Если работаешь в перчаточном отделе у «Нимана», значит, продаешь то, что уже никто не покупает. Эти перчатки не походят на дельный товар «Л. Л. Бина» — эти настолько тонки, что дама, на которой они надеты, сумеет поднять прямую иголку. Перчаточный отдел, примыкающий к отделу модной одежды, существует, в общем-то, для блезиру. Так что Мирабель большую часть дня проводит, отставив ногу назад и прислонясь к витринному шкафу, а внутренними краями ладоней чуть опирается о крышку прилавка. Когда выдается особенно вялый день, она, бывает, даже облокачивается на прилавок — хотя такая поза руководством однозначно не приветствуется — и глядит сквозь стекло на шелк и кожу перчаток, выложенных на обозрение, как свежепойманные рыбки. Верхний свет отражается в стеклянной крышке прилавка и, сливаясь с черными и серыми тонами перчаток, образует перламутровый водоворот, от которого Мирабель порой впадает в легкий гипнотический транс.

В «Нимане» все ведут себя тихо, как в храме, и Мирабель всегда старается приглушить цок-цок-цоканье каблучков, проходя по звонкому мрамору пола. Если бы вы ее увидали, по ее походке могли бы решить, что она в любой момент боится поскользнуться. Однако так Мирабель ходит всегда, даже если бетонный тротуар обеспечивает надежное сцепление. Просто она не выучилась ходить и держать себя комфортно, и оттого кажется миловидной мимозой. Для Мирабель главное достоинство универсального магазина в том, что на работу надо ходить принарядившись, ибо дресс-код «Нимана» воодушевляет ее служить образцом изящества и стиля. Разумеется, главная проблема — оплатить приглянувшиеся вещи, но так или иначе, благодаря щедрым скидкам для персонала и способности скомпоновать и сообразить перефасоненное платьице с уцененным вдвое свитером от «Армани», она ухитряется хорошо одеваться, не выходя за рамки бюджета.

Каждый день в обеденный перерыв она ходит в Беверли-Хиллз, за угол, и там, в кафе «Часики» ей подают сытный ланч по номинальной цене. Один сэндвич, который всегда вытягивает на три доллара семьдесят пять центов, салатик, напиток и — она может удержаться в рамках предпочтительного шестидолларового максимума, который подскакивает едва ли не до восьмидолларового, если ей вздумается захотеть десерта. Иногда мужчина, чье имя она как-то подслушала — Том, кажется, — разглядывает ее ноги, которые прекрасно смотрятся, потому что за низким столиком кованого железа приходится сидеть, скосив колени и чуть выставив ступни в проход. Мирабель, как всегда, не отдает должного своей привлекательности и считает, что этот мужчина реагирует не на саму ее, но скорее на нечто от нее не зависящее например, на красивую линию, которую образует тонкая синяя юбка, пересекая по диагонали белизну ее бедра.

Остаток дня у «Нимана» она стоит, прислонившись, или облокотившись, или меняет положение; иной раз залетный покупатель выхватывает ее из послеобеденной замедленной проекции, пока не натикает шесть часов. Тут она закрывает кассу и, вытянувшись в струнку, идет к лифту. Она опускается на первый этаж и проходит сверкающие парфюмерные ряды — там девушки остаются на битых полчаса после закрытия, чтобы обслужить запоздалых клиентов, и распыленные за день на ожидающих покупателей благовония уже слоями лежат в магазинном воздухе. И потому Мирабель, проходящая через пятьдесят вторую секцию, всегда чувствует запах «Шанели № 5», а кого-то в пятьдесят шестой всегда одаривает собой более густая «Шанель № 19». Эта ежедневная прогулка всегда напоминает Мирабель, что она работает в «нимановской» Сибири, в глухом и труднодоступном перчаточном отделе, и она гадает, когда же ей удастся подняться в иерархии хотя бы до «Парфюмерии», потому что там, в динамичных густонаселенных мирах притираний и благовоний может сбыться ее заветная мечта — ей будет с кем поговорить.

Смотря по сезону, во время поездки домой Мирабель предлагается золотистое вечернее солнце лета или ранний сумрак и галогенные фонари зимы (по Тихоокеанскому Стандартному Времени). Она двигается по траверзу бульвара Беверли, хамелеонствующей улицы, где на одном конце элегантные мебельные магазины и рестораны, а на другом — вьетнамские лавчонки, торгующие таинственными расфасованными кореньями. Спустя пятнадцать миль, будто сыграв в «монополию» шиворот-навыворот, улица резко теряет в ценах на недвижимость и кончается у двухэтажного дома Мирабель в Силверлейке, богемном районе, который мог бы считаться опасным, да никак не получается. В иные вечера — если подгадать со временем, — когда она взбирается по уличной лестнице к своей квартире, ей выпадает увидеть самый красивый вид в Лос-Анджелесе: тихоокеанский закат клубится над половодьем огней, простирающимся от ее порога до моря. Затем она входит внутрь — а окна с видом по непонятной причине в квартире не имеется, — и угасающее солнце окончательно погружает все в черноту, превращая оконные стекла в зеркала.

У Мирабель живут две кошки — одна нормальная, а вторая, киска-затворница, живет за диваном и появляется оттуда редко. Очень редко. Раз в год. От этого у Мирабель возникает ощущение, что у нее в квартире поселился таинственный незнакомец, которого она не видит, но он оставляет свидетельства своего существования, ненавязчиво перемещая мелкие круглые предметы из комнаты в комнату. Это описание с легкостью можно применить и к немногим подругам Мирабель, которые тоже оставляют свидетельства своего существования в виде пропущенных сообщений на автоответчике и редких междусобойчиков, и тоже — редко появляются на глаза. Это потому, что они считают Мирабель пятым колесом, и поскольку у них не получается ее пристроить, вечерами она, как правило, сидит дома одна. Она понимает, что ей нужны новые друзья, но их нелегко завести тому, кто застенчив от природы.

Отсутствующих друзей Мирабель заменяют книги и телевизионные детективы, вроде тех, что показывают по Общественному каналу. Книги же — главным образом, романы XIX века, где женщины оказываются либо отравительницами, либо жертвами отравления. Читает она ли книги не как романтическая натура, глотая страницу за страницей в уединении своей комнаты, ничуть не бывало. Она как раз-таки человек развитой, ироничный. Ее умиляет мрачность этого старинного чтива, именно как китч, но в глубине души она понимает, что ей отчасти сродни вся эта мгла.

А помимо того, Мирабель умеет рисовать. Продукция ее малочисленна и малоформатна. Всего несколько рисунков, четыре на пять дюймов, в год — к тому же проникнутых леденящим духом читаемых ею ужасов. Она плотно заштриховывает бумагу черным восковым карандашом, покрывая все, кроме образа, который хочет представить, и кажется, что этот образ всплывает из тьмы. Ее последний мотив: скорчившийся мальчик из Помпеи, впечатанный в лаву. Рука у нее твердая, натренированная за те годы, что Мирабель провела в колледже Калифорнии, получая степень магистра изящных искусств и накапливая долг в тридцать девять тысяч долларов по студенческим займам. Магистерская степень превращает ее в ходячую аномалию среди «нимановских» парфюмерных и обувных девушек, чьи наивысшие достижения сводятся к тому, что они были умничками в старших классах. Изредка — но достаточно часто, чтобы собрать небольшую коллекцию собственных работ, — Мирабель достает уголь опускает лампу пониже, поближе к твердой поверхности кухонного стола, и принимается рисовать. Затем рисунок покрывается фиксажем и отправляется в профессиональный «портфолио». Эти вечера за рисованием истощают ее силы, ведь требуется сконцентрировать всю свою энергию, и в такие вечера она кое-как добирается до постели и проваливается в глубокий сон.

Обычные вечера проходят привычно попросту — за умащением тела лосьоном под разговоры с видимой киской, прерываемые восклицаниями, обращенными к предполагаемой кошке за диваном. Окажись рядом безгласный наблюдатель. Мирабель показалась бы ему счастливой девушкой, которая прихорашивается перед вылазкой в город. Но в действительности все эти занятия — лишь физические проявления ее неподвижности.

Сегодня, завершая вечер, Мирабель вслух желает спокойной ночи обеим кошкам и закрывает глаза. Рука щелкает выключателем лампы, и голова наполняется призраками. Теперь ее ум может витать среди любых пейзажей по своей прихоти, и начинается еженощный ритуал грез наяву. Вот она стоит у кромки тропической лагуны. Сзади к ней подходит мужчина, обвивает ее руками и, уткнувшись лицом в ее шею, шепчет: «Не двигайся». От этого образа первая молекула влаги выделяется у нее внизу живота, и, заложив ладонь между ног, девушка засыпает.

Утро, сухой корм, выложенный накануне в корытце, исчез — еще одно проявление фантомной кошки. Мирабель, с заспанными глазами, все еще в полудреме, готовит завтрак и принимает свой «серзон».

«Серзон» — это божий дар, который освобождает ее от обездвиживающей депрессии, той, что в противном случае окутала бы ее и просочилась в тело, как ядовитый туман. Препарат отгоняет депрессию — впрочем, та всегда маячит где-то неподалеку. Вдобавок это уже третий осветлитель настроения, который Мирабель испробовала за энное количество лет. Первые два действовали, и действовали отлично какое-то время, а потом вдруг разлюбили ее. Всегда приходится нелегко, покуда новый препарат — а на первых порах его следует смешивать с прежним — не укоренится в мозгу и не пустит в ход свою таинственную химию.

Депрессия, с которой Мирабель сражается, — не новость, не симптом, который развился у молодой женщины, переехавшей на самостоятельное житье в Лос-Анджелес. Впервые депрессия легла на тетиву в Вермонте (там выросла Мирабель), лук выстрелил, и с тех пор стрела сопровождает ее повсюду. С помощью лекарства Мирабель, как правило, может обуздать депрессию, не допустить ее в свою повседневную жизнь. Бывают, однако, черные полосы, когда она не в состоянии встать с постели. Она до последнего использует все дни отсутствия по болезни, предусмотренные в ее «нимановском» контракте.

Невзирая на депрессию, Мирабель нравится думать, что она обладает юмором. При случае, она умеет отпускать шуточки и веселиться вовсю. В таком настроении, думает Мирабель, она становится центром внимания на вечеринках и междусобойчиках. На самом деле, во время этих приступов жизнерадостности она просто дотягивает до нормы. Но для Мирабель это настолько исключительные ощущения, что ей кажется, будто она выделяется. Сила на этих вечеринках остается за невротически энергичными женщинами, которые привлекают мужчин, жаждущих их укротить.

Мирабель привлекает мужчин иного склада. Они застенчивее, скупее на слова. Они долго приглядываются к ней, прежде чем подойти, и если находят в ней что-то привлекательное, это — простое что-то у нее внутри.

В свои двадцать шесть Джереми на два года младше Мирабель. Он вырос в разгильдяйской атмосфере лос-анджелесской средней школы, где чахнут все порывы и после которой в колледж прорываются немногие — благодаря энтузиазму и харизме отдельных преподавателей. Джереми не метил в колледж, а, следовательно, ему не грозило столкновение с новыми людьми и мыслями — в настоящий момент он трафаретит логотипы на усилительных колонках, — его жизнь после школы по тонкой льдистой корочке съехала под уклон, пошла вкось. Показательно, что он и Мирабель повстречались в прачечной-автомате, в самом негламурном месте для свиданий на свете. Первый контакт: «привет» для начала, небрежное «до скорого» на прощание, а Мирабель как стояла, так и стоит среди своего сырого белья и спортивных шортов.

У Джереми с Мирабель было два с половиной свидания. Половинка длилась вообще-то весь вечер, но все было в пару, и Мирабель никак не могла оценить полновесным баллом.

На первом свидании, состоявшем, главным образом, из скитаний по торговому центру, где Джереми все норовил дотронуться до ее зада тыльной стороной ладони, ей пришлось заплатить свою половину за ужин, а потом, когда она предложила все-таки зайти в кинотеатр, чья неоновая вывеска загипнотизировала Джереми, кавалер заставил ее саму заплатить и за билет. Мирабель была не по карману новая встреча на тех же условиях, а объяснить это ему было непросто.

Беседа за ужином тоже не заладилась — они напоминали старых супругов, которым уже почти нечего сказать друг другу. Проводив ее до дверей, он странным образом вывернул наизнанку процедуру свидания и оставил ей свой телефонный номер. Не исключено, что несмотря на жуткое первое свидание, она бы его все же поцеловала, но он явно не знал с какой стороны подойти. Тем не менее, у Джереми есть одно выдающееся качество — она ему нравится. А это качество делает человека бесконечно интересным в глазах нравящегося. И в конце их первого свидания, когда она уже переступила порог и ее рука захлопывала дверь, они успели обменяться непередаваемо пронзительными взглядами. Оказавшись же дома, она вместо того, чтобы навсегда затерять его номер в кармане своего пальто, рассеянно сунула его под телефон.

Через шесть дней после их первого свидания, которое сократило капиталы Мирабель на двадцать процентов, она опять сталкивается с Джереми в прачечной. Он машет ей рукой, показывает большой палец, а после смотрит, как она загружает одежду в машины. Подойти он как будто не в состоянии, но говорит достаточно громко, чтобы перекрыть кудахтанье дюжины стиральных машинок:

— Смотрела вчера матч?

Позже ошеломленная Мирабель узнает, что Джереми рассматривает это как их второе свидание. Данный факт всплывает, когда во время одного незадавшегося междусобойчика Джереми пытается прощупать «вторую базу» и ссылается на «правило третьего свидания». Никакими такими правилами Мирабель не проведешь, и она поясняет Джереми, что у нее в голове не укладывается, как встречу у стиральной машинки и любую другую встречу с поднятием больших пальцев можно считать свиданием.

И это, третье, свидание не обходится без проблем, ибо она предупредила Джереми, что не собирается за себя платить, и он ведет ее в кегельбан, где вынуждает платить за прокат спортивной обуви. Джереми объясняет, что кеды для боулинга — это предмет одежды и уж конечно не стоит надеяться, что он станет оплачивать то, в чем она явилась на свидание. Если бы его логический ум был применим к астрофизике, а не к прокату кедов, Джереми уже давно бы стал большой шишкой в НАСА.

Он таки раскошеливается на ужин и несколько игр, хотя и оплачивает все с помощью выстриженных из газеты купонов на скидки. В конце концов, Мирабель предлагает ему на случай будущих свиданий взять ее телефон и позвонить ей, чтобы они могли развлечься бесплатно. Мирабель понимает и не заостряет на этом внимание, что бесплатное времяпрепровождение подразумевает беседу. Сидение в темном кинозале решительно никакой беседы не требует, бесплатное же свидание, например, прогулка в вечерней сутолоке бульвара Голливуд, потребует комментариев, болтовни, наблюдательности, а то и остроумия. Она же опасается, что поскольку они обменялись едва ли парой десятков слов, эти бесплатные свидания обернутся кошмаром. И все-таки она не против с ним встречаться, пока не подвернется что-нибудь менее кошмарное.

Влечение Джереми к Мирабель проистекает и ее мимолетного сходства с девушкой которую он любил в пред-отроческие годы. Эта девушка — Олив Ойл, подружка мультяшного морячка Попая, от которой Джереми обмирал, разглядывая взятые взаймы допотопные дядюшкины комиксы. И впрямь сходство с Мирабель имеется, но только после того как на него укажут. Нельзя войдя в комнату, впервые увидеть Мирабель и подумать «Олив Ойл». Однако, как только идея предложена, на нее откликаешься долгим медленным «аааа… да». Длинное тонкое тело, темные маленькие глазки и маленький красный рот. И одевается она, как Олив Ойл, в одежду простого кроя, без всяких девчачьих рюшечек — и ведет она себя, как мисс Ойл, чуть развинченно. У Олив Ойл нет грудей, у Мирабель они есть, но ее поза, сведенные плечи, одежда, которая не подчеркивает ее изгибов, создают впечатление, что она плоская. Все это нисколько не умаляет ее привлекательности. Мирабель девушка привлекательная, просто она не самая первая, на кого падает взгляд, и не вторая. Но для Джереми самая потрясающая общая черта у нее и Олив Ойл — прозрачная кожа. Своей бледностью эта кожа напоминает кожу героини комиксов, которая на самом деле была просто кремовой незакрашенной бумагой.

Мыслительный процесс у Джереми очень хилый — в результате этот парень, в конце концов, счастливо делает именно то, чего ему и хотелось. Он никогда не осложняет желание излишними размышлениями, в отличие от Мирабель, которая накручивает вокруг всякой мысли такой кокон, что та теряет подвижность. Его мировоззрение обеспечивает ему нормальное давление и выметает холестерин из его широких, как автобаны, артерий. Все знают — Джереми доживет до девяноста, хотя и напрашивается вопрос: «Чего ради?»

Джереми и Мирабель отделены друг от друга миллионами миль безвоздушного пространства. Он засыпает в блаженном невежестве. Она, тонко одурманенная своими препаратами, блуждает в пространстве и времени бессознательного, пока ее не одолеет сон. Он видит только то, что у него перед глазами; ей внятно каждое внешнее впечатление, вскользь промелькнувшее по ее мягкой хрупкой душе. Исчерпывающий и непреложный факт: на данном этапе их жизней, единственное, что у них есть общего, — это прачечная.

Она стоит над перчаточным прилавком и со своей глухой заставы смотрит вдаль, туда, где за холлом виднеется отдел от-кутюр. В обратном ракурсе, если кутюрной девице не лень на нее взглянуть, Мирабель выглядит как щенок, стоящий на задних лапках, а коричневые точки глаз на фарфоровом блюдце лица делают ее весьма симпатичной и приметной. Но что толку, по крайней мере — сегодня? Ибо на эту пятницу выпал, как она его называет, день мертвых, день, когда по некоторой причине — обычно из-за приближения какого-нибудь светского мероприятия в Беверли-Хиллз — кутюрный отдел заполняется женщинами, которые вряд ли заметят стройную девушку на другом конце их священного холла. Это Жены Важных Мужей.

Метаморфоза, которой больше всего желают жены важных мужей, — стать важными самим по себе. Сия почесть достигается повелительностью ко всем и каждому и характеризуется манией расточительства. Не будь расточительства, в неделе образовалось бы от тридцати до шестидесяти лишних часов, а куда их девать? И тут ведь не только расточительство как таковое, тут еще и организация, и планирование расточительства. Кадровая политика и целеположение расточительства, и психологическая потребность в том, чтобы муж гордился расточительством жены. Диапазон расточительства простирается от одежды и украшений до мебели и светильников, от посуды и столовых приборов, до семян из каталога и каминных дров. Иногда, ради развлечения, можно расточать экономно. Разумеется, экономное расточительство служит не сбережению денег, а развитию этических навыков.

Рука об руку с желанием расточать идет желание контролировать свое отражение в зеркале. Носы урезаются до форм, неведомых природе, волосы взбиваются воздухом и окрашиваются в цвет металлизированной меренги, а лица стягиваются в посмертные маски. Вариации изменений бесконечны, пока дело не доходит до грудей. Груди делаются только крупнее — а заодно и уродливей, — но несуразность двух шаров для боулинга на гладильной доске решительно никого, похоже, не заботит. Юноши из Беверли-Хиллз, ищущие девушек, похожих на их пластически модифицированных мамаш, уныло и неприкаянно глядят на море двадцатипятилетних женщин естественного вида.

Сегодня, когда Мирабель гипнотически таращится на этих туземных женщин, у нее возникает единственная внятная мысль: до чего же это не похоже на Вермонт. Потом, от безделья, которым она томится ежедневно на работе, она перемещает свой вес на другую ногу. Она почесывает локоть. Она шевелит пальцами ног, потом поворачивает ступню, чтобы размять лодыжку. Щелчком перемещает скрепку на насколько дюймов по стеклянной крышке прилавка. Проводит языком по внутренней стороне зубов. Приближаются шаги. Ее автоматическая реакция — подтянуться и выглядеть, как бдительная боевая единица «нимановской» команды, ибо шаги могу означать начальство, а равно и клиентку. Однако перед ней предстает редкое для отдела перчаток на четвертом этаже зрелище. Это джентльмен, ищущий пару выходных дамских перчаток. Он хочет, чтобы их упаковали как подарок, они смогут? Мирабель отвешивает профессиональный кивок, и тут этот одетый в превосходный темно-синий костюм мужчина спрашивает, какая, по ее мнению, здесь самая лучшая пара. Мирабель знает толк в одежде и потому имеет свое мнение о товаре, который продает, — она вываливает джентльмену кучу сведений о том, как с умом покупать перчатки. Проводится краткая беседа на тему для чего и для кого предназначена покупка. Мужчина дает смущенные, расплывчатые ответы, как это часто бывает с мужчинами, которые что-то приобретают для женщин, и в итоге она предполагает, что атласные диоровские перчатки будут лучше всего. Он платит с кредитной карточки, улыбается ей и уходит. Мирабель смотрит ему вслед. Ее взгляд падает на его туфли (она разбирается в обуви), и в ее внутреннем табеле он получает наивысшие оценки по всем категориям. Мирабель ловит свое отражение в зеркале на прилавке и понимает, что зарумянилась.

В тот день появляется еще несколько праздносмотрящих — они подчеркивают скуку, подобно каплям воды в китайской пытке. Шесть часов, и она спускается по лестнице — лифт в час закрытия может быть забит — на первый этаж. Несколько клиенток зависли в парфюмерии, несколько в косметике — на удивление немноголюдно для пятницы. Мирабель думает о том, что девушки в этих отделах явно злоупотребляют собственным товаром, особенно губной помадой. Их склонность к жирно нанесенному цвету бургундского делает их похожими на отчлененные губы а-ля Мэн Рэй[1], плавающие среди ландшафта коробок с духами.

Шесть пятнадцать, и по дороге домой на бульваре Голливуд — тьма-тьмущая. Моросит дождь и транспорт ползет, как грязь по желобу. На Мирабель дорожные очки, она обеими руками впивается в руль. Ведет машину она так, как ходит, — со слишком прямой спиной. По очкам она вылитая библиотекарша — тех времен, когда библиотеки еще не перенесли на CD-ROMы, — а «тойота»-пикап 89-го года, которой она правит, указывает, кстати, и на библиотекарскую зарплату. Дождик шлепает по крыше, и Гаррисон Кейллор[2] что-то интонирует по радио, создавая теплое у-камельковое чувство в самых неподходящих для этого обстоятельствах. И от этого уюта ей делается больно, и она дает себе слово, что найдет сегодня вечером такого человека, который бы ее обнял. Последний раз она была хотя бы отчасти фривольна в колледже, где это было уместно и подкрепляло ее верность богеме. Она решает, что, приехав домой, возьмет телефон и позвонит Джереми.

Звоня Джереми, Мирабель понимает, что заключает сделку с дьяволом. Она предлагает ему себя, уповая на ничтожный шанс, что он ее потом обнимет. В связи с этим она ощущает себя девушкой сугубо практичной и клянется себе, что не станет расстраиваться, если дело не выгорит. В конце концов, твердит она, ее с ним не связывает ничего — ни эмоционально, никак.

Для Мирабель существует четыре уровня объятий. Первый — наивысший — это полное окружение: он обвивает ее руками, они принимают позу ложки, он шепчет ей на ушко, что она красавица и открыла ему в жизни новые горизонты. Вероятность развития данного конкретного сценария в случае с юным Джереми мала — в общем-то, настолько мала, что ее можно просунуть в щель между дверью и порогом. Существуют, однако, и другие уровни объятий, которые вполне устроили бы сегодня Мирабель. Он мог бы лежать на спине, а она бы прильнула головой к его груди, а он бы одной рукой обнимал ее крепко. Третий по предпочтительности сценарий: Мирабель лежит на спине, он лежит рядом, положив одну руку ей на живот, а другой играя с ее волосами. Чтобы полностью удовлетворить ее, эта поза должна сопровождаться произнесением милых чепуховинок. Она отдает себе отчет в том, что он едва ли произнес хоть фразу за все время их знакомства, которая бы не заканчивалась «ну ты в курсе», переходящим затем в невнятное мычание, так что милые чепуховинки маловероятны. Но это даже плюс, потому что невнятное мычание она может истолковать, как ей вздумается, — хоть как безупречно верифицированные любовные сонеты, если на то пошло. В четвертой позе они с Джереми лежат бок о бок, и одна его рука лениво покоится на ее руке. Это минимально приемлемый исход, и тут с его стороны подразумевается дополнительная продолжительность, как компенсация за недостаток усилий.

Закончив свои размышления, настолько подробные, что ей бы впору быть юристом, составляющим контракт, она снимает трубку и набирает номер. Несколько гудков — и по ней пробегает дрожь облегчения при мысли, что его, возможно, нет дома. Но когда она уже готова повесить трубку, слышится клацанье на том конце провода, только вместо ответа доносится, как она определяет, телевизор Джереми, профильтрованный через телефон. Она все ждет, что раздастся «алло» или «да», но там только телевизор. Спустя некоторое время слышно, как Джереми проходит через комнату, открывает холодильник, возвращается в гостиную и снова плюхается на диван. Из телевизора несется консервированный смех, а через несколько мгновений Джереми громоподобно сморкается. Мирабель стоит и не знает, что делать. Она думает: ну ведь заметит же он, что трубка снята. Ну слышал же он, как телефон звонил. Увлекшись, она теперь боится, что если повесит трубку — будет «занято» всю ночь, ибо уже ясно, что телефон расположен не по пути к холодильнику, а только этот маршрут и будет задействован сегодня вечером. Она нажимает кнопку громкой связи и кладет трубку — ее комнату заполняет телевизор Джереми, но хоть руки теперь свободны.

В маленькой квартирке телефон везде рядом, и Мирабель может скинуть туфли, снимает блузку и юбку, напяливает безразмерную сорочку и разгуливает в белье. Она заканчивает несколько домашних дел, оставшихся с прошлых выходных. Пару раз кричит «Джереми» в микрофон громкой связи, но безрезультатно. Она обрывает себя на полуслове, представив, как это может выглядеть со стороны, и дает зарок больше так не унижаться, ни под каким видом, никогда в жизни. Потом все под то же кваканье телевизора из телефона, она садится на свой футон и разражается хохотом. От смеха в уголках ее глаз появляется несколько слезинок, и начинается приступ рыданий. Потом — икота, и она снова начинает смеяться и валится боком на футон, и в какой-то момент буквально смеется и плачет одновременно. В конце концов, она перегорает и, отдохнув несколько минут, идет к телефону, чтобы убить надежду — повесить трубку. Она уже готова нажать кнопку громкой связи, когда слышатся шаги Джереми по твердым половицам, все громче и громче — он явно идет к телефону. Ее рука медлит. Затем раздается курлыканье тона — Джереми набирает номер. Она ждет. Внезапно его голос говорит:

— Алло?

Мирабель снимает трубку и говорит «алло» в ответ.

— Это Джереми.

Она говорит:

— Ты знаешь, кто это?

— Да. Мирабель.

— Ты как раз мне позвонил?

— Да.

Тут она убеждается, что Джереми понятия не имеет, что творилось последние двадцать минут. Он думает, что просто подошел к телефону, набрал номер и позвонил Мирабель. Мирабель решает не расспрашивать, что к чему, боясь, что так они угодят в бесконечную петлю объяснений. Случилось так, что он хочет повидать ее сегодня вечером, и она его приглашает, и все становится на свои места.

Джереми прибывает тридцать минут спустя и приваливается к стенке, ссутулившись настолько, что кажется, будто он забыл дома свой скелет. При нем пакет какого-то отвратительно пахнущего фаст-фуда — по жирным оттискам, делающим пакет прозрачным, она тотчас распознает картошку фри. Но хоть хватило галантности принести какое-никакое подношение за то, что собирается получить. Мирабель в спешке составляет пятый вариант — они просто пообжимаются немного, чтобы ей не было так досадно. Но и от этого варианта приходится спешно отказаться, ибо ей больше всего хочется как раз отсвета страсти, поэтому она начинает процесс соблазнения, побуждаемая румянцем своей кожи и томлением своих ног и своей готовностью, которую — она это знает — мужчины чувствуют. Если бы еще Джереми был мужчиной.

В результате ей приходится чуть ли не сказать все по слогам. Мирабель так хочется, чтобы у нее была запись фильма «Грозовой перевал»[3], чтобы включить ее, показать на нее и сказать: «Понял?». На уровне низменного инстинкта с Джереми оказалось все в порядке — стоило только написать для него основную мысль крупными буквами, при помощи масел, и свечей, и благовоний, и какого-то дрянного скотча, который ни один из них до этого в жизни не пил. Но поскольку сам Джереми не распалил Мирабель, ее возбуждение не достигает пика, потому и она, в свою очередь, не может вполне распалить Джереми — в итоге происходит пресловутое сражение с презервативом, и оно протекает так: Мирабель вызывает у Джереми вполне симпатичную небольшую эрекцию, но к тому времени, как они надевают презерватив с его притупляющей изоляцией, происходит потеря статуса. Мирабель тоже была не то чтобы расслаблена и увлажнена, в связи с чем пенис Джереми гнется и складывается, когда он пытается в нее войти. Потом им приходится все начать заново. Она снимает презерватив стимулирует Джереми, целуя его в губы и лаская рукой. Время от времени кошка вспрыгивает на постель и шлепает Джереми по яйцам, как будто это висящие шарики кошачьей мяты, вызывая катастрофические откат на исходную. Потом они опять бьются с презервативом и цикл начинается заново. Так происходит несколько раз — Мирабель энергично растирает его, шлепается на кровать и мгновенно раздвигает ноги, пока неотвратимое не происходит снова. В комнате в эту ночь присутствуют три сущности — Мирабель, Джереми и мультипликационный пенис, который вздувается и опадает, как кислородный шарик анестезиолога. В конце концов, молодость побеждает, и Джереми успешно вселяется на несколько мгновений в рай. «Предполагаемый срок жизни радиальной покрышки», — вот какая мысль проносится в голове у Джереми, когда он пытается оттянуть свою нетерпеливую эякуляцию.

Постепенно дело сделано и фрикции позади. Двое лежат, не касаясь друг друга, в трепещущем сумраке, и стоит полная тишина. Дистанция между ним ужасает, но тут Джереми обвивает ее плечо рукой, просунув руку как раз под шеей и запустив пальцы ей в волосы, нежно подтягивает ее поближе к себе. Он сам подвигается поближе. Мирабель чувствуется, как смешивается их пот, и ей это нравится. Затем ее чувства начинают воспринимать комнату, и она ощущает ванильный запах свечей. Она видит себя в зеркале и замечает, что ее грудь налилась от его, пусть и неуклюжих, прикосновений, и ей нравится, как это выглядит. Джереми поблескивает в брезжущем свете. Мирабель всматривается в свои глаза. И чувствует себя как следует.

Потом происходит ужасное: Джереми отстраняется от Мирабель, надев трусы, встает в ногах кровати и начинает говорить. Не просто говорить. Ораторствовать. И хуже того — он говорит таким образом, что Мирабель приходится время от времени поддакивать. Темы, которые он затрагивает, можно поместить под рубрикой «Джереми». Он говорит о надеждах и мечтах Джереми, о его пристрастиях и нелюбовях, и, к несчастью, много говорит об усилителях. Что включает: взгляд Джереми на усилители, ценовой анализ рынка и контраст между взглядами Джереми и взглядами босса. Эта тема требует наибольшего количества «ага» и только глядя на него в упор и, чуть расширив глаза, Мирабель может изобразить хоть какой-то интерес. В отличие от его пениса поток его речей не знает подъемов и спадов. Он хлещет под равномерным напором, и Мирабель начинает сомневаться, что Уильям Дженнингс Брайен[4] заслуживает славы самого грандиозного публичного оратора Америки. Мнения и наблюдения Джереми гудят и ревут битых полчаса, все удостаивается полного освещения. В конце концов он иссякает и возвращается в постель, где обнимает Мирабель в позиции, которую та еще не успела классифицировать, что приносит ей некоторое удовлетворение. Невзирая на ранее отмеченную предательскую нестойкость, она чувствует, что желанна, и знает, что он счел ее красавицей, а она его осчастливила и вдохнула в него доблесть, а расход энергии на нее вверг его в глубокий-глубокий сон.

Девять ноль-ноль, Мирабель просыпается второй раз за утро. Первый раз это случилось два часа назад, когда убегал Джереми, столь формально поцеловав ее на прощание, что впору подумать, что на нем смокинг. Она не расстроилась, потому что ну просто не могла себе этого позволить. К тому же она рада, что он ушел — неловкая задача знакомиться с мужчиной, с которым успела переспать, ее не прельщала. Маленький солнечный зайчик, упавший на ее постель, медленно пробирается по одеялу. Она встает, смешивает свой «серзон» со стаканом апельсинового сока и выпивает залпом, как водку-тоник, укрепляя себя перед выходными.

Для таких хрупких существ, как Мирабель, выходные могут быть опасны. Малейшая оплошность в расписании и перед ней — восемнадцать часов телевизора. Потому-то она и вступила в добровольческую организацию, которая занимается постройкой и ремонтом жилья для малоимущих, своего рода операциями по зачистке микрорайона; называется это «Гуманный Хабитат». День, таким образом, пристроен. На субботние вечера обычно приходятся стихийные посиделки с другими добровольцами «Хабитата» в ближайшем баре. Если этого не случается, а сегодня этого не случается, Мирабель без страха отправляется в местный бар, что она сегодня и делает, где можно наткнуться на знакомых или, поцеживая коктейль, сидеть и слушать местную группу. Сидя в кабинке и разглядывая колонки в поисках фирменного трафарета Джереми, она и не думает взглянуть на себя со стороны, так что избавлена от образа девушки, сидящей в одиночку в баре субботним вечером. Девушки, которая готова отдать себя до последней унции, которая никогда не изменит своему любимому, девушки, которая ни в ком не подозревает коварства, чья сексуальность спит и ждет, чтобы ее разбудили. Она никогда не жалеет себя, разве что в те моменты, когда неодолимая химия депрессии затопляет ее и делает беспомощной. Она переехала из Вермонта в надежде начать собственную жизнь, и вот — затеряна в бескрайних просторах Лос-Анджелеса. Она пытается обзавестись знакомствами, но количество недолетов начинает ее подавлять. Мирабель нужен всеведущий голос, чтобы просветил и осветил ее, чтобы довел до общего сведения, что эта девушка кое-чего стоит, вон та вон, та самая, что сидит одна в баре, а потом нашел бы ей суженого и свел их вместе.

Но в тот вечер голос не раздается, и она потихоньку собирается и уходит из бара.

Голос раздастся во вторник.

Мирабель пробуждается навстречу ясному лос-анджелесскому дню, в воздухе которого разлита льдисто-голубая прохлада. От ее квартиры открывается вид на море и на горы, но для того, чтобы это увидеть, приходится выглянуть за дверь. Она кормит кошек, пьет свое зелье, надевает свое лучшее белье, хотя вряд ли кому-то удастся его сегодня увидеть, разве что в раздевалке. Воскресенье прошло мило, потому что ее подруги Локи и Дель Рей наконец-то перезвонили и пригласили ее перекусить в одном из уличных кафе на Вестерн. Они сплетничали и болтали о мужчинах в своей жизни, о том, кто голубой и кто нет, о том, кто торчок и кто бабник, и Мирабель попотчевала их историей с Джереми. Локи и Дель Рей — судя по именам, их родители явно не думали, что девочки когда-то подрастут, — рассказали похожие истории, и все трое хохотали до слез. Это взбодрило Мирабель, потому что она почувствовала себя нормальной девушкой, как все. Но возвращаясь домой в тот вечер, она думала, не предала ли она, пускай и чуть-чуть, Джереми, ибо в глубине души она верила — он не стал бы рассказывать об их злоключениях парням за обедом. Эта маленькая мысль стала маленьким основанием для маленького раскаяния перед Джереми, благодаря чему он стал ей немного нравиться, хоть и совсем чуть-чуть.

День в «Нимане» из-за того, что предстоит интересный вечер в компании подружек, тянется особенно медленно. На вечер приходится арт-прогулка — все галереи Лос-Анджелеса открыты и предлагают «вино» в пластмассовых стаканчиках. Большинство местных художников засветятся сегодня не в одной, так в другой галерее. Собственный талант Мирабель к рисованию придает ей уверенности и раскованности в этом обществе, а то, что она недавно вывесила несколько работ в местной галерее, ставит ее вровень со всеми.

Наконец-то — шесть часов. Сегодняшнее дефиле мимо косметики-парфюмерии представляет особый интерес для Мирабель. По случаю понедельника покупателей нет, и все продавщицы стоят без дела. Мирабель замечает, что в движении парфюмерные нимфы выглядят резвыми и оживленными, но когда они неподвижны, их лица становятся пустыми и застылыми — это Барби-истуканы острова Пасхи. Затем она вызволяет свой пикап из темницы подземного гаража, врубает четвертую скорость, проносится по бульвару Беверли и прибывает домой через семнадцать минут.

В восемь минут восьмого она появляется в галерее «Бентли» на Робертсон-авеню, где должна встретиться с Локи и Дель Рей. Местечко не набито битком, но по крайней мере, народа хватает, чтобы всем приходилось повышать голос — и оттого кажется, что происходит какое-то событие. На Мирабель — узкая темно-синяя юбка до колена, туфли на низком каблуке и нарядный белый свитер, который выгодно контрастирует с каштаново-русыми, просто постриженными волосами. Локи и Дель Рей еще нет, закрадывается тревожная мысль, что и не будет. Они уже не раз бросали ее одну. Поскольку Мирабель никогда не показывает вида, предполагается, что она не огорчена, и Локи с Дель Рей не приходит в голову, что они ею подло пренебрегли. Взяв пластиковый стаканчик с вином, она принимается за то, что обычно делает на вернисажах, и это престранное занятие выделяет ее из прочей публики. Начинает смотреть картины. Превосходная маскировка. Стаканчик в руках диктует позу, и не приходится думать, куда девать руки, а картины на стенах дают повод на чем-то сосредоточиться в ожидании Локи и Дель Рей.

Двадцать минут спустя, девушки появляются, умыкают Мирабель и отправляются за два квартала в «Огонь», галерею авангардную — по крайней мере все ее таковой считают. На этом вернисаже сильнее праздничная атмосфера, чего всем и хочется, и некоторые празднующие даже вылились на улицу. Для Локи и Дель Рей это разминочная вечеринка перед их конечной целью — галерей «Рейнальдо». «Рейнальдо» представляет художников дорогих, она расположена в сердце Беверли-Хиллз и для заполнения ее вернисажей требуются самые миловидные девушки и самые авторитетные люди. Подкрепившись алкоголем в «Огне» — они знают, что бар в «Рейнальдо» недосягаем, — девушки едут в Беверли-Хиллз, паркуют и запирают машины и через бульвар Голливуд переходят к галерее. Протолкавшись и пролавировав через толпу, они оказываются у центра событий. На этой вечеринке нужен ограничитель громкости, но таковой отсутствует, и всем приходится напрягаться, чтобы расслышать друг друга, если, конечно, они не говорят одновременно. Локи и Дель Рей решаются все же на штурм осажденного бара, и сперва Мирабель держится неподалеку, но постепенно сутолока разделяет их, и она оказывается в свободной узкой колее, которая отделяет толпу от картин. Но на этот раз она не столько сосредоточена на картинах, сколько на людях и на том, что происходит в зале. В море черных платьев она единственная одета во что-то цветное, она же едва ли не единственная, на ком почти нет макияжа, не исключая и мужчин. Ее глаза обшаривают комнату и натыкаются на нескольких знаменитостей, одетых по последней моде а-ля странник-кочевник, и на нескольких чрезвычайно привлекательных мужчин, которые выучились производить очень соблазнительное впечатление, что из них выйдут преданные отцы.

Один из них в особенности занимает ее внимание — тот, что как будто не подозревает о своей привлекательности, этакий слегка растерянный и по-настоящему ищущий художник, про себя она так его и называет: Художник/Герой. Увидев, что он заметил, как она его разглядывает, Мирабель искусно переводит взгляд в сторону, и там видит абсолютную противоположность этому благолепному сиянию. Лиза. Лиза — одна из косметических девушек «Нимана», и Мирабель невольно вскидывается. Что Лиза делает здесь? Этой девушке не место на вернисаже. Здесь территория Мирабель, здесь мало иметь бросовый аттестат средней школы. Но Лиза на своей территории и вот почему. Лизе тридцать два, она из тех, кого именуют красавицами. У нее бледные рыжие волосы, которые ниспадают свободными локонами, и бледная кожа, не знающая солнца. Она стройна, у нес овальное лицо, у нее отличной формы ноги, обольстительно вправленные в туфли на высоком каблуке. Ее груди, пусть и преувеличенные, вздымаются над вырезом платья и манят к себе, успешно скрывая секрет своей искусственности. У нее сияющий вид — качество, которым Мирабель может похвастаться лишь в особых случаях.

Лиза носит высокий каблук даже в обеденный перерыв. Она вообще наряжается по поводу и без повода, поскольку убеждена, что без фурора, который производит ее гардероб, ей не удастся понравиться ни одному мужчине. Она обманывает себя, считая, что некоторым образом делает карьеру, не без секса устанавливая важные контакты с преуспевающими мужчинами. Мужчины ей подыгрывают. Они думают, что нравятся ей, что ее сладкие умелые руки — нечто не покупное. Эти мужчины позволяют ей чувствовать себя интересной. В конце концов, разве они не ловят каждое ее слово? Она считает, что лишь в совершенстве тела своего может быть любима, и ее диета сосредоточена на пяти воображаемых фунтах, которые отделяют ее от совершенства. Этот пунктик не подлежит обсуждению. Никакие убеждения, даже со стороны самых искренних любовников ее не поколеблют. Веселье, с точки зрения Лизы, — это пойти в бар и дразнить образованных мужчин своей мнимой доступностью. Развлечение — это распущенность, чем больше человек набьется в «мерседес» едущий на вечеринку на холмы, тем неоспоримее доказательство того, что она оттягивается. В свои тридцать два Лиза не ведает, что настанет сорок, и она не готова к тому времени, когда нужно будет действительно что-то знать, чтобы заставить людей себя выслушать. Ее крест в том, что мужчины, которых она манит своим внешним оснащением, воспринимают ее только примитивной областью мозга, той, что в детстве заставляла их тянуться к блестящим погремушкам. Немолодые мужчины, ищущие игрушку, и зеленые юнцы, движимые гормонами, забираются в эти области гораздо легче, чем трезво мыслящие мужчины под тридцать и чуть за тридцать, которые ищут себе жену.

Есть и третья категория мужчин, которым нравится Лиза. Это маниакальные собственники, и в жизни ей не раз придется пасть жертвой этого отвратительного явления. Для Мирабель идея стать предметом чьей-то одержимости заманчива и воплощает силу любви. Она, однако, упускает из виду, что мужчина впадает в одержимость красивой женщиной просто потому, что не хочет уступить право владения другому, а в женщин, подобных Мирабель, мужчины влюбляются потому, что им нужно что-то конкретное.

Мирабель отворачивается, чтобы ее не смущала эта алая Мэрилин. Разглядывая поверхность картины, она вдруг слышит разговор за спиной. Двое мужчин пытаются вспомнить имя художника, который использует слона в своих полотнах. Она мгновенно отбрасывает нью-йоркского художника Роя Лихтенштейна[5], поскольку разговор происходит на противоположном побережье.

— Вы имеете в виду Эда Руску[6]? — говорит Мирабель.

Оба мужчины прищелкивают пальцами и вступают в разговор с ней. После двух фраз она осознает, что один из них — неподражаемый и совершенный рассеянного вида Художник/Герой, которого она высмотрела за несколько минут назад. Это провоцирует в Мирабель некоторый всплеск красноречия, по крайней мере — в вопросах лос-анджелесского искусства, за которым она следит, посещая галереи и читая рецензии. В глазах Художника/Героя она предстает основательной, достойной внимания и неглупой. Потому Мирабель не шарахается, когда подходит Лиза, и принимает ее в группу, великодушно полагая, что, может быть, в ней ошиблась. Она не подозревает, что Лиза уже перехватила разговор своими блестящими глазами и направленным смехом, уже запала в мозговые щели Художника/Героя подпороговым посланием, что он ей нравится, и нравится сильно-сильно. Апеллируя к его наихудшей стороне, Лиза его постепенно подчиняет, и позже можно увидеть, как Художник/Герой берет ее телефонный номер. Мирабель не обескуражена тем, что мужчина не стал за ней ухаживать, поскольку ее собственный самоуничижительный настрой никак не допускает мысли, что такое вообще бывает.

Мирабель невдомек, что маневры Лизы направлены не на Художника/Героя, а против нее. Она не воспринимает, что была побеждена противником, которому желанно посрамить перчаточницу. Лиза же убеждена, что лишний раз утвердила превосходство отдела косметики над перчаточным отделом и тем самым над кутюрным отделом вообще.

На протяжении вечера Мирабель участвует еще в нескольких приятных беседах. Вдумчивая природа разговоров дает ей чувство, что именно этим-то ей и следовало заниматься, потому что это удается ей как нельзя лучше. После того как Локи и Дель Рей подбрасывают ее до галереи номер один, где припаркована ее машина. Мирабель едет домой, прокручивая в голове все наиболее изящные дискуссии вечера и взвешивая, чье мнение ей наиболее по душе.

Она ныряет под одеяло ровно в полночь, развлекшись напоследок тем, что кормит кошек из миски с надписью «Молодец, Песик!». Она закрывает глаза и шлепает пальцем по выключателю лампы. Через несколько мгновений уже в полусне, она чувствует, как что-то неприятное вторгается в ее мозг, задерживается там на долю секунды и пропадает. Она не знает, что это, но ей это не нравится.

Стоит середина ноября, в воздухе пахнет Днем благодарения, а это означает, что и Рождество уже подрумянивается в духовке. Возрастает количество любопытствующих, и Мирабель больше не приходится стоять, облокотившись о прилавок, поскольку излюбленная поза может сойти с рук, только если нет ни единого покупателя на горизонте.

Пропустив обед, она идет к доктору Трейси — возобновлять рецепт на «серзон». Доктор задает Мирабель несколько вопросов — она отвечает правильно. Уже легче, а то запасы подходили к опасно низкой отметке, девушка рада, что прописанного хватит не на четыре дня, а на несколько недель. Ее страшат неожиданности: вдруг, например, доктору понадобится съездить за город, и она останется без таблеток. Заодно Мирабель берет и новый рецепт на оральные контрацептивы, которые принимает не то чтобы для контроля над рождаемостью, но больше в связи с тем, что в прошлом бывали неудобства с нецикличностью ее циклов.

Остаток дня у «Нимана» кажется чистилищем, поскольку вечером не намечается «арт-прогулки», и предвкушать нечего, и вообще ждать нечего. Она собирается почитать, может быть, порисовать или найти старый фильм по каналу классического кино. Может, удастся сообразить телефонный разговор с Локи. Под конец дня у Мирабель разламывается поясница и горят ноги. Она подготавливает кассу за добрых полчаса до закрытия — больше покупателей не будет, это ясно. Одно нажатие кнопки и — касса закрыта. С удовлетворением выйдя на несколько минут раньше, она садится в машину.

Улицы Лос-Анджелеса в преддверии праздников постоянно запружены. Даже объезды забиты, и Мирабель убивает время, строя планы на грядущие месяцы. С Рождества до Нового Года — в Вермонт, гостить у родителей и брата. Билет на самолет уже куплен за несколько месяцев вперед по феноменально низкой цене. На День благодарения пока не намечается ничего, и она понимает, что это нужно исправить. День благодарения в одиночестве — все равно что смертный приговор. В прошлом году приговор был изменен: в последнюю минуту ее пригласил на какой-то банкет гостивший в городе дядя, который там же в ресторане на нее и запал. Вечер был на редкость мрачный, поскольку общество подобралось то еще. Кучка зануд сидела над бифштексами, пыхтела сигарами, и объединяло этих людей редкое в эти дни качество — неблагодарность. Затем редко видимый родственник по материнской линии повез ее домой, будучи совершенно на рогах, и — якобы чтоб потрогать ее миленькое ожерелье — положил руку тыльной стороной ей на блузку и спросил нельзя ли к ней зайти. Мирабель посмотрела ему в лоб и сказала:

— Все маме расскажу.

Дядюшка прикинулся невинной овечкой, пьяно проводил ее до дверей, вернулся к машине и дал деру, почему-то — задним ходом.

Мирабель вдруг обнаруживает, что она уже дома, в памяти — ни единой подробности о том, как добиралась от «Нимана». Она загоняет машину в дощатый пенальчик гаража. И, подхватив пакет со снедью, сумочку и пустую картонную коробку, преодолевает два коротких лестничных пролета до квартирки, островком висящей в воздухе над городом Лос-Анджелесом. На лестничной площадке она принимается нашаривать ключ и, когда опускает на пол пакет с покупками, чтобы достать ключ из сумочки, то видит сверток, прислоненный к ее двери. Он обернут коричневой бумагой, прислан по почте и запечатан широкой упаковочной лентой. Размером сверток с коробку из-под туфель.

Плечом Мирабель распахивает дверь, слегка разбухшую после недели дождей. Кладет сверток на кухонный стол, насыпает в корытце две порции кошачьей еды и проверяет автоответчик. Никаких сообщений. Она садится за кухонный стол и ножницами разрезает невзрачную внешнюю оболочку свертка. Внутри бледно-красная подарочная коробка, обвязанная дорогим белым бантом. Она разрезает ленту, открывает коробку и видит слой папиросной бумаги. Поверх его в запечатанном конвертике — карточка с запиской. Она берет конвертик осматривает с лицевой стороны, потом переворачивает, разглядывает сзади. Ни отличительных особенностей, ни фирменных эмблем.

Она разворачивает папиросную бумагу, а внутри — пара атласных перчаток от «Диора»; те самые, что она же и продала в прошлую пятницу. Мирабель раскрывает записку и читает: «Я бы хотел с вами поужинать». Внизу подпись — м-р Рэй Портер.

Коробка остается лежать на кухонном столе в ворохе папиросной бумаги. Мирабель выходит из кухни и принимается нервно бродить кругами, время от времени возвращаясь к месторасположению коробки. Остаток вечера она к коробке не прикасается, боится ее пошевелить, потому что эта коробка ей непонятна.

Честолюбия в Мирабель примерно одна десятая процента от принятой нормы. Проработав у «Нимана» почти два года, она не поднялась по служебной лестнице ни на дюйм. Она считает себя прежде всего художником, поэтому выбор места службы не принципиален. Ей не важно, продает ли она перчатки, красит ли квартиры, ибо подлинная работа делается вечером при помощи художественных карандашей. Честолюбие к поденщине не применимо вовсе, и Мирабель обычно полагается на удачу, когда дело доходит до того, чтобы поменять нанимателя. Ей не приходит в голову, что некоторые люди дерутся за выгодное место, как уличные коты. Сама она представляет резюме, заполняет заявление и в конце концов звонит узнать, принята ли на работу. Обычно смущенный голос секретарши отвечает, что вакансия заполнена несколько недель назад. Такое неумение себя подать лишний раз убеждает ее, что она плывет по течению.

Вот посещает галереи и представляет свои картины дилерам она с воодушевлением. Она установила отношения с галерей на Мелроуз — там берут ее рисунки, и раз в полгода что-то продается. Но этого побочного дохода мало, и она остается продавщицей, а вдохновение, необходимое, чтобы рисовать, так выматывает. Да к тому же она действительно наслаждается «неймановским» однообразием. В каком-то смысле, когда она стоит за перчаточным прилавком, скрестив ноги в щиколотках, она — идеал, и ее радует умиротворение, которая приносит ей эта монотонная работа.

Поэтому, наткнувшись на Лизу в кафе «Часики», она обнаруживает в ней своего антипода. Как будто все до одной ее мысли, ее особенности, все ее убеждения вывернуты наизнанку и увенчаны рыжим париком. Лиза испытывает к Мирабель праздное любопытство, которое кошки испытывают к комкам пыли, и приглашает ее присесть рядом. Но и у праздно-любопытной Лизы есть коготки, она принимает самый что ни на есть благожелательный вид, чтобы исподволь выудить из перчаточницы максимум информации. Если бы Иммануил Кант[7], возвращаясь от своего психоаналитика, увидел эту трапезу, то сразу определил бы, что Лиза — чистый феномен без ноумена, а Мирабель — чистый ноумен и никакого феномена.

У Мирабель есть свойство вдаваться в пространные обсуждения повседневной рутины. В этом отношении они с Джереми — кровные родственники. О выкладке перчаток она может говорить без умолку. И что ее идеи по выкладке гораздо удачнее, чем принятая ныне у «Нимана» система, и что начальник раскипятился, когда она пересортировала их по размеру, а не по цвету. Сегодня она говорит с Лизой о сложностях работы у «Нимана», в том числе — и о личных недостатках своих многочисленных боссов. Что занимает немало времени, поскольку практически каждый у «Нимана» приходится ей боссом. Комментарии эти в устах Мирабель звучат не как критика, но как вежливые наблюдения, и, не сойти Лизе с места, если она понимает, что за этим стоит. Том, который регулярно таращится на Мирабель за обедом, заметил их обеих и, поедая сэндвич, пытается прочитать по губам, о чем они говорят. Он так же углядел, что ноги Мирабель слегка расставлены и образовалась узенькая щелка, через которую можно заглянуть к ней подальше под юбку. Из-за этого ему приходится просидеть за столиком чуть дольше, чем обычно, заказав десерт, напичканный калориями, которых он себе не может позволить. Однако периодическое шевеление ног девушки так распаляет Тома, что выделяется сжирающий калории адреналин. Внезапно инициативу перехватывает Лиза — она выгибает спину так, что груди рвутся на волю. Сгорание калорий благодаря всему этому приводит Тома к ничейному результату.

Мирабель рассказывает ей о таинственной присылке перчаток, по ошибке допуская Лизу в свой внутренний круг (состоящий из одного человека). Маска заинтересованности не спадает с Лизы, но на душе делается муторно, поскольку эта история произошла не с ней. Лиза в состоянии думать лишь о том, что тропка этого мужчины пролегла в стороне от ее орбиты. И потому она оделяет Мирабель настолько потусторонними советами, что та просто не силах их воспринять. Советы варьируют от игры в неприступность до проверки его кредитной истории и возвращения пакета невскрытым. Тема так возбуждает Лизу, что она забывает обо всех своих осторожных позах и выбалтывает свое тайное тайных и темное темных:

— Когда мужчина начинает за мной ухаживать — я точно знаю, чего он хочет. Он хочет меня выебать.

Спина Мирабель напрягается, а ее ноги рефлекторно сжимаются, заставляя Тома попросить счет.

— И если он мне нравится, я с ним ебусь напропалую, пока он не пристрастится. Потом я его обламываю. И тут он мой.

Это предел Лизиной жизненной философии во всей ее глубине и ширине. У Мирабель кофе застревает в горле, она впивается в Лизу таким взглядом, словно рассматривает впервые полученные снимки внеземной формы жизни. Потом уводит разговор в сторону — следует несколько реплик на другие темы, обеспечивающие Лизе мягкую посадку на планету Земля, и они, наконец, пополам платят за обед.

Призвав на помощь весь свой ум и интуицию, которыми не обижена, Лиза сосредоточила свой циклопий взор на мыльной опере площадью в четыре квартала — на Беверли-Хиллз — и отгородилась от собственной жизни. Устремленный вовне ум Мирабель собирает информацию — эта информация до сих пор отрывочна, и, чтобы отстояться, ей, наверное, потребуется несколько лет. Но Мирабель всегда чувствовала, что ее лучшее десятилетие наступит после тридцати, а поскольку ей пока все еще за двадцать — торопиться некуда.

Остаток дня и два следующих дня проходят в летаргических синкопах. Время течет слишком медленно, чтобы измерять его щелчками метронома, и ритм задают обеденные перерывы, часы закрытия магазина и клиенты, а ломается ритм лишь редкими всплесками любопытства по поводу интригующей бандероли и воспоминаниями о мужчине, который ее послал. По утрам иногда приходится заниматься делом, даже кое-что продавать, в промежутках между любопытствующими, которые в массе своей таращатся на перчаточный отдел как на допотопный снимок в стереоскопе. Уровень мозговой активности Мирабель, будь она отражена электроэнцефалограммой, большинство ученых определило бы как сон. Утром в четверг ее пробуждает к жизни восторженная японская туристка — вне себя от того, что ей посчастливилось наткнуться на перчаточный отдел, она покупает двенадцать пар перчаток и посылает их домой в Токио. Для этого требуется взять адреса, подсчитать расходы по пересылке, упаковке и заполнению подарочных карточек. Клиентка желает, чтобы название «Ниман» красовалось повсюду, в том числе и на карточках, и Мирабель звонит по всем отделам, чтобы отыскать карточки старого образца с тисненой эмблемой. Во вселенной Мирабель это равносильно тому, чтобы пробежать милю за три минуты — она совершенно измотана, киснет и настраивается лечь спать пораньше. Наконец, завершив последнюю деталь глобальной трансакции, она благодарит покупательницу единственным иностранным словом, которое обязаны знать «нимановские» служащие:

— Аригато.

Женщина берет свой чек, кладет его в сумку, которая уже ломится от ранее сделанных покупок, радостно благодарит Мирабель полновесным поклоном, пятясь делает двенадцать шагов к выходу, потом поворачивается и устремляется на запад к отделу модной одежды. Тут только Мирабель замечает, что рядом стоит мужчина — он говорит ей:

— Так вы согласитесь со мной поужинать? — А затем, поскольку она не отвечает, добавляет: — Я — мистер Рэй Портер.

— О, — говорит она.

— Извините за то, что вот так напрямик, — говорит он. — Но я пробую новый подход к жизни и в числе прочего — стараюсь быть прямее.

Пока м-р Рэй Портер объясняет, почему дерзнул послать перчатки, Мирабель его обмеряет. Ее интуиция, какой бы ржавой ни была, впитывает все одним махом и не издает тревожных звонков. Он одет в превосходный деловой темно-синий костюм, хоть и без галстука. Рост, размер, вес — нормальные во всех отношениях. Она снова проверяет его туфли, и — они хороши. И вот тут-то в эту долю секунды она впервые замечает, что ему, наверное, лет пятьдесят.

Мирабель напрочь забывает о запутанных наставлениях Лизы и просто спрашивает Рэя Портера, кто он. Он рассказывает, что живет в Сиэтле, но у него есть жилье и в Лос-Анджелесе, поскольку тут он занимается бизнесом. Она спрашивает, женат ли он, он говорит, что уже четыре года как разведен. Она спрашивает, есть ли у него дети, и он отвечает «нет». Вопрос, который она не задает, но который так и вертится у нее на языке: «Почему я?» В ходе этих тонких переговоров они определяют, что встретятся в итальянском ресторане в Беверли-Хиллз в восемь вечера в воскресенье. Она не разрешает забрать себя от дома, и м-р Рэй Портер не настаивает. Это освобождает ее от всяких беспокойств, которые могли бы препятствовать ужину с совершенно незнакомым мужчиной. Он держится располагающе, благодаря чему она раскрепощается, и они произносят ровно по одной полу-юмористической фразе каждый. Оба оглядываются по сторонам — не смотрит ли кто, и он похоже осведомлен о том, что продавцам не стоит у всех на виду болтать с клиентами, хотя и обратное распространено. Он удаляется, заметив как бы про себя, что, мол, вторично перчаточный отдел он отыщет только с помощью карты, добавляет что-то насчет того, как он рад, что она будет с ним ужинать, потом слегка краснеет и скрывается за углом.

Ничего особенно таинственного в м-ре Рэе Портере нет, по крайней мере — в обычном смысле слова. Он холостяк, он добр, он пытается поступать по совести, и — он ничего не понимает ни в себе, ни в своих отношениях с женщинами. Впрочем, истина о мужчине, который приглашает женщину на ужин, не перекинувшись с ней ни единым задушевным словом, напрашивается: м-р Рэй Портер ищет добычи. Он не знает Мирабель — он ее всего лишь видел. Он откликнулся на какой-то внутренний зов, но этот зов существует только внутри него. Пока. Он только воображает себе личность, в которой объединяется одежда Мирабель, кожа Мирабель, тело Мирабель. Он представляет себе удовольствие прикоснуться к ней и представляет себе удовольствие ее прикосновения. Она женщина — предмет, распаляющий в нем лучшие качества самца.

При помощи экстраполяции запястья он постигает рельеф ее шеи и представляет себе ложбинку между ее грудей и понимает, что может там сгинуть. Он не знает своих дальнейших намерений по отношению к ней, но не собирается добиваться желаемого любой ценой. Если бы он подумал, что навредит Мирабель, отстал бы. Но он еще не усвоил, когда и от чего людям бывает больно. Тонкости ускользают от него — до него не доходит, что не большие события сильнее всего ранят, но скорее — изменение в тоне, еле уловимый нюанс окончания произнесенного слова может перепахать сердце. Ему кажется, что в мире взаимоотношений человеческих нет доказанных общих истин, причинно-следственная логика не действует и его поиски единой системы бесплодны.

Влечение к Мирабель для него — не блажь. Он не из тех, кто рассылает перчатки кому попало. Его поступок — очень спонтанная и специфическая реакция на нечто в ней. Может, на ее позу, манеру, осанку — с расстояния в двадцать ярдов она выглядит искушенной и манящей. А может, она выглядит невинной и ранимой, потому что глаз не разглядеть. Что бы там ни было, все началось с малости, которую Рэй Портер не смог бы назвать и под пыткой.

Его небольшой дом на Голливуд-Хиллз со всей своей меблировкой рассказывает одну бесхитростную историю: у м-ра Рэя Портера водятся деньги. И их достаточно, чтобы не было никаких проблем, никогда и нигде. Тайну выдает освещение. Встроенные огоньки подсветки, смешиваясь с теплым светом ламп, образуют мягкое желтое сияние, которое подразумевает «декоратора». Дом, будучи резиденцией номер два, используемой только ради бизнеса, не наполнен личными предметами. Когда вы в отпуске, сходная безликость дорогих гостиничных номеров вызывает желание скинуть одежду и предаться ебле. В спальне имеется камин, напротив — старинная кровать с балдахином, по обеим сторонам которой стопки книг (все нехудожественные и в каждой по три-четыре закладки). Фасад дома глядит на тот самый вид Лос-Анджелеса, в котором Мирабель так запросто отказано.

Опрятность, которую дом являет каждым кофейным столиком, каждой гранью тумбочки в ванной — это не характеристика Рэя Портера. Однако опрятность — качество, которое он обожает и, следовательно, покупает, нанимая истовую горничную.

В гараже две машины. Одна — серый «мерседес», другая — серый «мерседес». Второй «мерседес» служит для складирования спортинвентаря. Чтобы не пришлось загружаться-разгружаться всякий раз, когда ему вздумается выехать. Рама велосипеда громоздится сзади, а в багажнике лежат роликовые коньки и теннисная ракетка. Когда м-р Рэй Портер искушает судьбу, выезжая поразмяться в потоке машин, то надевает доспехи XXI века — надежные, как встарь, но лишенные романтики: пластиковый велосипедный шлем с козырьком, наколенники и налокотники. Такие вылазки происходят независимо от времени года, иначе говоря, три месяца из двенадцати на м-ре Портере большие черные наколенники с шортами. Когда, оседлав велосипед, обряженный в свою сбрую, он катит по главной улице Сиэтла, единственное видимое различие между ним и насекомым — размер.

Кухня — самая никчемная часть дома. Со времени развода кухня — подобно гостиной в среднем американском жилище — существует только для блезиру. Ест он обычно в городе один или занимает вечер встречей с друзьями или с дамой. Ужины в дамском обществе, функция которых главным образом в том, чтобы скрасить ему одиночество с восьми до одиннадцати вечера, приносят больше тоски, чем год одиночного заключения. Ибо при том, что на вид это свидания, и на слух это свидания, да и результаты порой осязаемы — для него это не вполне свидания. Это дружеские вечера, которые иногда оканчиваются в постели. Он пребывает в заблуждении, что дамы непременно разделяют его взгляд на природу таких вечеров, и страшно удивляется, когда какая-нибудь из дам, с которой он встречался последние несколько месяцев и имел несколько сексуальных контактов, всерьез полагает, что между ними что-то есть.

Эти опыты заставили его крепко задуматься, чего он хочет и куда идет. В итоге раздумий он понял, что знать не знает ни что делает, ни куда идет. Его профессиональная жизнь в порядке, но в романтическом отношении он — юнец, и свои штудии в этом предмете начал с опозданием на тридцать лет.

Интерес к Мирабель исходит от той его половины, которая до сих пор считает, что можно обладать девушкой без всяких обязательств. Он верит, что может существовать с ней с восьми до одиннадцати, а по неурочным часам и неурочным дням интимный мир, который они создадут, будет прекращать свое существование. Он верит, что этот мир будет независим от других миров, которые ему вздумается создавать в другие ночи в других местах. И все это никак не должно влиять на поиск истинной подруги жизни. Он верит, что в этом романе отданное одной и другой стороной будет одинаково, что они оба увидят блага, которые получают. Но выбрав Мирабель только по внешности, он не осознает, что хрупкость, которую он учуял, ощутил, которая его приманила, пролегает глубоко через ее сердце, является слагаемым ее природы, которое невозможно отделить, чтобы он его трахнул.

Во взглядах на гардероб Рэй и Мирабель сходятся. Он любит одеться стильно, хоть и с поправкой на свой возраст. У него много костюмов из потрясающих тканей, и средства позволяют ему, допустив промашку, ее устранить. В шкафу висит его лос-анджелесская одежда, иными словами — он может кататься в Сиэтл и обратно налегке. Минус такого обзаведения в том, что когда он, приехав через три месяца, видит давно ненадеванную рубашку, ему кажется, что она освежит его облик. Его же друзья в Лос-Анджелесе смотрят на это совершенно иначе. Им представляется, что он опять напялил то же самое.

Нелюбовь к перевозке багажа, мало-помалу приведшая к покупке лос-анджелесского дома-шифоньера, проистекает у него из среднеманиакальной веры в эффективное использование времени. Пихаться с пассажирами у багажной карусели, высматривать свой номерок на одном из сотни одинаковых чемоданов, нашаривая как всегда запропавшую квитанцию — где логика? Нет времени изнывать — купи дом. Та же потребность поднять КПД властвует и в быту. Если Рэй Портер готовит завтрак, то сперва решает все вопросы на одном конце кухни, а потом берется за те, что накопились на другом. Метаться: к холодильнику за апельсиновым соком, потом к буфету за хлопьями, потом к холодильнику за молоком — никогда. Корень этого поведения — в логике, кротовой логике робота, нацеленного на эффективность.

Эта программа, к счастью, не вбита в него намертво. Она довлеет в рабочие часы, но дает слабину по вечерам и в выходные. Тем не менее, она способна принимать формы, за которыми неразличим первоначальный импульс. Влечение к Мирабель, к ее чистоте и простоте — производная этой программы: другие женщины не так экономичны.

Рэй Портер ставит машину и входит в дом наиболее рациональным способом. Он еще в машине и собирает свои бумаги, а гаражная дверь по сигналу с дистанционки уже закрывается. Это устраняет заминку на входе — можно не нажимать встроенную кнопку в кухне. Такие маленькие аббревиатуры жизни — его вторая натура. Бумаги он бросает в кухне, хотя место им в кабинете. Он захватит их на обратном пути. Сейчас в кабинет идти ни к чему, ибо надо заглянуть в гостиную — забронировать столик на воскресенье.

Он усаживается на диван включает телевизор, принимается за газету и в то же время набирает номер ресторана. Бронирует столик в небольшом, но приятном заведении на Беверли-Хиллз. Телефон знает этот номер наизусть. «Ля Ронд», итальянский ресторан под французским именем (кулинарный привет французским шато на Родео-драйв с их итальянскими портиками) обеспечит покой и уединение немолодому мужчине и его двадцативосьмилетней спутнице, которой на вид двадцать четыре. Насидевшись у телевизора и налиставшись газет до абсолютной одури, он берется за то, что умеет лучше всего. Поднимает взгляд к окну, где пейзаж обратился уже в черный бархат, усеянный блестками огней, и принимается думать. В голове проносятся логические цепочки, компьютерный код, рассуждения «если — то», сложные математические конструкции, слова, алогизмы. Обычно все эти цепочки повисают в пространстве или приводят к пустопорожним выводам; изредка — складываются в то, что можно продать. Как раз способность к абсолютному сосредоточению принесла Рэю миллионы долларов, а как это вышло, нормальному человеку и не объяснишь. Ну разве что: источник Рэевых доходов таится глубоко в сердце той незаменимой компьютерной программы, на которой нынче зиждется мир. Богатства Рэя не запредельны, ведь его лептой была всего лишь короткая строчка первичного кода — он ее запатентовал, а им она пригодилась.

Сегодняшний мозговой промысел поживы не принес, и Рэй в итоге звонит в Сиэтл своей любовнице, то есть, на самом деле, он думает: приятельнице из Сиэтла, с которой у него бывает секс, но которая не питает иллюзий.

— Приветик.

— Приветик, — отзывается она. — Что поделываешь?

— Таращусь на свои коленки. А так — ничего. Ты как?

Она отвечает:

— Вполне. — Расстроена чем-то, он это чувствует. И пытается копнуть поглубже. В ответ на него изливаются песни, относительно работы главным образом, он весь внимание, ни дать, ни взять Джон Грей[8] у разбитого семейного очага. В конце концов разговор глохнет — кончилось топливо.

— Ну, вот и славно, славно пообщались. Увидимся, когда вернусь. Кстати, я тут подумал: надо тебе сказать — у меня свидание в воскресенье. Просто подумал: чтобы ты знала.

— Да-да-да, — срывается она. — Только не надо мне все рассказывать, не надо, держи при себе.

— А что, не стоило говорить? — удивляется он. — Не стоило, да?

Она пытается объяснить, но у нее не получается. Он пытается понять, но у него не получается. Логика здесь не применима, это ему ясно, и он просто мотает на ус.

Эти данные, эти упражнения в познании женской души на практике, по книгам и по советам знатоков, и чаще всего — под градом адресованных ему обид, никак не подверстываются к его жизненному опыту, и он завел для них отдельный банк памяти. В банке памяти царит неразбериха. Иногда его рациональное «я» берется за наведение порядка, как мальчишка за уборку своей комнаты. И вот все разложено по полочкам, но не проходит и двух дней, (метафора продолжается) как комната опять вверх дном.

На шестом десятке лет контакты с женщинами для Рэя Портера стали, пожалуй, основой нравственного развития. В общении с балеринами и библиотекаршами, суховатыми приличными особами и заполошными дурами он коллекционирует боли и радости. Он, как ребенок, учится узнавать кипяток на ощупь, надеясь вывести стройную жизненную философию — или хотя бы философию взаимоотношений, — которая затем преобразуется в инстинкт. Эти исследования, замаскированные под распутство, необходимы, поскольку в юности он не сумел как следует понаблюдать за женщинами. Не разбил их на подвиды, не систематизировал их неврозы, чтобы потом узнавать с полувздоха. Сейчас он проходит коррективный курс «Основы ебли», учится реагировать на гневные обличения, внезапные закидоны, оскорбления и недоразумения — на все то, что, как ему кажется, составляет неизбежный вывод из сексуального силлогизма. Однако ему невдомек, какую серьезную задачу он решает: он считает себя кайфующим холостяком.

Сегодня вечером он звонит в ресторан и заказывает на дом ужин, сообразный его пятидесяти с хвостиком. В Лос-Анджелесе с этим легче, чем в Сиэттле, ведь по всей стране обеды на дом доставляют с нагрузкой из жира и холестерина. Тогда как в Л. А. стоит только заказать вегебургер или суси — их мигом привезут к вашим дверям, каким бы запутанным ни был маршрут. В Лос-Анджелесе живите вы хоть в самой захудалой квартирке, в самом захолустном тупичке, в доме дробь четыре — спустя двадцать минут после вашего звонка в дверь постучит уроженец дальних стран и протянет вам жареный во фритюре ямс с морковной отбивной. И если бы одинокую трапезу Рэя транслировали через спутник, весь мир узнал бы, что миллионеры тоже кушают из бумажных пакетиков, стоя на кухне. Даже Мирабель себе такого не позволяет, ведь собственноручное приготовление ужина — великолепный способ убить время, и одинокому человеку лучше стряпать как можно неторопливее.

По прибытии еды — на автомобильчике, мельче которого Рэй сроду не видал — включается небольшой кухонный телевизор и начинается скачка по каналам. Это мгновение духовно роднит их с Джереми; их сердца бьются в унисон, когда они питаются из кульков, прочесывая весь диапазон вещания, с равной периодичностью шурша бумагой и меняя опорные ноги. Во время этого ритуала они почти неотличимы, разве что один стоит на кухне особняка стоимостью в два миллиона долларов, который царит над городом, а другой — в единственной надгаражной комнатушке, над которой царит весь город. Знай мистер Рэй Портер, куда наставить свой телескоп, он даже мог бы с расстояния в пятнадцать миль увидеть Джереми, и не пребывай Джереми в состоянии непрошибаемого ступора, он даже смог бы помахать Рэю из-за окна. Если же соединить воображаемыми линиями дома Джереми и Рэя и захудалую квартирку Мирабель, вершина треугольника указала бы на неожиданную связь между двумя вопиюще разными мужчинами.

М-р Рэй Портер забирается в постель и закрывает глаза. Он представляет себе, что Мирабель сидит у него на груди и одета в простую оранжевую хлопчатобумажную юбку, в которой он ее впервые увидал. Он воображает, что эта юбка складками ложится ему на голову, так что он может видеть ноги Мирабель, живот Мирабель и белые хлопчатобумажные трусики Мирабель. Свет лампы проникает сквозь юбку и заполняет оранжевым сиянием его маленькую воображаемую палатку. Вечерняя заря из плоти и ткани ввергает его в приступ онанизма. Потом он затихает удовлетворенный, и призрачный образ Мирабель все еще витает у него в голове. Но вскоре своевольный поток бессвязных мыслей, логических символов и знаков проносится по его мозгу, сметая все. Спустя несколько минут его мозг чист, и он засыпает.

Первая дилемма Мирабель — как обойтись со служителем парковки. Ей не по карману отдать три пятьдесят плюс чаевые, чтобы кто-то отогнал ее машину. Но в противном случае придется оставить машину за несколько кварталов в зоне свободной парковки. Она решает, что это моветон — явиться на первое свидание всклокоченной от ветра и, проскользнув на машине к бордюру, принимает чек от служителя, молясь, чтобы Рэй Портер сжалился над девушкой, у которой при себе восемь долларов наличными. Машина исчезает, и Мирабель тянет на себя ресторанную дверь, та не подается, тогда она ее толкает, и лишь тут понимает, что ломится в заблокированную половину; тогда она толкает нужную створку, потом тянет ее на себя, и дверь в конце концов отворяется. Она входит в небольшой сумрачный грот — это явно не самая чумовая точка в городе, перед Мирабель — синклит пожилых гурманов, одетых в блейзеры с золотыми пуговицами и в сорочки с большими воротниками. Одно утешение. Молодой актер из хитового телесериала, Трей Брайен, сидит в уголке с какими-то вроде бы продюсерами, а если бы не это — полный Старпервиль. Мэтр, некогда знойный итальянец, является перед ней со своим «буона сера», и Мирабель не может взять в толк, что это он сказал.

— Я встречаюсь здесь с Рэем Портером.

— А. Рад вас видеть вновь. Прошу сюда.

Он провожает Мирабель мимо банкеток красной кожи, обводит вокруг решетки из реек. В кабинке, слишком большой для двоих, сидит Рэй Портер. Он смотрит в блокнот и сперва не замечает Мирабель, но поднимает взгляд почти мгновенно. Трепетный свет, процеженный сквозь красные абажуры, согревает, и Рэю кажется, что она выглядит лучше, чем у «Нимана». Он встает ее поприветствовать, проводит в кабинку и садится рядом справа.

— Вы помните мое имя? — спрашивает он.

— Да, и все незабываемые минуты, что мы провели вместе.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить?

— Красное вино? — ставит вопрос она.

— Желаете итальянского?

— Я еще не разобралась в своих желаниях. Пока только набираюсь опыта, — говорит Мирабель.

У Рэя Портера отлегает от сердца — мало того, что он ее хочет, она ему еще и нравится. Официант подходит к ним, и Рэй заказывает два бокала «бароло» по винной карте, а Мирабель поигрывает ложкой.

— Так почему же вы согласились со мной встретиться? — Он каскадом распускает салфетку и укладывает ее себе на колени.

— По-моему, об этом невежливо спрашивать. — Мирабель подпускает в свой голос уместную толику лукавства.

— Справедливо, — говорит Рэй Портер.

— Так почему же вы меня пригласили? — спрашивает Мирабель.

Фундаментально простой ответ на этот вопрос вообще редко озвучивается на первом свидании. Истинный же ответ не приходит в голову ни Рэю, ни Мирабель, ни даже официанту. К счастью у Рэя Портера есть ответ логичный, и он не дает повиснуть неловкой для обоих паузе.

— Пусть наша вежливость будет взаимной.

— Справедливо, — говорит Мирабель.

— Справедливо, — говорит Рей Портер.

И они сидят, отыскивая, что сказать дальше. Наконец Мирабель справляется с задачей.

— Как вы раздобыли мой адрес? — говорит она.

— За это извините. Раздобыл, и все тут. Я что-то наплел у «Нимана» и вызнал вашу фамилию, а дальше обычно звонят в справочные.

— Вы уже проделывали такое раньше?

— Мне кажется, я успел раньше проделать уже все. Но — нет, не думаю, чтобы раньше я так поступал.

— Спасибо за перчатки.

— У вас есть, что к ним надеть?

— Да, шорты из шотландки и кеды.

Он таращится на нее, потом до него доходит, что она пошутила.

— Чем вы занимаетесь?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду — помимо работы у «Нимана».

— Я художник. Рисую.

— А я вот не умею и простую линию нарисовать. Лист бумаги после того, как я на нем что-нибудь нацарапаю, только теряет в цене. Что вы рисуете?

— Обычно что-нибудь мертвое.

Тот айсберг, который в этот миг мерещится Рэю Портеру под душевной ватерлинией Мирабель, не имеет ничего общего с подлинным.

Подано вино. Пока официант его разливает, они сидят в молчании. Когда он уходит, вновь принимаются говорить.

Она просит его рассказать о себе, что Рэй Портер и делает, все время соскальзывая взглядом по абрису ее шеи к накрахмаленной блузке, которая приоткрывается в такт дыханию. Эти полдюйма позволяют ему увидеть ее кожу как раз над грудями, которые гнездятся в белизне ее лифа. Он хочет протянуть руку и оставить там легкий бледный отпечаток пальца. Его поглядывание на Мирабель имеет место в промежутках между ее поглядыванием на него, вследствие чего их взгляды переплетаются, но не скрещиваются.

Вечер проходит за беседой, которой хватает ровно до появления чека, в этот момент все темы иссякают. Тут они разделываются с деловой частью вечера — той частью, когда происходит обмен телефонами и определяются наиболее благоприятные для звонков часы. Рэй Портер заодно дает и свой номер в Сиэтле, прямую линию, а не рабочий телефон. Когда они покидают ресторан, он кладет ей руку на основание шеи, как бы помогая пройти в дверь. Это их самый первый физический контакт, и он не проходит незамеченным для подсознания каждого.

Автомобиль Мирабель подают первым и она, промаршировав к дверце, принимается нашаривать в сумочке чаевые.

— Об этом уже позаботились, — говорит служитель. Она едет домой, не зная толком, что чувствует, но преисполненная вероятно первым дорогостоящим ужином в своей жизни. Дома на автоответчике ее ждет приглашение Рэя Портера поужинать в следующий четверг. Там же и послание от Джереми с просьбой перезвонить ему сегодня же вечером. Ген ответственности взыгрывает в ней, и она перезванивает, хотя до полуночи всего двадцать четыре минуты.

— Угу? — Джереми считает, что это остроумный способ отвечать на телефонные звонки.

— Ты просил позвонить, — говорит Мирабель.

— Да. Спасибо. А, привет. Что поделываешь?

— Ты имеешь в виду сейчас?

— Да. Не хочешь заглянуть?

Мирабель приходит на ум Лиза. Интересно, как это Джереми умудрился так быстро пристраститься. Не то чтобы у них что-то было. И не то чтобы она его обломила. Один-единственный бестолковый вечер хиленького секса, и — Джереми вновь выпрашивает раскисшую собачью печенюшку. У Лизы, небось, телефон трезвонит без умолку. У нее, поди, автоответчик забит воплями отринутых любовников с печальными глазами.

— Заходи, — тянет свое Джереми.

Эта просьба изменяет полярность каждого электрона в теле Мирабель, в результате чего ее магнитный вектор к Джереми, одно время северно-южный, делается стабильно северно-северным. Джереми выбрал абсолютно неподходящий момент, чтобы повторить ее недавний подвиг — попросить о коротком перепихоне, ведь она теперь до некоторой степени просватана. Первое свидание с человеком, который к ней хорошо отнесся, накладывает на нее обязательства верности, по крайней мере, до тех пор, пока отношения не прояснятся. Она не хочет изменять своему негласному обету перед Рэем Портером. Но вежливость Мирабель проявляется даже когда не нужно, и Джереми причитается, по крайней мере, разговор. В конце концов, ведь не слишком же он был ужасен.

— Уже очень поздно, — говорит она.

— Не поздно, — возражает он.

— Для меня очень поздно. Мне завтра вставать.

— Да брось.

— Хочешь, где-нибудь встретимся?

— Не могу.

— Можем встретиться где-нибудь.

— Я кладу трубку.

— Я могу подъехать быстро, а потом рано уйду, и ты выспишься.

Мирабель убеждает Джереми, что ни в коем случае — ни теперь, ни сегодня ночью, и вообще никогда — он не заберется к ней в постель, если это не ее идея, и, в конце концов, ей удается заставить его слезть с телефона. Этот инцидент омрачает вечер, и ей приходится сосредоточиться, чтоб вернуть прежний настрой.

Она бродит по кухне, вспоминая то и се об ужине с Рэем Портером, а заодно осознавая, что это был один из первых вечеров за долгое время, который ей ничего не стоил. Она довольна тем, что показала себя с лучшей стороны, вошла в новый мир и чувствовала там себя комфортно. Опадала что-то взамен человеку, который вывел ее в свет. Она шутила, она иронизировала, она была для него миловидна. Она его разговорила, она его слушала. А в ответ он положил свою руку ей на шею, и заплатил за парковку, и угостил ужином. Для Мирабель такой обмен представляется добросовестным и справедливым. И в следующий раз, если он об этом попросит, она его поцелует.

У Рэя Портера понятие добросовестности несколько иное. Он тоже хорошо провел время, то есть вечер был заряжен маленькими невидимыми ионами влечения, но это совсем не подразумевает какой-то преданности. Это означает всего-навсего, что у них будут свидания — несколько, а то и немало, — но вплоть до особых событий и обещаний, они свободны и независимы друг от друга. Впрочем, для Рэя Портера, это настолько рутинная мысль, что он даже не дает себе труда ее думать. Он позвонил ей из машины с приглашением на свидание в четверг не только потому, что она ему понравилась, но и потому, что его мучает загадка. Задним числом он пришел к выводу, что не может определить: тот участочек, что он углядел под ее блузкой, — был ли он ее кожей или телесного цвета бельем.

Взвесив «за» и «против» он решает, что это, должно быть, нейлоновая штучка, ибо для кожи то, что он видел, было чересчур матовым, чересчур идеальным, чересчур сбалансированным по цвету. С другой стороны, если это была ее кожа, то он обретет свое персональное дурманящее зелье, ходячую молочную ванну, куда сможет нырнуть, где сможет нежиться и утонуть. Он знает, что эту загадку, возможно, не удастся раскрыть в четверг, но без четверга не будет субботы, то есть еще одного логического шага к разгадке.

Он ложится в постель и вместо того, чтобы впустить потоки информации в свой мозг, позволяет символам секса образовать их собственную строгую логику. Белая блузка подразумевает кожу, кожа подразумевает бюстгальтер, который подразумевает ее груди, которые подразумевают шею, которая подразумевает ее волосы, отсюда вывод — ее живот, что неизбежно приводит к пупку и далее к бедрам, что ведет к ее белым хлопковым трусикам, что ведет к влажной линии на белом хлопке, на которую можно нажать и проникнуть на миллиметр в ее вагину. Этот доступ ведет дальше и подразумевает вкус и аромат и единство его самости, достигаемое лишь путем овладения чем-то совершенно ему противоположным. Выстроена эта логическая последовательность на серии взаимоувязанных дней, которые распространяются на несколько месяцев. Вся формула есть функция от того, является ли квадратный дюйм поверхности нейлоном или кожей, и если это нейлон, то какова же подлинная текстура квадратного дюйма им скрытого.

Мирабель уверенно проходит через хлопотливый первый этаж с его рабочими лошадками и направляется в свое прибежище на четвертом. Она взбирается по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и — небывалое дело: она в настроении поработать. Она даже обдумывает, как продать побольше перчаток, выложив несколько на концевые столы и демонстрационные витрины по всему магазину. Затем она добирается до своего отдела, занимает пост, переплетает ноги в лодыжках и стоит там. И стоит там. Никто из начальства за весь день не проходит мимо, чтобы она могла поделиться идеей. Однако ей есть чем занять взгляд, ведь близится День благодарения, и предпраздничная лихорадка означает, что больше людей проходит мимо ее прилавка по пути куда-нибудь еще. Приходит час перерыва, и она отчетливо ощущает, что ни разу не шевельнулась за три с половиной часа.

Она решает отвести на обед два часа. Это достигается ложью. Она объясняет своему непосредственному начальнику мистеру Агасе, что у нее назначено с доктором, по женской проблеме, и что она пыталась перенести встречу, но в другое время доктор ее принять не сможет.

М-р Агаса теряет дар речи, а она говорит, что в отделе затишье, но она попросила Лизу приглядывать за прилавком, и босс ограничивается сочувственным кивком.

— У вас все в порядке? — спрашивает он.

— По-моему, в порядке, но надо бы провериться.

И она покидает магазин. Достигнув равнин Беверли-Хиллз, она заскакивает в магазинчик йогуртов — из тех соображений, что там можно получить целый обед за три доллара, — с полным до краев стаканчиком выйдя наружу, она устраивает себе солнечные каникулы на Бедфорд-драйв. В прямом солнечном свете ее волосы отливают глубокой темной синевой. Она поворачивает свой металлический стульчик в сторону многоэтажного здания, где гнездятся все психоаналитики Беверли-Хиллз, в надежде высмотреть кого-нибудь из знаменитостей. В это здание она ходит возобновлять свои рецепты, так что видит кое-кого из знакомых секретарш и медсестер, снующих туда-сюда. Рядом с ней сидит женщина столь отталкивающего вида, что Мирабель приходится неудобно развернуть тело, чтобы вывести ее за пределы своего периферийного зрения. Женщина беседует по сотовому телефону, уплетая малокалорийный йогурт в несуразных количествах. Ее жир свисает со стула и скрывает все, кроме ног. У нее волосы медные от химикатов, которые разработаны, чтоб сделать их золотыми, и прокуренное землистое лицо. Однако она говорит по телефону какие-то по-настоящему нежные вещи. Беспокоится, что кто-то болен, и Мирабель слегка поеживается от того, что ей пришлось солгать м-ру Агасе. Женщина говорит, замолкает, затем, дослушав, видимо, долгую тираду на том конце линии, произносит:

— …просто помни, милочка, именно боль изменяет нашу жизнь.

Мирабель не может постигнуть смысла этой фразы, ибо прожила с болью всю жизнь, а та осталась неизменной.

Как раз тут она видит душечку-красавчика Трея Брайена — тот входит в логово психиатров. Трей Брайен пылок, как огнемет, и это свидетельствует, что ему срочно нужна психоаналитическая помощь. Однажды она видела, что он покупал у «Нимана» что-то вроде кружевных салфеточек, чтобы украсить ими плечи своей девушки. Мирабель становилась очевидицей покупок душечки-красавца много раз и знает, что это чрезвычайно отточенный ритуал. Для коего требуется подружка, которая если еще и не знаменита, то вовсе не против прославиться. Вид подружке надлежит иметь скучающий — в том-то и цель вылазки: душечка-красавец должен приплясывать вокруг нее, слагая к ее ногам дары и пытаясь поднять ей настроение. Мирабель никак не могла взять в толк, с чего это вдруг та, кого осыпают подарками, настолько скучает. Мирабель любит получать подарки.

Важная часть ритуала покупок звездной пары — демонстрация эксклюзивности: их мир столь необычаен, столь высокоэнергетичен, что когда они пронизывают собой обычный неэксклюзивный мир, выпадают бриллиантовые росы. Мирабель как-то выпало обслуживать такую пару — подменяла продавщицу в секции «Комм де Гарсон», — и она почувствовала себя прозрачной. Словно бы это была и не она вовсе, а ее меловой абрис, приводимый в движение низшими формами жизни.

Сегодня, имея в распоряжении лишние час и пятнадцать минут и потоки солнечных лучей, даром что ноябрь на дворе, она решает проведать конкурентов и пройтись по перчаточным отделам других магазинов. По крайней мере, посочувствует другим печальным, потерянным девушкам, одиноко томящимся за своими прилавками. Первая остановка — «Сакс Пятая Авеню» на Уилшир-бульваре: там она обнаруживает собственную копию, праздно парящую вдали от всех над никому не нужным товаром. Мирабель называет свое имя и место работы и звук человеческой речи приводит продавщицу в такое смятение, что Мирабель готова угостить ее «серзоном» лишь бы та успокоилась.

Следующая остановка — «Теодор» на Родео-драйв. Это хиповый вызывающе-сексуальный магазин, который предлагает перчатки, предельно молодежные и смелые — Мирабель души не пожалела бы, чтобы торговать такими. Она представляет себе, как крутейшие люди заглядывали бы к ней, как подсказывали бы модные фишки, примеряя товар. Принять совет от ее нынешней клиентуры в мире моды равносильно самоубийству, разве что ты добровольно хочешь сойти за пятидесятилетнюю.

Дрейфуя по Беверли-Хиллз, она оказывается в квартале от «Ля Ронд». Это не возбуждает конкретного эмоционального отклика, мол, «а вот здесь мы рандевушничали», но дает ей возможность почувствовать себя не совсем чужой в Беверли-Хиллз. Она взаправду ела в одном из этих взаправду ресторанов, а 90 % приезжих, которые тут околачиваются, этим похвастаться не могут. Она забредает в магазинчик «Экономь!» и покупает гигиенические прокладки, и потому что они ей, в общем, нужны, и потому что это подкрепит ее ложь м-ру Агасе, если он увидит ее с покупкой.

Она возвращается к «Ниману», где Лиза говорит, что ее кто-то искал.

— Кто? — спрашивает Мирабель.

— Ну не знаю. Мужчина.

Мирабель предполагает, что это Рэй Портер. Может, хотел сообщить об отмене встречи. В первом же перерыве она позвонит проверить автоответчик.

— Какой он был из себя? — спрашивает Мирабель Лизу.

— Мужчина такой, за пятьдесят. Обычный.

— Что еще?

— Немного полноват. И он спросил Мирабель Баттерсфилд. По фамилии.

Рэй Портер не полноват, и он бы не спросил Мирабель по фамилии, которую, Мирабель даже не уверена, знает ли.

— Он сказал, что вернется, — добавляет Лиза и скрывается в сторону лестничного колодца.

Мирабель проскальзывает в свой док за прилавком. Она стоит там минуту, и вдруг на нее накатывает волна всепоглощающей тоски. И потому она делает то, чего никогда раньше не делала у «Нимана» — вытягивает нижний ящик стола и присаживается на несколько минут, пока ей не делается полегче.

Тело Лизы Крамер достаточно хорошо для любого мужчины или женщины на этой планете, но недостаточно хорошо для Лизы Крамер. Она считает, что должна быть безупречно приятной для мужчины и что ей необходимо быть мастерицей минета. Этот талант отточен и отполирован в ходе пространных бесед с другими женщинами и просмотра избранных «обучающих» кассет. Она даже как-то посещала уроки Кристал Хедли, меркнущей и увядающей порнозвезды. Лиза всегда готова применить свои навыки. Всего через несколько свиданий, а то и раньше, Лиза демонстрирует счастливчику свою одаренность, утверждаясь во мнении, что она из тех женщин, которых хотят все мужчины. Мужчин, однако, озадачивает такое расположение фортуны. Что за девушка с такой легкостью расстилается перед ними? Лиза может измерить свой успех лишь количеством последующих звонков от мужчин, которые жаждут пригласить ее на ужин или на спектакль. То, что ее приглашают на спектакль — в Лос-Анджелесе подобные свидания котируются низко, — показывает, как далеко они согласны зайти. Лиза знает, что им нужен только секс, но в сексе-то и есть источник ее достоинства. Чем сильнее они хотят секса, тем выше ее ценность, то есть Лизе удалось сделаться аппетитной поебкой.

Секс как радость Лизе не интересен. Секс — точка опоры и рычаг для привлечения и отшивания мужчин. Они приходят к ней с большими ожиданиями, их влечет ее аромат, аппетитный, как аромат пекущегося хлеба. Но едва она их обработает, как они, обмякшие и истощенные, могут убираться в собственную постель. Она буквально выпила весь их интерес, и ей хочется, чтобы они ретировались прежде, чем обнаружат в ней какой-нибудь ужасный недостаток, который их оттолкнет. Таким образом, Лиза, при всей своей мощи, не чувствует, что годится на что-то вне своей способности вызывать в мужчинах желание. На самом деле, несколько запретительных навязчивостей сформировались в ней, едва ей перевалило за двадцать, и это не дает ей расширить жизненные горизонты. Она не может летать на самолетах. Страх полета в ней настолько силен, что она вычеркнула воздушные путешествия из списка возможностей навеки. Она также не может принимать никаких лекарств. Ни аспирина, ни антибиотиков, ни даже таблеток от живота, потому что боится от них сойти с ума. И она не может оставаться одна — из страха внезапной смерти.

Лизу пленил Рэй Портер, хотя она никогда его не видела. То, что ему вздумалось выбрать Мирабель, а не ее объектом своего желания, — пустяковая неувязка, убеждена Лиза: чуть только его взгляд упадет на нее, как последуют правильные выводы. Лиза и в мыслях не держит, что Мирабель может быть искушенной секс-партнершей. Конечно, недостаток тренированности — возможно, именно то, чего хочет Рэй, но Лизе до этого не докумекаться, ей ведь невдомек, что ее вотчина может пасть под натиском квадратного дюйма кожи Мирабель, мелькнувшего под накрахмаленной блузкой.

В тот день, когда Мирабель выболтала свою историю в «Часиках», у Лизы при имени Рэя Портера шевельнулось какое-то рудиментарное воспоминание. Вечером дома она сосредоточилась и припомнила, что его имя было на слуху несколько лет назад по поводу интрижки с продавщицей обувного отдела «Барниз», соседнего модного универмага. Потом, когда он пришел туда с другой женщиной, спустя полгода после того, как с интрижкой было покончено, продавщица пришла в неистовство и запустила в него парой туфель от Стефана Келиана, одна из которых попала в открытый аквариум. Продавщицу тут же уволили. В «Барниз» по поводу отношений покупатель-продавец придерживаются политики «не скажешь — не спросим», а швыряться туфлями — явное нарушение пункта «не скажешь». Лиза также вспомнила, что Рэй Портер — фигура авторитетная.

Лиза не считает, что перебегать дорогу Мирабель неэтично. В ее представлении Мирабель не заслуживает вообще никого, и Лиза просто сделает мужчине одолжение. На что Рэю в постели расставившая ноги чугунная Мирабель? На что вообще мужчинам нужна эта безголосая мямля, которая не может за себя постоять и одевается как школьница, эта личность, у которой ядро характера состоит из беспомощности.

До четверга происходит несколько официальных телефонных переговоров между Рэем и Мирабель, в ходе которых установлено, что он ее заберет, что это случится в 20.00 и что они отправятся в местное веселенькое карибское местечко, известное Мирабель по названию — «Ча-ча-ча». Она беспокоится, что он увидит ее квартиру, за пятьсот долларов в месяц, что не намного дороже их ужина в «Ля Ронд». Она также беспокоится, что ему будет нелегко ее найти. Квартирка находится в чаще уличного лабиринта Силверлейка, и если даже найдешь сам дом, до двери без подробных разъяснений не добраться. По проезду до второй лестницы, а там — с тыльной стороны площадки…

Наступает четверг, Мирабель молниеносно прибирается в квартирке, одновременно припудриваясь и прихорашиваясь и одно за другим натягивая через голову разные платья. Выбор падает на розово-желтую клетчатую юбку и мохнатый розовый свитерок: как ни печально, Рэю под ним ничего разглядеть не удастся. В этом наряде и с короткой стрижкой она выглядит лет на девятнадцать. Своим видом она не стремится задеть в Рэе какую-то похотливую струнку, это просто стиль дня, дань хиповому местечку «Ча-ча-ча».

Закончив приготовления, она садится в гостиной и ждет. У Мирабель нет настоящего дивана, только низкий футон в деревянном кожухе, то есть всякий, кто на него садится, тут же, проваливаясь до уровня пола, складывается вдвое. Если гость опустит руку — она окажется на неструганной доске. Если он сядет с напитком — стакан придется ставить на пол в досягаемости кошки. Мирабель мысленно делает зарубку — не предлагать Рэю Портеру садиться.

Звонит телефон. Это Рэй звонит из машины: он самую чуточку заблудился. Получив от нее дотошные «направо-налево», через пять минут он стучит в дверь. Она открывает, и оба тут же шныряют внутрь, чтобы скрыться от режущего света пятисотваттной лампы над порогом.

Зря Мирабель беспокоилась из-за того, что Рэй увидит ее квартиру. Эта студенческая атмосфера будоражит в нем застоявшиеся эротические воспоминания, и он чувствует, как несколько смутных волн удовольствия пробегают у него где-то как раз под самой кожей. Мирабель спрашивает, не хочет ли он чего-нибудь, зная, что предложить нечего, кроме консервированного сливового сока. Он отказывается, но ему хочется порыскать по квартирке, и он сует нос в кухню, где видит студенточкину посудную полку, студенточкины разнокалиберные стаканы, студенточкин кошачий ящик. Единственная проблема в том, что Мирабель уже четыре года как закончила колледж, а на новый уровень доходов все никак не выйдет.

Она спрашивает, не желает ли он присесть, о чем немедленно жалеет — Рэй приседает на футон и оказывается на корточках, а для человека за пятьдесят это, можно считать, продвинутая поза йоги. Беседа длится ровно столько, сколько необходимо, чтобы приглашение на футон не было воспринято как насмешка, после чего Мирабель предлагает выдвигаться. Когда Рэй поднимается, его тело издает несколько явственных скрипов.

Они выходят из квартиры и направляются к его «мерседесу» как бы спонтанно, словно гуляючи. Ведя машину, он скованно описывает ее оснащение и включает электроподогреватели сидений, что тут же вызывает шутки с обеих сторон. В ресторане вплоть до середины закусок, в качестве каковых подана наперченная до взрывоопасности рыба, они виляют и говорят околичностями. Между ними все как-то деревянно, и сложности второго свидание остались бы непреодоленными, не будь эликсира под названием «бордо».

Вино оказывает смазывающее действие, вызывает некоторую расслабленность, рычаг передач подается, и Рэй смелеет настолько, что касается запястья Мирабель. Он говорит, что ему нравятся ее часы. Негусто, но для начала уже что-то. Мирабель знает — ее часы по своей заурядности не могут вызвать ничего, кроме скуки. И хотя алкоголь уже начинает туманить ей глаза, она подозревает, что суть не в часах, а в том, что Рэю хочется до нее дотронуться. Она права. Ибо, проводя кончиком пальца по ее руке, Рэй измеряет градус тропической влажности ее кожи, и импульсы удовольствия, перескакивая из нейрона в нейрон, поступают в перцептивные участки его мозга.

Он надевает кольцо из большого и указательного пальцев на ее запястье.

— Теперь я ваши часы, — говорит он дурашливо. Мирабель и Рэй не пьяные, но захмелевшие пытаются найти какой-то выход из разговорного сумбура, в который себя завлекли. Рэй собственно хочет кататься на машине, положив Мирабель руку на ляжку. Но он застрял здесь в «Ча-ча-ча» и разводит светские турусы. Мирабель хочет прогуляться с ним по бульвару, держась за руки, задушевно знакомясь друг с другом. Но ей необходима завершающая фраза по поводу хронометра иначе они так и будут мотаться по замкнутому кругу. Тут Рэю в голову приходит блестящая идея. Он заказывает еще стакан вина и предлагает пить из него на пару. Мирабель не мастер пить, так что Рэй осушает бокал на две трети, у нее на глазах вытаскивает авторучку и высчитывает соотношение между весом своего тела и объемом выпитого за вычетом съеденной пищи, после чего объявляет, что можно сесть за руль. Что приводит их к автомобилю.

Что приводит их к ней под дверь. Где он целует ее на прощание, прижимаясь к ней, а она чувствует ногами, как он набряк. И никому из них нет дела до режущего света над порогом. И он желает спокойной ночи. И уходя думает, что невозможно представить ничего лучше, чем их следующее свидание.

Мирабель оказывается в доме Рэя, где, полностью одетые, они приземляются на его кровать, и она садится на него сверху, и он расстегивает на ней блузку, и обнаруживает участок над ее грудями, и убеждается — он видел в «Ля Ронде» ее кожу, а не поддевку телесного цвета. Это все, что они делают, и он отвозит ее домой.

Существо Разговора в том, что одна из сторон сообщает другой стороне о границах своего интереса. Он подразумевается как предупреждение второй стороне о том, что сближение возможно ровно настолько-то.

Мистер Рэй Портер опять ведет Мирабель в «Ля Ронд». Та же кабинка, то же вино — все воспроизводит их первый ужин, ибо Рэй хочет продолжить как раз оттуда, где они отвлеклись, чтобы даже дизайн вилки не нарушал континуума. Мирабель сегодня не блещет, ибо ее настроения переключаются с помощью внутренней коробки передач. И сейчас она — не на тех оборотах. Третья передача: образованная красноречивая остроумная Мирабель; вторая передача: счастливая, бесшабашная, ребячливая Мирабель; первая передача: жалобная, беспомощная, вялая Мирабель. Нынче вечером Мирабель на полувзводе — где-то между беспомощностью и ребячливостью, но Рэю до этого и дела нет. Рэю до этого нет дела, ибо по его расчету сегодня — заветная ночь, ночь, когда слетят все покровы. И Рэй считает себя обязанным провести Разговор. Для Рэя с ею понятием о честности сегодня как раз подходящий вечер: прежде чем заголяться — надо отговорить положенное.

— Думаю, мне следует сказать тебе несколько вещей. По-моему, на данный момент, я не готов к настоящим отношениям. — Он говорит это не Мирабель, а в воздух, словно истина эта сию секунду открылась ему и случайно слетела с уст.

Мирабель откликается:

— Нелегко пришлось с разводом?

Понимание. Для Рэя Портера это хорошо. Она полностью отдает себе отчет в том, что она не долговременный вариант. Он продолжает:

— Но я люблю встречаться с тобой и я хотел бы продолжать встречаться с тобой.

— Я тоже, — говорит Мирабель. Мирабель уверена, что он сказал ей, что почти ее любит; Рэй уверен, что она понимает, что он не собирается быть ничьим бойфрендом.

— Мне сейчас приходится много ездить, — говорит он. Эта фраза призвана донести, что он будет рад приехать в город, переспать с ней и уехать. Мирабель уверена, что выражается огорчение частыми отлучками и предпринимаются попытки сократить разъезды.

— Словом, я что пытаюсь сказать — мы не должны отказывать себе в каких-то других вариантах, если ты не против.

Тем самым, уверен Рей, он дал понять — что бы ни случилось сегодня ночью, они будут встречаться с другими людьми. После того, как он сократит разъезды, уверена Мирабель, они посмотрят, стоит ли им пожениться или просто продолжать жить вдвоем.

И вот Разговор проведен. И никто из них не понимает одной простой вещи — такие разговоры бессмысленны.

Бессмысленны для того, кто говорит, бессмысленны для того, кто слушает. Говорящий уверен, что все услышано, а слушающий уверен, что ничего не сказано. Мужчины ли, женщины ли, кошки ли, собаки ли — тех самых слов не слышит никто.

Они продолжают светски болтать за ужином, а потом Рэй спрашивает, не хочет ли она поехать к нему домой, и она соглашается.

Один щелчок выключателя — и дом Рэя превращается из почтового отделения в ночной джазовый клуб. Рэй начинает фантазировать о событиях, до которых остались считанные мгновения. Времена, когда он был рядом, но не имел, вот-вот сменятся неограниченным доступом. Воспоминание, как она сидела поверх него, а он слегка сжал ее груди под одеждой, кристаллизует его желание до хруста.

Рэя влечет к ней не просто потому, что он парень, а она девушка. Но и потому, что тело Мирабель, как он скоро установит, — абсолютный афродизиак. Интуиция ему это подсказала и привела его на четвертый этаж и усиливалась с каждым вдохом, с каждым касанием. Он это вывел методом дедукции по ее облику, по густоте ее волос, по длине ее пальцев, по фосфоресцирующему сиянию кожи. И сегодня он почувствует начало непреодолимой зависимости, хлебнет зелья, от которого, как ни старайся, не отучишься.

Он кладет ей руки по бокам шеи. Но Мирабель цепенеет. Она говорит, что ей от этого не по себе. Требуется несколько минут, чтобы снять блок, и он отрывается от нее, делает несколько не относящихся к делу замечании и приступает по новой. Они садятся на кровать и — заминка — перепутаница застежек и пуговичек, узкие скрипучие туфли. На этот раз он припадает лицом к ее шее и втягивает в себя ее природное благоухание. Это встречает подобающий ответ — несколько предметов туалета долой.

Они расслаблены. Они не собираются приступать прямиком к совокуплению — прерываются, чтобы поговорить, пошутить, подрегулировать громкость музыки. Накат, отлив, затем вновь подъем. Несколько минут поисследовав ландшафт ее обнаженного живота, Рэй останавливается, чтобы сходить в ванную, и исчезает из виду.

Мирабель встает и методично снимает с себя всю одежду. Затем ложится ничком на кровать и сама себе улыбается. Потому что Мирабель знает, что раскрывает свое самое тайное, свое несравненное достояние.

Тело Мирабель не вычурно. Оно не заигрывает, не зазывает, и от того любители драматических эффектов отправляются искать свой товар на другой ярмарке. Но если взглянуть на него в обрамлении безбрежной кровати или заключить в объятия и манипулировать им в процессе получения удовольствия — это тело явный образчик совершенства.

Рэй входит в комнату и видит ее. Ее бело-розовая кожа кажется подсвеченной изнутри неяркими лампочками. Ее груди торчат в стороны, поскольку она прижалась ими к простыням, и линия тела вздымается и опадает нежными волнами. Он подходит к ней, кладет руку ей на поясницу, помедлив переворачивает ее, целует в шею, проводит рукой по ее ногам и между ними, затем касается ее грудей, затем целует ее рот и ласкает ее вагину, пока та не раскрывается, затем он пьет ее, занимается с ней любовью так безопасно, как только позволяет момент. И она снова думает: как не похоже это все на Вермонт. А затем он поворачивает ее к себе спиной и ложится вплотную к ней. Мирабель, свернувшись калачиком, как зародыш, как жучок, впивает близость его тела как благодатный поток. Утром они просыпаются по разные стороны кровати.

За завтраком — спозаранку, потому что ей надо на работу, — Мирабель превращается в семилетнюю девочку. Она сидит и ждет, пока ее обслужат. Рэй Портер приносит сок, делает кофе, расставляет тарелки и насыпает хлопья. Идет за газетой. Мирабель так несамостоятельна, что ей не помешала бы нянька — держать ротик открытым и кормить с ложечки овсяными отрубями. Она изъясняется однословными предложениями. Рэю приходится заполнять эфир безобидными вопросами — так взрослые пытаются растормошить безразличного подростка. На мгновенном снимке этого утра проступает будущее их отношений, о чем Рэй догадается без малого пару лет спустя.

— Тебе нравится завтрак? — Рэй решает попробовать тему, которая для обоих непосредственно в поле зрения.

— Да.

— Что ты обычно ешь на завтрак?

— Калачик.

— Где ты берешь калачики?

— Там за углом от меня есть магазин.

Полный тупик. Рэй начинает сызнова.

— Ты в прекрасной форме.

— Йога, — говорит она.

— Я люблю твое тело, — говорит он.

— У меня мамина попка. Как два баскетбольных мячика под кожей — так она сама сказала, когда мы давно ездили в поход на машине. — Она хихикает. У Рэя на лице появляется странное выражение, и Мирабель, прочитав этот взгляд, говорит единственную забавную вещь за все утро: — Не беспокойся — она старше тебя.

Он хочет дотянуться до нее, скользнуть рукой за вырез халата, который он ей выделил. Он хочет пережить заново прошедшую ночь, провести рукой по ее грудям, чтобы проанализировать, кодифицировать и удостоверить их точную красоту, но не делает этого. Это будет иметь место однажды вечером, после ужина, и вина, и прогулок, и разговоров, когда соблазнение не подразумевалось, а итог не был предрешен. Его сексуальный двигатель уже пофыркивает и урчит в ожидании их нового свидания.

Либидо Рэя ровно на сутки опережает его разум, и завтра в это же время он вспомнит, что Мирабель стала совсем беспомощной утром и задумается над этим (его ум неповоротлив, когда дело касается женщин — часто он догадывается, что его оскорбили, унизили, использовали, месяцы, а то и годы спустя). Но поскольку он не знает, чего именно ждать от женщин — четыре года свиданий немногому его научили, — то воспримет утреннее поведение Мирабель как должное. Прежде Рей встречался с женщинами решительными, дружелюбными, живыми, честолюбивыми — такие, если им что-то не по нраву, атакуют. Унылая инертность Мирабель затягивает его в умиротворенный уголок, в тихую заводь женской беззаветности.

Он отвозит Мирабель домой, как раз чтобы она успела собраться и опоздать на работу.

Трафарет крепится к усилительной колонке коричневым «скотчем», и Джереми научился равномерно наносить краску одним искусным взмахом кисти. Логотип компании «Усилители Дог-Гон» представляет собой пса, за которым тянутся мультяшные линии скорости, буквы названия располагаются полукругом внизу. Прокрасить тонкие линии скорости непросто; некоторые из ранних работ, до того как Джереми влился в ряды мастеров, были неровными и неряшливыми. Во время работы приходится так скрючиваться, что выдерживать это и не искать другую работу может лишь тот, кому еще нет тридцати. Заработок здесь настолько ничтожен, что хоть печатай на чеке «столько-то вшивых долларов» — никто не станет возражать. Но рабочая одежда Джереми красноречива: его джинсы — все равно, что картины Джексона Поллока[9], а футболки — все равно, что картины Хелен Франкенталер[10]; сразу видно, он работник низовых подразделений искусства.

Его начальник, Чет, идет по цеху, таща на буксире клиента, их слабые приглушенные голоса сквозь штабеля колонок доносятся до чутких ушей Джереми. Он улавливает их мельком и понимает, что клиент, отлично одетый бизнесмен предположительно менеджер рок-группы, пытается заказать тонну усилительного оборудования в обмен на промоушен. Неувязка в том, что Чет хочет за усилители только деньги, а менеджер хочет усилители только задаром. Компромисса нет. Бизнес Чета нахлебался воды и вот-вот пойдет ко дну, просто невозможно отгрузить оборудования на пятнадцать тысяч долларов, и дожидаться плодов несколько месяцев. Менеджер жмет руку и смывается на своем «мерседесе», а Чет стоит и смотрит, как «мерседес» вылетает с парковки через цепной шлагбаум.

Для Христофора Колумба отправка трех парусников стала началом величайшего в жизни путешествия. Для Джереми началом становится вид утопающего Чета, который следит за тем, как машина ценой в сто тыщ удаляется за горизонт по индустриальной улице Пакоимы. Джереми кладет свой пульверизатор и появляется в поле зрения Чета.

— Знаешь, что я думаю?

— Что такое? — кое-как отвечает Чет.

— Знаешь, кто тусуется с рок-музыкантами, когда они едут на гастроли?

— Кто? — спрашивает Чет.

— Другие рок-музыканты.

— И?

— Если с группой, которая работает на нашем аппарате в туре, у тебя есть свой человек, клево прикинутый, как этот чувак… — Он тычет большим пальцем в сторону пыли за «мерседесом». — …чтобы музыканты его держали за своего, спорим, ты продашь куда больше усилков.

— У тебя есть кто-то на примете?

— Я.

Чет оглядывает стоящую перед ним радугу никчемности. Он не видит клево прикинутого бизнесмена, он не видит умелого продавца. Впрочем, он видит того, кто, по его разумению, как раз под стать рок-музыкантам.

— И сколько бы ты хотел с этого иметь? — спрашивает Чет.

— Я мог бы делать это…

Джереми ни разу в жизни не задавали подобных вопросов. Ему всегда сообщали, сколько ему причитается. Он даже не в состоянии заполнить бланк с графой «Ваши требования к оплате» — он теряется, ибо всегда хочет написать «миллион долларов». Но вопрос задан — Джереми должен отвечать.

— …бесплатно.

— Что значит «бесплатно»?

— Я мог бы делать это за…

Джереми слышал единственную финансовую фразу в жизни, и ему приходится ткнуться во все двери своего банка памяти, чтобы ее отыскать.

— …за вознаграждение нашедшему.

— А что бы ты находил? — говорит Чет.

— Группы, которые будут работать на наших усилках. А если другая группа начинает брать усилки из-за той группы, которую я нашел, я хотел бы и за них получать вознаграждение нашедшему. — И он торопливо добавляет: — По пятьсот долларов.

Почему бы не ухватиться за предложение Джереми, думает Чет. В конце концов, это что-то вроде системы комиссионных в сетевой торговле, «Эйвон» от рок-н-ролла. Поскольку комплект оборудования стоит пятнадцать тысяч долларов, не составит труда отстегнуть пятьсот баксов Джереми. Найти нового трафаретчика не проблема; его племянник, кстати, только что окончил школу и ищет работу в сфере изобразительных искусств. Джереми, переоценивая свою незаменимость, думает как раз наоборот: «Надеюсь, до него не дойдет, что ему придется искать еще кого-то на трафареты».

Чет принимает предложение, но сперва ему приходится немного раскошелиться. Двести двадцать два доллара — на новый костюм для Джереми. Джереми хватает предприимчивости растянуть куш и купить себе еще дополнительную пару штанов, чтобы не выглядеть изо дня в день бледной копией самого себя. Затем он тратит пять долларов на номер журнала «Джи-Кью», своей дорожной библии стиля, где обнаруживает крутые способы манипулировать шестью наличными рубашками, чтобы превратить их в еженедельный гардероб. В пути он учится сканировать газетные киоски и украдкой выдирать страницы из журналов с модными фишками.

Дебют Джереми — на данный момент единственная профессиональная группа, использующая усилители «Дог-Гон». Группа «Эпоха» (читается — «И по х!..»). «Эпоха», записав когда-то единственный хит, завоевала кое-какой успех, и Джереми предлагает сопровождать ее бесплатно в обмен на починку оборудования в пути. Он будет ехать в одном из их автобусов и ночевать с обслуживающей технической группой. Его подлинная миссия, разумеется, в том, чтобы убедить какую-нибудь другую группу где-нибудь в другом месте, что он гений акустики, который разработал абсолютный усилитель, и что колонки «Дог-Гон» — единственные приемлемые колонки для любой хиповой банды.

За три дня до Дня благодарения он загружается во вспомогательный автобус — впереди гастроли по шестидесяти четырем городам, начиная с Барстоу, штат Калифорния, в сторону Нью-Джерси, и кончая, через девяносто дней — благодаря шедевральному отсутствию логики в маршруте — Сольвангом, опять-таки, штат Калифорния.

Следующее после ночи соития свидание ничуть не хуже первого, но Рэй уезжает из города на День благодарения, и Мирабель остается надеяться на своих ненадежных подруг. Она заранее созванивается с Локи и Дель Рей — те говорят, что собрались к кому-то на домашний пикник в Западном Голливуде, но пока не знают точного адреса, а когда узнают — перезвонят, так что она может прийти. Она за несколько дней откладывает одежду для этого случая, чтобы по ошибке не надеть ее раньше и не остаться без праздничного наряда. На самом деле Мирабель тоскует по своей семье, но тут — или День благодарения или Рождество, а Рождество лучше, и вырваться можно на подольше. Она так важна для «Нимана», что ей удается подмениться на целых пять дней, наврав, будто психиатр ее брата на праздники уезжает, и чтобы держать брата в рамках, нужны усилия всей семьи. Эту горесть Мирабель вываливает на м-ра Агасу с легким звоном в голосе, словно вот-вот готова разразиться слезами. Искреннее сочувствие м-ра Агасы ее совершенно здоровому брату приводит Мирабель в смущение, тем более что м-р Агаса рекомендует ей навскидку несколько книг, названия, которых увязывают душевное здоровье с физическими упражнениями, заставляя Мирабель старательно записать их и спрятать в сумочку.

Утром в День благодарения Мирабель просыпается в тоске. Она опасается, что Локи и Дель Рей не позвонят — они не раз подводили ее без всякого зазрения совести. С ними нельзя раздружиться только потому, что ей абсолютно необходима пусть хоть такая необязательная дружба. К тому же для нее они единственный источник информации о вечеринках — «нимановские» девицы ее, одиночку, не жалуют. Она ждет до десяти утра и скидывает им на автоответчики просьбу сообщить адрес праздничного ужина. Если ни одна из этих балаболок не скажет адрес, Мирабель провидит катастрофический день. Во-первых, у нее нет наличных. Во-вторых, даже если б они и были, известно, что в День благодарения все закрыто на лопату, возможен разве что классический ужин, ради которого еще пришлось бы пошариться в телефонном справочнике, да и тащиться, пожалуй, в центр Лос-Анджелеса. Она открывает холодильник и видит жалкую половинку бутерброда, который сберегла с ланча два дня назад. В ужасе сужаются ее коричневые радужки — в этом огрызке, видится ей, и заключен весь ее праздничный обед.

Она отправляется пройтись по пустынной унылой улице перед домом, в надежде, что по возвращении ее встретит красный проблеск на автоответчике.

В коротеньких кварталах вокруг ее дома не происходит абсолютно ничего. Доносится хлопанье автомобильных дверец, невнятные голоса, лай собак, но это звуки бесплотные, отдаленные. Она проходит по школьному двору неподалеку от дома под лязг цепи, бьющейся на ветру об металлический шест. Кругом ни души.

Когда, пригибаясь от ветра, она возвращается домой и поднимается лестнице, уже полдень. Через комнату видно, что красный огонек спасения на автоответчике не мигает. Она опять выходит на улицу и повторяет свой тридцатиминутный обход.

На этот раз она высчитывает, сколько времени реально потребуется Локи и Дель Рей, чтобы ей отзвониться. Придя домой, они, наверно, прослушают сообщение примерно в первые десять минут. Могут быть другие сообщения на автоответчиках, по которым нужно перезвонить, и другие неотложные дела. Значит, на все про все может уйти полчаса. Мирабель знает, что ее прогулка занимает ровно полчаса и, используя метод, перенятый у Рэя Портера, вычисляет, что ко времени ее возвращения на автоответчике не будет нового звонка. Так что она сворачивает на окольный путь и тем самым удлиняет обход на десять минут.

Когда она возвращается домой, то чуть приоткрывает дверь и заглядывает краем глаза, не желая выказывать самой себе собственное волнение — красный огонек мигает. Она выжидает минуту, прежде чем проиграть сообщение, заняв себя на кухне чем-то якобы нужным. Это Джереми — звонит ей с дороги, невнятно желая счастливого Благодарения, а заодно дезавуирует свою предупредительность, похваставшись, что использует телефон бесплатно.

Мирабель садится на футон, обняв колени и уткнувшись в них лицом. Она нервно постукивает ногой по полу, а часы идут — сперва час до начала вечеринки, потом час после ее начала, а там уже недалеко до четырех, и тьма начинает вползать к ней в окна. Она достает свои рисовальные принадлежности и следующий час, рисует маслянистую черноту, оставляя белым только жутковатый плывущий образ — обнаженный рельеф самой себя.

Звонит телефон. Любой звонок кстати в такой провальный день. Несколько мгновений она сверлит аппарат взглядом в отместку звонящему за то, что он так припозднился, но затем хватает трубку.

— Привет, что поделываешь? — Это Рэй Портер.

— Ничего.

— Ты куда-то идешь на День Благодарения?

— Да.

— Отменить нельзя? — спрашивает Рэй.

— Можно попробовать. — Она удивляет себя этим ответом. — Где ты?

— В настоящий момент я в Сиэттле, но могу приехать через три с половиной часа.

Рэй в четыре часа дня почувствовал то же, что Джереми почувствовал как-то в полночь: желание окунуться в Мирабель. Разве что расстояние от Сиэтла до Лос-Анджелеса меньше, чем от квартиры Мирабель до квартиры Джереми, когда два человека хотят чего-то одновременно. Рэя ждет наготове самолет (всего каких-то девять тысяч долларов), и едва, повесив трубку, он выскакивает за порог.

В часы между телефонным звонком и прибытием Рэя химия тела Мирабель час от часу меняется, и порою видение глубочайшей любви, летящей к ней, вспыхивает в ее сознании. М-р Рэй Портер, в двадцати восьми тысячах футов над ней, грезит ярко-розовыми сосками, отдыхающими на подушечках ее плоти. Но как ни различны эти образы, где-то в надмирном эфире они сливаются, и Рэй с Мирабель в День благодарения любят друг друга.

Рэй привозит с собой самолетную еду на двоих — на частном фрахте, которым он пользуется, кормят неплохо. Креветки, омары, фруктовый десерт, все завернуто в пленку. Они устраиваются на постели, окружив себя яствами и горящими свечами, и он рассказывает ей, как она красива, как он любит к ней прикасаться, а позже Мирабель достает подаренные им перчатки и становится перед ним, одетая только в них, вползает на постель и эротично ласкает его атласными изделиями Диора.

Они медленно занимаются любовью, а после его рука обхватывает ее вокруг талии. И хотя этому жесту как-то недостает окончательной и бесповоротной нежности, душа Мирабель витает в космосе, а пальцы, прижимающие ее к нему, приняты ею в свое сердце, как псалом. Это ласковое прикосновение, это, пусть призрачная, но — нить, связующая ее с чем-то, с кем-то и отводящая одиночество.

И вот, миллионер лежит рядом, в узенькой кровати, в малюсенькой комнате, обхватив рукой Мирабель, пригрев на груди кота, и они перекидываются репликами. Рэй слушает ее жалобы на работу, ее жалобы на машину, ее жалобы на подруг, и сам измышляет несколько жалоб, чтоб поддержать разговор. Слова летают туда-сюда, но где им сравниться по значимости с контактом его руки и ее плеча.

— Праздники — для одиночек сущее наказание. Я их в целом не люблю, — говорит Рэй.

— Мне тоже плохо на праздники.

— Рождество, День благодарения…

— …Один другого не лучше, — соглашается Мирабель.

— Хэллоуин — ненавижу, — говорит Рэй.

— Ой, а Хэллоуин я люблю!

— Как его можно любить? Приходится ломать голову, как нарядиться, а не придумаешь — скажут, что портишь праздник.

— Я люблю Хэллоуин, потому что всегда знаю, кем нарядиться, — говорит Мирабель.

— И кем же?

— Ну Олив Ойл же. — После этих слов подразумевается «глупенький». Мирабель говорит это без всякого оттенка иронии, напротив — с радостью от того, что хоть в этом ее проблемы разрешились.

Хоть ему и невдомек, Рэй трахается с Мирабель, чтобы пережить близость. Ему трудно держать ее за руку. Он не может остановиться на улице и ни с того ни сего обнять ее, но сношение сближает. Оно сводит вместе их плоть, а он ошибочно принимает ее плоть за ее душу. Мирабель же, напротив, стелет перед ним свою жизнь. Каждый раз, когда она раздвигает ноги, когда поворачивается набок и поджимает колени, чтобы он мог в нее войти, она жертвует ему частицу себя, отдает то, что он ей не сможет вернуть. Рэй, не понимая, что все им взятое, она отрывает от себя, уверен — все по-честному. Он относится к ней прекрасно. Он начал покупать ей маленькие подарки. Он всегда предупредителен и не давит на нее, если она не в настроении. Свое поведение он ошибочно принимает за доброту. Мирабель недостаточно искушена, чтобы понять, что с нею происходит, а Рэй Портер недостаточно искушен, чтобы понять, что он с ней делает. Она влюбляется и верит, что ее чувства не останутся без ответа, когда Рэй придет в себя. Но в данный момент часы их общения Рэю нужны, чтобы утолить собственную потребность в близости.

Утром в кафе за углом Рэй все портит, опять настаивая на своей независимости, и даже конкретно говорит, что их отношения не будут замкнутыми, а Мирабель, пребывающая в рациональном расположении духа и уверенная, что и сама способна на спорадические свидания, соглашается, что так лучше для них обоих и добавляет, что если он переспит с кем-то, то пусть ей об этом скажет.

— Ты уверена?

— Да, — говорит Мирабель. — Это мое тело, и я имею право знать.

Рэй верит ей, поскольку он простодушен.

Рэй остается в Лос-Анджелесе три дня: проводит с Мирабель вечер — один раз, звонит ей — два раза, опять по небрежности ранит ее — один раз, поднимает ей настроение — один раз, а также опять занимается с ней любовью, покупает ей часы и блузку, говорит комплименты по поводу прически, дарит подписку на «Вог», но редко целует ее — приблизительно два раза. Мирабель притворяется, что не замечает. Когда, же наступает понедельник, по пути на рабочее место она проходит мимо парфюмерных девиц уверенно, ибо факты неопровержимы — есть человек, кому она не безразлична.

— Вы не согласитесь перекусить со мной в обеденный перерыв?

Мирабель на своем рабочем посту, а перед ней мужчина лет пятидесяти пяти, слегка полноватый с короткой стрижкой, судя по одежде, в жизни не думавший, что стоит и что не стоит носить. Не та мануфактура, что на завсегдатаях «Нимана»: ремень не кожаный, обувь заказана по каталогу, на макушке — плоская шляпа с загнутыми полями, синтетическая рубашка в пальмах, хлопчатобумажные брюки и сильно побитые рабочие ботинки.

— Вы Мирабель Баттерсфилд?

— Да.

— Я — Картер Доббс, я ищу вашего отца.

Мирабель и Картер Доббс сидят в кафе «Часики». На этот раз ее воздыхатель Том не маячит на фоне, но большинство регулярных посетителей занимают и покидают свои позиции, как будто невидимый режиссер кричит им: «Так, все по местам!»

После нескольких минут разговора Мирабель ясно — этот мужчина не вписывается и не думает вписываться в матрицу Беверли-Хиллз.

— Я был во Вьетнаме с вашим отцом. Пытался отыскать его по этому адресу…

Он подталкивает ей по металлической столешнице листок. Мирабель видит их домашний адрес, который не менялся ни разу за двадцать восемь лет.

— Я ему писал, но ответа так и не дождался, — говорит Картер Доббс.

— Он вас знает? — спрашивает Мирабель.

— Он знает меня хорошо. Между нами никогда не было никаких недоразумений, но он мне не отвечает.

— Почему?

— Кажется, я знаю, почему, но это личное, и, полагаю, ему необходимо со мной поговорить.

— Что ж, — говорит Мирабель. — Это действительно наш адрес. Не знаю, почему он не хочет с вами связаться, но я…

— Вы увидитесь с ним? — перебивает Картер Доббс.

— Да, на Рождество, и я могу ему передать вашу визитку, или как вы хотите.

— Спасибо вам. Как раз те, кто не отвечает, больше всех нуждаются в разговоре.

— Это было так давно.

— Да, голубушка, давно. Кому-то приходится полегче, чем остальным, просто я взял на себя задачу достучаться до всех своих братьев, узнать все ли у них в порядке. Ваш папа в порядке?

— Когда как.

Мирабель пытается оценить Картера. Она видела людей такого склада в Вермонте, хотя, судя по тому, что он говорит по-западному, без акцента, разве что слегка растягивая слова, он явно не из Вермонта. Воспитанный, добрый, нравственный человек. Как ее отец. Только вот — этот Картер Доббс хочет поговорить.

Отец Мирабель, Дэн Баттерсфилд никогда не разговаривал с ней на эмоциональные темы. Она пребывала в неведении о семейных тайнах. Никогда не видела его рассерженным. Никогда не слышала ничего о Вьетнаме. Если его кто-то спрашивал, отец качал головой и переводил разговор на другое. Он был стоик, как положено добропорядочному белому протестанту-англосаксу из Вермонта. Устои дома поколебались, когда Мирабель было семнадцать лет и открылось, что у ее обожаемого отца имеется сексуальная интрижка, которая продолжалась семь лет. Эмоциональный возраст Мирабель всегда на пять лет отставал от ее календарного возраста, так что информация обрушилась, как бы на голову двенадцатилетней девочки. Она была потрясена и следующие одиннадцать лет только делала вид, что счастлива. Это событие аккуратно укладывается в пазл печалей, который до сих пор не собран внутри нее. Наглядевшись на горе своей матери, Мирабель исполнена страха, что с ней самой произойдет то же самое и когда приключается что-то отдаленно похожее, например, нынешний бойфренд возвращается к своей прежней подружке, ее это убивает.

Картер Доббс провожает ее обратно к «Ниману». Он дает ей свою визитку «Автозапчасти Доббса. Бейкерсфилд, Калифорния» и трогает за локоток на прощание. Только глядя ему вслед, она, наконец, может сказать, от чего ей было так не по себе: он не смеется.

Мирабель увязла в пятничном движении, а на дворе всего лишь четверг. Она ползет по бульвару Беверли и не попадает ни на один зеленый свет. Ей не удается ударить по газам в ту самую наносекунду, когда переключается светофор, и с двух сторон на нее обрушивается гневное бибиканье.

Она заперта во тьме своей машины, дворники поставлены на «периодически», ей тревожно. Ночь пугает ее. Затем тревога проходит, ее сменяет мгновенный и пугающий взлет сознания над телом. Она чувствует, как ее душа просто отделяется от телесной оболочки, начинает бешено колотиться сердце. Визитную карточку незваного гостя она получила за несколько месяцев до этого, как будто он пролетел ее тело насквозь и исчез. На этот раз ощущения сильнее, чем прежде, и длятся дольше. Ее тело будто налито свинцом, а разум методично отчленяют.

Лестница от ее «спасибо-и-на-том» парковочного места до ее парадной двери тянется бесконечно; каждая ступенька — перевал. Дверь подается тяжело — Мирабель толкает ее, не вынимая ключа. Едва войдя внутрь, она садится на футон и просиживает без движения несколько часов. Кошка тычется в нее, выпрашивая ужин, но — не встать.

Мирабель уже знает, что к чему, но сила депрессии заставляет ее забыть, что всему виной химия организма. Как уже случилось несколько лет назад, лекарство ее подводит.

Звонит телефон — она не отвечает. Слышится голос Рэя Портера, наговаривающий сообщение на автоответчик. Не поужинав, она кое-как ложится в постель. Глаза закрываются, и депрессия помогает ей уснуть. Однако сон не приносит облегчения. Депрессия никуда не уходит, вежливо дожидается утра, чтобы вернуться на свежую голову. Она не уходит, а в эту ночь не отпускает ее и спящую, отравляет сновидения.

Утром Мирабель звонит на работу и говорит, что у нее грипп — ближайший приемлемый вариант описания того, что с ней творится. К полудню думала сходить к доктору, тот просит ее заглянуть, предполагая, что у нее фармакологический коллапс. Но химия недуга делает ее равнодушной даже к исцелению, она чувствует, как теряет значение все, что у нее было дорогого — ее рисование, ее семья, Рэй Портер. Впервые в жизни она думает, что, может быть, ей лучше бы и не жить.

Скользит мимо час за часом, и она могла бы просидеть на своем футоне весь день, не позвони около четырех телефон. На этот раз она берет трубку.

— Ты в порядке? — спрашивает Рэй Портер.

— Ага.

— Я звонил тебе вчера вечером.

— Я не получила сообщение. У меня что-то автоответчик барахлит. — Она лжет.

— Не хочешь сегодня поужинать? Я завтра уезжаю на время.

Мирабель не в силах отвечать. Рэй переспрашивает.

— Ты в порядке?

На этот раз она позволяет тону себя выдать:

— Я, в общем, ничего.

— Что случилось? — спрашивает Рэй.

— Мне надо сходить к врачу.

— Зачем? Зачем тебе нужно к врачу? Что не так?

— Да нет. Мне нужно к моему… я принимаю «серзон», но он перестал действовать.

— Что такое «серзон»? — спрашивает Рэй.

— Это как «прозак».

— Хочешь, я отвезу тебя к врачу? Хочешь, я заеду к тебе и отвезу тебя к врачу?

— Мне, наверно, стоит к нему сходить…

— Я приеду и захвачу тебя.

Менее чем через час Рэй забирает ее и отвозит к доктору Трейси, и сидит в машине, и ждет Мирабель в запретной зоне Беверли-Хиллз. Ему виден круговорот людей у входа в медицинский центр, и он удивляется, как Мирабель может себе позволить такое лечение, но служащим «Нимана» полагается местный врач, и, на счастье, ее доктор переехал из долины в двадцати милях от ее квартиры в «Медицинское Здание Конрад» в двух кварталах от ее работы. Рэй видит красавицу лет тридцати с хвостиком, выходящую из здания: широкополая шляпа низко надвинута на лицо, прикрывая свеженакачанные губы. Рэй догадывается, что существует период ожидания после инъекции, пока губы сдуются до приблизительно реальных человеческих форм. Он видит радужную «чикиту», зад, которой вакуумно упакован в желтый искусственный шелк, а тело держится на двух оглоблях. Он видит то, что, как ему казалось, существует только в пародиях — затянутый в кожу бизнесмен, с черными крашеными волосами, в рубашке расстегнутой до пояса, увешенный цепями четырнадцатикаратного золота — быстро и с лязгом переходит улицу.

Он видит около дюжины женщин, которые решили, что грудь должна измеряться в мегатоннах. Он думает: они что, издеваются; он думает: а может, обожающие их мужчины прощают им отсутствие вкуса и любят несмотря ни на что, или видят в них прекрасный пример гиперболизированной женственности. Вот тем-то ему и нравится Мирабель — своей невозделанной красотой; и можно гарантировать — то, что нашлось в ней ночью, никуда не денется наутро. Он гадает, почему готов сидеть в машине на улице, дожидаясь двадцативосьмилетнюю девчонку. Похоть или что-то в его душе заставляют его вдруг так о ней хлопотать?

Он видит семейство туристов с шестнадцатилетней дочерью, столь чистой и прекрасной, что ему становится стыдно за соблазнительную картинку, мелькнувшую у него в воображении.

У Рэя очень размытые границы дозволенного, однако он редко позволяет себе зайти за произвольно установленную двадцати пятилетнюю отметку. Рэй отличается от мужчины с черными крашеными волосами, пролязгавшего через Бедфорд-драйв несколько минут назад, тем, что хоть и неосознанно, действительно хочет кого-то найти. Но ему еще предстоит несколько раз убийственно ошибиться в своих глубочайших привязанностях; ему еще предстоит разбить чье-то сердце и понять, что он виноват, и испытать внезапное равнодушие, через считанные часы после наивысшего пика страсти.

На данном отрезке своего перерождения из мальчишки в мужчину, он не знает разницы между подходящей и неподходящей женщиной. Со временем разбираться он научится. Пока что его глаз бродит и фокусируется бессознательно на малейших квантах желаемого. Задняя часть шеи, на которую упала тень от волос. Подъем ступни в открытых босоножках. Приятный контраст между цветом блузки и юбки. Его распаляют мелочи, а он отказывается признать, что это мелочь, и раздувает ее до размеров всей женщины, лишь бы не считать себя негодяем. Начинается ухаживание, бессознательно произносится ложь, нагораживается невероятно сложная схема, только бы постигнуть тайну щиколотки, соблазнительно выглянувшей из чересчур крупной кроссовки.

Рэй Портер сидит в машине, в коридоре похоти, где сонмы женщин проходят через его прицел, и его желание Мирабель углубляется и ширится. Он напоминает себе, что она нездорова, но, с другой стороны, вдруг позже она будет в настроении, да и вообще, вдруг хорошая поебка будет ей на пользу.

Мирабель появляется из «Медицинского Здания Конрад», в руках у нее бумажка, судя по размеру — рецепт. Подойдя к машине, девушка объясняет в приопущенное окно, что сходит в аптеку через дорогу выкупить рецепт. Рэй кивает и спрашивает, не хочет ли она сходить вместе; она говорит «нет». Дойдя до середины улицы, она медлит и возвращается к «мерседесу». Рэй опускает стекло, и Мирабель по-детски смущенно произносит:

— У меня совсем нет денег.

Заглушив двигатель, Рэй идет с ней и платит семьдесят восемь долларов за сто таблеток «селексы», новейшего чуда фармакологии, призванного выровнять накренившееся судно Мирабель. Снова в машине он осведомляется, не лучше ли ей будет переночевать сегодня у него. Мирабель принимает это за проявление его заботливости, так оно и есть. Только эта заботливость — сложное зелье: состоит из одной части доброхотного альтруиста и одной части члена шимпанзе.

Рэй везет Мирабель вверх по серпантину дорог в Голливуд-Хиллз, а она погружается все глубже и глубже. Потребуется не одна неделя, чтобы «селекса» добилась своего, она это знает.

— Спасибо тебе за все.

— Ну что ты, — говорит Рей. — Тебе уже лучше?

— Нет.

Однако мысль, что о ней заботятся, приподнимает ее на одно-единственное деление со дна депрессии. Наваливается сильнейшая, раскалывающая пополам головная боль, и Рэй, поставив машину в гараж, помогает Мирабель добраться до постели.

Если бы у нее не разболелась голова, он погладил бы ей грудь и живот и попытался бы ее соблазнить. Благодаря головной боли ей не приходится столкнуться с наихудшей стороны Рэевой страсти, с наихудшей стороной мужской страсти как таковой. Его счастье, что не попытался, иначе она бы его возненавидела.

Мирабель спит неподвижно и беззвучно, каштановые волосы рассыпались по ее лицу и шее. Рэй лежит рядом, щелкает по каналам телевизора, чей звук приглушен до шепота, решает кроссворды, поглядывает на нее, думая, не пора ли уже разбудить ее с целью насущного сексуального лечения. Однако ночь тянется однообразно, и постепенно он начинает клевать носом и забывается сном до утра.

За завтраком все как всегда, только на этот раз инертность Мирабель имеет оправдание — она больна. Рэй уезжает из города на десять дней и предупредительно отвозит Мирабель домой, и ждет, пока она соберется на «Хабитат». Мирабель начинает подталкивать себя к выздоровлению — она знает, что физическая активность пойдет ей на пользу.

— С тобой будет все в порядке?

— Ага.

Он крепко обнимает ее, кладя ладони плашмя на ее расправленную спину, затем уходит, попрощавшись и помахав рукой.

Мирабель рассеяно трудится в «Хабитате» — поднимает и таскает гипсокартон. И время от времени, ради своих соратников изображает на лице беззаботность, но тщетно. Выпить пивка после работы она отказывается, даже несмотря на то, что один доброволец с ней флиртует. Из-за депрессии она случайно надела тот самый наряд, от которого сходят с ума все, кто на нее заглядывается. Шорты «хаки» по фигуре и обтягивающую футболку.

Рэй звонит вечером проведать, как она там. Она чувствует себя гораздо чуть-чуть лучше — просто от эффекта плацебо и от того, что свободна от перчаточной нудоты хоть на одни выходные. Тем не менее, все утро понедельника она сидит почти не шелохнувшись, отделенная от мыслей о самоубийстве лишь тонкой фанеркой. Весь уик-энд ушел на борьбу за то, чтоб фанерка не треснула.

Через несколько недель Мирабель не знает, от чего улучшилось ее самочувствие — естественным образом или от «селексы». Ощущение такое, что это естественный подъем, и думается, что можно бы обойтись и без пилюль. Но она не дурочка — слышала, что так оно у всех и бывает, — и продолжает пить таблетки ежедневно.

Приближается Рождество, и она строит планы поездки в Вермонт. Она вылетит в сочельник на одном из самых плохих рейсов, на «красноглазом», ночном, до Нью-Йорка, там пересядет на челночный до Монпелье в восемь часов утра на Рождество, а потом — сто пятьдесят миль автобусом и — дома. Билет на Восток оплачивает Рэй: по его прикидкам Рождество для бюджета Мирабель будет обременительно, так почему бы не помочь? Заодно подсовывает ей лишних двести пятьдесят долларов, чтобы она не выглядела нищенкой перед своими подружками. Она уже знает, что подарит Рэю на Рождество — рисунок «ню» самой себя, тот, что сделала в вечер отчаяния на День благодарения, там, где она парит в черноте. А он знает, что подарит ей — с душой выбранную блузку от «Армани», которую купил, не сомневаясь, — Мирабель от нее просто обалдеет.

Мирабель пускается в праздничный дорожный кошмар с телефонным звонком от Рэя, который желает ей всех благ и присылает черный седан отвезти ее в аэропорт. Даже при том, что вылетает она в нечеловеческое время, седан — последний островок покоя, дальше ее захлестывают праздничные толпы. Несколько часов спустя 747-й до Нью-Йорка воняет потом четырехсот пассажиров, которых покрутило-повертело в бурной рождественской атмосфере. В аэропорту имени Кеннеди она делает пересадку и оказывается на борту пропеллерного самолетика, который битый час торчит на полосе, прежде чем взлететь. При снижении на Монпелье самолет так мотыляет в снежных зарядах, что пугается даже пилот. Мирабель приходится нянчиться с двадцатипятилетним футболистом (рост шесть футов четыре дюйма), который сидит рядом и дрожит каждый раз, когда чихает двигатель или дребезжат закрылки. Сама Мирабель не переживает, ей просто не приходит в голову, что самолет может не приземлиться, и она попеременно то утешает соседа-атлета, то читает книжку.

К утру, получив свой багаж без чьей-либо помощи и оттащив его на местный челночный автобус, который довезет ее до автовокзала, она выглядит не то как отчисленная студентка, не то как маленький оборвыш. Автобус, где тепло и холодно одновременно, несется сквозь легкий снежок. Пассажиры поделены поровну: часть из них, как Мирабель, — изможденные путники, едва прикорнувшие в болтанке бесконечно-долгих ночных рейсов, остальные же — бодрые говоруны на первом этапе своего увлекательного рождественского путешествия.

Автобус въезжает в Дантон в 11.30, и Мирабель видит на платформе своего старшего брата Кена в ярко-красной парке размером с нефтяную бочку. Они по-быстренькому здороваются, и она, в своей хиленькой лос-анджелесской курточке, бегом бежит от автобуса к машине; морозный ветер говорит ей, что она прожила в Лос-Анджелесе слишком долго. Ее брат ставит лаймово-зеленый «фольксваген» на передачу, бормочет «давай, детка, жми» и затем везет ее со скоростью примерно пять миль в час по обледенелым дорогам. Кен — полицейский, способный безошибочно вычислить преступника в родном городишке в основном потому, что всех знает и носом чует юнцов, которые могут пойти по кривой дорожке. Она все еще обожает своего брата, хотя это ни разу не вылилось в откровенный разговор. Она спрашивает его, «как-мам», «как-пап», и он отвечает правдиво, то есть — что все по-старому.

«По-старому» означает вот что: мам не может себе представить, что Мирабель занимается сексом, а пап полностью игнорирует этот вопрос. Несмотря на то, что Мирабель двадцать восемь лет, ее статус ребенка в этом доме не изменился. Отец-дочь, дочь-мать, отношения застыли во времени, как раз ощущение этой скованности девять лет назад выжило Мирабель из дома в Калифорнию, где можно было начать копаться в свежей грязи, ища свое истинное «я». Однако Калифорния не в счет, едва она переступает порог родительского дома.

Умеренность во всем, включая успех. Ее отец содержит семью в достатке, но не более того. Дом, маленький с картонными стенами, два старых автомобиля, однако в данный период у отца полоса относительного успеха — он продает товары для дома а-ля «Амвей»[11]. Дополнительный доход означает, что кое-где в доме добавится лоску и что вся крыша затянута полиэтиленом в ожидании, пока наступят сухие деньки и ее можно будет перекрыть.

Кэтрин и Дэн прожили в браке тридцать пять лет, и стоическая конструкция их отношений была сломана лишь однажды, когда Дэн признался в семилетием романе с соседкой. Это подкосило Кэтрин, потом она боролась, потом воскресила брак с тихой силой и изощренностью, которых не проявляла в другие поры жизни и не проявила в дальнейшем. Надломилась, не смогла оправиться и не сумела понять из них одна Мирабель, ведь у нее на глазах треснул и осыпался образ отца.

Мирабель не знала, как пережить эту измену, Дэн же понятия не имел, что, обманывая жену, он заодно обманывает и дочь. А той, вопреки всему, была нужна любовь этого мужчины, совершившего неслыханное, и, заблудившись в своих смятенных чувствах, она так и не сумела стать взрослой.

Еще до этого эпизода Мирабель боялась отца, но никак не могла вспомнить, почему. Ей помнится внезапная перемена в его характере вскоре после того, как он вернулся с войны. Она помнит, как любящий общительный человек стал мрачным и отрешенным, как она научилась не попадаться под руку. Когда дом наливался молчанием, Мирабель ретировалась в свою комнату и читала — так на всю жизнь она полюбила книги. Но с тех пор прошло уже много лет. Теперь ее отец куда благодушнее, как будто что-то смягчилось в нем, как будто его решимость не дать до себя достучаться повыветрилась от времени.

— Ну, как ты там поживаешь? — Ее отец сидит на самом легком стуле в гостиной, а Мирабель сидит на диване, почти расслабившись.

— Я в порядке, по-прежнему работаю у «Нимана».

— Как дела с искусством? — Дэн никогда не считал ее занятия искусством блажью, и по-своему он их одобряет.

— Рисую, папа. Даже продала кое-что.

— Правда? Это хорошо, это здорово. Почем ушли?

— Последняя — за шестьсот долларов минус процент галереи.

Мать Мирабель вносит поднос с кока-колой в комнату, и до нее как раз долетает скромная похвальба дочери. Она смотрит недоверчиво, мол: «Да не может того быть!» Ей зачем-то требуется разыгрывать наив по отношению ко всяким этим художествам Мирабель. Она притворяется, будто не знает, что в них такого, будто это за пределами ее понимания. Источник этого самообмана — таинственное и произвольное решение вывести некоторые области за пределы своей компетентности: подобным образом мужчина в доме просто не в состоянии постигнуть, как моются и сушатся тарелки. Женщина, которая в грозный час огненным шквалом встала на защиту своей семьи, теперь молотит под дурочку.

Втроем они продолжают разговор, потом Дэн предлагает семейству прогуляться по улице, что они и делают. Дэн проводит Мирабель мимо определенных домов, чтобы можно было выкликать соседей и похвастаться дочкой, а она становится его дочуркой, какой была до того, как открылась его измена. Она топает за папой. Ее поза становится неуклюжей, голос слабеет, она застенчиво здоровается с семейными знакомыми, и ничто из виденного и пережитого в Калифорнии не проглядывает в ней. Кэтрин стоит пообок, жена женой, и Мирабель, глядя на нее, удивляется, откуда же в ней самой этот глубокий эротизм.

После семейного ужина, за которым их пятеро вместе с женой брата Эллой, Мирабель удаляется к себе в комнату и садится на кровать посреди реликтов детства. В комнату перенесли мамину сломанную швейную машинку и запихнули в шкаф к Мирабель несколько разнокалиберных картонных ящиков, но в остальном все по-прежнему. Радио-часы из семидесятых, еще до-электронные, стоят на тумбочке как во времена президентства Джимми Картера[12]. Книги, в которые погружалась Мирабель, когда хотела исчезнуть из семьи, по-прежнему в идеальном порядке — на крашеной плетеной полочке. Желтый свет лампочки накаливания над головой по-прежнему заливает все, и это — знакомо. Хотя она чувствует себя чужой в доме, она не чужая в этой комнате. Это ее собственная комната, и это единственное место, где она точно знает, кто она и против кого она борется, и ей хотелось бы остаться тут навсегда.

Она открывает один из складских ящиков — в картонном корпусе картонные выдвижные полки — и видит стопки старых налоговых документов, давно уже ни на что не годных, несколько гроссбухов и несколько сложенных рождественских оберток. Она встает на колени, стерев с пола пыль, и вытягивает нижнюю полочку. Сложенный свитер и еще финансовый мусор. Она видит стопку фотографий, засунутых в очередной допотопный гроссбух. Берет его, и фотографии высыпаются на дно ящика. Она проглядывает их и видит рождественские снимки — себя в пять лет, оседлавшую плечи отца. Он улыбается до ушей и дурачится, рядом ее брат с космическим бластером в руках, а мама, наверно, делает снимок. Но для Мирабель остается тайной — что произошло? Почему отец ее разлюбил?

Мирабель вновь ложится на свою кровать, держа фотографии веером. Каждая из них — билет в прошлое; каждая раскрывает момент не только в лицах, но и в мебели и в других фоновых предметах. Она помнит это кресло-качалку, помнит этот журнал, помнит этот фарфоровый сувенир из Монтичелло. Она смотрит на эти снимки, входит в них. Она знает, что хотя на них те же люди и та же мебель, что и за порогом ее комнаты, — фотографии нельзя воспроизвести, вновь приняв те же позы и нажав на затвор, потому что нельзя повернуть время вспять. Все — прежнее, но все — не так, как прежде. В нежных объятиях меланхолии Мирабель и засыпает, ей только непонятно, что за власть имеют над ней эти снимки, ведь ее тянет к ним не только ностальгия.

На следующий день она и ее отец идут гулять в лес. В Вермонте в какую сторону не пойди — выйдешь к лесу, поэтому они идут прямиком со своего заднего двора. Снег хрустящий и неглубокий. Мирабель, одетая в мамину парку, напоминает какой-то надувной шар. Папа выглядит стопроцентным мужчиной в мохнатом жилете, клетчатой рубашке и в коротком тулупчике из овчины. Обсудив «как мама» (мало спрошено — ничего не отвечено), Мирабель достает из кармана фотографии и протягивает ему.

— Нашла вчера вечером. Помнишь их? — Она протягивает их смеясь, чтобы подчеркнуть их безвредность.

Кое-как выудив очки, запрятанные под слоями теплоизоляции, Дэн рассматривает снимки.

— Угу.

Это не тот ответ, которого ищет Мирабель. Она надеялась на улыбку, на хохоток или проблеск приятных воспоминаний.

— Какие мы были смешливые, — подкидывает наводку Мирабель.

— Да, похоже, веселились вовсю.

Он протягивает фотографии обратно. Ей делается зябко от того, как отрешенно он взглянул на эти снимки.

Мирабель вдруг осознает, почему эти фотографии имеют над ней такую силу — ей хочется туда вернуться. Она хочет снова быть в этих фотографиях — до Пасхи, до изменения и ею личности. Она хочет сидеть у папы на плечах, как тогда в детстве; хочет ему доверять, хочет, чтобы он доверял ей и мог поделиться с ней своими секретами.

— Это мы фотографировались прямо после того, как ты вернулся из Вьетнама, да?

Мирабель уже пыталась проникнуть за эту дверь. Сегодня ответ тот же, что и всегда.

— Не уверен. Да, пожалуй, что так.

Морозец кусается, но Мирабель с отцом продолжают идти. Потом, выйдя на опушку заснеженного леса, неловко замирают. Мирабель поглубже запускает руку в карман и достает визитку, которую ей дал Картер Доббс. Отдаленность от дома придает ей смелости, и она думает — сейчас самое время.

— Тебя пытается найти какой-то человек, — говорит Мирабель. — Он сказал, что тебя знает.

Она протягивает ему карточку. Он берет ее в руки, стоя в холодном снегу, молча ее рассматривает.

— Ты его знаешь? — спрашивает Мирабель.

Он отдает визитку обратно.

— Я его знаю.

И конец разговору. Однако она кое-что заметила. Держа карточку, он провел большим пальцем по напечатанному имени, и в этот момент его унесло далеко от снега, где он стоит с дочерью, от этого леса, от заднего двора, от Вермонта.

Мама идет понянчиться с трехлетним внуком. Мирабель отправляется в свою комнату, просидев несколько часов перед телевизором со своим теперь совсем неразговорчивым отцом. В доме — тишина, наклонив абажур прикроватной лампы. Мирабель просматривает книги своей юности: «Маленькие женщины», «Парни Джо», «Маленькие мужчины», «Джейн Эйр», «Маленькая принцесса», «Тайный сад», «Счастливые Холлистеры». Нэнси Дрю, Агата Кристи. Джуди Блум: «Бог, ты там? Это я Маргарет». «Дини». «Салли Дж. Фридмен в роли самой себя»[13]. Но что-то привлекает ее слух. Что это… кошка? Или раненное животное вдалеке? Однако мозг продолжает обрабатывать данные — источник звука не снаружи. Этот вой, этот стон идет из дома. Надев тапки-кролики — подарок тетушки, которая недооценила ее возраст лет на пятнадцать, — она открывает дверь и выходит в коридор. Ей не нужно идти далеко, чтобы определить: звуки — теперь она понимает: это плач — исходят от ее отца, из-за закрытой двери его спальни. Она замирает, как олень в кроликовых тапках, потом беззвучно направляет шлепанцы свои назад к себе в комнату. Она без единого скрипа закрывает за собой дверь, как сделала это однажды ночью двадцать один год назад, заслышав те же звуки из той же комнаты.

Стоны прекратились, и опять в доме безмолвие. Мирабель сидит в кресле и видит свою парку, которая свалилась с изножья кровати на пол. Она достает визитку Доббса. Подходит к спальне родителей, кладет крохотный прямоугольник на порог. Затем потихоньку ускользает в свою комнату.

Полгода пролетают незаметно, Рэй и Мирабель живут во временном, утлом раю — он прилетает и улетает, навещает ее, водит в изысканные рестораны, затем отвозит к себе, иногда спит с ней, иногда нет. Иногда он отвозит ее к ней домой и говорит «спокойной ночи». Она не любит заниматься сексом, когда у нее месячные. Когда у нее депрессия, секс иногда нагоняет на нее мрачность и в такие дни, пока они это пережидают, возникает неуклюжая семейственность. Он отмечает, что у нее проскакивают выражения, которые не выветрились с детства, вроде — «лодырюга», «засоня», «ранняя пташка» — и это попеременно то развлекает, то раздражает его. Для нее отложена персональная зубная щетка. Поскольку его дом ближе к «Ниману», она часто ночует у него, прихватывая ридикюль-переросток со сменой одежды, чтобы ехать на работу прямо оттуда. Когда он фантазирует о сексе, то представляет только ее.

Однажды на автоответчике Мирабель возникает сообщение от Рэя — он в городе и приглашает ее на одно мероприятие в Нью-Йорке в следующем месяце, и, да, ей потребуется платье, так что пройдемся-ка по магазинам. Он везет ее в Беверли-Хиллз в один из ее скользящих выходных, и они проводят эротический день в «Праде», выбирая подходящий наряд. Рэй мельком видит, как она переодевается за тонкими ширмами, и когда они приезжают домой и она примеряет платье, он набрасывается на нее, как бык. Следующие несколько дней Мирабель планирует поездку, договаривается со всеми, чтобы отпроситься с работы, а про себя считает, сколько еще дней до отъезда.

Рэю Портеру не верится, что она может столько плакать, и он хотел бы взять назад свои слова. Но она держит письмо в руках — кое-как, — вот она роняет его на кровать и отворачивается, чтобы не видеть. Понурив голову, она всхлипывает как дитя. Он написал ей письмо, потому что хотел сказать ей это вкратце, не хотелось запинаться и оправдываться, не хотелось увиливать на середине фразы и оттягивать разговор из-за того, что у нее ранимый взгляд. Но она же хотела знать; она просила, чтобы он ей сказал, и, кажется, всерьез. Так что он вручил ей письмо собственноручно, когда они присели у него в спальне в начале вечера, которому тут же пришел конец, на несколько часов раньше обычного.

Едва Мирабель отворачивается от него, он быстро хватает письмо и забрасывает в ящик стола, чтобы не видеть вещественного доказательства того, что совершил. Для нее письмо воплощает ужас, и Рэй правильно делает, что убирает его с глаз долой. Он спорил сам с собой два часа, летя в Лос-Анджелес. Говорить ей или нет? Но ведь она же его просила сказать. Наверное, просила всерьез. Плюс это же была не любовь; это была ебля. Плюс она же его просила сказать. Он думал, что это новая феминистическая фишка, которую как человек чести он обязан уважать; а если он не уважит, то он свинья. Что он, на самом деле, поступает хорошо, сказав ей; никто не сможет бросить в него камень. Но каким бы ни был ход его мысли, что бы он себе ни втолковывал, ответ получился неверный. Потому что его логика основывается не на понимании ее сердца, он продолжает ошибаться в Мирабель.

Мирабель не задает никаких вопросов. Она встает и, волоча за собой свитер, плетется по коридору как пьяная, Рэй не знает, как вести себя с этой девушкой. Будь она хотя бы практична, он бы вел себя практично, но Мирабель на первой стадии — девочка, чью душу только что перевернул тот, кому она доверяла. Она лепечет отказ от предстоящей поездки в Нью-Йорк на выходные. Он провожает ее до машины и смотрит, как она отъезжает. На следующий день он улетает в Сиэтл.

Рэй выжидает день, затем звонит ей как раз в тот момент, когда он знает: она будет входить в дверь.

— Как ты?

— Нормально, — отвечает она детским голоском.

— Хочешь поговорить об этом?

— Хорошо, можно я тебе перезвоню?

— Ага.

Они вешают трубки. Мирабель кладет вещи, снимает тонкую ветровку «Гэп» и выпивает немного воды. Она весь день была в полуобмороке. Она больше не хочет с ним разговаривать никогда, и все же довольна, что он позвонил. Ей надо поговорить с другом, с союзником о Рэевом проступке, но ее единственный друг — Рэй. Она проходит в спальню и набирает код 206.

— Рэй?

— Положи трубку, я перезвоню.

— Ага.

Это финансовый ритуал. Когда она ему звонит по междугородной линии, они кладут трубки, и он перезванивает, чтобы ей не пришлось платить за разговор.

— Тебе лучше? — говорит он.

— Мне немного лучше, — говорит она, не понимая, о чем это он.

— Может быть нам увидеться?

— Не думаю. Я сдала билет на Нью-Йорк. Это ничего? Я хочу съездить в Вермонт навестить родителей.

Мирабель едет к родителям не за утешением. Ни мать, ни отец ей не посочувствуют, ведь она едва ли сможет им объяснить ситуацию, тем более что ее отец повинен в том же деянии. Но ее приласкают ее комната, ее вещи.

— Само собой. Конечно, — говорит Рэй.

Разговор кое-как продолжается, и Рэй говорит, что ему очень жаль, что он ее обидел. И это — правда, но в душе он не понимает, как мог бы повернуть дело иначе. Он решительно настроен не полюбить Мирабель — она ему не ровня. Он знает, что он ее использует, но не может остановиться. И как бы сильно они друг друга ни хотели, несовпадение целей заводит их в патовое положение, и их отношения не могут продвинуться вперед даже на тот минимум, который необходим, чтобы их сохранить. Они кое-как прощаются, Рэй — понимая, что это еще не конец, а Мирабель — не думая ни о чем, кроме своей теперешней боли.

Лиза пронюхала о вылазке Мирабель в «Праду». Для Лизы «Прада» — это все-про-все и все-подряд любого ухаживания. Эта изысканная одежда не просто дорога — она узнаваема. Платье от «Прады» — это платье от «Прады» и навсегда останется платьем от «Прады». Особенно — новое платье от «Прады». Новое платье от «Прады» означает, что покупка недавняя, что потрачены свежие деньги и платье от «Прады» на Лизе знаменовало бы, что у нее крупный улов. Это показало бы, что она подцепила деньги, и ее мужчина провел с ней достаточно времени, чтобы отвезти ее в Беверли-Хиллз, дождаться, пока она перемеряет все, что ни есть, и беспечно швырнуть кредитку на прилавок, даже не взглянув на ценник.

Воочию Лиза убеждается в правдивости слухов, когда однажды утром видит Мирабель, прибывшую на работу в изумительно сидящем сногсшибательном платье. Лиза знает «Праду» что мать родную и, увидев Мирабель, задрапированную в идеальный наряд от «Прады», не может сдержать глубокий нутряной рык. Лиза звонит подруге в магазин «Прады», чтобы разузнать побольше и — да, Рэй Портер и неизвестная мисс туда наведались.

Единственная мысль Лизы при известии о том, что сбылись худшие опасения: надо постричь и обиходить свои лобковые волосы. Это ритуальный акт готовности, военный танец — сродни таинственным приготовлениям матадора к битве. Кроме того, это делается из убеждения, что все естественное в ней должно быть подрегулировано, чтобы дойти до максимально прекрасного состояния. Груди, размер губ, волосы, цвет кожи, цвет губ, ногти на руках и на ногах — все требует доводки.

Лиза сидит на унитазе и бреется, закинув одну ногу на туалетный шкафчик. Она может макать бритву в унитаз, когда ей нужно смочить лезвие, по мере того как она подбривает и начесывает мохнатый лоскуток до совершенства. Лиза настроена избавить Рэя Портера от ошибки в лице Мирабель. Ей нужно знать, где он и как он выглядит, только и всего. Она с легкостью может выпытать это у доверчивой Мирабель, возможно, всего за один обеденный перерыв, так что она не особенно беспокоится и не строит коварных планов. Последний раз, омыв лезвие в унитазе и нежно плеснув воды на уже идеальной формы лужайку, Лиза встает и абсолютно голая смотрит на себя в зеркало. Она — песочные часы и весь песок наверху. Она белая и розовая, и грудные импланты ее распирают и натягивают и выбеливают кожу вокруг себя, чтобы грудь ее сияла. Соски ее — цветом как жевательная резинка, и упруги они так, что их можно жевать, как резинку, ибо в них силикон, и теперь между ног ее — самый лакомый кусочек собственности к западу от Техаса.

Мирабель говорила родителям, что собирается в Нью-Йорк, так что когда она звонит и сообщает, что вместо этого приедет в Вермонт, не обойтись без объяснений. Но она блефует напропалую, и поскольку ее родители вообще не склонны задавать лишних вопросов, им и невдомек, что она кое-как держит себя в руках.

В Вермонте Мирабель улыбается, будто вот-вот получит «Оскар». Ей и впрямь удается выглядеть жизнерадостной, но время от времени она ретируется в свою комнату — дать своим скорбям выйти через поры. Она без цели слоняется по дому и замечает на отцовском столе визитку, которую она ему дала, знаменательным образом перенесенную из спальни. Она думает, позвонил ли он, и надеется, что да.

Спустя двадцать восемь часов ужасающего уик-энда звонит телефон, и она берет трубку. Это Рэй Портер, из Нью-Йорка. После неловких «приветов», Рэй, приступив к делу, смягчает голос, и складывается впечатление, что он прижимается к ней. Интонация его просьбы до того виноватая, что почти вгоняет обоих в слезы.

— Почему бы тебе не приехать в Нью-Йорк?

Мирабель хочется туда, несмотря ни на какую боль, и «да» звучит без промедления, несмотря на все ее старания сдержаться. Она показала ему, что ей больно и достаточно. Она хочет быть в Нью-Йорке, а не в Вермонте. Мирабель говорит матери, что сегодня уезжает.

— С чего это вдруг?

— Я встречаюсь с Рэем.

Мама и папа Мирабель знают, что она встречается с кем-то по имени Рэй Портер, но делают вид, что у дочери это какие-то целомудренные отношения. Для чего, конечно, требуется неимоверная лакировка действительности, обширные прорехи в восприятии и слепые пятна. Мирабель для своих отца с матерью просто ни с кем не спит.

— Ну и славно, — просто говорит ее мать.

В этот момент Мирабель могла бы развернуться на пятках и никогда, и ничего больше не было бы сказано по этому поводу. Но прошло 10 319 дней с ее рождения, и сегодня по какой-то причине, понятной, только если умножить бремя лжи на двадцать восемь лет, она добавляет одну маленькую правду:

— Я буду ночевать с ним, если вам понадобится со мной связаться.

Кэтрин продолжает вытирать тарелку лишних несколько секунд.

— В отеле?

— Да, — говорит Мирабель. И чтобы уж мало не показалось: — Но не беспокойся, мам, я принимаю пилюли.

— Так, — говорит Кэтрин. — Так, — говорит она снова.

Кэтрин трет тарелку, а затем с модуляциями голоса, несущими такой заряд смысла, что лишь Мерил Стрип[14] могла бы пойти на второй дубль, добавляет еще одно «так». Сценически идеальный момент для того, чтобы отец вошел в кухню — и ему Мирабель говорит то же самое, просто чтобы снова ощутить тот же прилив силы. Но не раздается никаких воплей; вместо этого все зажимают свои растрепанные чувства в кулак, и Дэн быстро меняет тему, включает телевизор, а потом и уходит туда с головой.

Она успевает на дневной самолет и в сумерки встречается с Рэем в Нью-Йорке. У Мирабель нет с собой платья от «Прады», но ее безошибочное чувство стиля побеждает и, уверенно прошерстив «Эмпорио Армани» с помощью устыженного Рэя, который ждет не дождется, как бы загладить вину, вываливая пачки денег на прилавок, она оказывается в сверкающем серебристом платье от «Армани», которое не хуже «Прады», и вечером они отправляются на ужин для полутора тысяч избранных.

После мероприятия, где она выглядит классично и элегантно, где при их появлении, несмотря на их незвездный статус, сверкает несколько фотовспышек, где для Мирабель такое испытание сидеть за столом на двенадцать персон среди сотен других столов, где сам факт присутствия настолько покоряет ее, что она не замечает тупости происходящего, они, в конце концов, оказываются на небольшом коктейле для дюжины человек в превосходной квартире на Парк-авеню. Общество располагается в обшитой деревом библиотеке, где на них недоуменно взирают несколько полотен Пикассо. Присутствуют седовласые мужчины, старше Рэя; присутствуют яркие молодые саблезубые, идущие наверх всерьез и надолго, которым едва стукнуло тридцать. Присутствуют и матерые деловые женщины, которые засунули было свою сексуальность куда-то в ящик стола, но, спохватившись, нацепили снова и вот носят на манер начальственного галстука.

Они люди непростые, живого ума, но никак не могут раскусить Мирабель, которая сидит среди них, как цветок. Она единственная, на ком надето что-то посветлее темно-синего. В отличие от них, белизна ее кожи — это дар, а не результат повседневного выцветания под неоном. Говорит Мирабель тихо и только с каждым в отдельности. Когда кто-то, в конце концов, спрашивает ее, чем она занимается, она отвечает, что она художник. Поклонники искусства тут же начинают обсуждать теперешние на него цены, и это выключает Мирабель из дальнейшего разговора.

Когда вечер распускается, вопреки нормальному ходу вещей, разговоры взбиваются в один, и темы вместо того, чтобы бешено скакать от политики к школам для чад и последним методам лечения, тоже взбиваются в одну. И эта тема — ложь. Они все признают, что без нее их повседневная работа не сдвинется с места. Собственно, говорит кто-то, ложь столь фундаментальна для его существования, что вообще перестала быть ложью и трансбурбулировалась в разновидность правды. Впрочем, некоторые признаются, что никогда не лгут, и все в комнате понимают по какой простой причине — те уже настолько богаты, что ложь сделалась ненужной и бессмысленной. Их богатство ограждает их от всего даже от судебных исков.

Все точки зрения изложены, как полагается, без новинок, но с кивками, репликами в сторону и перекличками. Эта оживленная беседа оставляет впечатление интересного разговора, но такого, чье реальное содержание плоско, тупо и пьяно. То есть до тех пор, пока не заговаривает Мирабель. Мирабель, трезвая, как ангел, бесстрашно врезается в стремнину болтовни.

— Я думаю, чтобы ложь была эффективной, она должна обладать тремя существенными качествами.

Басовитый гул мужчин стихает, за ним иссякает и журчание женщин. Рэй Портер тихо напрягается.

— И каким же? — спрашивает чей-то голос.

— Во-первых, она должна быть отчасти правдивой. Во-вторых, она должна заставить слушателя вас жалеть, и, в-третьих, это должно быть такое, в чем и признаться неловко, — говорит Мирабель.

— Продолжайте, — требует комната.

— Она должна быть отчасти правдивой, чтобы ей можно было поверить. Вызвав сочувствие, вы с куда большей вероятностью получите то, что хотите. Если об этом неловко говорить — меньше вероятности, что вас будут расспрашивать.

В качестве примера Мирабель разбирает свою ложь м-ру Агасе. Она объясняет, что отчасти правда в том, что ей ведь действительно иногда нужно к врачу. Затем она заставила себя пожалеть, потому что ей больно, затем поставила себя в неловкое положение, потому что пришлось сказать, что это гинекологическая проблема.

Присутствующие живые умы открывают в мозгах файлы и сохраняют этот анализ для использования в будущем. Рэй Портер, между тем, на сантиметр сбит со своей оси и впервые почти за год думает: а вдруг не он, а Мирабель определяет природу и характер их отношений?

Они не занимаются любовью ни в ту ночь, ни еще некоторое время, но через месяц все восстанавливается, а письмо и его ужасное содержание упоминаются еще лишь однажды: Мирабель говорит Рэю, что если что-то подобное случится впредь, лучше об этом промолчать. Однако песчаный фундамент их отношений уже подался. Его начало подмывать упоминание неупоминаемого, молчаливый уговор не обсуждать преданность и верность Рэя был нарушен.

Мирабель больше не знает, что думать об их отношениях с м-ром Рэем Портером. Она больше не задает себе вопросов об этом, она просто в этом живет. Рэй продолжает с нею видеться и заниматься с ней любовью — их эротическое притяжение ни разу не поколебалось, ни на единый феромон. Он выплачивает ее долг по кредитной карточке, который подпрыгнул было до двенадцати тысяч долларов. Через несколько месяцев выплачивает ее долг по студенческому займу, где накапало уже больше сорока тысяч. Взамен ее пикапа-развалюхи покупает ей другой, поновее. Эти подарки, хоть и безотчетно, делаются, чтобы у нее было все в порядке, когда он от нее уйдет.

Он продолжает искать на стороне той самой, единственной любви — иногда бывают свидания, загулы, флирты, но продолжает он испытывать и самому ему непонятное чувство к Мирабель. Это не та сумасшедшая любовь, которую он ожидает, не исступленная джазовая рапсодия, которую он себе прочил. Это любовь другого сорта, и он все никак не найдет ей определения. Тем временем он лелеет надежду, что их взаимоотношения смогут оставаться неизменными, пока не объявится во всех отношениях подходящая женщина, после чего он спокойно объяснит Мирабель что к чему, и она ясно увидит, как он хорошо все устроил, и пожелает ему всех благ, и похвалит за благоразумие.

— Мне хот-дог, — говорит Мирабель. Надо заметить, что это не простой хот-дог, это хот-дог из Беверли-Хиллз, в нем отсутствуют непристойные ингредиенты ярмарочного хот-дога. Так что Мирабель не нарушает чистоту нежной крови, текущей под ее влажной кожей. Лиза со своей стороны заказывает салат, который воплощает ее личный взгляд на два качества диетического питания — он выглядит гадко и плох на вкус. Она не допускает, что некоторые совершенно обезжиренные продукты могут и впрямь быть вкусными. Она заказывает нормальную пищу, пищу не настолько уж и диетическую, только в тех случаях, когда на нее смотрит мужчина — в надежде, что удастся сойти за лисичку, которая в жизни не наберет лишней унции. В этом важность свиданий для Лизы; без этого она иссохла бы и не смогла бы донести до рта даже ложку тертой моркови.

Лиза и Мирабель, как обычно, сидят снаружи под калифорнийским солнцем в идеальный июльский восьмидесятиградусный день.

— Как у тебя на любовном фронте? — Лиза знает, что подлинный вопрос у нее идет двадцатым по списку, и надо бы начать подбираться к теме пораньше.

— Нормально.

— Он ведь живет не здесь, да?

— Он живет в Сиэтле.

— Тяжело наверное?

— Ничего, мы видимся раз, а то и два в неделю, иногда чаще, иногда реже. — Тут Мирабель, не ведающая о подводных течениях и думающая, что у Лизы могут быть интересы помимо Родео-драйв, говорит: — Ты читала «Идолов извращенности»[15]?

Вопрос пролетает сквозь Лизу, как космическое излучение, никакого эффекта. Мирабель тут же проводит точный и умненький разбор своей любимой книги, а Лиза подавляет скуку, таращась на лицо Мирабель и мечтая о макияже. Когда Мирабель иссякает, и обеденный перерыв уже на пути в Страну Потерянных Обеденных Перерывов, Лиза наваливается изо всех сил.

— Когда вы опять увидитесь?..

Мирабель ни за что не выдала бы никакой личной информации о Рэе Портере, даже его имени, хотя в данном случае, полностью подкованная Лиза уже его знает. Но в порыве возбуждения она говорит Лизе, что увидится с ним на следующей неделе:

— Мы идем на вернисаж Руски в галерею «Рейнальдо».

Мирабель предполагает, что Лиза и без того там будет, ибо — кто хоть раз побывал на открытии в галерее «Рейнальдо», ни за что не пропустит следующее. В мгновение ока Лиза видит, как она отбивает Рэя у Мирабель и навсегда заарканивает его с одного взмаха лассо.

У Рэя Портера не ладятся поиски идеальной женщины, ибо он ошибся вечным городом. Он по-прежнему живет в городе своей юности, где женщины в двадцать с небольшим скачут, как кролики, говорят высокими голосами, заискивают перед ним и вызывают в нем панику. Он по-прежнему верит, что найдет здесь интеллектуалку с фарфоровой кожей, которая ошарашит его буйным смехом и чувством жизни.

В его подсознании выстраивается мостик. Мост, чтобы сменить вечный город на совсем другой вечный город. В том новом вечном городе будет жить его истинное сердце, сердце, несущее отметины его опыта, знающее кого и как любить. Но мост не достроен — не хватает нескольких мощных и болезненных переживаний, и вот он сидит у себя дома в Сиэтле с женщиной, которая, хоть он об этом и не подозревает, ему неинтересна.

Кристи Ричардс тридцать пять лет, она модельер и небезызвестна в местных узких кругах. У нее превосходное тело, которое в астрологически выверенный момент и при точно отмеренной дозе «каберне» может возбудить в Рэе воспоминания о юношеских триумфах на заднем сиденье. И поскольку Кристи сидит напротив, и это ужин для двоих, собственноручно поданный на озаренный свечами стол, почти невидимым поваром, в Рэе фокусируются все основные составляющие вожделения. Пока он мысленно разворачивает ее тело, чтобы рассмотреть его со всех сторон, она что-то жужжит о сиэтлской моде.

— …но мне нужны витрины, потому что без витрины ты — полочный дизайнер. У меня есть фасон для полных, который хорошо расходится, но ни один магазин не выставит фасон для полных на витрину, они бы рады его спрятать в подвал…

Она говорит и говорит, иногда вворачивая известные в мире моды имена, и между делом выпивает и наливает, наливает и выпивает и, в конце концов, добирается до винного осадка, а Рэй в тайном восторге от того, что накачивает ее в дым, походя открывает еще бутылку и наполняет ее бокал.

Под конец ужина у Кристи начинает заплетаться язык, заплетаться накрепко, и Рэй задумывается, не перепотчевал ли он ее. Он выводит ее наружу хлебнуть свежемороженого сиэтлского воздуха — ему кажется, это пойдет ей на пользу. Ей это идет на пользу, а ему нет, ибо взбодренная кислородом она готова обойтись без прелюдий, которые Рэю как раз отчаянно необходимы, чтобы он мог исполнить свой мужской долг.

Затем она затаскивает его в спальню, где бывала прежде, но лишь когда вежливый хозяин показывал ей дом. Огни уже притушены, и она становится перед ним на колени и распускает его ремень со словами:

— Я буду сосать твой хуй.

«Ну что поделаешь», — думает Рэй. Кристи, безуспешно повозившись над очень простым брючным крючком, брякается носом в пол. На его пшеничного цвета ковре она выглядит, как пьяная фантазия на тему «Мира Кристины» Эндрю Уайета[16], только взгляд ее не устремлен с грустью в сторону усадьбы, а пытается сфокусироваться на том, что не прыгает из стороны в сторону. Придвинув лицо к кроватной ножке на расстояние одного фута, она храбро скашивает и разводит глаза в надежде, что вихрь образов совместится в единое целое.

Рэй понимает, что очутился не в то время и не в том месте, хоть он и у себя дома. Он понимает, что зря он это натворил, он сознает — срок этих случайных женщин в его жизни почти отбыт. Он поднимает ее и ведет по коридору в гостиную, где усаживает на диване, навалив ей под руки подушки, чтобы не опрокинулась. Он смотрит ей в глаза и говорит тупо:

— Ты сможешь вести машину?

Он спрашивает не чтобы узнать, в состоянии ли она сесть за руль, а чтобы намекнуть, что пора домой. Она знает свою норму и мотает головой — правда, Рэю не ясно, означает это «нет» или она просто не может держать голову.

Рэй мог бы отвезти ее домой сам, но проблема в машине. Ее машина припаркована снаружи и, если он отвезет ее домой, с утра затеется морока с такси и уговорами о времени встречи.

— Ты можешь переночевать в комнате для гостей.

Одно веко Кристи лениво приоткрывается.

— Я хочу ночевать с тобой.

Рэю это не улыбается. Он твердо говорит «нет» и отводит ее в свободную спальню. Ошарашенная, она смотрит, как за ним закрывается дверь, и падает ничком на кровать.

Рэй Портер погружается в свои тысячедолларовые простыни, как будто соскальзывает в рай. Он одинок и этим счастлив, его только беспокоит, как бы Кричи не пробралась ощупью по коридору и не нашла его. Ею обычные скоростные вычисления делаются вязкими как патока, из тоннеля размышлений всплывают огромные пузыри вопросов. Сколько это будет продолжаться? Почему я одинок?

Рэй спит, и ему снится стук. Стук? Он просыпается в момент глубочайшей третьей фазы сна, настолько очумелый, что из всех чувств работает одно — слух. Лежит и думает: не вор ли забрался в дом? Воздев себя с кровати, он выходит в коридор, за его отвагой кроется лишь одно — он быстро вычислил, что вероятность ограбления ничтожна. В отдалении слышится шум… Может быть, с улицы? На том конце идет стройка, но станут ли они работать в три часа ночи? Вот опять. Но он уже догадывается: кто-то колотит в его парадную дверь.

Он тянет дверь на себя, и за ней оказывается Кристи, полностью одетая, только босиком.

— Мои туфли у тебя на заднем дворе.

Единственный логичный сценарий настолько нелогичен, что Рэй ни о чем не спрашивает. Наверное, вышла на задний двор, скинула туфли, решила уехать, выбралась из дома, забыв ключи от машины, и стала колотить в дверь — не ночевать же на улице, или что-то в этом духе. Он приносит туфли, укутывает Кристи, которая одета не по ночной прохладе, сажает ее в машину и отвозит к ней домой за одиннадцать миль.

На следующий день он посылает ей цветы.

Для вернисажа Руски в пять часов вечера Мирабель оделась в розовый свитер «ромбиком» и короткую пастельную юбку в «клеточку» и, выйдя из своей машины на крытой стоянке в Беверли-Хиллз, кажется радугой, возникшей в струе газонного разбрызгивателя. На дальнем конце парковки запирается машина и от нее отходит человек. Силуэт — он складывает парковочный квиток в свой бумажник. Приталенный костюм, челка, спадающая на лоб. Мужчина уже делает несколько шагов, но последние желтые лучи заката, проникшие в гараж, озаряют Мирабель, и она привлекает его взгляд.

Тут он произносит:

— Мирабель?

Мирабель останавливается:

— Да?

— Это я, Джереми.

Он подходит к ней под углом, свет скользит по его лицу, и она его наконец может разглядеть. Тот же человек, и все-таки этот новый Джереми не имеет ничего общего со старым Джереми. Новый Джереми стоит трех старых Джереми, поскольку новый Джереми — более изящная, улучшенная модель с завидным оснащением.

— Как приятно снова тебя видеть, — говорит он.

«Приятно снова видеть тебя?» — думает Мирабель. О чем это он? Где его жаргон? Ей что, полагается ответить, «мне тоже очень приятно»? Не так уж его приятно снова видеть, но и неприятного в этом тоже нет ничего, к тому же он будит в ней любопытство. Но не успевает она ни на что решиться, как Джереми запросто расстегивает свой (на одной пуговице) пиджак, наклоняется и по-европейски приветствует ее, расцеловав в обе щеки.

— Ты собираешься на вернисаж?

— Да, собираюсь, — отвечает Мирабель.

— Я не знал, удастся ли вернуться в город до того, как выставка закроется, и решил сходить сегодня. Можно пройтись с тобой?

Мирабель кивает, изучая его роскошные кожаные туфли и то, как идеально опадают на них штанины. Она не понимает, в чем дело.

Дело вот в чем. Трехмесячная гастроль Джереми вылилась в год командировок на восток страны, и это принесло не только (относительный) финансовый успех, но и успех другого рода: Джереми превратился из обезьяны в человека. После того, как Джереми поездил с «Эпохой» каких-то пару недель, его пригласили перебраться в автобус группы. После концерта автобус отправлялся в час ночи и ехал миль триста до следующей точки. Обычно те, кто был в автобусе, полуночничали еще пару часов, а затем отправлялись спать в индивидуальные спальные ячейки с задвижными шторками, почти как в поезде сороковых годов (минус Ингрид Бергман[17]). В ячейках были гнезда для наушников, подключенные к централизованной звуковоспроизводящей системе. Один из «эпоховцев» был начинающим буддистом и потому еженощно перед сном слушал аудиозаписи книг по буддизму и медитации. Со скуки наушники надевал и Джереми. Сперва ему было тошно от того, что он слышит одни разговоры да перезвоны колокольчиков, но вскоре, после того как одна медитация вызвала сюрреалистическое видение, где он, четырехлетний, путешествовал по своей спальне, еженощная рутина превратилась для него в кульминацию вечера, и он принялся слушать, и слушать внимательно. Но что важнее, когда буддистские пленки кончились, были приобретены новые пленки с тех же полок в книжных магазинах торговых центров, где стояли уже отработанные буддистские записи, и Джереми нежданно-негаданно подключился ко всему нынешнему канону самопомощи.

Эти книги, прослушанные в гипнотической катящейся тьме на спальном месте «грейхаундовского» автобуса, поведали Джереми о внешнем и внутреннем «я», о юнговских архетипах, о мужском путешествии и ритуалах инициации, о женском путешествии и ритуалах инициации, об очищении души и тантрическом сексе. Он получил массированную дозу книг о взаимоотношениях, начиная с «Мужчин с Марса…» и заканчивая пародийной книгой «Когда любишь того, кто глупее тебя» (где Джереми отождествлял себя с «любишь», а не с «глупее»). Пока автобус катил по Канзасу, Небраске, Оклахоме и Неваде под миллионами звезд, не засвеченных городскими огнями, сознание Джереми развивалось, а стало быть, менялось его бытие, так уж вышло.

Они идут по бульвару Санта-Моника, и Джереми толкует о своем успехе в бизнесе, о том, как он вернулся в Лос-Анджелес, чтобы найти дли производства «дог-гоновских» усилителей помещение побольше. Поскольку они идут вместе, он берет ее за руку и говорит:

— Ты выглядишь великолепно; просто великолепно.

Что и видит Лиза, поймавшая их в перекрестье прицела с пятидесяти ярдов, с другой стороны от галереи «Рейнальдо»: мужчина в отлично скроенном новом костюме держит Мирабель за руку, идя по Бедфорд-драйв. И она решает, что Джереми — это Рэй Портер.

— Ты здесь одна? — спрашивает Мирабель Джереми.

— Встречаюсь с другом.

— А у меня из-за разъездов друзей в Лос-Анджелесе не осталось, — произносит Джереми, открывая перед ней дверь и пропуская внутрь. Лиза проскальзывает за ними и статистически становится единственной женщиной в уже многолюдном зале, чья пизда надушена лавандой.

Пять часов — это рано для вечеринки, но не в Лос-Анджелесе, где подъем в семь утра — обычное дело. Ужинают здесь обычно ровно в семь тридцать вечера, что идеально для выбитого из ритма нью-йоркского гостя, который после перелета садится за стол в десять тридцать по своему времени. Итак, эта вечеринка только начинает разгораться, и многие знакомые лица уже здесь. Здесь и Художник/Герой, на это раз не один, но он помнит Мирабель и окликает ее. Джереми отделяется и идет в бар за новообретенным излюбленным напитком — содовой с клюквенным соком и водкой. На взгляд Лизы, наступает Самое Время, она крадется следом, подслушивает его заказ и просит то же самое. Дождавшись, когда коктейли поданы, она выводит свою ароматную манду на огневые рубежи.

— О боже мой! Никогда не видела, чтобы кто-нибудь еще это заказывал, — говорит Лиза.

И бросается с места в карьер. Она смеется всему, что говорит Джереми, а это непросто, учитывая, что по натуре Джереми не юморист. Но Лиза знает, что разглядеть в нем юмориста — стратегическая необходимость, и вот она уже хохочет над его самыми безобидными репликами, включая несколько замечаний о нынешней политической арене. Когда до нее доходит, что это говорится всерьез, Лизе приходится задушить смех в зародыше и быстренько скроить гримасу глубокого сосредоточения, как она это понимает. Штурм продолжается — она лебезит перед ним, пару раз тычет его кулачком, лукаво опускает язычок в коктейль. Затем она смотрит в сторону Мирабель и говорит, как наверное оскорбительно для Джереми, что та говорит с другими парнями, когда у нее такой привлекательный сопровождающий.

— Хотите секрет? — говорит она. — Я знаю, кто вы. Кстати, я — Лиза.

Поскольку все мы обитаем в собственных мирах, Джереми предполагает, что молва о его подвигах и успехах на ниве звукоусиления достигла побережья. Он в восторге от того, что рыжеволосая красотка наслышана о его предприимчивости, так что когда она произносит «не хотите ли встретиться и выпить попозже», он оглядывается на Мирабель — чем укрепляет Лизу в ее заблуждении, — чувствуя внезапную грусть от того, что вопрос задан не ею. Однако, пройдясь глазами по Лизе, соглашается.

Лиза смеется и флиртует с ним еще полчаса, затем поднимает ставки.

— Ты можешь уйти прямо сейчас? — спрашивает она.

— Да, само собой.

— А как же Мирабель? — говорит Лиза, изображая сочувствие к ближнему.

— Я делаю, что хочу, — отзывается Джереми, и не подумав упомянуть о том, что они с Мирабель не любовники.

Эта реплика вызывает вброс эстрогена в Лизин кровоток и заставляет ее мечтать о сексе, о малютках и о домике в долине.

Джереми непонятна напористость Лизы, но это ему и ни к чему. И это ни к чему его свежевозросшему сознанию. Нет ни малейшей вероятности, что тихие воды, в которых столь безмятежно плавает его мозг, могут заодно утихомирить и яйца вольного двадцативосьмилетнего парня.

— Позволь я попрощаюсь с ней.

Лизе почти, но только почти, стыдно.

— Хорошо, но я подожду снаружи.

В своей квартирке, откуда заблаговременно сплавлены все соседки, Лиза берет Джереми в оборот. Ему демонстрируется иллюстрированная «Кама Сутра» Лизы Крамер, парфюмерной девы первой категории, снабженная примечаниями, подсказанными дюжиной книг серии «Фак!.. А как?», двумя радио-психологами, пересудами двух высокосексуальных подружек, статьями в «Космо» и невероятным инстинктом возбуждать в мужчинах поверхностный интерес. Его медленно раздевают, для него медленно раздеваются, его возносят над землей оральными потехами, его массируют и с ним играют, его разворачивают и мастурбируют, и, наконец, устраивают ему космическую эякуляцию под глубокие вздохи и мелодичный стон Лизы. А затем укрепляется Лизино убеждение, что она снесла крышу Рэю Портеру — она спрашивает лучше ли она, чем Мирабель, и Джереми, который понятия не имеет о том, что он не Рэй Портер, остается только согласно кивнуть. После традиционного, но краткого периода объятий в нагрузку, Джереми выкатывается из квартиры, напутствуемый Лизиным «звони».

Тем временем Рэй Портер — которого, как ей чудится, обрабатывает Лиза, — приезжает на вернисаж, забирает Мирабель и везет на ужин, а там знакомая бездонная страсть разгорается в них. В машине на обратном пути он пробирается рукой ей под жакет и между пуговиц ее платья и ощущает тугую мякоть ее груди. У него дома им предначертано заниматься любовью, но вместо этого происходит разговор. Мрачный болезненный разговор, который начинается с того, что Рэй Портер походя утверждает свою независимость, по-приятельски делясь с нею планами, как будто она его партнер в поисках другой женщины.

— Я подумываю продать дом здесь и купить квартиру в Нью-Йорке. Мне там очень нравится. Когда туда прилетаю — каждый раз такой восторг. Там приятель продает пяти-комнатную — то, что надо — просторная, на случай, если угораздит кого-нибудь встретить.

Он говорит это не без задней мысли, но его жестокость непреднамеренна.

На Мирабель наваливается усталость. Слова, произнесенные как бы мимоходом, высасывают из нее все силы. Ее руки повисают, и она падает в кресло. Она понимает, ей уже все понятно, она уже это слышала. Зачем вдалбливать? Чтобы напомнить ей, что это ничто?

Она смотрит на него снизу вверх и задает страшный вопрос:

— Так я для тебя просто временный вариант?

Ответ чудовищен, и Рэй его не произносит. Он вообще ничего не говорит, просто садится с ней рядом. Сознание Мирабель чернеет. Эта чернота — не мысль, но из нее можно получить мысль, если из пипетки капнуть на нее реактивом, заставив ее цвет и суть проявиться, и выйдет вот что: «Почему я никому не нужна?»

Он притягивает ее к себе, кладет ее голову себе на плечо. Он знает, что любит ее, но не может определить, как именно.

Так она и сидит, впиваясь в него короткими ногтями, в попытке ухватиться за что-нибудь и не рассыпаться, не разлететься вдребезги. Она цепляется за него, а сама чувствует, как погружается в холодное темное море, и — не выплыть, никогда. От близости человека, которого она считала своим спасением, делается только хуже. Он отводит ее к постели, и она ложится ничком на покрывало, а он кладет ей руку на шею и время от времени поглаживает. Он говорит ей, что она прекрасна, но у Мирабель эта мысль никак не увязывается с тем, что он ее отверг.

На следующее утро звонит телефон, и Лиза берет трубку.

— Привет, это Джереми.

— Кто? — спрашивает Лиза.

— Джереми.

— Я тебя знаю? — говорит Лиза.

Джереми шутит:

— Когда можно сказать, что познал другого человека[18]? — Не услышав смеха в ответ, он продолжает: — Джереми, вчера вечером.

Лиза мысленно проходится по списку мужчин, с которыми говорила накануне вечером. Никакого Джереми, хотя бывает — мужчины находят ее, потому что им кажется, будто они установили с ней контакт взглядом (чего и в помине не было).

— Освежи мою память, — говорит Лиза.

Джереми в остолбенении — возможно ли, что все его подвиги, вся катапультация столь скоро забыты наутро. Он продолжает:

— Я Джереми. Я был у тебя на квартире вчера. Мы занимались этим.

Что-то не так, осеняет Лизу:

— А, Рэй!

Джереми, услышав это «А, Рэй», предполагает, что перед ним горячий жаргон или средневековая латынь, или какое-то современное выражение восторга. Так что он отзывается:

— Арей.

— Боже, ты был супер вчера ночью, — подсказывает Лиза.

— Арей, — говорит Джереми.

— Что? — спрашивает Лиза.

Джереми, увязнув в уму непостижимом разговоре, наконец, спрашивает:

— Ты знаешь, кто я?

— Само собой, ты — Рэй Портер.

— Кто? — спрашивает Джереми.

— Рэй Портер, со вчерашнего вечера.

— Кто такой Рэй Портер?

— Ты. — А потом она добавляет: —…или нет?

Наутро после ночи агонии Рэй отвозит Мирабель к ее автомобилю как раз, чтобы она успела на работу к десяти. Он смотрит ей вслед — она идет скованно, чересчур нарядная для утра, и одиноко несет свое страдание. Неужели, думает он, я вижу ее последний раз.

Мирабель надевает очки, в которых водит машину, и заводит новый для себя «эксплорер». По-детски машет Рэю пальчиками на прощание, а когда она отъезжает, он замечает ее яростную сосредоточенность на руле.

Она входит в «Ниман», миновав посрамленную Лизу, поднимается на четыре этажа и проскальзывает в нишу за прилавком. Там она простоит остаток дня, в очередной раз ошеломленная необъяснимостью мира; тело ее будет исполнять лишь те движения, что заучило наизусть.

Коллапс отношениям Рэя и Мирабель наступает не в тот же день. Отношения исподволь пересыхают еще целых полгода. Бывают подъемы и приливы, но в целом все идет по нисходящей. Он водит ее на ужины, отвозит домой, обнимает на прощание. Секс кончился. Иногда она говорит ему, что он чудесный, и он посильнее прижимает ее к себе. Она принимает свидания с покорностью спортивного оборудования, но не может предложить взамен даже мелочи, потребной, чтобы поддержать в нем интерес. До Рэя, в конце концов, доходит, что и он ей ничего не дает и что ему придется решать за обоих, и он расстается с ней. Он отстраняется, а она рефлекторно, из самосохранения делает то же. Еще какое-то время Мирабель верит, что он оттает и позволит ей себя любить, но постепенно отказывается от этой мысли. Она на дне. Несколько месяцев она колышется в трясине, это не то чтобы депрессия, скорее тоска, поначалу кажется — по нему, но потом становится ясно — по самой себе, прежней.

День переходит в ночь — она лежит на постели, не вставая даже, чтобы включить свет. Она зажигает свечу в своей темной спальне, и ее обнимает трепетное сияние. Меняются звуки, доносящиеся из окружающих квартир: обеденные становятся телевизионными, те — сонной тишиной… Ее депрессия сожрала все топливо. Ей надоело ничего не предпринимать для самоисцеления. Погруженная во тьму и одиночество, она выходит, наконец, на связь с самой разумной частью своего «Я». Она признает, что ее студенческие дни прошли, что ее вылазка в Лос-Анджелес окончена и что Рэй Портер — проигранная битва.

С утра у Рэя Портера звонит телефон.

— Привет, это я, — говорит Мирабель.

— Положи трубку, я перезвоню.

— Да нет, не надо, — говорит она. — Представляешь, я переезжаю.

В ее голосе — непривычный для Рэя перелив.

— На другую квартиру? — спрашивает Рэй.

— В Сан-Франциско.

Происходит короткая беседа на тему «почему Сан-Франциско», которая ничего не проясняет; мудро ли переезжать вообще, даже не обсуждается, ибо решимость Мирабель очевидна и непоколебима. У нее к Рэю маленькая просьба, которую тот исполняет: через обширные связи Рэя у Мирабель организуется собеседование в одной сан-францисской галерее — не для того, чтобы представлять там свое творчество, но для того, чтобы получить место секретарши.

При помощи старенького компьютера Дель Рей она отыскивает квартиру и, тоже по Интернету, завязывает контакты с двумя девушками, которые хотели бы снимать жилье в складчину.

Через три недели она покидает «Ниман», шепотом прощается с Лос-Анджелесом и, не оглянувшись напоследок, переселяется в маленькую квартирку в районе Пресидио неподалеку от моста Золотые Ворота. Рэй потрясен внезапностью этого шага — она ведь выглядела такой оцепеневшей.

У Мирабель по-прежнему туго с деньгами, но Рэй приходит на выручку, и все-таки после переезда ее банковский счет — это длинная вереница нулей, в которой запятую можно ставить где угодно. Дополнительный плюс в том, что в Сан-Франциско — оживленная художественная жизнь, в отличие от спорадической лос-анджелесской. Через два вечера на третий что-то где-то происходит и можно сходить, а можно не ходить и свернуться калачиком в своей постельке. Работа в галерее бросает ее в средоточие тестостероновых протуберанцев. Мирабель девушка зрелая, относительно невинная и — ее романтическая жизнь начинается скверно. На одном вернисаже она знакомится с художником по имени Карло — он ухаживает за ней месяц, несколько раз с ней трахается, а потом безжалостно бросает: она звонит ему, но он отговаривается тем, что у него человек на другой линии и — созвонимся позже, — но не тут-то было. Никогда. В итоге она втолковывает себе, что опять нежеланна, но кое-чему это ее научило. Она усвоила, что ее тело — драгоценность и больше нельзя предлагать его встречным и поперечным, ведь оно связано с ее сердцем напрямую. Она укутывает себя в кокон осторожности и приучается не давать больше, чем дают ей. Благодаря мини-катастрофе этого скоротечного романа достигается и еще кое-что: Мирабель удается перенести гнев с Рэя на Карло, и Рэй становится другом.

Пока Мирабель приноравливается к Сан-Франциско, душевные подъемы чередуются у нее со спадами, она, однако, нацелилась не унывать. Рэй постоянно на связи и подкидывает маленькие чеки, если в ее голосе слышится нужда. Мирабель давно не отбрыкивается от помощи, у нее нет выбора, ей остается лишь принимать помощь с искренним смирением и грациозностью. Она по-прежнему с неуклонным усердием занимается искусством, и ее рисунки участвуют в нескольких коллективных выставках. Маленький, меньше восьми квадратных дюймов, рисуночек, где она изображена обнаженной, плывущей в пространстве, экспонируется с табличкой «Из частной коллекции Рэя Портера».

По своей новой работе Мирабель встречается с художниками и коллекционерами. Она ревностно следит за тем, чтобы не пользоваться служебным положением — ее корректность этого не допускает, — но теперь она не чужая на вернисажах и это ее радует. Она часто звонит Рэю, который немедля перезванивает ей по заведенному плану. Однажды она объявляет:

— Иду на вернисаж, и сегодня я не буду мимозой.

К исходу каждой недели накапливается несколько историй, чтобы ему рассказать: ее вечера на арт-сцене — кто с ней флиртовал, кто ее третировал. Она также отслеживает спорадические появления злокозненного Карло, который как-то заскочил на вернисаж под ручку с беременной подругой, доведя хрупкую Мирабель до белого каления. Она в отместку попыталась развернуть психологическую войну, но ничего не вышло, поскольку ему было плевать.

Времена года сменяют друг друга, Мирабель живет в Сан-Франциско. Частота ее звонков Рэю Портеру падает. У нее новые флирты, так — одни разговоры, честно говоря, ничего этакого. Но однажды вечером, поднявшись по лестнице к своей новой квартире, она замечает на коврике перед дверью маленькую, овальную, кое-как упакованную коробочку, на которую приклеена «скотчем» чересчур крупная карточка «Холлмарка». Войдя в квартиру, она кладет коробочку на кухонный стол. Она кормит кошек, затем разлепляет обертку и внутри простой белой коробочки находит миленькие часики «Свотч». Она раскрывает карточку и читает: «Я бы хотел с тобой поужинать. Джереми». Внизу торопливо нацарапано то, что обычно подразумевается само собой: «Я угощаю!»

Джереми проработал на западном побережье последние шесть месяцев и за это время совершил гигантский шестилетний скачок в своем духовном развитии, закачав себе в мозг все содержимое книжного магазина «Дерево Бодхи». Он не раз наведывался в Сан-Франциско с тех самых пор, как пустился в путь, а тут, когда он уже готов осесть в Лос-Анджелесе и стать удельным князьком усилителей, вдруг приходится ездить в Окленд по делам каждую неделю. Время от времени в его голове всплывает облик Мирабель и остается надолго. Это образ не из ранних бестолковых свиданий, а то, что он увидел на парковке в вечер вернисажа. Ибо раньше по своей незрелости он был не в силах оценить ее красоту и подлинную желанность. Он отыскал ее, позвонив по старому номеру и через новый номер в обратном телефонном Интернет-справочнике получив ее адрес.

Мирабель звонит по номеру, нацарапанному в записке Джереми, ее воспоминания о неловком вечере в ее квартире тоже рассеялись под воздействием их краткой прогулки до галереи «Рейнальдо», почти год назад. Свидание планируется загодя, за несколько недель. В условленный день он подъезжает на такси и, как видит из окна Мирабель, оставляет таксисту щедрые несколько долларов «на чай». Они отправляются в местный ресторан, там при появлении официантки Джереми объявляет:

— Столик для двоих на имя мистера Крафта.

Мирабель совсем забыла, что фамилия Джереми — Крафт, но ей понятно — это второй мужчина в жизни, который ведет ее в ресторан, заранее забронировав столик.

Говорит главным образом Мирабель, а Джереми, в основном, молчит и внимательно слушает. Позже Мирабель вспомнит, что именно тогда за ужином он впервые показался ей очень интересным.

По дороге домой они теплеют друг к другу и к ночи. Мирабель дотошно перечисляет причины своего переезда, не затрагивая самую важную, и подводит итог:

— Я ищу себя.

— Я тоже ищу себя.

Тут они понимают, что им всегда будет о чем поговорить.

Пока Джереми, встречаясь с Мирабель, торит к ней тропки, Рэй продолжает время от времени с ней видеться. Из самосохранения она больше не занимается с ним любовью, а он, окончательно приняв ее в свое сердце, не делает к этому попыток.

Мирабель требуются месяцы, чтобы свыкнуться с Джереми, и Джереми терпеливо ждет. Он остается поодаль, а чувства его растут. Однажды вечером она расплачется в его объятиях, когда воспоминание о Рэе увлечет ее память, а он будет ее обнимать и не произнесет ни слова. Откуда в его ухаживаниях столько такта, он и сам не понимает. Может, наступила пора стать взрослым, а знание было в нем заложено, как спящий ген. Чтобы там ни было, она — идеальный адресат его забот, а он — идеальный адресат ее нежности. Не в пример Рэю Портеру, его любовь не знает ни страха, ни оглядки. Чем больше своего сердца отдает Джереми, тем больше себя Мирабель отдает ему взамен. Однажды ночью, раньше, чем ей хотелось бы — отчего и противиться этому невозможно, — они занимаются любовью второй раз за два года. Но на это раз Джереми долго обнимает ее, и единение их глубоко и глубинно. На этом этапе Джереми как любовник Мирабель затмевает м-ра Рэя Портера, ибо при всей его неловкости то, что он предлагает — истинно и нежно. В ту ночь, во время передышки от обрушившейся на него внезапно любви, он озвучивает несколько мыслей об оптовой продаже высокочастотных колонок, и сие Мирабель втайне окрещивает «его вторичным речеизвержением». После того как он вырубается, она засовывает свой указательный пальчик в его кулак и засыпает сама.

Их союз — идеальное несовпадение, залог долгих отношений. Она умнее его, но Джереми влюблен в свои блестящие идеи, и его энтузиазм заражает Мирабель и подталкивает в мир коммерческого рисования. Она приучается с наслаждением переживать выплески его восторгов. Это ее подарок ему. Порой, когда они лежат в постели, Мирабель пересказывает ему целиком сюжет какого-нибудь викторианского романа, и это так увлекает и поглощает Джереми, что ему чудится, будто события этой истории творятся прямо сейчас, с ним самим.

Мирабель информирует Рэя, что она — не сглазить бы, — возможно, кого-то встретила.

— Я ему рассказала про свои таблетки, а он — хоть бы хны, — говорит она.

Пора пришла — Рэй всегда знал, что от этого никуда не денешься, — она отдалась беспредельной, безоглядной и полноводной страсти того, кто ей ровня. Но при всей предсказуемости это — миг потери, хотя странно: как это можно тосковать по женщине, которую сам держал на расстоянии, чтобы не мучиться разлукой?

Еще Рэй думает: и почему это он не встретил в прачечной-автомате ту, что ворвалась бы в его жизнь и изменила ее? Но всего три месяца спустя с Рэем такое случается — не в прачечной, конечно, поскольку он там не бывал уже лет тридцать, но на званом вечере сорокапятилетняя женщина (в разводе, двое детей) разбередила его сердце, а после разбила его вдребезги. Тут-то настает очередь Рэя испытать отчаяние, как Мирабель, познать его на цвет и на ощупь… Только тогда он понимает, что наделал, желая не всю ее, а лишь один квадратный дюйм, как это повредило им обоим, и — нет ему никаких оправданий кроме одного: что поделаешь — жизнь.

Джереми и Мирабель не живут вместе, но все идет к тому — короче и короче делаются его отлучки то на север, то на юг. Мирабель и Рэй продолжают перезваниваться раз в неделю, а то и чаще, и потихоньку начинают обсуждать детали романтической жизни друг друга. По телефону Мирабель упоминает, что собирается съездить в Вермонт на выходные, на три дня. Она не просит его о деньгах — никогда не просила, — но Рэй всегда действовал на упреждение, если чувствовал, что они нужны. На этот раз, однако, он не рвется раскошелиться — и, поговорив еще, они кладут трубки. Ему нужно кое-что для себя прояснить.

Стоя на балконе, глядя на Лос-Анджелес в дымчатоапельсиновом зареве заката, Рэй размышляет о своем неотступном чувстве к Мирабель. Раз они больше не видятся, раз она теперь с другим, не обязан ли теперь тот другой оплачивать ее непредвиденные расходы? Рэй платил всегда, он рассматривал это как подарок ей, но роман окончен. А он чувствует, что должен ей помогать. Почему?

Он обращает силу своего анализа от логики символов к пучинам подсознания. Он оголяет вопросы до их изначальной первоформы и находит единственный объединяющий мотив своих противоречивых чувств. Он внезапно понимает, что кроется за его чувствами к ней, почему она его до сих пор умиляет, почему время от времени, ни с того ни с сего он задается вопросом, «где она и что делает»: он стал ее родителем, а она — его ребенком. Ему, наконец, делается ясно: пускай он, как ему думалось, навязывал ей свою волю, но ведь и она ему навязывала свои потребности, и их предрасположенности совпали. Последствием стало взаимное обучение. Он испытал от ношения, в которых был единственной ответственной стороной и — он отметил недостатки таких отношений; она же нашла проводника на следующий уровень ее жизни. Теперь Мирабель, стоя на неверных ножках, испытывает жар первой зрелой взаимной любви, и потому оторвалась от него. Но он знает, что по-родительски поддержит ее в любую минуту, всегда.

Иной раз ночью в одиночестве он думает о ней, иной раз ночью в одиночестве она думает о нем. Бывают ночи, когда эти мысли, разделенные милями и часовыми поясами, возникают в один и тот же момент объективного времени, и между Рэем и Мирабель устанавливается контакт, хотя они об этом и не подозревают. Однажды ночью он подумает о ней, глядя в иные глаза и ища в них два качества, которые для него определила Мирабель: верность и приятие. Мирабель, далеко в объятиях Джереми, понимает: потерянное обретено вновь.

Месяцы спустя, после того как острые края их разрыва сгладило забвение, Мирабель звонит Рэю Портеру по телефону. Она рассказывает о своей новой жизни, и он слышит свежую радость в ее голосе. Она говорит:

— Я чувствую себя на своем месте. Впервые в жизни чувствую, что тут я по-настоящему своя.

О месте Джереми в своем сердце она не распространяется, полагая, что это может задеть Рэя. Она упоминает, что продолжает рисовать и продается, и на ее счету положительная рецензия в «Арт-Новостях». Они погружаются в воспоминания о своей любви, и она говорит, как он ей помог, а он говорит, как она ему помогла, а потом извиняется за то, что устроил.

— Ну что ты! — возражает она. — Боль помогает нам изменить жизнь. — Возникает пауза, оба молчат. Потом Мирабель говорит: — Я отвезла перчатки в Вермонт и спрятала их в своей памятной коробочке — мама спросила, что это, но я ничего не сказала. А здесь в спальне, у себя в шкафчике, я храню твою фотографию.

Если писательство — процесс настолько уединенный, почему приходится благодарить столько людей? Во-первых, Ли Хейбер, которая редактировала книгу деликатно, не оставляя синяков на моем «эго»; Эстер Ньюберг и Сэма Кона, которые первыми пробормотали слова одобрения; моих друзей Эйприл, Сару, Викторию, Нору, Эрика и Эрика, Эллен, Мэри, Сьюзан, которые все убеждены, что это была их собственная идея — прочитать книгу и сделать полезные замечания на ранних стадиях работы. Как я могу отблагодарить их? Только предложив 25 %-ную скидку в случае оптовой закупки — при наличии документа, удостоверяющего личность.