оставить ее на траве, чтобы они нечаянно ее нашли и не догадались, откуда она появилась…

— Так-то лучше, — сказал мистер Потт, соскребая крошку с кирпича.

Мисс Мензиз ничего не сказала. Она молчала так долго, что мистер Потт искоса посмотрел на нее. Сжав колени руками, она сидела и улыбалась в пространство.

— Понимаете, я их люблю, — прошептала она.

Больше мистер Потт ее не прерывал. Если интерес мисс Мензиз проистекает из сердечной склонности, тогда другое дело. День за днем он кивал и улыбался, а мисс Мензиз заливалась соловьем. Нежные, веселые слова обгоняли друг друга и растворялись в солнечном свете, отскакивая от мистера Потта, — редко когда что-нибудь привлекало к себе его внимание. Так было даже в тот знаменательный день в июне, когда мисс Мензиз, запыхавшись, кинулась на траву рядом с ним, чтобы поскорей поделиться своей потрясающей новостью.

Мистер Потт во второй раз просмаливал шпалы и, держа в одной руке жестянку со смолой, в другой кисть, медленно продвигался вдоль рельс, вытянув вперед деревяшку. Мисс Мензиз не переставая рассказывала, тоже, чтобы не отстать, двигалась вместе с ним.

— …и когда она заговорила со мной, — захлебываясь, продолжала мисс Мензиз, — я не поверила своим ушам. Вы бы и сами изумились.

— Возможно, — сказал мистер Потт.

— Такое крошечное создание… и ничуть меня не боится. Сказала, что следила за мной неделю подряд.

— Поди ж ты! — учтиво проговорил мистер Потт и стер с рельс каплю дегтя. — Так-то лучше, — сказал он, любуясь блеском стали. «Нигде ни крошки ржавчины», — радостно думал он.

— Теперь я знаю, как их зовут и все прочее. Их зовут добывайки.

— Догадайки? — переспросил мистер Потт.

— Нет, добывайки.

— А, догоняйки, — сказал мистер Потт, размешивая деготь; банка с ним стояла в ведерке с горячей водой. «Пожалуй, немного загустел», — подумал он, подняв кисточку и смотря на падающие капли.

— Но это не фамилия, — продолжала мисс Мензиз, — их фамилия — Куранты, а это — название их народа — вроде национальности. Они добывают себе пропитание, как мыши… или птицы… бедняжки. Я думаю, они произошли от людей и живут на то, что перепадет от людей же на их долю. У них нет ничего своего. И, конечно, у них нет денег… О, это не важно, — сказала мисс Мензиз, когда мистер Потт сочувственно, хотя и рассеянно покачал головой. — Деньги им ни к чему. Они бы не знали, что с ними делать. Но им нужно как-то жить…

— …и давать жить другим, — бодро подхватил мистер Потт. Ему понравилась эта фраза, и он надеялся, что он еще где-нибудь ее вставит.

— Но они вовсе не мешают жить другим, — сказала мисс Мензиз. — Они никогда не берут ничего существенного. Кроме… ну, я не совсем уверена насчет пальто начальника станции. Но если подумать, начальнику станции оно нужно для вида, а не для тепла. Ведь он сделан из воска. Да оно ему и не принадлежит — сшила-то его я. И уж если об этом зашла речь, самого начальника тоже сделала я. Так что пальто это на самом деле мое. А меня оно не согреет.

— Не согреет, — рассеянно согласился мистер Потт.

— А вот добывайкам еще как нужно тепло. Им нужно топливо, и крыша над головой, и вода, и им очень нужны люди. Хотя они людям не доверяют. И правильно делают, по-моему. Стоит только почитать газеты. Но это грустно, правда? То, что они нам не доверяют, хочу я сказать. Что было бы приятней для человека — вроде меня, например, — чем приютить их под своим кровом? Не то чтобы мне было одиноко, дело не в этом. — Глаза мисс Мензиз подозрительно заблестели, слова стали обгонять друг друга. — Мои дни слишком заполнены, чтобы я томилась от одиночества. У меня столько разных увлечений, я не отстаю от жизни. У меня есть мой старый пес и две птички. Но все равно, это было бы так мило… Я знаю теперь их имена — Под, Хомили и маленькая Арриэтта. Эти создания умеют говорить. Вы только представьте, — она неожиданно рассмеялась, — я буду теперь шить для них с утра до ночи! Смастерю им разные вещи. Куплю, что надо. Я… но мне не надо вам объяснять…

— Не надо, — сказал мистер Потт. — Я вас понимаю…

Но по правде говоря, он ничего не понимал. Ему казалось невежливым, хотя высказать это словами он бы не смог, то, что мисс Мензиз называет семью новых друзей «созданья». Тем более, если они попали в беду… Но, с другой стороны, она всегда выбирает такие странные слова и выражения…

— Наверно, девочка потому и заговорила со мной, — продолжала мисс Мензиз, — что чувствовала себя в безопасности. Они всегда…

— …знают, — услужливо закончил мистер Потт.

— Да. Как звери, и дети, и птицы, и… эльфы.

— Ну, за эльфов я бы не поручился, — сказал мистер Потт. И, если уж на то пошло, он не поручился бы и за зверей; мистер Потт подумал о барсуке, которому он спас жизнь: если бы тот «знал», мистер Потт не лишился бы ноги.

— Чего только они не натерпелись, бедняги! — Глаза мисс Мензиз скользнули вниз и остановились у подножия холма; группки миниатюрных домиков, дымящиеся трубы, церковь, кузница, поблескивающие рельсы — все дышало миром и покоем. — Для них было чудом, сказала мне Арриэтта, попасть в наш городок.

Мистер Потт кивнул. Он подвинулся вперед на два шага и переставил жестянку со смолой. Мисс Мензиз, поглощенная своим рассказом, казалось, ничего не заметила. Обхватив колени, полузакрыв глаза, она продолжала нараспев, словно читала стихи:

— Стояла полная луна, говорит Арриэтта, когда они сюда прибыли. Вы можете себе это нарисовать? Яркий свет, резкие тени. Им надо было занести на берег кучу разных вещей, а легко, думаете, пробраться через камыш, что растет у воды!.. Спиллер — так зовут дикого добывайку — провел Арриэтту по всему городку. Они зашли на вокзал и она увидела все эти фигуры, которые я слепила: женщину с корзинкой, и старика, и девочку — они сидели в ряд на скамье тихо и неподвижно, а за ними — солдат с ранцем. Пестрые от лунного света, падающего на них сквозь деревянную резьбу на вокзальной крыше, они были совсем как живые, говорит Арриэтта, но казалось, что они околдованы или слушают музыку, которая им со Спиллером была не слышна. Арриэтта тоже стояла тихо, глядя во все глаза на их бледные лица, освещенные луной. Но тут внезапно раздался шорох, и прямо по неподвижным фигурам пробежал большой черный жук. Арриэтта увидела, что они неживые. Вообще-то, она не боится жуков, даже любит их, но здесь она завизжала что есть мочи… Она говорит, в кассе растут поганки, а когда они вышли на вокзал, по Главной улице туда и сюда шныряли мыши. А на ступенях церкви стоял священник в черной сутане — безмолвный, неподвижный, и всюду лунный свет.

— Хомили сразу же приглянулся Виноградный домик. И ее можно понять, он и правда радует глаз. Но дверь не открывалась, видимо, разбухла от дождей, а когда они распахнули окно, они увидели, что внутри что-то есть и пахнет сыростью. Спиллер сунул в окно руку и — знаете, что оказалось? — комната заросла травой до самого потолка. Белая, как шампиньоны, ведь росла она в темноте. Так что первую ночь добывайкам пришлось провести под открытым небом.

— Но следующий день, говорит Арриэтта, был чудесным. Яркое солнце, весенние запахи и первая пчела. Понимаете, добывайкам все так хорошо видно — каждый волосок на бархатной спинке пчелы, прожилки и переливы красок на крыльях. Мужчины, — мисс Мензиз рассмеялась, — ну, а как иначе их называть? — очистили дом от сорняков, выкосили их кусочком бритвы и половинкой ножниц. Потом привели в порядок крышу. Спиллер нашел кокон бабочки и подарил его Арриэтте. Она держала его у себя до прошлой недели. Оказалось, что это красный адмирал. Арриэтта смотрела, как бабочка вылезает из кокона. Но когда появились концы крыльев, и все поняли, каких она размеров, поднялась паника. В самый последний момент им удалось вытолкнуть бабочку наружу через парадную дверь. Если бы она расправила крылья, она бы заняла комнату всю-от стены до стены. Представьте, что в вашей комнате оказалась огромная бабочка величиной со слона, и нет никакой возможности выпустить ее! Фантастика! Даже подумать об этом страш…

— …но, — добавил мистер Потт.

— Неделю спустя они нашли вашу кучу песка и, когда углубили пол, засыпали его песком и утрамбовали. Прыгали и топали, колотили и хлопали, целое утро отплясывали, как сумасшедшие. Ну и весело было, говорит Арриэтта. А три недели назад они добыли у вас кирпичное тесто. Вы как раз смешали клей с кирпичной пылью… помните… для последней партии кирпичей? Они наложили его поверх песка, ну, и еще кое-что сделали, и теперь, говорит Арриэтта, пол стал ровный и гладкий… Они подметают его головками чертополоха. Но он еще не расцвел, говорит она, лепестки стиснуты слишком тесно. Позднее они будут удобнее…

Наконец до мистера Потта дошел смысл ее слов…

— Моя куча песка? — медленно сказал он, оборачиваясь.

— Да, — рассмеялась мисс Мензиз, — и ваше кирпичное тесто.

— Мое кирпичное тесто? — повторил мистер Потт и замолчал, — словно обдумывая то, что она сказала.

— Да, — снова засмеялась мисс Мензиз, — но они берут такую малость… самую крошку.

— Мое кирпичное тесто, — повторил мистер Потт. И когда он обернулся к мисс Мензиз, лицо его показалось суровым, даже гневным. — Где эти люди? — спросил он.

— Но я же вам говорила! — воскликнула мисс Мензиз, и, так как он все еще выглядел сердитым, она взяла его мозолистую руку в свои, словно желая помочь ему подняться.

— Пошли, — тихо проговорила она, все еще улыбаясь, — пошли, и я вам покажу. Только не шумите.

— Главное, — не двигаться, — шепнул Под Арриэтте, когда впервые заметил мисс Мензиз, сидевшую на корточках за кустом чертополоха. — Они не ожидают нас увидеть, и, если ты не двигаешься, на самом деле не видят. И никогда не гляди на них прямо, только искоса. Понимаешь?

— Еще бы не понимать… Я слышала это сто раз. Не двигайся, не шевелись… тихо, спокойно… ползком, тишком… Что толку тогда быть живым?

— Ш-ш, — сказал Под и положил руку ей на плечо..

Последнее время Арриэтта была сама не своя. «Словно, — подумал Под, — у нее камень на сердце». Но обычно она не грубила. Под решил пропустить ее слова мимо ушей: переходный возраст, скорей всего.

Они стояли в жесткой траве, доходившей им до плеч, так что видны были только головы.

— Понимаешь, — прошептал Под, не разжимая губ, — мы ей кажемся цветками или какими-нибудь другими растениями, возможно, бутонами…

— А если ей вздумается нас сорвать? — раздраженно сказала Арриэтта.

У нее ныли ноги, и страшно хотелось сесть на землю; десять минут переросли в пятнадцать, и по-прежнему никто из троих не шевельнулся.

На травинку рядом с Арриэттой взобрался муравей, помахал усиками и поспешил вниз; под листом подорожника спал слизень, время от времени лист колыхался — это слизень ворочался с боку на бок. «Ему, наверно, что-то снится», — подумала Арриэтта, любуясь бликами на глянцевитой, серой с красным отливом, коже. «Если бы отец не был таким старомодным, — подумала она виновато, — я бы рассказала ему про мисс Мензиз, и мы могли бы уйти. Но, на его взгляд и на взгляд мамы, если тебя „увидят“, это позор, чуть не трагедия; надо бросать свой дом, переселяться в чужие края и там начинать все сначала. Легко ли это для них! По их понятиям, с той минуты, как о твоем существовании узнали, жизнь твоя в опасности, и „увиденный“ добывайка должен немедленно скрыться».

При всем том за пятнадцать лет ее короткой жизни Арриэтту «видели» четыре раза. Что за непонятное чувство, спрашивала она себя, так страстно влечет ее к человекам? А в этот — четвертый — раз уже заставило заговорить с мисс Мензиз. Без сомнения, она поступила опрометчиво и глупо, но какой трепет восторга и ужаса ее охватил, когда ей ответило это огромное созданье, когда глаза великанши засияли радостью, а огромные губы раздвинула ласковая улыбка. Стоило однажды заговорить с человеком без всяких дурных последствий, и трудно было устоять от соблазна сделать это еще раз. Арриэтта дошла до того, что сама подстерегала мисс Мензиз. Возможно, потому, что ее истории вызывали у мисс Мензиз восхищение, а Арриэтте — когда Спиллер их покидал — часто бывало одиноко.

Ах, с каким удовольствием она вспоминала о первых днях в игрушечном городке! Как замечательно было кататься со Спиллером в поезде! Они забирались потихоньку в полупустой вагон, а когда поезд трогался, сидели так тихо и неподвижно, будто они, как и прочие пассажиры, были вылеплены из воска. Они кружили по кругу, десятки раз проезжая мимо Виноградного домика, а на обратном пути — пересекая по мостику ручей. Над ними склонялись лица человеков, они видели перед черным ходом в дом мистера Потта ряды туфель и сапог, видели ноги — толстые, тощие, в чулках и босые. Они слышали смех человеков и их удивленные возгласы. Это было страшно и упоительно, но почему-то рядом со Спиллером Арриэтта чувствовала себя в безопасности. За поездом стелился хвост дыма. Такой же дым валил из труб всех домиков — для этого в трубу засовывали пучок промоченной нитратами веревки и прикрепляли его шпилькой-невидимкой. «Вы видели мои шпильки-невидимки?» — как-то спросила мисс Мензиз мистера Потта — на редкость несообразный вопрос. Однако в Виноградном домике Под вытащил крючком тлеющую веревку и зажег вместо этого настоящий огонь, который Хомили подкармливала кусочками сальных свечей, угольной крошкой и смолистыми крупинками шлака.

Не кто иной, как Спиллер, дикарь Спиллер, помог Арриэтте разбить садик и найти для него белый первоцвет, маленькие голубые цветочки незабудки, похожую на папоротник кудрявую травку и заячью капусту с крошечными светло-розовыми лепестками. С помощью Спиллера она засыпала щебнем дорожку и сделала лужайку из мха.

Мисс Мензиз с восторгом наблюдала за этим из своей засады. Арриэтту она видела ясно, но Спиллера, этого добывайку-исчезайку, она разглядеть не могла. То стремительный, то неподвижный, нюхом чующий, где укрыться от чужих глаз, он в любой момент мог слиться с любым фоном и исчезнуть.

Вместе со Спиллером Арриэтта обследовала все остальные дома Литл-Фордэма, удила рыбу и купалась под прикрытием камышей.

«Настоящий мальчишка, — ворчала Хомили. Ей не нравилось влияние Спиллера. — Он не такой, как мы, он совсем другой породы, — жаловалась она Поду в припадке неблагодарности, — пусть он и спас нам жизнь».

Стоя рядом с отцом в траве и думая обо всем этом, Арриэтта вдруг почувствовала, каким бременем легла на нее ее тайна. Она осознала с тревогой, что обыщи родители хоть весь белый свет, они не найдут лучшего места для жизни — целый городок, подогнанный под их рост, где, благодаря посетителям, была на редкость богатая добыча. Арриэтта уже не помнила, когда мать последний раз напевала, возясь по хозяйству, как это было сейчас, а отец что-то беззвучно насвистывал, расхаживая по улицам городка.

Укрытий в Литл-Фордэме было хоть отбавляй, но добывайки в них не нуждались. Между ними и восковыми фигурками почти не было разницы, и по вечерам, после закрытия, Под мог гулять сколько ему вздумается, если он не боялся замерзнуть. А сколько он приносил тряпиц на одежду! У Хомили наконец снова появилась шляпка, и она никогда не выходила без нее из дома. «Погодите, — говорила она, — я еще не надела шляпку». С каким волнением и радостью она произносила магическое слово! Нет, выселять их отсюда нельзя; это было бы жестоко. Под даже приделал к парадной двери замок… с ключом. Это был замок от карманного футлярчика для бус, принадлежавшего мисс Мензиз. Он и не догадывался, кому он обязан этой находкой, ведь мисс Мензиз нарочно бросила футлярчик возле куста чертополоха, чтобы его легче было увидеть. Арриэтта не могла даже намекнуть на это отцу. Стоило ему узнать правду, и их ждала тревога, отчаяние, взаимные упреки и переселение в другое место. Она уже не раз через это прошла.

— О боже, боже, — печально вздохнула Арриэтта, — как мне быть?

Под искоса взглянул на нее.

— Опускайся, — шепнул он, подталкивая ее. — Она отвернулась. Опускайся в траву… медленнее… медленнее…

Арриэтта была только рада это сделать. Головы и плечи добываек понемногу скрылись из виду, и, прислушавшись к тишине, они пробрались между стеблями травы, укрылись на миг за стеной церкви и скоро были в безопасности, проскользнув через черный ход в свой собственный дом.

Настал день, когда мисс Мензиз сама принялась говорить. Сперва она молчала — от изумления — и ограничивалась наводящими вопросами, чтобы вызвать Арриэтту на разговор. Для мисс Мензиз это положение вещей было в новинку и не могло тянуться долго. К концу лета она знала мельчайшие подробности короткой жизни Арриэтты и много чего еще. Она услышала о добытой Подом библиотеке из книжек-малюток писателей-викторианцев, по которым Арриэтта научилась читать и частично познакомилась с миром. Мисс Мензиз расширила это знакомство. Как всегда торопливо, не переводя дыхания, она принялась весело рассказывать Арриэтте о своем детстве, родителях и родном доме, который она неизменно называла «милый Гэдстон». Она описывала лондонские балы, которые были ей ненавистны, и молодого человека по имени Обри — самого близкого и дорогого ее сердцу друга.

«Мой кузен, понимаешь? Мы росли вместе, можно сказать — с самого детства. Он всегда приезжал в милый Гэдстон на каникулы». Они с мисс Мензиз вместе ездили верхом, беседовали, читали стихи. Узнав от мисс Мензиз о лошадях, Арриэтта подумала, нет ли такой зверушки, на которой она могла бы кататься? Можно приручить мышь (как ее двоюродная сестра Эглтина), но мышь слишком маленькая и «суматошливая», на ней далеко не уедешь. Крысу? Нет, об этом не может быть и речи. Арриэтта не была уверена, что даже у Спиллера хватит смелости дрессировать крысу. Сражаться с ней — да. Вооруженный старой шляпной булавкой Пода, Спиллер мог бы вступить с ней в бой, но укротить и выездить ее — вряд ли. А как замечательно было бы скакать во весь дух рядом со Спиллером, как скакала мисс Мензиз с ее Обри.

— Он женился на девушке по имени Мэри Чамли-Гор, — сказала мисс Мензиз. — У нее были очень толстые ноги.

— Ах! — воскликнула Арриэтта.

— Почему ты сказала «ах» таким тоном?

— Я думала, он женится на вас.

Мисс Мензиз улыбнулась и поглядела себе на руки.

— Я тоже так думала, — призналась она. И добавила, вздохнув: — Наверно, он слишком хорошо меня знал. Как сестру. — Она снова замолкла и задумалась. Затем сказала весело: — Однако они были счастливы, насколько я знаю. Жили где-то неподалеку от Бата и вырастили пятерых детей.

Еще до того, как Арриэтта объяснила ей это, мисс Мензиз сама поняла, что значит для добывайки, если его «увидят».

— Можешь не волноваться за родителей, — успокоила она Арриэтту. — Я бы никогда, даже если бы ты заговорила об этом, не стала смотреть на них в упор. Что касается нас — я ручаюсь тебе за мистера Потта, — они могут спокойна жить здесь до конца своих дней. Я бы даже на тебя не посмотрела прямо, если бы ты сама не заговорила со мной. Но еще до того, как я увидела вас, мне кое-что стало казаться странным… понимаешь, из вашей трубы шел дым в самое неподходящее время; ведь я зажигаю Веревку только тогда, когда приходят посетители, и ее не хватает надолго.

— И вы не станете поднимать никого из нас? Я хочу сказать — брать нас в руки?

Мисс Мензиз презрительно рассмеялась.

— Мне бы это и в голову не пришло, — обиженно проговорила она.

Мисс Мензиз также поняла насчет Спиллера, — что когда он ненадолго появляется в Литл-Фордэме со своими дарами: орехами, зернами пшеницы, сваренными вкрутую ласточкиными яйцами и другими деликатесами, — Арриэтта реже приходит к ней. Но когда Спиллер опять уходил, она с удовольствием слушала рассказы об их приключениях.

В общем и целом это было для всех них чудесное, счастливое лето.

Правда, несколько раз у добываек возникал переполох. Как-то перед рассветом они услышали человечьи шаги — это не был мистер Потт со своей деревяшкой, — кто-то пытался открыть их дверь. А однажды лунной ночью в городок наведалась лиса; она бесшумно кралась по улице, отбрасывая огромную тень и оставляя за собой резкий запах. Постоянным источником опасности была живущая на дубе сова. Но как большинство сов, она охотилась далеко в полях, и, когда ее огромная тень пропадала за рекой и они слышали ее уханье с дальнего края долины, можно было спокойно отправляться по своим делам.

За добычей ходили чаще всего ночью, до того, как на объедки, которые роняли посетители, набрасывались полевые мыши. На первых порах Хомили воротила нос, когда, скажем, ей приносили початый бутерброд с ветчиной. Под уговорил ее смотреть на вещи практичней — свежий хлеб, натуральное масло, чистый бумажный мешок; что хорошо для человеков, должно быть хорошо и для них. Чем плохи, спрашивал он ее, последние три виноградины на ощипанной грозди? А что плохого в карамельке, завернутой в прозрачный фантик? Наполовину съеденные булочки с изюмом и глазурью труднее обработать — тут он согласен, — но ведь можно выковырять изюм, не так ли? А сахарную глазурь соскрести и крупинки высушить.

Вскоре установился определенный порядок, по которому они собирали добычу, сортировали ее, чистили и заготовляли впрок. Кладовой им служила лавка мисс Мензиз с ее полного — чего не знали Хомили и Под — согласия. Обставляя в свое время лавку (с тех пор прошло несколько лет), она немного схитрила, — съездила в соседний город и купила там игрушечный бакалейный магазин с полным комплектом всего, что положено: весами, бутылками, жестянками, бочонками и стеклянными банками. При их помощи мисс Мензиз искусно убрала прилавок и украсила витрину. Лавка эта, в точности такая же, как у них в городке, — полукруглый фонарь, крыша, крытая тростником, и все прочее, — особенно привлекала посетителей. Внутри, за прилавком, стояла точная копия старой миссис Пербоди (немного постройнее, чтобы ей польстить). Мисс Мензиз даже связала для нее такую же красную шерстяную шаль, как та, что и зимой и летом красовалась на плечах миссис Пербоди, почти целиком прикрывая накрахмаленный белый передник. Разбирая продукты в задней комнате лавки, Хомили брала на время этот передник, но всегда вовремя возвращала его перед приходом посетителей. Иногда она его стирала, и каждое утро — точно, как часы, — подметала лавку и вытирала там пыль.

Целый день поезда громыхали по шпалам, но добывайки привыкли к шуму, даже, сказать по правде, были ему рады.

Когда они слышали грохот колес, а над трубами появлялся дымок, добывайки знали: пора уходить — сейчас придут посетители. Хомили успевала снять фартук, выйти из лавки и, перейдя улицу, очутиться у себя. И пока поезда не останавливались и не наступала тишина и покой, она занималась приятными домашними делами. Сад безмятежно дремал в мирных лучах вечернего солнца, а мистер Потт заходил в дом выпить чаю.

— Должен же быть какой-то выход, — сказала в отчаянии миссис, Плэттер в пятый раз за час, — посмотри, сколько денег мы угробили!

— «Угробили» — самое здесь подходящее слово, — сказал мистер Плэттер.

— И никто не скажет, что мы не старались.

— Еще как — из кожи вон лезли. И что меня больше всего бесит, — у этого Эйбла Потта все получается само собой, и стараться не надо. Похоже, ему все равно, приходят к нему люди или нет. «Игрушечный город с живыми обитателями» — вот что будет скоро написано у него на дверях, и тогда нам конец. Полный крах. Лучше признать свое поражение, поверь мне, и сбыть с рук дело, пока оно на ходу.

— Должен же быть какой-то выход… — упрямо повторила миссис Плэттер.

Они сидели, как и всегда, за зеленым столиком на своей чисто прибранной лужайке. В этот воскресный вечер она была еще чище, чем всегда: только пять человек остановились у них, чтобы выпить чаю на берегу реки. Перед этим два воскресенья подряд с утра до вечера лил дождь, а на следующее — то, о котором идет речь, — все отправились на — как называли это местные жители — «воздушное плавание» — подъем воздушного шара с ярмарочной площади, где в палатках продавались чай, мороженое и сахарная вата, а для желающих работала карусель. В субботу люди ездили смотреть сам воздушный шар (шесть пенсов за право один раз пройти мимо канатного ограждения), а сегодня, в воскресенье, сотни их устремились в Фордэм, чтобы увидеть, как он взлетит. Мимо Бэллихоггина двигался Ноток экипажей и автомобилей, не обращая никакого внимания на вывеску «Чай на берегу реки». Грустное это было зрелище для мистера и миссис Плэттер. Их настроение не стало лучше, когда часа в три по полудни этот злосчастный воздушный шар проплыл прямо над их головами, чуть не задев дерево, которое росло перед домом. Им даже был виден сам «воздушный плаватель», глядевший — с насмешкой, как им казалось, — прямо в пылающие яростью глаза мистера Плэттера.

— Что толку повторять: «Должен же быть какой-то выход…» — раздраженно сказал он. — День и ночь я ломаю себе голову, да и ты тоже. Когда все помешались на воздухоплавании, а Эйбл Потт преподнес такой сюрприз, нам с ними не тягаться. Все. Конец. Неужели неясно? Нам ничего не осталось… разве что выкрасть их.

— Почему бы и нет, — сказала миссис Плэттер.

— Что — «нет»?

— Почему бы нам и не выкрасть их? — спросила миссис Плэттер.

Мистер Плэттер вытаращил на нее глаза… Открыл рот, снова закрыл его.

— Но это невозможно, — выдавил он наконец из себя.

— Почему? — снова спросила миссис Плэттер. — Он их никому еще не показывал. Никто не знает, что они у него есть.

— Но это же будет… я хочу сказать — это уголовное преступление.

— Ну и пусть, — прервала его миссис Плэттер. — Мы пойдем на него.

— О, Мейбл! — ловя ртом воздух, произнес мистер Плэттер. — Хорошенькие вещи ты говоришь! — Но на его лице страх постепенно уступал место восхищению.

— Другие люди совершают их, — твердо сказала миссис Плэттер, нежась в лучах его внезапного одобрения. — Чем мы хуже?

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал мистер Плэттер; он все еще не мог прийти в себя.

— Все когда-нибудь делаешь впервые, — изрекла миссис Плэттер.

— Но, — мистер Плэттер нервно сглотнул, — но преступников сажают в тюрьму. Я не против того, чтобы выложить лишние деньги, на это я готов, душенька; всегда был готов, сама знаешь. Но это… О, Мейбл, такое могло прийти в голову только тебе!

— Не спорю, я говорила, что должен быть какой-то выход, — скромно признала миссис Плэттер. — Но выкрасть их требует здравый смысл. Мы просто не можем сидеть сложа руки.

— Ты права, — сказал мистер Плэттер, — у нас другого выхода нет. Ни одна живая душа не станет винить нас за это.

— Ни одна живая душа, — торжественно подтвердила миссис Плэттер; голос ее звучал горячо и твердо.

Мистер Плэттер перегнулся через столик и потрепал ее по руке.

— Я снимаю перед тобой шляпу, Мейбл, за твое бесстрашие и находчивость. Ты замечательная женщина.

— Спасибо, душенька, — сказала миссис Плэттер.

— Ну, а теперь подумаем, как нам сделать это… — предложил деловым тоном мистер Плэттер. Он принялся задумчиво протирать очки. — Орудия труда, транспорт, время суток…

— Нет ничего проще, — прервала его миссис Плэттер. — Ты берешь лодку…

— Это само собой понятно, — снисходительно сказал мистер Плэттер. Он водрузил на нос очки, спрятал платок в карман, откинулся на спинку стула и принялся барабанить пальцами по столу. — Разреши мне немного подумать…

— Ну разумеется. Сидни, — сказала миссис Плэттер и сложила руки на коленях.

Прошло несколько минут. Наконец мистер Плэттер откашлялся и через столик взглянул на жену.

— Тебе придется пойти со мной, душенька, сказал он.

Миссис Плэттер испуганно вздрогнула; ее спокойствие рассеялось, как дым.

— Ой, Сидни, я не могу. Ты сам знаешь, как я боюсь воды. Возьми кого-нибудь из работников.

— Невозможно. Они станут болтать.

— А как насчет Эгнис Мерси?

— Ей тоже нельзя доверять; и недели не пройдет, как об этом узнает все графство. Нет, душенька, кроме тебя некому.

— Я бы с радостью тебе помогла, Сидни, — запинаясь, произнесла миссис Плэттер, — если бы мы пошли по дороге, вкруговую. В эту лодку мне не влезть.

— К нему в сад с дороги не попадешь, разве что через дом. А по бокам густая изгородь из остролиста, и ни калитки, ни другого какого прохода. Нет, душенька, я все это продумал: подобраться туда можно только по воде. Перед самым рассветом, когда все будут спать, включая Эйбла Потта. Нам понадобится крепкая картонка, сачок для ловли креветок и фонарь. У нас есть запасные фитили?

— Да, полно. Лежат в мансарде.

— Там мы и будем держать их… этих… кто они там…

— В мансарде?

— Да. Я все взвесил, Мейбл. Это единственное место, которое всегда под замком… ведь мы храним там все летние принадлежности. Надо, чтобы им… этим… было тепло и сухо; они будут жить там целую зиму, пока я построю для них дом. Собственно говоря, они тоже войдут в число принадлежностей. Я поставлю на дверь две задвижки и еще один замок и прибью железную полоску внизу. Пусть попробуют выбраться оттуда! Понимаешь, — продолжал мистер Плэттер серьезно, — мне нужно время, чтобы сделать для них подходящий дом. Это, скорее, должна быть клетка, но по виду напоминающая дом. Понимаешь, что я хочу сказать? Надо, чтобы они были видны снаружи, и в то же время — чтобы они не могли вылезти изнутри. Тут немало придется потрудиться.

— Ты справишься, душенька, — подбодрила его миссис Плэттер. — Но, — призадумалась она, — что если Потт придет сюда и узнает их? Каждый может купить билет.

— Не придет. Он так занят своими поделками, что, верней всего, и не слышал о нас или Бэллихоггине, а возможно, и о Уэнтле-Крейсе. Но даже если он и увидит их — что с того? Как он докажет, что они принадлежат ему? Он хранил их в тайне, верно? Никто их не видел… иначе об этом говорили бы всему графству. И в газетах бы написали, надо думать. Людей в Фордэм понаехало бы без счета. Нет, душенька, на слово ему не поверят. Пойди докажи, кто из нас прав. Но действовать надо быстро, Мейбл и ты должна мне помочь. До конца сезона осталось две недели; может быть, он решил придержать их и выставить на обозрение только будущей весной. А может быть, покажет их сразу… Тогда мы пропали… Понимаешь, что я имею в виду? Ничего не известно…

— Да, — сказала миссис Плэттер. — Ладно. Что я должна делать?

— Ничего особенного; только не терять головы. Я возьму фонарь и картонку, а ты понесешь сачок. Выйдешь за мной на берег и будешь идти сзади, след в след; куда — увидишь, у нас же будет фонарь. Я покажу тебе их домик, и единственное, что от тебя требуется — накинуть сачок на его крышу и заднюю стену и прижать его как можно плотней. Затем я подниму шум у их парадной двери — они запирают ее на ночь, я это узнал. И — запомни мои слова — как только они услышат шум, они кинутся бежать… через черный ход. И попадут прямиком в сачок. Понимаешь? Ты только прижимай его покрепче к стене дома. А у меня к тому времени уже будет наготове картонка и крышка. По моей команде ты взмахнешь сачком в воздухе и высыпешь их в картонку. Я закрою ее крышкой, и дело с концом.

— Да, — неуверенно сказала миссис Плэттер. Немного подумав, она спросила: — А они не кусаются?

— Не знаю. Видел их только издалека. Но если и укусят — то не сильно.

— А если один выпадет из сачка или еще что-нибудь?

— Постарайся, чтобы этого не случилось, Мейбл. Я хочу сказать, ах всего-навсего три или четыре. Мы не можем допустить, чтобы хоть один пропал.

— Ах, Сидни, лучше бы ты взял кого-нибудь из мужчин. Я даже грести не умею.

— А тебе и не надо грести. Грести буду я. Единственное, что тебе надо, Мейбл, это держать сачок и выйти за мной на берег. Я покажу тебе их домик, и все будет кончено в два счета. Ты и ахнуть не успеешь, как мы уже снова будем в лодке.

— А собака у него есть?

— У Эйбла Потта? Нет, душенька, он не держит собак. Все будет хорошо. Положись на меня и делай, как я скажу. Хочешь, пойдем сейчас на остров и попрактикуемся на одном из наших домиков? Сбегай в мансарду и возьми сачок, а я захвачу весла. Придется тебе себя пересилить, — раздраженно добавил мистер Плэттер, видя что жена все еще колеблется. — Каждый из нас должен внести свою лепту. Честь по чести.

На следующий день полил дождь; он шел с короткими перерывами целых десять дней. Даже у мистера Потта сократился поток посетителей. Нельзя сказать, чтобы это его огорчало: у них с мисс Мензиз было достаточно работы в доме. Сидя за длинным кухонным столом, они чинили, перешивали, перекрашивали, промасливали, лепили и что надо делали заново… Лампа бросала на них мягкий свет. Перекрывая шум дождя, в котелке на плите булькал клей, рядом с ним пел песенку чайник. Наконец наступило первое октября последний день сезона.

— Мистер Потт, — сказала мисс Мензиз после короткой паузы, когда слышалось только его дыхание (она простегивала пуховое одеяло для двуспальной кровати Хомили — занятие не из легких). — Я очень беспокоюсь.

О! — сказал мистер Потт. Он делал ограду из спичек, осторожно приклеивая их друг к другу с помощью пинцета и тонкой колонковой кисточки.

— Говоря по правде, — продолжала мисс Мензиз, я просто места себе не нахожу. Вы можете меня выслушать?

Эта прямая атака застала мистера Потта врасплох.

— Что, случилась какая-нибудь беда? — спросил он.

— Боюсь, что да. Я уже три дня как не вижу Арриэтты. А вы?

— Пожалуй, тоже нет.

— И никого из них?

Мистер Поп молчал, перебирая в памяти события последних дней.

— Нет, — наконец сказал он, — не припомню, думаю, что нет.

— Мы с ней сговорились встретиться в понедельник у ручья, но она не появилась. Тогда я не встревожилась — шел дождь, а возможно, подумала я, приплыл Спиллер. Но его не было здесь. Я знаю теперь, где он ставит барку, — там пусто. А затем, когда я шла мимо их домика, я увидела, что задняя дверь раскрыта. Это на них не похоже, но я подумала, что они не поступили бы так легкомысленно, если бы не собрались все внутри, и это меня успокоило. Но когда я снова проходила там по пути домой, дверь оставалась распахнута. И весь день вчера и сегодня утром… Это немного…

— …чудно, — согласился мистер Потт.

— …странно, — сказала мисс Мензиз (и то, и другое было сказано одновременно).

— Мистер Потт, миленький, — продолжала мисс Мензиз, — после того, как я показала их вам… помните, мы так старались быть осторожными, чтобы они нас не заметили… вы не ходили на них смотреть… я хочу сказать — в упор? Вы не напугали их?

— Нет, — сказал мистер Потт, — мне хватало дела здесь, мы же закрываемся на зиму. Я не спорю, мне нравится на них смотреть, но я просто был занят.

— А из трубы не идет дым, — продолжала мисс Мензиз, — вот уже три дня. Я хочу сказать, это вызывает…

— …тревогу, — сказал мистер Потт.

— …опасения, — сказала мисс Мензиз. Она положила на стол работу. — Вы все еще слушаете меня? — спросила она.

Тяжело дыша, мистер Потт намазал кончик спички клеем.

— Да… но я думаю… — сказал он.

— Мне не хотелось бы заглядывать прямо внутрь, — объяснила мисс Мензиз. — Во-первых, спереди не заглянешь, потому что Главная улица слишком узкая, там негде присесть, а если встать на колени позади дома, испортишь их сад. А во-вторых, вдруг они все же там — я имею в виду Пода и Хомили? Тогда я выдам себя с головой. Помните, я объясняла вам, как они боятся, если их «увидят»? Если они еще не ушли оттуда, они тут же уйдут… из-за меня. И мы попадем из огня да в полымя…

Мистер Потт кивал головой; для него добывайки были еще внове, и все сведения о них он получал от мисс Мензиз; он понимал, что, изучая их месяц за месяцем, мисс Мензиз могла оценить их по достоинству, знала в них толк.

— Вы посчитали наш народец? — спросил он.

— Наших человечков? Да, я тоже подумала об этом — два раза пересчитала их всех по головам. Сто семь и эти двое, что тут у нас в починке. Я не ошиблась? Я тщательно осмотрела их одного за другим, проверила каждый вагон, каждую щелочку. Нет, они или спрятались в доме, или ушли совсем! Вы уверены, что не напугали их? Хотя бы случайно?

— Я вам уже сказал, — ответил мистер Потт.

Он взглянул на нее, положил на стол кисточку и спички и открыл ящик стола.

— Что вы хотите сделать? — спросила мисс Мензиз, не сомневаясь, что у него уже созрел план.

— Хочу найти отвертку, — сказал мистер Потт. — Крыша Виноградного домика снимается целиком… вот почему мы смогли надстроить второй этаж, помните?

— Ой, что вы, это невозможно… если они там, внутри… это все погубит!

— Придется рискнуть, — сказал мистер Потт. — Наденьте пальто и возьмите зонтик.

Так мисс Мензиз и сделала; она почувствовала внезапно облегчение, передав командование мистеру Потту. Точно так же, подумала она, действовал бы ее отец; ну и, само собой, Обри.

Мисс Мензиз послушно вышла следом за мистером Поттом на дождь и держала зонтик, пока он работал. Мистер Потт осторожно стал на Главной улице, а мисс Мензиз (неуклюже расставив ноги, чтобы не причинить вреда) возвышалась над Церковным переулком и Арриэттиным садом. Оба тревожно склонились над Виноградным домиком.

Несколько ловких поворотов отвертки, сопровождаемых громким ворчанием, — и промокшая крыша целиком снялась с дома.

— Внутри сухая, как порох, — заметил мистер Потт, кладя ее в сторону.

Они увидели спальню Пода и Хомили — она казалась довольно голой, несмотря на кукольную мебель, которую купила и подбросила им мисс Мензиз. Постель с простынями из носовых платков была смята, словно ее покинули в спешке. Аккуратно сложенная рабочая одежда Пода лежала на стуле, а парадный костюм висел на плечиках, сделанных из английской булавки. Платья Хомили висели в ряд на вешалке, стоящей в ногах кровати.

Никаких признаков жизни, никаких звуков — кроме шума дождя, барабанившего по намокшему зонту.

На мисс Мензиз страшно было смотреть.

— Какой ужас — они даже не успели одеться! Что могло произойти?

— Внутри ничего нет, — сказал мистер Потт, глядя вниз и держа в руках отвертку, — ни звериных следов, ни признаков потасовки… Что ж, посмотрим, что там, внизу. Если память мне не изменяет, верхний этаж тоже снимается вместе с лестницей целиком. Лучше взять коробку для обстановки.

«Обстановка», — подумала мисс Мензиз, шлепая по лужам обратно в дом, пробираясь, как Гулливер, между улицами и переулками, перешагивая через стены и рельсы. Возле кладбища она поскользнулась, и, чтобы не упасть, ухватилась за колокольню; построенная добротно, та даже не покачнулась, но внутри раздался чуть слышный звон колокола: тихий, печальный, призрачный протест. Нет, подумала мисс Мензиз, «обстановка» — слишком громкое слово для того, что они увидели в комнатенке. Если бы она представляла это себе, она купила бы для них много других вещей, подкинула бы их где-нибудь неподалеку, чтобы Под их «добыл». Она знала, какие добывайки искусные мастера, какие изобретательные, но только теперь она впервые осознала, сколько времени требуется, чтобы меблировать целый дом, используя всякие ошметки… Мисс Мензиз нашла коробку и побрела назад.

Мистер Потт уже снял второй этаж вместе с идущей вниз лестницей и теперь заглядывал в комнату на первом этаже. Аккуратно, но тоже голо, снова подумала мисс Мензиз: комод из спичечных коробков, деревянный брусок в качестве стола, кастрюли из, крышечек от пузырьков возле очага, а в углу арриэттина кровать, сделанная из нижней половины обитого бархатом футляра, в котором некогда хранился мундштук для сигарет. Интересно, где они его нашли? Возможно, его принес Спиллер. Здесь тоже постель была смята, одеяло скинуто, на пол, а одежда Арриэтты аккуратно лежала на коробочке из-под пилюль в ногах кровати.

— Не могу этого вынести, — сказала Мисс Мензиз сдавленным голосом, шаря в кармане в поисках носового платка. — Не обращайте внимания, — торопливо продолжала она, вытирая глаза, — я сейчас перестану. Но что нам делать? В полицию идти бесполезно, они посмеются над нами — разумеется, не в глаза — и подумают, что мы сумасшедшие. Так именно и было, когда я увидела эльфа. В лицо-то они ничего не скажут, люди вежливые, но за спиной…

— Насчет эльфов не знаю, — сказал мистер Потт, мрачно глядя на опустошенный дом, — но этих я видел собственными глазами.

— Я так рада и благодарна вам за то, что вы их видели! — горячо воскликнула мисс Мензиз. — Это для меня большое утешение.

В кои-то веки у них с мистером Поттом шел нормальный разговор.

— Что же, давайте заберем вещи, — сказал мистер Потт, сопровождая свои слова делом. — И поставим на место крышу. Не то здесь все намокнет.

— Да, — откликнулась мисс Мензиз, — хоть это. Вдруг они…

Голос ее задрожал, дрожали и пальцы, когда она поднимала с пола платяной шкаф. Она заметила, что внутри нет крючков — игрушки никогда не доделывают до конца, — поэтому она положила его в коробку плашмя, как сундук, и упаковала в него платья. Осколок зеркала в дверце вдруг вспыхнул под бледным лучом солнца, и мисс Мензиз увидела, что дождь перестал.

— Правильно ли мы делаем? — неожиданно спросила она. — Я хочу сказать, может быть, лучше оставить здесь все, как есть? Вдруг они вернутся?

Мистер Потт задумался.

— Право, не знаю, — ответил он, — просто я подумал, раз уж мы тут все разворошили, я кое-что изменю.

Перестав сражаться с защелкой на старом зонтике мистера Потта, мисс Мензиз подняла на него глаза.

— Вы хотите сказать… благоустроите?

— Вот-вот, — сказал мистер Потт. — Переиначу тут… сделаю настоящую плиту, проведу воду…

— Проведете воду? Неужели вы это можете?

— Нет ничего легче, — сказал мистер Потт.

Зонтик закрылся со щелчком, оросив их крупными каплями, но мисс Мензиз и не заметила этого.

— А я смогу все здесь обставить! — воскликнула она. — Коврики, кровати, кресла, все-все…

— Да, вам нужно какое-нибудь занятие, — сказал мистер Потт, глядя на ее мокрое от слез лицо, — чтобы отвлечься от грустных мыслей.

— Вы правы, — сказала мисс Мензиз.

— Но вы-то не очень надейтесь, что они вернутся, нам надо быть готовыми к худшему. Скажем, они чего-то испугались и убежали по собственному почину. Это одно дело. Как только они успокоятся, они, скорее всего, вернутся. Ну, а если их забрали? Это совсем другое дело. Тот, кто их взял, — кто бы это ни был, — взял их, чтобы оставить у себя. Понимаете, о чем я толкую?

— Но кто это был? — недоумевающе проговорила мисс Мензиз.

— Видите, — сказал мистер Потт, отодвигая свою деревяшку и указывая отверткой на наполненное водой неровное пятно на мостовой Главной улицы. — Это след ноги. Человеческой ноги, но не мой и не ваш; мостовая разломана, мост провалился, точно на нем кто-то стоял. Ни вы, ни я этого не сделали бы, не так ли?

— Да, — еле слышно шепнула мисс Мензиз. — Но, — озадаченно продолжала она, — никто, кроме нас с вами, не знал об их существовании.

— Мы так думали, — сказал мистер Потт.

— Понятно, — сказала мисс Мензиз и замолчала. Затем медленно добавила: — А уж теперь, пусть они там смеются, сколько хотят, я все же заявлю о пропаже в полицию. Предъявлю наши права. На случай, если добывайки объявятся где-нибудь в другом месте.

Мистер Потт задумался.

— В этом есть смысл, — сказал он.

Сперва они неподвижно лежали в углу картонки, приходя в себя от потрясения. Когда сняли крышку, в неизмеримой высоте над ними стал виден белый покатый потолок. Через два слуховых оконца в косых стенах сочился холодный свет. Пол заслоняли бока картонки.

Арриэтте казалось, что у нее переломаны все кости. Она взглянула на мать — Хомили лежала, как мертвая, в своей длинной ночной сорочке, упрямо зажмурив глаза, и Арриэтта поняла, что мать сложила оружие. До поры до времени. Арриэтта посмотрела на отца; он сидел, наклонившись вперед, погруженный в мысли, единственный из них, кто успел схватить одежду — свои залатанные рабочие штаны и натянуть их поверх ночной рубашки.

Поеживаясь от холода в батистовой ночной сорочке, Арриэтта подползла и прильнула к нему, положив голову ему на грудь. Под ничего не сказал, но его рука мягко обхватила ее за плечи, и он рассеянно, но нежно погладил ее.

— Кто они такие, папа? — хрипло шепнула Арриэтта. — Что случилось?

— Я еще толком не знаю, — ответил он.

— Все произошло так быстро… как землетрясение…

— Верно, — сказал он.

— Мама не хочет разговаривать.

— И я ее не виню, — сказал Под.

— Но она не ушиблась, по-моему, — продолжала Арриэтта, — это все нервы…

— Давай все-таки взглянем на нее, — сказал Под.

Они подползли к Хомили на коленях по вылинявшему одеялу, положенному на дно картонки, — почему-то, возможно, как всегда, стремясь укрыться, они не вставали во весь рост.

— Как ты себя чувствуешь, Хомили? — спросил Под.

— Полумертвой, — почти беззвучно пробормотала она, едва шевеля губами. Она лежала так ровно, так неподвижно, — на нее страшно было смотреть.

— У тебя что-нибудь сломано? — спросил Под.

— Все, — простонала она.

Но когда он стал тревожно ощупывать ее похожие на палочки руки и торчащие из-под сорочки тощие ноги, она внезапно села и сердито воскликнула:

— Не тронь меня, Под! — и принялась подкалывать волосы. Затем снова откинулась назад, тихо прошептав: — Где я? — трагическим жестом взмахнула рукой и прикрыла ею глаза.

— Ну, мы все можем задать себе этот вопрос, — сказал Под. — Мы в какой-то комнате, в каком-то человечьем доме. — Он поглядел на оконца под потолком. — В мансарде — вот где мы. Посмотри…

— Не могу, — сказала Хомили и задрожала.

— И мы здесь одни, — добавил Под.

— Ну, это ненадолго, — сказала Хомили. — У меня мурашки по всему телу.

— Верно, — Арриэтта схватила отца за плечи. — Слышишь?

Подняв кверху лицо, они замерли в уголке картонки, сжавшись в комок; сердца их лихорадочно бились, — внизу, на лестнице, раздавались шаги.

Арриэтта в панике вскочила, но отец схватил ее за руку:

— Спокойно, девонька. Куда ты?

— В укрытие, — выдохнула Арриэтта. Шаги стали громче. — Неужели здесь негде спрятаться? Бежим! Скорей…

— Что толку, — сказал Под, — им известно, что мы здесь. Нас начнут искать, тыкать повсюду палкой, станут вытаскивать… Мать этого не перенесет. Нет, лучше остаться на месте и не впадать в панику.

— Но мы же не знаем, что нас ждет. — Арриэтта чуть не плакала. — Не можем же мы просто сидеть тут сложа руки — надо спасаться.

Внезапно Хомили села и обняла Арриэтту.

— Тихо, девочка, тихо, — шепнула она. Как ни странно, голос ее неожиданно стал спокойным. — Отец прав. Мы ничего не можем сделать.

Шаги приближались, становились все громче, скрипели голые деревянные ступени. Добывайки тесней прижались друг к другу. Под, подняв лицо, превратился в слух.

— Отлично, — шепнул он Арриэтте на ухо, — мне это нравится, всегда будем знать заранее, что они идут… не застанут нас врасплох.

Арриэтта, все еще тихонько всхлипывал, прильнула к матери; никогда в жизни она не была так напугана.

— Полно, дочка, полно, — повторяла Хомили.

Шаги звучали уже на площадке. За дверью слышалось тяжелое дыхание, звяканье ключей, бренчание посуды. Раздался глухой стук отодвигаемой задвижки, затем второй, ключ со скрипом повернулся в замке.

— Осторожней, — услышали добывайки голос. — Прольешь.

Затрещали, затряслись половицы две пары ног подходили все ближе к ним. Внезапно над их головами нависла огромная тарелка, позади нее маячило лицо. Добывайки никогда еще не видали таких лиц — розовое, напудренное, с башней желтых волос на голове; с двух сторон, чуть не задевая их, болтались агатовые серьги. Лицо опускалось… ближе, ближе… Добывайки уже могли разглядеть каждую жилку на запудренных багровых щеках, каждую светлую ресничку вокруг водянисто-голубых глаз, которые неотрывно смотрели в картонку… Тарелка опустилась на пол.

Рядом с первым лицом появилось и нависло над ним второе: более жесткое и бледное, в очках без оправы, — свет отблескивал от них, глаз не было видно. Над картонкой взлетело блюдце и опустилось рядом с тарелкой.

Внезапно розовые губы на первом лице раскрылись, и вместе с теплым дыханьем, которое, словно порыв ветра, взъерошило волосы у Хомили на голове, оттуда донеслись слова:

— Ты думаешь, душенька, у них все в порядке?

Очки вдруг исчезли со второго лица, затем снова там появились — владелец их протирал. Как Под ни был напуган, он все же подумал: «А они мне на что-нибудь бы сгодились, и этот шелковый платок тоже».

— Немного не в форме, — ответили более тонкие губы, — ты их растрясла, когда несла в картонке.

— Может быть, добавить в молоко капельку коньяка, душенька? — предложили розовые губы. — У тебя с собой фляжка?

Очки удалились, исчезли на миг, послышалось звяканье металла по фарфору. Под крепче сжал руку Хомили, словно желая что-то ей сообщить. Она в ответ изо всех сил стиснула его плечо. Первый голос сказал:

— Хватит, Сидни, не переборщи.

Над ними снова показались огромные лица, огромные глаза устремились на них.

— Подгляди на их личики… на эти ручки, волосики, ножки и все другое. Что они такое, как ты думаешь, Сидни?

— Для нас они находка, вот что они такое для нас! Золотое дно! Пошли душенька, они не будут есть при нас.

— Можно, я выну кого-нибудь из них?

— Нет, Мейбл, лучше их руками не трогать. — (Под снова сжал ладонь Хомили.)

— Но почему?

— Неужели не ясно? Мы взяли их не для того, чтобы приручать. Оставь их в покое, Мейбл, посмотрим, как они здесь устроятся. Можем прийти попоздней.

— Мейбл и Сидни, — сказала Арриэтта, когда шаги замерли вдали. Казалось, спокойствие духа неожиданно вернулось к ней.

— Ну и что из этого? — спросил Под.

— Это их клички, — небрежно сказала Арриэтта. — Ты разве не слушал, что они говорили?

— Почему же? Я слышал, как он сказал, что нас нельзя брать в руки и что надо налить капельку коньяка в молоко.

— Молоко! Словно мы кошки, — пробормотала Хомили.

Однако у всех троих гора свалилась с плеч; страшный момент — встреча с их тюремщиками — остался позади.

— Если вы хотите знать мое мнение они не очень-то сообразительные. Может быть, они и не глупы, даже умны по-своему, но сообразительными их не назовешь.

— Кто — Мейбл и Сидни, да? — спросила Арриэтта. И, внезапно рассмеявшись, подошла к стенке картонки.

Под улыбнулся, услышав ее тон.

— Да, они самые, — сказал он.

— Еда, — объявила Арриэтта, заглядывая за край картонки. — Я ужасно проголодалась, а вы?

— Я и пальцем ни к чему не притронусь, — заявила Хомили. Но тут же, по-видимому, передумала. — А что там есть? — слабым голосом спросила она.

— Мне отсюда, плохо видно, — ответила Арриэтта, перевешиваясь через закраину.

— Погодите-ка, — сказал Под, — у меня сейчас мелькнула одна мысль — очень важная мысль, — можно сказать, — осенило. Вернись сюда, Арриэтта, сядь возле матери, — еда не убежит.

Когда обе они уселись, выжидающе глядя на него, Под откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Мы должны реально смотреть на вещи, — начал он. — Я все это обдумал, и, хоть мне и не хочется вас пугать, надо признать, что положение наше тяжелое — хуже некуда.

Он приостановился, и Хомили, взяв в ладони руку Арриэтты, погладила ее успокаивающе.

— Ни один добывайка, — продолжал Под, — во всяком случае, из тех, о ком я знаю, не находился в полной власти у человеков. В полной власти, — мрачно повторил он, переводя взгляд с одного испуганного лица на другое. — Добываек «видели» — нас самих «видели», — добываек вымаривали голодом или выгоняли из дома другим путем, но чтобы их брали в плен — о таких штуках я ни разу не слышал… ни разу за всю мою жизнь. А ты, Хомили?

Хомили облизала сухие губы.

— Нет, — прошептала она.

У Арриэтты был очень мрачный вид.

— Так, вот, если мы не найдем способа отсюда убежать, это с нами и произойдет — мы до самой смерти будем в полной власти у человеков… Полной власти, — медленно повторил он, словно хотел, чтобы слова эти отпечатались у них в уме.

Наступила зловещая тишина; наконец Под снова заговорил:

— Кто будет капитаном на нашем корабле?

— Ты, Под, — хрипло сказала Хомили.

— Верно, я. И вам обеим придется слушать мою команду. Я намерен установить правила… не все сразу, смотря по тому, что нам будет нужно. Понятно, первое правило — послушание…

— Само собой, — сказала Хомили, стискивая руку Арриэтты.

— … а второе — то самое, что пришло мне сейчас в голову, — мы все как один, должны набрать в рот воды…

— Право, Под… — резонно начала Хомили, зная, что всему есть предел.

Арриэтта сразу поняла, о чем говорит отец:

— Папа хочет сказать: мы не должны разговаривать с Мейбл и Сидни.

Под снова улыбнулся, хотя и вымученной улыбкой, ее презрительному тону.

— Да, с этими самыми, — подтвердил он. — Они даже знать не должны, что мы умеем говорить. Потому что, — он ударил двумя пальцами правой руки по ладони левой, чтобы подчеркнуть смысл своих слов, — если они не узнают, что мы умеем говорить, они будут думать, что мы ничего не понимаем. Как животные. А если они будут думать, что мы ничего не понимаем, они сами станут про нас говорить. Ясно, куда я клоню?

Хомили несколько раз быстро кивнула головой; она гордилась Подом.

— Ну что ж, — продолжал он более спокойно и неторопливо, — давайте взглянем на их еду, а когда поедим, начнем обход этой комнаты… исследуем все трещины и щели от пола до потолка. Займет это у нас несколько дней.

Арриэтта помогла матери подняться с пола. Под, подойдя к стенке картонки, перекинул через край ногу и легко соскочил вниз. Затем помог спуститься Хомили, Арриэтта спрыгнула следом и тут же бросилась к тарелке.

— Холодный рисовый пудинг, — сказала она, обходя тарелку кругом, — немного рубленого мяса, холодная капуста, хлеб, и, — она дотронулась до чего-то черного и лизнула палец, — и половинка маринованного грецкого ореха.

— Осторожней, Арриэтта, — предупредила Хомили, — он может быть отравленным.

— Вряд ли, — сказал Под — похоже, что они предпочитают иметь нас в живом виде. Хотел бы я знать — почему.

— Но как, они думают, мы станем пить молоко? — простонала Хомили.

— Зачерпни руками.

Хомили опустилась на колени и, сложив ладони лодочкой, погрузила их в блюдце. Скоро все лицо у нее было в молоке, но по жилам разлилось живительное тепло, и чем дольше она пила, тем больше поднималось ее настроение.

— Коньяк, — сказала она. — Дома, в Фирбэнке, они держали его в гостиной, и эти Надкаминные часто…

— Право, Хомили, — сказал Под, — сейчас не время для сплетен. И там был не коньяк, а виски.

— Не важно, что, напивались-то они в дым — сами говорили — всякий раз, как в дом приходил управляющий имением, чтобы представить счета. Как мясо, дочка?

— Вкусное, — ответила Арриэтта, облизывая пальцы.

— Ну а теперь, — сказал Под, когда они покончили с едой, — пора браться за комнату.

Он посмотрел наверх. В обеих идущих наклонно стенах было по слуховому оконцу, расположенному на головокружительной высоте; створки запирались между собой на задвижку, снизу на каждой был вертикальный шпингалет. Над окнами висел голый металлический прут для занавесок с ржавыми кольцами. В одно из окон Под увидел ветку дуба, которую раскачивал ветер.

— Странно, — заметила Арриэтта, — начали мы под полом, а добрались до чердака.

— А добывайкам не следует, — вставила Хомили, — забираться высоко. Это к добру не ведет. Вспомните хоть о Надкаминных, там, в Фирбэнке. Уж так много о себе понимали, а все потому, что жили высоко. Хоть бы раз «добрый день» сказали, когда ты был на полу. Вроде бы вовсе тебя не видели… С этих окон проку не будет, — заметила она, — сомневаюсь, что сами человеки могут до них достать. Интересно, как они их моют?

— Забираются на стул, — сказал Под.

— А как насчет газовой плиты? — спросила Хомили.

— Безнадежно, — отозвался Под, — она наглухо соединена с камином.

Это была небольшая газовая плита с одной горелкой, на конфорке в ведерке стояла помятая жестянка с клеем.

— А если попробовать дверь? — сказала Арриэтта. — Вырежем внизу дыру…

— Чем? — спросил Под, все еще рассматривая топку камина.

— Может быть, найдем тут какой-нибудь инструмент, — сказала Арриэтта.

В комнате было полно разных предметов. Возле камина стоял портновский манекен, обтянутый темно-зеленым репсом; формой он напоминал песочные часы, вместо головы у него была шишечка, а пышные бедра заканчивались чем-то вроде решетчатой нижней юбки из металлических полос — для прилаживания настоящих юбок. Он стоял на трех изогнутых ножках с колесиками. Темно-зеленая грудь была утыкана булавками, а на одном плече торчали в ряд три иголки с нитками. У Арриэтты возникла странная мысль: неужели, если снять с человека одежду, они похожи на эту штуку? Может быть, в отличие от добываек, они сделаны вовсе не из плоти и крови? Ей припомнилось, что когда Мейбл ставила на стол тарелку, раздался какой-то скрип; и ничего удивительного: чтобы удержать стоймя такую массу, надо спрятать под платьем какие-нибудь подставки или подпорки.

Над каминной доской, по обе ее стороны, были медные газовые рожки на шарнирах, позеленевшие от времени. На кронштейне одного из них болталась мерная лента с нанесенными на нее делениями. На самой полке Арриэтта увидела край треснувшего блюдца, лезвия огромных, видимо, портновских, ножниц и большую железную подкову, поставленную на попа.

Под прямым углом к камину, отодвинутая от наклонной стены, стояла ножная швейная машина, точь-в-точь как та, вспомнила Арриэтта, что была в Фирбэнке. Над ней свисали с гвоздя резиновая велосипедная камера и мочалка из рафии. На полу стояли два сундука, лежали кипы старых журналов и ломанные садовые стулья. Между сундуками был прислонен к стене сачок, с помощью которого их захватили. Хомили взглянула на бамбуковую ручку, и, дрожа, отвела глаза.

С другой стороны комнаты возвышался большой кухонный стол, рядом — кресло с высокой плетеной спинкой. Стол был уставлен аккуратными стопками тарелок и блюдец разного размера и другими вещами, которые снизу трудно было разглядеть.

На полу возле кресла, под самым окном, они увидели массивный ящик орехового дерева, инкрустированный потемневшей от времени бронзой. Полировка растрескалась, местами совсем сошла.

— Похоже на дорожный несессер, — сказал Под; он видел нечто подобное в Фирбэнке, — для гребенки, мыла и одеколона. Или на одну из этих складных коробок для письменных принадлежностей. Хотя нет, — продолжал он, подойдя поближе к ящику, — тут сбоку ручка.

— Это музыкальная шкатулка, — сказала Арриэтта.

В первый момент им показалось, что ручку заело, но вскоре она пошла совсем легко. Добывайки поворачивали ее, словно рукоятку старомодного катка для белья, трудно было лишь на самом верху оборота. Однако Хомили, при ее длинных руках и пальцах, умудрилась дотянуться и туда, — она была немного выше Пода. Послышался скрип и шорох, затем раздалась мелодия, прелестная, как перезвон колокольчиков, под которой эльфы водят свои хороводы, но почему-то немного печальная. И вдруг она кончилась, так же внезапно, как началась.

— О, сыграй еще раз! — вскричала Арриэтта.

— Хватит, — сказал Под, — у нас много дел.

Он внимательно рассматривал стол.

— Ну хоть один разочек, — упрашивала Арриэтта.

— Хорошо, — сдался он, — но поторопись. Уже не так рано…

Пока шкатулка исполняла на «бис» свою песенку, Под стоял посреди комнаты, не сводя глаз со столешницы.

Когда Арриэтта и Хомили присоединились к нему, Под сказал:

— Туда, наверх, есть смысл забраться.

— Не представляю, как ты это сделаешь, — сказала Хомили.

— Погоди минутку, — прервал ее Под. — Я, кажется, придумал…

Они послушно замолчали, глядя, как он переводит глаза с предмета на предмет; вот он измерил высоту кресла с плетеной спинкой, вот, отвернувшись от него, взглянул на мочалку, прикинул, где вколоты в манекен булавки, и снова посмотрел на стол. Хомили и Арриэтта затаили дыхание, понимая важность момента.

— Легче легкого, — сказал наконец Под, улыбаясь, — детская игра, — и потер руки; он всегда веселел, когда удавалось успешно решить какую-нибудь профессиональную задачу. — Не удивлюсь, если там, наверху, полно всякого добра.

— Но нам-то что с этого толку? — спросила Хомили. — Раз отсюда все равно не уйти?

— Почем знать? — возразил Под. — Но так или иначе, — бодро продолжал он, — будем при деле — не станем вешать нос.

Вскоре у них установился определенный распорядок. Утром, часов около девяти, в мансарде появлялись миссис или мистер Плэттер — или оба вместе — и приносили еду. Они проветривали комнату, убирали грязную посуду и вообще «устраивали» добываек на день. Миссис Плэттер — к ярости Хомили — упорно продолжала смотреть на них, как на кошек, и, помимо блюдца молока и миски с водой, ежедневно ставила на чистом листе бумаги не только еду, но и противень с золой.

Под вечер, между шестью и семью часами, все повторялось и называлось это у Плэттеров «укладывать их спать». К тому времени темнело, нередко добывайки уже дремали, и шорох спичек по коробку, яркое пламя и рев газового рожка пробуждали их ото сна. Согласно одному из правил Пода, как бы деятельны ни были добывайки между приходами их тюремщиков, те не должны были видеть их нигде, кроме как в картонке. Времени забраться туда было предостаточно, так как шаги на лестнице загодя предупреждали их, что идут Плэттеры.

— Они не должны знать, что мы умеем лазать, — напоминал Под.

Завтрак состоял из того, что сами Плэттеры ели утром, ужин — более разнообразный и вкусный — из того, что те ели на обед. Если добывайки оставляли что-нибудь на тарелке нетронутым, это им больше не приносилось. «В конце концов, — сказал как-то мистер Плэттер, — книг о них нет, как нам выяснить, чем они питаются? Только путем проб и ошибок. Дадим им немножко того, немножко этого, вот и увидим, что им по вкусу».

За редкими исключениями — когда мистер или миссис Плэттер решали заняться в мансарде починкой или поднимались наверх с подносами чайной посуды, ножей и ложек, чтобы спрятать все это на зиму, — часы между завтраком и ужином были в полном распоряжении добываек.

Это были очень деятельные часы. В первый день Под с помощью согнутой булавки и длинной, завязанной узлами тесьмы умудрился забраться на стол, а когда убедился, что путь этот не представляет опасности, показал Арриэтте, как подняться к нему. Позднее, сказал он, они сделают из рафии веревочную лестницу.

С трудом пробираясь между картонными стенками, они осмотрели все коробки, стоявшие на столе; в одних были ложки и ножи, в других — бумажные мельнички, в третьих — игрушечные воздушные шары. Были там коробочки с гвоздями и различными винтиками и даже небольшая жестянка из-под печенья без крышки, полная всевозможных ключей. Они увидели высокую груду плетеных корзинок из-под клубники в красных пятнах, грозившую упасть, и множество мешков из вощанки, в которых были аккуратно запакованы вставленные один в другой вафельные стаканчики для мороженого.

В столе было два ящика, один оказался приоткрытым. Под и Арриэтта протиснулись внутрь и разглядели в полумраке, что там полно инструментов. У Пода застряла нога между гаечным ключом и отверткой, а когда он ее вытаскивал, отвертка откатилась в сторону и ударила Арриэтту. Хотя ушибы их были несерьезные, они все же решили, что этот ящик — опасное место, и розыскам надо поставить здесь предел.

К концу четвертого дня вся операция была закончена: добывайки знали, где находится и для чего, скорее всего, применяется каждый предмет в комнате. Они даже умудрились поднять крышку музыкальной шкатулки, надеясь заменить мелодию. Но их надежда не оправдалась. Крышка легко поднялась вверх на медных шарнирах и, щелкнув, закрепилась в пазе. Закрылась она так же просто и еще быстрей — стоило нажать на кнопку. Однако это было все; послушать новую песенку им так и не удалось: медный цилиндр, украшенный странным узором из стальных штырьков, был добывайкам не под силу. Оставалось лишь жадно смотреть на пять таких же тяжелых цилиндров, стоящих в ряд у задней стенки шкатулки, в которых прятались неведомые им мелодии.

С каждой новой находкой, с каждым новым открытием — вроде того, что низ двери был обит листовым железом, а слуховые оконца находятся на такой высоте, что даже у Пода, когда он на них смотрит, кружится голова — надежды добываек на побег становились все слабей: способа выбраться отсюда они пока не видели.

Под все больше времени проводил в раздумьях, Арриэтта, когда ей надоела музыкальная шкатулка, раскопала среди журналов несколько старых и рваных экземпляров «Иллюстрированных лондонских новостей». Она вытаскивала их — один журнал за раз — и, разложив под столом, апатично бродила по огромным, как паруса, страницам, рассматривая картинки, а иногда читая вслух.

— Понимаешь, никто не знает, где мы! — порой восклицал Под, нарушая унылое молчание. — Даже Спиллер.

«Даже мисс Мензиз…» — думала про себя Арриэтта, грустно глядя на диаграмму в полстраницы, где была схема плотины, которую собирались строить в низовьях Нила.

Когда утра стали прохладнее, Хомили оторвала несколько полосок от изношенного одеяла, и они с Арриэттой обертывали их вокруг бедер наподобие саронга и накидывали на плечи вместо шали.

Увидев это, Плэттеры решили зажечь газовую плиту и оставить ее гореть, прикрутив горелку. Добывайки были этому рады: хотя в комнате порой делалось душно, они могли теперь подсушивать остатки самых невкусных блюд, и трапезы стали для них привлекательнее.

Однажды миссис Плэттер поднялась торопливо по лестнице и с очень решительным видом, направилась к столу. Добывайки увидели, что она выдвигает второй, закрытый, ящик и вытаскивает оттуда лоскуты и свертки из кусочков старой материи, аккуратно перевязанные тесьмой. Развернув сверток пожелтевшей фланели, миссис Плэттер взяла портновские ножницы и, подойдя к картонке, стала пристально, прищурив глаза, разглядывать Пода, Хомили и Арриэтту.

Добывайки испуганно смотрели, как над их головой мелькают лезвия ножниц. Щелк. Щелк. Неужели она хочет подравнять их по росту? Но нет… Кряхтя и пыхтя, миссис Плэттер опустилась коленями на пол и, сложив фланель вдвое и расстелив ее перед собой, вырезала три комбинезона, все на один покрой, из целого куска. Она сострочила их на швейной машине, досадливо ахая всякий раз, как застревало колесо или рвалась нитка. Когда у нее упал наперсток и закатился под ножку машины, добывайки отметили, где он лежит: наконец-то у них будет чашка!

Тяжело дыша, миссис Плэттер вывернула свои изделия на правую сторону (при помощи крючка для вязания тамбуром).

— Получайте! — сказала она и кинула комбинезоны в картонку.

Они стали колом, как безголовые куклы. Никто из добываек не шевельнулся.

— Ну, одеться-то вы можете сами, не так ли? — сказала, помолчав, миссис Плэттер.

Добывайки смотрели на нее широко раскрытыми, немигающими глазами и, подождав немного, она повернулась и вышла.

Одеяния были ужасные — бесформенные, жесткие, негнущиеся, и сидели они ужасно. Но они грели, и теперь Хомили могла наконец выполоскать их собственную одежду в миске с питьевой водой и повесить сушиться над газом.

— Слава богу, что я себя не вижу, — мрачно сказала Хомили, подозрительно глядя на Пода.

— Слава богу, — согласился он, улыбаясь, и поскорее отвернулся от нее.

Время шло, и постепенно добывайки узнали, по какой причине их взяли в плен и с какой целью. Узнали они и о постройке на острове дома-клетки (уверенные, что теперь-то уж они станут грести деньги лопатой, мистер и миссис Плэттер решили даже поставить вместо ворот на подъездной дороге турникет) и о том, что одна его сторона будет сделана из зеркального стекла, чтобы выставить напоказ их домашнюю жизнь.

— Стекло обязательно должно быть тяжелым и крепким, — объяснял мистер Плэттер жене план будущего жилища, — чтобы они не могли его разбить, и ходить по бокам в пазах, чтобы можно было его поднимать и чинить клетку. Мебель надо намертво приделать к полу и так расположить, чтобы спрятаться за ней было нельзя.

— Ты помнишь клетки в зоопарке, где животные спят за стенкой в глубине? Стоишь там часами и ждешь, когда оно выйдет, и все зря. Нам это не подойдет. Мы не можем допустить, чтобы люди требовали назад свои деньги.

Миссис Плэттер была с ним согласна. Она видела мысленным взором будущую постройку и считала мистера Плэттера на редкость умным и дальновидным.

— Клетку, — продолжал он с серьезным видом, — или дом, или как там это назови, надо поставить на бетонный фундамент. Нам ни к чему, чтобы они прорыли нору.

— Еще бы, — поддакнула миссис Плэттер.

Пока мистер Плэттер занимался устройством их жилья, миссис Плэттер, как выяснили добывайки, договорилась с портнихой полностью обновить их гардероб. Чтобы одежда подошла по размеру, миссис Плэттер взяла в качестве образца их ночные сорочки. Хомили с большим интересом слушала, как миссис Плэттер описывает мужу зеленое платье — «с небольшим турнюром… как мое лиловое в полоску, помнишь?»

— Хотела бы я хоть одним глазком взглянуть на ее лиловое в полоску, — озабоченно повторяла Хомили не раз и не два, — имела бы, по крайней мере, какое-то представление.

Но Пода заботили куда более серьезные вопросы. Каждый подслушанный разговор все больше укреплял его уверенность в их ужасной судьбе: прожить остаток своих дней на глазах у человеков, под их постоянным, неослабным взглядом. «Ни одно живое существо не выдержит этого, — думал Под, — мы просто зачахнем под этими взглядами — вот что с нами будет; мы захиреем И умрем. А человеки будут на нас пялиться, даже когда мы окажемся на смертном одре; будут смотреть, вытягивая шеи и отталкивая друг друга, как Под гладит по голове умирающую Хомили или Хомили — умирающего Пода. Нет, — мрачно решил он, — с сегодняшнего дня вся наша жизнь, все мысли должны быть посвящены одному: как нам убежать; убежать, пока мы еще здесь, в мансарде, пока не наступила весна. Только бы не попасть живьем в эту клетку со стеклянной стенкой. Чего бы это ни стоило. Любой ценой!»

Зима подходила к концу, и Пода все больше раздражало то, что Хомили нервничает из-за пустяков, вроде противня с золой, а Арриэтта не обращает ни на что внимания и интересуется только «Иллюстрированными лондонскими новостями».

За это время (с середины ноября до декабря) добывайки составили несколько планов и попытались претворить их в жизнь. Под ухитрился вытащить четыре гвоздя, которыми была прибита деревянная заплата на полу под кухонным столом.

— Понимаете, они тут не ходят, — объяснил он жене и дочке, — а под столом тень.

Эти четыре крепких гвоздя он заменил менее тонкими, взятыми из коробочки. Их было куда легче выдернуть, а втроем они могли сдвинуть в сторону деревянную планку. Под ней они обнаружили уже знакомые им брусья и поперечные балки; все было покрыто пылью, лежавшей толстым слоем — по колено добывайкам — между их полом и потолком нижней комнаты. («В точности как тогда, когда мы переехали под кухню в Фирбэнке, — сказала Хомили. — Иногда я думала, нам никогда не привести там все в порядок, и все же нам это удалось».)

Но Под вовсе не ставил себе целью поселить там свое семейство — он искал способ добраться до оштукатуренных стен комнаты, которая была под мансардой. Если бы это удалось, думал Под, они смогли бы спуститься по дранке до самого низа дома, — пробираются же таким путем мыши и крысы; и, напомнил он, хоть это утомительно и даже опасно, они и сами не раз проделывали такой путь.

— Мы были тогда моложе, Под, — боязливо напомнила ему Хомили, но — при всем том — попробовать она, видимо, была не прочь.

Однако у них ничего не вышло; мансарда находилась под крышей, а между крышей и кирпичной коробкой дома, на которую она опиралась, было сплошное бетонное перекрытие. Так что вниз по дранке было не попасть.

Следующая идея Пода заключалась в том, чтобы проделать дырочку в потолке комнаты под ними и спуститься туда без прикрытия с помощью веревочной лестницы из рафии, — не важно, куда они попадут.

— По крайней мере, — сказал Под, — мы будем на один этаж ниже, и окна будут не так высоко от земли, и дверь незаперта.

Однако он решил сперва взять сапожную иглу в ящике с инструментами и пробуравить в штукатурке глазок. Это тоже было опасно, по потолку могли пойти трещины, и, само собой, немного штукатурки просыпется на пол. Все же они решили рискнуть: у добываек такое острое зрение, что даже в самую маленькую дырочку они могут все разглядеть.

Когда наконец они просверлили отверстие и перед их изумленным взором внезапно возникла нижняя комната, она оказалась спальней мистера и миссис Плэттер. Они увидели большую кровать с медными шишечками, ярко-розовое атласное одеяло, турецкий ковер, стоячий умывальник с двумя наборами фарфоровых кружек в цветочек, туалетный столик с зеркалом и корзинку для кошки. Но встревожило их другое: в комнате была миссис Плэттер — отдыхала после обеда. Так странно было видеть ее пышные формы под таким непривычным углом! Она полулежала, прислонившись спиной к подушкам, с мирным и беззаботным видом читая журнал по домоводству; лениво переворачивая страницы, она жевала ириски, беря их из круглой жестянки. У нее в ногах резвилась кошка. На одеяле возле кошки был виден — белый на розовом — небольшой кружок штукатурки. Под с радостью подумал, что, когда миссис Плэттер встанет, белые крупинки тут же стряхнутся на пол.

Дрожа и не говоря ни слова, добывайки попятились от глазка и бесшумно пробрались через окутавшую все пыль до выхода из-под пола. Молча положили деревянную планку на место и осторожно засунули в дырки гвозди.

— Ну и ну!.. — сказал Под, когда они добрели до стоявшей в углу картонки и, Забравшись внутрь, вытер лоб рукавом. — Вот уж чего не ожидал увидеть.

Под был потрясен.

— Я тоже, — отозвалась Хомили и задумалась. — Но, может быть, это пойдет нам на пользу.

— Может быть, — неуверенно согласился Под.

Следующая попытка была связана с окном — тем, через которое им была видна ветка дуба. Эта ветка была их единственной связью с внешним миром. «Восточный ветер», — иногда говорила миссис Плэттер, открывая окно, чтобы проветрить комнату, — для этого ей приходилось вставать на стул, — и по тому, в какую сторону отдувало листья, добывайки могли приблизительно предсказать погоду. «Восточный ветер» означал снег.

Они с удовольствием смотрели, как пляшут резвые снежинки, как нарастает на подоконнике снежная гора, но радовались тому, что у них тепло. Было начало января — не самая подходящая погода, чтобы открывать окно, но они не могли терять времени.

Все же Хомили попыталась отговорить Пода.

— Ну, ладно, откроем мы окно, где мы окажемся? На крыше. А какая она крутая — видно по нашим стенам и потолку. Я хочу сказать, нам лучше здесь, внутри, чем снаружи, Под. Я готова на многое, но если ты думаешь, что я прыгну с крыши на эту ветку, то ты ошибаешься.

— Тебе никогда не допрыгнуть до этой ветки, Хомили, — терпеливо говорил ей Под, — до нее очень далеко. И, что важнее, она никогда не стоит на месте. Нет, я думаю не о ветке, я думаю совсем о другом…

— О чем же тогда?

— О том, где мы находимся, — сказал Под, — вот что я хотел бы узнать. С крыши можно что-нибудь увидеть. Ты слышала, что они говорили о Литл-Фордэме и прочем? И о реке. Я просто хочу знать, где мы.

— Что толку, — колко возразила ему Хомили, — если нам все равно отсюда не уйти?

Под обернулся и посмотрел на нее.

— Мы не должны складывать оружие, — сказал он.

— Я знаю, Под, — быстро проговорила Хомили. Она кинула взгляд на стол, где, как всегда поглощенная «Иллюстрированными лондонскими новостями», лежала на полу Арриэтта. — И мы обе хотим тебе помочь. Мы ведь сделали из рафии лестницу, верно? Ты только скажи, что надо.

— Сделать вы можете не так-то много, во всяком случае, сейчас. Видишь, какая тут хитрость с этим окном: чтобы открыть задвижку, надо повернуть ее рукоятку вверх. Понимаешь, что я имею в виду? То же самое со шпингалетом: чтобы выдернуть его из гнезда, надо дергать вверх. Если бы, чтобы открыть ОКНО, можно было бы повернуть рукоятку вниз, это было бы проще простого. Мы бы накинули на нее кусок веревки, повисли бы все трое на другом конце, и под нашей тяжестью рукоятка бы опустилась, а задвижка поднялась.

— Да, — задумчиво сказала Хомили, сосредоточенно глядя на окно. — Да, я понимаю, о чем ты говоришь.

Несколько минут оба молчали в глубоком раздумье.

— А если попробовать прут для занавесок? — сказала наконец Хомили.

— Прут для занавесок? Я не совсем тебя по…

— Он крепко прикреплен к стене?

Под скосил глаза.

— Вполне. Он медный, и с этими кронштейнами…

— А за прут ты можешь закинуть веревку?

— За прут для занавесок?

— Ну да, и использовать его как ворот или блок.

У Пода просияло лицо.

— Хомили, — сказал он, — это как раз то, что нам надо! Подумать только, я неделю за неделей ломал себе голову… а ты с первого раза попала в самую точку.

— Ерунда, — улыбаясь, сказала Хомили.

Под объяснил, что кому делать, и они сразу же принялись за работу. Отнесли на верхнюю коробку, из тех, что стояли на столе, — самое близкое место к окну, — небольшой ключик, привязанный к концу веревки, скинули с каминной доски подкову и оттащили ее за музыкальную шкатулку под окно, и Под, забравшись на пирамиду из коробок, принялся терпеливо, раз за разом, кидать ключик на стену над медным прутом, висящим на двух кронштейнах. Наконец раздался долгожданный звон металла по стеклу, и в то время, как Арриэтта разматывала понемногу клубок, опуская веревку, ключик опустился — мимо окна, мимо подоконника — на пол, прямо к ногам Хомили, стоявшей рядом с подковой. Хомили отцепила ключ и вместо него прикрепила к веревке лестницу из рафии, а Арриэтта смотала клубок обратно так, что верхняя ступенька оказалась под медным прутом; Хомили привязала низ качающейся лестницы к подкове, Арриэтта туго натянула веревку и обмотала ее вокруг ножки стола. И тут Под спустился со стола на пол.

Это было настоящее чудо. Лестница, накрепко соединенная с веревкой, перекинутой через медный прут, поднималась от подковы вдоль стыка створок, тугая, как струна.

Сопровождаемый взглядами Хомили и Арриэтты, Под стал забираться по лестнице. Оказавшись на одном уровне с задвижкой, он перебросил первую перекладину лестницы через медный прут и освободил веревку — очень важный момент, Арриэтта в это время, стоя у ножки стола, размотала с мотка несколько дюймов, давая Поду возможность обвязать конец веревки вокруг рукоятки задвижки. Затем Под спустился по ножке стола на пол и перенес моток под окно.

— Пока все хорошо, — сказал Под. — Теперь будем тянуть все вместе. Арриэтта берется первая, ты, Хомили, за ней, а я буду замыкать.

Они послушно выполнили указания Пода; намотав веревку на кулаки, добывайки откинулись назад, уперлись в пол пятками и напрягли мускулы. Медленно-медленно рукоятка задвижки поднялась наверх, похожая на молоток головка плавно опустилась, описав дугу, и одна из створок окна оказалась свободной.

— Наша взяла! — сказал Под. — Можете опустить веревку. Но это еще полдела.

Добывайки стояли, тяжело дыша и потирая руки. Они чувствовали себя счастливыми.

— Беремся за шпингалет, — сказал Под.

И все повторилось с самого начала, на этот раз более умело и быстро. Язычок шпингалета, легко ходивший в вертикальном желобке, свободно поднялся и повис над пазом.

— Окно открыто! — вскричал Под. — Его держит только снег на подоконнике.

— Нам ничего не стоит скинуть его, если залезть на лестницу сказала Хомили. — И мне так хочется посмотреть, какой отсюда вид.

— Вид — пожалуйста, — сказал Под, — через одну минуту, но вот снег трогать нельзя. Нам ни к чему, чтобы Мейбл и Сидни зашли сюда и увидели, куда мы забрались. Во всяком случае — сейчас… Что нам надо — это закрыть окно. Да побыстрей. Как ты, Хомили? Хочешь немного отдохнуть?

— Нет, я еще не устала, ответила она.

— Тогда за дело! — сказал Под.

Под руководством Пода все было проделано в обратном порядке, и, хотя Хомили и Арриэтта раза два кое-что напутали, задвижка и шпингалет были прочно закреплены. Но перед тем, как и обещал им Под, все трое торжественно поднялись друг за другом по веревочной лестнице и, вытерев запотевшее стекло, в первый раз посмотрели на расстилавшийся перед ними ландшафт. Далеко-далеко внизу — у них даже дух захватило — добывайки увидели на склоне лужайку Плэттеров и черную змейку реки, теряющейся вдали; увидели покрытые снегом крыши Фордэма, а за излучиной ручья — три высоких тополя, стоявших, как они знали, на границе Литл-Фордэма. «Неближний свет, — подумала Хомили, — даже напрямик».

Добывайки не обсуждали того, что увидели; расстояние, высота и белизна внушили им благоговейный страх. По приказанию Пода они спрятали все снаряжение под половицу, где оно было в безопасности и вместе с тем под рукой.

— Будем снова практиковаться завтра, — сказал Под, — и так каждый день.

Пока они закрывали окно, снова подул ветер и заметались листья дуба, серые снизу, как небо. К вечеру пошел снег. Смеркалось. Положив на место планку и засунув обратно гвозди, добывайки сели, поближе к газовой плите и задумались. Выхода из их тюрьмы, по-видимому, не было.

— Мы слишком высоко, — раз за разом повторяла Хомили. — Никогда добывайкам это не шло впрок и никогда не пойдет.

Наконец шаги миссис Плэттер на лестнице загнали их обратно в картонку. Когда чиркнула спичка и вспыхнуло пламя над газовым рожком добывайки снова увидели комнату и черные провалы окон с горами снега на подоконниках снаружи. Они смотрели, как падают снежинки, как поднимается снежный бордюр.

— Жуткая погода, — пробормотала вполголоса миссис Плэттер, ставя на пол тарелку и блюдце.

Она тревожно взглянула на лежащих вповалку добываек, и, прежде чем уйти, открыла побольше газ на плите. Затем погасила рожок и вышла, и они, как всегда, поужинали в темноте.

Снег, холод, мороз продолжались до начала февраля. Но вот однажды, проснувшись утром, добывайки увидели, что идет крупный дождь, а по небу несутся легкие облака. Листья на ветке дуба блестящие, словно покрытые глазурью, казались черными на светлом фоне, их золотистая подкладка была больше не видна.

— Южный ветер, — довольно объявил Под, как опытный предсказатель погоды. — Похоже, что начинается оттепель.

За прошедшие недели добывайки, не теряли зря времени. Несмотря на тяжелый снег на подоконнике, они каждый день для практики раскрывали окно и довели эту процедуру до настоящего искусства. Добывайки узнали, что строительство дома-клетки немного задерживается, но их гардероб уже прибыл и лежит между листами папиросной бумаги в картонной коробке здесь, в мансарде. Для них не составило труда поднять крышку и не только осторожно осмотреть все туалеты, но даже потихоньку примерить их. У портнихи оказались куда более ловкие пальцы, чем у миссис Плэттер, и шила она из куда лучшей материи. Там был серый костюм для Пода, правда, рубашку заменяло нечто вроде манишки с воротником и нарисованный галстуком; там было платьице с плиссированной юбкой для Арриэтты и два передничка, чтобы не запачкать его. Хомили пришлось по вкусу ее новое зеленое платье, «с небольшим турнюром», хоть угодить ей обычно было нелегко, и иногда она красовалась в нем до тех пор, пока на лестнице не раздавался сигнал тревоги — шаги миссис Плэттер.

Поду все это казалось ребячеством. Неужели они забыли, удивлялся он, какая опасность им грозит и какая участь их ожидает? Сейчас, когда погода исправилась, мистер Плэттер снова взялся за постройку их «дома». Однако Под их не упрекал. Пусть потешатся, решил он, наперекор злой судьбе.

Но сам он совсем пал духом. «Лучше нам всем умереть, — сказал он жене и дочери как-то раз, — чем провести всю жизнь в клетке на виду у человеков». Он часами сидел, уставившись невидящим взглядом в одну точку.

Под погрузился в такое уныние, что Хомили и Арриэтта перепугались. Они перестали наряжаться и шептались о чем-то друг с другом в уголке. Они пытались развеселить его шутками и смешными историями, они откладывали для него немногие лакомые кусочки, которые изредка им перепадали. Но Под, по-видимому, потерял аппетит. Даже когда они напоминали ему о том, что в воздухе пахнет весной и скоро наступит март, «а в марте с нами всегда что-нибудь случается», — он не выказывал интереса.

— Что-нибудь и верно, с нами случается, — сказал он и снова погрузился в молчание.

Однажды, в то время как он сидел печально в углу картонки, к нему подбежала Арриэтта и взяла его за руку.

— Мне пришла в голову мысль, — сказала она.

Под попытался улыбнуться и ласково сжал ей пальцы.

— Нам ничто не поможет, девонька, — сказал он, — надо глядеть правде в глаза.

— Нет, поможет, — настаивала Арриэтта, — послушай меня, папа. Я нашла то самое, что нам нужно.

— Да, дочка? — ласково сказал он и, слегка улыбнувшись, отвел ей волосы со щеки.

— Да, — сказала Арриэтта. — Мы можем сделать воздушный шар.

— Что?! — воскликнул Под.

Голос его прозвучал так резко, что привлек внимание Хомили, которая поджаривала на газовой горелке ломтик бекона.

— Нам даже не надо его делать, — Арриэтта так торопилась, что слова обгоняли одно другое. — Здесь, в коробках, куча шаров, а там — гора корзинок из-под клубники, и у нас есть чертежи и схемы и все объяснения… — Она потянула его за руку. — Пойди посмотри… я нашла это в одном из номеров «Иллюстрированных лондонских новостей».

В журнале на развороте в две страницы была подробная, написанная специалистом и снабженная чертежами и фотографиями статья, посвященная свободному воздухоплаванию, интерес к которому в то время вновь возрос.

Под мог считать и складывать, но читать он не умел, поэтому Арриэтта, двигаясь со строчки на строчку, прочитала ему статью вслух. Под внимательно слушал, стараясь получше вникнуть в смысл.

— Ну-ка, еще разок, девонька, — время от времени говорил он, хмуря брови от усилия все понять.

— Так… мама, подвинься, пожалуйста, — сказала Арриэтта, потому что Хомили, устав стоять, внезапно села на страницу журнала. — Ты сидишь как раз на том месте, где говорится о скорости ветра…

До сознания Хомили постепенно дошло, что задумали Под и Арриэтта, и теперь она только бормотала:

— О боже… Боже милостивый…

Видно было, что у нее натянуты нервы, что она ни жива, ни мертва от страха, но, памятуя о том, какал участь их ждет здесь, она смирилась с меньшим злом.

— Тут все ясно, — сказал Под после того, как они несколько раз перечитали параграф о чем-то, Что автор статьи называл «покровом» или «оболочкой». — Теперь давай разберемся в той части, где говорится о клапанной веревке и подвесном обруче. Это на верху второго столбца.

И Под с Арриэттой снова шли по странице к ее верхнему краю, и терпеливо, отчетливо, хоть и спотыкаясь порой на длинных словах, Арриэтта перечитала вслух то, что просил отец.

В доступном теперь ящике с инструментами они нашли огрызок карандаша. Под вытащил из него грифель и заточил конец, чтобы Арриэтте было чем подчеркивать самые важные места и делать списки.

Наконец, на третий день углубленной подготовительной работы Под объявил:

— Вник!

Под за это время совершенно преобразился; то, что вначале казалось плодом фантазии Арриэтты, могло стать реальным фактом, и Под был достаточно практичен, чтобы это понять.

Первым делом требовалось разобрать на части сачок. От этого зависел успех всей их затеи. Хомили должна была кусочком лобзика, взятым в ящике для инструментов, разрезать веревку, которой сетка была привязана к ободу. Затем Под распилит обод на части и снимет бамбуковую рукоятку.

— Сачок должен исчезнуть, — объяснил Под, — словно его и не было на свете. Нельзя допустить, чтобы они увидели обод без сетки. А когда мы распилим его, ничего не стоит упрятать куски под пол.

На это понадобилось меньше времени, чем они ожидали, и когда они положили на место планку и засунули в дырки гвозди, Под, который редко пускался в рассуждения, вдруг сказал:

— Ну не странно ли, если подумать, что этот старый сачок, которым нас поймали, окажется орудием нашего спасения?

Когда в ту ночь добывайки легли спать, тело у них ломило от усталости, но на сердце было легко. Под некоторое время лежал без сна, обдумывая важную задачу, которую им предстояло решить утром. Удастся ли наполнить воздушный шарик газом из газового рожка? У него было неспокойно на душе: иметь дело с газом опасно, даже со взрослыми человеками бывали несчастные случаи, не говоря уж о непослушных детях. Еще когда они жили в Фирбэнке, он предупреждал Арриэтту насчет газа, и она, хорошая девочка, не пропустила его слов мимо ушей, всегда помнила, что с газом шутки плохи. Конечно, он примет все меры предосторожности, они распахнут окно, закроют кран в газовой плите и подождут, пока горелка остынет. Давление в газовом рожке хорошее; сегодня вечером, когда миссис Плэттер его зажгла, газ с ревом вырвался наружу; ей всегда приходится, вспомнил Под, немного прикручивать рожок. На каминную доску можно забраться через манекен. Что толку тревожиться, решил Под наконец, они должны, чего бы это ни стоило, сделать проверку и поступать затем в зависимости от результатов. Однако утекло немало времени — для Пода оно вообще остановилось, — пока он уснул.

Операция прошла прекрасно. Надетый горлышком на носик газового рожка и привязанный веревкой к положенной на пол подкове, шарик сперва вяло повис на горелке, но затем — к их несказанной радости — внезапно стал торчком и начал раздуваться. Он делался больше и больше, пока не превратился в огромную, тугую полупрозрачную сферу сочного багряного цвета. Под, удобно усевшись на аляповатых завитках кронштейна, наклонился вперед и закрыл кран газового рожка.

Затем, словно накладывая жгут, он затянул горлышко шара выше носика рожка и снял с него шар. Тот подскочил в воздух, но тут же резко остановился: ведь он был привязан к веревке, которую Под закрепил на подкове.

Арриэтта и Хомили, стоявшие на полу возле подковы, только ахали и охали, глядя на шар. Арриэтта подбежала к веревке и, повиснув на ней всем телом, стала качаться взад и вперед, заставляя шар стукаться о потолок.

— Осторожней! — крикнул Под с груди манекена.

Он медленно спустился вниз, ставя ноги на специально воткнутые для этого булавки. Когда он добрался до круглой клетки ниже бедер, спуск сделался быстрей. — Под перескакивал одним прыжком с одного проволочного обруча на другой ниже.

— Держим все вместе, — сказал он, подбегая, и тоже схватил веревку. — Тяните! — крикнул он. — Тяните изо всех сил! Перехватывайте повыше. Одна за другой. Одна за другой.

Перехватывая веревку руками, они тянули, дергали, качали, и постепенно шар опустился вниз. Веревку быстро продели в дырку для гвоздя в подкове, завязали двойным узлом, и — пожалуйста! — вот он, на привязи, покачиваясь, вращается то в одну, то в другую сторону.

Под вытер пот со лба рукавом.

— Слишком маленький, — сказал он.

— Слишком маленький? — воскликнула Хомили.

Она чувствовала себя пылинкой рядом с этой танцующей темно-красной громадой, внушавшей ей благоговейный страх. И вместе с тем — наслаждалась своим могуществом, заставляя шар одним щелчком пальцев подскакивать и крутиться вокруг своей оси.

— Конечно, слишком маленький, — объяснил ей Под озабоченно. — Иначе нам не удалось бы так легко опустить его вниз. Шар такой величины может выдержать только одну Арриэтту, но нас троих — нет. Да еще сетка и корзина. К тому же мы должны взять балласт.

— Как же нам быть? — в смятении спросила Хомили.

— Мне надо подумать, — сказал Под.

— Что если нам сесть на диету и похудеть? — предложила Хомили.

— Бесполезно. А ты и так худая, как щепка, — сказал Под. У него был очень встревоженные вид. — Нет, мне надо подумать.

— У них есть тут один большой шар, — сказала! Арриэтта. — Лежит в отдельной коробке. Больше этого. Во всяком случае, мне так показалось.

— Что ж, давайте посмотрим, — сказал Под, но голос его звучал безнадежно.

Новый воздушный шар действительно казался больше, на сморщенной резине были какие-то белые знаки.

— Я думаю, что надпись, — сказала Арриэтта, переворачивая крышку коробки. — Да, тут сказано: «Напечатано согласно вашей инструкции». Что бы это могло значить?

— Мне все равно, что это значит! — воскликнул Под. — Меня интересует только его размер. Да, он больше, — продолжал Под, — гораздо больше и тяжелее. Этот шар подойдет по всем статьям. Почему бы его не испробовать, раз уж огонь потушен, а окно открыто.

— А что делать с этим? — спросила Хомили с пола. Она резко ударила шар, он задрожал и стал крутиться.

— Лучше проткнем его, чтобы он лопнул, — ответил Под; он спускался на пол, перебираясь со стола на веревочную лестницу, свисавшую с согнутых булавок на спинке кресла. — И спрячем остатки. Что еще остается?

И Под проколол шар булавкой. Раздался оглушительный взрыв. Шар, быстро съеживаясь, бешено запрыгал по комнате; Хомили с визгом кинулась под манекен. В комнате сильно запахло газом.

— Вот уж не думал, что он лопнет с таким шумом, сказал Под, все еще держа в руках булавку. На его лице удивление боролось с испугом! — Ну, не важно, при открытом окне запах скоро уйдет.

Новый воздушный шар был более громоздким, и забираться с ним на каминную полку было нелегко, так что, прежде чем надевать его на газовый рожок, Поду пришлось немного отдохнуть.

— Можно, я поднимусь и помогу тебе, папа? — позвала его Арриэтта с пола.

— Нет, — сказал он, — еще минутка, и я отдышусь. Просто я немного запыхался…

Более тяжелый, чем первый, шар дольше оставался обвислым, но наконец, поскрипывая и постанывая от усилий, он встал стоймя и продолжал понемногу наполняться.

— О, — восхищенно шепнула Арриэтта, — какой красивый…

Шар был густо-розового цвета, но с каждым мгновением, раздуваясь, делался все светлее. Постепенно на нем стали проступать буквы. Первое слово — было «Стоп!» (с восклицательным знаком). Арриэтта, читавшая его вслух, понадеялась про себя, что это не будет дурным предзнаменованием. Под ним появилось слово «Бэллихоггин», а еще ниже было написано помельче: «Всемирно известный игрушечный городок и чай на берегу реки».

Шар становился все больше и больше. У Хомили сделался встревоженный вид.

— Осторожней, Под, — взмолилась она. — Смотри, как бы он не лопнул.

Еще немного он выдержит, — ответил Под.

Однако Хомили и Арриэтта не сводили с шара обеспокоенных глаз. Но вот наконец розовый в свете качающегося над его головой чудовища Под сказал:

— Пожалуй, хватит, — и, откинувшись к стене, выключил газ. По пути вниз Под взял мерную ленту, висевшую на кронштейне, и измерил букву «й» в слове «чай».

— Ровно три дюйма, — сказал он, — будет по чему проверять объем, когда станем надувать шар в следующий раз.

Под теперь частенько употреблял термины, принятые в воздухоплавании, и приобрел порядочный запас слов, касающихся балласта, строп, канатов, крюков и якорей.

На этот раз, взлетев к потолку, шар приподнят подкову и потащил ее по полу. Хомили, не растерявшись, села на подкову верхом, а Арриэтта подпрыгнула и вцепилась в веревку.

— Вот это уже лучше, — сказал Под, слезая вниз знакомым путем по груди манекена. Он так спешил, что оступился на булавке, но, наклонившись, тут же загнал ее по самую шляпку, чтобы на нее можно было безопасно ставить ногу. Дальше он спускался медленнее, сдерживая свое нетерпение. Когда Под достиг пола, он был растрепанный и красный, несмотря на холодный воздух из открытого окна.

— Поддается? — спросил Под Арриэтту, не успев перевести дыхание.

— Нет, — с трудом выговорила Арриэтта.

Добывайки все вместе ухватились за веревку и попытались стащить шар вниз, но он только крутился под потолком, словно притянутый туда магнитом.

— Хватит, — сказал Под после того, как они все вместе поджали ноги и немного покачались, держась за веревку, что никак не отразилось на шаре. — Отпускайте. Мне надо снова подумать.

Хомили и Арриэтта сидели, не открывал рта, и тревожно смотрели, как, сосредоточенно наморщив лоб, Под меряет ногами комнату. Вот он отвязал шар от подковы и с веревкой в руках провел, его взад и вперед по потолку. Шар легонько подпрыгивал, но послушно двигался следом за Подом по начертанному им пути.

— Время не ждет, Под, — наконец сказала Хомили.

— Я знаю, — ответил Под.

— Я хочу сказать, — с беспокойством продолжала Хомили, — как мы его спустим? Я думаю о Мейбл и Сидни. Его надо спустить до ужина, Под.

— Я знаю это, — сказал Под. Он пересек комнату и остановился у стола. — Нам требуется что-нибудь вроде лебедки… вроде ворота с червяком и червячным колесом.

Он поднял глаза на круглую ручку ящика с инструментами" — Червяком и червячным колесом?.. — недоумевающе переспросила Хомили. — Червяком? — повторила она, словно не веря своим ушам.

Арриэтта, бывшая к этому времени в курсе всего, что касалось воздухоплавания, и знакомая с различными лебедками, громко рассмеялась.

— Эта такая штука, — объяснила она, — которая помогает поднимать тяжесть… ну, например, ты поворачиваешь ручку… — Она резко остановилась, в уме внезапно мелькнула любопытная мысль. — Папа? — взволнованно позвала Арриэтта отца. — Как насчет музыкальной шкатулки?

— Музыкальной шкатулки? — тупо повторил Под.

Арриэтта кивнула. И тут до него дошло, о чем она говорит. Лицо его просияло.

— То, что нам нужно! — воскликнул он. — Ты попала в самую точку. Это нам и вал, и рукоятка, и червяк, и червячное колесо, и все остальное!

Не прошло и минуты, как они открыли музыкальную шкатулку, и Под, забравшись на поставленный стоймя спичечный коробок, внимательно осмотрел механизм.

— Тут есть одна трудность, — сказал он Хомили и Арриэтте, когда они влезли на коробок и стали с ним рядом. — Я с ней справлюсь, но мне нужен подходящий инструмент. Я говорю об этих язычках, — показал он.

Заглянув внутрь шкатулки, они увидели, что Под имеет в виду ряд узких металлических пластинок, свисающих со стержня; это были молоточки, которые, задевая вращающийся цилиндр извлекали из каждого штырька на его поверхности одну звонкую нотку.

— Эти язычки надо снять, не то запутается балластная веревка. Если они сварены со стержнем, тут придется попотеть, но мне кажется, они все держатся на шурупах.

— Мне тоже так кажется, — сказала Арриэтта, наклоняясь вперед, чтобы лучше было видно.

— Ну, с шурупами мы быстро управимся, — сказал Под.

Пока Под лазал в инструментальный ящик, Хомили и Арриэтта в последний раз послушали свою единственную песенку.

— Как жаль, что не удалось сыграть остальные, — сказала Арриэтта. — А теперь мы никогда не услышим их.

— Если мы выберемся отсюда живыми, — сказала Хомили, — я согласна до конца своих дней не видеть никаких музыкальных шкатулок и не слышать, что они играют.

— Ну, живой ты отсюда выберешься, — решительно заявил ей Под.

Он уже вернулся, неся в обеих руках самую маленькую отвертку, какую он смог найти, но и она была величиной с него самого. Под залез на стержень, расставил ноги и, держа ручку отвертки на уровне груди и крепко ее обхватив, сунул острие в канавку винта и стал вращать рукоятку. Первые обороты давались с трудом, но затем отвертка пошла как по маслу.

— Точеные… как в часах, — заметил Под, отвинчивая остальные шурупы. — Тонкая работа эта шкатулка.

Вскоре они смогли снять со стержня все пластинки и обвязать вокруг цилиндра нижний конец балластной веревки; она свободно свисала вниз, слегка качаясь, в то время как шар плавал под потолком.

— Ну, — сказал Под, — делаю первый оборот; посмотрим, что из этого выйдет.

Затаив дыхание, Хомили и Арриэтта глядели, как Под, вцепившись в ручку шкатулки, тащит ее вниз. Веревка натянулась, как струна. Под напряг силы, и шар медленно, но верно стал опускаться. Задрав голову, так, что стала болеть шея, они не спускали с него тревожных глаз, пока наконец — качаясь и подергивая швартов — шар не очутился прямо перед ними.

— Неплохо, да? — сказал Под довольным голосом. Но выглядел он очень бледным и усталым.

— Что нам делать теперь? — спросила Хомили.

— Вернуть шар в прежнее состояние, — сказал Под.

— Выпустить газ, — добавила Арриэтта, так как у Хомили был недоумевающий вид.

— Нам надо сделать что-то вроде платформы, сказал Под, — и перекинуть ее через шкатулку; что-нибудь такое, по чему можно будет ходить…

Он посмотрел по сторонам. Под горелкой газовой плиты, на которой стояла жестянка с клеем, он увидел покоробленный от жара овальный кусок жести, положенный, чтобы уберечь пол.

— Это нам подойдет.

Добывайки уже очень устали, но все же смогли притащить жестяную крышку до шкатулки и взгромоздить ее наверх. Отсюда Поду было удобнее развязывать веревку, стягивающую горло шара.

— Я бы на вашем месте, — сказал Под Хомили, — отошел подальше. Спрячьтесь лучше под стол. Кто знает, что может натворить этот шар.

Когда горло шара полностью освободилось, он поднялся по кривой в воздух, а затем, снова спустившись, несколько раз ударился о пол. С каждым его прыжком запах газа становился сильнее. Смотревшей на него из-под стола Арриэтте казалось, что шар умирает в конвульсиях. Наконец весь газ вышел; шар, сжавшись в комок, неподвижно лежал на полу.

— Ну и денек! — сказала Хомили. — А нам еще надо закрыть окно…

— Что ж, мы зря время не теряли, — сказал Под.

Но к тому моменту, как они закрыли окно — сложный и утомительный процесс — и спрятали все следы своего опыта под полом, они еле держались на ногах. Хотя еще не совсем стемнело, добывайки заползли в картонку и устало растянулись под одеялом. Они были совершенно разбиты.

Когда мистер и миссис Плэттер принесли им ужин, все трое, потеряв всякую связь с окружающим миром, спали глубоким сном. Они не слышали, как вскрикнула миссис Плэттер, увидев, что газ на плите погас. Не слышали они и того, как, втягивая носом воздух и оглядывая комнату, мистер Плэттер недовольно сказал:

— Надо быть поаккуратнее с газом, Мейбл, — здесь ужасно пахнет.

Миссис Плэттер негодующе заявила, что ее винить не в чем:

— Ведь сегодня утром газ зажигал ты сам, Сидни.

— Нет, то было вчера, сказал он.

И так как каждый из них знал, что другому (если его припереть к стене) ничего не стоит солгать, они не поверили друг другу и не пришли ни к какому заключению.

— Так или иначе, — подвел наконец черту мистер Плэттер, — погода сейчас теплая и газ больше не нужен…

И больше горелка не зажигалась.

Следующие десять дней были посвящены серьезному эксперименту под контролем и руководством Пода.

— Медлить нам сейчас нельзя, — объяснил Хомили и Арриэтте Под, — но и горячку пороть тоже не годится. Нам надо составить план работы и выполнять все в свое время, а не за один раз. Мы поставили перед собой большую задачу, Хомили, не стоит ничего делать наспех. Тише едешь — дальше будешь.

— Но когда они открываются, Под?

— Чай на берегу реки? Первого апреля, если дом-клетка будет закончен.

— Спорю, он уже готов. А сейчас середина марта.

— Ты ошибаешься, Хомили. Им еще не прислали зеркального стекла и ручки, которая должна его поднимать. И у них что-то случилось со стоком воды. Их затопило, помнишь? Ты что — не слушаешь, когда они говорят?

— Нет, если они говорят об этой клетке, не слушаю и слушать не хочу, — сказала Хомили. — У меня сразу начинаются "мурашки". Как они принимаются об этом толковать, я тут же лезу под одеяло.

За эти десять напряженных дней Под и Арриэтта столько ходили по страницам "Иллюстрированных лондонских новостей", что почти стерли ногами буквы. Им пришлось отказаться от мысли о том, чтобы управлять клапаном для выпуска газа при помощи веревки, протянутой в корзину сквозь шар. Под объяснил Арриэтте, что этому мешает характер оболочки. Он дотронулся ногой до чертежа:

— Когда оболочка сделана из шелка… как здесь, можно пропустить клапанную веревку сквозь горло шара… но резина эластична, она выжимает из себя газ… если мы оставим горло шара открытым, как показано на рисунке, через десять минут нас не будет в живых.

Под был огорчен этим, потому что он уже придумал, как установить клапан туда, где он и должен быть — на верхушку оболочки, — и практиковался в этом на меньших шарах, которых было в мансарде великое множество.

А пока, в то время как Хомили, вооружившись наточенной Подом иглой, придавала сетке от сачка нужную форму, сам Под вместе с Арриэттой изучал параграф "Равновесие и уменьшение силы тяжести". К балластной веревке был приделан целый ряд петель, к которым, наполнив шар газом, они прицепляли самые разные предметы (корзинку из-под клубники, недоделанную еще сетку, один-два ключа, полое кольцо для подвешивания занавесок, рулон отрывных билетов по полтора шиллинга штука, дающих право на вход в Бэллихоггин) и за которые цеплялись сами. Наконец наступил день, когда они добились устойчивого равновесия. Стоило Арриэтте оторвать один за другим полдюжины полуторашиллинговых входных билетов, — и шар поднимался на два фута, а стоило Поду зацепить за петлю крючок от чемодана, — и шар со стуком шмякался на пол.

Однако добывайки все еще не нашли способа контролировать количество газа в шаре. А значит, подняться они могли, но спуститься — нет. Развязать, как он его называл, "сторожевой узел" на горле шара, даже немного расслабить его, думал Под, все же рискованно. Может произойти взрыв (они видели это уже не раз), и все сооружение — воздушный шар, корзина, балласт — вместе с воздухоплавателями камнем упадет на землю.

— Мы не можем искушать судьбу, — сказал Под Арриэтте. — Нам знаешь, что нужно? Нижний клапан с рычагом управления…

И в десятый раз за день Под полез в ящик с инструментами.

Арриэтта присоединилась к Хомили, сидевшей в уголке возле картонки, чтобы ей помочь. Сетка уже приобрела нужную форму. Хомили по указанию Пода и Арриэтты прошила ее посредине более толстой и прочной ниткой; поскольку она делила шар на две равные половины, проходя по самой большой окружности, ее вполне уместно назвали "экватор". Сейчас Хомили прикрепляла к сетке подвесной обруч; когда сетку наденут на шар, он опояшет горло, и они повесят на него на стропах корзину. В качестве подвесного обруча они использовали полое кольцо с прута для занавесок, благо, уже было известно и не раз проверено, какой у него вес.

— Мама, сетка — просто прелесть! Ты настоящая мастерица!..

— Это совсем нетрудно, — сказала Хомили, — стоит только понять, в чем тут секрет. Не труднее, чем плести кружева.

— Ты придала ей такую красивую форму…

— Ну, твой отец все для меня рассчитал…

— Нашел! — раздался крик Пода из инструментального ящика.

В течение долгого времени его не было ни видно, ни слышно, и вот теперь, наконец, он появился, держа какой-то цилиндрический предмет больше его самого.

— Во всяком случае, я так думаю, — добавил Под и, бережно положив его на стол, вылез наружу. В руке, у него был кусочек лобзика.

Арриэтта со всех ног бросилась бежать через комнату и вскарабкалась к нему на стол. Длинный предмет оказался самопишущей ручкой без колпачка; один зубец выпачканного чернилами золотого пера был сломан. Под уже разобрал свою находку на части, и теперь золотое перо лежало на столе вместе с прикрепленной к нему резиновой трубкой, а пустой корпус — отдельно, рядом.

— Я распилю корпус вот здесь, — сказал Под, — чуть ниже рычага для заправки ручки чернилами, затем отрежу самый кончик резиновой трубки — так, чтобы она выступала за край корпуса дюйма на полтора. Затем, — продолжал он бодро, но, пожалуй, слишком подробно, словно читал наставление (из раздела "Делай сам", подумала Арриэтта, вспомнив "Советы домашним хозяйкам" в своем календаре), — мы снова свинчиваем все вместе, и что мы имеем? Мы имеем самопишущую ручку без колпачка с отпиленной задней частью корпуса, из которого торчит кусок резиновой трубки. Тебе все понятно?

— Пока — да, — сказала Арриэтта.

— Затем, — продолжал Под, — мы отвинчиваем золотое перо…

— А ты сможешь? — спросила Арриэтта.

— Конечно, — сказал Под. — Тут всегда сменные перья. Я тебе покажу.

Сев верхом на корпус. Под сжал его коленями и быстро отвинтил золотое перо.

— Видишь, — сказал он, кладя его в сторону, — теперь там, где оно было, у нас круглое отверстие, ведущее прямо в резиновую трубку. Посмотри…

Арриэтта заглянула внутрь корпуса.

— Да, — сказала она.

— Вот и все, — закончил Под.

"Все? Что — все?" — подумала Арриэтта, но выразила она свою мысль более вежливо:

— Боюсь, я не совсем…

— Ну, что тебе неясно? — нетерпеливо сказал Под, словно его огорчила ее непонятливость. — Мы вставляем передний конец ручки в горло шара — после того, как его надуем, конечно, — чуть пониже сторожевого узла. И крепко обматываем веревкой. Я берусь за заправочный рычаг, как за рукоятку, и тяну его, пока он не встанет под прямым углом к корпусу. Это рабочее положение, когда газ надежно перекрыт. Затем мы развязываем сторожевой узел, — и дело сделано. Не забывай: корпус ручки и резиновая трубка свисают задним концом в корзину. Ты следишь за мной?

Ну, не важно, — продолжал он доверительно. — Ты скоро все поймешь. Так вот, — Под довольно вздохнул, — стоя в корзине, я протягиваю руку к рычагу, медленно подвожу его к корпусу… и газ выходит через резиновую трубку! Попробуй сама, — радостно предложил он, — рычаг двигается легко.

Наступив одной ногой на корпус пера, Под несколько раз поднял и опустил рукоятку. Арриэтта тоже попробовала это сделать; изношенный долгим употреблением заправочный рычаг свободно скользил в пазу.

— А затем, — продолжал Под, — я снова ставлю рычаг так, чтобы он отходил от корпуса под прямым углом… и газ снова заперт. Неплохой клапан, да?

— Поразительно, — сказала Арриэтта, но тут ей внезапно кое-что пришло в голову. — А как же быть с газом — ведь он пойдет прямо в корзину?

— Он останется позади нас! — вскричал Под. — Неужели ты не понимаешь, деточка, — газ все время поднимается, и поднимается быстрее, чем спускается шар. Я все это обдумал; вот почему я хотел, чтобы резиновая трубка была длиннее, чем корпус; мы можем этот ее конец повернуть, куда захотим, но, куда бы мы его ни повернули, газ будет рваться кверху, а мы будем падать вниз. Понимаешь? Мы даже можем с самого начала приподнять конец кверху и прикрепить его к корпусу. Почему бы и нет?

Несколько минут Под молчал, обдумывая эту мысль.

— Да и газа будет не так много… стоит мне приноровиться. Надо только выпускать его постепенно.

В последние дни, полные волнующих событий, Арриэтта не раз вспоминала Спиллера. Как бы ловко он приладил сетку — дело Хомили и Арриэтты, — когда шар стал наполняться газом из рожка! В то время как Под регулировал подачу газа, они — голыми руками или при помощи костяного крючка для вязанья — подтягивали ячейки: очень утомительное занятие. Заключенная в сеть оболочка росла, раздувалась, пока буква "й" в надписи "Чай на берегу реки" не приобрела нужных размеров.

— Экватор, — сказал им Под, — должен делить шар ровно пополам, чтобы подвесной обруч висел прямо и корзина не кренилась.

Как бы Арриэтте хотелось, чтобы Спиллер был вместе с ними, когда они в первый раз подвешивали корзину к подвесному обручу стропами из рафии! Они делали это, стоя на платформе, перекинутой через открытую музыкальную шкатулку; чтобы удержать корзинку, в нее для веса положили ключи.

А в тот раз, когда они впервые поднялись под потолок, и Под, осторожно орудуя рычагом клапана, мягко посадил их на землю! Уж Спиллер не дал бы Хомили выпрыгнуть из корзины, как только она коснулась пола. Это была роковая ошибка: с ужасающей скоростью шар снова взмыл вверх и ударился о потолок с такой силой, что Под и Арриэтта чуть не вылетели из корзины на голову Хомили, которая, заливаясь слезами, в отчаянии металась внизу. Прошло немало времени, пока им удалось спуститься, хотя они полностью открыли клапан. Все это совершенно вывело Пода из равновесия.

— Ты должна помнить, Хомили, — хмуро сказал он, когда снова привязанный к музыкальной шкатулке шар медленно съеживался, освобождаясь от газа, — что ты весишь столько же, сколько два ключа от кожаного саквояжа и полтора рулона входных билетов. Ни один пассажир не должен выходить, а тем более выскакивать из корзины до тех пор, пока шар не сожмется до конца. — У Пода был очень серьезный тон. — Нам повезло, что тут есть потолок. Представь, что мы были бы на открытом воздухе… Знаешь, что произошло бы?

— Нет, — хрипло прошептала Хомили, вытирая щеки тыльной стороной руки и в последний раз всхлипывая.

— Мы с Арриэттой взлетели бы на двадцать тысяч футов, и нам был бы каюк.

— О господи! — прошептала Хомили.

На такой огромной высоте, — продолжал! Под, — газ стал бы расширяться так быстро, что разорвал бы оболочку. — Под укоризненно посмотрел на жену. — Разве что у нас хватило бы присутствия духа открыть клапан и держать его открытым все время подъема. Но в этом случае, начав наконец спускаться, мы спускались бы слишком быстро. Нам пришлось бы все выбросить за борт — балласт, снаряжение, одежду, продовольствие, возможно даже — одного из пассажиров…

— О нет, нет! — прошептала Хомили.

— И, несмотря на все это, — закончил Под, — мы, вероятно, все равно потерпели бы крушение.

Хомили молчала; внимательно вглядевшись ей в лицо, Под продолжал, но теперь уже мягче:

— Это не увеселительная прогулка, Хомили.

— Я знаю! — горячо сказала она.

Но когда (двадцать восьмого марта) они в последний раз распахнули окно и, оставив его открытым, медленно поплыли на воздушных волнам навстречу бледному весеннему солнцу, Арриэтте это показалось настоящей увеселительной прогулкой. Момент отлета наступил неожиданно, ведь он зависел от погоды и ветра, и предсказать его, было трудно. Вечером они легли спать как обычно, а утром, еще до того, как Мейбл и Сидни принесли им завтрак, Под, изучающе посмотрев на ветку дуба за окном, объявил, что настал Знаменательный День.

Арриэтте трудно было в это поверить, да и сейчас по-прежнему казалось невероятным. Они летели совершенно бесшумно, словно во сне…

Только что они были в комнате, пропахшей запахом заточения, а в следующий миг — легкие, как пушинка, парили над необъятной панорамой, над окутанными светло-зеленым покровом лугами и холмами, теряющимися вдали.

Пахло влажной землей; на мгновение этот свежий запах уступил место чаду из кухни миссис Плэттер. Отовсюду доносилось множество негромких звуков — звяканье велосипедного звонка, топот лошадиных копыт и ворчливый мужской бас: "Но, милая…". Затем вдруг послышался голос миссис Плэттер, которая стояла у окна:

— Надень пальто, душенька, если ты собираешься быть там долго…

Посмотрев вниз на гравиевую дорожку, добывайки увидели мистера Плэттера, который, держа в руке сумку с инструментами, направился на островок. Сверху он выглядел очень странно — голова казалась ниже плеч, а прямо из-под них мелькали ноги.

— Будет достраивать клетку, — сказала Хомили.

Они рассматривали — без особого любопытства — игрушечный городок мистера Плэттера, казавшийся с высоты собственным планом, и реку, уходившую змеясь к трем тополям, которые Под называл ПЗ[1].

За последние несколько дней он пристрастился к сокращениям воздухоплавательных терминов, например, называл музыкальную шкатулку ВП[2] или ТО[3]. Сейчас, поднявшись над поблескивающей шиферной крышей дома, они осторожно выясняли, какова их ОВ[4].

После многократных пробных подъемов к потолку и спусков на пол добывайки привыкли к корзине и чувствовали себя в ней как дома. Арриэтта — она отвечала за балласт — взглянула на родителей. Под стоял, положив руку на рычаг самопишущей ручки, другими словами — на рукоятку клапана, со спокойным и сосредоточенным видом. Хомили, хотя и бледная, деловито перекладывала на другое место моток якорного каната, так как один зубец якоря просунулся через дно корзины.

— Может, за что-нибудь зацепился, — пробормотала она.

Якорь был сделан из двух открытых английских булавок, прочно примотанных проволокой одна к другой.

Под, много дней подряд при помощи листьев дуба изучавший направление ветра, заметил, в то время, как плавно, словно вальсируя, они кружили над крышей:

— Ветер попутный, но слишком слабый. Два билета, Арриэтта, — добавил он, не спуская глаз с дерева. — Немного подождем, посмотрим, что это даст.

Арриэтта оторвала от рулона два билета и кинула их за борт. Они, трепеща, опустились на шифер крыши, скользнули и замерли.

— Еще два, — сказал Под и тут же, глядя, как неотвратимо надвигается на них дерево, добавил: — Лучше три.

— Я бросила уже на шесть шиллингов, — запротестовала Арриэтта.

— Хорошо, — сказал Под, заметив, что пар идет вверх. — Пока хватит.

— Но я уже кинула, — сказала Арриэтта.

Они пролетели над дубом на безопасном расстоянии: шар продолжал подниматься, земля уходила вниз.

Хомили посмотрела за борт.

— Осторожней, Под, — сказала она.

— Все в порядке, — успокоил ее Под, — сейчас я его спущу.

Несмотря на то, что конец резиновой трубки был поднят, они почувствовали запах газа.

Даже на такой высоте все звуки были отчетливо слышны. До них доносился стук молотка — это мистер Плэттер сколачивал для них клетку, и — хотя казалось, что железная дорога далеко, — громыхание колес на стрелках. В то время как они снижались — быстрее, чем ожидал Под, — их увлекло воздушным течением за пределы сада и понесло по нисходящей спирали над шоссе; его широкая, освещенная солнцем лента, извиваясь, терялась вдали. С одного бока лента эта казалась обтрепанной — из-за тени, падавшей от живой изгороди и хилых придорожных деревьев. По шоссе медленно ползла крестьянская повозка; спереди с поводьями в руках сидела женщина, сзади спал мужчина.

— Мы удаляемся от нашей ПЗ, — сказал Под. — Пожалуй, брось вниз еще три билета, — здесь ветер слабее, чем наверху…

Поднимаясь, они пролетели над одним из построенных мистером Плэттером домиков: их затопил поток металлических звуков — кто-то упражнялся в игре на пианино. Залаяла собака.

Подъем ускорился — благодаря трем законным билетам и четвертому, брошенному Арриэттой им вдогонку. Она сделала это, поддавшись внезапному порыву, и сразу поняла, что совершила ошибку. Они должны подчиняться пилоту, от этого зависит все, даже их жизнь, а как он может управлять воздушным кораблем, если она будет нечестно выполнять команды? Шар продолжал подниматься, и Арриэтту все сильней мучила совесть. Они летели над большим лугом, где паслись коровы, и с каждой секундой они на ее глазах становились все меньше. Однако дрожащее "му-у" прорезало спокойный воздух и достигло их ушей. Арриэтта услышала песню жаворонка, а когда они пролетали над вишневым садом, почувствовала клейкий аромат нагретых солнцем почек и распустившихся цветов. "Больше похоже на середину апреля, чем на конец марта", — подумала она.

— Спиллеру бы очень понравилось, — сказала Арриэтта громко.

— Возможно, — довольно сухо отозвалась Хомили.

— Когда я вырасту, я, наверно, выйду за него замуж.

— За Спиллера? — удивленно воскликнула Хомили.

— А чем он плох? — спросила Арриэтта.

— Ну, я не говорю, что он чем-то особенно плох, — нехотя признала Хомили, — особенно если его отмыть и привести в приличный вид… Но, где ты думаешь, вы будете жить? Ведь он не сидит на месте.

— Я буду ездить вместе с ним, — сказала Арриэтта.

Хомили уставилась на нее.

— Интересно, что ты еще скажешь? И где — на воздушном шаре. Выйти замуж за Спиллера! Ты слышал, Под?

— Да, слышал, — ответил он.

Они все еще поднимались.

— Ему нравится жить на открытом воздухе, — сказала Арриэтта, — и мне тоже.

— Выйти за Спиллера! — пробормотала про себя Хомили; она никак не могла это переварить.

— И если мы все время будем ездить с места на место, нам будет легче приезжать вам в гости…

— Значит, уже дошло до "мы"? — сказала Хомили.

— …а я не смогла бы этого делать, — продолжала Арриэтта, — если бы вышла замуж в семью, которая постоянно живет в Бедфордшире.

— Но тебе только шестнадцать! — воскликнула Хомили.

— Семнадцать… почти что, — сказала Арриэтта. Немного помолчав, она добавила: — Думаю, мне следует ему об этом сказать…

— Под! — воскликнула Хомили. — Ты слышишь? Может быть, на нее подействовала высота? Или еще что-нибудь — у девочки ум за разум зашел.

— Я пытаюсь поймать ветер, — сказал Под; он, не мигая смотрел наверх, туда, где легкое, прозрачное облачко чуть заметно плыло к солнцу.

— Понимаешь, — спокойно продолжала Арриэтта (она вспоминала свои беседы с мисс Мензиз, ее голубые глаза, полные слез), — он такой стеснительный и так много разъезжает, что может сам и не додуматься до того, чтобы меня спросить. А потом ему надоест жить в одиночестве, и он женится на какой-нибудь, — Арриэтта приостановилась, — на какой-нибудь ужасно милой добывайке с толстыми ногами…

— Где ты видела добываек с толстыми ногами? — воскликнула Хомили. — Об этом и слыхом не слыхать. Разве что у твоей тети Люпи… Хотя своими глазами я ее ног не видела… — добавила она задумчиво, глядя наверх, словно следуя за взглядом Пода. — Но что за глупости ты говоришь, Арриэтта! Начиталась в этом своем журнале всякой ерунды. Да вы со Спиллером словно брат с сестрой!

Только Арриэтта хотела сказать, — но не сразу смогла найти подходящие слова, — что детская дружба — неплохая проверка для будущего союза, как что-то заслонило от них солнце, и в корзине стало вдруг холодно и сыро. Верхушка оболочки скрылась в тумане, земля внизу стала не видна.

Добывайки уставились друг на друга. Все исчезло, существовала лишь корзина в красных клубничных пятнах, окруженная белой стеной, и они трое, напуганные до полусмерти.

— Ничего страшного, — сказал наконец Под, — мы попали в облако. Я немного выпущу газ.

Они молча смотрели, как он это делает, не сводя глаз с его твердой руки на клапанном рычаге. Им казалось, что она едва движется.

— Самую малость, — объяснил он спокойно. — Сетка намокла, а вода — вещь тяжелая. Это нам поможет. И, кажется, мы нашли ветер.

Внезапно они снова очутились под безоблачным небом; легкий ветерок нес их ко все еще далекой ПЗ.

— Не удивлюсь, — весело сказал Под, — если мы наконец достигли своей ОВ.

Хомили поежилась.

— Мне это вовсе не понравилось.

— И мне, — согласилась с ней Арриэтта.

В корзине ветер совсем не чувствовался, и она повернула лицо к солнцу, с благодарностью нежась в его вернувшихся вдруг лучах.

Они пролетели над группой домов, расположенных вокруг небольшой приземистой церкви. Возле лавки стояли кучкой три человека с корзинами в руках, и до добываек донесся взрыв сердечного смеха. В саду за домом какая-то женщина — они видели ее со спины — развешивала на веревке белье; оно висело совсем неподвижно.

— Там, внизу, почти нет ветра, — заметил Под.

— Да и здесь, не больно много, — отозвалась Хомили.

Несколько минут они молча глядели на землю.

— Не понимаю, почему никто из них не взглянет вверх, на небо! — неожиданно воскликнула Арриэтта.

— Человеки редко смотрят вверх, — сказал Под, — слишком заняты собственными делами.

Он приостановился, подумал.

— Разве что услышат внезапный грохот… или увидят яркую вспышку, или что-нибудь в это роде. Им не надо все время быть начеку, как добывайкам.

— Или птицам, — сказала Арриэтта, — или мышам…

— И всем тем, на кого охотятся, — добавил Под.

— А на человеков кто-нибудь охотится? — спросила Арриэтта.

— Насколько мне известно — никто, — сказал Под. — А пошло бы и им на пользу, побывали бы в нашей шкуре, попробовали бы хоть раз в жизни, каково это.

Под снова замолчал, затем добавил:

— Говорят, они охотятся друг на друга…

— Быть того не может! — возмущенно воскликнула Хомили (для нее, воспитанной согласно строгому кодексу добываек, где первое правило — один за всех и все за одного, слова Пода были равносильны обвинению всей человеческой расы в людоедстве). — Нехорошо так говорить. Под. Ни одно живое существо не может упасть так низко.

— Но я слышал это своими ушами, — не уступал ей Под. — Иногда в одиночку, а иногда скопом: куча на кучу.

— Человеки на человеков?! — переспросила Хомили. — Подумать только!

У нее не укладывалось в голове.

Под кивнул.

— Да, человеки на человеков.

Пораженная его словами, Хомили посмотрела вниз на велосипедиста, точно даже представить себе не могла подобную испорченность натуры. Велосипедист выглядел самым обыкновенным человеком, а на таком расстоянии был даже похож на добывайку. Он ехал, сворачивая то влево, то вправо, по нижнему склону холма, пока не скрылся в воротах кладбища. Хомили недоверчиво проводила его глазами.

Внезапно до них донесся запах тушеной баранины с луком, затем пахнуло ароматом кофе.

— Дело идет к полудню, — сказал Под; не успел он кончить фразы, как часы на церкви пробили двенадцать.

— Меня беспокоят эти вихры, — сказал Под некоторое время спустя, когда шар снова пошел по спирали вниз, оставив реку сбоку. — Они как-то связаны с тем, что земля нагревается от солнца.

— Может быть, перекусим? — внезапно предложила Хомили.

У них было с собой несколько тонких ломтиков ветчины, кусочек сыра, несколько зернышек вареного риса из пудинга и большая долька апельсина, чтобы утолить жажду.

— Лучше еще подождем, — сказал Под, держа руку на рычаге клапана.

Шар шел вниз.

— Почему? — спросила Хомили. — Скоро два часа.

— Знаю, — сказал Под, — но лучше еще повременить… если мы выдержим. Может быть, нам придется выбросить груз… при угрозе аварии… а как ты выбросишь провиант, если он уже съеден?

— Не пойму, о чем ты толкуешь, — проворчала Хомили.

— О том, чтобы кинуть еду за борт, — объяснила Арриэтта; по приказу Пода она оторвала еще два билета.

— Понимаешь, — сказал Под, — тут то одно, то другое, вот я и выпустил слишком много газа.

Хомили ничего не ответила. Несколько минут прошло в молчании.

— Мне не нравится, как мы крутимся, — проговорила Хомили, — сперва церковь была справа, теперь она слева. Понимаешь, трудно сказать, где ты, когда каждую минуту видишь что-нибудь другое.

— Все будет в порядке, — сказал Под, — стоит нам поймать ветер. Оторви еще парочку, — сказал он Арриэтте.

Этого оказалось достаточно: они плавно поднялись вверх и, подхваченные воздушным течением, медленно поплыли к реке.

— Если мы не потеряем этот ветер, — сказал Под, — нам ничто не грозит.

Он пристально смотрел вперед, откуда, испещренные солнечными бликами, к ним приближались, становясь все отчетливей, три высоких тополя.

— Сейчас мы летим прекрасно.

— Ты думаешь, мы можем попасть в Литл-Фордэм?

— Вполне вероятно, — сказал Под.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказала Хомили, прищуриваясь, так как полуденное солнце резало ей глаза, — тут все — дело случая: попал или промазал.

— Не совсем, — сказал Под и выпустил немного газа. — Мы станем снижаться медленно, постепенно. Когда окажемся близко от земли, скинем балластную веревку, она действует вроде тормоза. И как только я отдам приказ, Арриэтта сбросит якорь.

Хомили снова замолчала и, не отрываясь, смотрела вперед. Как ни убедительно звучали слова Пода, она не могла не волноваться. Река, змеясь и петляя, плыла им навстречу, пока наконец не оказалась прямо под ними. Дул легкий ветерок. Этот ветерок шелестел листьями трех тополей и колыхал их ветви, протянутые к добывайкам, — казалось, деревья кивали им и манили их к себе. Шар приближался к тополям, словно его тянули на канате.

Под выпустил еще немного газа.

— Пожалуй, размотай балластную веревку, — сказал он Арриэтте.

— Уже?

— Да, — сказал Под. — Надо быть наготове.

Земля, слегка поворачиваясь, все надвигалась.

Вот купа дубов отодвинулась в сторону, и добывайки увидели впереди, под углом к горизонту, так давно утраченный Литл-Фордэм.

— Не верю своим глазам, — прошептала Хомили, когда, вне себя от радости, они глядели прямо в сад мистера Потта.

Им были видны рельсы, поблескивающие на солнце, флюгер, сверкающий на верхушке колокольни, неровные крыши домов вдоль узкой Главной улицы и печная труба их собственного, милого сердцу Виноградного домика. Им был виден палисадник перед домом мистера Потта и за темной зеленью изгороди из боярышника — солнечный кусок улицы. По ней большими шагами, свободно, молодо шла фигура в костюме из твида. Добывайки знали, что это мисс Мензиз, которая направляется домой пить чай. "А мистер Потт, подумала Арриэтта, — уже успел уйти".

Воздушный шар спускался все быстрей.

— Осторожней, Под, — взмолилась Хомили, — ты окунешь нас прямо в реку.

И тут в дальнем конце сада возникло что-то, похожее на полупрозрачную ленту. Опустившись еще ниже, они увидели, что это крепкая проволочная сетка, идущая вдоль берега реки. Мистер Потт принял меры предосторожности и надежно оградил свои сокровища.

— Давно пора, — мрачно сказала Хомили. Затем, вдруг отчаянно вскрикнула и прижалась к стенке корзины: река стремительно вздымалась им навстречу.

— Приготовь якорь! — крикнул Под.

Но в этот самый момент корзина ударилась о воду и накренилась на бок; в кучах брызг их по-/ тащило вперед. Все трое потеряли равновесие и, по колено в бурлящей воде, вцепились в стропы; шар плясал на волнах. Поду удалось закрыть клапан, а Арриэтта, держась одной рукой, другой пыталась освободить якорь. Но Хомили, прежде чем ей успели помешать, в панике кинула за борт кусок сыра. Под ее вопли шар резко подпрыгнул вверх, а затем также резко остановился. Рулон билетов пролетел между добывайками и, упав в реку, поплыл по течению. Если бы добывайки не держались за стропы, они последовали бы за рулоном; их подбросило в воздух, а затем они свалились друг на друга обратно в корзину; английские булавки, из которых был сделан якорь, застряли в проволочной сетке. Ограда так тряслась, скрипела и гнулась, будто ее вот-вот выдернут из земли, а когда Под, уцепившись за рычаг клапана, посмотрел вниз, он увидел, что острие булавки отходит в сторону.

— Одна лапа скоро соскочит, — сказал Под.

Корзина чуть не перевернулась в воздухе, казалось, ее рвут на части: сверху — освободившийся от балласта шар, снизу — тормозящий его движение якорь. Газ выходил слишком медленно. Это была гонка на время.

Добываек непрестанно заливало водой. Они стоили, прижавшись спинами к бывшему полу, упираясь ногами в боковую стенку. Белые, как мел, тяжело дыша, они неотрывно смотрели вниз Угол между раскрытой булавкой и ее острием делался все больше.

Внезапно Под принял решение.

— Возьми балластную веревку и передай мне, — сказал он Арриэтте, — она мне понадобится. Я спущусь на берег по якорному канату.

— Ой, Под! — жалобно воскликнула Хомили — А если мы вдруг взлетим без тебя?

Но Под будто не слышал.

— Быстрей! — крикнул он Арриэтте.

И когда она подтащила к нему балластную веревку, Под взял в руки ее свободный конец и, перепрыгнув через борт корзины, стал на якорный канат. Они видели, как он скользит вниз, к земле, зажав балластную веревку под мышкой, как становится поустойчивее на верху ограды, как спускается на две ячейки вниз, как быстро, орудуя одной рукой, продевает конец веревки сквозь ячейку и крепко завязывает ее двойным узлом.

Затем его маленькое квадратное лицо поднялось к ним.

— Крепче держитесь за стропы, — крикнул Под, — сейчас немного дернет!

Он передвинулся на несколько ячеек в сторону, чтобы ему было удобнее следить за булавкой.

Она выскочила из сетки с резким металлическим щелчком, быстрее, чем они ожидали, и взмыла по дрожащей кривой, как хлыстом, перерезав воздух. Шар сделал безумный прыжок вверх, но был остановлен привязанной к ограде веревкой. Казалось, он напрягает последние силы, стремясь освободиться, но все было тщетно. Хомили и Арриэтта прильнули друг к другу, смеясь и плача одновременно в приступе безудержной радости. Под успел поставить их на мертвый якорь в самый последний момент.

— Ну, теперь вам ничего не угрожает! — весело крикнул Под. — Осталось только ждать.

И задумчиво посмотрев вокруг, он полез по сетке на землю.

— Ты куда, Под? — пронзительно позвала его Хомили.

Он приостановился и снова поднял лицо вверх.

— Подумал, не заглянуть ли мне домой — из нашей трубы идет дым, похоже, там есть кто-то.

— А мы как же? — крикнула; Хомили.

— Вы постепенно опуститесь, ведь газ будет все время выходить, — тогда переберетесь через ограду. Но я скоро вернусь, — добавил он.

— Где это видано! — воскликнула Хомили. — Уйти и оставить нас одних!

— Ну а что ты хочешь, — спросил Под, — чтобы я стоял тут, внизу, и любовался на вас? Я не задержусь там, и если это, скажем, Спиллер, он нам, конечно, поможет. У вас все в порядке, — продолжал Под. — Когда шар спустится на воду, подтащите к себе балластную веревку — подтянитесь к самому берегу.

— Где это видано! — повторила Хомили, словно не веря собственным глазам, в то время как Под слезал по ограде.

Дверь Виноградного домика была не заперта, и Под распахнул ее. В незнакомом Поду очаге пылал огонь, на полу спал Спиллер. Когда Под вошел, он вскочил на ноги. Они уставились друг на, друга. Узкое лицо Спиллера выглядело усталым, глаза запали.

Под медленно улыбнулся…

— Хелло! — сказал он.

— Хелло! — ответил Спиллер и с тем же непроницаемым видом нагнулся, поднял с пола несколько ореховых скорлупок и бросил их в огонь. Пол тоже был новый, заметил Под, из дерева медового цвета; перед очагом лежал вязаный коврик.

— Давненько не виделись, — бросил Спиллер, глядя в огонь.

Под заметил, что в очаг была вделана небольшая железная плита.

— Да, — подтвердил Под. — Мы всю зиму прожили в мансарде.

Спиллер кивнул.

— Ты ведь знаешь, — сказал Под, — такая комната на верху человечьего дома.

Спиллер снова кивнул и отшвырнул обломок упавшей из очага скорлупы за решетку. Весело треща, скорлупа ярко вспыхнула.

— Не могли оттуда выбраться, — сказал Под.

— А-а, — неопределенно протянул Спиллер.

— Пришлось сделать воздушный шар, — продолжал Под, — и вылететь в окно.

Спиллер затаил дыхание и бросил на него выжидательный взгляд.

— Арриэтта и Хомили сейчас там, в корзине. Шар зацепился за ограду.

Глаза Спиллера метнулись было к окну, но отсюда проволочная сетка была не видна, и он снова уставился в пол.

— Наподобие лодки? — спросил он, помолчав.

— В некотором роде, — улыбнулся Под. — Хочешь посмотреть? — вскользь спросил он.

Что-то промелькнуло на лице Спиллера — искра, которая тут же погасла.

— Почему бы и нет? — согласился он.

— Это может быть тебе интересно, — сказал Под с ноткой грусти в голосе.

Он снова обвел глазами комнату.

— Я вижу, тут все переделано, — заметил Под.

Спиллер кивнул:

— Проточная вода и все прочее…

— Проточная вода! — воскликнул Под.

— Угу, — сказал Спиллер, двигаясь потихоньку к дверям.

Под посмотрел на трубы над раковиной, но не тронулся с места, чтобы открыть кран. На столах и полу валялась в беспорядке добыча Спиллера: ласточкины яйца, пустые скорлупки, орехи, зерна — и на листе одуванчика — шесть сморщенных копченых пескарика.

— Жил здесь это время? — спросил Под.

— Случалось, — ответил Спиллер, переминаясь с ноги на ногу у самого порога.

И снова глаза Пода обвели комнату. Несмотря на хаос, устроенный Спиллером, общий ее характер все равно был виден: простые, удобные стулья, стол с деревянной столешницей, которые можно мыть щеткой, деревянный кухонный шкаф с полками для посуды, половики ручной вязки — все в народном стиле, и все очень практично.

— Пахнет человеками, — заметил Под.

— Пожалуй, — согласился Спиллер.

— Может, немного приберем? — предложи Под. — Это не займет много времени. И, словно в оправданье, добавил: — Для нее главное — первое впечатление, если ты понимаешь, что я имею в виду. Уж такая она. И… — внезапно он остановился: тишину распорол резкий звук.

— Что это? — спросил Спиллер.

— Воздушный шар! — вскричал Под и, вдруг побелев, посмотрел в окно — ноги у него стали словно ватные. — Он лопнул!

И оттолкнув в сторону Спиллера, Под кинулся к дверям.

Хомили и Арриэтта, напуганные, но невредимые, изо всех сил вцепились в проволочную ограду. Пустая корзина свободно болталась на сетке шара, похожей сейчас на птичье гнездо; клочья лопнувшей оболочки переплелись со стропами и даже, казалось, с проволокой.

— Мы так славно его опустили, — услышал Под запыхавшийся голос Хомили, когда они со Спиллером поднимались наверх с ячейки на ячейку.

Не двигайтесь с места! — крикнул Под.

— …Спустился, как во сне, Под, — продолжала Хомили, — как птичка…

— Очень хорошо, — отозвался Под, — только сейчас стойте спокойно, не сходите с места.

— …а потом ветер переменился, — не умолкала Хомили, плача, но по-прежнему крича во все горло, — и закружил нас… и бросил прямо на эту колючую сетку… Но шар так чудесно спускался, Под, легкий, как пушинка. Правда, Арриэтта?

Но Арриэтта, которой гордость не позволяла, чтобы ее спасали, уже была далеко внизу. Спиллер во весь дух карабкался ей навстречу; они столкнулись в ячейке сети.

— Ты лезешь не по той стороне, — сказал Спиллер.

— Я знаю. Я скоро перейду.

На глазах ее были слезы, щеки пылали, косы расплелись и волосы рассыпались по плечам.

— Помочь? — спросил Спиллер.

— Спасибо, не надо. Справлюсь сама, — и, стараясь не встретиться с его любопытным взглядом, Арриэтта поспешила вниз.

Она чуть не плакала; все должно было быть совсем иначе, Спиллер никогда не поймет, что такое воздушный шар, раз он не видел его надутым; одними словами не передать, что им пришлось пережить, через что пройти, чтобы его сделать, и какого головокружительного успеха они достигли. Что они могли теперь показать? Старую корзину из-под клубники в красных пятнах, несколько лоскутьев съежившейся резины и клубок спутанных веревок. Всего несколько минут назад они с матерью так ловко, так красиво спускали шар на землю. Оправившись от панического страха и овладев собой, Хомили, как это часто с ней бывало, вдруг успокоилась. Возможно, она поняла, что она снова дома, увидела, как их городок, такой же, как раньше, мирно нежится под полуденным солнцем, а из трубы Виноградного домика неожиданно струится в небо дымок — трепещущий на ветру приветственный вымпел, — значит, дом обитаем, и огонь только что разожжен. И зажжен он не мисс Мензиз, которая уже давно скрылась из виду, и не Подом, который еще не успел подойти к дому. Кем же тогда, как не Спиллером? Арриэтта и Хомили почувствовали себя среди друзей и, гордые успешным побегом, жаждали показать свое мастерство. Они аккуратно свернули веревки и канаты, сложили снаряжение и прибрали в корзине. Они выжали мокрые платья, а Хомили даже причесалась. Затем методично и спокойно взялись за дело так, как наказывал Под.

— Ужасно! — воскликнула Арриэтта, взглянув наверх, когда она добралась до последней ячейки сетки.

Она увидела, как отец показывает матери, куда ей поставить ногу, увидела Спиллера, который залез на самый верх ограды — а как же иначе? — и деловито изучает обломки крушения. Арриэтта полном унынии сошла с сетки на землю, сорвала лист подорожника и, бросившись навзничь на это пружинистое ложе и заложив руки за голову, стала хмуро глядеть в небо.

Когда Хомили при помощи Пода спустилась наконец вниз, у нее тоже был расстроенный вид.

— Это не мы, мы все делали правильно, — повторяла она. — Просто ветер переменился.

— Я знаю, знаю, — утешал ее Под, — забудь об этом… Шар сослужил свою службу, а дома тебя ждет сюрприз. Вы с Арриэттой идите вперед, пока мы со Спиллером заберем здесь, что можно.

Когда Хомили увидела все новшества в доме, ее стало трудно узнать. "Как будто, — подумала Арриэтта, глядя на выражение ее лица, — она попала в рай". Сперва, не веря своим глазам, она застыла на месте, затем, дав волю радости и волнению, забегала, как безумная, по комнатам, рассматривая одно, трогая другое, переставляя третье и сопровождая все это восторженными восклицаниями.

— Они разделили верхнюю комнату надвое, теперь там есть комната и для тебя, Арриэтта. Погляди только на раковину, прошу тебя, Арриэтта! — Вода из крана и все остальное! А что это за штука на потолке?

— Лампочка от ручного фонарика, — сказала Арриэтта, как следует ее разглядев. А за черным ходом под навесом они нашли большую квадратную батарейку.

— Значит, у нас теперь есть электричество, — прошептала Хомили, отступая от навеса. — Лучше здесь ничего не трогать, — продолжала она с благоговейным страхом, — пока не придет отец. И помоги мне собрать барахло, которое разбросал здесь Спиллер, — проговорила она взбудоражено. — Да, мне жаль то несчастное создание, которому придется вести хозяйство в его доме…

Глаза ее сияли. Она повесила новое платье перед огнем сушиться, и, радуясь, что снова их видит, переоделась в свои старые вещи. Арриэтта, — она все еще была почему-то в плохом настроении, — обнаружила, что старое платье ей мало.

— У меня в этом дурацкий вид, — недовольно сказала она, пытаясь одернуть вязаный жакет.

— Да кто тебя здесь увидит, — сказала Хомили, — кроме отца и Спиллера?

Все это время, не жалея сил и не покладая рук, она чистила, мыла, перекладывала, переставляла. Скоро ни одна вещь не стояла на прежнем месте, и комната приняла довольно странный вид.

— Да, трудно что-нибудь сделать, когда и кухня, и столовая, и гостиная, — все вместе, — с трудом переводя дыхание, заметила Хомили, обозревая плоды своего труда. — И я все еще не уверена насчет этого шкафчика.

— Что с ним не так? — спросила Арриэтта, мечтавшая об одном — сесть и отдохнуть.

— Пожалуй, когда он стоял на старом месте, было лучше.

— Неужели нельзя оставить все это мужчинам? — сказала Арриэтта. — Они скоро вернутся… к ужину.

— В том-то и дело, — сказала Хомили. — Если двигать, то двигать сейчас, до того, как я принялась за стряпню… Там, где он сейчас, он выглядит ужасно, — сердито сказала она. — Портит всю комнату. Ну-ка, Арриэтта, берись… На это уйдет одна-две минуты.

Но когда кухонный шкафчик попал на свое прежнее место, сделалось видно, что вся остальная мебель стоит вкривь и вкось.

— Стол хорошо уместится вон там, — сказала Хомили, — если мы немного подвинем комод. Ты берись за один конец, Арриэтта…

И они сделали еще несколько перестановок; наконец Хомили была довольна результатом.

— Хлопоты, конечно, — весело сказала она, обводя глазами комнату, — но вполне оправдывают себя. Сейчас здесь куда уютней, правда, Арриэтта? Чувствуешь, что все стоит, как надо.

— Да, — сухо проговорила Арриэтта, — потому что все вернулось на свой места.

— Что ты имеешь в виду? — воскликнула Хомили.

— Что все находится там, где было с самого начала, — сказала Арриэтта.

— Глупости! — сердито оборвала ее Хомили, но когда она посмотрела вокруг, в ее взгляде не было уверенности. — Ну, пожалуй, табурет, и правда, стоял под окном. Но нам некогда тратить время на споры, мужчины вот-вот вернутся, а я не бралась за ужин. Будь хорошей девочкой, сбегай к ручью и принеси несколько листиков кресс-салата.

Позднее, когда, поужинав и вымыв посуду, они все четверо собрались у очага, Арриэтта почувствовала, что Спиллер начинает действовать ей на нервы. Он просто помешался на этом воздушном шаре, иначе не скажешь. Прошло каких-то несколько часов, а он уже никого не видит, никого не слышит, ни о ком и ни о чем не думает, кроме этих дурацких лоскутов сморщенной резины, надежно спрятанных в задней комнате бакалейной лавки вместе с остальными воздухоплавательными принадлежностями. Конечно, когда, желая привлечь внимание Спиллера, Арриэтта рассказывала за ужином об их приключениях, он слушал, но стоило ей на миг замолчать, блестящие черные глаза тут же обращались к Поду, и он, как всегда сухо и немногословно, засыпал его вопросами: "Промасленный шелк вместо резины для оболочки в следующий раз? Шелк добыть нетрудно, а масло найдется у мистера Потта…". Его интересовало все: скорость ветра, балластные веревки, швартовка, якоря, как наполнить оболочку газом — вопросам не было конца, и задавались они по какой-то непонятной ей причине только Поду. Самый скромный вклад в разговор с ее стороны Спиллер, казалось, пропускал мимо ушей. "А я знаю обо всем этом не меньше папы, — сердито говорила себе Арриэтта, сжавшись в комочек в темном уголке. — Даже больше, если уж на то пошло. Кто его всему научил?" — Она уныло обвела взглядом освещенную комнату: задернутые занавески, поблескивающая посуда на кухонном столике — покой, комфорт. Даже этим всем они были в некотором смысле обязаны ей, ведь именно она набралась смелости заговорить с мисс Мензиз и, заведя с ней дружбу, рассказать ей о привычках и потребностях добываек. Сидят тут уютненько у очага, довольные собой. Им-то хорошо, у них ничего нет на душе. И, наклонившись вдруг к самому огню, Арриэтта сказала:

— Папа, ты можешь меня выслушать?

— Само собой, — ответил Под с улыбкой, глядя на ее разрумянившееся от пламени, нетерпеливое лицо.

— Я должна сказать вам что-то, — тяжело дыша, начала Арриэтта. — Раньше я не могла. Но теперь могу…

Сердце Арриэтты учащенно забилось, она видела, что даже Спиллер внимательно слушает ее.

— Это про наш дом, про то, почему они так здесь все устроили, про то, откуда они узнали, что именно нам нужно…

— Что нам нужно?.. — повторил Под.

— Да, иначе почему они все это сделали?

Под не торопился с ответом.

— Я не знаю, почему они это сделали, — сказал он наконец, — так же, как не знаю, почему они построили церковь или железную дорогу. Возможно, меняют обстановку во всех домах по очереди…

— Нет, — воскликнула Арриэтта, и голос ее задрожал, — ты ошибаешься, папа! Они обставили заново только один дом — наш дом… потому что они все про нас знают, и любят нас, и хотят, чтобы мы тут остались!

Наступило короткое напряженное молчание. Затем Хомили пробормотала еле слышно:

— О, господи боже мой!

Спиллер неподвижный, как статуя, пристально глядел на Арриэтту немигающими глазами. Наконец Под медленно сказал:

— Объясни, что ты имеешь в виду, дочка. Откуда они о нас знают?

— Я ей рассказала, — ответила Арриэтта.

— Е-е? — повторил Под, растягивая "е", как всегда, когда он волновался.

— Мисс Мензиз, — сказала Арриэтта, — той, высокой, с длинными пальцами, которая пряталась за чертополохом.

— О боже мой… — снова прошептала Хомили.

— Но ведь не случилось ничего плохого, мама, — стала успокаивать ее Арриэтта. — Нам нечего бояться. Ты будешь здесь в безопасности… в большей безопасности, чем была когда-нибудь в жизни. Они станут о нас заботиться и защищать нас, они никому не дадут нас в обиду, обеспечат нас всем, что нам надо… всегда, всю жизнь, до конца наших дней. Она мне обещала.

Хомили, хотя ее по-прежнему била дрожь, казалось, немного успокоилась.

— Что об этом думает твой отец? — еле слышно спросила она и посмотрела на Пода. Арриэтта тоже повернулась к нему.

— Не говори ничего, папа… Подожди. Прошу тебя. Пожалуйста. Подожди, пока я не рассказала тебе все, чтобы ты мог… — Но, взглянув на его лицо, она оробела и закончила, запинаясь: — Ну, чтобы ты сам мог увидеть своими глазами.

— Что увидеть? — спросил Под.

— Что все в порядке.

— Что ж, продолжай.

Торопливо, словно оправдываясь, Арриэтта принялась рассказывать о своей дружбе с мисс Мензиз с самых первых дней. Описала им характер мисс Мензиз, ее верность друзьям, ее доброту, ее таланты и ее мужество. Не забыла о "дорогом Гэдстоне" и об Обри, "лучшем друге" мисс Мензиз (В этом месте Хомили покачала головой и прищелкнула языком. "Печально, когда случаются такие вещи, — сказала она задумчиво. — История вроде этой произошла с моей сестрой Миллигрэм; Милли тоже так и не вышла замуж. Стала собирать крылья дохлых мух, делать из них веера и всякое такое. Красивые они были при ярком свете, так и переливались всеми цветами радуги…"). И о мистере Потте: какой он добрый, по словам мисс Мензиз, какой деликатный, и так искусно придумывает все и мастерит, словно он сам — добывайка.

— Это точно, — внезапно проговорил Спиллер, прервав ее.

Он сказал это с таким чувством, что у Арриэтты возникло в уме какое-то смутное воспоминание.

— Так это он — тот добывайка, о котором ты нам как-то рассказывал? — спросила она, взглянув на Спиллера. — Тот, который живет один?

Спиллер лукаво улыбнулся.

— Точно, — подтвердил он, — я сам многому от него научился… любому добывайке есть чему поучиться у него.

— А зачем это надо, если ты живешь на всем готовом? — спросил Под. — Не к чему и руки приложить… Продолжай, Арриэтта, — сказал он, так как она вдруг задумалась.

— А это все. Во всяком случае, сейчас мне больше ничего не приходит в голову.

— Что ж, хватит и этого, — сказал Под.

Он пристально смотрел на нее, сложив руки на груди, с серьезным, даже мрачным выражением.

— Ты не должна была так делать, — медленно сказал он, — не важно, что мы от этого имеем — Послушай, Под, — быстро вставила Хомили, — должна — не должна, она это сделала, а сделанного не воротишь, сколько бы ты ее не бранил. Я хочу сказать, — Хомили обвела взглядом комнату, посмотрела на сияющую посуду на кухонном столике, на кран над раковиной, на незажженную лампочку под потолком, — мы многим ей обязаны.

— Это все пахнет человеками, — сказал Под.

— Запах выветрится, — возразила Хомили.

— Ты уверена? — спросил Под.

Потеряв терпение, Арриэтта внезапно вскочила с табурета перед огнем.

— Ну что вам еще надо? — негодующе вскричала она. — Я думала, вы будете мной довольны… будете гордиться мной… Мама всегда мечтала о таком доме, как этот! — и, нащупав задвижку, она распахнула двери и выбежала в лунную ночь.

После ее ухода в комнате застыла тишина. Все молчали, но вот раздался тихий скрип стула — это встал Спиллер.

— Куда ты? — небрежно спросил Под.

— Посмотрю, как там на причале.

— Но ты же вернешься сюда опять? — спросила Хомили; ее вновь обретенный уютный домик просто обязывал к гостеприимству.

— Спасибо, — сказал Спиллер.

— Я пойду с тобой, — попросил Под.

— Ваше дело, — сказал Спиллер.

— Хочу подышать свежим воздухом, — сказал Под.

Стоявшая в тени от дома Арриэтта видела, как они прошли, освещенные луной. Когда они уже скрылись в темноте, она услышала, как отец говорит: "…зависит от того, как на это смотреть". На что "это"? — спросила себя она. Неожиданно Арриэтта почувствовала себя сиротливо: у отца с матерью был их дом, у Спиллера — барка, у мисс Мензиз — мистер Потт и игрушечный городок, у мистера Потта — мисс Мензиз и игрушечная железная дорога, а у нее — никого и ничего. Арриэтта протянула руку и схватила за стебель одуванчик высотой с фонарный столб, который вытянулся до окна ее спальни. Поддавшись внезапному порыву, она сломала стебель пополам; серебряные зернышки разлетелись во все стороны, сок залил ей руки. С минуту она стояла, глядя, как блестящие копья, распрямившись, плывут в темноте, а затем, вдруг озябнув, повернулась и вошла обратно в дом.

Хомили по-прежнему сидела у огня, там, где они оставили ее, и мечтала. Она уже подмела перед очагом и зажгла свечку, поставив ее на стол. Видно было, как она наслаждается своим новым домом, как она всем довольна. Сердце Арриэтты внезапно пронзила острая боль.

— Ты бы хотела всегда здесь жить? — спросила она, подвигая к огню табурет.

— Да, — сказала Хомили, — тут теперь так уютно. Но почему ты об этой спрашиваешь? А ты разве не хотела бы?

— Не знаю, — сказала Арриэтта. — Все эти человеки летом. Вся эта пыль. Весь этот шум…

— Да, — согласилась Хомили, — убирать придется часто. Но нет худа без добра — зато теперь у нас проточная вода и кран.

— Придется сидеть взаперти, пока не уйдут посетители…

— Ничего не имею против, — сказала Хомили, — работы в доме невпроворот, а взаперти я сидела почти всю свою жизнь. Уж такова твоя доля, если ты родился добывайкой.

С минуту Арриэтта молчала.

— У Спиллера же другая доля, — сказала она наконец.

— У него-то? — нетерпеливо вскричала Хомили. — Сроду не знала ничего об этих диких добывайках; особая раса, говорил мой отец. А может, одичавшие домашние добывайки.

— Куда они подевались?

— Разбрелись кто куда, наверно. Попрятались в кроличьих норах и кустах.

— Я имею в виду — отец и Спиллер.

— А-а, они… Спустились к ручью посмотреть на причал. И на твоем месте, Арриэтта, — голос Хомили стал серьезней, — я бы легла спать до того, как вернется отец. Постель уже приготовлена, новые простыни и все прочее, и, — она задохнулась от гордости, — там у тебя под покрывалом — шелковое пуховое одеяло!

— Они идут, — сказала Арриэтта, — я их слышу.

— Скажи им "спокойной ночи" и беги наверх, — тревожно настаивала Хомили.

Щелкнула задвижка, и она понизила голос до шепота.

— Боюсь, ты немного расстроила его этим своим рассказом о мисс… мисс…

— …Мензиз, — закончила Арриэтта.

Когда Под со Спиллером вошел в комнату, его лицо светилось каким-то странным светом, и причиной тому были не ночные ароматы листьев и трав и холодная, как луна, вода в ручье. "В нем чувствуются сила и спокойствие, — подумала Арриэтта, подойдя к отцу, чтобы поцеловать его на ночь, — но он где-то очень далеко от нас". Ничего не сказав, Под механически клюнул ее в ухо, но когда она повернулась, чтобы уйти, позвал обратно.

— Минутку, Арриэтта. Садись, Спиллер, — сказал он.

Он подтащил к себе стул, и они опять сели у очага.

— В чем дело, Под? — обеспокоенно спросила Хомили. Она протянула дрожащую руку и привлекла Арриэтту к себе. — Ты что-нибудь там увидел?

— Нет, — сказал Под, — только луну, воду, двух летучих мышей да предательский дым из нашей трубы.

— Тогда пусть ребенок ложится спать, у нас был долгий день…

— Я думал все это время, — сказал Под.

— …такой долгий, что кажется, будто прошло целых два, — продолжала Хомили, — я хочу сказать, если оглянуться назад.

Неужели они действительно еще сегодня утром проснулись узниками, а сейчас здесь, у себя дома, сидят все вместе у очага?! Этому трудно было поверить. И очаг не такой, как прежде, а куда лучше, а уж о доме, таком, как этот, можно было только мечтать.

— Возьми свечку, — сказала она Арриэтте — и ложись в кровать. Спиллер может спать здесь, внизу. Если хочешь умыться, захвати с собой воду из крана, ее здесь хоть отбавляй.

— Это нам не подходит, — прервал ее Под.

Все обернулись и посмотрели на него.

— Что нам не подходит? — запинаясь, спросила Хомили.

Под махнул рукой.

— Все это. Ничего нам здесь не подходит. Ровным счетом ничего. И Спиллер со мной согласен.

Арриэтта кинула взгляд на Спиллера; по его лицу трудно было что-то прочесть, но она заметила упрямый огонек в глазах и короткий, без улыбки, кивок головой.

— Что ты имеешь в виду, Под? — Хомили облизала губы. — Неужели наш дом?

— Да, именно, и ничто другое, — сказал Под.

— Но ведь ты его даже по-настоящему не видел, — запротестовала Хомили. — Ты не пробовал зажигать свет и воду не включал. Ты не поднимался наверх. Ты бы только посмотрел, что они сделали на лестничной площадке, какой там вход к Арриэтте в спальню…

— Это ничего бы не изменило, — сказал Под.

— Но тебе нравилось тут, Под, — напомнила ему Хомили, — до того, как эта парочка забрала нас отсюда. Ты снова свистел и напевал во время работы, как в старые времена в Фирбэнке. Правда, Арриэтта?

— Тогда мне было неизвестно, — сказал Пол — то, что известно теперь: что эти человеки про нас знали.

— Понимаю, — удрученно сказала Хомили и уставилась в огонь. Плечи ее сгорбились, кисти вяло повисли.

— Но они не такие, как все, — принялась Арриэтта уговаривать Пода. — Не такие, как Мейбл и Сидни; понимаешь, они — ручные. Я сама приручила мисс Мензиз.

— Их нельзя приручить, — сказал Под, — рано или поздно они отбиваются от рук — тогда, когда меньше всего этого ждешь.

— Только не мисс Мензиз! — запротестовала верная ей Арриэтта.

Под наклонился вперед.

— Они этого не хотят, — объяснил он, — просто делают. Они не виноваты. В этом они ничем не отличаются от нас: мы тоже не хотим причинить зло, мы просто делаем его.

— Ты никогда, никому зла не делал, Под, — запротестовала Хомили.

— Сознательно — нет, — согласился он и посмотрел на дочь. — Арриэтта тоже не хотела причинить нам зла, когда разговаривала с этой мисс. Но она сделала это — она ввела нас в обман; в своем неведении мы строили планы на будущее, мы трудились, не жалея сил, а Арриэтта все знала, но скрыла правду. И это не принесло ей радости, да, девочка?

— Да, — призналась Арриэтта, — но все равно…

— Ладно, ладно, — прервал ее Под спокойно, без укоризны. — Я понимаю, как все это вышло.

Он вздохнул и посмотрел себе на ладони.

— И она увидела нас раньше, чем мы увидели ее, — сказала Арриэтта.

— Я сразу ее увидел, — сказал Под.

— Но ты не знал, что она видит тебя.

— Ты могла бы мне об этом сказать.

Отец говорил так ласково, что глаза Арриэтты наполнились слезами.

— Прости меня, — прошептала она.

Несколько секунд Под молчал, затем сказал:

— Видишь ли, у меня были всегда другие планы.

— Мисс Мензиз не виновата, что Мейбл и Сидни захватили нас.

— Не спорю. Но если бы я знал правду, все было бы иначе. К тому времени, как они тут появились, нас бы и след простыл. Давно были бы в хорошем, укромном местечке.

— В каком? — спросила Хомили.

— Ну, таких мест — пруд пруди! — ответил Под. — Спиллер знает одну мельницу — недалеко отсюда, да, Спиллер? — где живет только один человек. Старый, к тому же — близорукий. У него никого не бывает — ни живой души, кроме возчиков, что привозят зерно на помол. Это более для нас подходящее место, Хомили.

Хомили молчала. Видно было, что она усиленно думает. Руки, лежавшие на коленях, крепко сжимали одна другую, плечи снова распрямились.

— Она нас любит, папа, — сказала Арриэтта, — мисс Мензиз по-настоящему любит нас.

Под вздохнул.

— Не пойму, за что и почему. Но, возможно, это и так. Любят же они своих домашних животных — кошек и собак, и птиц, и тому подобное. Как твоя двоюродная сестра Эглтина любила свою мышку — кормила ее из рук, учила всяким штукам, протирала ей шкурку бархатной тряпочкой. А чем кончилось? Мышка убежала от нее к другим мышам. А у среднего сына твоего дяди Хендрири был однажды таракан-прусак. Держал его в клетке из чайного ситечка. Ну и жирный он стал! А все равно, твоя мать говорила, вряд ли он счастлив. Ни разу не голодал за всю свою жизнь таракан этот, но из ситечка выбраться все равно не мог.

— Я, кажется, понимаю, что ты хочешь сказать, — неуверенно проговорила Арриэтта.

— Спиллер-то понимает, — сказал Под.

Арриэтта взглянула на Спиллера: узкое лицо его было неподвижно, но глаза горели неукротимым огнем. Таким неукротимым, что Арриэтта быстро отвела взгляд в сторону.

— Ты можешь представить себе Спиллера в этом вот доме, — продолжал Под, — где можно жить на всем готовом, а всякие леди будут заглядывать в окна?

— Она не заглядывала, — пылко вскричала Арриэтта, — и никогда не будет!

— Кто знает, — сказал Под. — А уж если одному человеку из человеков станет известно, где и когда нас можно увидеть, рано или поздно об этом прослышат все. Кому-нибудь шепнут на ушко по секрету, а тот расскажет всем остальным. А эта Мейбл и Сидни… Куда они кинутся, когда увидят, что мы убежали? Сюда, конечно. И скажу вам почему: они будут мерить всех на свой аршин и подумают, что здешние человеки нас украли.

— Но у нас теперь есть проволочная сетка, — напомнила ему Арриэтта.

— Да, — согласился Под, — на этот раз они посадили нас в крепкую клетку, как кур в курятнике. Но что еще хуже, — продолжал он, — нас в любой момент может поймать кто-нибудь из посетителей. Это только вопрос времени. Каждый день их наезжает сюда великое множество, они всюду, если так можно выразиться, запускают глаза. Нет, Хомили, всем этим кранам и включателям грош цена. И кухонным столикам, и пуховым одеялам тоже. За праздную жизнь приходится платить втридорога, как мы узнали, когда жили у Люпи. Важно другое: идти своим путем, да чтобы у тебя было легко на душе. А здесь у меня на душе никогда не будет легко.

Наступило молчание. Хомили поворошила огонь ржавым гвоздем, который Спиллер приспособил под кочергу, и угольная пыль вспыхнула неожиданно ярко, осветив стены и потолок, и кружок задумчивых лиц.

— Так что же делать? — спросила наконец Хомили.

— Уходить отсюда, — сказал Под.

— Когда спросила Хомили.

Под обернулся к Спиллеру.

— У тебя на барке только балласт?

Спиллер кивнул.

— Значит, как только нагрузим барку.

— Но куда мы пойдем? — в полном недоумении спросила Хомили. Сколько раз, подумала она, ей приходилось задавать этот вопрос!

— Туда, где нам место, — ответил Под.

— А где нам место?

— Ты знаешь это не хуже меня, — сказал Под. — Там, где тихо и спокойно, в каком-нибудь укромном уголке, который человекам не найти.

— Ты имеешь в виду эту мельницу?

— Да. Думаю, она нам подойдет, — сказал Под. — И я следую примеру Спиллера — а уж его-то ни один из человеков не видел. Там есть доски, вода, мешки, зерно и та еда, которую готовит для себя мельник. Там можно устроиться в доме и гулять под открытым небом. А если Спиллер будет держать свою барку наготове, что помешает нам приплывать сюда иногда вечерком за добычей? Ты согласен со мной, Спиллер?

Спиллер кивнул. Снова наступила тишина.

— Но ведь не сегодня, Под, нет? — сказала Хомили; у нее сделался вдруг очень усталый вид.

Под покачал головой.

— И не завтра. Нам понадобится несколько дней чтобы нагрузить барку, и мы не станем спешить. Если мы будем осторожны и погасим огонь, им и в голову не придет, что мы вернулись. Погода стоит хорошая и делается все теплей. Нет нужды пороть горячку. Я сначала хорошенько там все осмотрю, что нам будет нужно…

Под тяжело поднялся на ноги и потянулся.

— А сейчас главное, — сказал он, сдерживая зевоту, — поспать. Часов двенадцать, не меньше.

Подойдя к шкафчику, он взял с полки тарелку и медленно, методично стал собирать золу, чтобы засыпать тлеющие угли.

В комнате стало темней. Внезапно Хомили сказала:

— А может, нам попробовать лампочку?

— Электрическую? — спросил Под.

— Только один раз, — умоляюще повторила она.

— Почему бы и нет, — сказал Под и подошел к выключателю у двери.

Хомили задула свечу и тут же вспыхнул пронзительно-яркий свет. Хомили закрыла глаза ладонями. Арриэтта, часто моргая, с интересом глядела кругом: белая, лишенная теней комната неприязненно смотрела на нее в ответ.

— Ой, мне это не нравится! — воскликнула Арриэтта.

— Мне тоже, — согласилась с ней Хомили.

— Но что ни говори, папа, — продолжала Арриэтта, словно все еще надеясь на признание своих заслуг, — а сами мы никогда бы этого не сделали. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Я — да, а вот ты поймешь, что я хочу сказать, только когда станешь постарше.

— При чем тут возраст? — возразила она.

Под кинул взгляд на Спиллера, затем на Арриэтту. Вид у него был серьезный, сосредоточенный, казалось, он старательно подбирает слова.

— Видишь ли, тут такое дело, — начал он, — и постарайся взять в толк, о чем я говорю. Скажем, когда-нибудь у тебя будет свой дом. Может быть, и семья — если тебе повезет встретить хорошего добывайку. Думаешь, тебе по-прежнему захочется водиться с человеками? Да ни за что. — Он покачал головой. — И я скажу тебе, почему: ты не захочешь ставить под удар свою семью. И своего добывайку. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — ответила Арриэтта.

Она смутилась, не знала, куда деть глаза и руки, и была рада, что стояла лицом к столу, а к Спиллеру спиной.

— Когда-нибудь нас не станет, — продолжал Под, — некому будет за тобой присматривать, и я говорю тебе сейчас: никогда разговоры с человеками не приводят добывайку к добру. Не важно, какими эти человеки кажутся, о чем они толкуют, что тебе обещают. Нельзя играть с огнем.

Арриэтта молчала.

— И Спиллер со мной согласен.

Со своего уголка у очага Хомили видела, как глаза Арриэтты наполняются слезами, как она старается проглотить комок в горле.

— Хватит на сегодня, Под, — быстро сказала она, — давай погасим свет и ляжем в постель.

— Пусть она раньше даст нам обещание, — сказал Под, — здесь, при электрическом свете, что она никогда больше не заговорит с человеками.

— К чему это обещание, Под… Она понимает… Как в детстве с газом. Давайте скорее ляжем.

— Я обещаю, — сказала вдруг Арриэтта. Сказала громко и внятно и тут же разрыдалась.

— Вот уж это ни к чему, дочка, — сказал Под, быстро подходя к ней, в то время как Хомили поднималась со своего места. — Ни к чему плакать, девонька, я говорил это для твоей же пользы.

— Я знаю, — всхлипывала Арриэтта, прикрыв лицо руками.

— Тогда в чем дело? Ну, скажи нам. Из-за мельницы?

— Нет, нет, — продолжала она рыдать. — Я думала о мисс Мензиз…

— А что с ней? — спросила Хомили.

— Раз я обещала с ней не говорить, кто ей теперь все расскажет? Она так и не узнает, что мы убежали из тюрьмы, не узнает о Мейбл и Сидни. Не узнает о воздушном шаре. Не узнает, что мы вернулись. Никогда ни о чем не узнает. Всю жизнь она будет спрашивать себя, что с нами случилось. Будет лежать ночью без сна, и думать, думать…

Под и Хомили обменялись взглядами поверх поникшей головы Арриэтты. Ни один, по-видимому, не знал, как быть.

— Я не обещал, — внезапно сказал Спиллер хрипло.

Все обернулись и посмотрели на него. Арриэтта отняла руки от лица.

— Ты? — воскликнула она недоверчиво.

Спиллер, потирая ухо рукавом, не отводил от нее глаз.

— Ты хочешь сказать, — продолжала она, до того удивившись, что забыла и свое залитое слезами лицо, и смущение, которое последнее время испытывала при Спиллере, — что ты вернешься сюда и все ей расскажешь? Ты, кого никто ни разу не "видел"? Ты, кто всегда в укрытии?! Ты, от кого обычно не услышишь и слова?!

Спиллер коротко кивнул, глядя ей прямо в глаза настороженным, твердым взглядом. Молчание нарушила Хомили:

— Он это делает ради тебя, дочка.

А затем, сама не зная почему, рассердилась. "Мне надо постараться и полюбить его, — сказала она сама себе с раздражением. — Мне не остается ничего другого".

Видя, что недоверие на лице Арриэтты сменяется радостным изумлением, Хомили обернулась к Поду и резко сказала:

— Да погаси ты этот свет, ради всего святого. И все в постель. Завтра рано вставать.