Поезд несся вперед, отбивая неровный сердитый ритм. Он все чаще останавливался на все более маленьких станциях, где нетерпеливо застывал на минуту, а затем вновь набрасывался на прерии. Но движение было неуловимым. Прерии всего лишь раскручивались бесконечными волнами, словно кто-то небрежно встряхивал огромное розоватое одеяло, и, чем быстрее бежал поезд, тем веселей и обманчивей были волны.

Гай отвел взгляд от окна и придвинулся к спинке сиденья.

В лучшем случае, подумал он, Мириам начнет тянуть с разводом. Может, и не захочет развода, только денег. И получит ли он вообще от нее развод?

Он понял, что ненависть начинает сковывать его мысли, блокировать дороги, которые разум нащупал еще в Нью-Йорке, превращая их в слепые тупики. Он чуял Мириам в конце пути, теперь уже близко, — розовую, в рыжеватых веснушках, испускающую, подобно прериям за окном, волны нездорового жара. Злую и жестокую.

Привычным жестом он потянулся за сигаретами, раз в десятый вспомнил, что в пульмановском вагоне запрещено курить, но сигарету все же извлек, дважды постучал ею о стекло наручных часов, глянул на время — 5 часов 12 минут, как будто это могло иметь какое-то значение, сунул сигарету в угол рта и поднес спичку, спрятав огонек в горсти. Сигарета заняла место спички, он принялся глубоко и неспешно затягиваться. Взгляд его карих глаз вновь и вновь обращался к упрямой и привораживающей земле за окном. Петлица на воротничке его мягкой рубашки поползла вверх. Вечерние сумерки начали набрасывать в оконном стекле его отражение: острая полоска белого воротничка под подбородком намекала на стиль прошлого века, как и черные волосы, что топорщились на темени и прилегали к черепу на затылке. Волосы торчком и изгиб длинного носа придавали ему вид в высшей степени сосредоточенный и как бы устремленный вперед, хотя анфас, густые тяжеловесные брови и рот сообщали лицу неподвижность и скрытность. На нем были мятые фланелевые брюки, темный пиджак, который свободно облегал худое тело и слегка отливал фиолетовым там, где падал свет, и небрежно повязанный шерстяной галстук помидорного цвета.

Мириам не стала бы оставлять ребенка, если бы не хотела его, решил Гай. А из этого следует, что любовник намерен на ней жениться. Но зачем она его вызвала? Для развода его присутствие не требовалось. И почему он пережевывает все ту же жвачку, которую уже отжевал четыре дня назад, когда получил от нее письмо? В пяти или шести строчках Мириам сообщала своим круглым почерком лишь то, что собирается оставить ребенка и хочет с ним повидаться. Ее беременность обеспечивает развод, внушал он себе, так стоит ли нервничать? Сильнее всего его терзало подозрение, что в своих тайная тайных он просто ревнует: от кого-то другого она рожать собирается, а вот от него сделала в свое время аборт. Нет, твердил он себе, язвит его один только стыд — стыд за то, что любил такую женщину, как Мириам. Он раздавил сигарету о решетку радиатора. Окурок выкатился к ногам, носком ботинка он затолкал его назад под радиатор.

Теперь впереди ждет столько хорошего. Развод, работа во Флориде — он не сомневался, что правление одобрит его эскизы и сообщит о решении уже на этой неделе, — и Анна. Теперь они с Анной могут строить планы на будущее. Больше года он напряженно ждал, чтобы что-то случилось — чтобы это случилось, — и он бы обрел наконец свободу. Щекочущим взрывом взметнулось ощущение счастья, он расслабился в своем углу на плюшевом сиденье. Вообще-то он ждал этого три последних года. Конечно, можно было бы заплатить за развод, но у него в жизни не было столько денег. Начинать карьеру архитектора без благодатного местечка в какой-нибудь солидной фирме было нелегко; нелегко ему и теперь. Мириам не требовала, чтобы он ее содержал, но зато досаждала ему по-другому; например, говорила о себе и о нем в Меткафе так, словно они по-прежнему прекрасно ладят, словно в Нью-Йорке у него всего одно дело — встать на ноги и в конце концов выписать ее к себе. Время от времени она просила у него денег — понемногу, но ему и эти приходилось выкраивать, а не послать было нельзя: ей проще простого ославить его на весь Меткаф, это вполне в ее духе, а в Меткафе живет его мать.

Высокий белокурый молодой человек в коричневом костюме оттенка ржавчины плюхнулся на сиденье напротив с неопределенно дружелюбной улыбкой и устроился в уголке. Гай посмотрел на его бледное мелкое личико. Точно посреди лба у него торчал чудовищных размеров прыщ. Гай отвел взгляд и начал глядеть в окно.

Молодой человек, похоже, никак не мог решить, то ли вступить в разговор, то ли соснуть. Его локоть все время съезжал вдоль подоконника и всякий раз, поднимая короткие ресницы, он устремлял на Гая взгляд серых, налитых кровью глаз и улыбался все той же слабой улыбкой. Он, вероятно, был в легком подпитии.

Гай открыл книгу, но, прочитав полстраницы, задумался о другом. Он посмотрел на цепочку белых флуоресцентных ламп — она, мерцая, тянулась по потолку вдоль вагона, непроизвольно перевел взгляд на незажженную сигару, которой, воздев ее в костлявых пальцах над спинкой сиденья, жестикулировал какой-то увлеченный беседой пассажир, а от нее — к монограмме, подрагивающей на тонкой золотой цепочке поперек галстука молодого человека напротив. Монограмму составляли буквы ЧАБ, галстук же был зеленого шелка и разрисован от руки пальмами крикливого оранжевого цвета. Длинное тело в ржаво-коричневом костюме беззащитно развалилось на сиденье, голова запрокинута так, что огромный прыщ или фурункул на лбу можно принять за верхнюю точку лица. Лицо любопытное, хотя Гай не мог бы сказать почему. Не юное, но и не пожилое, не умное, но и не то чтобы глупое. Оно как-то дегенеративно западало между выступающим вперед узким лбом и впалыми щеками — глубоко западало вокруг изящно очерченного рта, но глубже всего в голубоватых провалах глазниц с двустворчатыми раковинами век. Кожа была нежная, как у девушки, даже с восковой прозрачностью, словно все ее нечистые выделения вобрал в себя назревший прыщ.

Гай вернулся к книге и почитал несколько минут. Здравые рассуждения автора взывали к разуму и умеряли тревогу. «Но чем поможет тебе Платон в деле с Мириам?» — спросил его внутренний голос. Тем же вопросом он задался в Нью-Йорке, но книгу в дорогу тем не менее взял — старый текст, оставшийся еще от школьного курса философии. Каприз, который, глядишь, и скрасит ему вынужденную поездку к Мириам. Он поглядел в окно, поймал свое отражение и разгладил закрутившийся воротничок. Обычно это делала для него Анна. Без нее он вдруг почувствовал себя беспомощным. Он переменил позу, случайно задел по ноге спящего молодого человека и с удивлением увидел, как у того дрогнули и разомкнулись ресницы. Можно было подумать, что, и прикрыв веки, тот не спускал с него налитых кровью глаз.

— Виноват, — пробормотал Гай.

— Ерунда, — ответил тот, выпрямившись и резко тряхнув головой. — Где мы?

— Въезжаем в Техас.

Молодой блондин извлек из внутреннего кармана позолоченную фляжку, отвинтил колпачок и любезно предложил Гаю.

— Спасибо, нет, — отказался Гай. Он обратил внимание, что сидящая через проход пассажирка, которая с самого Сент-Луиса ни разу не подняла глаз от вязания, покосилась на них, когда фляжка опрокинулась с металлическим всплеском.

— Куда едете? — Его улыбающиеся губы превратились в тоненький влажный полумесяц.

— В Меткаф.

— A-а. Миленький городок этот Меткаф. Вы на юг по делам? — Он вежливо сморгнул воспаленными глазами.

— Да.

— И по каким?

Гай неохотно оторвался от книги:

— По архитектурным.

— О, — произнес тот с завистливым интересом. — Строите дома и прочее?

— Да.

— По-моему, я не представился, — попутчик слегка приподнялся. — Бруно. Чарлз Энтони Бруно.

Гай обменялся с ним коротким рукопожатием.

— Гай Хайнс.

— Рад познакомиться. Вы из Нью-Йорка? — хриплый его баритон звучал неестественно, словно он говорил лишь для того, чтобы взбодрить самого себя.

— Да.

— Я живу на Лонг-Айленде. Еду в Санта-Фе малость отдохнуть. Вы бывали в Санта-Фе?

Гай отрицательно покачал головой.

— Прекрасный город если нужно расслабиться, — улыбнулся тот, обнажая дурные зубы. — Там, по-моему, большей частью индейская архитектура.

Кондуктор остановился в проходе и начал рыться в билетах.

— Это ваше место? — спросил он Бруно.

Бруно по-хозяйски развалился в своем уголке.

— Купе-салон в следующем вагоне.

— Номер три?

— Вроде бы. Да третье.

Кондуктор проследовал дальше.

— Ох, уж эти мне работнички! — пробормотал Бруно. Он подался вперед и с любопытством уставился в окно.

Гай вернулся к Платону, но навязчивая надоедливость его визави, ощущение, что тот в любую минуту готов нарушить молчание, мешали сосредоточиться. Гай намеревался сходить в вагон-ресторан, но непонятно почему продолжал сидеть. Поезд затормозил перед очередной остановкой. Когда Бруно приготовился возобновить разговор, Гай поднялся, прошел в соседний вагон и, спустившись по ступенькам, спрыгнул на хрустнувшую под подошвами землю еще до полной остановки поезда.

Воздух — живой, не такой как в вагоне, обремененный ранними сумерками, — навалился на него душной подушкой. Пахло пыльным, прогретым на солнце гравием, нефтью и горячим металлом. Он проголодался и медленно прохаживался взад-вперед вдоль вагона-ресторана, засунув руки в карманы и вдыхая полной грудью, хотя воздух ему и не нравился. Созвездие красно-бело-зеленых огоньков с гудением удалилось по небу на юг. Вчера Анна, возможно, улетела в Мексику этим же рейсом, подумал он. Могла бы и не одна, а с ним вместе. Она хотела, чтобы он долетел с ней до Меткафа. Он мог бы попросить ее на денек задержаться и познакомить с матерью — если б не Мириам. А то и вопреки Мириам, будь сам он другим человеком и не принимай таких вещей близко к сердцу. Он рассказал Анне о Мириам, рассказал почти все, но сама мысль о встрече этих двух женщин была ему ненавистна. Он решил отправиться один, и отправиться поездом, чтобы хорошенько подумать. Ну и до чего он додумался? Разве от размышлений и логики хоть раз был какой-нибудь прок, если дело касалось Мириам?

Кондуктор объявил отправление, но Гай не спешил и лишь в самый последний миг, подтянувшись за поручни, вспрыгнул в вагон за рестораном.

Не успел официант отойти, записав заказ, как в дверях появился все тот же молодой блондин; он покачивался, сигаретный окурок во рту придавал ему грубоватый вид. Гай успел выбросить из головы всякую мысль о нем, и теперь высокая фигура в коричневом костюме оттенка ржавчины возникла перед ним как смутно неприятное воспоминание.

— А я уже думал, вы отстали от поезда, — жизнерадостно заявил Бруно, выдвигая стул.

— Если не возражаете, мистер Бруно, я бы хотел, чтобы меня какое-то время не беспокоили. Мне нужно кое-что обдумать.

— У меня вам не будут мешать. Мы бы там и пообедали. Идет?

— Спасибо, я, пожалуй, останусь здесь.

— Но я настоятельно прошу. Официант! — Бруно хлопнул в ладоши. — Будьте любезны, доставьте заказ этого джентльмена в купе-салон номер три, а мне принесите среднепрожаренный бифштекс с картофелем по-французски и яблочный пирог. Да, еще две порции виски с содовой, и поскорей, ладно? — Он взглянул на Гая с ласково-просительной улыбкой. — Договорились?

Гай подумал, встал и проследовал за ним. В конце-то концов, это не имело никакого значения. И разве собственное общество не успело ему порядком надоесть?

Выпивку можно было и не заказывать, разве что ради стаканов и льда. На чемодане крокодиловой кожи рядком стояли четыре бутылки шотландского виски с желтыми этикетками — единственный аккуратный набор в этом маленьком купе. Чемоданы и дорожные сундуки загромождали проход, оставив свободным небольшой клочок пола в самом центре, как в сердцевине лабиринта, а на них были навалены спортивные костюмы и снаряжение, теннисные ракетки, сумка с клюшками для гольфа, пара фотоаппаратов и плетеная корзина с фруктами и бутылками вина, переложенными красной бумагой. Косая пирамидка свежих журналов, комиксов и романов возвышалась на сиденье у окна. Там же лежала коробка конфет, перевязанная красной лентой.

— Все для спорта, — заметил Бруно почему-то извиняющимся тоном.

— Нормально, — ответил Гай, начиная улыбаться. Купе его забавляло и дарило приятным ощущением уединенности. Улыбка раздвинула его темные брови, и вся его внешность преобразилась. Теперь взгляд его был устремлен вовне. Мягко ступая, он лавировал между чемоданами, разглядывая вещи, как любопытная кошка.

— Новехонькая. Мяча еще не пробовала, — сообщил Бруно, протягивая ему ракетку. — Мама нагружает меня всем этим скарбом в надежде, что спорт отвадит меня от баров. Во всяком случае, его охотно принимают в заклад, когда садишься на мель. Мне нравится пить во время поездок, от этого все становится интересней, правда?

Принесли виски с содовой. Бруно добавил в стаканы из своей бутылки.

— Садитесь. Снимайте пиджак.

Ни тот, ни другой, однако, не сел и пиджак не снял. Несколько томительных минут они не могли подыскать тему для разговора. Гай пригубил из своего стакана — чистое виски — и опустил глаза на захламленный пол. Странные у Бруно ноги, отметил он, а может, все дело в туфлях. В маленьких светло-коричневых с рыжинкой и простым удлиненным носком, чья форма напоминала суженный подбородок Бруно. Какие-то старомодные ноги. И не такой уж он стройный, этот Бруно, как сперва показалось. Длинные ноги тяжеловаты, а тело пухлое.

— Вас, надеюсь, не раздосадовало, — осторожно заметил Бруно, — мое появление в вагоне-ресторане?

— Нет, нет.

— Мне стало одиноко. Вы знаете, как оно бывает.

Гай высказался в том духе, что путешествовать в купе-салоне без спутников одиноко, и едва не упал, зацепившись ногой о ремень от фотоаппарата «Роллейфлекс». По боковой стороне кожаного футляра тянулась свежая глубокая белая царапина. Он ощущал на себе робкий взгляд Бруно. Разумеется, ему будет скучно. И зачем он только сюда пришел? Угрызения совести чуть было не прогнали его назад в вагон-ресторан, но тут появился официант с подносом под оловянной крышкой и раскинул откидной столик. Запах приготовленного на углях мяса взбодрил Гая. Бруно отчаянно требовал, чтобы ему дали оплатить счет, и Гай уступил. Бруно принесли большой бифштекс под слоем грибов, Гаю — рубленый шницель.

— Что вы строите в Меткафе?

— Ничего не строю, — ответил Гай. — Там живет моя мать.

— О, — заинтересовался Бруно. — Едете ее проведать? Вы из тех мест?

— Да. Я там родился.

— Вы мало похожи на техасца. — Бруно щедро полил кетчупом бифштекс и гарнир, осторожно взял с тарелки веточку петрушки и остановился, держа ее в воздухе. — Сколько вы не были на родине?

— Около двух лет.

— Ваш отец тоже там?

— Отец умер.

— А-а. С мамой у вас хорошие отношения?

Гай сказал, что хорошие. Он не был большим любителем виски, однако вкус шотландского ему нравился, потому что напоминал об Анне. Если она решала выпить, то пила только шотландское виски. Подобно Анне, виски отливало золотом, лучилось светом, было плодом заботы и искусства.

— В каком районе Лонг-Айленда вы живете?

— В Грейт-Неке.

Анна жила на другом конце острова.

— В доме, который я окрестил Кизильником, — продолжал Бруно. — У нас там кругом кизиловые деревья, так что все по уши в кизиле, включая шофера. Пакостное местечко.

Он неожиданно рассмеялся с неподдельным удовольствием и снова склонился над тарелкой. Поглядев на него, Гай увидел только темя узкой головки с негустыми волосами и выступающий прыщ. С того раза, как он рассматривал спящего Бруно, Гай забыл про прыщ, но сейчас, снова его заметив, не мог отвести глаз от отвратительного выроста.

— Почему? — спросил Гай.

— Из-за отца. Сука такая. С мамой-то у меня все в ажуре. Кстати, через пару дней она приезжает в Санта-Фе.

— Очень мило.

— Так и есть, — сказал Бруно, словно возражая. — Мы славно проводим время на пару — отдыхаем, играем в гольф. В гости и то ходим вместе. — Он рассмеялся, пристыженно и гордо одновременно, и сразу показался застенчивым и юным. — По-вашему, смешно?

— Нет, — ответил Гай.

— Жалко, что у меня нет своих денег. Понимаете, с этого года я должен был получать доход с капитала, но отец не дает. Переводит деньги на собственный банковский счет. Вы не поверите, но сейчас у меня не больше наличности, чем когда я ходил в школу, где все было оплачено. Время от времени приходится клянчить у мамы сотню-другую.

Он вызывающе улыбнулся.

— Напрасно вы не позволили мне расплатиться.

— О чем вы! — взвился Бруно. — Я что хочу сказать: гнусное это дело — быть ограбленным родным отцом. А деньги-то не его, деньги маминой семьи.

Он замолк, чтобы дать Гаю высказаться.

— Мать ничем вам не может помочь?

— Отец все перевел на свое имя, когда я был маленький! — хрипло воскликнул Бруно.

— Вот как. — Гай подумал о том, скольких встречных Бруно кормил обедом, а потом выкладывал одну и ту же историю про отца. — Зачем он так поступил?

Бруно воздел руки, давая понять, что бессилен что-либо объяснить, и тут же засунул их в карманы.

— Я ведь сказал, что он сука, понятно? Он грабит всех, кого можно, а теперь заявляет, что не хочет давать мне деньги, потому что я не желаю работать, только это вранье. Он считает, что нам с мамой и без того живется слишком вольготно. Только и думает, чем бы напакостить.

Гаю нетрудно было представить его в обществе матери — моложавой светской женщины с Лонг-Айленда, которая злоупотребляет косметикой и, как и ее отпрыск, иной раз любит провести время в грубой компании.

— Вы в каком университете учились?

— В Гарварде. Турнули со второго курса за пьянку и карты. — Он пожал узкими плечиками, словно поежился. — Не то что у вас, верно? Ладно, согласен, я лентяй и бездельник, ну и что?

Он подлил виски Гаю и себе.

— Кто это назвал вас бездельником?

— Отец называет. Ему бы такого хорошего разумного сына, как вы, — все были бы безумно счастливы.

— С чего вы взяли, что я хороший и разумный?

— Я хочу сказать, вы человек серьезный, выбрали себе профессию. Тоже серьезную — архитектора. А мне так совсем не светит работать. Мне ведь работать не нужно, ясно? Я не писатель, и не художник, и не музыкант. Какой смысл работать, если жизнь не требует? Свою язву желудка я могу заполучить много легче. У отца язва. Ха! Он еще надеется, что я пойду работать в его скобяное дело. А я ему заявляю, что его дело и вообще любое дело — это узаконенный способ перегрызать другим глотки, как брак — узаконенный блуд. Разве нет?

Гай кисло на него поглядел, поддел на вилку жареную картофелину и посолил ее. Он ел не спеша, наслаждаясь едой, отчасти наслаждаясь даже обществом Бруно, как мог бы получать удовольствие от варьете, сидя подальше от эстрады. На самом деле его мысли были заняты Анной. Порой смутные нескончаемые сны наяву, в которых она фигурировала, казались ему реальней окружающей действительности, которая проникала в эти сны лишь острыми осколками, случайными образами вроде царапины на футляре «Роллейфлекса», длинной сигареты, которую Бруно загасил в кубике масла, или разбитого стекла на фотопортрете отца, который Бруно выкинул в прихожую, — об этом случае он как раз и рассказывал. Гаю только что пришло в голову, что у него, пожалуй, будет время повидаться с Анной в Мексике — между встречей с Мириам и отъездом во Флориду. Если быстро закончить с Мириам, он успеет еще слетать в Мексику, а оттуда — в Палм-Бич. Раньше он как-то об этом не думал — путешествие было ему не по средствам. Но если контракт в Палм-Бич выгорит, он сможет себе это позволить.

— Худшего оскорбления не придумаешь — запереть гараж, где стоит моя собственная машина!

Голос у Бруно стал хриплым, в нем появились визгливые нотки.

— Зачем? — спросил Гай.

— А только затем, что знал: в тот вечер машина мне вот как нужна! В конце концов меня подвезли знакомые, так что ничего он этим не добился.

Гай не знал, что на это сказать.

— Он держит ключи у себя?

— Он забрал мои! Спер у меня из спальни! Поэтому он и перепугался, да так, что в тот вечер удрал из дома.

Бруно повернулся на стуле, он тяжело дышал и грыз ноготь. Потемневшие от пота пряди волос торчали у него надо лбом наподобие усиков насекомого.

— Мамы не было дома, а то бы этого, конечно, не случилось.

— Конечно, — непроизвольно отозвался Гай. Весь их разговор, предположил он, был лишь прелюдией к этой истории, половину которой он пропустил мимо ушей. За налитыми кровью глазами, которые открылись ему навстречу в пульмановском вагоне, за тоскливой улыбкой была очередная история ненависти и несправедливости.

— Значит, вы выбросили его фотопортрет в прихожую? — спросил Гай, чтобы хоть что-то сказать.

— Выбросил из маминой комнаты, — ответил Бруно, сделав ударение на двух последних словах. — В мамину комнату его поставил отец. Мама любит Начальника не больше моего. Начальник! Я его только так и называю, братец!

— Но чем вы ему не потрафили?

— Не только я, но и мама. Он не такой, как мы, как другие, он не человек! Он никого не любит. Он любит только деньги. Перегрыз на своем веку достаточно глоток, сколотил хорошие деньги, вот и весь сказ. Конечно, он ловкач! Еще бы! Только теперь совесть начинает его заедать, это уж точно. Вот почему он тащит меня в свое дело — чтобы я тоже грыз глотки и чувствовал себя так же гнусно!

Бруно сжал в кулаки напряженные руки, закрыл рот, смежил веки. Гай решил, что сейчас он заплачет, но набрякшие веки разошлись, и улыбка неуверенно вернулась на место.

— Надоело, да? Я просто объяснил, почему так быстро смотался из города, даже мамы не стал дожидаться. Вы даже не представляете, какой я на самом деле веселый парень. Честное слово!

— Разве нельзя при желании уйти из дому?

Поначалу Бруно, похоже, не понял вопроса, но потом спокойно ответил:

— Конечно, можно, но мне хочется быть с мамой.

«А матушку держат деньги», — подумал Гай.

— Закурите?

Бруно улыбнулся и взял предложенную сигарету.

— А знаете, когда он тогда удрал из дома — может, это первый раз за последние десять лет, что он ночевал на стороне. Я даже не знаю, куда он, к черту, отправился. В тот вечер я так обозлился — мог запросто его прикончить, и он это понял. У вас никогда не возникало желания кого-нибудь убить?

— Нет.

— А у меня возникало. Ей-богу, бывали минуты, когда я мог убить отца. — Он уставился на свою тарелку с отрешенной улыбкой. — Ни за что не догадаетесь, чем отец увлекается.

Гай не собирался догадываться. Все это вдруг ему надоело, захотелось побыть одному.

— Коллекционирует формочки для печенья! — Бруно разразился пронзительным смехом. — Формочки для печенья, честное слово! У него их тьма-тьмущая — голландские из Пенсильвании, баварские, английские, французские, много венгерских, весь кабинет заставлен. Над письменным столом в рамке — штамповка для печенья в виде зверушек, знаете, какое выпускают в коробках для детей? Он написал президенту компании, так ему прислали полный набор. Век машин!

Бруно рассмеялся и дернул головой. Гай не сводил с него глаз. Сам по себе Бруно был еще занятнее, чем то, о чем он рассказывал.

— Он ими пользуется?

— Печет печенье?

Бруно издал радостный вопль. Извернувшись, он стащил пиджак и швырнул на чемодан. От возбуждения он, казалось, утратил дар речи, но вдруг затих и спокойно заметил:

— Мама всегда говорит ему: «Шел бы ты к своим формочкам».

Пот покрывал его гладкое лицо тонкой пленкой, похожей на масляную. С хозяйским радушием он улыбнулся Гаю через столик:

— Обед вам по вкусу?

— Весьма, — ответил Гай не кривя душой.

— Вам доводилось слышать о «Трансформ компании Бруно» на Лонг-Айленде? Изготовление преобразователей переменного тока?

— Что-то не припомню.

— И верно, с чего бы вам о ней знать? Прибыли у нее, однако, приличные. Хотите делать деньги?

— Не особенно.

— Можно спросить, сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Вот как? Я бы дал больше. А сколько, по-вашему, мне?

Гай исподволь окинул его взглядом.

— Года двадцать четыре, может, двадцать пять, — ответил он, рассчитывая польстить Бруно: тот выглядел моложе.

— Правильно, двадцать пять. По-вашему, значит, я и впрямь смотрюсь на свои двадцать пять с этим… с этой штуковиной посреди головы?

Бруно прикусил нижнюю губу, в глазах его блеснула настороженность. Внезапно он закрыл лоб сложенной лодочкой ладонью — ему было невыносимо стыдно. Он вскочил и подошел к зеркалу.

— Я собирался его залепить.

Гай пробормотал что-то успокаивающее, но Бруно продолжал разглядывать себя в зеркало, выворачиваясь так и эдак в пароксизме самоистязания.

— Никакой это не прыщ, — сказал он гнусаво, — это фурункул. Нарыв. Во мне нарвало все, что я ненавижу. Настоящая язва Иова.

— Ну уж! — рассмеялся Гай.

— Он вскочил в понедельник вечером, после той самой свары, и нарывает все хуже и хуже. Держу пари, от него останется шрам.

— Нет, не останется.

— А я говорю — останется. Только этой прелести мне в Санта-Фе и не хватало.

Теперь он сидел на стуле, сжав кулаки, покачивая массивной ногой, в позе, выражающей мрачный трагизм. Гай подошел к сиденью у окна и открыл одну из валяющихся на нем книжек. Это оказался детектив. Тут были одни детективные романы. Он попытался прочитать несколько строчек, но печать расплывалась перед глазами, и он закрыл книгу. Верно, крепко выпил, подумалось ему. Впрочем, нынче вечером ему было на это плевать.

— В Санта-Фе, — продолжал Бруно, — мне подавай все, что есть, — вино, женщин и песни. Ха!

— Так что же вам нужно?

— Кое-что, — губы Бруно искривились в уродливой гримасе безразличия. — Все. У меня теория, что при жизни человеку нужно перепробовать все возможное, а умереть, может быть, при попытке сделать по-настоящему невозможное.

В душе у Гая что-то рванулось навстречу этим словам, но тут же осмотрительно сникло. Он тихо спросил:

— Например?

— Например, полететь на Луну в ракете. Или установить рекорд скорости в автомобиле. Рекорд не поставил, но выжал сто шестьдесят.

— С завязанными глазами?

— И совершил ограбление, — Бруно уставился на Гая неподвижным взглядом. — Удачное. Залез в чужую квартиру.

Губы Гая сложились в недоверчивую улыбку, хотя на самом деле он поверил Бруно. Бруно способен на насилие. Способен он и на безумие. Нет, не безумие, поправил себя Гай, на безрассудство. Отчаянная скука богатых, о которой он частенько говорил Анне. Та, что скорее разрушает, нежели творит. А на преступление она толкает так же легко, как нужда.

— Не затем, чтобы что-то взять, — продолжал Бруно. — Что я взял, мне было совсем не нужно. Я нарочно взял то, что не нужно.

— Что именно?

Бруно передернул плечами.

— Зажигалку. Настольную. И с каминной полки — статуэтку цветного стекла. И еще кое-что. — Он снова пожал плечами. — Про это знаете вы один. Я не из болтливых, хотя вы, скорее всего, думаете обратное.

Он ухмыльнулся.

Гай затянулся сигаретой.

— Как это вам удалось?

— Понаблюдал за жилым домом в Астории, подгадал время и просто-напросто вошел в квартиру через окно, спустившись по пожарной лестнице. Это было нетрудно. Так что один пунктик я из своего списка вычеркнул, сказав себе «слава Богу!».

— Почему «слава Богу»?

Бруно застенчиво улыбнулся.

— Сам не знаю, зачем я это сказал.

Он снова налил себе, потом Гаю.

Гай поглядел на напряженные дрожащие руки, которые сумели украсть, на обкусанные до мяса ногти. Эти руки неловко, по-младенчески играли с пакетиком спичек, пока не уронили его на посыпанный пеплом бифштекс. Господи, какая это, в сущности, скучная вещь — преступление, подумал Гай. И насколько зачастую бессмысленная. На преступление тянет людей определенного типа. Кто бы смог догадаться, поглядев на руки Бруно, на его купе, на его противную тоскливую физиономию, что он украл? Гай снова опустился на стул.

— Расскажите о себе, — любезно предложил Бруно.

— Мне нечего рассказывать.

Из кармана пиджака Гай извлек трубку, выбил о каблук, взглянул на высыпавшийся на ковер пепел и сразу о нем забыл. Жар опьянения все глубже проникал ему в кровь. Если контракт в Палм-Бич выгорит, подумал он, две недели до начала работы пролетят незаметно. Развод не должен занять много времени. Рисунок низких белых строений на зеленом газоне с законченного эскиза сам собой, как бывало не раз, во всех подробностях всплыл перед его мысленным взором, хотя он и не называл. Ему тонко польстили, он обрел стопроцентную уверенность, его благословили — все это накатило на него разом и сразу.

— Что за дома вы строите? — спросил Бруно.

— Ну… так называемые современные. Я спроектировал пару магазинов и небольшое административное здание.

Гай улыбнулся. Он совершенно не чувствовал той скованности и раздражения, какие обычно испытывал, когда люди интересовались его ремеслом.

— Вы женаты?

— Нет. То есть вообще-то да. Живем раздельно.

— Почему?

— Несходство характеров, — ответил Гай.

— И давно?

— Три года.

— Разводиться не собираетесь?

Гай, нахмурившись, задумался.

— Она, как и вы, из Техаса?

— Да.

— Намерены вы с нею встретиться?

— Обязательно. Сейчас нам предстоит оформить развод.

Гай сжал зубы. Зачем он это сказал?

Бруно презрительно фыркнул;

— Каких только девок вы не подбираете себе в жены там, на Юге!

— Хорошеньких и очень, — возразил Гай. — По крайней мере, некоторых.

— Но большей частью туповатых, разве не так?

— Не без того, — и Гай про себя улыбнулся. Мириам как раз из таких южанок, которых, видимо, имел в виду Бруно.

— А ваша жена, она из каких?

— Довольно хорошенькая, — осторожно ответил Гай. — Рыжая. Несколько полноватая.

— Как ее звать?

— Мириам. Мириам Джойс.

— Хм… Умная или туповатая?

— Не очень умная. Я и не хотел жениться на умной.

— И втрескались вы в нее по уши, верно?

Как он догадался? Разве это заметно? Бруно сверлил его проницательным взглядом, ни разу не мигнув, словно дошел до той стадии усталости, за которой уже и сон не берет. У Гая возникло чувство, что эти серые глаза изучают его вот уже много часов подряд.

— Почему вы так решили?

— Хороший вы парень, ко всему относитесь серьезно — и к бабам тоже, да?

— Что значит «серьезно»? — возразил Гай. Но его захлестнуло теплое чувство к Бруно, потому что тот откровенно сказал о чем думает. Большинство людей, и Гай это знал по собственному опыту, хранят свое отношение про себя.

Бруно развел руками и вздохнул.

— Так что это значит «серьезно»? — повторил Гай.

— Весь нараспашку, столько надежд возлагаете, а потом получаете в зубы. Разве не так?

— Не совсем.

Однако эти слова пробудили в нем жалость к себе. Он встал, прихватив стакан, но отойти в купе было решительно некуда, и вагон так раскачивало, что нельзя было даже толком стоять.

А Бруно все не сводил с него взгляда, закинув ногу на ногу (так что старомодный ботинок болтался в такт поезду), снова и снова ударами пальца стряхивая с сигареты пепел прямо в тарелку. Недоеденный розово-черный бифштекс медленно серел под пепельным дождем. Гаю показалось, что Бруно, услышав, что он женат, стал коварнее. И любопытней.

— Что стало с вашей женой? Завела любовников?

Пунктуальность Бруно тоже вызывала в нем раздражение.

— Нет. И вообще это уже в прошлом.

— Но вы по-прежнему состоите в браке. До сих пор не смогли добиться развода?

Гай вспыхнул от стыда.

— О разводе я до сих пор как-то не думал.

— А сейчас это случилось?

— Она решила разводиться. По-моему, она ждет ребенка.

— Понятно. Самое времечко решиться, а? Поспала с мужиками три года и наконец кого-то охомутала?

Что ж, так оно и было. Вероятно, без ребенка у нее бы не получилось. Но как догадался Бруно? Гаю подумалось, что Бруно судит о Мириам, опираясь на свое знание какой-то другой, ненавистной ему женщины. Гай отвернулся к окну. Стекло отбросило ему собственное его отражение. Он почувствовал, как в груди бьется сердце, сотрясая все тело сильнее, чем вагонная качка. Может быть, решил он, сердце бьется так потому, что он еще никому не рассказывал так много о Мириам. Даже Анна не знает того, что теперь узнал Бруно. Правда, Анне он рассказывал о другой Мириам, какой та когда-то была, — нежной, верной, одинокой, цеплявшейся за него и мечтавшей развязаться с родней. Завтра он встретится с Мириам, сможет к ней прикоснуться, протянув руку. Одна мысль о прикосновении к этой желейной плоти, какую он в свое время любил, вызвала у него отвращение. Будущее вдруг обрушилось на него всей своей тяжестью.

— Чем кончился ваш брак? — вкрадчиво спросил у него за спиной голос Бруно. — Мне это и вправду интересно, я к вам всей душой. Сколько ей тогда было?

— Восемнадцать.

— И она сразу пошла по рукам?

Гай задумчиво повернулся, словно беря на себя вину Мириам.

— Представьте себе, женщины занимаются не только этим.

— Но она-то занялась именно этим, разве не так?

Гай спрятал глаза, раздраженный и в то же время заинтригованный.

— Занялась.

Слово отдалось у него в ушах мерзким шипением.

— Знаю я таких рыжих южаночек, — заметил Бруно, почесав кадык.

И снова Гай испытал острый и совершенно бессмысленный стыд. Бессмысленный, потому что никакие слова или поступки Мириам не могли ни удивить, ни смутить Бруно. Его, похоже, вообще ничто не могло удивить, разве что разжечь любопытство.

Бруно со скромным удовлетворением уставился в свою тарелку. Зрачки у него расширились и заблестели, насколько позволяла краснота и синие круги под глазами.

— Уж этот мне брак, — вздохнул он.

«Брак» тоже отозвался у Гая в ушах. Для него это было священное слово, столь же первозданно священное, как понятия «святой», «любовь», «грех». Оно означало терракотового цвета губы Мириам, произносящие: «С чего это я стану выкладываться ради тебя?» Оно означало глаза Анны, когда та, отбросив волосы назад смотрела на него снизу вверх на лужайке перед домом, где сажала крокусы. Оно означало Мириам, которая отворачивается от высокого узкого окна комнаты в Чикаго и подносит вплотную к его лицу свое, овальное и веснушчатое, как она всегда делала, когда собиралась соврать, и наглую ухмылку на длинной роже темноволосого Стива. Воспоминания наползали на него одно за другим, хотелось протянуть руки и отпихнуть их. Комната в Чикаго, где все это случилось… У него в ноздрях стоял запах комнаты, духов Мириам, накаленной крашеной батареи. Он стоял покорный, впервые за последние годы не отогнав видения лица Мириам, не заставив его расплыться в розовое пятно. Что с ним будет, если он и теперь позволит всему этому себя захлестнуть? Укрепится ли он в борьбе с Мириам или утратит силы?

— Я серьезно, — донесся до него издалека голос Бруно. — Что у вас там случилось? Вы ведь не против мне рассказать, признайтесь! Мне действительно интересно.

Случился Стив. Гай взял в руки стакан. Перед ним возник тот день в Чикаго в обрамлении дверного проема — однотонная серая картинка, как на черно-белой фотографии. День, когда он застал их вдвоем в квартире, день, не похожий ни на какой другой, окрашенный в свой особый цвет, со своим привкусом и запахом, заключающий свой собственный мир — как маленькое ужасное полотно. Как историческая дата, привязанная к определенному времени. А может быть, совсем напротив — всегда сопутствующая ему в беге времени? Ибо этот день — вот он, и все в нем четко, как тогда. Но хуже всего было ясно осознанное желание рассказать обо всем Бруно, случайному дорожному попутчику, который выслушает, посочувствует и забудет. Мысль поделиться с Бруно уже принесла ему утешение. Бруно не какой-нибудь заурядный попутчик, отнюдь. Он вполне жесток и развращен, чтобы по достоинству оценить такую историю — историю первой любви Гая. А Стив был всего лишь непредугаданной развязкой, которая все расставила по местам. Стив не был ее первой изменой. И если Гай в тот день взорвался, так виновата была его двадцатишестилетняя гордость. Тысячу раз он повторял про себя эту историю, такую классическую и исполненную драматизма, несмотря на всю его глупость Глупость, кстати, придавала ей комизм.

— Я требовал от нее слишком многого, — заметил он небрежно, — не имея на это права. Оказалось, что она любит внимание. Флиртовать она, вероятно, будет всю жизнь, независимо от того, с кем себя свяжет.

— Знаю, знаю, эдакий тип вечной школьницы-старшеклассницы, — махнул рукой Бруно. — Притвориться, что хранит верность своему парню, и то не умеет.

Гай посмотрел на него. Мириам, разумеется, когда-то умела.

Он решительно отбросил мысль рассказать обо всем Бруно, ему сделалось стыдно, что он был готов начать. Однако же и Бруно теперь, видимо, перестало занимать, станет он рассказывать или нет. Осев на стуле, Бруно спичкой размазывал по тарелке подливу. В профиль половинка его опущенного рта западала, как у старика, между подбородком и носом. Выражение этих губ, казалось, говорило — какова бы ни была история, выслушивать ее он на самом деле считает ниже своего достоинства.

— Мужики слетаются на таких баб, — пробормотал Бруно, — как мухи на отбросы.

Слова Бруно поразили его и заставили отвлечься от собственной персоны.

— Вы и сами, верно, имели неприятный опыт по этой части, — заметил он. Но представить Бруно переживающим из-за женщин было довольно трудно.

— У отца была одна из таких. Тоже рыжая. Звали Карлоттой. — Бруно поднял глаза, и ненависть к отцу, как шип, проколола завесу пьяного тумана. — Миленькое дело, верно? Из-за таких, как отец, эти бабы всегда при деле.

Карлотта. Гаю показалось, что он понял, почему Мириам вызывает у Бруно омерзение. Похоже, здесь лежит ключ к личности Бруно, его ненависти к отцу и великовозрастной инфантильности.

— Мужики бывают двух типов, — проревел Бруно и смолк.

Гай поймал взглядом свое отражение в узком зеркале на простенке. Ему показалось, что глаза у него смотрят испуганно, а губы жестоко поджаты, и он заставил себя расслабиться. В спину ему уперлась клюшка для гольфа, он провел пальцами по ее прохладной лакированной поверхности. Темное дерево с металлической инкрустацией напомнило ему о нактоузе на парусном боте Анны.

— А бабы в основе все едины! — продолжал Бруно. — Обманщицы. На одном конце — обман, на другом — шлюха. Выбирайте!

— Куда же прикажете отнести таких, как ваша матушка?

— Другой такой, как мама, я не встречал, — заявил Бруно. — Ни разу не встречал женщины, которая пользовалась бы таким успехом. Она к тому же красивая, у нее много поклонников, но она держит их на расстоянии.

Молчание.

Гай постучал очередной сигаретой о стекло часов и заметил, что времени половина одиннадцатого. Пора уходить.

— Как вы про нее узнали? — спросил Бруно, пялясь на него из-за стола.

Гай не спеша раскуривал сигарету.

— Сколько их у нее было?

— Вполне достаточно. Еще до того, как я все узнал.

Не успел он убедить самого себя в том, что откровенность теперь уже ничего не меняет, как его начало мучить странное ощущение — будто внутри у него закрутился крохотный водоворот. Крохотный, но почему-то живее всех воспоминаний, ибо он произнес эти слова. Гордость? Ненависть? Или всего только досада на самого себя, оттого, что все его нынешние переживания настолько никчемны? Он увел разговор от своей особы:

— Расскажите, что бы еще вы хотели совершить до смерти?

— Смерти? Кто тут рассуждает о смерти? Я раздобыл информацию о нескольких железных способах легко заработать. В любой час могу применить один из них в Чикаго или Нью-Йорке, а захочу — стану продавать идеи. У меня, например, много идей, как совершить идеальное убийство.

Бруно опять поднял неподвижный взгляд, словно призывая Гая возразить.

— То, что вы меня сюда пригласили, надеюсь, не входит ни в один из ваших планов, — заметил Гай, усаживаясь.

— Господи Иисусе, Гай, вы мне нравитесь! На самом деле!

Тоска, написанная на лице у Бруно, словно заклинала Гая сказать в ответ, что и ему приятно общество Бруно. Из этих маленьких измученных глаз глядело одиночество. Гай в замешательстве принялся разглядывать собственные руки.

— Все ваши идеи оборачиваются преступлением?

— Разумеется, нет! Мне много чего хочется сделать, вроде… ну, например, как-нибудь взять и отвалить человеку тысячу долларов. Нищему. Вот получу свои деньги и сделаю это в первую очередь. А вам никогда не хотелось что-то украсть? Или кого-то убить? Ведь хотелось же. У каждого бывают такие желания. Вам не кажется, что некоторые прямо-таки кайфуют, убивая людей на войне?

— Нет, — сказал Гай.

Бруно подумал:

— Ну, они, конечно, ни за что в этом не признаются, потому как боятся. Но неужели вам в жизни не попадались типы, каких захотелось бы убрать с дороги?

— Нет, — ответил он и тут же вспомнил: Стив. Как-то раз он даже подумывал убить Стива.

Бруно поднял голову:

— Конечно, попадались, я же вижу. Почему не хотите признаться?

— Возможно, кое-какие мысли и были, но ходу я им не давал. Я не такой человек.

— Вот тут-то вы и не правы! Убить способен любой. Все зависит только от обстоятельств, характер тут ни при чем! Бывает, человек уже совсем готов, и нужна только самая малость, чтоб его подтолкнуть. Такое со всеми бывало. Даже с вашей родной бабушкой. Я-то знаю.

— А вот я не согласен, — отрезал Гай.

— Да бросьте, я сам тысячу раз готов был прикончить отца! А вам кого хотелось прикончить? Мужиков, что путались с женой?

— Одного из них, — прошептал Гай.

— Что помешало?

— Ничто. Я только подумал об этом — и все.

Он вспомнил бессонные ночи, сотни ночей, и мечту о покое, который могла принести только месть. Что могло бы тогда заставить его решиться? Он услышал бормотание Бруно:

— Вы и сами не понимаете, что подошли тогда к убийству вплотную, я знаю, что говорю.

Гай обалдело поглядел на него. Бруно, сгорбившийся над столиком, повесив лысеющую голову, без пиджака, опершийся локтями о столешницу, напоминал ему хиляка-крупье на исходе ночи.

— Вы начитались детективов, — произнес Гай. Собственный голос прозвучал в его ушах как чужой.

— Они хорошие. В них говорится, что убить может каждый.

— А мне-то всегда казалось, что именно этим они и плохи.

— Опять не правы! — взвился Бруно. — Вы знаете, какой процент убийств попадает в газеты?

— Не знаю и знать не желаю.

— Одна двенадцатая. Всего одна двенадцатая! Вы только представьте! А кто, по-вашему, составляет остальные одиннадцать двенадцатых? Разная незначительная мелюзга и все, про кого полиция заведомо знает, что никогда не словит.

Он полез разливать виски, обнаружил, что в бутылке ничего не осталось, и с трудом поднялся. Золотой перочинный ножичек, блеснув, выпал у него из брючного кармана и повис на тонкой, как струна, золотой же цепочке. Это доставило Гаю эстетическое наслаждение, как если бы он созерцал изысканную драгоценность. И, наблюдая за Бруно, который пытался взрезать колпачок на свежей бутылке, он вдруг подумал: когда-нибудь Бруно, глядишь, и прирежет кого-нибудь этим крохотным ножичком, и это сойдет ему с рук по той простой причине, что ему будет плевать, поймают его или нет.

Бруно повернулся и осклабился, держа в руке распечатанную бутылку виски.

— Поехали со мной в Санта-Фе, а? На пару деньков. Отдохнете, расслабитесь.

— Спасибо, не могу.

— Деньги у меня есть. Будьте моим гостем, а?

Он пролил виски на столик.

— Спасибо, — повторил Гай. Бруно, видимо, решил, что, судя по его одежде, у Гая трудновато с деньгами. Серые фланелевые брюки были его любимыми. Он намеривался ходить в них в Меткафе и даже Палм-Бич, если там будет не очень жарко. Откинувшись на спинку стула, он засунул руки в карманы и в правом тут же нащупал дыру.

— А что? — сказал Бруно, вручая ему стакан. — Вы мне очень нравитесь, Гай.

— Почему?

— Потому, что хороший вы парень. Славный, я имею в виду. Я знаю много ребят — без шуток, — но таких, как вы, можно по пальцам пересчитать. Я вами восхищаюсь, — выпалил Бруно и присосался к стакану.

— Вы мне тоже нравитесь, — сказал Гай.

— Ну так и едем со мной, а? До маминого приезда у меня два или три дня совершенно свободны. Могли бы пожить в свое удовольствие.

— Пригласите кого-нибудь другого.

— Господи, Гай, вы что, думаете — я приглашаю всякого встречного да поперечного? Вы мне понравились, почему я и прошу вас со мной поехать. Хотя бы на денек. Из Меткафа я сразу отправляюсь в Санта-Фе, даже не стану заезжать в Эль-Пасо. Хотя меня отправили посмотреть Каньон.

— Спасибо. Но мне нужно приниматься за работу, как только я закончу дела в Меткафе.

— А-а. — Еще одна тоскливая, но исполненная восхищения улыбка. — Что-то строите?

— Да, здание клуба. — Слова прозвучали незнакомо и как-то не в его стиле, еще пару месяцев тому назад ему бы и в голову не пришло, что именно это он и будет строить. — Новые корпуса «Пальмиры» в Палм-Бич.

— Неужто?

Бруно, конечно, слышал о клубе «Пальмира». Самом крупном в Палм-Бич. Он даже слышал о том, что там собираются возводить новый комплекс. В старом ему доводилось бывать пару раз.

— И вы его спроектировали? — Он посмотрел на Гая взглядом, каким мальчонка взирает на предмет своего обожания. — Нарисуйте, пожалуйста.

Гай быстро набросал контуры строений на последней странице Бруновой записной книжки и поставил автограф, так попросил Бруно. Он объяснил проект съемной стены, которая позволит превратить весь нижний этаж в один огромный танцевальный зал, включая террасу, и вентиляционных проемов, которые заменят кондиционеры, — он надеялся, что правление на них согласится. По мере объяснения его заливала волна радости, от возбуждения на глаза навернулись слезы, хотя говорил он не повышая голоса. Он удивлялся тому, что может вести с Бруно такой доверительный разговор, раскрывая лучшие стороны своей натуры, — с Бруно, который способен оценить это меньше любого другого.

— Потрясающе, — сказал Бруно. — Вы им растолковали, как это будет выглядеть?

— Нет. А придется умасливать слишком многих, — ответил Гай и, запрокинув голову, неожиданно рассмеялся.

— Вы станете знаменитым, да? Может, вы уже знамениты.

В иллюстрированных журналах появятся фотографии, возможно, его снимут для кинохроники. Проект еще не утвержден, напомнил он самому себе, но в благополучном исходе он не сомневался. Майерс, архитектор, с которым он снимал студию в Нью-Йорке, тоже не сомневался. Анна была уверена, как и мистер Брилхарт. Крупнейший заказ в жизни.

— Возможно, после этого я и стану знаменитым. Такие проекты освещаются в прессе.

Бруно принялся излагать длинную историю своего пребывания в университете и как он стал бы фотографом, если б в свое время что-то там не случилось с отцом. Гай не слушал. Он рассеянно цедил виски и думал о заказах, что последуют за Палм-Бич. Скорее всего, это будет какое-нибудь административное здание в Нью-Йорке. У него имелся замысел такого рода, и ему не терпелось воплотить его в жизнь. Гай Дэниел Хайнс. Известное имя. И — конец бесконечным гложущим мыслям, что он беднее Анны.

— Да или нет, Гай? — повторил Бруно.

— Что?

Бруно глубоко вздохнул.

— Если ваша жена теперь поднимет бучу из-за развода. Скажем, устроит скандал, пока вы в Палм-Бич, и добьется вашего отстранения от проекта, — разве это недостаточный повод к убийству?

— Мириам?

— Кого же еще?

— Нет, — возразил Гай, однако вопрос смутил его. Он опасался, что Мириам прослышала от его матери о «Пальмире» и может встрять только ради того, чтобы ему навредить.

— Когда она вам изменяла, вам не хотелось ее прикончить?

— Нет. Не лучше ли сменить тему?

В мгновенном озарении перед Гаем предстали обе половинки его жизни, брачная и профессиональная, бок о бок, какими он до того их не видел. Ему стало тошно, когда он попробовал разобраться, почему столь глуп и беспомощен в одной и столь же способен в другой. Он посмотрел на Бруно — тот не сводил с него глаз — и, ощутив легкий дурман, поставил стакан на стол и отодвинул на длину пальца.

— Один раз уж точно хотелось, — повторил Бруно с мягкой пьяной настойчивостью.

— Нет.

Гаю хотелось выйти на воздух и прогуляться, но поезд все наяривал и, похоже, вообще не собирался останавливаться. Предположим, из-за Мириам он потеряет заказ. Ему предстояло провести там несколько месяцев и вращаться в местном обществе наравне с директорами. Бруно очень хорошо понимал такие вещи. Гай вытер рукой проступившую на лбу испарину. Трудность, понятно, заключалась в том, что о планах Мириам он узнает только после того, как с ней встретится. Он очень устал, а усталый не способен оказать Мириам решительно никакого сопротивления. Так с ним часто бывало в те два года, за которые он излечился от любви к ней. Так оно и сейчас. Ему стало тошно от Бруно. Бруно улыбался.

— Рассказать об одном из способов, каким я придумал убить отца?

— Не надо, — ответил Гай. Бруно потянулся налить ему виски, но он накрыл стакан ладонью.

— Что бы вы выбрали — неисправную розетку в ванной или окись углерода в гараже?

— Выбирайте сами и хватит об этом!

— Я выберу, можете не сомневаться! А знаете, что еще я когда-нибудь сделаю? Покончу с собой, если будет настроение, а обставлю все так, чтобы злейшего моего врага обвинили в убийстве.

Гай с отвращением на него посмотрел. Бруно, казалось, расплывается по краям, словно втянутый в процесс растворения. Теперь от него оставались только голос и дух, дух зла Бруно являл собою все, что Гай презирал. Все, чем не хотел быть Гай, — всем этим уже стал и становился Бруно.

— Хотите, я подскажу вам идеальный способ убийства жены? Вдруг когда-нибудь пригодится.

Под пристальным взглядом Гая Бруно неловко поежился.

Гай встал:

— Мне хочется прогуляться.

Бруно хлопнул в ладоши:

— Послушайте! И как это меня осенило! Мы убьем друг для друга, понимаете? Я убью вашу жену, а вы — моего отца. Мы встретились в поезде, ни одна душа не знает, что мы знакомы. Идеальное алиби! Сечете?

Стена у него перед глазами ритмично пульсировала, будто собираясь расколоться. Убийство. Слово вызывало тошноту, вселяло ужас. Ему хотелось вырваться от Бруно, уйти из купе, но тяжесть кошмара сковывала его члены. Он попробовал обрести устойчивость, выпрямив стену и попытавшись понять, что говорит Бруно, ибо чувствовал: в его словах кроется своя логика, как в любой задаче или головоломке, которую требуется решить.

Пальцы Бруно в пятнах от никотина дрожали и подпрыгивали на коленях.

— Непробиваемое алиби! — верещал он. — Стоило жить, чтоб такое придумать! Неужели не ясно? Я бы убил, когда вас нету в городе, а вы — когда я далеко.

До Гая дошло. Никто, похоже, никогда не догадается.

— Я с огромным удовольствием положу конец успехам Мириам и поспособствую вашим успехам, — хихикнул Бруно. — Вы согласны, что ее надо окоротить, пока она не успела сломать жизнь еще многим? Сядьте, Гай!

Мне она жизнь не сломала, хотел напомнить Гай, но Бруно не дал ему раскрыть рот:

— Значит, так… Допустим, мы с вами поладили. Могли бы вы это сделать? Вы бы мне подробно расписали, где она живет, а я бы, в свою очередь, расписал наш дом, да так, что вы бы узнали его не хуже моего. Мы могли бы себе позволить повсюду оставлять отпечатки пальцев — и что? Только сыщики бы рехнулись. — Он усмехнулся. — Конечно, через несколько месяцев друг после друга — и никакого общения. Господи, дело — верняк!

Он встал и едва не свалился, опрокидывая в себя выпивку. Потом произнес прямо в лицо Гаю с перехватывающей дыхание уверенностью:

— Вы бы смогли, правда, Гай? Помех не будет, клянусь. Я все устрою, честное слово, Гай.

Гай оттолкнул его, резче, чем собирался. Бруно плюхнулся на сиденье у окна и тут же упруго вскочил. Гай оглядывался в поисках выхода, ему хотелось на воздух, однако со всех сторон были сплошные стены. Купе превратилось в маленький ад. Что он здесь делает? Как и когда успел он так нализаться?

— Уверен, что сможете! — изрек Бруно, насупившись.

Да заткнитесь вы со своими вонючими предложениями, собирался крикнуть Гай, но вместо этого шепотом произнес:

— Мне от этого тошно.

Он заметил, как странно исказилось узкое лицо Бруно — глупо-удивленная улыбка пополам с грустной гримасой какого-то сверхъестественного всеведения. Бруно вежливо пожал плечами:

— Как хотите. Но я все равно считаю, что это прекрасная мысль, а расклад так просто идеальный. Мысль эту я пущу в дело, понятно, с другим союзником. Куда вы пошли?

Гай наконец вспомнил про дверь. Он выбрался в тамбур, открыл дверь на площадку: прохладный ветер словно в наказание хлестнул его по лицу, а гудок локомотива превратился в укоризненный рев. К гудку и ветру он добавил проклятия по собственному адресу. Его тянуло блевать.

— Гай?

Оборотившись, он увидел, как Бруно протискивается в металлическую дверь.

— Гай, простите меня.

— Все в порядке, — поспешно ответил Гай, которого потрясло выражение лица Бруно: на нем читалось собачье самоунижение.

— Спасибо, Гай.

Бруно опустил голову; в эту минуту перестук колес начал замедляться, и Гай едва устоял на ногах. Его охватило чувство благодарности: поезд останавливался. Он хлопнул Бруно по плечу:

— Выйдем на перрон подышать воздухом!

Они сошли в мир тишины и полного мрака.

— Это что еще за фокусы? — воскликнул Бруно. — Ни одного фонаря!

Гай задрал голову. Луны тоже не было. Ночная прохлада заставила его подобраться и насторожиться. Откуда-то донесся домашний звук захлопнувшейся деревянной двери. Светлячок впереди обернулся фонарем в руках мужчины, который трусил к хвосту поезда где отъехавшая дверь багажного вагона нарисовала освещенный квадрат. Гай двинулся к нему медленным шагом, Бруно поплелся следом.

Где-то далеко на черной равнине прерий снова и снова голосил локомотив, перестал и взвыл еще раз, еще дальше. Звук, с детства памятный Гаю, — красивый, чистый, одинокий. Как мустанг, уносящий белого человека. В приливе дружеских чувств Гай взял Бруно под руку.

— Я не хочу гулять, — возопил Бруно, вырвался и остановился. На свежем воздухе ему стало худо, как рыбе на суше.

Поезд тронулся. Гай втолкнул в тамбур большое вялое тело Бруно.

— Примем на посошок? — тусклым голосом предложил Бруно у двери своего купе; он, казалось, вот-вот свалится от усталости.

— Спасибо, не в состоянии.

Зеленые занавески приглушали их шепот.

— Не забудьте утром зайти. Я не буду запирать дверь. Если не отзовусь — входите, и все, ладно?

Когда Гай добирался до своей койки, его заваливало на стены в зеленых занавесках.

Улегшись в постель, он по привычке подумал о книге. Он забыл ее в кухне у Бруно. Своего Платона. Мысль о том, что она останется на ночь у Бруно или что Бруно возьмет ее в руки и будет листать, была ему неприятна.

Первым делом он позвонил Мириам и договорился о встрече у школы, что находилась на полпути между их домами.

И вот он стоял в углу асфальтовой площадки перед школой и ждал. Мириам, конечно, опоздает. Почему она выбрала школу? Потому что тут играла на своем поле? Когда-то в прошлом он частенько ждал ее здесь; тогда он ее любил.

Небо над головой было ясное и ярко-синее. Расплавленное солнце стекало вниз, оно было не золотое, а какое-то белесое, словно собственный жар накалил его добела. Из-за деревьев выглядывала верхняя часть незнакомого стройного красноватого здания, которое возвели уже после его последнего приезда в Меткаф два года назад. Он отвернулся. Вокруг не было ни души, как будто жара прогнала всех и из школы, и даже из соседних домов. Он взглянул на широкие ступени серого камня, что сбегали вниз от темной арки школьных дверей. Ему до сих пор помнится отдававший чернилами и немножечко потом запах обмахрившихся углов Мириаминого учебника алгебры. До сих пор стояло перед глазами «Мириам», нацарапанное карандашом на полях растрепанных страниц, и рисунок на форзаце, изображающий девушку с завивкой щипцами на длинных, до ключиц, волосах, — он увидел его, сев делать за Мириам домашнее задание. Почему он тогда считал, будто Мириам не такая, как все?

Он вышел через широкую калитку в ограде из крестообразно натянутой проволоки и еще раз посмотрел вдоль Школьного проспекта. И тут он ее увидел — под желтовато-зелеными деревьями у тротуара. Сердце забилось сильнее, но он смотрел на нее с нарочитым спокойствием. Она шла не спеша, обычной своей тяжеловатой походкой. Вот уже можно разглядеть ее лицо в ореоле светлой шляпы с широкими полями. Блики солнца и пятна тени беспорядочно пробегают по ней. Она легко помахала Гаю, он вытащил из кармана руку, помахал в ответ и вернулся на площадку, внезапно почувствовав себя мальчишкой, возбужденным и робким одновременно. Она знает про Палм-Бич, подумал он, эта чужая женщина под сенью деревьев. Полчаса назад мать сказала, что упомянула о «Пальмире» при последнем разговоре с Мириам, когда та ей звонила.

— Привет, Гай, — улыбнулась Мириам и сразу закрыла широкий розовато-оранжевый рот. У нее же зазоры между передними зубами, вспомнил Гай.

— Как поживаешь, Мириам?

Он непроизвольно окинул ее взглядом. Фигура полненькая, но беременность незаметна, и у него промелькнуло подозрение, уж не наврала ли она. На ней были яркая цветастая юбка и белая блузка с короткими рукавами. Большая плетеная сумочка была из дорогой белой кожи.

Она чопорно уселась на единственную каменную скамью, что была в тени, и в стандартных фразах осведомилась, как он доехал. Нижняя часть щек, всегда отличавшаяся у нее некоторой полнотой, еще больше располнела, так что подбородок выглядел заострившимся. Под глазами, заметил Гай, появились морщинки. Для своих двадцати двух лет она пожила основательно.

— В январе, — ответила она невыразительным голосом. — Ребеночек должен быть в январе.

Стало быть, она уже на третьем месяце.

— Ты, видимо, намерена за него выйти?

Она повернулась вполоборота и опустила глаза. На пухлой щеке солнечный блик высветил самые большие веснушки, и Гай уловил в их расположении определенный узор — он не забыл его, но не вспомнил со времени их совместной жизни. Когда-то он питал уверенность — и какую! — будто Мириам принадлежит ему целиком, вплоть до самой пустячной мысли. Ему подумалось, что вся любовь, в сущности, не более чем дразнящая и чудовищная заместительница знания. Теперь он не знал и малейшей частицы того нового мира, что Мириам носит в себе. Неужели такое может у него случиться и с Анной?

— Намерена, Мириам? — поторопил он с ответом.

— Не сию секунду. Тут, понимаешь, не все так проста.

— То есть?

— Ну, мы, видимо, не сумеем пожениться так быстро, как хотелось бы.

— Ага.

Мы. Он представил себе этого мужчину — высокого, темноволосого, с продолговатым лицом, как у Стива. К такому типу Мириам всегда питала слабость. И только от такого мужчины она бы согласилась родить. А нынешнего ребенка она хочет, это он мог сказать наверняка. Что-то такое случилось, к чему, вероятно, этот мужчина не имеет никакого отношения, из-за чего ей захотелось ребенка Он понимал это по тому, как прямо и чопорно она сидела, по той самозабвенной отстраненности, которую он замечал или считал, что замечает, на лицах у беременных.

— Я полагаю, из-за этого не понадобится тянуть с разводом.

— Пару дней назад я считала то же самое. Думала, Оуэн уже будет свободен и женится на мне в этом месяце.

— А, так он женат?

— Да, женат, — ответила она с легким вздохом и тенью улыбки.

Гай в некотором замешательстве опустил глаза и сделал пару шагов по асфальту. Он предчувствовал, что любовник окажется женатым. Он ожидал, что тот согласится жениться на ней только под нажимом.

— Где он? Здесь?

— В Хьюстоне, — сообщила она. — Может, ты хоть присядешь?

— Нет.

— Ты никогда не любил сидеть.

Он промолчал.

— Все еще носишь свой перстень?

— Угу.

Перстень его курса в Чикаго; Мириам постоянно им восхищалась, потому что он свидетельствовал об университетском образовании. Она глядела на перстень с застенчивой улыбкой. Гай сунул руки в карманы.

— Пока я здесь, я хотел бы со всем этим покончить. Мы сможем оформить дела на этой неделе?

— Гай, я хочу уехать.

— Для развода?

Безвольно и бесцельно она повернула короткопалые руки ладонями вверх, и это привело ему на память пальцы Бруно. Он напрочь забыл о Бруно, когда утром сходил с поезда. И о своей книге тоже.

— Мне вроде как надоело жить в этом городе, — заявила она.

— Если хочешь, можем оформить развод в Далласе.

Ее здешним знакомым уже известно, в этом все дело, решил он.

— Я хочу подождать, Гай. Ты не против? Совсем немного.

— А мне-то казалось, ты должна торопиться. Так намерен он или нет на тебе жениться?

— Он мог бы жениться уже в сентябре. К тому времени он будет уже свободным, только…

— Только что?

По ее молчанию, по тому, как она по-детски облизала верхнюю губу, он понял, что она в безвыходном положении. Ей так отчаянно был нужен ребенок, что она была готова пожертвовать собой и просидеть в Меткафе, чтобы выйти за его отца, когда до появления крошки останется четыре месяца. Вопреки всему он испытывал к ней известную жалость.

— Гай, я хочу уехать. С тобой.

Она изо всех сил пыталась напустить на себя искренность и так в этом преуспела, что он едва не забыл, о чем она просит и почему.

— Чего ты хочешь, Мириам? Денег, чтобы уехать отсюда?

Мечтательное выражение в ее серо-зеленых глазах начало таять как туман.

— Твоя мать говорила, что ты уезжаешь в Палм-Бич.

— Возможно, и поеду — работать.

При мысли о «Пальмире» сердце его болезненно зашлось. Заказ, можно сказать, уже уплывал у него из рук.

— Возьми меня с собой, Гай! Больше я тебя в жизни ни о чем просить не буду. Если б я смогла остаться с тобой до декабря, а затем развестись.

— Вот оно что, — тихо произнес он, но у него засвербило в груди, словно сердце собиралось разорваться на части. Его вдруг охватило отвращение — и к ней, и ко всем, кого она знала и привлекала. Чужой ребенок. Поезжай с ней, ходи у нее в мужьях и жди, пока она разрешится чужим ребенком.

— Если не возьмешь меня, я приеду сама.

— Мириам, теперь я могу получить развод в любую минуту. Мне даже нет нужды дожидаться рождения ребенка. Закон на моей стороне.

У него дрожал голос.

— Со мной ты так не поступишь, — возразила Мириам со смесью мольбы и угрозы, которая давила на его чувства, когда он любил ее, и ставила в тупик.

Он и теперь ощутил себя в тупике. Да, она не ошиблась. Сейчас он не сможет потребовать развода, и не потому, что все еще любит ее, что она все еще его жена и в силу этого он обязан ее защитить, но оттого, что он жалел ее и помнил, что когда-то ее любил. До него наконец дошло, что он жалел ее еще в Нью-Йорке, еще тогда, когда она просила у него деньги.

— Если ты приедешь, я откажусь от работы. Будет просто бессмысленно за нее браться, — спокойно заметил он, но заказ уже потерян, сказал он самому себе, так что и говорить не о чем.

— Не думаю, чтобы ты отказался от такого заказа, — усомнилась она.

Он отвернулся от ее кривой торжествующей ухмылки. Вот тут-то она и ошибается, подумал он, но промолчал. Прошел несколько шагов по усыпанному песчинками асфальту и обернулся, высоко подняв голову. Спокойнее, внушал он себе, гневом ты ничего не добьешься. Мириам из себя выходила, когда он вот так невозмутимо держался; она обожала громкие выяснения отношений. Ей бы хотелось завести свару даже сейчас, подумал он. Она из себя выходила, когда он так держится, пока не узнала, что в конце концов ему от этого приходится хуже всех. Он понимал, что сыграл ей на руку, однако чувствовал, что ничем другим ответить ей просто не мог.

— Как тебе известно, я еще не получил этой работы. Так что я просто отправлю телеграмму и откажусь от заказа.

Он снова увидел за деревьями верхушку нового красноватого здания, которую заметил, когда ждал Мириам.

— А что дальше?

— Много чего, но ты об этом знать не будешь.

— Удираешь? — поддела она. — Дешевенький выход.

Он снова двинулся и снова обернулся. Есть Анна. С Анной он способен пережить и это, способен пережить все что угодно. На него и вправду снизошло необычное смирение. Не оттого ли, что он сейчас с Мириам, воплощающей ошибку молодости? Он прикусил кончик языка. Внутри него, как скрытый порок в сердцевине драгоценного камня, невидимый на поверхности, крылись страх и предощущение неудачи, с каким он так и не сумел совладать. Временами неудача завораживала его как вероятность; так было в школе и университете, когда он позволял себе провалить экзамены, которые вполне мог бы сдать; так было с Мириам — он женился на ней, как ему казалось, вопреки желанию родителей с той и другой стороны и всех знакомых. Разве он не знал, что этот брак добром не кончится? А теперь вот, не пикнув, отказался от крупнейшего заказа. Он полетит в Мехико и проведет с Анной несколько дней. Остальные без денег, ну и что с того? Разве он сможет вернуться в Нью-Йорк и приняться за работу, не повидавшись с Анной?

— У тебя все? — спросил он.

— Я свое сказала — бросила она сквозь редкие зубы.

Домой он не спешил возвращаться. Чтобы дойти до Эмброуз-стрит, где жила мать, он сделал крюк по тихой, затененной Трэвис-стрит. На углу Трэвис и Деланси-стрит маленькая фруктовая палатка похожая на игрушечный магазин, расположилась прямо на парадном газоне перед чьим-то домом. Из огромного здания фабрики-прачечной, портящего вид на западный конец Эмброуз-стрит, появились девушки и женщины в белых форменных платьях; они оживленно болтали в предвкушении раннего ленча. Гай радовался, что не встретил никого из знакомых: ему не хотелось ни с кем разговаривать. Его охватило чувство какой-то заторможенности, покоя, смирения и даже, пожалуй, счастья. Странно, как далеко — чуть ли не за тридевять земель — осталась Мириам всего лишь через пять минут после их встречи; каким, право же, незначительным казалось все на свете. Сейчас ему было стыдно страхов, напавших на него в поезде.

— Неплохо, мама, — заявил он, вернувшись. Когда он вошел, мать тревожно подняла брови.

— Вот и хорошо.

Она развернула кресло-качалку, села и приготовилась слушать. Эта маленькая женщина со светло-каштановыми волосами сохранила красивый, несколько изысканный античный профиль и запас физической энергии, которая, казалось, вспыхивает искрами в серебре прически. Она отличалась почти неистощимой жизнерадостностью. Именно это ее качество заставило Гая остро ощущать разницу между ними; оно же слегка и отдалило его от матери в ту пору, когда он мучился с Мириам. Гаю нравилось баюкать свои печали, копаться в них, выясняя мельчайшие подробности, тогда как мать советовала поскорее о них забыть.

— Так что она сказала? Ты что-то быстро вернулся. Я думала, может, вы вместе пообедаете.

— Нет, мама, — вздохнул он, опускаясь на обитый парчой диван. — Все в полном порядке, но я, вероятно, откажусь строить «Пальмиру».

— Господи, Гай! Почему? Она… это правда, что она ждет ребенка?

Мать огорчилась, подумал Гай, но это легкое огорчение по сравнению с тем, что значил для него такой заказ. И хорошо, что она этого не представляет.

— Правда, — ответил он и медленно запрокинул голову, пока не почувствовал на шее прохладу деревянной спинки дивана. Он подумал о пропасти, разделяющей их существование, его и матери. Он почти не посвящал ее в свою жизнь с Мириам. А мать, выросшая в Миссисипи в большой счастливой семье, отдающая теперь все время своему большому дому и саду, а также старым милым меткафским друзьям, — дано ли ей было постигнуть невероятную злобность Мириам? Или, к примеру, могла ли она понять, что он обрек себя на ненадежное существование в Нью-Йорке исключительно ради пары-другой архитектурных замыслов?

— Но какое все-таки отношение Палм-Бич имеет к Мириам? — наконец спросила она.

— Мириам намерена со мной туда поехать. Пересидеть какое-то время. А я этого не перенесу.

Гай сжал кулаки. Он вдруг ясно представил себе Мириам в Палм-Бич, ее встречу с Кларенсом Брилхартом, управляющим клубом «Пальмира». Но Гай понимал, что не мысль о Брилхарте, который скроет под покровом ровной неизменной обходительности, насколько он шокирован, но собственное его отвращение исключает такую возможность. Дело в том, что он просто не потерпел бы Мириам рядом, работая над подобным проектом.

— Не вынесу, — повторял он.

— Ох, — только и произнесла она, но теперь ее молчание говорило о понимании. Если она сейчас что-то скажет, подумал Гай, то непременно напомнит о том, что с самого начала была против их брака. Но в нынешних обстоятельствах она не захочет напоминать.

— Ты бы не вынес этого, — добавила она, — столько времени, сколько займет строительство.

— Не вынес.

Он поднялся и взял в ладони ее мягкое лицо.

— Мама, я совсем не переживаю, — сказал он, целуя ее в лоб. — Мне и вправду на это плевать.

— Мне тоже кажется, что не переживаешь, но почему?

Он пересек комнату и подошел к пианино.

— Потому что лечу в Мексику повидаться с Анной.

— Вот как? — улыбнулась она, и радость от того, что они снова вместе, взяли свое. — Какой же ты непоседа!

— А ты не хочешь в Мексику? — бросил он, улыбнувшись, через плечо и начал наигрывать сарабанду, которую разучивал в детстве.

— В Мексику! — притворно ужаснулась она. — Нет такой силы, что затащила бы меня в Мексику. Вот, может быть, на обратном пути навестите меня вместе с Анной?

— Может быть.

Она подошла и робко обняла его за плечи.

— Порой я чувствую, Гай, что ты снова счастлив — в самое неподходящее для этого время.

Гай отправил телеграмму Кларенсу Брилхарту, управляющему «Пальмирой». «Обстоятельства вынуждают отказаться вашего заказа тчк Весьма сожалею благодарю одобрение постоянную поддержку тчк Подробности письмом».

Он подумал о проекте, который пойдет вместо предложенного им, — подражание Фрэнку Ллойду Райту, разработанное в мастерской «Уильям Харкнесс Ассошиетс». Хуже того, пока он диктовал текст телеграммы по телефону, у него возникла мысль: правление, скорее всего, предложит «Харкнесс» позаимствовать кое-какие его идеи, и «Харкнесс», понятно, не заставит себя просить.

Анне он телеграфировал, что прилетит в понедельник на несколько дней. И, поскольку на свете существовала Анна, он не стал забивать голову мыслями о том, через сколько месяцев, а может быть, и лет ему выпадет другой такой крупный заказ, как «Пальмира».

В тот вечер Чарлз Энтони Бруно лежал на спине в номере одной из эль-пасских гостиниц, пытаясь удержать в равновесии золотую самопишущую ручку на своем остром вогнутом носике. Слишком возбужденный, чтобы заснуть, он в то же время не чувствовал в себе достаточно сил спуститься в какой-нибудь из ближних баров посмотреть, что и как. Целый день он только и делал, что смотрел что и как, но не высмотрел в Эль-Пасо ничего интересного. Большой Каньон его также не впечатлил. Он все раздумывал над идеей, что пришла ему в поезде пару вечеров тому назад. Жаль, Гай не разбудил его на другое утро. Конечно, Гай не из тех, с кем на пару можно задумать убийство, но как человек он ему нравился. С таким, как Гай, стоит водить знакомство. К тому же Гай забыл у него книгу, вот он ее и вернет.

Вентилятор на потолке издавал неровное «вз-вз-вз»: недоставало одной из четырех лопастей. Была бы она на месте, подумал он, было бы ему чуть-чуть попрохладней. В сортире протекал кран, фиксатор в лампе для чтения в изголовье постели был сломан, и лампа свободно болталась, дверца стенного шкафа вся была заляпана жирными пальцами. А ему-то говорили, что это лучшая гостиница в городе! Ну почему в любом гостиничном номере, где ему доводилось останавливаться, хотя бы одна какая-то мелочь обязательно была не в порядке? Когда-нибудь он отыщет безукоризненный номер — и купит, пусть даже в южноафриканской гостинице.

Он присел на краешке постели и поднял телефонную трубку:

— Дайте междугородную.

Он тупо уставился на пятно красной грязи, которое его ботинок оставил на белом покрывале.

— Грейт-Нек, 166-джей… да, Грейт-Нек, — он подождал. — Лонг-Айленд… в Нью-Йорке, дубина, слыхал о таком городке?

Не прошло и минуты, как он разговаривал с матерью.

— Да, я тут. Ты не передумала лететь в воскресенье? Лучше бы… Ну, совершил поездку на мулах. Она меня едва не доконала… Видел, видел я этот Каньон… Ничего себе, только краски какие-то резкие… Ну, ладно, а как ты поживаешь?

Он засмеялся. Скинул ботинки и повалился на постель с трубкой в руке, продолжая смеяться. Она описывала, как, вернувшись однажды домой, застала Начальника в компании двух ее приятелей — она познакомилась с ними вечером накануне, — которые надумали ее навестить, решили, что Начальник — ее отец, и понесли несусветную чушь.

Опершись на локоть, Гай, лежа в постели, рассматривал письмо, надписанное карандашом.

— Осталось мне будить тебя всего один разик, а там, боюсь, опять долго тебя не увижу, — сказала мать.

Гай взял другое письмо, отправленное из Палм-Бич.

— Не так, может, и долго, мама.

— Когда ты завтра улетаешь?

— В час двадцать.

Она наклонилась и начала подтыкать одеяло в ногах, хотя в этом не было необходимости.

— Ты не выкроишь времени сбегать проведать Этель?

— Конечно же выкрою, мама.

Этель Петерсон была самой старой подругой матери. У нее Гай брал свои первые уроки игры на фортепьяно.

Из Палм-Бич писал матери Брилхарт. Заказ было решено передать Гаю. Мистеру Брилхарту удалось также уговорить правление на вентиляционные проемы.

— Я сварила крепкий душистый кофе, — сообщила мать, остановившись в дверях. — Хочешь позавтракать в постели?

— Еще как! — улыбнулся Гай.

Он внимательно перечитал письмо мистера Брилхарта, сунул обратно в конверт и медленно разорвал на части. Потом вскрыл второе письмо. Одна страничка, исписанная карандашом. Подпись с тяжелым витиеватым росчерком заставила его снова улыбнуться: Чарльз Э. Бруно.

Так или иначе, а письмо Гаю понравилось. Ему доставляло удовольствие думать о раскрепощенности Бруно.

— Овсянка! — обрадовался он. — Там, на севере, мама, не подают овсянки к яичнице.

Он облачился в свой любимый старый халат — жарковато для здешней погоды — и оперся спиной о подушки, прихватив в постель «Меткаф стар» и поставив перед собой неустойчивый поднос с завтраком.

Поев, он принял душ и тщательно оделся, словно ему предстояло выйти по делам. Никаких дел однако, у него не было. У Картрайтов он побывал накануне. Можно было бы зайти к Питеру Риггсу, другу детских лет, но Питер теперь работал в Новом Орлеане. Интересно, чем сейчас занята Мириам? Вероятно, наводит маникюр, устроившись на заднем крыльце, или играет в шашки с какой-нибудь соседской девчонкой, которая ее обожает и мечтает стать точь-в-точь, как она. Мириам не из тех, кто предается размышлениям, если не удается задуманное. Гай зажег сигарету.

Снизу доносилось мягкое непрерывное позвякивание: это мать или повариха Урслина чистила столовое серебро, бросая предметы один за другим в общую груду.

Почему он не улетел сегодня? Ведь знал же, что двадцать четыре часа безделья нагонят тоску. Вечером снова дядя и, видимо, нагрянет кто-нибудь из маминых друзей. Всем хотелось на него поглядеть. После прошлого его приезда «Меткаф стар» посвятила ему столбец, где упомянула о всех его поощрительных стипендиях, о Prix de Rome,[1] которой он не мог воспользоваться из-за войны, и о его проектах — торговом здании в Питтсбурге и маленьком флигеле-изоляторе для чикагской больницы. На газетной полосе все это смотрелось вполне внушительно. Тем одиноким днем в Нью-Йорке, когда от матери пришло письмо с вложенной газетной вырезкой, вспомнил Гай, он почувствовал себя чуть ли не важной персоной.

Внезапный порыв ответить Бруно усадил его за письменный стол, однако, взявшись за ручку, он понял, что писать ему не о чем. Он представил, как Бруно в своем коричневом костюме оттенка ржавчины и с фотоаппаратом через плечо тащится вверх по выжженной солнцем дорожке в Санта-Фе, чему-то там улыбается, обнажив порченные зубы, поднимает дрожащими руками фотоаппарат и нажимает на спуск. Представлял, как Бруно с тысячью незаработанных долларов в кармане сидит в каком-нибудь баре и ждет приезда матери. Ну о чем он может ему написать? Он завинтил колпачок авторучки и бросил ее на стол.

— Мама? — позвал он, сбегая по лестнице. — А не сходить ли нам днем в кино?

Мать ответила, что на этой неделе уже два раза ходила в кино.

— Ты же не любишь кино, — пожурила его она.

— Мама, но мне действительно хочется сходить! — улыбнулся он и настоял на своем.

Позвонили вечером, около одиннадцати. Мать подняла трубку и пошла за ним в гостиную, где он сидел в обществе дяди, дядюшкиной жены и своих двоюродных братьев Ритчи и Тая.

— Междугородный, — сообщила мать.

Гай кивнул. Звонил разумеется, Брилхарт, который будет просить объяснений. Днем Гай написал ему ответное письмо.

— Привет, Гай, — произнес голос в трубке. — Это Чарли.

— Какой Чарли?

— Чарли Бруно.

— A-а. Как поживаете? Спасибо за книгу.

— Я еще не послал, но непременно пошлю, — заявил Бруно с пьяной бодростью, какую Гай запомнил по поезду. — Не собираетесь в Санта-Фе?

— Боюсь, не получится.

— Ну в Палм-Бич? Можно будет вас там навестить через пару неделек? Хочу посмотреть, как он выглядит.

— С Палм-Бич, к сожалению, все отменяется.

— Отменяется? Почему?

— Возникли осложнения. Я передумал.

— Из-за жены?

— Н-нет. — Гай ощутил легкое раздражение.

— Она требует, чтобы вы были при ней?

— Да. В известном смысле.

— Мириам намерена отправиться в Палм-Бич?

Гай поразился, что Бруно запомнил ее имя.

— Развода вы так и не оформили, а?

— Оформляю, — обрезал Гай.

— Да, я оплачу! — заорал на кого-то Бруно и с отвращением добавил: — Черт! Послушайте, Гай, вы из-за нее отказались от этой работы?

— Не совсем. Да это и неважно. На заказе поставлен крест.

— Для развода вам нужно дождаться рождения ребенка?

Гай промолчал.

— Значит, тот, другой мужик, не собирается на ней жениться?

— Да нет, он готов…

— Неужто? — ввернул Бруно с издевкой.

— Я должен кончить разговор, у нас сейчас гости. Желаю вам приятной поездки, Чарли.

— Когда мы сможем поговорить? Завтра?

— Завтра меня здесь не будет.

— О, — в голосе Бруно прозвучала растерянность, и Гай понадеялся, что тот и в самом деле растерялся. Но тут Бруно со зловещей доверительностью произнес: — Послушайте, Гай, если вам что-то понадобится — вы понимаете, о чем я, — только подайте знак, и все будет сделано.

Гай нахмурился. В голове у него возник вопрос, на который он сам немедленно и ответил. Он вспомнил придуманный Бруно план убийства.

— Чего вы хотите, Гай?

— Ничего. Я всем доволен. Понятно?

Впрочем, подумал он, у Бруно это лишь пьяная бравада. Не следует принимать его всерьез.

— Гай, я говорю серьезно, — протянул Бруно еще более пьяным голосом.

— До свидания, Чарли, — сказал Гай и подождал, чтобы Бруно первым повесил трубку.

— Не похоже, чтоб у вас все было в порядке, — с сомнением произнес Бруно.

— Не понимаю, какое вам-то до этого дело.

— Гай! — жалобно прохныкала трубка.

Гай открыл было рот, но в трубке щелкнуло, и связь оборвалась. У него возникло желание попросить телефониста установить, откуда звонили, но потом он решил: пьяная бравада. И скука. Его взяла досада, что Бруно узнал его адрес. Гай пригладил рукой волосы и вернулся в гостиную.

Все, что он только что рассказал ей о Мириам, подумал Гай, не так важно, как то, что он идет сейчас с Анной по посыпанной гравием дорожке. Он взял ее за руку и на ходу вертел головой, разглядывая картину, в которой не было ни одной знакомой мелочи, — плоский широкий проспект, обсаженный громадными деревьями и напоминающий Елисейские поля,[2] статуи военачальников на постаментах, а за ними неизвестные ему здания. El Paso de la Reforma.[3] Анна шла рядом, все еще опустив голову, почти приноровившись к его неспешному шагу. Они касались друг друга плечами, и он покосился на нее — не хочет ли она заговорить, сказать, что он принял верное решение, но она все так же задумчиво поджимала губы. Ее светло-золотые волосы, перехваченные под затылком массивной серебряной заколкой, лениво шевелились на ветерке у нее за спиной. Он уже второй год заставал ее летом в то время, когда лицо ее только-только начинало покрываться загаром и кожа становилась почти одного цвета с волосами. Скоро лицо у нее сделается темнее, но Гаю она больше всего нравилась именно такой, как сейчас, словно изваянная из белого золота.

Она повернулась к нему с едва заметной застенчивой улыбкой — он ведь не сводил с нее глаз — и спросила:

— Ты бы этого не выдержал, Гай?

— Нет. И не спрашивай меня почему. Не смог бы — и все.

Он заметил, что улыбка у нее на губах окрасилась недоумением и, может быть, досадой.

— Обидно отказываться от такого серьезного заказа.

Теперь разговор на эту тему его раздражал. Он уже настроился, что с этим покончено.

— Она мне просто-напросто омерзительна, — произнес он спокойным тоном.

— Ты не должен ни к чему испытывать омерзение.

— Она омерзительна мне уже потому, что пришлось тебе все это рассказать, пока мы тут гуляем, — и он досадливо махнул рукой.

— Гай, право же!

— Она воплощает все, что должно вызывать омерзение, — продолжал он, уставясь прямо перед собой. — Иной раз мне начинает казаться, будто я ненавижу все на свете. Ни стыда, ни совести. Говорят: Америка никогда не повзрослеет, Америка поощряет развращенных — это все про нее. Она из тех, кто смотрит плохие фильмы, снимается в них, читает в слезливых журнальчиках «про любовь», живет в доме с верандой, подхлестывает мужа зарабатывать в этом году еще больше, чтобы в следующем они могли всего накупить в рассрочку, разбивает семейную жизнь соседям…

— Гай, прекрати! Ты несешь детский вздор! — и она от него отодвинулась.

— И от того, что я когда-то ее любил, — добавил Гай, — любил все это, мне сейчас тошно.

Они остановились и посмотрели друг другу в глаза. Он должен был сказать это, здесь и сейчас, самые гадкие слова, какие мог найти. А еще ему хотелось претерпеть от осуждения со стороны Анны, которая вполне могла повернуться и уйти, предоставив ему заканчивать прогулку в одиночестве. Она пару раз уже оставляла его одного, когда он бывал глух к доводам рассудка.

Анна произнесла тем холодным бесцветным голосом, который внушал ему ужас, ибо свидетельствовал — Анна может бросить его и уже не вернуться:

— Порой я начинаю верить, что ты ее все еще любишь.

Он улыбнулся, и она смягчилась.

— Ох, Гай, — умоляющим жестом она выставила ладонь, и он взял ее в свои руки. — Ну когда же ты повзрослеешь!

— Я где-то читал, что чувства не взрослеют.

— Ты волен читать что угодно, но люди взрослеют вместе с их чувствами. Я это тебе докажу, даже если ради этого придется выложиться до конца.

Он разом почувствовал себя в безопасности.

— О чем другом мне сейчас прикажешь думать? — капризно спросил он, понижая голос.

— О том, что освобождение от нее никогда еще не было так близко, как теперь. А ты считаешь, о чем еще тебе положено думать?

Он запрокинул голову. На крыше какого-то здания красовалась большая розовая вывеска «Tome XX».[4] Его разобрало любопытство, что она означает, и он подумал спросить у Анны. Ему хотелось спросить у нее, почему все становится легче и проще, когда она рядом, но гордость не позволяла спрашивать об этом сейчас, да и вообще такой вопрос прозвучал бы риторически, Анна вряд ли смогла бы облечь ответ в слова, потому что сама и была этим ответом. Так было с первого дня их знакомства, которое состоялось дождливым днем в грязном подвальном этаже Нью-Йоркского института изящных искусств; он пришлепал с улицы и обратился к единственному живому существу, которое там застал, — к красному китайскому плащу с капюшоном. Плащ с капюшоном обернулся и сказал: «В 9-а можно попасть через первый этаж, не нужно было сюда и спускаться». Ее короткий веселый смех мгновенно и как по волшебству снял его раздражение. Он постепенно научился улыбаться, он побаивался ее и слегка презирал ее новый темно-зеленый автомобиль с открывающимся верхом. «Если живешь на Лонг-Айленде, — говорила Анна, — разумней всего обзавестись машиной». В те дни он презирал все на свете, и разного рода курсы были нужны ему лишь для того, чтобы убедиться, что он знает не меньше наставников, или выяснить, насколько быстро он способен усвоить материал, и перестать на них ходить. «Ты что, думаешь, можно куда-нибудь поступить без связей? Они тебя выставят в любую минуту, если не придешься по вкусу». В конце концов он с ней согласился и последовал ее совету — на год поступил в закрытую Архитектурную академию Димса в Бруклине: у ее отца оказался знакомый в совете директоров.

— Я знаю, ты ей наделен, Гай, — вдруг сказала Анна, нарушив долгое молчание, — способностью быть невероятно счастливым.

Гай торопливо кивнул, хотя Анна на него не смотрела. Ему почему-то сделалось стыдно. У Анны такая способность была. Она счастлива сейчас, была счастливой до того, как с ним познакомилась, и если что-то на минуту и омрачает ее счастье, так это он с его проблемами. Он тоже станет счастливым, когда они заживут вместе. Он ей об этом сказал, но сейчас не мог заставить себя повторить.

— Что это? — спросил он.

Их взорам открылось круглое стеклянное здание под деревьями парка Чапультепек.

— Ботанический сад, — ответила Анна.

Внутри не было ни души, даже служителя. Пахло теплой свежей землей. Они походили по саду, читая неудобопроизносимые названия растений, родиной которых вполне могла быть другая планета. У Анны среди них было любимое. По ее словам, она следила, как оно растет, на протяжении трех лет, что приезжала с отцом летом в Мехико.

— Только я даже не могу запомнить эти названия, — призналась она.

— А чем тебе их кормить?

Они пообедали в «Сэнборне» с матерью Анны и побродили по магазину, пока миссис Фолкнер не подошло время удалиться для послеобеденного сна. Миссис Фолкнер была худой нервно-энергичной женщиной ростом с Анну и для своих лет столь же привлекательной. Гай относился к ней с нежностью, потому что и она с нежностью относилась к нему. Поначалу Гай рисовал себе всякие чудовищные препятствия, которые ему будут чинить состоятельные родители Анны, но ни одно из его опасений не подтвердилось, и мало-помалу он их отбросил. Вечером все четверо отправились на концерт в «Bellas Arties»,[5] а затем поужинали в ресторане «Леди Балтимор» через дорогу от «Ритца».

Фолкнеры были разочарованы, что он не сможет провести с ними лето в Акапулько. Отец Анны, крупный импортер, собирался строить на тамошнем пирсе пакгауз.

— Трудно ожидать, что его заинтересует пакгауз, если он займется строительством целого загородного клуба, — заметила миссис Фолкнер.

Гай ничего не сказал. Он не мог поднять на Анну глаза. Он просил Анну не сообщать родителям про Палм-Бич до его отъезда. Куда он отправится на следующей неделе? Можно поехать в Чикаго позаниматься пару месяцев. В Нью-Йорке он сдал свои пожитки на хранение и должен был сообщить хозяйке, как быть с квартирой — сохранить за ним или нет. Если он отправится в Чикаго, то, возможно, удастся встретиться с великим Свариненом[6] в Ивестоне и с Тимом О’Флаэрти, еще не добившимся широкого признания молодым архитектором, в которого Гай, однако же, верил. В Чикаго могут подвернуться один-два заказа. Мысль о Нью-Йорке без Анны невероятно его угнетала.

Миссис Фолкнер положила ладонь ему на руку и рассмеялась:

— Да предложи ему перестроить весь Нью-Йорк, он и то не улыбнется, правда, Гай?

Он ее не слышал. Ему хотелось погулять с Анной после концерта, но она настояла, чтобы он поднялся в их номер в «Ритце» поглядеть на шелковый халат, который она купила для двоюродного брата Тедди и собиралась отправить на другой день. Для прогулки, разумеется, не осталось времени.

Он остановился в гостинице «Монтекарло» в десяти кварталах от отеля «Ритц». Гостиница, большое облупленное здание, смахивала на бывшую генеральскую резиденцию. Попасть в нее можно было по широкой подъездной дороге, вымощенной черно-белой кафельной плиткой наподобие пола в ванной. Дорога вливалась в огромный темный холл, тоже с полом из кафеля. Бар там смахивал на пещеру, а в ресторане никогда не было ни души. Мраморная в пятнах лестница вилась по стенам внутреннего дворика; поднимаясь по ней накануне следом за коридорным, Гай видел через распахнутые двери и окна японскую супружескую пару за игрой в карты, коленопреклоненную женщину за молитвой, постояльцев, пишущих письма за столиками или просто стоящих у себя в номерах с потерянным выражением попавших в плен. Какое-то мужественное уныние и неуловимое обещание сверхъестественного были разлиты в воздухе, давили на психику, и Гаю гостиница сразу понравилась, хотя Фолкнеры, в том числе и Анна, поддевали его по поводу этого выбора.

Дешевая угловая комнатушка с окном во двор, которую он снял, была забита крашенной в розовый и коричневый цвета мебелью, располагала постелью, похожей на опрокинутый торт, и ванной в конце коридора. Внизу во дворике где-то беспрерывно капало, а спущенная вода время от времени шумно низвергалась в унитазы тропическим ливнем.

Вернувшись из «Ритца», Гай выложил наручные часы, подарок Анны, на розовую тумбочку у постели, а ключи и бумажник — на поцарапанный комод, как сделал бы у себя дома. Устроившись в постели с мексиканской газетой и книгой по английской архитектуре, которую он днем раскопал в книжной лавке «Аламеда», он почувствовал полное удовлетворение. После второй атаки на испанский язык он откинулся на подушку и лежал, разглядывая безобразную комнату и прислушиваясь к напоминающим крысиную возню шумам, что производили постояльцы на разных этажах. Интересно, что именно привлекло его в этой гостинице? Погружение в отвратительную, лишенную удобств, недостойную человека жизнь, чтобы извлечь из этого новый стимул сражаться с нею оружием своей профессии? Или ощущение укрытости от Мириам? Здесь его будет трудней отыскать, чем в «Ритце».

Утром на другой день ему позвонила Анна — сообщить, что на его имя пришла телеграмма.

— Я случайно услышала, как ищут твою фамилию в регистрационной книге, — сказала она. — Телеграмму чуть было не завернули обратно.

— Прочти, пожалуйста, Анна.

Анна прочитала «Вчера Мириам случился выкидыш тчк Переживает хочет видеть тебя тчк Приезжай если сможешь Мама».

Мерзкая, однако, история.

— Это она сама постаралась, — пробормотал он.

— Ты не можешь этого знать, Гай.

— Могу.

— Тебе не кажется, что лучше будет с ней встретиться?

Он сжал трубку в кулаке.

— «Пальмиру» я, во всяком случае, верну, — заявил он. — Когда отправлена телеграмма?

— Во вторник девятого, в четыре часа дня.

Он отправил новую телеграмму мистеру Брилхарту с просьбой заново рассмотреть его кандидатуру. Они-то, конечно, пересмотрят, подумал он, но каким ослом он себя выставил! И все из-за Мириам. Мириам он написал:

Письмо он отправил авиапочтой со срочной доставкой.

Покончив с этим, он позвонил Анне. Ему захотелось сводить ее вечером в лучший ресторан Мехико. А для начала ему хотелось перепробовать самые экзотические коктейли в баре «Ритца», все до одного.

— Ты и вправду рад? — спросила Анна, рассмеявшись, словно не могла до конца поверить.

— Рад и чувствую себя непривычно. Muy extranjero.[7]

— Почему?

— Потому, что я не считал, что она предназначена мне судьбой. Не считал ее частью моей планиды. Я имею в виду «Пальмиру».

— А я считала.

— Вот как!

— Иначе зачем бы я вчера так на тебя злилась?

Вообще-то он не ждал ответа от Мириам, но, когда утром в пятницу они с Анной были в Хочимилько, что-то подтолкнуло его позвонить в гостиницу справиться. Его ждала телеграмма. Сказав, что заберет ее через полчаса, он, однако, чувствовал себя как на ножах и, не успели они вернуться в Мехико, снова позвонил в «Монтекарло» из аптеки в Сокало. Портье прочитал телеграмму по телефону: «Сперва должна тобой поговорить тчк Пожалуйста приезжай скорее тчк Целую Мириам».

— Она таки устроит мне сцену, — заметил Гай, пересказав Анне текст телеграммы. — Уверен, что тот, другой, не хочет на ней жениться. У него своя жена есть.

— Да?

На ходу он на нее поглядел, собираясь поблагодарить за терпение — к нему, к Мириам, ко всей этой истории.

— Ладно, давай забудем об этом, — улыбнулся он и прибавил шаг.

— Ты сразу же возвращаешься?

— Разумеется, нет! Может, в понедельник или во вторник. А до этого побуду с тобой. Во Флориду мне надо не раньше, чем через неделю, да и то если будем держаться первоначального графика.

— Теперь-то Мириам за тобой не последует?

— В следующую пятницу, — сказал Гай, — она уже не сможет предъявлять ко мне никаких требований.

Элси Бруно, сидя за туалетным столиком в номере гостиницы «Ла Фонда», Санта-Фе, снимала с лица бумажной салфеткой слой ночного крема для сухой кожи. Время от времени она наклонялась к зеркалу с отсутствующим выражением в широко открытых голубых глазах — рассмотреть сетку морщинок под нижними веками и складки от смеха, что залегли от ноздрей к уголкам губ. Хотя подбородок у нее был несколько срезан, нижняя часть лица все равно выдавалась, так что полные губы выпирали вперед совсем не так, как у Бруно. Только в Санта-Фе, решила она, и больше нигде складки от смеха заметны в зеркале, даже если не наклоняться, а просто сидеть выпрямившись за столиком.

— Ох уж здешнее освещение — прямо рентгеновские лучи, — пожаловалась она сыну.

Бруно, развалившийся в обтянутом сыромятной кожей кресле, покосился на окно из-под опухших век. У него не было сил подняться и задернуть шторы.

— Ты прекрасно выглядишь, мамик, — прокаркал он.

Он потянулся сморщенными губами к стакану с водой, который покоился на его безволосой груди, и задумчиво нахмурился. Как огромный грецкий орех в подрагивающих маленьких беличьих лапках, в его мозгу вот уже несколько дней обкатывался некий замысел, самый большой и заветный из всех, что когда-либо его посещали. После отъезда матери он намеревался извлечь из него ядро и как следует обмозговать. Замысел был — добраться до Мириам и ее прикончить. Сейчас самое время, и только сейчас. Гаю это нужно сейчас. Через несколько дней, даже через неделю с Палм-Бич все может сорваться, и Гай уже не будет в этом нуждаться.

За последние дни в Санта-Фе она пополнела на лицо, решила Элси. Это было заметно, если сопоставить налитые щеки с маленьким аккуратным треугольником носа. Она убрала складки от смеха, улыбнувшись своему отражению, откинула голову в белокурых локонах и прищурилась.

— Чарли, а не купить ли мне сегодня тот серебряный пояс? — бросила она, словно обращаясь к самой себе. — Пояс стоил двести пятьдесят с хвостиком, но Сэм вышлет в Калифорнию еще тысячу. Такой миленький пояс, в Нью-Йорке не найдешь ничего похожего. Да и что еще взять с Санта-Фе, кроме как серебра?

— Что еще с него взять? — пробормотал Бруно.

Элси взяла купальную шапочку, повернулась к сыну, улыбаясь своей неизменной широкой живой улыбкой, и льстивым голосом сказала:

— Миленький.

— М-м?

— Ты ведь не сделаешь ничего такого в мое отсутствие?

— Нет, ма.

Она натянула купальную шапочку на макушку, посмотрела на длинный узкий ноготь под красным маникюром и взяла бумажку для полировки. Конечно, Фред Уайли будет счастлив купить ей этот серебряный пояс — он, вероятно, все равно явится на вокзал с чем-нибудь чудовищным и к тому же раза в два дороже, — но она не желала, чтобы в Калифорнии Фред виснул у нее на шее. Стоит дать ему самую крохотную поблажку, как он не преминет отправиться с ней в Калифорнию. Пусть лучше поклянется ей на вокзале в вечной любви, пустит слезу и возвращается прямиком домой к жене.

— Хотя должна признаться, что вчера вечером было весело, — продолжала Элси. — Фред первым его увидел.

Она рассмеялась, и бумажка слетела на пол, мелькнув в воздухе.

— Я не имел к этому никакого отношения! — сердито заметил Бруно.

— Хорошо, миленький, конечно, ты не имел к этому никакого отношения!

Бруно скривился. Мама разбудила его в четыре утра, вся в истерике, и сказала, что на площади перед отелем мертвый бык. Бык сидит на скамейке в пальто и шляпе и читает газету. Вполне в духе идиотских университетских шуточек Уилсона. Бруно знал, что сегодня Уилсон будет распространяться об этом розыгрыше во всех деталях, пока не придумает чего-нибудь еще тупее. Вчера вечером в баре гостиницы «Ла Пласита» он обдумал убийство — в то время как Уилсон обряжал дохлого быка. Даже расписывая свои подвиги в армии в военное время, Уилсон ни разу не хвалился, что кого-то убил, пусть даже япошку. Бруно прикрыл глаза, с удовлетворением вспоминая вчерашний вечер. Около десяти часов Фред Уайли и компания других старых кляч, уже наполовину заезженные, ввалились в «Ла Пласиту» — ну прямо мальчишник из музыкальной комедии — приглашать маму на вечеринку. Его тоже пригласили, но он сказал маме, что договорился встретиться с Уилсоном: ему требовалось время поразмышлять. И вчера вечером он решил — да. На самом деле он думал еще с прошлой субботы, с того разговора с Гаем, и вот снова суббота, и теперь либо завтра, когда мама уедет в Калифорнию, либо никогда. Он уже осатанел от вопроса — сможет или не сможет? Сколько времени проклятый вопрос не дает ему покоя? Он уже и не помнил сколько. Он чувствовал, что способен, и что-то ему подсказывало, что время, обстоятельства и причина больше никогда не совпадут так удачно. Чистое убийство, без личных мотивов! Он не рассматривал возможную смерть своего отца от руки Гая в качестве мотива, потому что не принимал этого в расчет. То ли ему удастся уломать Гая, то ли нет. Главное заключалось в том, что сейчас пришло время действовать: расклад был идеальным. Вчера он снова позвонил Гаю домой — убедиться, что тот еще не вернулся из Мексики. Как объяснила его мать, Гай улетел еще в воскресенье.

Ощущение, словно кто-то давит большим пальцем ему на горло под кадыком, заставило его схватиться за ворот, но пижамная куртка оказалась расстегнутой на все пуговицы. Бруно мечтательно принялся их застегивать одну за другой.

— Не хочешь передумать и поехать со мной? — спросила Элси, вставая. — Если надумаешь, то я отправлюсь в Рино, там сейчас Хелен, а также Джордж Кеннеди.

— Есть только одно, мамчик, ради чего я бы с удовольствием отправил тебя в Рино.[8]

— Чарли, — укоризненно покачала она головой, — имей терпение. Если б не Сэм, разве мы бы здесь оказались?

— Конечно, оказались.

Она вздохнула.

— Так ты отказываешься передумать?

— Мне и здесь весело, — простонал он.

Она снова осмотрела ногти.

— От тебя только и слышишь, как тебе тут надоело.

— Это из-за Уилсона. Но больше я с ним не встречаюсь.

— Ты не собираешься сбежать назад в Нью-Йорк?

— Что мне там делить?

— Бабушка так огорчится, если у тебя не выйдет и в этом году.

— Когда это у меня выходило? — слабо пошутил Бруно и внезапно почувствовал приступ такой тошноты, что хоть ложись и помирай, такой, что не было сил даже сблевать. Это случалось с ним не впервые, приступ длился с минуту, но, Господи, взмолился он, пусть придется спешить на поезд и не останется времени на завтрак, пусть она не произносит этого слова — «завтрак». Он весь напрягся, застыл каждой мышцей, едва дыша сквозь приоткрытые губы. Прикрыв один глаз, он наблюдал другим, как она приближается к нему в светло-синем шелковом капоте, уперев руку в бок, с самым проницательным видом, какой могла на себя напустить и какой был отнюдь не проницательным, так как глаза у нее были совсем круглые. Кроме того, она улыбалась.

— Какой еще фокус задумали вы с Уилсоном?

— С этим подонком?

Она присела на ручку его кресла.

— И лишь потому, что он тебя обставил, — попеняла она, слегка встряхнув его за плечо. — Миленький, не вытворяй ничего слишком уж страшного, потому что сейчас у меня мало денег, их не хватит покрыть твои шалости.

— Так вытряси из него еще денег. Раздобудь тысчонку и для меня.

— Миленький, — она коснулась его лба прохладными спинками пальцев, — я буду скучать по тебе.

— Я, вероятно, приеду уже послезавтра.

— Давай повеселимся в Калифорнии.

— А то как же!

— Почему ты с утра такой серьезный?

— И вовсе нет, ма.

Она выдернула тонкий волос, который свешивался ему на лоб, и проследовала в ванную.

Бруно выпрыгнул из кресла и заорал, стараясь перекрыть шум душа:

— Ма, деньги заплатить здесь по счету у меня есть!

— Что такое, мой ангел?

Он подошел к двери ванной, повторил и вернулся в кресло, вконец разбитый этими уловками. Ему не хотелось, чтобы мама узнала о междугородных звонках в Меткаф. Не узнает, значит, все складывается прекрасно. Мама не очень возражала против того, что он остается, честно говоря, возражала совсем недостаточно. Что у нее, свидание в поезде с этим козлом Фредом или еще чего? Бруно заставил себя подняться, чувствуя, как в нем нарастает чувство враждебности к Фреду Уайли. Его подмывало заявить маме, что он остается в Санта-Фе ради самого захватывающего события всей его жизни. Да знай она хотя бы малую долю того, о чем идет речь, небось не стала бы лить там, за дверью, воду, не обращая на него никакого внимания. Ему хотелось сказать: «Ма, скоро мы с тобой заживем много лучше, потому что это — первый шаг к устранению Начальника». Внесет ли там Гай свою лепту, очко в свою пользу. Идеальное убийство. Когда-нибудь ему подвернется кто-нибудь другой, кого он пока не знает, и они смогут вступить в определенное соглашение. Бруно уткнулся в грудь подбородком: ему вдруг стало до слез обидно. Ну, как он расскажет маме? Убийство и мама не сочетаются. «Как отвратительно!» — заметит она. Он посмотрел на дверь ванной уязвленным холодным взглядом. До него дошло, что он вообще не сможет никому и никогда об этом рассказать, если не считать Гая. Он снова уселся.

— Соня!

Она хлопнула в ладоши, он вздрогнул, но потом улыбнулся. Тупо, с тоскливым пониманием того, что многое произойдет, прежде чем он снова увидит мамины ноги, он глядел, как мама натягивает чулки. Стройная линия ее ног неизменно приводила его в хорошее настроение, заставляла гордиться. Ни у кого в целом свете, даже у самых молоденьких, не видел он таких красивых ног, как у мамы. Но она вышла замуж за человека, принадлежащего той жизни, от которой она хотела сбежать. Он собирался скоро вернуть ей свободу, но она об этом и не подозревала.

— И не забудь отправить вот это, — произнесла мама.

Бруно вздрогнул: под нос ему сунули две змеиных головки. Эту вешалку для галстука они купили в подарок Начальнику. Она была сделана из сцепленных коровьих рогов, а венчали ее два чучела детенышей гремучей змеи, показывающих друг другу раздвоенные языки поверх зеркала Начальник терпеть не мог вешалок для галстуков, терпеть не мог змей, собак, кошек, птиц. А что он вообще мог терпеть? И эту уродливую вешалку он тоже возненавидит, потому-то Бруно и уговорил маму ее купить. Бруно нежно улыбнулся вешалке. Уговорить маму было нетрудно.

Он споткнулся о чертов булыжник, гордо выпрямился и попытался заправить хвост рубашки в брюки. Повезло еще, что вырубился в аллее, а не на улице, а то бы подобрала полиция — и прощай поезд. Он остановился и принялся искать бумажник, искать куда лихорадочней, чем в первый раз, когда боялся, что потерял его. Руки у него так тряслись, что он с трудом разобрал на билете время отправления: 10.20. Часы на улице показывали десять минут девятого. Если сегодня воскресенье. Конечно, воскресенье, раз все индейцы разгуливают в чистых рубашках. Он поглядел, не идет ли навстречу Уилсон, хотя Уилсона он не видел всю субботу и тот вряд ли мог сейчас оказаться на улице. Ему не хотелось, чтобы Уилсон знал о его отъезде из Санта-Фе.

Внезапно перед ним открылась Главная площадь с ее курами, детишками и стариками, по обыкновению жующими pinones[9] на завтрак. Он остановился и пересчитал колонны губернаторского дворца — получится ли досчитать до семнадцати? Получилось. Но все шло к тому, что колонны перестанут быть надежным критерием. В придачу к тяжелому похмелью болело все тело — из-за сна на проклятых булыжниках. Ну зачем он так насосался? — спросил он себя и едва не заплакал. Пил он один, а в одиночестве всегда набирался сильней. Но так ли это? Кому какое дело в конце-то концов? Он вспомнил ослепительную и глубокую мысль, которая посетила его вчера, когда он смотрел по телевизору игру в шафлборд:[10] смотреть на мир надлежит в подпитии. Все на свете и создано для того, чтобы смотреть в подпитии. И уж, безусловно, смотреть не так, как сейчас смотрит он, когда от любого движения глазного яблока раскалывается голова. Накануне вечером он хотел отпраздновать свой последний вечер в Санта-Фе. Сегодня он побывает в Меткафе, так что следует быть в форме. Но есть ли такое похмелье, которое нельзя вылечить парой стаканчиков? Похмелье, решил он, может даже пойти на пользу делу: с похмелья он привык действовать не спеша и осмотрительно. Однако у него до сих пор нет плана действий. Ничего, в поезде будет время подумать.

— Письма есть? — по привычке спросил он портье. Писем не было.

Он торжественно принял ванну и заказал в номер горячий чай и сырое яйцо — приготовил коктейль «устрица прерий»; затем долго простоял перед стенным шкафом, нерешительно прикидывая, что надеть. Остановился он на ржаво-коричневом костюме — в честь Гая. К тому же, облачившись в костюм, он отметил, что тот не бросается в глаза, и мысль, что он, возможно, бессознательно выбрал его еще и по этой причине, доставила удовольствие. Он проглотил «устрицу прерий» и не сблевал; согнул руки — и вдруг почувствовал, что и минуты не выдержит в этом номере с его индейским убранством, идиотскими светильниками из олова и махрящимися обоями. На него снова напала дрожь, он засуетился — поскорее собраться и бежать отсюда. А что, собственно, собирать? Брать ему с собой нечего. Только листок бумаги, на котором записаны все его сведения о Мириам. Он вытащил листок из карманчика в чемодане и засунул во внутренний карман пиджака, ощущая себя при этом настоящим бизнесменом. Затолкал в нагрудный карман белый носовой платок, вышел из номера и запер за собой дверь. Он рассчитывал вернуться вечером на другой день, а то и раньше, если удастся управиться за сегодня и успеть на обратный ночной поезд.

Сегодня!

Ему с трудом в это верилось. Путь к остановке автобуса до Лайми, конечной железнодорожной станции, он проделал пешком. Он ожидал, что будет возбужденным и радостным или, напротив, спокойным и суровым; ни то ни другое. Он внезапно нахмурился, и бледное его лицо с тенями под глазами стало много моложе. Неужели что-то все-таки испортит ему удовольствие? И что именно? Однако что-то неизменно портило ему удовольствие, когда он рассчитывал его получить. На сей раз он этого не допустит. Он заставил себя улыбнуться. Вероятно, похмелье, и только оно, заронило в нем сомнение. Он пошел в бар, купил у знакомого бармена литр виски, наполнил фляжку и попросил в пустую поллитровку налить остаток. Бармен поискал, но не нашел.

В Лайми Бруно вышел на перрон, не имея при себе, за исключением полупустой бутылки в бумажном пакете, ровным счетом ничего, даже оружия. Он еще ничего не спланировал, снова и снова напоминал он самому себе, но долгое планирование необязательно гарантирует удачное убийство. Взять хотя бы…

— Привет, Чарли! Куда это ты?

Уилсон, и с ним большая компания. Бруно заставил себя пойти им навстречу, со скучающей миной покачивая головой. Только что с поезда, решил он. Они выглядели усталыми и измотанными.

— Где пропадал два дня? — спросил он Уилсона.

— В Лас-Вегасе. Не знаю как. Очухался уже там, а то бы тебя пригласил. Знакомься — Джо Помелли, я тебе о нем рассказывал.

— Привет, Джо.

— С чего это ты такой квелый? — осведомился Уилсон, дав ему дружеского тычка.

— А Чарли с похмелья! — взвизгнула одна из девиц; ее визг отозвался в ушах у Бруно раскатом велосипедного звонка.

— Чарли Похмелье, познакомьтесь с Джо Помелли! — заявил Джо, заходясь от смеха.

— Ха-ха, — ответил Бруно, осторожно высвобождая руку, в которую вцепилась девица с гирляндой цветов на шее. — Черт, мне нужно на этот поезд.

Его поезд уже стоял у перрона.

— А ты куда навострился? — спросил Уилсон, хмуро сводя черные брови.

— Нужно было кое с кем повидаться в Талсе, — пробормотал Бруно, понимая, что перепутал грамматические времена, и чувствуя, что ему следует немедленно уйти. Ему хотелось разреветься от отчаяния, врезать Уилсону по грязной красной рубашке обоими кулаками.

Уилсон махнул рукой, отметая Бруно, словно стер следы мела с классной доски:

— Талса!

Попытавшись выдавить ухмылку, Бруно медленно повторил его жест, повернулся и пошел восвояси. Он ждал, что они двинутся следом, но компания осталась на месте. У вагона он обернулся и увидел, как они всем кагалом вкатываются с залитого солнцем перрона в тень под козырьком вокзала. Он нахмурился, уловив в самой их спаянности нечто заговорщическое. Не подозревают ли? Не перешептываются ли на его счет? Он с безразличным видом поднялся в вагон и не успел дойти до своего места, как поезд тронулся.

Он задремал, а когда очнулся, мир предстал перед ним совсем другим. Поезд мягко несся по прохладной гористой местности, укутанной в синеватую дымку. Темно-зеленые долины лежали в тенях. Небо было серого цвета. Кондиционированный воздух в вагоне и прохладный облик ландшафта за окном освежали, как дыхание ледника. И он проголодался. В вагоне-ресторане он пообедал восхитительной отбивной из барашка с салатом и картофелем по-французски, а также пирогом из свежих персиков, принял две порции виски с содовой и вернулся на место в прекрасном самочувствии.

Ощущение поставленной цели, непривычное и сладостное, неодолимо им овладело. Он смотрел в окно, и одно это по-новому сопрягало мысль и зрение. До него постепенно доходил смысл им задуманного. Он едет совершить убийство, которое не только станет исполнением его многолетней мечты, но и пойдет на пользу приятелю. Бруно бывал просто счастлив, когда ему удавалось услужить приятелям. А жертва заслуживала того, что ей уготовано. Подумать только, сколько других славных парней он избавит от знакомства с нею! От сознания собственной значительности у него даже дух захватило, и долгую минуту он пребывал в безнадежном и восхитительном опьянении. Его энергия, доселе рассредоточенная, разлившаяся подобно вышедшей из берегов реке по землям, таким же плоским и скучным, как эстакада Льяно, по которой они сейчас проезжали, теперь, казалось, скрутилась в смерч, острием своим направленный в Меткаф, по ходу агрессивного стремления поезда. Он сидел на своем месте, на самом краю, и мечтал о том, чтобы Гай снова оказался напротив. Но Гай наверняка попытался бы его остановить; Гай не понял бы, ни до чего ему хочется это сделать, ни как это просто. Но должен же он, ради всего святого, понять, какая от этого польза! Бруно бил гладким, твердо-упругим, как каучук, кулаком о ладонь, подгоняя поезд. По всему его телу подергивались и подрагивали мелкие мышцы.

Он вытащил листок с записью о Мириам, положил на пустое сиденье напротив и принялся ревностно изучать. Мириам Джойс Хайнс, примерно двадцати двух лет, гласила сделанная им запись, буквы аккуратно выведены чернилами — переписано по третьему разу. Довольно хорошенькая. Рыжая. Полноватая, среднего роста. Беременна, на втором месяце, так что уже может быть заметно. Шумливая, любит компанию. Вероятно, кричаще разодета. Короткие локоны, но волосы могут быть и длинные завитые. Небогато, но это все, что он смог собрать. Хорошо, что хоть рыжая. Интересно, он и в самом деле сделает это сегодня? Зависит от того, удастся ли ее быстро найти. Возможно, ему придется проверить длинный список всех Джойсов и Хайнсов. Вероятно, она живет у своих, решил он. Стоит разок на нее поглядеть, как он ее сразу узнает, в этом он не сомневался. Маленькая сучка! Он уже ее ненавидел. Он подумал о той минуте, когда увидит ее и узнает, и от предвкушения даже подпрыгнул на месте. Пассажиры сновали взад-вперед по проходу, но Бруно не поднимал глаз от своей бумажки.

Она ждет ребенка, произнес голос Гая. Маленькая потаскушка! Бабы, что готовы улечься со всяким, выводили его из себя, ему от них тошно было, как в свое время от отцовских любовниц, из-за которых его школьные годы были сплошным кошмаром, потому что он не мог понять, знает ли о них мама и только притворяется счастливой или совсем не знает. Он заново взвесил каждое запомнившееся ему слово из тогдашнего разговора с Гаем и почувствовал, что Гай стал ему как-то ближе. Он решил, что Гай — самый стоящий парень из всех, кого ему доводилось встречать. Он заработал право на заказ в Палм-Бич и заслуживает его получить. Бруно хотелось, чтобы именно от него Гай услышал о том, что заказ останется за ним.

Когда Бруно наконец вернул листок в карман и откинулся на спинку сиденья, удобно положив ногу на ногу и обхватив руками колено, сторонний наблюдатель сказал бы, что перед ним — респектабельный и волевой молодой человек, которого, скорее всего, ожидает прекрасное будущее. Не самого отменного здоровья, что правда, то правда, но его черты говорят о душевном равновесии и внутреннем счастье, отражение коих нечасто встретишь на лицах; у Бруно это было впервые. До сих пор его жизнь не имела четкой стези, поиски — цели, а обретения — смысла. Кризисные моменты бывали — он их любил и иногда провоцировал в отношении между знакомыми и между родителями, — но сам всегда своевременно увиливал, чтобы в них не участвовать. Этот факт, а также то, что порой он просто не мог заставить себя выказать симпатию пострадавшей стороне, даже если ею оказывалась мама, склоняло мать к мысли, что он отчасти жесток, тогда как отец и многие другие считали его бессердечным. Однако воображаемая холодность со стороны человека постороннего или отказ приятеля, которому он позвонил в одинокие сумерки и который не смог или не захотел провести с ним вечер, могли ввергнуть его в мрачную хандру. Но об этом знала только его мать От кризисных положений он увиливал еще и потому, что получал удовольствие, отказывая себе в острых ощущениях. Его так долго терзали неутоленный голод по смыслу собственной жизни и неясное желание совершить нечто такое, что наполнило бы ее смыслом, что он уже свыкся с этой тоской, как порой свыкается с ней любовь без взаимности. Он примирился с тем, что никогда не познает сладости совершенного деяния. Ему недоставало воли, чтобы попробовать целеустремленно чего-то добиться с надеждой на успех, однако всегда хватало сил дожить до следующего дня. При всем том он совсем не боялся смерти. Что смерть? Не более чем еще не испытанный риск. Если ею завершится рисковое дело, тем лучше. Он считал, что ближе всего был к ней, когда с завязанными глазами жал на газ за рулем гоночной машины на прямом участке дороги. Тогда он так и не услышал выстрела, означавшего, что пора тормозить, потому что уже валялся в кювете со сломанным бедром. Все это ему так обрыдло, что иной раз он подумывал поставить точку, покончив с собой. Ему никогда не приходило в голову, что бесстрашно играть со смертью, возможно, есть мужество, что такое смирение перед смертью роднит его с индийским брамином, что самоубийство требует от человека безнадежного хладнокровия особого рода. Оно, это хладнокровие, всегда было свойственно Бруно. Он даже немного стыдился мыслей о самоубийстве, потому что покончить с собой — это же так элементарно и скучно.

Теперь, в поезде до Меткафа, он обрел цель. Он впервые почувствовал себя таким живым, таким настоящим и похожим на всех остальных, каким не чувствовал с детства, когда ездил в Канаду с родителями, — тогда, вспомнилось ему, они тоже ехали поездом. Тогда он верил, что в Квебеке полно старых замков, по которым ему дадут полазить, но там не было ни замков, ни времени их поискать, так как его бабушка со стороны отца умирала, почему они, собственно, и приехали, и с тех пор он вообще перестал верить в любые поездки. Но в эту он верил.

В Меткафе он первым делом взялся за телефонный справочник. Посмотрел на «Хайнс», механически отметил адрес Гая и нахмурился, дойдя до конца Мириам Хайнс он не нашел, как и ожидал. Под фамилией «Джойс» значились семь адресов, которые Бруно и переписал на бумажку. Трое жили по одному адресу — Магнолия-стрит, дом 1235; в том числе миссис М. Д. Джойс. Бруно сосредоточенно провел острым кончиком языка по верхней губе. Выглядит очень соблазнительно. Возможно, ее матушку тоже звали Мириам. О многом, впрочем, ему может поведать район. Вряд ли Мириам проживает в фешенебельном районе. Он быстрым шагом направился к желтому такси, что стояло у тротуара.

Было без нескольких минут девять. Затянувшиеся сумерки на глазах превращались в ночь, и жилой квартал, застроенный хиленькими на вид деревянными домиками, был погружен во тьму, разве что здесь и там горели лампочки над парадным входом, освещая людей, сидевших на досках качелей или прямо на ступеньках крыльца.

— Стой, приехали, — сказал Бруно водителю. Угол Колледж-авеню и Магнолия-стрит, номера за тысячу. Дальше он двинулся пешком.

На тротуаре застыла маленькая девочка, уставившись на него во все глаза.

— Привет, — нервно произнес Бруно, как бы предлагая ей посторониться.

— Здрасть, — ответила девочка.

Бруно посмотрел на одно из освещенных крылечек: тучный мужчина обмахивался веером, две женщины сидят на качелях. Либо он был пьянее, чем думал, либо ему должна улыбнуться удача. Но у него возникло предчувствие, что номер 1235 не подведет. Более подходящий для Мириам район трудно было вообразить. Если он ошибется, то попытает счастья по другим адреса. Список-то в кармане. Веер в руках у мужчины напомнил ему о жаре, хотя его и без того лихорадило с самого наступления вечера. Он остановился и закурил сигарету, отметив с радостью, что руки совсем не дрожат. Полбутылки, принятые после обеда, избавили его от похмелья и привели в ровное доброе настроение. Со всех сторон доносилось стрекотание цикад. Было так тихо, что он услышал, как за два квартала водитель переключил скорости. Из-за угла вышла компания парней, у Бруно екнуло сердце: вдруг один из них окажется Гаем? Не оказался.

— Ну и м…ак ты! — произнес один из парней.

Другой в ответ:

— Ни хрена, я ей выложил, мол, не дам всякому разэдакому, который своих же ребят облапошивает…

Бруно презрительно глянул им вслед. Ну и язык, как с другой планеты. Гай говорит совсем на другом языке.

На отдельных домах Бруно не мог отыскать номер. Вдруг он не найдет 1235? Но когда он дошел до дома, номер 1235 бросился ему в глаза, обозначенный оловянными цифрами над парадным крыльцом. От одного вида этого дома у него медленно и сладко зашлось сердце. Гай, верно, частенько взбегал по этим ступенькам, подумалось ему, и уже одно это выделяло дом среди соседних. Дом был маленький, как и все остальные в квартале, вот только желтую краску снаружи явно требовалось обновить. Сбоку к дому вела подъездная дорожка, перед домом была чахлая лужайка, у тротуара присел на колесах старенький шевроле типа седан. Свет горел в двух окнах — внизу на первом этаже и в угловом на втором — в комнате Мириам, решил Бруно. Но почему он не знает наверняка?! Гай, видимо, и в самом деле рассказал ему недостаточно.

Начиная нервничать, Бруно пересек улицу и немного прошел назад. Остановился, повернулся и уставился на дом, кусая губы. На улице не было ни души, и лишь над одним крыльцом, в угловом доме, горел свет. Он не мог понять, откуда доносятся тихие звуки радио, — из дома Мириам или из соседнего, где на первом этаже горели два окна. Можно было, конечно, пройти по подъездной дорожке и взглянуть на 1235 сзади.

В соседнем доме над парадным крыльцом вспыхнула лампочка. Бруно встрепенулся. Из дома вышли мужчина и женщина, женщина села на качели, мужчина сошел на дорожку. Бруно отступил, укрывшись за коробкой гаража.

— Если не будет персикового, возьми фисташковое, Дон, — услышал он голос женщины.

— Я бы взял ванильное, — пробормотал Бруно, прикладываясь к фляжке.

Он вопрошающе уставился на желтоватый дом, перенес тяжесть на отставленную назад ногу и почувствовал, как что-то уперлось в бедра: нож, он купил его на остановке в Биг-Спрингс, охотничий нож с лезвием в шесть дюймов[11] в ножнах. Ему бы не хотелось пускать его в дело без крайней необходимости. Ножи вызывали у него какое-то непонятное отвращение. А от револьвера много шума. Как он будет действовать? Ее внешность подскажет. Ой ли? Он думал, что вид дома что-то подскажет, но тот ничего не подсказал, хотя Бруно по-прежнему чувствовал, что дом — тот самый. Неужели это знак, что дом все-таки не тот? А вдруг его спугнут до того, как он выяснит? Нет, Гай мало ему рассказал, в самом деле мало! Он быстренько приложился еще разок. Только без паники, она все испортит. У него подгибались колени. Он вытер о ляжки потные ладони и провел по губам дрожащим языком. Из нагрудного кармана он вытащил листок с адресами Джойсов и повернулся к уличному фонарю. Все равно мало света, прочесть невозможно. Может, лучше пойти проверить по другому адресу, вернуться он всегда успеет?

Он подождет минут пятнадцать, может быть, с полчаса.

Еще в поезде он решил, что лучше всего будет напасть на нее на улице, так что главное было — оказаться с ней рядом. На этой улице, например, было почти темно, а под деревьями — так именно то, что нужно. Он предпочел бы действовать голыми руками или стукнуть ее чем-нибудь по голове. Он понял, насколько возбужден, лишь почувствовав, что его тело, следуя за воображением, стало дергаться вправо и влево, словно он уже в нее вцепился. Время от времени он вспоминал о том, как обрадуется Гай, когда дело будет сделано. Мириам превратилась в проблему, маленькую и трудную проблему.

Из освещенной комнаты на втором этаже дома 1235 — он был в этом уверен — донесся мужской голос и смех, следом — улыбчивый женский голос.

— Может, хватит, а? Пожалуйста! Ну по-жа-а-луйста.

Возможно, голос Мириам. Ребячливый и тягучий, но вместе с тем и звучный, как звук натянутой струны.

Свет мигнул и погас, Бруно не успел отвести глаз от темного проема окна. Тут над крыльцом вспыхнула лампочка и из дома вышли трое — двое мужчин и женщина, Мириам. Бруно затаил дыхание и врос в землю. Ее волосы отливали рыжим, он это заметил. Мужик, что побольше, тоже был рыжим, — может, ее братец? Взгляд Бруно разом вобрал сотню подробностей: плотная коренастая фигурка, туфли без каблуков, готовность и легкость, с какими она повернулась к одному из спутников.

— Дик, ты и вправду думаешь, за ней надо заехать? — спросила она тонким голоском. — Вроде как уже поздно.

Кто-то приподнял край шторы в окне первого этажа.

— Солнышко! Возвращайтесь не очень поздно!

— Хорошо, мамуля.

Они направились к шевроле.

Бруно шмыгнул за угол и поискал глазами такси. Как же, поймаешь его в этом городе мертвых! Он припустил бегом. Не бегал он вот уже много месяцев, но чувствовал себя отлично.

— Такси! — крикнул он в пустоту, но тут заметил такси, рванулся и нырнул в машину.

Он заставил водителя описать круг и въехать на Магнолия-стрит так, чтобы оказаться в хвосте шевроле. Шевроле уже не было. Со всех сторон их обступила тьма, но далеко впереди Бруно заметил в тени деревьев красные огоньки стоп-сигналов.

— Вперед!

Огоньки застопорили перед светофором, такси успело их отчасти нагнать, Бруно убедился, что это шевроле, и с облегчением откинулся на спинку сиденья.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Вперед! — приказал Бруно и затем, когда шевроле свернул в сторону широкого проспекта. — Направо.

Он балансировал на краешке сиденья. Кинув взгляд на обочину, он заметил указатель «Крокетный бульвар» и улыбнулся. Он слышал, что Крокетный бульвар — самая широкая и длинная улица в Меткафе.

— Как звать этих, к кому вы едете? — спросил шофер. — Может, я их знаю?

— Минуточку, минуточку, — ответил Бруно, непроизвольно начиная выдавать себя за кого-то другого, притворившись, что старается разобраться в бумажках, которые вытащил из внутреннего кармана вместе с листком с записью о Мириам. Он сдавленно хихикнул — это было так забавно, ведь он чувствовал себя эдакой бестолковой деревенщиной, которая сама не знает, куда сунула нужный адрес. Он нагнул голову, чтобы водитель не заметил ухмылки, и машинально полез в карман за фляжкой.

— Включить освещение?

— Ни-ни, спасибо. — Он глотнул обжигающей жидкости. Шевроле выехал на бульвар, и Бруно велел таксисту ехать прямо.

— Но куда?

— Заткнись и кати вперед! — заорал Бруно фальцетом, срываясь от волнения.

Водитель покачал головой и прищелкнул языком. Бруно кипел от злости, но они держались следом за шевроле. Бруно решил, что погоне не будет конца и что Крокетный бульвар, судя по всему, тянется через весь Техас. Дважды шевроле пропадал, и дважды они его нагоняли. Бруно начал волноваться: он просто не мог висеть на хвосте у шевроле, если тот выедет из города или вообще покатит по сельской дороге. Но тут над бульваром выросла огромная яркая арка. «Добро пожаловать в Царство Радости на озере Меткаф» — гласила надпись из лампочек. Шевроле нырнул под арку и въехал на стоянку. Впереди между деревьями мелькали разноцветные огоньки, слышатся перезвон карусельной музыки. Парк с аттракционами! Бруно пришел в восторг.

— Четыре деньги, — сообщил водитель кислым голосом; Бруно сунул ему в опущенное стекло пятерку.

Он подождал, пока Мириам, два ее приятеля и девчонка, которую они прихватили по пути, прошли через турникет, и двинулся следом. Напрягая зрение, он пытался как следует рассмотреть Мириам при свете фонарей. Хорошенькая, она чем-то напоминала полненькую студентку, однако ее красота явно второго сорта, решил Бруно. Красные носочки с красными туфлями привели его в бешенство. И как только Гай мог на такой жениться? Тут ноги у него подкосились, и он встал как вкопанный: никакая она не беременная! От глубокой растерянности он даже прищурился. Почему он не заметил с первого взгляда? Впрочем, беременность, возможно, еще не должна обозначиться. Он крепко прикусил нижнюю губу. Учитывая ее полноту, талия у нее казалась даже тоньше положенного. Может, это сестра Мириам? Или она сделала аборт. Или у нее был выкидыш. Мисс Выкидыш! Как поживаете? Живо, сестричка! Узкая серая юбка облегала маленькие полные бедра. Он шел за ними, держась на одном и том же расстоянии, как под гипнозом. Уж не приврал ли Гай про беременность? Нет, Гай не стал бы врать. Мысли Бруно опровергали одна другую, он вконец запутался и вглядывался в Мириам, напряженно вытянув шею. Он не успел толком обдумать положение, как в голове у него само собой сложилось заключение: если ребенка почему-то не будет, тем больше оснований ее устранить — ведь Гай не сможет получить развод. К настоящему времени она, скажем, вполне могла оправиться после аборта.

Она остановилась перед цыганкой, которая бросала какие-то мелкие предметы в большой круглый аквариум. Вторая девушка рассмеялась, всем телом прижимаясь к рыжему парню.

— Мириам!

Бруно подпрыгнул на месте.

— Иду! — отозвалась та и подошла к ларьку, где торговали замороженным кремом. Все взяли по порции. Бруно ждал с утомленной улыбкой, поглядывая вверх на расцвеченную лампочками арку колеса обозрения и крохотных людей, что покачивались на скамеечках в черном небе. Далеко между деревьями он заметил отблеск фонарей на воле. Парк был что надо. Ему захотелось прокатиться на колесе обозрения. Он чувствовал себя великолепно, не спешил, не дергался и не нервничал. На карусели заиграли вальс «Наш Кейси пошел с рыжеватой блондинкой…». Ухмыляясь, Бруно перевел глаза на рыжие волосы Мириам, их взгляды скрестились, но ее скользнул дальше, он был уверен, что она его не заметила, однако допускать такого не следует. Накатившая волна беспокойства заставила его хихикнуть Мириам отнюдь не казалась умной, решил он, и это его тоже позабавило. Он мог понять, почему Гай ее ненавидел. И он, Бруно, тоже ненавидел ее, ненавидел всеми фибрами души. Может, она наврала Гаю про ребенка, а Гай такой честный, он поверил! Сучка!

Когда они двинулись дальше со своим кремом, он выпустил резиновую длиннохвостую птичку, которую вертел в пальцах, запустив руку в ящик к продавцу воздушных шаров, повернулся и купил другую, ярко-желтую. Размахивая палочкой, к которой ее привязал продавец, и прислушиваясь к тонкому резиновому попискиванию, что издавал хвост, он снова почувствовал себя ребенком. Маленький мальчик, которого вели родители, потянулся к его птичке, и Бруно хотел было отдать ему шарик, но передумал.

Мириам с приятелями вошли в большой, залитый светом павильон, где производилась посадка на колесо обозрения, а также располагалась масса буфетных стоек и мелких аттракционов. Над головой «русские горы» трещали пулеметными очередями. Раздались лязг и рев — кто-то ударом кувалды загнал красную стрелку на самый верх силомера. Ему подумалось, что он бы не возражал пристукнуть Мириам кувалдой. Наблюдая за Мириам и тремя другими, он прикинул, ощущают ли они его присутствие, и с уверенностью решил, что нет. Если не получится сегодня, ни в коем случае нельзя позволить, чтобы они его заметили. Но он почему-то был убежден, что сегодня получится. Так или иначе, а возможность подвернется. Это его ночь! Прохладный вечерний воздух обтекал его струями, словно он резвился в какой-то водной стихии. Он размахивал палочкой, водя птицу широкими кругами. Он любил Техас, родной штат Гая! Все тут выглядели счастливыми и полными сил. Он позволил Мириам и ее спутникам на минутку затеряться в толпе, а сам отхлебнул из фляжки. Затем пустился вдогонку.

Они глазели на колесо обозрения, и он понадеялся, что они решат на нем прокататься. Где-где, а в Техасе не мелочатся, подумал Бруно, с восхищением разглядывая колесо. Такого большого он еще не видел. Внутри колеса синие лампочки образовывали узор в виде пятиконечной звезды.

— Попробуем, Ральф? — взвизгнула Мириам, запихивая в рот остатки крема и прикрывая губы рукой.

— А ну его, неинтересно. Может, покатаемся на карусели?

И все отправились. Карусель напоминала залитый светом город посреди темного леса, частокол никелированных шестов, между которыми кишмя кишели зебры, кони, жирафы, зубры, верблюды, стремящиеся вверх или вниз, у некоторых шеи изогнуты дугой над платформой, другие остановлены в прыжке или беге и застыли, словно в безнадежном ожидании седоков. Бруно тоже застыл, не в состоянии отвести от карусели восхищенных глаз даже для того, чтобы взглянуть на Мириам, с трепетом внимая музыке, которая обещала: вот-вот все придет в движение. Он ощущал, что сейчас должно повториться какое-то давнее восхитительное детское переживание, которое оживили и привели на грань воспоминания сиплые глухие звуки парового органа — каллиопы, — прошитые струнным аккомпанементом и перебиваемые громом ударных.

Гуляющие выбирали себе зверей. А Мириам и ее дружки снова принялись за жратву, причем Мириам угощалась воздушной кукурузой из пачки, которую держал для нее Дик. Свинья! Бруно тоже проголодался. Он купил себе сосиску, а когда снова посмотрел в их сторону, они уже поднялись на платформу. Он нашарил мелочь и побежал. Он выбрал того коня, какого хотел, — ярко-синего, с задранной головой и открытой пастью; и — надо же так повезти! — Мириам и ее приятели пробрались между шестов вплотную к нему. Мириам и Дик оседлали жирафу и коня прямо перед ним. Сегодня ему сопутствует удача! Сегодня ему бы сидеть за игорным столом!

Но преодолел — та-та-дум.

Тот липучий припев — та-та-дум.

Он начнет — БУМ! бег марафонский — БУМ!

Бруно любил эту песню, и мама тоже любила. Музыка заставила его втянуть живот и сесть в седле по-военному. Он весело сунул ноги в стремена. Что-то хлопнуло его по затылку, он угрожающе обернулся, но это просто двое каких-то парней устроили шуточную возню.

Они медленно тронулись под воинственную мелодию «Вашингтонского почтового марша». Выше, выше, выше взлетал он на своем коне, и ниже, ниже, ниже опускалась Мириам на своей жирафе. Мир за границами карусели расплылся в смутное пятно с прожилками света. Бруно зажал вожжи в одной руке, как его учили на уроках игры в поло, а в другой держал сосиску, от которой откусывал.

— Эге-ге-е-е-й! — заорал рыжий парень.

— Эге-ге-е-е-й! — заорал в ответ Бруно.

— Кейти, — Мириам наклонилась вперед, обхватив жирафу за шею, и ее серая юбка натянулась на круглых ягодицах, — видишь того парня в ковбойке?

Бруно поглядел и увидел парня в ковбойке. Бруно подумал, что тот немного похож на Гая, и, пока он об этом думал, он пропустил, что сказала о парне Мириам. В ярком освещении он заметил, что Мириам усыпана веснушками. В нем нарастала волна отвращения к ней, и ему уже расхотелось прикасаться к ее мягкой, влажной и жаркой плоти. Что ж, нож ведь у него при себе, а это чистый инструмент.

— Чистый инструмент! — ликующе выкрикнул Бруно, поскольку в этом гвалте его все равно нельзя было расслышать. Его конь находился у края платформы, а рядом, ближе к центру, располагалось двойное сиденье в виде лебедей, которое осталось незанятым. Бруно плюнул на сиденье. Он вышвырнул остатки сосиски и вытер измазанные горчицей пальцы о конскую гриву.

— «Наш Кейси пошел с рыжеватой блондинкой, оркестр сыграет им ва-а-альс», — страстно затянул кавалер Мириам.

Все подхватили, в том числе и Бруно. Пела вся карусель. Эх, если б у них было что выпить! Всем бы не мешало выпить!

— «Он так нализался, что чуть не взорвался, — ревел Бруно, едва не срывая глотку, — а крошка от страха трясла-а-сь».

— Эй, Кейси, — проворковала Мириам Дику и открыла рот, чтобы поймать кукурузу, которую он пытался туда забросить.

— Га-га! — крикнул Бруно.

Вид у Мириам с открытым ртом был безобразный и идиотский, словно ее душили и лицо ее успело покраснеть и раздуться. Ему было нестерпимо глядеть на нее, и он, продолжая склабиться, отвел глаза. Карусель постепенно остановилась. Он надеялся, что они останутся по второму разу, но они сошли и, взяв друг друга под руки, направились к дрожащему отражению огней на воде.

Бруно задержался под деревьями, чтобы еще раз быстренько приложиться к почти пустой фляжке.

Те взяли напрокат лодку. Мысль о гребле по ночному холодку привела Бруно в восторг. Он тоже взял лодку. Озеро казалось большим, черным, если не считать дрожащих бликов на поверхности и кишащих дрейфующих лодок, в которых обнимались парочки. Бруно подобрался к их лодке достаточно близко и разглядел, что на веслах сидит рыжий парень, а Мириам с Диком обжимаются и хихикают на задней скамейке. Бруно согнулся, в три сильных гребка обставил их лодку и выпустил весла из рук.

— Заглянем на остров или просто так поплаваем? — спросил рыжий.

Бруно нетерпеливо сгорбился на скамейке, выжидая, чтобы те наконец решили. Из укромных уголков на берегу до него доносились, как из разгороженных темных комнатушек, шепоты, приглушенные звуки транзисторов, смех. Он опрокинул фляжку и высосал последние капли. Что будет, если он сейчас возьмет и крикнет «Гай!»? Что бы сказал Гай, если бы мог его сейчас видеть? Возможно, Гай и Мириам встречались на этом самом озере — и даже в той самой лодке, где сейчас сидит он. В руках и в икрах приятно покалывало от выпивки. Окажись Мириам здесь, рядом, в одной с ним лодке, он бы с удовольствием погрузил ее головой в воду. И не отпускал. Здесь, в темноте. Полный мрак, луны — и той нет. Вода коротко всплескивала о дно лодки. Бруно вдруг скорчился, до того ему стало невтерпеж. С лодки Мириам послышался чмокающий звук поцелуя. Бруно тут же его передразнил, сопроводив страстным стоном. Чмок-чмок! Там его, должно быть, услышали, потому что дружно рассмеялись.

Он пропустил их лодку мимо и неспешно погреб следом. На него надвинулось нечто большое и черное, здесь и там исколотое вспышками спичек. Остров. Похоже, настоящий рай для любителей обжиматься. Мириам, возможно, снова займется сегодня своим любимым делом, подумал Бруно и хихикнул.

Когда та лодка причалила, он отгреб на несколько ярдов в сторону, вылез на берег и подтянул свою лодку носом на какое-то бревнышко, так, чтобы ее легко было отличить от всех прочих. И снова он преисполнился чувством цели, на этот раз еще более сильным и настоятельным, чем в поезде. И двух часов не прошло, как он в Меткафе, а вот уже на острове с нею вместе! Он через брюки прижал нож к бедру. Если ему удастся оказаться с ней один на один и зажать ей рукою рот — нет, вдруг сумеет укусить? Он передернулся от отвращения, представив ощущение ее слюнявых губ у себя на ладони.

Они медленно шли в гору по неровной земле к купе деревьев; он так же медленно поднимался следом.

— Тут не сядешь, трава вон какая мокрая, — захныкала девица по имени Кейти.

— Хошь, я пиджак подстелю? — предложил парень.

Господи, подумал Бруно, ну и тупое же оно, это южное произношение!

— «Как иду я с моей деткой по медовой тропке…» — затянул голос в кустах.

Ночные шорохи. Насекомые. Цикады. Прямо в ухо запел москит. Бруно со всего маха хлопнул по уху, и в ухе громко зазвенело, заглушая голоса.

— …Отвали.

— Ну почему мы никак не присядем? — проворчала Мириам.

— Потому, что негде, и смотри не наступи во что не нужно!

— Дружно во что не нужно, девочка! — рассмеялся рыжий.

Так что они в конце концов надумали, черт их возьми? Как они ему надоели! Карусельная музыка звучала устало и словно издалека, хорошо была слышна только гитара. Вдруг они развернулись и двинулись ему навстречу, ему пришлось податься в сторону, будто он идет по своим делам. Он запутался в каких-то тернистых зарослях и выбирался из них, пока они проходили мимо. Тогда и он пошел следом, теперь уже под гору. Ему показалось, что он различает запах духов Мириам, впрочем, возможно, и не ее, а второй девушки, — приторный и отталкивающий, как запотевшая ванная.

— …а сейчас, — сообщил транзистор, — осторожно приближается к противнику… Леон… Леон… наносит Крошке сильный удар правой в челюсть ивытолькопослушайтечтотворится! — Рев толпы.

Бруно заметил в кустах парня с девушкой; они катались по траве, словно тоже вступили в поединок.

Мириам остановилась на пригорке перед спуском, ярдах в трех от него, остальные спустились вниз к реке. Бруно скользнул поближе. Отсветы отраженных в воде огней выхватили из темноты силуэт ее головы и плеч. За весь вечер он ни разу не подходил к ней так близко.

— Эй! — шепнул Бруно, и она обернулась. — Вы ведь Мириам, верно?

Теперь она смотрела ему в лицо, но едва ли могла его видеть.

— Да. А вы кто такой?

Он шагнул ей навстречу.

— По-моему, мы с вами где-то встречались, — нагло обронил он, вновь ощущая запах ее духов. Мерзкая тепловатая черная клякса. Он рванулся к ней с такой сосредоточенной яростью, что запястья — он выбросил руки вперед — стукнулись одно о другое.

— Слушайте, а что вам…

Его пальцы сомкнулись у нее на горле, оборвав последнее слово и удивленное восклицание. Она покачнулась. Его тело, казалось, стало твердым как камень, он услышал скрежет собственных сжатых зубов. Она испустила горлом скребущий звук, но на вопль ее не хватило — слишком крепка была хватка. Сделав подножку, он на нее повалился, и они упали на землю, бесшумно, только слегка шорохнув зелень. Пальцы его впивались все глубже, и он мирился с мерзкими конвульсиями ее тела, вжимая его в землю своим, чтобы не позволить ей встать и тем самым заставить подняться его. Горло под его пальцами разбухало и раскалялось. «Ну хватит, хватит, хватит!» — внушал он. И голова перестала метаться. Он был уверен, что душил достаточно долго, но хватки не ослабил. Оглянувшись, он убедился, что все спокойно. Когда он разжал пальцы, ему показалось, что на горле у нее должны остаться такие же глубокие вмятины, как в куске теста. Но тут она перхнула, словно прокашливаясь, это было ужасно, как оживающий труп, и он опять навалился на нее всей своей тяжестью, приподнявшись на коленях и сжав пальцы в последней хватке, так что они едва не сломались. Собрав все оставшиеся силы, он пустил их в руки. А если и этого будет мало? Он заскулил от отчаяния. Но она лежала спокойная и обмякшая.

— Мириам? — позвала Кейти.

Бруно вскочил и, спотыкаясь, бросился в гору, но сразу свернул налево, в ту сторону, где оставил лодку. Придя в себя, он обнаружил, что оттирает что-то с рук носовым платком. Не что-то, а слюну Мириам. Он бросил платок на землю и тут же его поднял: платок-то с монограммой. Значит, он соображает! Потрясающее ощущение! Дело сделано!

— Ми-ри-ам! — уже с ленивым раздражением в голосе.

А если он ее не прикончил, если она оклемалась и начала говорить? Эта мысль едва не сбила его с ног, и, сбегая по косогору, он с трудом сохранил равновесие. Свежий ветер встретил его у воды. Лодки он не увидел и готов был прыгнуть в первую попавшуюся, но взял себя в руки и, пройдя пару ярдов налево вдоль берега, — нашел свою — носом на бревнышке.

— Да она в обмороке!

Бруно оттолкнулся от берега, быстро, но без ненужной спешки.

— Эй, кто-нибудь, помогите! — всхлипнув, позвала подружка.

— Господи! Да… На помощь!

Паника, прозвучавшая в мужском голосе, передалась Бруно. Он несколько раз лихорадочно взмахнул веслами, но очнулся и бросил весла, предоставив лодке самой скользить по темной воде. Иисусе Пресветлый, ему-то чего бояться? Его-то и в голову никому не придет преследовать.

— Эй!

— Господи, да она мертвая! Позовите же хоть кого-нибудь!

Вопль девушки словно разрядил долгое безмолвие и странным образом подвел черту под всей историей. Прекрасный вопль, подумал Бруно со странным безмятежным восхищением. До станции он добрался спокойно, причалил следом за какой-то другой лодкой. Не торопясь, подчеркнуто не торопясь, расплатился с контролером.

— Там, на острове-то, — с придыханием сообщил кто-то возбужденным голосом из другой лодки, — говорят, померла девчонка!

— Померла?

— Вызовите полицию!

За спиной у него раздался топот бегущих ног.

Бруно лениво потащился к выходу. Слава Богу, он так надрался, или так измотан, или что еще, но может идти так медленно! Однако, когда он выходил через турникет, его обуял трепещущий неодолимый страх, который, впрочем, сразу же схлынул. Никто даже не взглянул на него. Чтобы придать себе силы, он сосредоточился на том, как ему хочется выпить. Впереди по дороге горели красные огни, похоже, бар, и он прямиком к ним направился.

— Неразбавленного! — бросил он бармену.

— Откуда вы взялись, сынок?

Бруно на него воззрился. Двое мужчин справа от него тоже смотрели на бармена.

— Я просил шотландского.

— Мы здесь спиртным не торгуем, приятель.

— Здесь считается территория парка? — голос у него сорвался на фальцет.

— Спиртным не торгуют во всем штате Техас.

— Тогда налейте вон того! — Бруно кивнул на бутылку хлебной водки, стоящую на стойке перед мужчинами.

— Угощайтесь. Раз уже парню так невтерпеж, — сказал один из мужчин, налил водки в стакан и пододвинул к Бруно.

Пойло по-техасски драло горло, но восхитительно грело желудок. Бруно предложил заплатить, но мужчина отказался.

Послышался вой приближающейся полицейской сирены.

Вошел мужчина.

— Что там такое? Несчастный случай? — спросил кто-то.

— Я ничего не видел, — равнодушно обронил тот.

Брат мой! — подумал Бруно, оглядывая того с головы до ног, но подходить к нему и заводить разговор, по всей видимости, не следовало.

Он чувствовал себя прекрасно. Мужчина все предлагал выпить, и Бруно пропустил три порции одну за другой. Поднимая стакан, он заметил на руке развод; извлек носовой платок и спокойно вытер кожу между большим и указательным пальцами. След оранжевой губной помады Мириам. В слабо освещенном баре он был едва заметен. Бруно поблагодарил мужчину за водку, не спеша вышел в ночную тьму и пошел по правой стороне дороги, высматривая такси. У него не было желания оглянуться на огни парка. Он уже и думать забыл про парк, сказал он самому себе. Прошел трамвай, Бруно нагнал его и вскочил на ходу. Ему понравился залитый светом салон, он перечитал в нем все объявления. Какой-то мальчонка вертелся на сиденье через проход. Бруно перебросился с ним несколькими словами. У него все время возникало желание позвонить Гаю и с ним повидаться, но Гая, понятно, здесь не было. Бруно хотелось как-то отпраздновать это событие. Можно было бы еще раз позвонить матери Гая, позвонить просто так, но, если подумать, это едва ли разумно. Только это одно и омрачало ему вечер — невозможность увидеться с Гаем или хотя бы поговорить, написать письмо. Со всем этим придется повременить. Гая, разумеется, будут допрашивать в полиции. Но он свободен! Дело сделано, сделано, сделано! В приступе благодушия он взъерошил мальчишке волосы.

Мальчишка сперва обалдел, но затем улыбнулся в ответ на приветственную ухмылку Бруно.

Но вокзале, откуда поезда отправлялись в Атчисон, Топеку и Санта-Фе, он купил верхнее место в спальном вагоне на поезд, отбывающий в половине второго ночи; у него оставалось полтора свободных часа. Все было в полном ажуре, и он был невероятно счастлив. В закусочной рядом с вокзалом он купил пинту виски и наполнил фляжку. Он подумал, не отправиться ли взглянуть на дом Гая, взвесил все «за» и «против» и решил, что может себе это позволить. Он уже было направился к стоящему у двери мужчине спросить, как туда добраться (такси исключалось, он это понимал), когда вдруг осознал, что хочет женщину. Никогда еще ему так сильно не хотелось женщины, и этот факт доставил ему невероятное удовольствие. В Санта-Фе ему ни разу не захотелось, хотя Уилсон пару раз и свел его с бабами. Он вильнул в сторону под самым носом у человека к которому направлялся, сообразив, что лучше будет осведомиться у таксиста из тех, что ловят пассажиров на улице. Его била дрожь, до того он нуждался в женщине! Совсем не та дрожь, что бывает с похмелья.

— Я не знаю, — заявил водитель с непроницаемым веснушчатым лицом, который стоял, привалившись к крылу машины.

— То есть как это?

— А так — не знаю, и все.

Бруно раздраженно отошел.

Другой шофер оказался покладистей. На обороте фирменной карточки он написал для Бруно адрес и пару имен, хотя это было так близко, что смешно было брать такси.

Прислонившись к стене у койки в номере «Монтекарло», Гай смотрел, как Анна перелистывает альбом с семейными фотографиями, который он захватил из Меткафа. Последние два дня с Анной были просто сказкой. Завтра он улетает в Меткаф. А оттуда во Флориду. Три дня тому назад мистер Брилхарт телеграфировал, что заказ остается за ним. Его ожидало полгода работы, а потом, в декабре, начало строительства их собственного дома. Теперь у него будут для этого деньги. И деньги на развод.

— А знаешь, — тихо сказал он, — если б я не получил Палм-Бич и мне бы пришлось завтра возвращаться в Нью-Йорк и искать работу, я бы это смог и согласился на любую.

Не успел он, однако, договорить, как понял, что именно Палм-Бич дал ему мужество, импульс, дал силу воли или то, что он под ней разумеет, что без Палм-Бич эти дни с Анной могли породить в нем только чувство вины.

— Но тебе не придется, — возразила Анна, словно поставила точку, и еще ниже склонилась над фотографиями.

Он улыбнулся. Он знал, что она слушает его вполуха. А если серьезно, то сказанное не имело значения, и Анна это знала. Он тоже склонился над альбомом, давая пояснения к фотографиям, когда она спрашивала, забавляясь тем, как пристально она изучает разворот, на который мать наклеила его снимки от младенческого возраста до двадцати лет. Он улыбался на всех фотографиях, а копна черных волос оттеняла лицо, более крепкое и беззаботное, чем теперь.

— Вид у меня тогда был вполне счастливый, правда? — спросил он.

Она подмигнула.

— И очень красивый. Тут есть снимки Мириам?

Она провела большим пальцем по уголкам оставшихся листов.

— Нет.

— Я так рада, что ты захватил альбом.

— Матушка мне бы голову открутила, узнай она, что он в Мексике. — Он возвратил альбом в чемодан, чтобы ненароком не оставить в гостинице. — Самый гуманный способ знакомиться с чужими семьями.

— Гай, я подвергла тебя очень тяжелым испытаниям?

Он улыбнулся тому, как жалобно она это сказала.

— Что ты! Я ни капельки не возражал.

Он опустился на постель и привлек Анну к себе. В конечном счете он перезнакомился со всеми ее родственниками, которых встречал по двое, по трое, а то и целыми дюжинами на воскресных обедах и вечеринках у Фолкнеров. В семье любили подшучивать над тем, сколько на свете Фолкнеров, Уэдделов и Моррисонов, причем все живут в штате Нью-Йорк или на Лонг-Айленде. Ему почему-то нравилось, что у нее столько родни. Прошлогоднее Рождество, что он встретил у Фолкнеров, было самым счастливым за всю его жизнь. Он поцеловал ее в обе щеки, затем в губы. Опустив голову, он заметил на покрывале эскизы Анны, которые она набросала на листках почтовой бумаги с «шапкой „Монтекарло“», и стал рассеянно собирать их в аккуратную стопку. То были наброски к проектам, которые возникли у нее после посещения Национального музея — они побывали там днем. Она рисовала четкими черными линиями, как и он свои эскизы.

— Я думаю о нашем доме, Анна.

— Тебе хочется большой.

— Да, — улыбнулся он.

— Пусть будет большой.

Она затихла в его объятиях. Они одновременно вздохнули, и она хихикнула, когда он обнял ее покрепче.

До этого она возражала против размеров дома. Гай замыслил дом в виде буквы «Y», и спор шел о том, чтобы пожертвовать одним из ответвлений в развилке. Но Гай любил свой замысел только в полном виде. Дом обойдется в приличную сумму, много больше двадцати тысяч, но Гай рассчитывал, что после Палм-Бич посыпятся заказы от частных фирм, которые займут мало времени, но принесут хорошие деньги. Анна говорила, что отец просто мечтает сделать им свадебный подарок, оплатив строительство переднего крыла, но для Гая это было так же неприемлемо, как вообще обойтись без него. Он увидел силуэт дома, белый и четкий на фоне коричневого комода у противоположной стены. Дом восставал из белой скальной породы, той самой, что он видел недалеко от города Олтона на юге Коннектикута. Дом длинный и приземистый, с плоской крышей, будто сотворенный алхимической реакцией из самой этой породы подобно кристаллу.

— Я, возможно, назову его «Кристаллом», — заметил Гай.

Анна задумчиво подняла глаза к потолку.

— Я не люблю, когда домам дают имена, не люблю и самих имен. «Кристалл» мне, пожалуй, и не понравится.

Гай почувствовал легкую обиду.

— Это куда лучше, чем «Олтон». До чего же бесцветное имя! Вот тебе типичная Новая Англия. Теперь возьмем Техас…

— Прекрасно, вот и бери свой Техас, а я возьму Новую Англию, — осадила его Анна с улыбкой, потому что на самом деле ей нравился Техас, как Гаю нравилась Новая Англия.

Гай поглядел на телефон со странным предчувствием, что тот сейчас зазвонит. У него слегка кружилась голова, словно он принял слабое возбуждающее лекарство. Анна объяснила, что Мехико-сити расположен высоко над уровнем моря, поэтому люди так себя и чувствуют.

— Мне кажется, я сегодня мог бы позвонить Мириам, поговорить с ней и все бы обернулось как надо, — медленно произнес Гай, — мне кажется, я смог бы найти нужные слова.

— Телефон к твоим услугам, — совершенно серьезно ответила Анна.

Прошла минута, он услышал, как Анна вздохнула.

— Который час? — спросила она, садясь. — Я обещала маме вернуться к двенадцати.

— Семь минут двенадцатого.

— Не хочешь перекусить?

Она распорядилась принести что-нибудь из гостиничного ресторана. Им подали нечто багряного цвета, что ни капли не напоминало яичницу с ветчиной, однако, согласились они, оказалось вполне вкусным.

— Я рада, что ты вырвался в Мексику, — заметила Анна, — а то получалось, что я ее хорошо знаю, а ты нет, вот я и хотела, чтобы ты с ней познакомился. Только Мехико-сити не похож на остальную страну, — продолжала она, неторопливо очищая тарелку. — Он рождает ностальгию, как Париж или Вена, и тебя все время тянет вернуться, что бы ты здесь ни пережил.

Гай нахмурился. Как-то летом он побывал в Париже и Вене с одним своим знакомым, канадским инженером Робертом Тричером; тогда у них не было денег. Это были совсем не те Вена и Париж, какие знала Анна. Он посмотрел на сладкую булочку, которую Анна намазала для него маслом. Бывали минуты, когда ему страстно хотелось испытать все то, что когда-либо испытывала Анна, знать, что она чувствовала в каждый час своих детских лет.

— Что ты имела в виду, когда сказала «что бы ты здесь ни пережил»?

— Я имела в виду, даже если ты здесь болел. Или тебя обокрали. — Она подняла глаза и улыбнулась, но свет лампы, отражаясь в синей дымке ее взгляда и ложась полумесяцем на темноватую радужную оболочку зрачков, сообщал ее лицу какую-то загадочную печаль. — Мне кажется, этот город привлекает своими контрастами. Как люди, состоящие из несовместимых крайностей.

Гай глядел на нее во все глаза, продев палец сквозь ручку кофейной чашки. Ее настроение или, возможно, ее слова почему-то вызвали у него чувство неполноценности.

— Жаль, что во мне нет несовместимых крайностей.

— О-го-го! — И она рассмеялась своим привычным веселым смехом, который доставлял ему наслаждение, даже если она смеялась над ним, даже если она и не думала объяснять, почему смеется.

Он вскочил.

— А не угоститься ли нам пирогом! Я извлеку его из воздуха, как джинн. Роскошный пирог!

Он вытащил из чемодана жестяной короб. Как же он позабыл про пирог, про испеченный матерью пирог с домашним черносмородиновым вареньем, которое он нахваливал по утрам за завтраком?

Анна позвонила в бар на первом этаже и заказала какой-то особый ликер, который пробовала раньше. Ликер оказался густого пурпурового цвета, как начинка пирога, и его подали в узких рюмочках на длинной ножке, не шире обычного пальца в диаметре. Официант ушел, они подняли рюмки, и тут телефон разразился серией лихорадочных звонков.

— Вероятно, мама, — заметила Анна.

Гай поднял трубку. На том конце далекий голос что-то сказал телефонистке, затем стал слышен отчетливо, зазвучал тревожно и резко — голос его матери.

— Алло?

— Слушаю, мама.

— Гай, у нас что-то случилось.

— Что именно?

— С Мириам.

— Так что с ней? — Гай плотно прижал трубку к уху, повернулся к Анне и увидел, как она побледнела, посмотрев на него.

— Она убита, Гай. Вчера вечером… — матери не хватало дыхания.

— Что такое, мама?

— Это случилось вчера вечером, — мать говорила визгливым размеренным голосом, который Гаю довелось слышать на своем веку всего пару раз. — Гай, ее убили!

— Убили!

— Что, что? — спросила Анна, вставая.

— Вчера вечером на озере. Никто ничего не знает.

— Ты…

— Ты можешь приехать, Гай?

— Да, мама. Как? — спросил он, сжимая старомодный корпус телефона и трубку, словно из них можно было выжать ответ. — Как?

— Задушили. — Одно слово, затем молчанье.

— Ты не… — начал он. — Откуда…

— Гай, что стряслось? — Анна взяла его за руку.

— Вылетаю первым же самолетом, мама. Этой ночью. Не волнуйся, мы скоро увидимся. — Он медленно опустил трубку и повернулся к Анне: — Мириам. Она умерла.

— Убита — ты ведь сам произнес? — прошептала Анна.

Гай кивнул, но тут ему пришло в голову, что не исключена и ошибка. Если это просто сообщение.

— Когда?

Но случилось-то вчера вечером!

— Мама сказала, вчера вечером.

— Убийца известен?

— Нет. Придется лететь ночным рейсом.

— Господи всемогущий.

Он посмотрел на Анну — та застыла на месте.

— Придется лететь ночным рейсом, — повторил он как в бреду. Потом повернулся и направился к телефону заказать билет, но заказ сделала Анна, быстро что-то проговорив по-испански.

Он начал укладываться. Ему казалось, что сборы заняли несколько часов, хотя вещей было мало. Он посмотрел на коричневый комод, пытаясь сообразить, проверял ли ящики, чтобы ничего не оставить. И вот на том самом месте, где ему предстало видение белого дома, проступило смеющееся лицо — сперва полумесяцы губ, затем все остальное — лицо Бруно. Кончик языка бесстыже скользнул по верхней губе, и снова — вспышка беззвучного судорожного смеха, от которого потные волосы упали на лоб. Гай нахмурился, посмотрев на Анну.

— В чем дело, Гай?

— Ни в чем, — ответил он. Интересно, какой у него вид в настоящий момент?

Предположим, это работа Бруно. Он, понятно, не мог этого сделать, но всего лишь предположим. Его поймали? Он признался, что это убийство — часть их совместного плана? Гай легко допускал, что Бруно в истерике мог сболтнуть все что угодно. Такой психически неустойчивый ребенок, как Бруно, был совершенно непредсказуем. Гай перебрал смутные воспоминания об их разговоре в поезде и попытался вспомнить, не ляпнул ли он в шутку, от злости или под градусом что-то такое, что можно было бы счесть за согласие с безумным замыслом Бруно. Нет, не ляпнул. Он сопоставил эту свою уверенность с письмом Бруно, которое запомнил дословно: «…все подумываю об этой нашей идее двойного убийства. Уверен, ее можно осуществить. Мне трудно объяснить, но я верю в этот план целиком и полностью!»

Поглядев в иллюминатор, Гай увидел внизу сплошную тьму. Почему он не тревожится сильнее? Впереди в сумрачном туннеле салона кто-то из пассажиров полыхнул спичкой, закурив сигарету. Дымок от мексиканского табака был слабый, кисловатый и тошнотворный. Он посмотрел на часы: 4.25.

Ближе к рассвету он задремал, покорившись реву моторов, которые, казалось, упорно стремились разнести самолет, а пока раздирали его разум и пускали клочки по ветру. Он открыл глаза навстречу серому пасмурному утру и свежей мысли: Мириам убил ее любовник. Это было очевидно и более чем вероятно. Убил, поссорившись. Газеты постоянно пишут о таких случаях, и жертвами постоянно оказываются женщины вроде Мириам. Убийство молодой мексиканки расписала на первой полосе бульварная газетенка «Эль графико», которую он купил в аэропорту, — ни одной американской газеты он, как ни искал, не нашел, хотя едва не опоздал из-за этого на самолет: со снимка скалился ее любовник-мексиканец, демонстрируя нож, которым ее прирезал; Гай начал было читать, но потерял всякий интерес уже после первого абзаца.

В аэропорту Меткаф его встретил человек в штатском и попросил поехать ответить на несколько вопросов. Они вместе сели в такси.

— Убийцу нашли? — спросил Гай.

— Нет.

Человек в штатском выглядел устало, словно провел бессонную ночь; так же выглядели и все репортеры, служащие и полицейские в зале старого суда Норт-Сайда. Гай обвел взглядом большую, с деревянными панелями комнату, высматривая Бруно, и лишь после этого сообразил, что делает глупость. Когда он закурил сигарету, сосед спросил, какая марка и Гай его угостил. Собираясь в дорогу, он сунул в карман сигареты Анны — пачку «Бельмонт».

— Гай Дэниел Хайнс, проживает в Меткафе по Эмброуз-стрит, дом 717… Когда вы отбыли из Меткафа? А когда прибыли в Мехико-сити?

Заскрипели стулья. Следом глухо застучала кареткой бесшумная пишущая машинка.

К нему подошел другой мужчина в штатском, при бляхе, в расстегнутом пиджаке и с выпирающим пузом.

— Зачем вы отправились в Мексику?

— Навестить знакомых.

— Кого именно?

— Фолкнеров. Алекса Фолкнера из Нью-Йорка.

— Почему вы не сказали матери, куда отправляетесь?

— Я ей сказал.

— Она не знала, где вы остановились в Мехико-сити, — вежливо заметил мужчина в штатском и заглянул в свои записи. — В воскресенье вы отправили жене письмо с просьбой о разводе. Что она вам ответила?

— Что хочет со мной поговорить.

— Но вы не были расположены с ней больше разговаривать, не так ли? — спросил кто-то звонким тенором.

Гай взглянул на молодого полицейского и промолчал.

— Вы были отцом ее ребенка?

Он попытался ответить, но его перебили:

— С какой целью вы неделю назад приезжали в Техас повидаться с женой?

— Вам позарез нужен развод, мистер Хайнс?

— Вы влюблены в Анну Фолкнер?

Смех.

— Вы знали, что у жены был любовник, мистер Хайнс. Вы ревновали?

— Этот ребенок гарантировал вам развод, правда?

— Все! — произнес чей-то голос.

Ему сунули под нос фотографию, от злости у него все расплывалось перед глазами, но потом снимок обрел четкость — темноволосый мужчина, продолговатое лицо, красивые, без мысли, карие глаза, мужественный подбородок с ямкой; такое лицо могло принадлежать киноактеру, и Гаю не нужно было объяснять, что это любовник Мириам: лицо такого типа полюбилось ей три года тому назад.

— Нет, — ответил Гай.

— Разве вы с ней не беседовали?

— Все!

Уголки его губ сложились в горькую улыбку, однако он чувствовал что мог бы разреветься, как ребенок. Перед зданием суда он поймал такси и по пути домой прочитал в машине двойную колонку на первой полосе «Меткаф стар»:

Гай прикурил новую сигарету от предыдущей. Руки у него все еще дрожали, но чувствовал он себя немного лучше. Мысль о маньяке как-то не приходила ему в голову. Маньяк превращал убийство пусть в чудовищную, но все же случайность.

Мать ждала его в гостиной, сидя в качалке и прижав к виску носовой платок, но не стала подниматься ему навстречу. Гай обнял ее и поцеловал в щеку, с облегчением заметив, что глаза у нее сухие.

— Вчера я весь день провела с миссис Джойс, — сказала она, — но ехать на похороны я просто не в состоянии.

— И не нужно, мама.

Он поглядел на часы — было уже начало третьего. На мгновенье ему припомнилось, что Мириам, не дай Бог, закопают живой, она очнется и начнет гневно вопить. Он отвернулся и потер лоб.

— Миссис Джойс спрашивала, — тихо сказала мать, — может, тебе что известно?

Гай снова повернулся к матери. Он знал, что миссис Джойс его терпеть не может, и сам сейчас ненавидел ее за то, что она могла наговорить матери.

— Мама, не встречайся с ними больше. Ты ведь не обязана, верно?

— Нет, не обязана.

— Но спасибо, что сходила.

Наверху в своей комнате он нашел на письменном столе три письма и маленький квадратный пакетик с наклейкой магазина в Санта-Фе. В пакете оказалась коробочка, а в ней — узкий плетеный пояс из кожи ящерицы с серебряной пряжкой в форме буквы Н. Была вложена записка:

Гай вскрыл надписанный карандашом конверт, тоже отправленный из Санта-Фе, судя по марке гостиницы. Внутри был только небольшой прямоугольник плотной бумаги с надписью печатными буквами: «Меткаф красивый город». Перевернув карточку, он пробежал глазами по строчкам:

Под надписью на другой стороне что-то было подтерто. Посмотрев карточку на свет, Гай разобрал слово «Джинн». Рекламная карточка меткафской таксомоторной компании, но посланная из Санта-Фе. Это ничего не значит, ничего не доказывает, решил он, однако смял и выбросил в мусорную корзину и карточку, и конверт, и коробочку вместе с оберткой. Он вдруг понял, что Бруно ему отвратителен. Он открыл коробочку прямо в корзине и засунул ее за пояс. Роскошный был пояс, но кожа ящерицы и змей вызывала у него точно такое отвращение.

Вечером из Мехико позвонила Анна. Она хотела все знать, и он рассказал ей все, что знал сам.

— Кого-нибудь подозревают? — спросила она.

— Похоже, нет.

— Что-то, Гай, мне твой голос не нравится. Ты отдохнул?

— Еще нет.

Теперь он не мог рассказать ей про Бруно. Мать сообщила, что в его отсутствие ему пару раз звонил какой-то мужчина; у Гая не было сомнений, кто это был. Но он понимал, что сможет рассказать Анне о Бруно лишь после того, как до конца убедится сам. Он не мог заставить себя начать.

— Милый, мы только что выслали письменные показания. Ну, ты знаешь, о том, что все эти дни ты был с нами.

Он запросил о них телеграммой после беседы со следователем из полиции.

— Вот кончится следствие, и все придет в норму, — пообещал он.

Но весь вечер его грызла тревога, что он не рассказал Анне о Бруно. И не в том дело, что ему не хотелось ее пугать, а в том, подозревал он, что сам не смог бы вынести неопределенного ощущения своей личной вины.

Ходили слухи, будто Оуэн Маркмен раздумал жениться на Мириам после выкидыша и она подала на него в суд за нарушение обязательства жениться. Мириам действительно потеряла ребенка в результате несчастного случая, сообщила мать Гаю. Миссис Джойс рассказала ей, что Мириам упала дома с лестницы, наступив на подол своей любимой длинной ночной рубашки из черного шелка, которую ей подарил Оуэн. Гай поверил этому сразу и безоговорочно. В сердце его проснулись сострадание и раскаяние, каких он ни разу не испытывал по отношению к Мириам. Теперь она виделась ему до слез несчастной и совершенно невинной.

— От семи до пяти ярдов, — ответил серьезный самоуверенный молодой человек, сидящий в кресле для свидетелей. — Нет, я никого не заметил.

— По-моему, около пятнадцати футов, — сказала девушка с большими глазами, Кэтрин Смит, которая выглядела такой испуганной, словно это случилось минуту назад. — Может, чуть побольше, — добавила она тихо.

— Около тридцати футов. Я первым спустился к лодке, — заявил Ральф Джойс, брат Мириам. У него были такие же рыжие волосы и серо-зеленые глаза, как у Мириам, но тяжелая квадратная челюсть уничтожала всякое сходство. — Не сказал бы, чтобы у нее были враги. По крайней мере, чтоб пошли на такое.

— Я ничегошеньки не слышала, — убежденно произнесла Кэтрин Смит, отрицательно покачав головой.

Ральф Джойс заметил, что он тоже ничего не слышал, а Ричард Шуйлер закончил свои показания решительным:

— Никакого шума не было.

Ог бесконечных повторений убийство утратило в глазах Гая не только ужас, но даже драматизм. Это напоминало тупые удары молотка, которым все происшедшее намертво вбивалось ему в память. Было невозможно поверить в то, что эти трое находились вплотную к убийце. Только маньяк посмел бы так близко сунуться, решил Гай, это ясно.

— Вы были отцом ребенка, которого потеряла миссис Хайнс?

— Да.

Оуэн Маркмен сидел ссутулившись, сцепив пальцы рук. Хмурое пристыженное выражение скрадывало его энергичную красоту, которую Гай отметил на фотографии. На нем были серые ботинки из толстой кожи, словно он явился сюда из Хьюстона прямо с работы. Нет, нынче Мириам не стала бы хвалиться им перед знакомыми, подумал Гай.

— Вы не знаете, кто мог бы желать миссис Хайнс смерти?

— Знаю, — ответил Маркмен и указал на Гая: — Он.

Публика повернула головы поглядеть на Гая. Он подобрался и смерил Маркмена взглядом — сейчас он впервые по-настоящему его заподозрил.

— Почему?

Оуэн Маркмен долго мялся, бормотал что-то себе под нос, но в конце концов выдавил из себя единственное слово:

— Ревновал.

В подтверждение сказанного Маркмен не смог привести ни одного убедительного довода, но после него обвинения в ревности посыпались со всех сторон. Даже Кэтрин Смит пискнула:

— Я тоже так думаю.

Адвокат Гая хихикнул. В портфеле у него лежали письменные показания Фолкнеров. Его хихиканье вызвало у Гая отвращение. Гай терпеть не мог судебные разбирательства Они напоминали ему грязную игру, чья цель не установить истину, а дать адвокату возможность схватиться с коллегой и выбить того из седла на какой-нибудь процессуальной закорючке.

— Вы отказались от солидного заказа… — начал коронер.[12]

— Я от него не отказывался, — возразил Гай, — я написал заказчикам, что он мне не нужен, еще не получив его.

— Вы послали телеграмму. Вы не желали, чтобы жена туда за вами последовала. Но, узнав в Мексике, что жена потеряла ребенка, вы отправили в Палм-Бич еще одну телеграмму с просьбой рассмотреть вашу кандидатуру на получение заказа. Почему?

— Потому что решил, что она за мной не последует. Я подозревал, что она намерена тянуть с разводом до бесконечности. Но я собирался повидаться с ней на этой неделе, чтобы обсудить развод.

Гай утер со лба капельки пота и заметил, как его адвокат огорченно поджал губы: он не хотел, чтобы Гай затрагивал вопрос о разводе в связи с переменой своего отношения к заказу. Но Гаю было наплевать. Он сказал правду, и пусть обходятся с ней, как сочтут нужным.

— Как вы считаете, миссис Джойс, муж вашей покойной дочери способен устроить такое убийство?

— Да, — ответила миссис Джойс, на мгновенье замявшись и поднимая голову. Ее воспаленные веки почти прикрыли проницательные глаза, как это Гай не раз видел в прошлом, и трудно было понять, на что именно устремлен их взгляд. — Ему был нужен развод.

На это миссис Джойс указали, что всего несколько минут тому назад она утверждала, будто дочь хотела развода, а Гай Хайнс нет, потому что все еще ее любил.

— Если развода хотели обе стороны, а что мистер Хайнс его хотел, так это доказано, почему развод не состоялся?

Суд оживился. Эксперты по отпечаткам пальцев пришли каждый к разному заключению. Хозяин скобяного магазинчика, куда Мириам заходила накануне дня убийства, не мог толком сказать, кто с ней был — женщина или мужчина, и тот факт, что его проинструктировали в пользу мужчины, как-то утонул в новой волне смешков. Адвокат Гая пустился в разглагольствования о расстоянии между Меткафом и Мехико-сити, о письменных показаниях Фолкнеров, но Гай был уверен, что одна лишь его прямота снимет с него любое подозрение.

Подводя итоги разбирательства, коронер сделал предположение, что убийство, скорее всего, совершил маньяк, не известный ни жертве, ни другим сторонам. В вердикте фигурировали «неизвестное лицо или лица», и дело было передано на расследование в полицию.

На другой день — Гай как раз уезжал из дома и прощался с матерью — пришла телеграмма: «Теплый привет с золотого запада тчк Без подписи».

— От Фолкнеров, — поспешно заявил он матери.

Та улыбнулась.

— Скажи Анне, чтобы хорошенько заботилась о моем мальчике.

Она притянула его к себе, нежно взяв за ухо, и поцеловала в щеку.

Он все еще комкал в руке телеграмму от Бруно, когда приехал в аэропорт. Тут он разорвал ее на мелкие клочки и выбросил в проволочную корзину для мусора у края летного поля. Но ветер повыдул все клочки до последнего, и они понеслись по бетону, весело приплясывая на солнце, как конфетти.

Гай мучился, пытаясь прийти к окончательному ответу — Бруно или не Бруно? — но потом махнул рукой. То, что это могло быть делом рук Бруно, представлялось слишком уж невероятным. Могла ли рекламная карточка меткафской таксомоторной компании служить веским доказательством? Бруно вполне мог найти эту карточку в Санта-Фе и послать Гаю, это было бы в его духе. Тут, конечно, маньяк виноват, как считают коронер и все остальные, а если нет, то куда вероятнее, что убийство подстроил Оуэн Маркмен. Он выбросил из головы Меткаф, Мириам и Бруно и весь ушел в работу над «Пальмирой», которая, как он понял в первый же день, потребует от него всех наличных запасов дипломатического такта, строительных знаний и просто физических сил. Он выбросил из головы все свое прошлое, которое, при всех его превосходных целях и борьбе за их претворение, при всех скромных успехах, что он добивался, выглядело ничтожным и низменным по сравнению с великолепным главным зданием загородного клуба. В своей памяти он оставил одну только Анну. По мере погружения в новое творение в нем росло чувство, что он возрождается к другой, более совершенной жизни.

Фотокорреспонденты из разных газет и журналов отсняли главное здание, плавательный бассейн, купальные павильоны и террасы на ранних этапах строительства. Были сфотографированы и члены клуба за осмотром строительной площадки; Гай догадывался, что под этим снимком будет указана сумма, которую каждый из них пожертвовал на приют царственного отдохновения. Порой Гай подумывал, уж не объясняется ли отчасти его восторженность огромными деньгами, вложенными в осуществление проекта, обилием стройматериалов и площадей, оказавшихся в его распоряжении, лестью богачей, которые наперебой зазывали его в гости. Гай отклонял их предложения. Он понимал, что, возможно, упускает из-за этого небольшие заказы, которые были бы очень кстати зимой, но понимал он и то, что решительно не способен принудить себя вести светскую жизнь, какую большинство архитекторов воспринимали как само собой разумеющееся. Когда ему хотелось провести вечер в компании, он ехал за несколько миль автобусом к Кларенсу Брилхарту, они вместе обедали, слушали пластинки и вели беседы. Кларенс Брилхарт, управляющий клубом «Пальмира», в прошлом маклер, был высокий старый седой джентльмен; Гай часто ловил себя на мысли, что хотел бы иметь такого отца. Больше всего Гая восхищал дух неспешной праздности, свойственный Брилхарту как в собственном доме, так и на стройплощадке с ее суетой и лихорадкой. Гай надеялся в старости походить на него. Но он знал про себя, что слишком нетерпелив, всегда был слишком нетерпеливым. А поспешность, и это он тоже знал, неизбежно роняет достоинство. Вечерами Гай большей частью читал, писал длинные письма Анне или просто заваливался спать, потому что к пяти утрам уже бывал на ногах и нередко весь день сам работал с паяльником или раствором или орудовал мастерком. Почти всех рабочих он знал по имени. Ему нравилось оценивать нрав строителя и прикидывать, насколько он отвечает или не отвечает общему духу строительства. «Как будто дирижируешь симфоническим оркестром», — сравнил он в письме к Анне. В сумерках, когда он садился под кустами на поле для гольфа выкурить трубку и смотрел сверху на четыре белых строения, он чувствовал, что его «Пальмира» будет самим совершенством. Он понял это, когда первые горизонтальные перекрытия легли на рассредоточенные мраморные стойки главного здания. Торговое здание в Питтсбурге испортил каприз заказчика, который в последнюю минуту потребовал изменить форму окон. Больничный флигель в Чикаго, на взгляд Гая, был убит карнизом из более темного камня, чем предусматривалось проектом. Но Брилхарт пресекал любое вмешательство, «Пальмира» обещала безукоризненно соответствовать изначальному замыслу, а Гаю еще не доводилось создавать совершенство.

В августе он съездил на север повидаться с Анной. Она работала в отделе дизайна текстильной компании в Манхеттэне. Осенью она собиралась приобрести магазин на паях во своей знакомой, тоже дизайнером. О Мириам они впервые заговорили лишь в четвертый — последний — день пребывания Гая. Они стояли у ручья за домом Анны, выйдя напоследок прогуляться вдвоем: через несколько минут Анне предстояло везти его в аэропорт.

— Как ты думаешь, Гай, это Маркмен? — вдруг задала вопрос Анна; он кивнул в ответ, и она добавила: — Это страшно, но я почти уверена.

А потом он как-то вечером вернулся от Брилхарта к себе в комнату, которую снял вместе с мебелью, и нашел два письма — от Бруно и от Анны. Бруно писал из Лос-Анджелеса, мать переслала его письмо из Меткафа. Его поздравляли с работой в Палм-Бич, желали успехов и умоляли черкнуть пару слов. Постскриптум гласил:

Боль началась в голове и медленно спустилась к ногам. Оставаться одному в комнате было невыносимо. Он вышел в бар и, не успев сообразить, что делает, опрокинул две рюмки хлебной водки, а следом и третью. Он поймал себя на том, что изучает в зеркале над баром отражение собственного загорелого лица, и поразился, какие у него бессовестные и бегающие глаза Это совершил Бруно. Уверенность обрушилась на него с непреложностью, не оставляющей лазейки сомнению, подобно катастрофе, упорно не замечать которую все это время было способно одно лишь слепое безумие. Он скользнул взглядом по стенам маленького бара, словно ждал, что они вот-вот рухнут и погребут его под обломками. Это совершил Бруно. То, что Бруно гордился обретенной теперь Гаем свободой, могло иметь только одно объяснение. Как постскриптум. Как, может быть, и поездка на Гаити. Но что Бруно подразумевал? Гай наградил лицо в зеркале злым взглядом и опустил глаза, посмотрел на свои руки, на твидовый пиджак, фланелевые брюки, и его осенило: все это надел утром один человек, а снимать на ночь будет уже другой, тот, каким он будет отныне. Теперь он знал. В это мгновение… Он не мог бы сказать, что именно происходит, но чувствовал, что с этой минуты вся его жизнь пойдет по-другому, должна пойти по-другому.

Если он знал, что это совершил Бруно, почему он не сдал его полиции? Какие чувства он испытывал к Бруно помимо ненависти и отвращения? Или он испугался? Ясных ответов на эти вопросы у Гая не было.

Он долго боролся с искушением позвонить Анне, в конце концов не выдержал и сдался в три часа ночи. Лежа в темноте на койке, он очень спокойно поговорил с ней о будничных вещах и один раз даже рассмеялся. Анна и та не заметила ничего необычного, подумал он, опуская трубку. Он чувствовал себя непонятно в чем ущемленным и слегка встревоженным.

Мать писала, что мужчина, который звонил ему, когда он был в Мексике, и назвался Филом, звонил опять и спрашивал, как с ним связаться. Она опасалась, что это как-то связано с Мириам, и раздумывала, не сообщить ли в полицию.

Отвечая матери, Гай написал: «Я выяснил, кто этот настырный телефонист. Это Фил Джонсон, один парень, с которым я встречался в Чикаго».

— Чарли, что это за вырезки?

— Об одном моем знакомом, ма! — крикнул Бруно из ванной. Он пустил воду сильнее, склонился над раковиной и сосредоточенно уставился на блестящую никелированную затычку. Постояв так с минуту, он извлек бутылку виски, которую прятал под полотенцами в корзине для белья. Стакан разбавленного виски в руке немного унял дрожь; Бруно несколько секунд разглядывал серебряный кант на рукаве своего нового смокинга. Этот смокинг так ему нравился, что он не расставался с ним даже в ванной. В зеркале закругленные лацканы смокинга служили рамкой для портрета праздного молодого человека, склонного к безрассудным таинственным приключениям, наделенного чувством юмора и глубиной натуры, властного и утонченного (полюбуйтесь, как изящно он держит стакан между большим и указательным пальцами, словно в великолепном тосте), — молодого человека с двойной жизнью. Он выпил за собственное здоровье.

— Чарли?

— Сейчас, мамик!

Он обвел ванную диким взглядом. Окон не было. Последнее время такое случалось с ним раза два в неделю. Через полчаса после того, как он вставал ото сна, у него возникало ощущение, будто кто-то его душит, упираясь коленями в грудь. Он закрыл глаза и натужно задышал — вдох, выдох — так часто, как позволяли легкие. Наконец виски подействовало. Оно угомонило раздерганные нервы, словно провело рукой по всему телу. Он выпрямился и открыл дверь.

— Бреюсь, — объяснил он.

Его мать в теннисных шортах и майке склонилась над развороченной постелью, по которой были раскиданы вырезки.

— Кто она, эта убитая женщина?

— Жена одного парня, с которым я познакомился в поезде из Нью-Йорка, Гая Хайнса, — улыбнулся Бруно. Ему нравилось произносить имя Гая. — Правда, любопытно? Убийцу до сих пор не нашли.

— Вероятно, маньяк, — вздохнула она.

Бруно сразу посерьезнел.

— Нет, не думаю. Тут очень непростые обстоятельства.

Элси выпрямилась и засунула большой палец за пояс. Небольшая выпуклость под поясом исчезла, и на какое-то мгновение она превратилась в женщину, которая неизменно являлась взгляду Бруно до прошлого года, изящную вплоть до узких лодыжек.

— У твоего приятеля Гая хорошее лицо.

— Лучше человека не встретить. Стыд и срам, что его привлекли на дознание. Он мне сказал в поезде, что вот уже пару лет как не видел жены. Да из Гая такой же убийца, как из меня! — Бруно ухмыльнулся нечаянной шутке и, чтобы не привлекать к ней внимания, добавил: — Во всяком случае, его женушка была слаба на передок…

— Миленький, — она взяла его за окантованные лацканы, — ты бы не хотел для разнообразия последить за собственным языком? Бабушка, я знаю, порой от него в ужас приходит.

— Да бабушка и не знает, что такое «передок», — возразил Бруно хриплым голосом.

Элси взвизгнула, запрокинув голову.

— Ма, ты слишком много бываешь на солнце. Мне не нравится, что лицо у тебя такое смуглое.

— А мне не нравится, что у тебя такое бледное.

Бруно нахмурился. Шершавость кожи на мамином лбу больно ранила его чувства. Он неожиданно поцеловал ее в щеку.

— Обещай мне, что хоть полчасика посидишь сегодня на солнце. Другие приезжают в Калифорнию за тысячи миль, а ты сидишь в четырех стенах!

Бруно презрительно нахмурился.

— Ма тебя совсем не интересует мой приятель!

— Напротив, интересует, только ты мне о нем что-то мало рассказываешь.

Бруно скромно улыбнулся. Нет, какая же она все-таки умница. Он впервые выложил вырезки у себя в комнате именно сегодня, потому что уверился: ни ему, ни Гаю ничего не грозит. Если он сейчас и поговорит о Гае с четверть часа, мама, скорее всего, это тоже забудет. Если вообще понадобится забыть, что вряд ли.

— Ты все прочитала? — спросил он, кивнув на постель.

— Нет, не все. Сколько принял с утра?

— Стаканчик.

— Я чую, два.

— Хорошо, мамик, пусть будет два.

— Миленький, ты бы поостерегся с утренними возлияниями, а? Пить с утра — это конец всему. Сколько я перевидела алкоголиков…

— «Алкоголик» — мерзкое слово, — оборвал Бруно, возобновляя медленное кружение по комнате. — Я чувствую себя лучше, с тех пор как немножечко увеличил дозу. Ты сама говорила, что я повеселел и у меня появился аппетит. Шотландское виски — очень чистый напиток. Некоторым идет на пользу.

— Вчера вечером ты перепил, и бабушка это заметила. Ты не думай, она не слепая.

— О вчерашнем не спрашивай, — осклабился Бруно и махнул рукой.

— Скоро придет Сэмми. Лучше оделся бы, спустился и составил нам компанию.

— У меня от Сэмми мороз по коже.

Словно пропустив его слова мимо ушей, она весело пошла к двери.

— Обещай, во всяком случае, что сегодня позагораешь.

Он кивнул и смочил языком пересохшие губы. Закрывая дверь, она улыбнулась, но он не улыбнулся в ответ: ему почудилось, будто его разом накрыл черный колпак, будто нужно от чего-то спасаться, пока не поздно. Необходимо встретиться с Гаем, пока не поздно! Необходимо избавиться от отца, пока не поздно! Необходимо многое сделать! Ему неохота торчать здесь, в бабушкином доме, обставленном в точности как их собственный — мебелью в стиле Людовика XV, неизбывного Людовика XV! Но он не знал, где бы хотел сейчас оказаться. Ему не нравится надолго расставаться с мамой, правда? Он прикусил нижнюю губу и нахмурился, хотя его маленькие серые глазки смотрели пусто. Почему она сказала, что ему не нужно пить по утрам? Еще как нужно, сильнее, чем в любое другое время суток. Он расправил плечи медленным круговым движением. С чего бы ему унывать? Вырезки на постели — это все про него. Проходила неделя за неделей, а полицейские-тупари не нашли против него ни одной улики, ни одной, если не считать вмятины от каблука, так те туфли он давно уже выбросил! Вечеринка с Уилсоном на прошлой неделе в сан-францисском отеле… да будь у него теперь возможность отпраздновать вместе с Гаем, он тако-о-е закатит! Идеальное убийство! Много ли, интересно, человек сумели бы совершить идеальное убийство на острове, когда вокруг полно народа?

Он не из тех кретинов, о которых пишут в газетах, которые убивают, «чтобы испытать, на что это похоже», а потом ничего толком и описать не могут, разве что порой ляпнут тошнотворное: «Я думал, будет интереснее». Если бы обратились к нему, он бы сказал: «Потрясающее ощущение, равного ему нет на всем свете!» («Вы не собираетесь повторить это, мистер Бруно?») «Мм-м, не исключаю», — раздумчиво и осторожно, как полярный исследователь, дающий ни к чему не обязывающий ответ на вопрос, не собирается ли он зимовать во льдах и на другой год. («Не могли бы вы немного рассказать о своих ощущениях?») Он бы придвинул к себе микрофон, поглядел в потолок, задумался, а мир бы тем временем замер в ожидании. Что он почувствовал? Как бы лучше сказать. То самое, единственное, с чем ничто не сравнится. Бабенка она в любом случае была испорченная, понятно? Все равно что прикончить маленькую горячую крысу, только она была женщиной, вот почему это назвали убийством. Один только исходивший от нее жар вызывал отвращение, и он вспомнил, как подумал тогда — тепло перестает вырабатываться еще до того, как он снимет пальцы, а когда он уйдет, она сделается холодной и отвратительной, какой и была при жизни. («Отвратительной, мистер Бруно?») Да, отвратительной. («По вашему, труп отвратителен?») Бруно задумчиво свел брови. Нет, он бы не сказал, что считает труп чем-то отвратительным. Если жертва была само зло, как Мириам, вид мертвого тела должен бы вызвать у окружающих приятные чувства, не так ли? («Власть, мистер Бруно?») О да, он ощутил невероятную власть! В ней-то самое главное. Он отнял жизнь. Далее. Никто не знает, что такое жизнь, все защищают ее как бесценное достояние, а он ее отнял. В тот вечер было все — жуткий риск, боль в руках, страх — вдруг она вскрикнет, но в миг, когда он почувствовал, что жизнь ее оставила, все прочее куда-то провалилось, осталась лишь одна непостижимая данность его деяния, тайна и чудо прекращения жизни. Люди толкуют о таинстве рождения, зачатия жизни, но это так просто! Слияние двух половых клеток! А вот как быть с тайной прекращения жизни? Почему жизнь должна была прекратиться из-за того, что он слишком крепко сжал горло женщины? И вообще — что такое жизнь, что ощутила Мириам, когда он разжал руки? Где она находилась? Нет, он не верил в посмертную жизнь. Она перестала быть, в этом и крылось чудо. Да, он сумел бы поведать репортерам о многом! («Имело ли для вас значение то, что жертвой явилась женщина?») Откуда взялся этот вопрос? Бруно растерялся, но быстро нашелся. Что ж, то, что это была женщина, добавило ему удовольствия. Нет, из этого факта он не делает вывода, что удовольствие имело сексуальный оттенок. Ненависть, понимаете ли, сродни любви. Кто это сказал? Он с этим решительно не согласен. Нет, лучше он скажет так: убей он мужчину, удовольствие было бы не столь острым. Разве что этим мужчиной оказался бы его отец.

Телефон…

Бруно уже давно не сводил с него глаз. Любой телефон наталкивал на мысли о Гае. Сейчас он мог бы связаться с Гаем, позвонив всего в два места, но звонок, чего доброго, встревожит его. Гай, возможно, все еще боится. Он подождет, чтобы Гай ему написал. Письмо может прийти со дня на день — его письмо должно было дойти до Гая в конце прошлой недели. Для полного счастья Бруно не хватало одного: услышать голос Гая, получить от него весточку, что все у него хорошо. Теперь их с Гаем связывали узы покрепче братских. Много ли братьев любят своих братцев, как он любит Гая?

Бруно перебросил ногу через подоконник и оказался на балкончике из кованого железа. Утреннее солнышко приятно ласкало кожу. Лужайка, широкая и гладкая, как площадка для гольфа, тянулась до самого океана. Он увидел Сэмми Франклина — в белом теннисном костюме с ракетками под мышкой, улыбаясь во весь рот, тот шел навстречу маме. Сэмми был мужчина крупный и дряблый, как потерявший форму боксер. Он напоминал Бруно другого голливудского актеришку, который увивался за мамой, когда они приезжали сюда три года назад. Александра Фиппса. Почему их идиотские фамилии застревают у него в голове? Сэмми с довольным смешком подал маме руку, в Бруно вспыхнула и тут же погасла давняя неприязнь. Merde.[13] Он с презрением отвел взгляд от облаченного во фланель широкого зада Сэмми и обозрел пейзаж, поворачивая голову слева направо. Пара пеликанов тяжело перелетела через изгородь и плюхнулась в траву. Далеко-далеко на бледной поверхности океана он разглядел парусную шлюпку. Три года тому назад он упрашивал бабушку обзавестись парусной шлюпкой, теперь шлюпка есть, но его ни разу не потянуло выйти на ней в море.

За покрытым коричневой штукатуркой углом дома послышался перестук теннисных мячей. На первом этаже забили часы, и Бруно вернулся в комнату, чтобы не знать, сколько времени. Он любил, когда получалось ненароком взглянуть на циферблат ближе к вечеру и выяснить, что час более поздний, чем он думал. Если письма от Гая не принесут с полуденной доставкой, подумал он, можно успеть на поезд в Сан-Франциско. С другой стороны, в воспоминаниях о последнем посещении Сан-Франциско было мало приятного. Уилсон притащил в гостиницу пару каких-то итальянцев, и Бруно выставили на обед и несколько бутылок хлебной водки. Гости звонили в Чикаго по его телефону. Гостиница включила в счет два разговора с Меткафом, но второго он хоть убей не помнил. Наконец в последний день ему не хватило двадцати долларов оплатить счет. Чековый книжки у него не было, и тогда из этой гостиницы, считающейся лучшей в городе, ему не разрешили вынести чемодан, пока мама не перевела деньги телеграфом. Нет, в Сан-Франциско он не поедет.

— Чарли? — позвала бабушка высоким мелодичным голосом.

Он увидел, как повернулась резная дверная ручка, инстинктивно бросился к вырезкам на постели, но вместо этого сделал круг и нырнул в ванную, где сыпанул в рот зубного порошка. Бабушка чуяла запах спиртного не хуже тоскующего по выпивке старателя где-нибудь на Клондайке.

— Ты не хочешь со мной позавтракать? — спросила она.

Он вышел, приглаживая волосы расческой.

— Ой, как ты вырядился!

Маленькая старушка повернулась перед ним на нетвердых ногах, как манекенщица, и Бруно расплылся в улыбке. Ему понравилось платье из черных кружев поверх розового атласа.

— Напоминает один из этих балкончиков.

— Спасибо, Чарли. После завтрака я собираюсь в город. Я думала, может быть, ты захочешь со мной поехать.

— Может быть. Да, захочу, бабушка, — сказал он добродушно.

— Так это ты, оказывается, режешь мою «Таймс»! А я-то грешила на прислугу. Последние дни ты, верно, встаешь ни свет ни заря.

— Точно, — согласился Бруно.

— В дни моей юности мы вырезали из газет стихи и наклеивали в альбомы. Чем только мы их не заполняли! Что ты будешь делать с вырезками?

— Ничего, просто хранить.

— Ты не собираешь вырезки в альбомы?

— Не-а.

Она глядела на него, а Бруно хотелось, чтобы на вырезки.

— Какой же ты еще малыш! — Она ущипнула его за щеку. — У тебя только пушок на лице пробивается! Не понимаю, почему твоя мать так о тебе тревожится…

— Она не тревожится.

— …когда тебе всего лишь надо время вырасти. Давай спускайся, позавтракаем вместе. Да, да, прямо так, в пижаме.

На лестнице Бруно взял ее под руку.

— Я быстренько разделаюсь с продуктами, — сказала бабушка, наливая ему кофе, — а затем займемся чем-нибудь интересным. Я думаю, сходим в кино на хорошую картину — с убийством — или в луна-парк. Я уже и забыла, когда последний раз была в луна-парке.

От неожиданности у Бруно глаза полезли на лоб.

— Куда бы ты хотел? Ну, что до кино, то с этим можно решить на месте.

— Я бы хотел в луна-парк, бабушка.

Бруно прекрасно провел время. Он подсаживал и высаживал бабушку из автомобиля, водил по парку, хотя бабушка мало чего могла себе позволить как по части развлечений, так и в еде. Тем не менее они покатались на колесе обозрения. Бруно поведал ей о гигантском колесе в Меткафе, но она не спросила, когда он там побывал.

Когда они вернулись домой, Сэмми Франклин все еще был там — остался пообедать. Обнаружив это, Бруно нахмурился. Он знал, что бабушка жаловала Сэма не больше, чем он, и внезапно преисполнился к ней огромной нежности, потому что она так безропотно мирилась и с Сэмми, и с любым другим ублюдком из тех, кого мама приглашала к ним в гости. Чем, интересно, они с мамой занимались весь день? Сказали, что ходили в кино, смотрели одну из картин, где снимался Сэмми. Кстати, в его комнате его ждет письмо.

Бруно взлетел на второй этаж. Письмо было отправлено из Флориды Он разорвал конверт, причем руки у него дрожали так сильно, как с самого тяжкого похмелья В жизни он так не тосковал по письму, даже в скаутском лагере, когда ждал писем от мамы.

Бруно поднес письмо к глазам и перечитал его, задерживаясь взглядом на отдельных словах. Он не верил собственным глазам. Острым кончиком языка он прошелся по верхней губе и тут же убрал язык в рот. Он почувствовал, что его обобрали. Это чувство было сродни горю или даже смерти. Хуже! Он обвел взглядом комнату: и обстановка, и собственные пожитки вызывали у него одну ненависть. Потом боль сконцентрировалась в груди, и он непроизвольно разрыдался.

После обеда он затеял с Сэмми Франклином спор о вермутах. Сэмми настаивал, что чем вермут суше, тем больше его должно идти на мартини,[14] хотя и признался, что не относится к любителям этого коктейля. Бруно сказал, что тоже не любит мартини, но его не проведешь и он лучше знает. Спор продолжался и после того, как бабушка, пожелав им спокойной ночи, удалилась к себе. Они расположились в темноте на террасе второго этажа, Элси устроилась на диване-качалке, он и Сэмми стояли у перил. Бруно сбегал вниз и принес все необходимое для мартини, так ему хотелось доказать свою правоту. Каждый приготовил по коктейлю, оба отведали, и, хотя было ясно, что прав Бруно, Сэмми продолжал гнуть свое и при этом посмеивался, словно не придавал своим словам особого значения, а уж этого Бруно не мог стерпеть.

— Отправляйтесь в Нью-Йорк и хоть чему-то там поучитесь! — заорал он. Мама только что ушла в комнаты.

— Да вы сами-то себя понимаете? — возразил Сэмми. Луна окрасила его толстую скалящуюся физиономию в сине-зеленый и желтый цвета, как сыр горгонзола.[15] — Вы с утра уже не просыхаете. Вы…

Бруно схватил Сэмми за грудки и завалил назад через перила. Сэмми царапнул подошвами изразцовую плитку, рубашка на нем лопнула. Он вывернулся и нырнул в сторону, уйдя от опасности; теперь лицо у него не было синим, осталась только ровная желтоватая бледность.

— Ч-черт с вами, черт возьми?! — заорал он. — Вы что, хотели меня столкнуть?

— Нет, не хотел! — взвизгнул Бруно еще громче, чем Сэмми. Внезапно у него зашлось дыхание, как по утрам. Он отнял от лица потные напрягшиеся руки. Разве он уже не убил человека? Тогда с какой стати убивать еще одного? Но он видел Сэмми корчащимся внизу на пиках железной ограды, и ему хотелось, чтобы это было на самом деле. Он услышал, как Сэмми лихорадочно мешает хайбол.[16] Запнувшись о порожек балконной двери, Бруно прошел в дом.

— И не возвращайтесь! — крикнул вслед ему Сэмми.

Голос у Сэмми дрожал от ярости, и от этого Бруно продрал мороз по коже. В коридоре он молча прошел мимо матери. Сходя по лестнице, он цеплялся за перила обеими руками и проклинал звенящую, поющую, неуправляемую мешанину, что царила у него в голове, проклинал мартини, которое пил с Сэмми. Он ввалился в гостиную.

— Чарли, как ты обошелся с Сэмми? — спросила мать, входя следом.

— Ах, как я с ним обошелся! — Бруно помахал рукой в сторону ее расплывающегося силуэта и рухнул на диван.

— Чарли, ступай извинись перед ним.

Белое пятно ее платья приблизилось, он увидел протянутую загорелую руку.

— Ты спишь с этим малым? Ты спишь с этим малым?

Он знал, что стоит ему прилечь на диван, как он сразу вырубится, поэтому он прилег и даже не почувствовал ее прикосновения.

За месяц, что Гай прожил в Нью-Йорке, возвратившись из Палм-Бич, его тревога, его недовольство собой, своей работой и Анной постепенно обратилось на Бруно. Это из-за него ему теперь противно глядеть на снимки «Пальмиры». Бруно — вот настоящая причина его беспокойства, которое он объяснил скудостью заказов после возвращения с Флориды. Бруно втравил его на днях в бессмысленный спор с Анной по поводу того, что он не перебирается в новую студию или хотя бы не обновит мебель и ковер в старой. Бруно заставил его заявить Анне, что он не считает, будто добился удачи, и что «Пальмира» ничего не значит. Бруно заставил Анну в тот вечер тихо от него отвернуться и уйти, а его заставил дождаться, чтобы лифт закрылся, и только затем сбежать вниз, одолев восемь пролетов, и попросить у нее прощения.

Кто знает, может, это Бруно мешает ему получать заказы. Сотворение здания — акт духовный. Пока он скрывает в себе вину Бруно, он в известном смысле сам себя растлевает, и это, как он опасался, может стать заметным. Все обдумав, он решил: пусть полиция схватит Бруно. Однако проходили недели, полиция не спешила, его начала мучить мысль, что надобно действовать самому. Удерживала его, с одной стороны, неохота обвинить кого бы то ни было в убийстве, а с другой — бессмысленное, но стойкое сомнение в виновности Бруно. Чтобы Бруно да совершил такое преступление — это порой казалось ему настолько диким, что на короткое время отметало прежнюю убежденность. А порой ему начинало казаться, что и письма-то с признанием Бруно на самом деле не было. При всем том он вынужден был втайне признаться, что уверен в вине Бруно. И долгие недели, что полиция никак не могла выйти на след убийцы, эту вину, судя по всему, подтверждали. Как тогда сказал Бруно, ей и не выйти, потому что нет мотивов. После его письма к Бруно в сентябре тот замолчал на всю осень, но в канун своего расставания с Флоридой Гай получил от него сдержанное письмо; Бруно сообщал, что в декабре вернется в Нью-Йорк и рассчитывает с ним встретиться и поговорить. Гай твердо решил не поддерживать с ним никаких отношений.

Он все равно волновался — обо всем и о пустяках, но главным образом о работе. Анна призывала его к терпению, напоминала о том, что он успел себя прекрасно зарекомендовать во Флориде. Никогда еще не исходило от нее столько нежности и поддержки, в которых он так нуждался, и тем не менее он выяснил, что в минуты самого мрачного, самого строптивого настроения он не всегда готов их принять.

Как-то утром в середине декабря, когда Гай лениво рассматривал свои эскизы их будущего дома в Коннектикуте, зазвонил телефон.

— Привет, Гай. Это Чарли.

Гай узнал этот голос, почувствовал, как в нем все напряглось для схватки, но Майерс был рядом и мог его слышать.

— Как поживаете? — спросил Бруно с теплой задушевностью. — Веселого Рождества!

Гай медленно опустил трубку на рычаги и покосился на Майерса, архитектора, с которым они снимали на паях большую однокомнатную студию. Майерс склонился над своей чертежной доской. Сквозь зазор под нижней кромкой зеленой шторы были видны голуби, вперевалку склевывающие зерно, которое они с Майерсом только что насыпали на подоконник.

Телефон зазвонил снова.

— Мне бы хотелось с вами встретиться, Гай, — произнес Бруно.

Гай встал.

— Сожалею, но я не расположен с вами встречаться.

— В чем дело? — спросил Бруно с натянутым смешком. — Вы волнуетесь, Гай?

— Я просто не расположен с вами встречаться.

— Что ж. Понятно, — от обиды Бруно даже охрип.

Гай подождал, решив не вешать трубки первым, и наконец Бруно разъединился.

У Гая пересохло горло, он направился к питьевому фонтанчику в углу студии. Сразу за фонтанчиком солнце четко по диагонали ложилось на большую фотографию — вид на четыре почти завершенных здания «Пальмиры» с высоты птичьего полета. Гай повернулся к снимку спиной. Его пригласили выступить в институте, где он учился, в Чикаго, не преминула бы напомнить Анна. Ведущий архитектурный журнал заказал ему статью. Но если говорить о новых заказах, так впору было решить, будто клуб «Пальмира» стал призывом к его общественному бойкоту. А почему бы и нет? Разве он не обязан «Пальмирой» Бруно? Во всяком случае, убийце?

Снежным вечером через несколько дней они с Анной спускались по облицованным песчаником ступенькам дома по Западной пятьдесят третьей улице, где он снимал квартиру. Гай увидел на тротуаре высокого человека с непокрытой головой — тот стоял и глядел в их сторону. Его пробрала тревога, и пальцы, сами собой сжались на локте Анны.

— Привет, — произнес Бруно с тихой тоской в голосе. В сумерках его было едва видна.

— Привет, — бросил Гай на ходу, словно они не были знакомы.

— Гай!

Гай и Анна обернулись одновременно. Бруно подошел, держа руки в карманах пальто.

— В чем дело? — спросил Гай.

— Просто хотел поздороваться, спросить, как дела.

Бруно разглядывал Анну с какой-то обиженно-потерянной улыбкой.

— Прекрасно, — спокойно ответил Гай и повернулся, увлекая за собой Анну.

— Кто это? — шепнула Анна.

Гая так и подмывало обернуться. Он знал, что Бруно будет стоять на том же месте, знал, что он будет глядеть им вслед, может быть, даже сквозь слезы.

— Да так, один парень, приходил на прошлой неделе искать работу.

— Ты ему ничем не можешь помочь?

— Нет. Он пьет.

Гай нарочно завел разговор об их доме, ибо понимал — сейчас это единственная тема, на которую он может говорить и выглядеть при этом естественно. Землю он уже купил и теперь занимался фундаментом. После Нового года он собирался на несколько дней съездить в Олтон. Сидя в кинотеатре, он обдумывал, как бы отделаться от Бруно, так его напугав, чтобы тот побоялся водить с ним знакомство.

Зачем он нужен Бруно? Все кино Гай просидел сжав кулаки. В следующий раз он пообещает Бруно напустить на него полицию. И сдержит обещание. Намекнуть, чтобы Бруно поинтересовались, — в этом ведь нет большого вреда?

Но зачем он нужен Бруно?

Бруно не хотелось отправляться на Гаити, но это был хоть какой-то выход. Жить в Нью-Йорке, на Флориде или где угодно на американской земле было пыткой постольку, поскольку Гай тоже жил здесь, но не желал его видеть. Чтобы заглушить боль и тоску, он много пил, сидя дома в Грейт-Неке, а чтобы чем-то себя занять, измерил шагами весь дом и участок, вымерил спальню отца портновским сантиметром, мерил и перемеривал, упорно, переходя с места на место, наклоняясь, как не знающий усталости автомат, и только время от времени слегка сбиваясь с курса, что свидетельствовало об опьянении, а не о расстройствах. Таким-то образом он прожил десять дней после разговора с Гаем, дожидаясь, когда мама и ее подруга Эдис Леффингуэлл наконец соберутся отбыть на Гаити.

Бывали минуты, когда все его существо, как ему казалось, претерпевало некое до поры до времени непонятное превращение. Было совершенное им деяние, и, сидя в одиночестве у себя в комнате, он ощущал, что оно покоится на его челе как царский венец, который виден лишь одному ему. Любой пустяк мог заставить его расплакаться. Как-то раз ему захотелось бутерброд с икрой, потому что он заслуживал самой лучшей, крупнозернистой черной икры, а в доме была только красная, и он послал Герберта купить черную. Он съел четверть бутерброда на поджаристом хлебце, запивая разведенным виски, и едва не заснул, уставившись на треугольный хлебец, который в конце концов начал загибаться с угла. Он не сводил с него глаз, и вот уже бутерброд перестал быть бутербродом, стакан с выпивкой — стаканом, и только золотистый напиток в стакане был частью его самого, и он все выпил до дна. Пустой стакан и загнувшийся хлебец зажили своей жизнью, они издевались над ним, отказывая в праве распоряжаться собой. В эту минуту внизу отъехал и укатил по дорожке фургон мясника. Бруно сердито проводил его взглядом, потому что все на свете вдруг обрело самостоятельное существование и так и норовило сбежать от него — фургон, бутерброд, стакан и деревья, которые хоть и стояли на месте, все равно третировали его, как и этот дом, где он чувствовал себя заключенным. Он стукнул по стене сразу обоими кулаками, схватил бутерброд, искрошил его наглую треугольную ухмылку и сжег по кусочкам в пустом камине, и икринки лопались как маленький народец, гибли в огне, и каждая уносила с собой одну жизнь.

Элис Леффингуэлл, он с мамой и экипаж из четырех человек, включая двух пуэрториканцев, отплыли на Гаити в середине января на паровой яхте «Сказочный Принц», которую Элис всю осень и зиму выцарапывала у бывшего мужа. Этим плаванием она отпраздновала свой третий развод; Бруно с матерью были приглашены заблаговременно за несколько месяцев. Удовольствие, что Бруно получал от плавания, вдохновило его первые дни напустить на себя равнодушную и скучающую мину. Никто не обратил на это внимания. Элис и Элси все дни и вечера болтали в каюте, а по утрам отсыпались. Чтобы оправдаться в собственных глазах за радость, какую он испытывал вопреки унылой перспективе — проторчать целый месяц на яхте в обществе старой кошелки Элис, — Бруно внушил себе, будто здорово перенервничал, опасаясь, как бы полиция не напала на его след, и теперь ему требуется обмозговать на досуге, как лучше избавиться от отца. Он также прикинул, что чем больше времени пройдет, тем больше вероятности, что Гай переменит к нему отношение.

На борту он разработал несколько ключевых планов убийства отца, с точки зрения которых все остальные планы, уточненные на месте, будут всего лишь вариациями. Бруно очень гордился этими планами. Один предусматривал убийство из револьвера в отцовской спальне, другой — нож и два пути бегства, а еще один — револьвер, нож и удавку на выбор, в гараже, куда отец ежедневно в половине седьмого ставит машину. У последнего плана был свой минус — в гараже недостаточно темно, зато он был сравнительно прост. В его воображении все планы срабатывали как по мановению волшебной палочки. Однако стоило ему предать бумаге очередную тщательную разработку, как бумагу приходилось тут же и рвать по соображениям безопасности. Он чертил и рвал планы до бесконечности. Когда «Сказочный Принц», обогнув мыс Майзи, взял курс на Порт-о-Пренс, весь океан от Бар-Харбора до самых южных из виргинских островов был засеян расчлененными семенами его идей.

— Царская гавань для моего «Принца»! — воскликнула Элис и расслабилась, погружаясь в усыпляющую болтовню с мамой.

Бруно — он сидел в тени за углом кабины — смял листок, на котором чертил, и поднял голову. Слева на горизонте неясной серой кромкой обозначился берег. Гаити. Увиденный берег казался еще более далеким и чужеземным, чем когда его не было видно. Гай отступал все дальше и дальше. Бруно выбрался из шезлонга и подошел к поручню по левому борту. Они проведут на Гаити не один день, а потом поплывут еще дальше на юг. Бруно застыл, как изваяние, чувствуя, что горечь жжет его изнутри, как снаружи тропическое солнце жгло его голые бледные икры. Он решительно порвал план в клочья и, разжав над водой пальцы, пустил обрывки на волю. Ветер подхватил их и капризно погнал вперед.

Не менее важно, чем спланировать, было, конечно, найти исполнителя. Он сделал бы это своими руками, подумал Бруно, да вот беда — Джерард частный детектив при отце, выведет его на чистую воду, как ни осторожничай. Кроме того, ему хотелось еще раз проверить свою теорию убийства без мотивов. Мэтт Левин или Карлос — но они его знакомые. А пытаться договориться с человеком, не зная, согласится ли он, — дело опасное. С Мэттом Бруно встречался несколько раз, но так и не смог поговорить на эту тему.

В Порт-о-Пренсе с Бруно произошел незабываемый случай — на второй день стоянки он свалился с трапа, возвращаясь на яхту.

От влажного зноя он вконец обалдел, а ром еще усугубил положение, поддав жару. Он отправился на яхту из гостиницы «La Citadelle»[17] за мамиными вечерними туфлями, но по дороге заглянул в какой-то прибрежный бар пропустить стаканчик виски со льдом. В баре оказался один из их команды, тот самый пуэрториканец, которого Бруно невзлюбил с первого взгляда, причем вдрызг пьяный; он орал и задирался, словно ему принадлежали и «Сказочный Принц», и этот город да и вся Латинская Америка. Он обозвал Бруно «белой жопой» и разными другими словами, которых Бруно не понял, но все остальные поняли и захохотали. Бруно с достоинством удалился из бара, слишком усталый и взбешенный, чтобы вступить в драку, но с холодной решимостью обо всем доложить Элис и добиться, чтобы пуэрториканца погнали с яхты и внесли в черный список. За квартал до пирса пуэрториканец нагнал его, по-прежнему продолжая болтать. А потом, уже на трапе, Бруно швырнуло на веревочные перила и он свалился в грязную воду. Он не мог сказать, что его столкнул пуэрториканец, потому что тот его не толкал. Пуэрториканец и другой матрос со смехом выудили его, сволокли в каюту и уложили на койку. Бруно сполз с койки, добрался до припасенной бутылки рома и хватил прямо из горлышка, после чего рухнул на постель и заснул в мокром исподнем.

Много позже мать и Элис, вернувшись, его растолкали.

— Что случилось? — повторяли они как заведенные, давясь от смеха. — Что случилось, Чарли?

Их силуэты расплывались, но голоса звучали резко. Он отстранился от пальцев Элис, тронувшей его за плечо. Говорить он не мог, но знал, что хочет сказать. Что они делают в его комнате, если не пришли с известием от Гая?

— С чем? От какого Гая? — переспросила мать.

— П-шла! — заорал он обеим женщинам.

— Ой, да он, бедненький, отключился, — сказала Элис скорбным голосом, словно он был больным на пороге смерти. — Бедный мальчик. Бедный, бедненький мальчик.

Бруно дергал головой в разные стороны, пытаясь увернуться от прохладной салфетки. Он ненавидел их, ненавидел Гая! Ради него он убил, ради него увильнул от полиции, ради него затаился, когда тот попросил, ради него свалился в мерзкую воду, а Гай отказывается его даже видеть! Гай проводит время с женщиной! И никакой Гай не несчастный и не напуганный, просто у него нет на Бруно времени. Он три раза видел ее неподалеку от дома Гая в Нью-Йорке! Будь она сейчас здесь, он бы убил ее точно так же, как Мириам!

— Тише, Чарли, тише!

Гай снова женится и напрочь про него забудет. Много ли он сейчас видит сочувствия, когда эта баба провела его как сопливого мальчишку? Это к ней Гай летал в Мексику, а не просто к знакомым. Понятно, что ему хотелось избавиться от Мириам! А в поезде он ни разу не упомянул про Анну Фолкнер! Гай им воспользовался. Так что Гаю, возможно, придется прикончить Начальника, нравится это ему или нет. Убить способен любой, Гай не мог в это поверить, вспомнил Бруно.

— Пойдем выпьем, — предложил Бруно. Он соткался из воздуха посреди тротуара.

— Я не расположен с вами встречаться. Я ни о чем не спрашиваю.

— Спрашивайте, пожалуйста, я не против, — произнес Бруно со слабой улыбкой. Взгляд у него был настороженный. — Перейдем через улицу. Всего на десять минут.

Гай огляделся и подумал: вот же он. Зови полицию. Хватай его, вали на тротуар. Но Гай мог только стоять словно каменный. Он заметил, что Бруно засунул руки глубоко в карманы, словно нащупывает там револьвер.

— Десять минут, — повторил Бруно, пытаясь смягчить его улыбкой.

Уже много недель Бруно не давал о себе знать. Гай попытался оживить злость, которую испытал в тот снежный вечер, свою решимость сдать Бруно полиции. Это была решающая минута. Гай пошел с Бруно. Они вошли в бар на Шестой авеню и заняли кабинку в глубине.

Бруно улыбнулся пошире.

— Чего вы боитесь, Гай?

— Решительно ничего.

— Вы счастливы?

Гай сидел на краешке стула, словно аршин проглотил. Напротив, подумал он, сидит убийца. Эти руки сжимали горло Мириам.

— Послушайте, Гай, почему вы не рассказали мне про Анну?

— Что вам за дело до Анны?

— Мне бы хотелось просто знать про нее, вот и все. Я имею в виду тогда, в поезде.

— Бруно, это наша последняя встреча.

— Почему? Я хочу, Гай, чтобы мы были друзьями.

— Я намерен сдать вас полиции.

— Почему не сделали этого еще в Меткафе? — спросил Бруно, и в глазах его появился слабый розовый блеск; он спросил так, как мог спросить только он, — голосом беспристрастным, грустным и в то же время торжествующим. Как ни странно, внутренний голос Гая задавал ему тот же вопрос и с той же самой интонацией.

— Потому что у меня не было полной уверенности.

— Что мне нужно сделать, представить письменное заявление?

— Я все равно хочу потребовать, чтобы вас проверили.

— Нет, не можете. У них будет больше улик против вас, чем против меня, — возразил Бруно, пожимая плечами.

— О чем вы говорите?

— В чем, по-вашему, они смогут меня обвинить? Ни в чем.

— Я могу им все рассказать! — на Гая внезапно накатило бешенство.

— Если я решу заявить, что вы мне за это заплатили, — заявил Бруно, самодовольно сдвигая брови, — все частности станут на место.

— Плевал я на частности.

— Вы-то можете, а вот закон едва ли.

— И что это за частности?

— Письмо, что вы написали Мириам, — не спеша перечислил Бруно, — прикрытие в виде отказа от заказа. Весьма удобное путешествие в Мексику.

— Вы рехнулись!

— Посмотрите фактам в лицо, Гай! Вы говорите бессмыслицу! — истерический голос Бруно перекрыл даже музыкальный автомат, взревевший в двух шагах. Он провел ладонью по столу в сторону Гая, затем сжал руку в кулак. — Гай, вы мне нравитесь, честное слово. Мы должны разговаривать друг с другом по-другому!

Гай не шевельнулся. Перекладина стула врезалась ему в икры.

— Я не желаю вам нравиться.

— Гай, если вы настучите в полицию, мы оба попадем за решетку, только и всего. Разве это неясно?

Гай уже думал об этом, и думал раньше. Если Бруно станет держаться своих лживых показаний, процесс может стать бесконечным, а решение по нему так и не будет принято, разве что Бруно сломается, но Бруно никогда не сломается. Гай понял это по той миниакальной сосредоточенности, с какой Бруно сейчас в него вперился. Да наплюй на него, сказал себе Гай. Держись от него подальше. Пусть полиция сама его ловит. Такой псих и убить способен, если не так пальцем двинешь.

— Вы не сдали меня в Меткафе, Гай, потому что я вам нравлюсь. По-своему.

— Вы мне совсем не нравитесь.

— Но вы не собираетесь меня закладывать?

— Нет, — процедил Гай сквозь зубы. Его поражала невозмутимость Бруно. Бруно совсем его не боялся. — Не заказывайте мне по второй, я ухожу.

— Еще минутку.

Бруно извлек из бумажника деньги и расплатился с официантом. Гай продолжал сидеть, скованный ощущением незавершенности.

— Красивый костюм, — улыбнулся Бруно, кивком указав на пиджак Гая. На его новый костюм из серой фланели в белую полоску. Куплен на гонорар за «Пальмиру», подумал Бруно, и новые туфли, и новый портфель крокодиловой кожи, стоящий на соседнем стуле. — Куда вам сейчас нужно?

— В деловой центр, — ответил Гай. На семь часов он договорился о встрече с представителем вероятного заказчика в гостинице на Пятой авеню. Гай посмотрел в жесткие тоскливые глаза Бруно и решил, что тот наверняка считает, будто он торопится к Анне. — Чего вы добиваетесь, Бруно?

— Вы знаете, — тихо ответил Бруно. — Того, о чем мы говорили в вагоне. Обмена жертвами. Вы убьете моего отца.

Гай презрительно фыркнул. Он знал ответ еще до того, как Бруно открыл рот, подозревал еще со смерти Мириам. Он уставился в застывшие, все еще тоскливые глаза Бруно, завороженный их холодным безумием. Однажды в детстве, припомнилось ему, он вот так же смотрел на идиотика-олигофрена — с бесстыдным любопытством, которое ничто не могло подавить. Да, с любопытством и страхом.

— Я же говорил, что позабочусь о каждой мелочи, — сказал Бруно, вздернув уголок губ в смешной виноватой ухмылке. — Будет очень просто.

Он меня ненавидит, вдруг пришло Гаю в голову. Он бы и меня с удовольствием прикончил.

— И вы знаете, что я предприму, если вы не согласитесь, — и Бруно изобразил, как щелкает пальцами, но его рука так и осталась беспомощно и лениво лежать на столешнице. — Я наведу на вас полицию.

Наплюй на него, внушал себе Гай, наплюй!

— Это меня ни в малейшей степени не пугает. Доказать, что вы сумасшедший, — что может быть проще!

— Я не больше сумасшедший, чем вы!

Их разговор закончил сам через минуту Бруно, заявив, что в семь встречается с мамой.

Следующую встречу, которая была много короче, Гай, по его мнению, тоже проиграл, хотя в то время ему показалось, что выиграл. Как-то вечером в пятницу, когда Гай спустился из студии, чтобы поехать к Анне на Лонг-Айленд, Бруно попытался его перехватить. Гай просто-напросто отодвинул его плечом и сел в такси. Однако ощущение, что он в прямом смысле сбежал, породило в нем чувство стыда и начало исподволь подтачивать чувство собственного достоинства, которое до сих пор он хранил в неприкосновенности. Жаль, что он ничего не сказал Бруно. Жаль, что на миг не встретил его лицом к лицу.

После этого случая несколько дней Бруно чуть ли не каждый вечер маячил на противоположном тротуаре перед входом в его студию. А если не там, то напротив его дома, словно заранее знал, в какие из вечеров Гай вернется со студии прямо к себе. Теперь они не обменивались ни словом, ни знаком, только возникала высокая фигура Бруно, прячущего руки в карманах длинного, военного покроя пальто, сидевшего на нем как влитое. Только взгляд ему вслед. Гай его чувствовал, хотя и не оглядывался, пока фигура не исчезла из виду. Так длилось две недели. Потом пришло первое письмо.

Оно было на двух страницах. Первая с планом дома Бруно, участка и близлежащих дорог и с маршрутом для Гая, аккуратно выписанным чернилами — пунктиром и прямыми линиями, проведенными по линейке. Вторая содержала текст, отпечатанный на машинке через один интервал — изложенный с предельной ясностью план убийства отца Бруно. Гай все порвал, но сразу же пожалел об этом; письмо следовало сохранить как улику против Бруно. Он сохранил клочки.

Впрочем, сохранять их не понадобилось. Теперь аналогичные письма начали приходить раз в два-три дня. На всех стоял штемпель Грейт-Нека; видимо, Бруно жил теперь там и свои письма, каждое из которых должно было занимать у него не менее двух-трех часов, может быть, даже печатал на отцовской машинке. Иногда письма писались под пьяную руку. Это было заметно по отпечаткам и эмоциональным перехлестам в последних абзацах. Если Бруно печатал на трезвую голову, то в последнем абзаце он расписывался в своих теплых чувствах и заверял в легкости убийства. Когда же он бывал пьян, то следовали либо излияния в братской любви, либо угрозы преследовать Гая до гробовой доски, разрушить его карьеру и «любовную связь» и напоминания о том, что он, Бруно, — хозяин положения. Все необходимые сведения можно было получить из любого письма, словно Бруно предвидел, что большинство их Гай порвет не вскрывая. Но вопреки решимости следующее письмо уж обязательно разорвать, Гай каждый раз вскрывал его, заинтригованный вариациями в последнем абзаце. Из трех планов Бруно отдавал предпочтение тому, который предусматривал револьвер и проникновение в дом через черный ход, хотя в каждом письме предлагал Гаю выбирать самому.

Письма оказали на него какое-то извращенное действие. После шока, вызванного самым первым, несколько последующих его почти не взволновали. Но когда в почтовом ящике он нашел десятое, двенадцатое, пятнадцатое, он почувствовал, что письма самым непостижимым образом бьют по его сознанию и нервам. Один у себя в комнате, он частенько выкраивал с четверть часа, чтобы нащупать ущерб и попытаться его исправить. Тревога его не имеет под собой оснований, убеждал он себя, разве что он боится, как бы Бруно к нему не переменился и не попытался убить. Но на самом деле он этого не боялся. Бруно никогда не грозился его убить. Но доводы рассудка не облегчали тревоги и не делали ее менее изнурительной.

В двадцать первом письме упоминалась Анна. «Вам бы, конечно, не хотелось, чтобы Анна узнала о вашей причастности к убийству Мириам? Кто же захочет выйти замуж за убийцу? Уж понятно, не Анна. Время истекает. Мой крайний срок — первые две недели марта. После этого будет труднее».

Затем он получил револьвер. Посылку — большую коробку в коричневой бумаге — ему вручила хозяйка. Гай отрывисто рассмеялся, когда из коробки вывалился револьвер, большой блестящий люгер, совсем новенький, если не считать щербинки на рукояти, украшенной перекрестной резьбой.

В непонятном порыве Гай вытащил из глубины верхнего ящика комода свой собственный револьверчик с красивой инкрустированной перламутром рукоятью и подержал его на весу над постелью, где лежал люгер. Он усмехнулся своим действиям, поднес техасский револьвер к глазам и принялся внимательно рассматривать. Четырнадцати-пятнадцатилетним юнцом он увидел его в захламленной витрине ломбарда на нижней Главной улице в Меткафе и купил на деньги, что заработал разноской газет, купил не потому, что это был револьвер, а потому, что он был такой красивый. Его привели в восторг литая плотность оружия, соразмерность усеченного рыльца ствола. Чем глубже он изучал технический дизайн, тем больше нравился ему его револьвер, который за пятнадцать лет сменил не один верхний ящик. Гай открыл патронник и извлек патроны, числом три, затем шесть раз повернул барабан, нажимая пальцем на спуск и восхищенно прислушиваясь к глубокому мелодичному щелканью совершенного устройства. После этого он вставил патроны на место, сунул револьвер в бледно-лиловый фланелевый кисет и вернул в верхний ящик.

Как лучше отделаться от люгера? Бросить через парапет в реку? Или в мусорный бак? Выбросить с мусором? Все способы, что приходили ему на ум, казались опасными либо театральными. Он решил засунуть его в нижний ящик, на самое дно, под носки и нижнее белье, пока в голову не придет что-нибудь получше. И тут он вдруг подумал о Сэмюеле Бруно — впервые как о человеке. Наличие люгера заставило его мысленно соположить живого человека и его возможную смерть. Здесь, в этой комнате, имелись законченный портрет этого человека и его биография (в версии Бруно), план его убийства — утром в почтовом ящике оказалось очередное письмо, которое сейчас валялось нераспечатанным на постели, — и револьвер, из которого Гай предположительно должен был его убить. Пачка писем от Бруно лежала в нижнем ящике, Гай взял одно из последних.

«Сэмюел Бруно (Бруно редко именовал его „отцом“) — прекрасный образчик самого худшего, что производит Америка. Его предки — темные венгерские крестьяне немногим лучше скотины. С присущей ему жадностью он взял в жены девушку из хорошей семьи, как только это оказалось ему по средствам. Все эти годы мама кротко мирилась с его супружескими изменами, будучи убежденной в святом таинстве брачных уз. Сейчас, став стариком, он стремится начать чистую жизнь, пока не поздно, но уже слишком поздно. Я был бы рад убить его собственными руками, но это невозможно из-за Джерарда, его частного детектива, как я уже объяснял. Если вам доведется иметь с ним дело, он станет и вашим личным врагом. Он из тех, для кого все ваши мысли об архитектуре как красоте и пристойном доме для каждого — чушь собачья и кому наплевать, какая у него фабрика, лишь бы потолок не протекал на станки. Может, вас заинтересует, что его рабочие и служащие сейчас бастуют. См. „Нью-Йорк таймс“ за прошлый четверг, стр. 31 внизу слева. Они добиваются заработка, на который можно прожить. Сэмюел Бруно не моргнув глазом грабит родного сына…»

Ну кто в это поверит, расскажи он кому? Кто проглотит всю эту фантастику? Письмо, план, револьвер — словно реквизит для какой-то пьесы, предметы, составленные таким образом, чтобы придать правдоподобие истории, которой на самом деле не было и не будет. Гай сжег письмо, сжег все остальные письма и заторопился, собираясь в Лонг-Айленд.

Они с Анной намеревались покататься в автомобиле и погулять в лесу, а на другой день поехать в Олтон. Дом будет закончен к концу марта, что позволит за два месяца не спеша обставить его до свадьбы. Гай улыбнулся, глазея в окно вагона. Анна ни разу не сказала, что хотела бы справить свадьбу в июне, все получилось само собой. Не говорила она и о том, чтобы венчаться в церкви, только попросила: «Пусть это будет не опрометью». Когда он позже заявил, что не против венчания, если и она не против, Анна облегченно вздохнула, бросилась ему на шею и расцеловала. Нет, уж увольте его от еще одной трехминутной церемонии с первым встречным в свидетелях. Он принялся набрасывать на обороте конверта контур двадцатиэтажного административного здания, заказ на которое, как он выяснил на прошлой неделе, у него имелись все шансы получить. Это известие он приберег для Анны в качестве сюрприза. Он чувствовал, что будущее внезапно сделалось настоящим. Он имел все, что хотел. Сбегая по ступенькам с платформы, он заметил в маленькой толпе у входа в вокзал леопардовую шубку Анны. Он подумал, что встречи на этом вокзале навечно останутся в его памяти — как она робко-нетерпеливо пританцовывает на месте, увидев его, как улыбается и отворачивается вполоборота, словно у нее не осталось сил ждать лишние полминуты.

— Анна! — он обнял ее и поцеловал в щеку.

— Ты без шапки.

Он улыбнулся, потому что ожидал от нее именно этих слов.

— Ты тоже.

— У меня машина. А снег идет.

Она взяла его за руку, и они побежали к стоянке по хрусткому газону.

— У меня для тебя сюрприз!

— У меня тоже. Что у тебя?

— Вчера продала пять своих дизайнов.

Гай покачал головой:

— Ты меня обставила. У меня всего одно административное здание, да и то под вопросом.

Она улыбнулась, вздернув брови.

— Под вопросом? Без вопросов!

— Без, без, без! — повторил он, снова целуя ее.

В этот вечер, стоя с Анной на деревянном мостике через ручей позади ее дома, Гай открыл было рот сказать: «Знаешь, что мне прислал сегодня Бруно? Револьвер». Но не то чтобы передумал, а просто тот факт, что Бруно и его с ним отношения не имеют решительно никакого касательства к их с Анной жизни, предстал перед ним во всей своей чудовищной очевидности. Он не хотел от Анны тайн, однако же эта, единственная, перевешивала все, что она о нем знала. Анне ничего не скажет имя Бруно, преследующее его как дурное наваждение.

— Ты что-то хотел сказать?

Как всегда догадалась, подумал он.

— Нет, ничего.

Она повернулась и пошла к дому, он двинулся следом. Ночь почернила землю, так что припорошенная снегом почва почти не отличалась от леса и неба. Гай снова уловил ее — эту враждебность, исходящую из купы деревьев к востоку от дома. Теплый желтый свет струился перед ним на лужайку из кухонных дверей. Обернувшись еще раз, Гай остановил взгляд на стене темноты, начинающейся с опушки. Напрягая глаза, он испытывал неудобство и облегчение одновременно, словно нажимал на больной зуб здоровым.

— Я еще погуляю, — сказал он.

Анна скрылась в доме, а он повернул назад. Ему хотелось проверить, станет ли это ощущение сильнее или слабее теперь, когда Анна ушла. Он полагался скорее на чувство, чем на зрение. Враждебность, слабая и неуловимая, все еще крылась там, где на опушке сгущался мрак. Ничего там, конечно, нет. Интересно, какое случайное соединение тени, шорохов и его собственных мыслей породило это непонятное чувство?

Он засунул руки в карманы пальто и упрямо двинулся в ту сторону.

Слабый хруст ветки заземлил его сознание, приковал внимание к одному определенному месту. Он рванулся вперед. В кустах затрещало, черная фигура отступила во мрак. Гай выложился, настиг ее в долгом броске — и распознал характерный хрипловатый вдох Бруно. Бруно дернулся в его объятиях, как огромная мощная рыба в воде, извернулся и нанес ему сокрушительный удар в скулу. Вцепившись друг в друга, они повалились на землю, каждый старался высвободить себе руки, они дрались словно не на жизнь, а на смерть. Хотя Гай держал Бруно на расстоянии вытянутой руки, тот как бешеный цеплялся ему пальцами за горло. Дыхание со свистом вырывалось из его оскаленного рта. Гай снова врезал ему по губам правой и почувствовал — все, кости сломаны, руке никогда не сжаться в кулак.

— Гай! — возмущенно взвыл Бруно.

Гай схватил его спереди за ворот рубашки, и тут драка внезапно кончилась.

— Ты знал, что это я! — гневно бросил Бруно. — Грязная сука!

— Что ты здесь делаешь? — Гай поднял его на ноги. Кровоточащие губы Бруно расползлись в гримасе, будто он собирался заплакать.

— Отпусти!

Гай оттолкнул его, тот мешком повалился на землю, но поднялся, шатаясь, и заныл.

— Ладно, убивай, если хочется! Можешь сказать, защищал свою жизнь!

Гай оглянулся на дом. В драке они-таки изрядно углубились в лес.

— Сейчас мне не хочется тебя убивать, но поймаю здесь еще раз — убью.

Бруно издал короткий победный смешок.

Гай угрожающе надвинулся. Ему не хотелось дотрагиваться до Бруно, хотя за минуту до того он с ним дрался, а в голове стучало «Убей, убей!». Гай понимал, что, даже если он убьет Бруно, тот все равно не перестанет смеяться.

— Убирайся!

— Ты готов поработать через пару недель?

— Я готов сдать тебя полиции.

— Готов сдать самого себя? — глумливо взвизгнул Бруно. — Готов все рассказать Анне, а? Готов просидеть за решеткой ближайшие двадцать лет? Я-то готов!

Он осторожно сложил ладони. Казалось, его глаза горят красным огнем; покачивающаяся фигура напоминала некий злой дух, что выступил из скрюченного черного дерева у него за спиной.

— Найди себе другого для этой грязной работы, — пробормотал Гай.

— Нет, вы его только послушайте! Ты мне нужен, и ты мой. Ладно! — смешок. — Я приступаю. Я все-таки расскажу твоей девушке. Напишу ей уже сегодня.

Он двинулся, пошатываясь, крепко споткнулся и поплелся себе восвояси, существо без костей и без формы; обернулся и крикнул:

— Если только через пару деньков сам не дашь о себе знать.

Гай сказал Анне, что схватился в лесу с каким-то бродягой. Драка стоила ему фонаря под глазом, и только, но, чтобы остаться у Фолкнеров и не ехать в Олтон на другой день, пришлось выдать себя за потерпевшего. Он заявил, что бродяга ударил его в живот, что ему нехорошо. Мистер и миссис Фолкнер пришли в ужас и убедили полицейского, который пришел осмотреть участок, в том, что на ближайшие несколько ночей им необходимо дежурство полиции. Но одного дежурства было мало. Если Бруно вернется, Гай хотел сам его встретить. Анна предложила остаться до понедельника — если ему станет хуже, будет кому за ним поухаживать. И Гай остался.

Он в жизни не испытывал такого стыда, как эти два дня в доме Фолкнеров. Ему было стыдно, что его вынудили остаться, стыдно, что утром в понедельник он пробрался в комнату Анны проверить, не положила ли горничная письмо от Бруно на письменный стол вместе с другой корреспонденцией для своей хозяйки. Письма не было. Анна уезжала в свой нью-йоркский магазин до того, как приносили почту. Тогда, в понедельник, Гай перебрал четыре или пять писем на ее столе и удрал из комнаты как воришка, опасаясь, что его застукает горничная. Однако, напомнил он самому себе, он и раньше нередко заходил к ней в комнату, когда ее не было. Иной раз, когда в доме было полно народа, он на пару минут удирал в комнату Анны побыть одному. И она радовалась, когда его там заставала. Он помедлил на пороге, прислонившись затылком к косяку, и окинул взглядом царящий в комнате погром — разобранную постель, большие альбомы по искусству, не влезающие на книжные полки, ее последние эскизы, пришпиленные чертежными кнопками к полоске из пробки вдоль одной из стен, на углу стола стакан с синеватой водой, которую она не удосужилась выпить, брошенный на спинку стула желто-коричневый шелковый шарфик, который она, видимо, решила не надевать. В комнате еще не выветрился запах жасминового одеколона, которым она в последнюю минуту брызнула на шею. Как он мечтал слить свою жизнь с ее.

Убедившись во вторник утром, что письма от Бруно по-прежнему нет, Гай отправился в Манхэттен. Работы за эти дни поднакопилось. Его все раздражало. Контракт с «Компанией Шоу по торговле недвижимостью» на новое административное здание все еще висел в воздухе. Он чувствовал, что его жизнь пошла вразброд, утратила цель, превратилась в еще больший хаос, чем после убийства Мириам. Всю неделю от Бруно не было писем, вернувшись, он нашел лишь одно, которое пришло в понедельник. В нем Бруно коротко сообщал, что маме, слава Богу, лучше и он может выйти из дома. Три недели мать Бруно, как он писал, лежала с воспалением легких в тяжелой форме, и он находился при ней.

Вернувшись в четверг вечером с собрания в архитектурном клубе, Гай узнал от квартирной хозяйки миссис Мак-Косленд, что ему три раза звонили. Четвертый звонок раздался, когда они стояли в прихожей. Бруно, сердитый и пьяный, осведомился, готов ли Гай поговорить о деле.

— Так я и думал. Я написал Анне, — заявил Бруно и повесил трубку.

Гай поднялся к себе наверх и тоже выпил. Он не верил, что Бруно написал Анне и вообще намерен писать. Он попытался взять в руки книгу, но через час позвонил Анне узнать, как там у нее, а потом беспокойство погнало его в кино на последний сеанс.

Во второй половине дня в субботу они с Анной должны были встретиться в Хемпстеде — сходить на выставку собак. Гай прикинул, что если Бруно действительно написал Анне, то письмо должно прийти утром в субботу. Судя по всему, письма она не получала. Он догадался об этом по тому, как она помахала ему рукой из своей машины, в которой его дожидалась. Он спросил, хорошо ли она накануне повеселилась у Тедди. Тедди, ее двоюродный брат, справлял день рождения.

— Чудесно. Только никто не хотел расходиться. Мы так засиделись, что я осталась на ночь. Видишь, я даже не переодевалась.

Она включила зажигание и, проскочив сквозь узкие ворота, выехала на дорогу.

Гай сжал зубы. Значит, письмо, вполне вероятно, ждет ее дома. На него вдруг нашла уверенность, что письмо и вправду пришло; теперь поздно что-нибудь предпринимать, и эта мысль лишила его силы и речи.

Они шли себе, разглядывая собак, и он отчаянно искал, что бы такое сказать.

— Эти, от Шоу, давали о себе знать? — спросила Анна.

— Нет.

Он уставился на какую-то нервную таксу и попытался сосредоточиться на том, что Анна рассказывала о какой-то таксе, которую держал кто-то из родственников.

Пока что она не знает, думал Гай, но если не узнает сегодня, то рано или поздно все равно будет знать, это вопрос времени, может быть, нескольких дней. «Что именно будет знать?» — снова и снова задавался он вопросом и сам себе отвечал, то ли для того, чтобы себя успокоить, то ли для того, чтоб помучить: что прошлым летом он познакомился в поезде с одним человеком, который потом убил его жену, и что он согласился на это убийство. Именно так обрисует ей Бруно суть дела, подбросив для убедительности пару подробностей. Да и в суде, если уж на то пошло, сможет ли Бруно, чуть-чуть исказив их разговор в поезде, представить дело как полюбовное соглашение между убийцами! Ему вдруг ясно припомнились часы, что он провел в купе Бруно, этом маленьком аду. Ненависть тогда развязала ему язык, та самая мелочная ненависть, которая заставила его клеймить Мириам тем июньским днем в парке Чапультепек. В тот раз Анну рассердило не столько то, что он говорил, сколько эта его ненависть. Ненависть тоже грех. Христос остерегал от ненависти как от прелюбодеяния и от убийства. Ненависть — само семя зла. И не сочтут ли его на Христовом суде хотя бы отчасти повинным в убийстве Мириам? И не скажет ли Анна то же самое?

— Анна, — перебил он, решив, что ее следует подготовить, а он обязательно должен знать, — если бы меня обвинили в причастности к смерти Мириам, что бы ты?.. Ты бы?..

Мир разом застыл, и они с Анной оказались в его неподвижной сердцевине.

— В причастности? Что ты этим хочешь сказать, Гай?

Кто-то его толкнул: они стояли посредине дорожки.

— Только то, что сказал. Обвинили, и ничего больше.

Она, видимо, не могла сразу найти нужные слова.

— Только обвинили бы, — продолжал Гай. — Мне просто хочется знать. Обвинили без всякого основания. Это бы не имело значения, правда?

Он хотел спросить, вышла бы она за него в этом случае, но не мог задать такой жалкий молящий вопрос.

— Гай, почему ты об этом заговорил?

— Мне просто хочется знать, вот и все!

Она оттеснила его на обочину, чтобы не мешать проходящим.

— Кто-нибудь тебя в этом обвинил, Гай?

— Нет! — возразил он, ощущая неловкость и раздражение. — Но если бы кто-то обвинил, если бы попытался сфабриковать против меня серьезное дело…

Она посмотрела на него с тем смешанным выражением огорчения, удивления и недоумения, которое он и раньше ловил в ее взгляде, когда со злости или из чувства противоречия говорил или делал что-то такое, чего Анна не одобряла, не понимала.

— Ты этого от кого-то ждешь? — спросила она.

— Я просто хочу знать! — торопил он, и вопрос-то казался таким незамысловатым!

— Когда ты вот так говоришь, — спокойно произнесла она, — я начинаю думать, что мы совсем не знаем друг друга.

— Прости, — пробормотал он. Ему почудилось, что она разрезала связующую их невидимую нить.

— Не верю я, что ты огорчен, а то бы не повторял такого! — проговорила она все тем же тихим голосом, глядя на него в упор полными слез глазами. — Это как тогда в Мехико, когда ты обрушился с обличениями на Мириам. Я не желаю… мне это не нравится, я не такой человек! У меня от этого чувство, будто я тебя совсем не знаю!

Будто я тебя не люблю, мысленно уточнил Гай. Стало быть, она, очевидно, отказывается от него, не хочет больше пытаться его узнать или полюбить. Он стоял, погружаясь в отчаяние, теряя под ногами почву, не в состоянии пошевелить пальцами или вымолвить слова.

— Да, раз уж ты меня об этом спросил, — сказала Анна, — я думаю, для меня будет иметь значение, если тебя обвинят. В свою очередь, тоже хочу спросить — почему ты это предполагаешь? Почему?

— Я не предполагаю!

Она отвернулась, отошла в самый конец дорожки и остановилась, опустив голову. Он последовал за ней.

— Анна, ты меня прекрасно знаешь. Ты знаешь меня лучше всех в мире. Я не хочу иметь от тебя тайн. Просто мне пришла в голову эта мысль, вот я тебя и спросил!

Он почувствовал, что исповедовался перед ней, и с чувством облегчения пришла мгновенная уверенность — такая же твердая, как недавнее убеждение, что Бруно написал письмо, — что Бруно не написал и не напишет.

Она равнодушно смахнула слезинку из уголка глаза.

— И вот еще что, Гай. Ты не перестанешь когда-нибудь ждать самого худшего — во всем и везде?

— Да, — ответил он. — Видит Бог, перестану.

— Вернемся к машине.

Он провел с Анной весь день и поужинал у нее дома. Никакого письма от Бруно. Гай выбросил из головы все опасения, словно кризис уже миновал.

В понедельник около восьми вечера миссис Мак-Косленд позвала его к телефону. Звонила Анна.

— Милый, я… я немножко расстроена.

— Что случилось?

Он знал, что случилось.

— Я получила письмо. С утренней почтой. Про то самое, о чем ты говорил в субботу.

— Про что именно, Анна?

— Про Мириам. Отпечатано на машинке. Без имени.

— Что в нем написано? Прочти в трубку.

Голос у Анны дрожал, но слова она выговаривала, как всегда, четко!

— «Дорогая миссис Фолкнер! Вам, вероятно, будет небезынтересно узнать, что Гай Хайнс имел к убийству своей жены куда более прямое отношение, чем в настоящее время считает полиция. Но правда выйдет на свет. Я полагаю, вам об этом следует знать, чтобы подумать, прежде чем выходить за такого двуличного типа. В придачу к этому пишущий знает, что Гаю Хайнсу недолго осталось гулять на свободе». Подписано: «Доброжелатель».

Гай закрыл глаза.

— Господи!

— Гай, ты не знаешь кто это мог написать? Гай? Ты где?

— Здесь, — ответил он.

— Так кто?

По ее голосу он понял, что она всего лишь напугана, что она ему верит и боится исключительно за него.

— Не знаю, Анна.

— Это правда, Гай? — спросила она с тревогой. — Ты бы должен был знать. С этим нужно что-то делать.

— Я не знаю, — повторил он, хмурясь. Его мысли, казалось, сплелись в запутанный узел.

— Ты должен знать. Думай, Гай. Есть люди, которых ты бы мог назвать своими врагами?

— Что на штемпеле?

— Центральный почтамт. Бумага самая обычная. Никаких «ключей».

— Не выбрасывай, я хочу сам посмотреть.

— Конечно, Гай. И я никому не скажу, я имею в виду из своих. — Пауза. — Но кто-то ведь это написал, Гай. Ты в субботу кого-то подозревал, правда?

— Я не подозревал, — у него перехватило горла. — Но такое порой случается, ты же знаешь, после разбирательств в суде. — Он отдавал себе отчет в том, что стремится покрыть Бруно так основательно, словно Бруно — это он сам, а сам он — убийца. — Когда мы сможем увидеться, Анна? Можно вечером к тебе приехать?

— Вообще-то меня с родителями ждут сегодня на каком-то благотворительном сборище. Письмо я могу выслать почтой, срочной доставкой, оно будет у тебя завтра утром.

Оно и вправду пришло на другой день — вместе с очередным планом от Бруно и последним абзацем, где тот распинался в сердечных чувствах, но при этом угрожал, упомянув письмо к Анне и пообещав продолжение.

Гай присел на край постели, закрыл лицо руками, но заставил себя их опустить. Это все ночь виновата, это она исказила плоть его мыслей, ночь, и мрак, и бессонница. Однако же и у ночи есть своя правда. Просто ночью к правде подходишь под определенным углом, но сама правда — она все та же. Если он обо всем расскажет Анне, не сочтет ли она его отчасти виноватым? Выйдет ли за него? Сможет ли? Да что он за зверь такой, что способен сидеть в комнате, где в нижнем ящике лежат планы убийства и револьвер, чтобы их исполнить?

В поредевшей предрассветной мгле он стал разглядывать в зеркале свое лицо. Рот слегка перекошен влево и вниз, совсем не его. Полная нижняя губа стала тоньше от напряжения. Он постарался заставить глаза замереть на мгновение в абсолютной неподвижности. Из-за бледного полукружия век они бросали ему в лицо неумолимое обвинение, словно глядели на своего палача.

Одеться и выйти пройтись или попытаться уснуть? Он легко ступал по ковру, бессознательно избегая участка у кресла, где скрипел паркет. «Для безопасности лучше перешагнуть через эти скрипучие ступеньки, — гласило письмо Бруно. — Как известно, сразу направо комната отца. Я все предусмотрел, все пройдет без сучка без задоринки. См. на плане, где комната дворецкого (Герберта). Ближе на всем пути никого не будет. Пол в коридоре скрипит, где я отметил крестиком… — Гай плашмя упал на постель. — Что бы ни случилось, ни в коем случае не выбрасывать люгер на участке между домом и ж.-д. станцией». Все это он уже знал наизусть, знал, как скрипит кухонная дверь и какого цвета коврик в коридоре.

Если Бруно найдет кого-то другого для убийства отца, одних этих писем с лихвой хватит, чтобы осудить Бруно. Он может поквитаться с Бруно за все зло, что тот ему причинил. Но Бруно, со своей стороны, ответит на это враньем, которое припишет ему планы убийства Мириам. Нет, Бруно просто нужно дать время подыскать другого исполнителя. Стоит ему еще немного потерпеть, выдержать Бруновы угрозы, как все кончится и он сможет спать. Если убивать будет он, то не станет пользоваться большим люгером, а использует маленький револьвер.

Гай с трудом поднялся с постели, разбитый, злой и ужаснувшийся от слов, которые только что мысленно произнес.

— Здание «Шоу», — сказал он самому себе, как бы объявляя новую сцену, как если б ему было дано собственной волей переставить стрелку с ночного пути на дневной. Здание «Шоу». Участок — сплошной газон до самого заднего крыльца, если не считать посыпанной гравием дорожки, но на нее ступать не придется… Пропустить четвертую, на последнем третью, наверху шагнуть пошире. Это легко запомнить, тут перебой ритма.

— Мистер Хайнс!

Гай вздрогнул и порезался. Положив бритву, он вышел в прихожую.

— Привет, Гай! Что, еще не надумал? — в этот ранний час голос в трубке звучал похотливо, безобразно искаженный на путаных путях ночи. — Или этого мало?

— Мне нет до тебя дела.

Бруно расхохотался.

Гай повесил трубку дрожащей рукой.

Этот звонок весь день отдавался в нем дергающейся болью. Ему до смерти хотелось увидеться вечером с Анной, он отчаянно тосковал по той минуте, когда, дожидаясь в условленном месте, заметит издалека ее фигурку. Но в то же время он хотел лишить себя ее общества. Чтобы как следует вымотаться, он совершил долгую прогулку по набережной, но спал все равно плохо, замороченный цепочкой дурных сновидений. Все пойдет по-другому, считал он, как только «Шоу» подпишет контракт и он сможет с головой уйти в работу.

Дуглас Фрир из «Компании Шоу по торговле недвижимостью», как и обещал, позвонил утром.

— Мистер Хайнс, — произнес он своим тягучим хриплым голосом, — мы получили относительно вас весьма любопытное письмо.

— Что? Какое письмо?

— Относительно вашей жены. Я не знал… Хотите, я зачитаю?

— Будьте добры.

— «Тем, кого это касается: вам, безусловно, будет интересно узнать, что Гай Дэниел Хайнс, чья жена была убита в июне прошлого года, сыграл в этом большую роль, чем известно суду. Это сообщает вам лицо знающее, которое к тому же располагает информацией, что в недалеком будущем состоится пересмотр дела, в ходе которого будет установлена его подлинная роль в преступлении». Я полагаю, мистер Хайнс, что это написал какой-то маньяк. Мне просто подумалось, что вас следует поставить в известность.

— Разумеется.

Майерс в углу со свойственной ему невозмутимостью склонился над чертежной доской, явно не прислушиваясь к разговору.

— Мне кажется, я слышал о… гм… трагедии, случившейся прошлым летом. Но о пересмотре дела речи ведь не идет, не так ли?

— Конечно нет. То есть я ничего об этом не слышал, — ответил Гай и посетовал на собственную бестолковость. Мистер Фрир всего лишь хотел узнать, не помешает ли ему что в работе.

— К сожалению, мистер Хайнс, вопрос о контракте еще не решен окончательно.

Компания выждала ровно сутки, чтобы сообщить, что его эскизы не вполне подходят и вообще ее заинтересовала работа другого архитектора. Интересно, как Бруно прознал о заказе? Впрочем, прознать он мог как угодно. Могла проскочить информация в газетах — а Бруно не пропускал ни одного сообщения об архитектурных новостях, — или он мог позвонить в студию, когда Гая здесь заведомо не было, и незаметно выудить сведения у Майерса. Гай снова бросил взгляд на Майерса и задался вопросом — не говорил ли тот с Бруно по телефону? От такого предположения отдавало абсурдом.

Теперь, когда заказ на задание сорвался, до Гая начало доходить, что он из-за этого потерял. Не будет дополнительных денег, на какие он рассчитывал к лету. Пошатнется его престиж — престиж в глазах Фолкнеров. Но ему ни разу не пришло в голову ни в связи с источником его душевных страданий, ни по каким другим причинам, что он пережил глубокое разочарование, видя, как его творческий замысел канул втуне.

Теперь оставалось только ждать, когда Бруно сообщит следующему потенциальному заказчику, потом еще одному. Грозился же он погубить ему карьеру. А его жизнь с Анной. Мысль о ней отозвалась в нем вспышкой боли. Ему подумалось, что он стал подолгу забывать о том, что любит ее. В их отношениях что-то менялось, он не мог сказать, что именно, но чувствовал, что Бруно лишает его смелости любить. Все, буквально все усугубляло его тревогу, от потери лучшей пары ботинок — он отдал их в ремонт, но забыл мастерскую — до дома в Олтоне, который уже казался ему слишком большим и вряд ли у них получится его обжить.

В студии Майерс, как обычно, корпел над заданиями чертежного агентства, а телефон Гая хранил молчание. Однажды Гай даже подумал, что Бруно не звонит специально — хочет взять его измором, чтобы, когда позвонит, Гай обрадовался бы его голосу. От этой мысли Гай самому себе стал противен; посредине рабочего дня он спустился вниз и выпил пару порций мартини в баре на Мэдисон-авеню. Они с Анной договорились встретиться за ленчем, но она позвонила и отменила свидание, он не мог вспомнить почему. Не то чтобы она была им недовольна, но ему показалось, что никаких серьезных причин отменять совместный ленч у нее не было. Она точно не говорила, что отправится покупать что-то для дома, такое он бы запомнил. Или нет? Или она поквиталась с ним за нарушение обещания пообедать с ней и ее родителями в прошлое воскресенье? Тогда он был слишком усталым и подавленным, ему никого не хотелось видеть. Похоже, они с Анной пребывают в состоянии какой-то тихой необъявленной ссоры. Последнее время он чувствовал себя слишком несчастным, чтобы навязывать ей свое общество, она же притворялась, что слишком занята, и отказывала, когда он просил о встрече. У нее было два занятия — строить планы в отношении дома и ссориться с ним. В этом не было смысла. Все на свете утратило смысл, кроме одного — бегства от Бруно. Но осмысленного способа бежать не существовало. То, что произойдет в суде, тоже будет бессмыслицей.

Он зажег сигарету и тут заметил, что держит в руке только что прикуренную. Ссутулившись над блестящей черной столешницей, он стал курить сразу две. Две его руки с зажатыми в пальцах сигаретами казались зеркальным отражением одна другой. Что он здесь делает в пятнадцать минут второго, тихо балдея от третьего стакана мартини и приводя себя в нерабочее состояние, если допустить, конечно, что работа имеется? Что делает здесь Гай Хайнс, который любит Анну и построил «Пальмиру»? У него недостает мужества даже швырнуть этот стакан с мартини в угол. Зыбучий песок. Предположим, он даст затянуть себя с головой. Предположим, он убьет для Бруно. Это так просто сделать, твердит Бруно, когда в доме останутся только отец с дворецким, а расположение комнат Гай теперь знает лучше, чем в родном доме в Меткафе. Можно также подбросить улики против Бруно — оставить в комнате люгер. Единственная конкретная мысль. Он подумал о Бруно и непроизвольно сжал кулаки, но сам устыдился беспомощности этих стиснутых кулаков, лежащих перед ним на столешнице. И чтобы его мысли впредь не забредали в тот дом! Ведь именно этого добивается Бруно.

Он намочил платок в стакане с водой и отер лицо. Порез засаднил. Он взглянул в зеркало сбоку на стене. Порез начал кровоточить — крохотная красная метка рядом с едва заметной ложбинкой на подбородке. Ему захотелось врезать кулаком по подбородку в зеркале. Он вскочил и пошел расплатиться.

Но, побывав там раз, его мысли проторили туда дорожку. Ночами, когда сон бежал от него, он разыгрывал сцены убийства, и это успокаивало его как наркотик. Он совершал не убийство, но некое действие, призванное избавить его от Бруно, удар ланцетом, отсекающий злокачественную опухоль. Ночью отец Бруно был не человек, а предмет, как и сам он был не человек, а орудие. Разыгрывать это, оставлять люгер в комнате, а затем рисовать путь Бруно до осуждения и смерти давало ему душевную разрядку.

Бруно прислал ему бумажник из крокодиловой кожи с золотыми уголками и инициалами «Г. Д. Х.» на внутренней прокладке. «Он мне напомнил тебя, Гай, — гласила вложенная в бумажник записка. — Пожалуйста, не доводи дела до крайности. Ты очень мне по душе. Как всегда, Бруно». Гай потянулся было бросить бумажник в ближнюю урну, но передумал и сунул в карман. Жаль выбрасывать такую красивую вещицу. Он найдет ей применение.

В то же утро Гай отказался от выступления на радио. Работать он был не в состоянии и понимал это. И зачем он еще ходит в студию? Он с наслаждением не просыхал бы весь день, а особенно всю ночь. Он следил, как его пальцы вращают на крышке стола складной циркуль. Кто-то однажды заметил, что у него руки, как у монаха-капуцина. Тим О’Флаэрти, в Чикаго. Когда они уминали спагетти у Тима в его полуподвальной квартирке, болтая о Ле Корбюзье и красноречии, которое, видимо, присуще всем архитекторам, является спутником этого промысла по естественному порядку вещей, что и к лучшему, поскольку заказчиков, как правило, приходится убеждать словами. Но тогда все казалось возможным, пусть Мириам и пила из него кровь, ведь в будущем его ожидали лишь увлекательные честные схватки, и это было по-своему справедливо, хотя и сулило трудности. Он все поворачивал и поворачивал циркуль, поглаживая его пальцами, раздвигая ножки, но спохватился, что шум может помешать Майерсу, и прекратил это занятие.

— Встряхнитесь и возьмите себя в руки, Гай, — дружелюбно заметил Майерс.

— Легче сказать, чем сделать. Тут человек либо надламывается, либо нет, — возразил Гай мертвым голосом и, не сдержавшись, добавил: — Спасибо, Майерс, но я не нуждаюсь в советах.

— Послушайте, Гай… — начал Майерс. Он поднялся, улыбаясь, долговязый, невозмутимый, однако так и не вышел из-за стола.

Гай снял пальто с вешалки в углу у двери.

— Простите. Не обижайтесь.

— Я знаю, что с вами. Предсвадебная нервозность. Со мной тоже было такое. А не пойти ли нам вниз выпить по маленькой?

Фамильярность Майерса задела в Гае особое чувство гордости, о котором он забывал до тех пор, пока его не затрагивали. Ему были невыносимы вид майеровской безмятежной пустой физиономии, его самодовольная заурядность.

— Спасибо, — ответил он, — но я и в самом деле не в настроении.

Он тихо прикрыл за собой дверь.

Гай снова обвел взглядом ряд особняков на противоположной стороне улицы. Он был уверен, что заметил Бруно. От напряжения — были сумерки — у него защипало глаза. Но он и вправду видел его вон у тех чугунных ворот, где его больше нет. Гай повернулся и взбежал на крыльцо. На сегодня у него были билеты в оперу на Верди. Они с Анной договорились встретиться у театра в половине девятого. Сегодня он не испытывал желания видеть Анну, ему не хотелось выслушивать от нее ободряющие слова, не хотелось вымучиваться, делая вид, что ему лучше, чем на самом деле. Ее тревожила его бессонница. Она не распространялась на эту тему, однако его раздражали и скупые слова. Но прежде всего ему не хотелось слушать Верди. И какой бес толкнул его взять билеты именно на Верди? Он собирался сделать Анне приятное, но в лучшем случае Верди ей не очень понравится, так не спятил ли он, купив билеты на то, что не нравится никому из них?

Миссис Мак-Косленд сообщила номер, по которому его просили позвонить. Похоже, телефон одной из тетушек Анны. Есть надежда, что Анна не сможет пойти в театр.

— Гай, я просто не представляю, как вырваться, — заявила Анна. — Эта пара, с которой тетя Джули хочет меня познакомить, придет только вечером.

— Ничего не поделаешь.

— А отвертеться не получается.

— Не переживай, все в порядке.

— А мне все равно жалко. Ты хоть знаешь, что я не видела тебя с самого воскресенья?

Гай прикусил кончик языка. Самое настоящее отвращение, что вызывали у него ее опека ее забота, даже звук чистого мягкого голоса, который раньше действовал на него как объятие, — отвращение это казалось ему доказательством, что он ее разлюбил.

— Почему бы тебе не пригласить миссис Мак-Косленд? По-моему, это будет очень мило с твоей стороны.

— Анна, меня это ни капельки не волнует.

— Были другие письма, Гай?

— Нет.

Вот уже в третий раз она задает этот вопрос!

— Я тебя очень люблю. Запомнил?

— Да, Анна.

Он взлетел к себе наверх, повесил пальто за плечики, умылся, причесался, и ему сразу стало нечего делать. Его потянуло к Анне. Со страшной силой. Какое помрачение нашло на него, что он решил, будто не хотел ее видеть? Он вывернул карманы в поисках бумажки миссис Мак-Косленд с номером телефона, сбежал вниз и осмотрел пол в прихожей. Бумажка испарилась, словно ее умыкнули ему назло. Он уставился на улицу сквозь узорчатое стекло парадного. Бруно, решил он, Бруно украл бумажку.

Номер тетушки можно узнать у Фолкнеров. Он увидит ее, проведет с нею вечер, даже если ради этого придется смириться с тетушкой Джулией. На том конце провода, на Лонг-Айленде, никто, однако, не взял трубку. Он еще раз попробовал вспомнить тетушкину фамилию — тщетно.

В комнате повисло молчание, которое, казалось, можно было потрогать руками. Он посмотрел на низкие книжные полки — он сам их собрал и расставил по стенам, — на плющ в настенных горшочках, дар миссис Мак-Косленд, на обитое красным плюшем пустое кресло у торшера, на висящий над кроватью его черно-белый этюд под названием «Воображаемый зоосад», на суконные занавески, отделяющие комнату от кухоньки. С видом чуть ли не скучающим он подошел к ним, раздвинул и поглядел, что за ними. У него возникло четкое ощущение, что в комнате его кто-то ждет, но никакого страха он при этом не испытывал. Он взял в руки газету и начал читать.

Через несколько минут он уже сидел в баре за вторым стаканом мартини. Он должен спать, оправдывался Гай в собственных глазах, даже если для этого придется пить в одиночестве, чего он не терпел. Он прогулялся до Таймс-сквер, подстригся, а на обратном пути купил кварту молока и пару бульварных газет. Сначала напишет письмо матери, решил он, потом попьет молока, почитает газеты и ляжет спать. А может быть, вернувшись найдет на полу бумажку с номером телефона. Бумажки он не нашел.

Около двух часов ночи он вылез из постели и принялся ходить по комнате. Он почувствовал голод, но решил не есть. Впрочем, припомнил он, на прошлой неделе он как-то ночью открыл и очистил банку сардин, орудуя ножом. Ночь — самое время для ублажения животных инстинктов, для приближения к собственной сущности. Он выдернул с книжной полки блокнот и быстро его пролистал. Его первый нью-йоркский блокнот, ему было тогда около двадцати двух. Тогда он рисовал без всякой системы — здание корпорации «Крайслер», психиатрическая больница Пейна Уитни, баржи на Ист-Ривер, отбойщики налегают на молотки, вгрызаясь в скальную породу. Целая серия зарисовок «Радио-Сити» с заметками о пространственном решении здания, на противоположной странице — то же самое здание с его исправлениями, а может быть, совсем другое, воплощающее его собственный замысел. Он быстренько захлопнул блокнот, отличная работа, сейчас у него, пожалуй, так хорошо уже не получится. «Пальмира», видимо, была последней вспышкой щедрых, счастливых сил его молодости. Подавленный всхлип отозвался в груди тошнотворным знакомым спазмом — знакомым со времен Мириам. Гай лег на кровать, чтобы больше не всхлипывать.

Он проснулся, ощутив в темноте присутствие Бруно, хотя в комнате было тихо. Вздрогнув от внезапного пробуждения, он, однако, не удивился. Он вспомнил, что в своем воображении уже радовался ночами приходу Бруно. Но теперь — неужели в самом деле? Да. Над комодом Гай увидел огонек сигареты.

— Бруно?

— Привет, — тихо сказал Бруно. — Я открыл дверь отмычкой. Теперь ты готов, верно?

Гай приподнялся, опираясь на локоть. Конечно, Бруно был тут. Вон тлеет оранжевым кончик его сигареты.

— Да, — сказал Гай, и «да» кануло в темноту, совсем не так, как в другие ночи, когда он произносил это в себе, даже не шевеля губами. Это слово так внезапно разрубило узел у него в голове, что стало больно. Именно это он и хотел произнести, именно это и хотела услышать царящая в комнате тишина А также звери, что затаились за ее стенами.

Бруно присел к нему на постель и сжал за плечи.

— Гай, я больше тебя не увижу.

— Не увидишь.

От Бруно жутко разило куревом, перегаром и приторным запахом бриллиантина, но этот букет не заставил Гая отшатнуться. Он все еще переживал сладость освобождения.

— Последние дни я попытался быть с ним поласковей, — зашептал Бруно. — Ну, не поласковей, а хотя бы нормально. Когда мы нынче вечером выходили, он сказал маме…

— Не хочу я об этом слышать! — оборвал его Гай. Сколько раз он останавливал Бруно, потому что не желал знать, что говорил его отец, как он выглядит, вообще ничего не желал о нем знать.

Оба замолкли — Гаю не хотелось пускаться в объяснения, а Бруно потому, что его оборвали.

Бруно отвратительно втянул носом сопли.

— Завтра утром мы уезжаем в Мэн, не позже полудня. Мама, я и шофер. Завтрашняя ночь вполне подходящая, но подойдет и любая другая, кроме четверга. В любое время после одиннадцати…

И он продолжал, повторяя то, что Гай уже знал, но Гай не стал его останавливать; он понимал, что войдет в этот дом и все исполнится на самом деле.

— Пару дней назад я сломал замок черного хода, хлопнув дверью, когда пришел пьяный. Починить его не успеют, у них и без того много дел. Но если успеют… — он сунул ключ Гаю в руку. — И вот еще, это тебе.

— Что это?

— Перчатки. Женские, но они тянутся, — рассмеялся Бруно.

Тонкие хлопчатобумажные, определил Гай на ощупь.

— Револьвер у тебя уже есть, верно? Где он?

— В нижнем ящике.

Гай услышал, как тот ударился о комод, затем — скрип выдвигаемого ящика. Хрустнул абажур настольной лампы, зажегся свет, и из мрака возник Бруно, массивный и долговязый, в новом пальто с высоким воротником, таком светлом, что оно казалось почти белым, и в черных брюках в узкую беленькую полоску. Белый шелковый шарф, каким он обмотал горло, свешивался длинным концом. Гай окинул его пристальным взглядом от маленьких коричневых туфель до липких набриолиненных волос, словно внешний вид Бруно мог ему объяснить, почему он изменил к нему отношение, а то и само это отношение. Близость и нечто сверх того, нечто братское. Бруно со щелчком закрыл патронник и повернулся к Гаю. Лицо у него казалось более одутловатым, чем при последней их встрече, раскрасневшимся и таким живым, каким Гай его еще ни разу не видел. В серых глазах стояли слезы, отчего они казались больше и чуть золотистыми. Он смотрел на Гая так, словно пытался подыскать нужные слова или молил Гая самому их найти. Потом провел языком по тонким полуоткрытым губам, качнул головой и протянул руку к лампе. Свет погас.

Он ушел, но как бы и не уходил. В комнате их было по-прежнему двое — и еще сон.

Когда Гай проснулся, комнату заливал серый ослепительный свет. Часы показывали 3.25. Он скорее представил себе, чем вспомнил, что утром вставал, чтобы подойти к телефону, что Майерс звонил узнать, почему он не пришел, и что он сослался на плохое самочувствие. К черту Майерса! Он лежал, пытаясь стряхнуть отупение, и заставил себя осознать, что нынче вечером он это сделает, а потом все будет кончено. Он поднялся и медленно совершил обычный утренний ритуал — бритье, душ, одевание, чувствуя, что все его действия не имеют ровным счетом никакого значения, пока не наступит час между одиннадцатью вечера и полночью, и тут не имело смысла ни торопиться, ни медлить, потому что час наступит в урочное время. Он понимал, что вышел на предназначенную ему дорогу и не сможет сойти с нее или остановиться, даже если очень захочет.

Во время запоздалого завтрака в ближнем кафе у него вдруг возникло жутковатое чувство, будто при их последнем свидании с Анной он уже рассказал ей о том, что собирается совершить, и она спокойно все это выслушала, понимая, что должна это сделать ради него, потому что другого выхода у него просто-напросто нет. Это настолько естественно и неизбежно, что об этом, представлялось ему, должны знать все на свете — и беспечно жующий сосед по столику, и миссис Мак-Косленд, подметавшая прихожую, когда он уходил, наградившая его особенно теплой материнской улыбкой и осведомившаяся, хорошо ли он себя чувствует. Пятница, 12 марта, гласил отрывной календарь на стенке кафе. Гай на минуту застыл на нем взглядом, потом быстро докончил завтрак.

Ему все время хотелось двигаться. Он рассчитал, что если пройдет вверх по Мэдисон-авеню, потом по Пятой до конца Центрального парка и спустится по Западной Парковой до Пенсильванского вокзала, то как раз поспеет к нужному поезду до Грейт-Нека. Он начал прикидывать дальнейший порядок действий, однако ему сделалось скучно, как бывало в школе с хорошо заученной темой, и он перестал об этом думать. Его внимание привлекли медные барометры в витрине на Мэдисон-авеню, как будто в ближайшем будущем его ждали каникулы, когда барометры эти будут в его распоряжении и он сможет вдоволь наиграться с ними. У Анны на парусной шлюпке, подумал он, не было такого красивого барометра, а то бы он заметил. Нужно будет купить, прежде чем они отплывут на юг на медовый месяц. Он думал о своей любви как о богатом достоянии. Дойдя до северной оконечности Центрального парка, он спохватился, что оставил дома револьвер. И перчатки. А времени уже без четверти восемь. Хорошенькое начало! Он поймал такси и погнал домой.

В конечном итоге времени оказалось с избытком, так что он еще рассеянно послонялся по комнате. Может, надеть туфли на каучуковой подошве? И надевать ли шляпу? Он достал люгер из нижнего ящика и положил на комод. В ящике под револьвером он нашел единственный из составленных Бруно планов, но каждое слово в нем оказалось мгновенно и до оскомины известным, так что он выбросил план в корзину. Суета вернула его движениям плавность. Со столика у кровати он взял фиолетовые хлопчатобумажные перчатки. Из них выпал желтый картонный квадратик. Билет до Грейт-Нека.

Он уставился на черный люгер, который в этот раз показался ему особенно несуразно большим. Что за кретин производит такие огромные револьверы! Он вынул из верхнего ящика свой, маленький револьвер. Перламутровая его рукоятка светилась сдержанной красотой, а короткий изящный ствол казался пытливым, усердным и наделенным благородной сдержанной мощью. Не забыть бы, однако, что он собирался оставить люгер в спальне — револьвер принадлежал Бруно. Но тащить с собой тяжелый револьвер только ради этого казалось ему теперь настоящим делом. Что самое непонятное — сейчас он и вправду не испытывал к Бруно вражды.

На какой-то миг он совсем растерялся. Ну, конечно, нужно брать люгер, люгер предусмотрен по плану! Он положил люгер в карман пальто и потянулся за перчатками на комоде. Перчатки фиолетовые, а фланелевый кисет, где он держит свой револьвер, — бледно-лиловый. Он вдруг решил, что маленький револьвер будет уместнее из-за сочетания цветов, вернул люгер в нижний ящик, а маленький револьвер опустил в карман. Он даже не стал проверять, не забыл ли чего, потому что шестым чувством знал, после многократного изучения Бруновых планов, что сделал все. Напоследок он полил из стакана плющ в горшочках. Чашечка кофе, решил он, пожалуй, придаст ему бодрости. Кофе он выпьет на вокзале в Грейт-Неке.

В поезде он пережил неприятную минуту: кто-то толкнул его в плечо, и им внезапно овладела паника, охватила до такой степени, что он решил — сейчас что-то непременно случится. В мозгу у него замелькали фразы, едва не сорвавшиеся с языка. На самом-то деле в кармане у меня вовсе не револьвер. Я никогда и не думал о нем как о револьвере. Я купил его не потому, что это оружие. И ему сразу же полегчало — он понял, что собирается убить из него человека. Он подобие Бруно. Разве эта мысль не приходила к нему многократно, но он каждый раз трусливо гнал ее прочь? Разве не знал, что Бруно такой, как он? Или почему ему нравится Бруно? Он любит Бруно. Бруно подготовил ему дорожку до последнего сантиметра, и все будет хорошо, потому что у Бруно все всегда получается хорошо. Земля вращается для таких, как Бруно.

Когда он сошел с поезда, моросило и висела тонкая туманная дымка. Гай прямиком направился к указанной Бруно автобусной стоянке. Воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, был холодней нью-йоркского и пахнул полем и загородом. Автобус оставил позади огни привокзальной площади и поехал по темной дороге с домами по обеим сторонам. Гай вспомнил, что не выпил на вокзале кофе. Собственная забывчивость привела его в такое раздражение, что он чуть было не сошел с автобуса и не вернулся на станцию. От чашечки кофе могло зависеть очень многое. Например, его жизнь! Но на остановке «Грант-стрит» он механически встал, и ощущение, что он идет предписанным путем, вернуло ему спокойствие.

На грязной дороге его шаги упруго почавкивали. Впереди него молодая девушка свернула на дорожку и взбежала по ступенькам; скрип закрываемой двери прозвучал мирно и добрососедски. Он миновал незастроенный участок с одиноким деревом; по левую руку, где начинался лес, было темно. Уличный фонарь, который Бруно обозначал на всех своих планах, стоял в масленом сине-золотом ореоле. Встречный автомобиль медленно проехал мимо, подпрыгивая на ухабах, отчего лучи фар дергались как безумные.

Дом возник неожиданно, словно взлетел занавес над давно знакомыми декорациями: на переднем плане — длинная белая оштукатуренная стена высотой в семь футов, тут и там затененная нависающими ветвями вишен, а позади — белый треугольник мансарды и крыши. Кизильник. Он пересек улицу. Впереди на дороге послышались тяжелые размеренные шаги. Он спрятался в тень у северной стороны стены и стал ждать, когда покажется идущий. Им оказался полисмен, он неспешно вышагивал, заложив за спину руки с дубинкой. Гай совсем не испугался, даже подумал, что чувствует себя спокойнее (насколько могла идти речь о спокойствии), чем если б тот был обычным прохожим. Когда полисмен скрылся из виду, Гай прошел пятнадцать шагов вдоль стены, подпрыгнул, уцепился за карниз, подтянулся и сел на стену верхом. Почти точно под собой он увидел белое пятно ящика из-под молочных бутылок, который Бруно, как он сказал, подбросил к стене. Он наклонился и сквозь ветки вишни принялся разглядывать дом. Отсюда были видны два из пяти больших окон первого этажа и часть плавательного бассейна, вытянутого прямоугольником по направлению к стене. Света в окнах не было. Он спрыгнул.

Теперь он увидел шесть белобоких ступенек заднего крыльца и туманное кружево отцветших кизиловых деревьев, со всех сторон окружающих дом. Как он и предполагал по рисункам Бруно, дом был слишком мал для десятка двойных фронтонов, заделанных по той очевидной причине, что заказчик потребовал фронтоны, и точка. Гай двинулся вдоль стены, но под ногами затрещали веточки, и это его испугало. Газон пересечь на цыпочках, предупреждал Бруно, теперь понятно почему.

Когда он скользнул по направлению к дому, ветвь задела за шляпу и та свалилась. Он сунул шляпу за пазуху под пальто, а руку опять опустил в карман, где лежал ключ. Когда он успел натянуть перчатки? Он сделал глубокий вдох и двинулся по газону неспешной пробежкой, легко и быстро, как кошка. Я много раз это делал, вертелось у него в голове, это всего лишь один из них. На краю газона он помедлил, посмотрел на знакомый гараж, к которому заворачивала посыпанная гравием дорожка, и поднялся по шести ступенькам заднего крыльца. Дверь черного хода открылась тяжело и бесшумно, он перехватил ручку-шар с той стороны. Но вторую, внутреннюю, дверь с цилиндрическим замком почему-то заело, и он даже успел растеряться, прежде чем догадался нажать посильней, и только тогда она отворилась. Слева от кухонного стола послышалось тиканье часов. Он знал, что там стол, хотя взгляд его различал лишь менее темные тени на черном фоне, — большую белую плиту, столик для прислуги и стулья тоже по левую руку, буфет, горку. Он пересек кухню по диагонали, направляясь к черной лестнице и ведя счет шагам. Было бы лучше воспользоваться парадной лестницей, но она скрипит снизу доверху. Он медленно продвигался на негнущихся ногах, напрягая глаза и огибая бачки для отбросов, хотя их не видел. Неожиданно пришедшая мысль, что он, верно, напоминает собой свихнувшегося лунатика, заставила его запаниковать.

До первой площадки двадцать ступенек, пропустить седьмую. Затем поворот и два небольших пролета. Пропустить четвертую, на последнем третью, наверх шагнуть пошире. Это легко запомнить, тут перебой ритма. Он пропустил четвертую ступеньку в первом из маленьких пролетов. На повороте к последнему пролету было круглое оконце. Гаю вспомнилось из какой-то статьи: «Устройство здания окажет влияние на тех, кто будет в нем жить… Захочет ли ребенок остановиться и посмотреть в окно, прежде чем, одолев оставшиеся пятнадцать ступенек, попадет в комнату для игр?» Впереди в десяти футах по левую руку — дверь в комнату дворецкого. Ближе на всем пути никого не будет, зазвучал в ушах по нарастающей голос Бруно, пока он скользил мимо темного дверного проема.

Паркет едва слышно пожаловался. Гай осторожно отдернул ногу, выждал и обошел скрипучий участок пола. Его ладонь аккуратно легла на круглую ручку двери, ведущей в верхний вестибюль. Когда он ее открыл, тиканье часов, стоящих на верхней площадке парадной лестницы, стало звучнее, и он понял, что слышит его вот уже несколько секунд. До него донесся вздох.

Вздох на парадной лестнице!

Тишину разорвал первый удар — часы забили. Дверная ручка брякнула он вцепился в нее с такой силой, что вполне мог, как ему показалось, сломать. Три. Четыре. Да закрой же дверь, пока не услышал дворецкий! Не поэтому ли Бруно сказал — между одиннадцатью и полночью? Будь он проклят! А он еще и люгер не взял! Гай прикрыл дверь, которая глухо стукнула. Он стоял и потел, волна жара, поднявшись от воротника пальто, бросилась в лицо, а часы все били и били. Наконец перестали.

Он напряг слух, но ничего не услышал, кроме вернувшегося пустого невидимого тик-так. Он открыл дверь и попал в вестибюль. Сразу направо комната отца. Он снова вышел на правильную дорогу. Конечно же он бывал здесь раньше, в этом пустом вестибюле, который ощущал всем своим существом, застыв перед дверью в комнату отца Бруно, в вестибюле с его серым ковром, панелями на кремовых стенах, мраморным столиком на лестничной площадке. У вестибюля имелся запах, и даже запах этот был ему знаком. У него закололо в висках — ему вдруг почудилось, что старик наверняка стоит по ту сторону двери и, как и он затаив дыхание, ждет ночного гостя. Гай не дышал так долго, что старик должен был уже умереть, если не дышал столько же. Чепуха! Открой дверь!

Он взялся за шар левой рукой, а правая машинально нащупала в кармане револьвер. Он чувствовал себя механизмом, неуязвимым, которому ничто не угрожает. Он уже много-много раз здесь бывал, много раз убивал его, и это всего лишь одно из таких убийств. Он не сводил глаз с дюймового зазора между дверью и притолокой, ощущая бесконечность пространства по ту сторону двери и дожидаясь, чтобы прошло головокружение. А что, если он не сможет его увидеть, оказавшись в комнате? А если старик первый его увидит? На парадном крыльце всю ночь горит лампочка, от нее немного света попадает в комнату, но постель находится в противоположном углу. Он приоткрыл дверь пошире, прислушался и слишком уж поспешно вошел. Но в комнате стояла тишина, постель в темном углу рисовалась большой расплывчатой тенью с чуть более светлой полоской по верху. Он прикрыл дверь, дверь может захлопнуть сквозняк, и повернулся лицом к постели.

Револьвер уже был у него в руке, направленный на постель, но сколько он ни всматривался, она казалось пустой.

Он бросил через правое плечо взгляд на окно. Оно было приоткрыто всего лишь на фут, а Бруно клялся, что будет распахнуто. Это из-за измороси. Он сердито посмотрел на постель и вдруг с замиранием сердца различил у самой стены силуэт головы, повернутой набок, словно она разглядывала его с каким-то беспечным пренебрежением. Лицо было темнее волос, которые сливались с подушкой. Револьвер, как и его взгляд был нацелен прямо в голову.

Стрелять следует в грудь. Ствол послушно уставился в грудь. Гай скользнул поближе к постели и снова оглянулся на окно. Дыхания не было слышно. Можно подумать, что он неживой. Именно так Гай и приказал себе думать: всего лишь цель не более. А раз он не знаком с целью, это как убить на войне. Сейчас?

— Ха-ха-ха-ха! — за окном.

Гай затрясся, и револьвер тоже затрясся.

Смех донесся откуда-то издалека, девичий смех, далекий, однако ясный и четкий, как выстрел. Гай облизал губы. Живое вмешательство смеха на мгновенье смазало всю картину, оставив вместо нее одну пустоту, и теперь пустота медленно заполнялась сознанием, что вот он стоит тут, готовый убить. Все это вместилось между двумя ударами сердца. Жизнь. Молодая девушка проходит по улице. Вероятно, с таким же молодым парнем. А в постели спит человек, живой. Стоп, не думать! Забыл, что это все ради Анны? Ради Анны и тебя самого! Это как убить на войне, как убить…

Он нажал на спуск. Простой щелчок. Снова нажал, снова щелчок. Да это же фокус! Все это липа, этого просто нет! Даже того, что он тут стоит. Он еще раз нажал на спуск.

Тишина взорвалась громом. Ужас свел пальцы. Гром повторился, словно лопнула земная кора.

— Ках! — испустила фигура в постели, приподнявшись серым лицом, так что проступил силуэт головы и плеч.

Гай на крыше веранды, падает. Это ощущение заставило его очнуться, как пробуждает человека падение в конце ночного кошмара. Его рука каким-то чудом ухватилась за одну из стоек, он упал, но приземлился на четвереньки, перемахнул через край веранды, пробежал вдоль фасада и припустил напрямик по газону туда, где лежал ящик из-под бутылок. Он пробудился к цепкой хватке земли, к безнадежности впустую работающих рук, которые пытались ускорить его бег по газону. Вот что ты чувствуешь, вот она какова, подумал он, жизнь, как тот смех наверху. А правда заключается в том, что она как дурной сон, в котором человека сковывает паралич в невероятно плохих обстоятельствах.

— Стой! — раздался голос.

Так он и знал: дворецкий пустился в погоню. Он чувствовал, что тот наступает ему на пятки. Кошмар!

— Стой! Стой, кому говорят!

Под вишнями Гай остановился и повернулся, отведя кулак назад. Дворецкий не наступал ему на пятки, он был далеко, но он его заметил. Человек в белой пижаме бежал изо всех сил, покачиваясь, как клуб белого дыма, затем метнулся прямо к нему. Гай оцепенело ждал его приближения.

— Стой!

Кулак Гая рванулся навстречу надвинувшемуся подбородку, и призрак в белом свалился.

Гай прыгнул к стене.

Вокруг него мрак громоздился все выше и выше. Он вильнул, увернувшись от деревца, перескочил через нечто похожее на канаву и продолжал бег. Потом вдруг обнаружил, что лежит лицом вниз, а боль, идущая откуда-то из-под вздошья, наполняет все его существо, крепкими нитями привязывая к земле. Тело сотрясала чудовищная дрожь, и он подумал, что нужно собрать эту дрожь и заставить работать на бег, потому что оказался совсем не там, куда направлял его Бруно, но он не мог двинуть и пальцем. Нужно пойти по узкой грунтовой дороге (там нет фонарей) что к востоку от Нью-Хоупа и к югу от дома, пересечь две улицы пошире, дойти до Коламбиа-стрит и там свернуть на юг (направо). К остановке автобуса который идет до другой железнодорожной станции. Бруно, конечно, хорошо излагать свои чертовы указания на бумаге, будь он проклят! Он понял, где находится, — на поле к западу от дома, которое не было предусмотрено ни одной из схем! Он оглянулся. В какой стороне теперь север? И куда подевался уличный фонарь? Возможно, ему не удастся выйти в темноте на узкую дорогу. Он даже не знал, остался ли дом позади или слева. Непонятная боль пульсировала в предплечье правой руки, такая острая, что, подумалось ему, рука должна была в темноте светиться.

Он чувствовал себя так, словно грохот выстрела расколол его на куски, словно он никогда уже не наберет сил двигаться, да ему на это и наплевать. Он вспомнил, как его в одном из старших классов однажды двинули во время игры в футбол и он валялся вот так же, уткнувшись носом в землю, потеряв от боли дар речи. Он вспомнил ужин, сам ужин и бутылку с горячей водой, что мама принесла ему в постель, и прикосновение ее рук, когда она разглаживала одеяло у него под подбородком. Дрожащая кисть живьем пилила саму себя об осколок выпирающего из земли твердого камня. Он закусил губу и продолжал неопределенно думать, как думают утром в полудреме, пробуждаясь неотдохнувшим, о том, что он сейчас обязательно встанет вопреки мучительной боли, потому что оставаться небезопасно. Он все еще слишком близко от дома. И тут руки и ноги вдруг оттолкнули его от земли, словно давно копившаяся энергия освободилась во внезапном разряде, и он снова побежал по полю.

Его остановил необычный звук — низкий мелодичный вой, несущийся, казалось, со всех сторон.

Сирены полицейских машин, что же еще! А он, как последний дурак, решил сперва, что это самолет. Он опять побежал, понимая, что бежит непонятно куда, но только подальше от сирен, которые теперь надрывались сзади и слева, и что ему следует повернуть налево, чтобы отыскать другую дорогу. Длинная отштукатуренная стена должна была остаться далеко позади. Он начал забирать влево, чтобы пересечь главную улицу, которая была где-то там, и тут до него дошло, что с нее-то и несется вой сирен. Придется либо выждать… Нет, ждать он не мог. Он побежал параллельно полицейским машинам, обо что-то споткнулся и с проклятьем упал еще раз. Он приземлился в какой-то канаве, широко раскинув руки, причем правая оказалась выше по склону. Невезение бесило его, он даже всхлипнул от злости. Левой его кисти было как-то не по себе. Она ушла в воду по самое запястье. Не замочить бы часы, подумал он. Но чем решительней ему хотелось ее приподнять, тем невозможней казалось даже пошевелить ею. Две силы, одна из которых стремилась поднять кисть, а другая ей не позволить, пришли, понял он, в совершенное равновесие, так что рука даже расслабилась. Невероятно, но он почувствовал, что мог бы сейчас уснуть. Меня окружит полиция, и эта невесть откуда взявшаяся мысль подняла его на ноги. Он побежал.

Справа совсем близко победно взвыла сирена, словно его обнаружили.

Прямо перед ним возник из мрака освещенный прямоугольник, он вильнул в сторону. Окно. Едва не врезался в дом. Весь мир поднят на ноги! А ему позарез нужно пересечь дорогу!

Полицейская машина пронеслась по дороге за тридцать футов до него, только фары мелькнули за кустами. Другая сирена взвыла слева, где должен был находиться дом, и сошла на нет. Как только машина проехала, Гай, пригнувшись, перебежал дорогу и оказался в еще более плотном мраке. Теперь узкая дорога не имела значения, он мог бежать от дома и в этом направлении. К югу идут темные рощи, там легко спрятаться, если придется сойти с узкой дороги… Что бы ни случилось, ни в коем случае не выбрасывать люгер на участке между домом и ж.-д. станцией. Он опустил руку в карман и сквозь дыры в перчатках ощутил холодную сталь маленького револьвера. Он не помнил, как положил его обратно в карман. Сейчас револьвер вполне мог бы валяться на голубом ковре! А если бы он и вправду его выронил? Нашел время думать об этом!

Что-то его схватило и не отпускало. Он машинально пустил в ход кулаки и обнаружил, что это кусты, ветви, колючки, но пришлось пробиваться, налегая всем телом, потому что позади все еще выли сирены и он мог отступать только в одном направлении. Враг окружал его со всех сторон, хватал тысячью колких маленьких рук, чей треск начал заглушать даже вой сирен, и Гай весь ушел в радостную схватку с врагом, наслаждаясь этим честным и чистым единоборством.

Он очнулся на опушке, лежа на идущем вниз склоне, уткнувшись носом в землю. Спал или свалился только сию секунду? Однако небо на горизонте было уже серым, занимался рассвет, и, когда он поднялся, мельтешение перед глазами подсказало ему, что он был без сознания. Пальцы сразу нащупали колтун из волос и чего-то мокрого, торчащего справа на голове. Вдруг пробит череп, ужаснулся он и застыл, ожидая, что вот-вот грохнется мертвым.

Внизу редкие огоньки какого-то городка мерцали как звезды в сумерках. Гай машинально вытащил носовой платок и плотно обмотал основание большого пальца, где из пореза сочилась черная кровь. Он добрался до ближнего дерева, привалился к стволу, напряженно разглядывая городок и ведущую к нему дорогу. Нигде ни малейшего движения. Это он? Привалившийся к дереву, оставшийся с памятью о грохоте выстрела, вое сирен, сражениях с шиповником? Ему хотелось воды. На грязной дороге, что обегала городок по краю, он заметил заправочную станцию и двинулся по направлению к ней.

Рядом со станцией он нашел старинную колонку, подержал голову под струей воды. Лицо саднило словно один сплошной порез. В голове у него медленно прояснялось. От Грейт-Нека он был никак не дальше, чем за две мили. Он снял с правой руки перчатку, которая держалась на одном пальце и запястье, и сунул в карман. А где вторая? Уронил в лесу, когда перевязывал палец? Волна паники одарила его привычным ощущением. Придется возвращаться искать. Он проверил в карманах пальто, расстегнул пальто и поискал в брючных карманах. К ногам упала шляпа. Он напрочь про нее забыл, а если б она где-то выпала? Наконец в левом рукаве он нашел перчатку, вернее, то, что от нее осталось, — кусочек верха, державшийся на запястье, и комочек лохмотьев; он опустил их в карман с чувством неопределенного облегчения, напоминавшего счастье. Затем подвернул на штанине порванную манжету. Он решил двигаться к югу, сесть на любой автобус, идущий в том направлении, и доехать до первой железнодорожной станции.

Не успел он поставить себе четкую цель, как объявилась боль. Разве можно было идти пешком по дороге с такими коленями? Однако он шел, высоко задрав голову и тем самым понуждая себя двигаться. Был час неустойчивого равновесия между ночью и днем, когда еще темно, но предметы уже испускают слабое свечение. Казалось, тьма еще способна одолеть свет просто потому, что ее больше. Если бы только ночь продержалась, чтобы он успел добраться домой и запереть за собою дверь!

Но свет дня вдруг нанес ночи внезапный удар, расколов линию горизонта по левую руку. Серебристая полоса пробежала по вершине холма, и холм стал розовато-лиловым, и зеленым, и рыжевато-коричневым, словно открывал глаза. Под деревом на холме прятался желтый домик. По правую руку темное поле превратилось в высокое зелено-рыжее разнотравье, тихо волнующееся, как море. У него на глазах из травы выпорхнула птичка и своими заостренными крыльями выписала на небе мгновенное зазубренное ликующее послание. Гай остановился и проводил ее взглядом, пока она не скрылась из виду.

В сотый раз он разглядывал свое лицо в ванном зеркале, терпеливо прижигал каждую ссадинку кровоостанавливающим карандашом и заново припудривал. Он целеустремленно приводил в порядок лицо и руки, словно они принадлежали не ему, а кому-то другому. Когда его взгляд встречал в зеркале встречный, он отводил глаза — так же, подумалось Гаю, как тогда в поезде, когда пытался уйти от взгляда Бруно.

Он вернулся в комнату и повалился на постель. Впереди — остаток сегодня и целое завтра, воскресенье. Ни с кем не нужно встречаться. Можно на пару недель махнуть в Чикаго, а всем сказать, что уезжал по делу. Но если он покинет Нью-Йорк на другой день, это может показаться подозрительным. Вчера. Вчера вечером. Не будь у него расцарапаны руки, он бы мог поверить, что совершил это в очередном сновидении. Потому что не хотел этого совершать, подумал он. То была не его воля. То была воля Бруно, а он — всего лишь орудие. Ему хотелось проклясть Бруно, проклясть вслух, но на это просто не было сил. Любопытней всего было то, что он не чувствовал за собой вины, и теперь был готов объяснять это тем, что его одушевляла воля Бруно. Но что оно такое, чувство вины, которое после гибели Мириам ощущалось куда сильней, чем сейчас? Сейчас он всего лишь устал, ему ни до чего нет дела. А может, так всегда себя чувствуют после убийства? Он попробовал заснуть, и память нарисовала перед ним салон лонг-айлендского автобуса, двух рабочих, которые на него уставились, и как он притворился, что спит, прикрыв лицо газетой. Перед рабочими и то было стыднее.

На ступеньках парадного у него подогнулись колени, он едва не упал. Он не стал оглядываться, видит его кто или нет. Чего уж, казалось бы, зауряднее — человек вышел купить газету. Но он понимал и то, что у него нет сил оглядываться, видит кто его или нет, нет даже сил волноваться, и он с ужасом думал о том времени, когда силы вернутся, как больной или раненый с ужасом думает о новой неизбежной операции.

Самое обстоятельное сообщение поместил «Джорнел америкен», сопроводив его силуэтом убийцы, смонтированным по показаниям дворецкого. У того выходило, что это мужчина шести футов ростом, весом сто семьдесят — сто восемьдесят фунтов, в черном пальто и при шляпе. Гай прочитал это с легким удивлением, словно речь шла не о нем: в нем было всего пять футов девять дюймов, а весил он около ста сорока. И шляпы на нем не было. Он пропустил абзацы, где говорилось о Сэмюеле Бруно, но с большим интересом прочел соображения касательно бегства преступника. На север по Нью-хоуп-роуд, а дальше его следы теряются в городе Грейт-Нек, не исключено, что он уехал поездом в 0.18. В действительности же он бежал на юго-восток. Внезапно нахлынуло облегчение, чувство безопасности. Насчет безопасности, напомнил он самому себе, это только кажется. Он вскочил, в первый раз охваченный паникой после того, как тогда едва не врезался в дом. Газета уже устарела на несколько часов. К этому времени они могли обнаружить ошибку и сейчас, возможно, идут его арестовать, стоят у самых дверей. Он затаился, но ничего не нарушило тишины, и вернувшаяся усталость вновь его усадила. Он заставил себя сосредоточиться на последних абзацах длинной колонки. Подчеркивались самообладание убийцы и то, что он, судя по всему, человек не случайный. Ни одного отпечатка пальцев, никаких «ключей», за исключением пары следов ботинка (размер обуви 9 ½) и черного пятна, оставленного им на белой штукатурке. Одежда, спохватился он, нужно немедленно избавиться от одежды, но когда у него найдутся для этого силы? Непонятно, как они умудрились приписать ему больший размер, земля была такая сырая «…необычно малый калибр оружия», — упоминала газета. От револьвера тоже нужно избавиться. Печаль пронзила его несильной болью. Мерзко, до чего же ему будет мерзко расставаться со своим револьвером! Он с трудом поднялся и пошел наложить свежего льда в полотенце, что прижимал к голове.

Анна позвонила ближе к вечеру, пригласила сходить в воскресенье на вечеринку к знакомым в Манхэттен.

— Устраивает Хелен Хейберн, ты знаешь, я тебе о ней говорила.

— Да, — согласился Гай, хотя ни о какой Хелен не помнил; голос у него был спокойный. — Боюсь, Анна, у меня для вечеринки неподходящее настроение.

Последний час он чувствовал себя каким-то онемевшим. Слова Анны доносились словно издалека и не имели к нему прямого касательства. Он слушал, как губы произносят то, что положено, и не предполагал, а может быть, даже и боялся, что Анна заметит разницу. Анна сказала, что, пожалуй, пригласит Криса Нелсона. Гай одобрил и подумал, как обрадуется Нелсон возможности пойти с ней, потому что Нелсон, часто встречавшийся с Анной до ее знакомства с Гаем, все еще, как считал Гай, ее любит.

— Не купить ли мне что-нибудь вкусненького, мы бы с тобой перекусили у меня вечером в воскресенье? — спросила Анна. — А с Крисом договорюсь встретиться попозже.

— Анна, я подумывал уйти в воскресенье на целый день делать наброски.

— Очень жаль. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Что?

— То, что, по-моему, ты рад будешь услышать. Ладно, как-нибудь в другой раз.

Гай поплелся к себе наверх, опасаясь попасться на глаза миссис Мак-Косленд. Анна к нему охладела, повторял он про себя, Анна к нему охладела. Когда они встретятся, она будет знать и возненавидит его. С Анной все кончено, кончено. Он монотонно повторял эту фразу, пока не уснул.

Он проспал до полудня и остаток дня провалялся в постели в каком-то ступоре, из-за которого встать и дойти до холодильника за свежей порцией льда и то было пыткой. Ему казалось, что, сколько бы он ни спал, все будет мало, чтобы восстановить силы. Возвращение к исходному, подумал он. Его тело и дух возвращаются вспять пройденным долгим путем. Вспять — к чему? Он лежал, скованный страхом, ужас бросал его в пот и в дрожь. Потом ему все-таки пришлось встать и сходить в уборную. Легкий понос. От страха, решил он. Как на войне.

Он задремал, и ему привидилось, что он идет по газону к дому. Дом мягкий, белый и проницаемый, словно облако. И вот он стоит в нем и отказывается стрелять, решив воспротивиться и доказать, что способен все это преодолеть. Его разбудил звук выстрела. Он открыл глаза и увидел ранний рассвет в своей комнате. Он увидел, что стоит у своего рабочего стола, в точности как стоял во сне, наставив револьвер на кровать в углу, с которой мучительно пытается привстать Сэмюел Бруно. Револьвер прогремел еще раз. Гай завизжал.

Он выпрыгнул из постели, с трудом удержавшись на ногах. Фигура исчезла. За окном стоял тот самый неустойчивый полумрак, что он видел тогда на рассвете, та же смесь жизни и смерти. Этот полумрак будет возвращаться с рассветом каждого дня его жизни, вырисовываться в нем будет все та же комната, и с каждым возвращением вырисовываться все более четко, а его ужас будет расти и расти. И если ему всю жизнь суждено просыпаться на рассвете…

Из кухоньки раздалось бренчание дверного звонка.

Полиция, подумал он. Когда им и прийти за ним, как не на рассвете! Но ему уже все равно, решительно все равно. Он во всем признается. Все разом выложит.

Он нажал на кнопку, открывающую замок в парадном, подошел к двери и прислушался. Кто-то легко и быстро взбежал по лестнице. Шаги Анны. Пускай бы лучше полиция! Он повернулся, сдуру задернул штору. Обеими руками пригладил волосы назад, нащупав шишку на голове.

— Это я, — шепнула Анна, проскользнув в комнату. — Пришла от Хелен пешком. Чудесное утро! — Тут она заметила бинт, и радость у нее на лице погасла. — Что у тебя с рукой?

Он отступил в тень у комода.

— Попал в драку.

— Когда? Вчера вечером? Господи, а лицо-то!

— Да.

Она должна быть его, быть с ним, подумал он. Без нее ему конец. Он потянулся ее обнять, но она его отстранила, всматриваясь в полумраке.

— Где, Гай? С кем?

— Я этого малого даже не знаю, — ответил он бесцветным голосом, едва ли понимая, что лжет, потому что важнее важного для него было ее удержать. — В баре. Не включай света, — поспешил он ее остановить. — Пожалуйста, Анна.

— В баре?

— Сам не пойму, как это случилось Ни с того ни с сего.

— А до этого ты с ним не встречался?

— Нет.

— Я тебе не верю.

Она произнесла это медленно, и Гай ужаснулся, внезапно постигнув, что она существует независимо от него, у нее другая душа, другие реакции.

— Как мне тебе верить? — продолжала она. — И с какой стати мне верить тому, что ты говорил о письме, будто не знаешь, кто его написал?

— Потому что это правда.

— Или про человека с которым ты схватился тогда на лужайке. Это одно и то же лицо?

— Нет.

— Ты от меня что-то скрываешь, Гай. — Она заговорила мягче, но ее простые слова казалось, били его наотмашь. — В чем дело, милый? Ты же знаешь, я хочу тебе помочь. Ты должен мне все рассказать.

— Я рассказал, — ответил он и стиснул зубы. За спиной у него свет начал меняться. Если удастся удержать Анну сейчас, решил он, то он сможет пережить все рассветы. Он поглядел на светлую волну ее ниспадающих волос и потянулся к ним рукой, но она отстранилась.

— Если так будет продолжаться, Гай, я не вижу для нас выхода. Не вижу.

— Так продолжаться не будет. Кончено. Клянусь тебе, Анна. Прошу тебя, верь мне.

Эта минута виделась ему переломной — либо теперь либо никогда. Нужно бы ее обнять, подумал он, и держать изо всех сил, пока она не перестанет сопротивляться. Но он не мог заставить себя пошевелиться.

— Почему ты так уверен?

Он нерешительно помолчал, затем произнес:

— Потому что виной этому — мое состояние.

— Письмо — это тоже твое состояние?

— Письмо его усугубило. Я чувствовал, что вконец запутался. Все из-за работы, Анна.

Он опустил голову. Докатился — списывает собственные грехи на работу!

— Ты как-то сказал, что счастлив со мной, — медленно произнесла она, — или можешь быть счастлив вопреки всему. Теперь я этого не чувствую.

Она-то уж с ним никак не счастлива, вот что она имела в виду. Но если она все еще способна его любить, он постарается сделать ее счастливой! Как он станет ее обожать, как обхаживать!

— Чувствуешь, Анна. Кроме тебя у меня никого нет.

И тут он совсем уронил голову, неожиданно разразившись рыданиями, откровенными безнадежными рыданиями, которые прекратились лишь после того, как Анна тронула его за плечо. Он был ей за это благодарен, но ему все равно хотелось увернуться от ее руки, потому что он понимал — она прикоснулась к нему только из жалости, из чистого человеколюбия.

— Приготовить тебе что-нибудь на завтрак?

В ее голосе он уловил нотки раздраженного терпения, и они уже намекали на прощение, полное и окончательное прощение, он это знал. За драку в баре. Никогда-никогда, решил он, не проникнуть ей в то, что случилось в пятницу поздно вечером, потому что случившееся уже погребено на такой глубине, на которую не спуститься ни ей, ни кому другому.

— А мне наплевать, что вы думаете! — заявил Бруно, который сидел в кресле, подогнув под себя ногу. Он нахмурился, его тонкие белесые брови почти сошлись на переносице, а их кончики поднялись вверх как кошачьи усы. Бруно глядел на Джерарда, как мог бы глядеть доведенный до бешенства золотистый редковолосый тигр.

— Разве я говорил, что что-то такое думаю? — возразил Джерард, пожав сутулыми плечами.

— Вы намекали.

— Ничего я не намекал, — рассмеялся Джерард, пару раз передернув круглыми плечами. — Вы меня не так поняли, Чарлз. Я не хотел сказать, что вы кого-то умышленно предупредили о своем отъезде. Просто вы ненароком об этом сболтнули.

Бруно смерил его взглядом. Джерард только что намекнул, что если тут поработали свои, в чем не было никаких сомнений, то Бруно с матерью должны иметь к этому какое-то отношение. Джерард знал, что уехать в пятницу они надумали лишь в четверг после полудня. И чтобы сообщить об этом, понадобилось вызвать его на Уолл-стрит! У Джерарда нет ни одного факта, и нечего притворяться, что есть, — ему все равно не провести Бруно. Еще одно идеальное убийство.

— Так я пошел? — спросил Бруно. Джерард демонстративно перебирал лежащие на столе бумаги, словно были и другие причины его здесь задерживать.

— Еще минутку. Выпейте, — Джерард кивком указал на бутылку кукурузного виски, стоящую на полке у противоположной стены.

— Спасибо, нет.

Бруно смертельно хотелось выпить, но только не у Джерарда.

— Как матушка?

— Вы уже спрашивали.

Мама чувствовала себя плохо, у нее пропал сон, поэтому главным образом он и рвался домой. В нем снова поднялась волна жаркой обиды на Джерарда — что это он разыгрывает из себя эдакого друга семьи? В лучшем случае он был другом отца.

— Кстати, да будет вам известно, мы не поручаем вам вести расследование.

Джерард поднял глаза, на его круглом, в мелких красно-розовых крапинках лице появилась улыбка.

— Я займусь этим делом бесплатно, Чарлз, до того оно меня заинтересовало.

Он закурил очередную из своих похожих на толстые пальцы сигар, и Бруно снова с отвращением отметил пятно от соуса на лацканах его светло-коричневого ворсистого костюма и уродливый галстук с рисунком под мрамор. Все в Джерарде раздражало Бруно. Раздражала его неспешная речь. Раздражали воспоминания о прошлых встречах с Джерардом, который всегда был с отцом. Артур Джерард даже не был похож на сыщика, которому не положено походить на сыщика. Бруно никак не мог поверить, что Джерард первоклассный сыщик, несмотря на послужной список последнего.

— Ваш отец, Чарлз, был очень хорошим человеком. Жаль, вы не узнали его получше.

— Я его хорошо знал, — возразил Бруно.

Джерард серьезно посмотрел на него сквозь очки своими маленькими рыжеватыми глазками.

— Думаю, он знал вас лучше, чем вы — его. Он оставил мне несколько писем относительно вас, вашего характера, того, каким он надеялся вас видеть.

— Он меня совсем не знал. — Бруно, привстав, полез за сигаретой. — Не понимаю, к чему мы об этом разговариваем. Это не имеет отношения к делу и вообще отвратительно.

Он уселся с невозмутимым видом.

— Вы ведь ненавидели отца, верно?

— Это он ненавидел меня.

— Ничего подобного. Вот тут-то вы его и не знали.

Бруно провел потными ладонями по подлокотникам, и те влажно пискнули.

— Вам чего-то от меня нужно или мы так болтаем? Мама плохо себя чувствует, мне нужно домой.

— Надеюсь, она скоро почувствует себя лучше, потому что я хотел бы задать ей пару-другую вопросов. Может быть, завтра.

Кровь бросилась Бруно в лицо. Ближайшие несколько недель будут для мамы страшно тяжелыми, а Джерард еще и добавит, потому что он враг и ей, и ему. Бруно поднялся и перебросил плащ через руку.

— Значит, я прошу еще раз хорошенько подумать, — и Джерард небрежно погрозил ему пальцем, словно он все еще сидел в кресле, — где именно вы были и с кем встречались ночью в четверг. В 2.45 ночи вы распрощались с вашей матушкой, мистером Темплтоном и мистером Рассо перед «Голубым ангелом». Куда вы направились?

— В «Гамбургер на плите», — вздохнул Бруно.

— Встретили там кого-нибудь из знакомых?

— Какие у меня там знакомые, разве что кошка?

— А куда пошли оттуда? — и Джерард глянул в свои записи.

— К Кларку на Третьей авеню.

— Кого-нибудь там видели?

— А как же, бармена.

— Бармен утверждает, что вас не видел, — улыбнулся Джерард.

Бруно нахмурился. Полчаса назад Джерард об этом умолчал.

— Ну и что? Там было полно народа Я, может, тоже его не видел.

— Вас там все бармены знают. И все в один голос утверждают, что в четверг ночью вы к ним не заходили. Больше того, народу там было немного. Ночь с четверга на пятницу? Три или полчетвертого? Я всего лишь пытаюсь оживить вашу память, Чарлз.

Бруно с раздражением поджал губы.

— Может, я и не был у Кларка. Обычно я заглядываю туда выпить на посошок, но в тот раз, может, и не заглянул. Может, я отправился прямо домой, не помню. А что про тех, с которыми мы, я и мама говорили в пятницу утром? Мы многим позвонили и попрощались.

— Ну, этих-то мы проверяем. Но, если без шуток, Чарлз, — произнес Джерард откинувшись в кресле, закинув на колено короткую ногу и сосредоточенно пыхтя сигарой, — ведь не для того же вы оставили свою мать с приятелями, чтобы пойти съесть гамбургер и в одиночестве отправиться прямиком домой? Такое на вас непохоже.

— Может, так оно и было. Может, я протрезвел после гамбургера.

— Откуда такая неопределенность, Чарлз? — уроженец Айовы, Джерард как и все его земляки, налегал на отрывистое «р».

— Ну и что с того? Имею право на неопределенность, раз нагрузился!

— Все дело в том — и тут, конечно, не играет ровно никакой роли, были вы там у Кларка или в другом баре, — с кем вы там столкнулись и выболтали, что на другой день уезжаете в Мэн. Сами должны понимать, насколько странно, что отца убили в первую же ночь после вашего отъезда.

— Я ни с кем не встречался. Валяйте, проверьте и расспросите всех моих знакомых.

— Значит, вы просто бродили себе в одиночестве аж до шестого часа?

— Кто сказал, что я пришел домой в шестом часу?

— Герберт. Герберт показал это вчера.

Бруно вздохнул.

— Почему он вспомнил в субботу?

— Я же говорю — такова природа памяти. Забытое сегодня вспоминается завтра. Вы тоже вспомните. А я тем временем буду всегда под рукой. Да, Чарлз, теперь можете идти, — небрежно махнул рукой Джерард.

Бруно чуть помедлил, стараясь придумать, что бы сказать под занавес, но ничего не придумал и вышел, попытавшись на прощание хлопнуть дверью, но и это не получилось; встречный ток воздуха притормозил ее. Он прошел — но уже в обратную сторону — убогим, наводящим тоску коридором «Конфиденциального сыскного бюро», где стал слышнее треск пишущей машинки, сосредоточенно стучавшей, как дятел, на протяжении всего их разговора, — «мы», неизменно говорил Джерард, и все они были тут, потели за закрытыми дверями, — и на прощанье кивнул секретарше мисс Грэм, которая выразила ему соболезнование час тому назад, когда он вошел в приемную. Как весело он вошел, твердо решив не дать Джерарду сбить себя с панталыку, а теперь вот… Ему никогда не удавалось сдержаться, стоило Джерарду отпустить замечаньице по его с мамой адресу, он готов это признать. Ну и что? Какие у них улики против него? Какие «ключи» к разгадке убийства? Неверные, вот какие!

Гай! Бруно улыбнулся, спускаясь в лифте. В кабинете Джерарда он ни разу не вспомнил о Гае! Он и глазом не моргнул, когда Джерард пробовал выбить, где он был в ночь с четверга на пятницу. Гай! Он и Гай! Где еще найдешь двух таких? Кто с ними сравнится? Ему страстно хотелось, чтобы Гай был сейчас рядом. Пожал бы он ему руку, а все и вся пусть себе катится к чертовой бабушке! Их свершения беспримерны! Как гром среди ясного неба! Как два красных сполоха, что мгновенно полыхнули и погасли, а люди еще ломают головы, вправду ли их видели. Ему вспомнилось одно стихотворение, в котором говорилось что-то похожее. Если он не ошибался, оно все еще лежит в кармашке его записной книжки. Он свернул с Уолл-стрит, нырнул в первый попавшийся бар, заказал выпить и извлек из записной книжки клочок бумаги. Он еще в колледже вырвал его из какой-то книги стихов.

У них с Гаем взгляд не тусклый. Они с Гаем теперь не помрут словно овцы. Они с Гаем пожнут урожай. Он и с Гаем поделится, если только тот согласится взять.

На другой день примерно в то же самое время Бруно сидел в шезлонге на террасе своего дома в Грейт-Неке, пребывая в состоянии благодушного и безмятежного довольства, каковое было ему в новинку и потому приятно. Джерард все утро вертелся в доме, что-то вынюхивая, но Бруно был предельно вежлив и невозмутим, он распорядился, чтобы Джерарда с его коротышкой-помощничком накормили ленчем, но сейчас те ушли, и Бруно очень собою гордился. Только не дать Джерарду застать себя врасплох, как вчера, а то еще, чего доброго, разнервничаешься и напорешь ошибок. Джерард понятно, тупица чистейшей воды. Будь он вчера пообходительней, Бруно мог бы ему и помочь. Помочь? Бруно громко рассмеялся. Какую, интересно, помощь он имел в виду? Что это он, уже самого себя за нос водит?

Где-то над головой птичка вопрошала: «Твидлди?» и сама себе отвечала: «Твидлдум».[18] Бруно задрал голову. Мама — та сразу бы назвала птичку. Он обвел взглядом красновато-коричневый газон, белую оштукатуренную стену, кизил, который уже начал набирать почки. Сегодня в нем неожиданно пробудился интерес к природе. Днем маме пришел чек на двадцать тысяч долларов, и будет много больше, как только перестанут тявкать эти, из страхового агентства, а юристы завершат положенную волокиту. За ленчем они с мамой поговорили о путешествии на Капри, так, в общих чертах, но он знал, что путешествие состоится. А вечером они в первый раз отправятся пообедать в ресторан, их любимый, небольшой и уютный, в стороне от шоссе неподалеку от Грейт-Нека. Ничего удивительного, что до сих пор он был равнодушен к природе. Вот теперь, когда и этот газон, и деревья принадлежат ему, — теперь совсем другое дело.

Он машинально листал записную книжку, лежащую на коленях. Он наткнулся на нее нынче утром, так и не вспомнил, брал ее с собой в Санта-Фе или нет, и решил, прежде чем до нее доберется Джерард проверить, не фигурирует ли Гай на ее страницах. Теперь, когда у него появились деньги, он со многими хотел возобновить отношения, это уж точно. Ему пришла в голову одна мысль, он вытащил из кармана карандаш и под буквой П написал: «Томми Пандини, 232, Зап., 76 ул.», а под буквой Р: «Резак», Пост Спасателей, мост «Врата Ада».

Пусть-ка Джерард поломает голову над этими таинственными персонажами.

«Дэн, 8.15, отель „Астор“», — прочитал он среди прочих памятных заметок в конце книжки. Этого Дэна он даже не помнил. «Вынуть из Нач. бабки к 1 июня». Следующая страничка заставила его вздрогнуть: «Куплено Гаю. 25 дол.». Он вырвал страничку, благо книжка была перфорированная. Пояс из Санта-Фе для Гая. Зачем вообще было это записывать? Видно, обалдел от скуки…

Большой черный автомобиль Джерарда заурчал на подъездной дорожке.

Бруно заставил себя посмотреть памятные заметки до конца, затем сунул записную книжку в карман, а вырванную страницу — в рот.

Опустив руки, с сигарой в зубах Джерард неторопливо поднялся на каменные плиты веранды.

— Что-нибудь новенькое? — осведомился Бруно.

— Так, кое-что. — Взгляд Джерарда скользнул от угла дома наискосок через газон к оштукатуренной стене, словно он заново прикинул расстояние, что пробежал убийца.

Бруно работал челюстью, невозмутимо перемалывая бумажный комочек, словно жевательную резинку.

— Например? — спросил он. За спиной у Джерарда он увидел коротышку-помощничка, тот сидел за рулем в машине и пялился на них из-под полей серой шляпы. Надо же, какая зловещая рожа, подумал Бруно.

— Например, что убийца не вернулся в город, а удирал примерно вот в этом направлении, — и Джерард указывая, вытянул руку, как хозяин деревенской лавчонки, когда его просят показать дорогу. — Пробрался вон через тот лес, где ему, должно быть, пришлось несладко. Вот что мы нашли.

Бруно встал и полюбовался на лоскут фиолетовой перчатки и кусочек темно-синего материала, похоже, от пальто Гая.

— Черт возьми! Вы уверены, что это убийца оставил?

— Почти полностью. Это — от пальто, а другое, скорее всего, от перчатки.

— Или от шарфа.

— Нет, тут есть шовчик, — Джерард ткнул в него толстым веснушчатым пальцем.

— Довольно причудливые перчатки.

— Женские, — заметил Джерард и подмигнул.

Бруно весело ухмыльнулся, но сразу же принял сокрушенный вид.

— Сперва я подумал, что тут поработал профессиональный убийца, — вздохнул Джерард. — Он, безусловно, знал все в доме. Но мне кажется маловероятным, чтобы профессионал мог растеряться и полезть в этот лес, да еще в этом месте.

Бруно заинтересованно хмыкнул.

— К тому же он знал нужную дорогу, не добежал до нее всего десяти ярдов.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Потому что все было тщательно продумано, Чарлз. На задней двери сломан замок, у стены оставлен ящик из-под молочных бутылок…

Бруно молчал. Герберт рассказал Джерарду, что это он, Бруно, сломал замок. Вероятно, рассказал и о том, что ящик из-под бутылок тоже его рук дело.

— Фиолетовые перчатки! — хихикнул Джерард так весело, как Бруно еще от него не слышал. — Какой смысл в цвете, если главное — не оставить отпечатков пальцев, а?

— Да, — согласился Бруно.

Джерард вошел в дом через дверь на террасе.

Бруно подумал и вошел следом. Джерард свернул на кухню, а Бруно поднялся к себе. Он швырнул записную книжку на постель и вышел в холл. От вида открытой двери в отцовскую спальню ему стало не по себе, словно до него только что дошло, что отец мертв. Все из-за того, что дверь стоит нараспашку, решил он, и дверь, и торчащий из штанов хвост рубашки, и охрана, которая подвела — ничего этого не было бы, будь жив Начальник. Бруно нахмурился, затем подошел и быстро закрыл дверь, чтобы не видеть ковра, чей ворс взъерошен ногами сыщиков, подошвами Гая, не видеть бюро с выпотрошенными ящиками и раскрытой на столешнице чековой книжкой, словно ожидающей подписи своего хозяина. Он осторожно открыл дверь в мамину спальню. Она лежала в постели с открытыми глазами, натянув до подбородка атласное розовое стеганое одеяло и повернувшись лицом к комнате, как лежала уже с субботнего вечера.

— Ты не спала, мамик?

— Нет.

— Джерард снова здесь.

— Я знаю.

— Если не хочешь, чтоб тебя беспокоили, я ему скажу.

— Миленький, не глупи.

Бруно присел на постель и склонился над матерью.

— Мне хочется, мамик, чтобы ты поспала.

Под глазами у нее залегли фиолетовые морщинистые тени, а рот был поджат как-то по-новому, так что уголки губ казались растянутыми и тонкими.

— Миленький, ты твердо уверен, что Сэм в разговоре с тобой никогда ничего и никого не упоминал?

— Ты можешь представить, чтобы он сказал мне что-нибудь подобное?

Бруно прошел по спальне. Присутствие Джерарда в доме раздражало его, особенно паскудная манера Джерарда держать себя так, будто у него есть улики против всех и каждого, включая Герберта, который, как известно, обожествлял отца, а его, Бруно, только что не обвинял в открытую. Но Бруно знал, что Герберт не видел, как он мерил расстояние шагами, а то бы Джерард ему уже сообщил. Когда мама болела, он, бывало, бродил по всему участку и по дому, и откуда стороннему наблюдателю было знать, считает он шаги или нет? Сейчас он бы с удовольствием поговорил о Джерарде, но мама его не поймет. Она стояла на том, чтобы продолжать пользоваться его услугами, потому что он считался самым лучшим в своем деле. Они тянули в разные стороны, мама и он, Бруно. Мама была способна выболтать Джерарду что-нибудь жизненно важное, например, что они лишь во второй половине четверга решили отбыть в пятницу, и даже не поставить Бруно об этом в известность!

— Чарли, ты знаешь, что толстеешь? — спросила мама с улыбкой.

Бруно улыбнулся в ответ — это было так на нее похоже. Сейчас она сидела за туалетным столиком, заправляя волосы под резиновую шапочку.

— Аппетит улучшился, — сообщил он, хотя аппетит у него стал хуже, как и пищеварение. Но он все равно почему-то толстел.

Не успела мама закрыть за собой дверь в ванную, как постучался Джерард.

— Она там долго пробудет, — сообщил Бруно.

— Передайте, что я в холле, будьте любезны.

Бруно постучал в дверь ванной, передал, что просили, а потом отправился к себе. По тому, как лежала на постели записная книжка, он догадался, что Джерард ее обнаружил и просмотрел. Бруно не торопясь приготовил себе хайбол покрепче, выпил, медленно спустился в холл и услышал, что мама уже вышла и разговаривает с Джерардом.

— …настроение, похоже, не лучше и не хуже?

— У него, знаете ли, настроения постоянно меняются, уследить трудно, я ничего не заметила, — ответила мама.

— Порой удается почувствовать психический настрой, разве нет, Элси?

Мама промолчала.

— …очень плохо, мне нужно от него больше помощи.

— Ты думаешь, он о чем-то умалчивает?

— Не знаю, — с этой его отвратительной ухмылочкой, и Бруно по голосу догадался, что Джерарду к тому же известно, что он подслушивает. — А ты?

— Конечно, я этого не думаю. Куда ты копаешь, Артур?

Она не давала ему себя обработать. После этого разговора, решил Бруно, Джерард потеряет в ее глазах. Он снова превратится в тупицу, в тупого айовца.

— Ты ведь хочешь, чтобы я докопался до правды, хочешь, Элси? — спросил Джерард голосом детектива из радиопостановки. — Он не хочет рассказать толком, чем занимался в четверг ночью, после того как вы расстались. Среди его знакомых есть довольно-таки темные личности. В их числе вполне мог оказаться и наемник какого-нибудь делового врага Сэма, и экономический шпион, и прочее в том же духе. А Чарлз мог сболтнуть, что вы с ним уезжаете на другой день…

— Ты на что намекаешь, Артур, что Чарлз об этом что-то знает?

— Я бы не удивился, Элси. А ты, если по-честному?

— Черт бы его побрал! — прошептал Бруно. И все это он говорит его маме!

— Конечно же я расскажу тебе все, что от него услышу.

Бруно ретировался к лестнице. Ее податливость привела его в ужас. Неужели у нее родилось подозрение? Что другое, а убийство она проглотить не способна. Разве он не понял этого еще в Санта-Фе? А вдруг она запомнила Гая, запомнила, что он говорил о нем в Лос-Анджелесе? Если Джерард выйдет на Гая в ближайшие две недели, у того еще могут оставаться царапины от зарослей, какой-нибудь подозрительный синяк или порез. Бруно услышал в нижнем холле мягкие шаги Джерарда, увидел его с подносом, на котором стояла мамина послеполуденная выпивка, и снова отступил вверх по лестнице. Сердце у него билось, словно в сражении, странном сражении со многими воюющими сторонами. Он поспешил к себе в спальню, глотнул как следует, улегся и попытался уснуть.

Он дернулся, проснулся и отстранился от руки Джерарда, который тронул его за плечо.

— Пока, — произнес Джерард, обнажив в улыбке желтые от никотина нижние зубы. — Я ухожу, зашел попрощаться.

— Стоило ради этого будить человека? — вопросил Бруно.

Джерард хихикнул и вышел вразвалку, прежде чем Бруно успел придумать какую-нибудь любезную фразу, которую и в самом деле собирался сказать. Он снова откинулся на подушку и попытался вернуться к прерванной дреме, но за закрытыми веками видел все ту же приземистую фигуру Джерарда в светло-коричневом костюме, как он бродит по коридорам и холлам, подобно призраку просачивается сквозь запертые двери, наклоняется порыться в ящиках, читает письма, что-то записывает, поворачивается и указывает на него пальцем, терзает маму — и как же ему не сопротивляться!

— А как еще прикажешь объяснять? Он меня обвиняет! — крикнул Бруно через стол.

— Миленький, ничего подобного. Он занимается своим делом.

Бруно бросил волосы со лба.

— Потанцуем, мамик?

— Ты не в том состоянии, чтобы танцевать.

Он понимал, что так оно и есть.

— Тогда я хочу еще выпить.

— Миленький, сейчас принесут еду.

От ее долготерпения, от фиолетовых кругов под глазами ему стало так больно, что он не мог на нее смотреть. Бруно поискал взглядом официанта. Сегодня зал был так переполнен, что официанты терялись в толпе. Его взгляд задержался на мужчине за столиком по другую сторону танцевальной площадки. Мужчина напоминал Джерарда. Бруно не мог разглядеть его сотрапезника, но сам мужчина несомненно походил на Джерарда — та же лысина, те же остатки светло-каштановых волос, разве что на этом был черный пиджак. Бруно прикрыл один глаз, чтобы изображение не двоилось.

— Чарли, сядь, пожалуйста. Идет наш официант.

Это и в самом деле Джерард, теперь он рассмеялся, как будто сотрапезник сказал ему, что Бруно на них смотрит. На какую-то роковую секунду Бруно застыл, колеблясь, сообщить ли об этом матери, затем сел и с горячностью произнес:

— Вон там Джерард!

— Неужели? Где?

— Слева от оркестра. Под лампой с голубым абажуром.

— Что-то я его не вижу, — она выпрямилась в кресле. — Миленький, тебе показалось.

— Нет, не показалось! — крикнул Бруно и бросил салфетку в свою жареную говядину под соусом.

— Я понимаю, кого ты имеешь в виду, но это не Джерард, — терпеливо возразила она.

— С моего места лучше видно! Это он, и я отказываюсь есть с ним под одной крышей!

— Чарлз, — вздохнула она, — ты ведь хотел еще выпить? Так выпей. Вот наш официант.

— Мне даже пить расхотелось в его обществе! Хочешь, докажу, что это он?

— Какое это имеет значение? Он не собирается к нам подходить. Вероятнее всего, он нас охраняет.

— Ага, ты признала, что это он! Он за нами шпионит и специально вырядился в черный костюм, чтобы следовать за нами повсюду!

— Во всяком случае, это не Артур, — спокойно заметила она, выжимая лимон на жареную рыбу. — У тебя галлюцинация.

Бруно уставился на нее, открыв рот.

— Что ты этим хочешь сказать, мамик? — хрипло спросил он.

— Сокровище мое, на нас обращают внимание.

— А мне наплевать!

— Миленький, позволь я тебе что-то скажу. Ты придаешь этому слишком большое значение. — Она не дала ему возразить. — Да, придаешь, потому что этого хочешь! Это тебя возбуждает. Такое я уже наблюдала.

Бруно утратил дар речи. Теперь и мама против него. Он видел, как она награждала Начальника точно таким взглядом, каким смотрела сейчас на него.

— Вероятно, — продолжала она, — ты в запальчивости сказал Джерарду что-то такое, после чего он посчитал твое поведение в высшей степени странным, да так оно и есть.

— И это дает ему право день и ночь за мною таскаться?

— Миленький, я думаю, это не Джерард, — твердо сказала она.

Бруно рывком поднялся и отправился, пошатываясь, к столику Джерарда Он докажет ей, что это Джерард, а Джерарду — что он его не боится. На краю танцевальной площадки путь ему преградила пара столиков, но отсюда он уже отчетливо разглядел, что это Джерард.

Джерард поднял на него взгляд и приветливо помахал рукой, а его коротышка-помощничек вылупился во все глаза. Только подумать — они расселись тут на его, его и мамины деньги! Бруно открыл рот, еще не зная толком, что именно хочет сказать, но, покачнувшись, повернул назад. Он понял, чего ему хочется, — позвонить Гаю. Сейчас и отсюда. Из зала, где сидит Джерард. Он нетвердыми шагами пересек танцевальную площадку и подошел к телефонной кабинке у бара. Медленное безумное вращение цифр оттеснило его, как морская волна, отбросило назад. И вновь накатила волна, резвая, однако непреодолимая, и потащила его еще дальше назад, и ему припомнилось что-то похожее из детства, когда у них были гости и он, совсем маленький, пытался пробраться между танцующими к маме на другой край гостиной.

Бруно проснулся ранним утром в собственной постели и продолжал лежать камнем, пытаясь припомнить последние секунды перед закрытием. Он понимал, что вырубился. Но успел ли до этого позвонить Гаю? И если да, не мог ли Джерард установить номер? С Гаем он не говорил, это точно, а то бы запомнил, но звонить, может, и звонил. Он поднялся и собрался пойти спросить у мамы, не отключился ли он в телефонной кабине. Но тут началась трясучка, и он кинулся в ванную. Когда он поднял стакан, виски с водой плеснуло ему в лицо. Для устойчивости он привалился к двери. Теперь она подбиралась к нему с обоих концов, трясучка проклятая, утром и вечером, будила его все раньше, а вечером, чтобы уснуть, приходилось пить все больше.

А в промежутке между тем и другим был Джерард.

На одно лишь мгновение и слабо, как возвращается к человеку издавно памятное ощущение, Гай почувствовал себя неуязвимым и независимым, усевшись за свой рабочий стол, на котором были аккуратно разложены его книги и записи.

За последний месяц он вымыл и перекрасил все книжные полки, вычистил ковер и шторы и выскреб кухню до блеска, так что фарфор и алюминий у него засияли. Всему причиной чувство вины, рассудил он, оттаскивая в уборную ведра грязной воды, но раз уж ночью он засыпает всего на два-три часа, да и то лишь после того, как вымотается до предела, он и решил, что, чем без толку мотаться по улицам, лучше уж навести в доме порядок.

Он посмотрел на постель, где валялась нераскрытая газета, поднялся и проглядел ее от первой до последней страницы. Но газеты вот уже полтора месяца как перестали писать об убийстве. Он позаботился, чтобы улик не осталось: фиолетовые перчатки порваны и спущены в унитаз, пальто (хорошее пальто, он подумывал отдать его нищему, но есть ли на свете мерзавец, кто решится отдать пальто убийцы даже нищему?) и брюки изрезаны на куски и постепенно отправлены в мусорные баки. Люгер сброшен с Манхэттенского моста, туфли — с другого. Единственно, от чего он не избавился, так это от маленького револьвера.

Он вытащил его из комода, чтобы полюбоваться. Револьвер был твердым на ощупь, и это его успокоило. Единственный сохраненный им «ключ», но, если его обнаружат, других не понадобится. Он прекрасно понимал, почему не выбросил револьвер: он принадлежал ему, и был его частью, третьей рукой, которая и совершила убийство. Это же он сам пятнадцатилетний, когда револьвер был куплен, и он же, когда любил Мириам, а револьвер держал в их комнате в Чикаго и время от времени на него любовался в минуты высшей удовлетворенности и духовного просветления. Лучшая часть его существа со своей механической непререкаемой логикой. Наделенный, как и сам он, считал теперь Гай, силой убивать.

Если Бруно посмеет опять объявиться, он убьет и его. Гай не сомневался, что сможет. Должно быть, Бруно это тоже известно. Бруно всегда видел его насквозь. Его больше утешало то, что Бруно всегда хранит молчание, нежели то, что молчит полиция. В действительности как теперь, так и раньше его совсем не тревожило, что полиция может его обнаружить. Тревога обосновалась внутри его существа, она отлилась в его поединок с самим собой, поединок настолько мучительный, что вмешательство закона, возможно, было бы даже к лучшему. Закон общества был снисходительным по сравнению с законом совести. Он мог бы явиться в полицию с повинной, но признание казалось ему чем-то второстепенным, пустым ритуалом, даже слишком легким выходом из положения, бегством от правды. Если закон подвергнет его смертной казни, то и это будет всего лишь ритуалом.

Он вспомнил, что пару лет тому назад в Меткафе как-то заявил Питеру Риггсу: «Закон я не очень-то жалую». Да и с какой стати ему жаловать установление, объявляющее его с Мириам мужем и женой? «Церковь я не очень-то жалую», — самонадеянно заявил он Питеру в пятнадцать лет. Тогда он, понятно, имел в виду меткафских баптисток. В семнадцать он открыл для себя Бога без посторонней помощи. Он открыл Бога в собственных пробудившихся дарованиях, в чувстве единства всех искусств, затем — природы и, наконец, — науки: всех творческих и вносящих порядок в хаос сил мироздания. Он считал, что не смог бы исполнить свое дело без веры в Бога. Так куда подевалась эта вера, когда он убивал?

Он неловко повернулся лицом к рабочему столу, со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы и лихорадочно, нетерпеливо, с нажимом провел рукой по губам. И все же он чувствовал, что в будущем его поджидает нечто другое, что еще предстоит постигнуть, некое еще более суровое наказание, более горькое откровение.

— Я еще мало мучаюсь, — произнес он шепотом вырвавшиеся из души слова. Но почему шепотом? Ему что, стыдно? — Я еще мало страдаю, — повторил он в полный голос и оглянулся, словно ожидая увидеть слушателей. Он был готов выкрикнуть эти слова, но уловил в них отзвук мольбы, а молить он был недостоин — неважно кого и неважно о чем.

Например, его новые книги, великолепные новые книги, купленные только сегодня, — он был способен думать о них, любить их. Тем не менее у него было такое чувство, будто он оставил их там, на своем рабочем столе, давным-давно, вместе с собственной юностью. Нужно сей же час приступить к работе, подумал он. У него заказ на проект больницы. Он с неприязнью покосился на маленькую кипу уже сделанных записей, которая лежала в лужице света от настольной лампы на гибком штативе. Почему-то не верилось, что он и в самом деле получил этот заказ. Вот сейчас он проснется и обнаружит, что все последние недели — блаженный сон, самообман. Больница. Разве она не уместней тут, чем даже тюрьма? Он нахмурился, удивляясь, куда это забрели его мысли, вспомнив, что еще две недели тому назад, когда он взялся за внутреннюю планировку больницы, он ни разу не подумал о смерти, целиком сосредоточившись на положительных реалиях излечения и здоровья. Вдруг он сообразил, что не рассказывал Анне о больнице, поэтому и заказ кажется невсамделишным. Она, а не работа служила для него воплощением реальности. Однако, с другой стороны, почему он ей не рассказал?

Нужно сию секунду приниматься за дело, но он уже ощутил в ногах лихорадочную энергию, что пробуждалась в нем каждый вечер и в конце концов выгоняла на улицу, где он тщетно пытался ее израсходовать. Эта энергия пугала его — он не мог найти ей достойного приложения, а иной раз предчувствовал, что окончательно разрядить ее способно только самоубийство. Однако глубинные корни его существа продолжали, во многом вопреки его воле, цепляться за жизнь.

Он подумал о матери и понял, что никогда уже не даст ей себя обнять. Он вспомнил ее слова о том, что все люди одинаково добрые, потому что душа есть у каждого, а душа — это добро в чистом виде. Зло, говорила она, всегда привносится со стороны. И он продолжал в это верить, уже несколько месяцев как расставшись с Мириам и испытав желание убить ее любовника Стива. Он верил в это, склоняясь в поезде над томиком Платона В нем самом второй конь в колеснице неизменно бывал таким же послушным, как первый![20] Но теперь он считал, что любовь и ненависть, добро и зло одновременно живут в человеческом сердце, и не то чтобы в одном человеке было, скажем, больше любви, а в другом — ненависти, но каждый полной мерой наделен и добром, и злом. Чтобы их обнаружить, достаточно распознать их самые ничтожные проявления, поскрести по поверхности. Все на свете задевает плечом собственную противоположность, на каждое решение имеется контрдовод, на каждую тварь — другая, которая ее уничтожит, есть мужское и женское, положительное и отрицательное. Расщепление атома — вот единственно истинное разрушение, уничтожение всемирного закона единства. Ничто не существует вне тесной связи со своей противоположностью. В любом здании пространство существует лишь в пределах поставленных ему границ. А энергия — разве существует она без вещества, как и вещество без энергии? Вещество и энергия, состояние и действие, некогда считавшиеся несовместимостями, теперь пребывают в единстве.

И Бруно. Он и Бруно. Каждый из них — то, чем не захотел быть другой, отброшенная половинка, про которую он думал, что ее ненавидит, хотя на самом-то деле, может быть, любит.

На минуту ему показалось, что он рехнулся. А что, подумал он, безумие нередко совпадает с гениальностью. Но какую усредненную жизнь влачит большинство! Не глубоко, не мелко, как плавает почти вся рыба!

Нет, двуединство проникает всю природу вплоть до протона и электрона внутри мельчайшего атома. Сейчас ученые стремятся расщепить электрон, но, возможно, это им не удастся, потому что движет ими, что тоже возможно, одна лишь идея: одна и единственная истина, что все имеет свою противоположность. Кто знает, что такое электрон — вещество или энергия? Может быть, Бог и Дьявол танцуют, взявшись за руки, вокруг каждого электрона!

Он бросил сигарету в корзину для бумаг, но промазал.

Давя в корзине окурок, он увидел скомканный лист — очередное признание, что написал вчера вечером, обуреваемый комплексом вины. Это вернуло его в тошнотворное настоящее, обложившее его со всех сторон, — Бруно, Анна, эта комната, этот вечер, завтрашнее совещание в Управлении больниц.

Ближе к полуночи, почувствовав сонную одурь, он встал из-за стола и осторожно улегся, не смея раздеться, чтобы не спугнуть сон.

Ему приснилось, что он проснулся глубокой ночью от медленного настороженного дыхания, которое каждый вечер слышал у себя в комнате, когда старался заснуть. На сей раз дыхание слышалось за окном. Высокая фигура в широкой пелерине, напоминающей крылья летучей мыши, впрыгнула в комнату.

— Это я, — произнесла фигура будничным голосом.

Гай мигом оказался на ногах, приготовившись к схватке.

— Кто вы?

Он увидел, что это Бруно.

Бруно скорее отпихнул его, чем нападал. Собрав последние силы, Гай как раз умудрился уложить Бруно на обе лопатки, и в этом возвращающемся сне Гаю неизменно приходилось собирать последние силы. Пригвоздив Бруно к полу коленями, Гай его душил, но Бруно продолжал улыбаться, словно это ему нипочем.

— Ты, — наконец ответил Бруно.

Гай проснулся с головной болью и весь в поту. Он сел в постели, бдительно оберегая пустую комнату. Теперь в комнате слышалось мокрое хлюпанье, будто внизу в бетонном дворике ворочалась змея, шлепая о стены влажными кольцами. Внезапно до него дошло, что это шумит дождь, мягкий серебристый летний дождь, он снова упал на подушку и тихо заплакал. Он подумал о дожде, как тот стремился к земле косыми струями, словно вопрошая: где тут весенние ростки, которые нужно полить? Где новая жизнь, которой без меня не будет? Где зеленая виноградная лоза, Анна, символ любви в нашей юности? — написал он вчера вечером на измятом листке. Дождь отыщет новую жизнь, которая его ждет, от него зависит. А та его часть, что упадет во дворик, — всего лишь избыток. Где зеленая виноградная лоза, Анна…

Он пролежал с открытыми глазами, пока рассвет не схватился пальцами за подоконник, как во сне впрыгнувший в комнату незнакомец. Как Бруно. Тогда Гай поднялся, включил свет, задернул шторы и снова сел за работу.

Гай изо всех сил нажал на тормоза, но машина, взвизгнув, прыгнула на ребенка. Велосипед повалился на землю с жестяным скрежетом. Гай выскочил, обогнул автомобиль, больно приложился коленом о передний бампер, и, схватив ребенка за плечи, поставил на ноги.

— Со мной порядок, — сказал маленький мальчик.

— Он не пострадал? — подбежала Анна, такая же белая, как ребенок.

— По-моему, нет.

Зажав коленями переднее колесо велосипеда, Гай выправил руль, чувствуя, что ребенок с любопытством уставился на его руки, дрожащие крупной дрожью.

— Спасибо, — сказал мальчик.

Гай смотрел, как он взгромоздился на велосипед и поехал себе восвояси, так, как смотрел бы на чудо. Он взглянул на Анну и, судорожно вздохнув, спокойно сказал:

— Я не смогу вести машину.

— Хорошо, — ответила она так же спокойно, повернулась и обошла машину, чтобы сесть за руль, но Гай знал, что в глазах у нее мелькнуло подозрение.

Вернувшись в машину, Гай извинился перед Фолкнерами, и те пробормотали что-то успокаивающее, мол, такое с каждым может случиться. Но Гай всей спиной ощущал истинный смысл их молчания, исполненного возмущения и ужаса. Он видел, как мальчик подъехал по боковой дорожке и остановился, пропуская машину. Но Гай развернул автомобиль на ребенка, словно собирался того задавить. А разве нет? Он зажег сигарету дрожащей рукой. У него всего лишь разладилась координация, внушал он себе, за последние две недели тому были сотни примеров — он сталкивался с вращающимися дверями, разучился правильно прижимать перо к линейке и сколько раз, занимаясь каким-нибудь делом, вдруг ощущал, что находится не здесь. Он мрачно повторил про себя, что в данную минуту едет в Олтон с Фолкнерами и Анной в ее машине взглянуть на новый дом. Дом завершен. На прошлой неделе Анна с матерью навесили портьеры. Сейчас воскресенье, время почти полдень. Анна рассказала, что накануне получила очень милое письмо от его матери и что та послала ей три расшитых фартука и с дюжину банок домашних консервов — обновить кухонные полки. Как он сумел все это запомнить? Казалось, он помнит только про эскиз больницы в Бронксе,[21] который лежит у него в кармане и о котором он до сих пор не рассказал Анне. Ему хотелось куда-нибудь схорониться и ничего не делать, только работать, никого не видеть, даже Анну. Он украдкой взглянул на ее невозмутимое лицо с едва заметной горбинкой на переносице. Тонкие крепкие руки сноровисто управились с рулем на повороте. Он вдруг решил, что его она любит не так сильно, как свой автомобиль.

— Если кто проголодался, говорите сейчас, — сказала Анна. — Этот магазинчик — единственный на много миль.

Никто не признался.

— Я рассчитываю на приглашение к обеду хотя бы раз в год, Анна, — произнес мистер Фолкнер. — Скажем, на пару уток или куропаток. Я слышал, в здешних местах водится добрая дичь. Вы с ружьем управляетесь, Гай?

Анна свернула на дорогу к их дому.

— Неплохо, сэр, — наконец выдавил из себя Гай, два раза запнувшись. Сердце подталкивало его бежать, решительно один только бег мог его успокоить.

— Гай! — окликнула его Анна и улыбнулась. Остановив машину, она шепнула; — Когда войдем, пропусти втихомолку стаканчик. На кухне есть бутылка бренди.

Она тронула его за запястье, он непроизвольно отдернул руку.

Да, подумал он, нужно выпить бренди или чего еще. В то же время он знал, что ничего пить не будет.

Мистер Фолкнер пошел с ним рядом по новому газону.

— Гай, дом просто великолепен. Надеюсь ты им гордишься.

Гай кивнул. Дом построен, его больше не нужно воображать как тогда — на фоне коричневого комода в номере мексиканской гостиницы. Анна захотела, чтобы в кухне были мексиканские плитки. У нее было много мексиканских вещиц, которые она время от времени надевала. Пояс, сумочка, уарачи.[22] Длинная расшитая юбка, выглядывающая сейчас из-под твидового пальто, тоже была мексиканская. Он подумал, что затем, верно, и остановился тогда в гостинице «Монтекарло», чтобы унылая комнатенка с розовой и коричневой мебелью и лицо Бруно в рамке коричневого комода преследовали его до самой смерти.

До их свадьбы оставался всего месяц. Еще четыре пятницы — и Анна будет сидеть у камина в большом квадратном зеленом кресле, ее голос будет окликать его из мексиканской кухни, они будут работать вдвоем в студии на втором этаже. Да какое у него право запереть ее тут вместе с собой? Он стоял, разглядывая их будущую спальню, смутно ощущая, что мебели многовато, так как Анна заявила, что не желает «современную» спальню.

— Не забудь сказать маме «спасибо» за мебель, — шепнула она ему. — Ты же знаешь, это мамин подарок.

Ну как же, вишневый спальный гарнитур. Он помнил, что она сказала ему об этом в то утро за завтраком, помнил свою забинтованную руку и Анну в черном платье, какое она надела на вечеринку у Хелен. Но когда подвернулся удобный момент поблагодарить миссис Фолкнер, он его упустил, а потом было уже поздно. Они наверняка знают, что что-то не так, подумал он, все на свете это знают. Просто ему почему-то дают отсрочку, оберегают для некоего последнего удара, который призван его уничтожить.

— Размышляете о новой работе, Гай? — спросил мистер Фолкнер, предложив ему сигарету.

Выйдя на боковую веранду, Гай поначалу его не заметил. Словно оправдываясь, он вытащил из кармана сложенный лист, показал мистеру Фолкнеру и принялся объяснять. Мистер Фолкнер задумчиво опустил кустистые каштановые с проседью брови. Но он же меня совсем не слушает, подумал Гай. Он наклонился лишь затем, чтобы лучше видеть мою вину, которая окружает меня темным облаком.

— Странно, что Анна мне об этом ничего не рассказывала, — заметил он.

— Я пока что держу от нее в секрете.

— Ага, — ухмыльнулся мистер Фолкнер. — Свадебный подарок?

Потом Фолкнеры отправились на машине за сандвичами в тот самый придорожный магазинчик. Дом утомил Гая. Он предложил Анне подняться на скалы.

— Одну минуточку, — сказала Анна. — Иди сюда.

Она стояла перед высоким камином из камня. Опустив руки Гаю на плечи, она посмотрела ему в лицо — чуть-чуть тревожно, но вся сияя от гордости за их новый дом.

— А здесь у тебя еще глубже запало, представь себе, — заметила она, проведя кончиками пальцев по впадинке у него на щеке. — Я заставлю тебя есть как следует.

— Может, мне нужно отоспаться, — пробормотал он. Он говорил ей, что последнее время работает по ночам. Он говорил ей (надо же было такое придумать!), что выполняет кое-какие задания агентства, как Майерс, чтобы подзаработать.

— Милый, мы… у нас ведь есть деньги. Какая забота тебя снедает?

Она раз десять спрашивала, не в свадьбе ли дело, не расхотелось ли ему на ней жениться. Спросит еще раз — пожалуй, он ответит: да, расхотелось, но он знал, что здесь и сейчас, перед их камином, она не станет спрашивать.

— Меня ничто не снедает, — поспешил он ответить.

— Тогда, пожалуйста, не работай так много, — произнесла она умоляюще и, в порыве радости и предощущения счастья, крепко его обняла.

Он машинально (как будто это не имеет никакого значения, подумалось ему) поцеловал ее: она ведь этого ожидала. Заметит, решил он, она всегда замечает мельчайшие оттенки в поцелуе, а они так давно не целовались. Когда же она ничего не сказала, он решил, что перемена в нем зашла так далеко, что об этом просто нельзя говорить.

Гай прошел через кухню и обернулся у задней двери:

— Глупо было с моей стороны напрашиваться в гости, когда у кухарки выходной.

— Что в этом такого уж глупого? Поужинаете тем, чем сами ужинаем по четвергам, только и всего, — заметила миссис Фолкнер, подавая ему веточку сельдерея, которую вымыла под раковиной. — Но Хейзел огорчится, что лишилась возможности приготовить для вас слоеный торт. Придется вам сегодня довольствоваться стряпней Анны.

Гай вышел. Солнце все еще ярко светило, хотя от частокола на клумбы крокусов и ирисов ложились длинные тени. Трава на газоне ходила волнами, и за их гребнями он едва разглядел перехваченные сзади заколкой волосы Анны и блеклую зелень ее свитера. Они много раз собирали с Анной мяту и кресс-салат там, у ручья, вытекающего из леса, где он дрался с Бруно. Бруно остался в прошлом, напомнил он самому себе, исчез, растворился. Неизвестно, что там придумал Джерард, но Бруно теперь боится поддерживать с ним знакомства.

Он проводил взглядом изящный черный автомобиль мистера Фолкнера, который прошуршал шинами по подъездной дорожке и медленно вкатился в открытую дверь гаража. Что он здесь делает, вдруг спросил он себя самого, здесь, где он всех обманывает, даже цветную кухарку, которая любит готовить для него слоеный торт, потому что как-то раз, возможно, единственный, он похвалил ее стряпню? Он отступил в тень под грушу, где его с трудом могли бы заметить как Анна, так и ее отец. Если он исчезнет из жизни Анны, много ли она потеряет? Она поддерживает связи с кругом старых приятелей, где они с Тедди в свое время вращались, с этими подходящими женихами, красивыми молодыми людьми, которые поигрывают в поло и — довольно безобидно — в ночных клубах, пока не вступят в отцовское дело и не женятся на очаровательных девушках, истинном украшении их загородных клубов. Анна, разумеется, другое дело, а то бы ее не могло к нему потянуть, с чего все и началось. Она не относится к числу очаровательных девушек, которые, проработав пару лет на государственной службе, чтобы было потом чем похвастаться, выходят замуж за подходящих женихов. Разве она не останется верной самой себе и без него? Она часто говорила ему, что он ее вдохновение, он, с его далеко идущими замыслами, но у нее было такое же дарование и такие же устремления, когда они познакомились, так разве она не способна идти своей дорогой? И разве не выберет ее другой мужчина, подобный ему, но достойный ее? Он пошел к Анне.

— Я почти закончила! — крикнула она. — Почему не пришел раньше?

— Я спешил, — неловко ответил он.

— Ты целых десять минут околачивался возле дома.

Веточка кресса плыла по течению, он бросился ее вытаскивать. Поймав ее в горсть, он почувствовал себя опоссумом.

— Анна, я подумываю скоро поступить на службу.

Она наградила его удивленным взглядом:

— На службу? То есть в фирму?

В таких словах говорилось о других архитекторах — «служба в фирме». Он кивнул, не поднимая глаз:

— Мне это подходит. Постоянная работа с хорошим жалованьем.

— Постоянная? — усмехнулась она. — Ты целый год будешь занят больницей.

— Мне не придется все время сидеть в чертежной.

Она поднялась.

— Это из-за денег? Потому что ты не возьмешь гонорара за больницу?

Он повернулся и сделал шаг по сырому косогору.

— Не только, — проговорил он сквозь зубы. — Возможно, отчасти.

Несколько недель тому назад он решил, что, расплатившись с сотрудниками, остаток гонорара вернет у правлению больниц.

— Гай, но ты сам говорил, что это неважно. Мы же договорились, что мы… что ты можешь себе это позволить.

Все вокруг, казалось, застыла прислушиваясь. Он увидел, как Анна отбросила со лба прядь волос, оставив на коже грязный развод.

— С больницей недолго возиться. Может, полгода, может, и того меньше.

— Но зачем тебе вообще работать в штате?

— Меня это привлекает.

— Чем привлекает? Почему ты хочешь превратить себя в мученика, Гай?

Он промолчал.

Заходящее солнце неожиданно выкатилось из-за деревьев и сразу их ослепило. Гай прищурился и притенил глаза бровями, на одной из которых болел шрам, оставшийся после той самой ночи, — этот шрам будет всегда бросаться в глаза, подумал он. Носком ботинка он поддел камень, но не смог выковырять его из земли. Пусть себе думает, что штатная работа — продолжение его хандры после «Пальмиры». Пусть себе думает, что хочет.

— Прости меня, Гай, — сказала она.

— Простить? — он с удивлением посмотрел на нее.

Она подошла поближе.

— Прости. По-моему, я понимаю, в чем дело.

Он слушал ее, не вынимая рук из карманов.

— Что ты имеешь в виду?

После долгой паузы она ответила.

— Я думаю, все это, все твои тревоги после «Пальмиры», даже если ты сам не догадываешься об этом, восходят к Мириам.

Он решительно отвернулся.

— Нет. Ничего подобного!

В эти слова он вложил всю свою искренность, и тем не менее от них за милю разило ложью. Запустив пятерню в волосы, он пригладил их назад.

— Послушай, Гай, — тихо и отчетливо произнесла Анна, — может быть, ты не так сильно хочешь на мне жениться, как тебе кажется. Если ты считаешь, что дело отчасти в этом, так и скажи, мне с этим куда легче примириться, чем с мыслью о твоей штатной работе. Если хочешь повременить — пока что — или вообще разорвать помолвку, я это вынесу.

Она все для себя решила, и уже давно. В этой решимости он ощущал самую суть ее спокойствия. Он мог отказаться от нее сию же минуту. Боль разрыва вытеснит боль вины.

— Анна, ты скоро? — позвал отец с заднего крыльца. — Мне нужна мята!

— Минуточку, папа! — крикнула она в ответ. — Так что скажешь, Гай?

У него язык прилип к нёбу. Она солнце в моем черном лесу, так он подумал, но не смог вымолвить. Он только и сумел, что произнести:

— Я не могу сказать…

— Что же, сейчас ты мне нужен, как никогда, потому что нуждаешься во мне, как никогда. — Она вложила ему в руку мяту и кресс. — Пожалуйста, отнеси папе. И выпейте с ним. Мне придется переодеться.

Она повернулась и пошла к дому, небыстро, но так, чтобы Гай не смог ее нагнать.

Гай пропустил несколько стаканчиков джулипа.[23] Отец Анны готовил его на старомодный манер, целый день выдерживая порознь в дюжине стаканов сахарную воду, виски и мятную настойку, чтобы дать им как следует охладиться, а то и подморозиться. Ему нравилось выспрашивать Гая, доводилось ли тому пробовать джулип вкуснее. Гай научился точно определять, в какой степени выпивка его расслабляет, однако не был в состоянии напиться. Несколько раз он пробовал, ему бывало худо, рвало, но отключиться так и не удалось.

Поздно вечером на веранде с Анной он на минуту вообразил, что вряд ли знает о ней сейчас много больше, чем в тот вечер, когда впервые приехал к ней в гости и внезапно почувствовал всесокрушающее ликующее желание добиться ее любви. Он вспомнил про дом в Олтоне, готовый в воскресенье принять их после венчания, и на него разом нахлынуло все счастье, что он уже пережил с Анной. Ему захотелось ее оберечь, добиться чего-то невероятного, чтобы ей угодить. Более ясной, более радостной цели у него в жизни не было. Значит, раз он способен на подобное чувство, для него остается выход. Ему нужно совладать только с какой-то частью себя, а не со всем собой, не с Бруно, не с работой. Ту, другую, часть собственной личности надо попросту раздавить и зажить в том «я», каков он сейчас.

Но между другой частью его существа и той, что он хотел сохранить, граница была слишком хрупкой, и первая слишком часто вторгалась во вторую, а формы вторжения были очень уж многообразны: отдельные слова, звуки, оттенки света, движения рук и ног, а если он совсем ничего не делал, ничего не слышал и не видел, то вопли торжествующего внутреннего голоса, который его разил и устрашал. Свадебные торжества, столь тщательно продуманные, такие праздничные, такие чистые в ореоле белых кружев и льняного белья, предвкушаемые всеми с такой радостью, казались ему самым черным предательством из всех, что он мог совершить, и чем ближе они подходили, тем безумней и бесполезнее становился его спор с самим собой о том, чтобы их отменить. До последнего часа ему хотелось просто взять и сбежать.

Его старый чикагский приятель Роберт Тричер позвонил поздравить и спросил, можно ли приехать на свадьбу. Гай отказал ему под каким-то маловразумительным предлогом. Он считал, что всем занимаются Фолкнеры — это их друзья, их семейная церковь, а присутствие его друга может пробить брешь в его, Гая, защитной броне. Он пригласил только Майерса, который был не в счет — получив заказ на больницу, Гай уже не снимал с ним студию, — Тима О’Флаэрти, который не сможет приехать, и двух или трех архитекторов из Димса, знакомых с его работами лучше, чем с ним самим. Но через полчаса после звонка Тричера из Монреаля Гай перезвонил ему и попросил быть шафером. Потом только он сообразил, что вот уже с год как не вспоминал о Тричере и не ответил на его последнее письмо.

Не вспоминал он и о Питере Риггсе, о Вике Де Пойстере или Гюнтере Холле. В свое время он частенько бывал у Вика с женой на Бликер-стрит и как-то раз привел к ним Анну. Вик был художником, прошлой зимой он прислал Гаю приглашение на свою выставку. Гай даже не ответил. Сейчас ему смутно припомнилось, что Тим приезжал в Нью-Йорк, звонил и приглашал на ленч — как раз тогда, когда Бруно изводил его своими звонками, и Гай отказался. В «Теологической Герамнике» он, помнится, читал, что древние германцы решали вопрос о виновности обвиняемого по числу друзей, которые были готовы публично поручиться за его достоинство. Интересно, сколько бы людей поручились сейчас за него? Он никогда не уделял своим приятелям много времени, потому что они на это и рассчитывали, но теперь он чувствовал, что и приятели, в свою очередь, избегают его, словно заочно почувствовали, что он перестал быть достойным их дружбы.

Воскресным утром перед венчанием Гай медленно ходил кругами вокруг Боба Тричера в церковной ризнице, цепляясь за воспоминание об эскизах больницы как за последнюю надежду, за последнее доказательство собственного существования. Он выдал отличную работу, за которую удостоился похвалы от своего друга Боба Тричера. Он доказал самому себе, что еще способен творить.

Боб бросил попытки втянуть его в разговор. Он сидел, скрестив на груди руки, с милым, хотя и несколько отстраненным выражением на пухлом лице. Боб считал, что Гай просто нервничает. Боб не знал, что он чувствует, потому что Гай понимал: как бы он ни опасался, что все написано у него на лице, лицо ничего не выдаст. И это самое чудовищное — как, оказывается, легко превратить жизнь в сплошное лицемерие. В этом вся суть: его свадьба и его друг Боб Тричер, который его уже не знает. И маленькая ризница из камня с высокими зарешеченными оконцами, похожая на тюремную камеру. И гул голосов за стеной, как шум толпы, уверенной в своей правоте и готовой взять тюрьму приступом, дабы вершить суд скорый и правый.

— Ты, случаем, не прихватил бутылки?

Боб даже подскочил.

— Конечно. Она мне карман оттягивает, а я про нее и забыл.

Он поставил бутылку на стол и выжидательно посмотрел на Гая. В свои сорок пять лет Боб обладал сдержанным, хотя и сангвиническим темпераментом; его внешность безошибочно выдавала в нем довольного жизнью убежденного холостяка и специалиста, с головой ушедшего в свое дело и прекрасно в нем разбирающегося.

— Ты первый, — подтолкнул он Гая. — Я хочу выпить с тобой за Анну. Гай, она очень красивая. — И, улыбнувшись, добавил: — Так же красива, как белый мост.

Гай стоял и смотрел на открытую пинтовую бутылку. Теперь в заоконном гуле Гаю чудилась насмешка над ним, над ним и над Анной. Бутылка на столике казалась частью этой насмешки, усталая и жалко смешная спутница традиционной свадьбы. Он пил виски на своей свадьбе с Мириам. Гай запустил бутылкой в угол ризницы. На секунду добротный треск разбитого стекла и всплеск виски заглушил гудки клаксонов, голоса, идиотские трели органа, но потом все эти звуки снова вернулись.

— Прости, Боб. Мне очень стыдно.

Боб не сводил с него глаз.

— Я тебя ни капельки не виню, — улыбнулся он.

— Зато я себя виню!

— Послушай, старик…

Гай видел, что Боб не знает, обратить ли все в шутку или держаться серьезно.

— Погоди, — сказал Тричер, — я сейчас раздобуду другую.

Не успел Боб подойти к двери, как та открылась и в ризницу проскользнула худая фигура — Питер Риггс. Гай их познакомил. Питер прибыл на свадьбу аж из самого Нового Орлеана. На бракосочетание с Мириам он бы не прилетел, подумал Гай. Питер терпеть не мог Мириам. На висках у Питера уже появилась седина, хотя на худом лице играла все та же ухмылка шестнадцатилетнего мальчишки. Гай коротко обнял его в ответ, почувствовав, что действует словно заведенный, машинально, как в ту пятницу вечером.

— Пора, Гай, — сказал Боб, открывая дверь.

Гай пошел с ним рядом. К алтарю вели двенадцать ступенек. На лицах написано обвинение, подумал он. Ужас сковал язык, как в тот раз у Фолкнеров на заднем сиденье автомобиля. Когда же они вмешаются и положат всему конец? Сколько еще намерены тянуть?

— Гай! — услышал он чей-то шепот.

Шесть, считал Гай, семь.

— Гай! — тихо, но целенаправленно, из-за каких-то лиц, и Гай посмотрел налево, проследил за взглядами двух обернувшихся женщин и увидел Бруно. Его — и никого другого.

Он снова уставился прямо перед собой. На самом деле Бруно или ему примерещилось? На лице напряженная улыбка, серые глаза острые, как буравчики. Десять, одиннадцать, считал он. Двенадцать ступенек, пропустить седьмую… Это легко запомнить, тут перебой ритма. Его мороз по коже продрал. Разве это не доказательство, что Бруно ему только привиделся? Господи, молился он про себя, не дай упасть в обморок. Лучше бы грохнулся в обморок, чем женился, прокричал в ответ внутренний голос.

Он стоял рядом с Анной, и Бруно был тут же с ними обоими; не событие, не промельк во времени, но состояние, то, что всегда было и пребудет вовеки. Бруно, он, Анна. И движение по предопределенной колее. Целая жизнь, пока смерть нас не разлучит, ибо таково наказание. Так какого еще наказания он взыскует?

Кругом выныривали улыбающиеся лица, Гай поймал себя на том, что по-обезьяньи скалится в ответ, как последний кретин. Клуб назывался «Парус и ракетка». Была сервирована холодная закуска, все выпили по бокалу шампанского, он тоже выпил. Бруно там не было. Там, можно сказать, вообще никого не было, за исключением морщинистых и надушенных безвредных старушек в шляпках. Потом миссис Фолкнер обняла его правой рукой за шею и поцеловала в щеку, и он увидел из-за ее плеча, как в дверь протискивается Бруно все с той же улыбкой и теми же глазками-буравчиками, которые нашли его в церкви. Бруно направился прямо к нему и остановился, покачиваясь.

— Желаю тебе… желаю всего самого лучшего, Гай. Ты ведь не против, что я заглянул? Такое радостное событие!

— Убирайся. Убирайся немедленно.

Улыбка нерешительно сбежала с лица Бруно. На нем был новый темно-синий габардиновый костюм с широкими, как у смокинга, лацканами.

— Я только что с Капри, — сказал он своим хриплым голосом. — Как поживаешь, Гай?

Тетушка Анны прощебетала поздравления на ухо Гаю, он что-то пробормотал в ответ, повернулся и пошел было прочь.

— Я только хотел пожелать тебе всяческих благ, — заявил Бруно. — Вот-те на.

— Убирайся, — повторил Гай. — Дверь прямо сзади.

Больше ни слова, подумал он, а то сорвусь.

— Объяви перемирие, Гай. Мне хочется познакомиться с молодой.

Гай позволил двум дамам средних лет увести себя, подхватив под руки. Он не мог видеть Бруно, но знал, что тот с обиженной нетерпеливой ухмылкой отступил к столу с закусками.

— Держитесь на плаву, Гай? — сказал мистер Фолкнер, забирая у него полупустой бокал. — Давай-ка разживемся у стойки кое-чем получше.

Гаю налили полстакана шотландского. Он болтал, не соображая, что говорит. Он был уверен, что сказал: кончайте со всем этим, пусть все уходят. Однако такого не было, а то бы мистер Фолкнер не заходился от хохота. Или наоборот?

Гай заметил, что Бруно с другого конца стола следит, как разрезают торт, в основном не сводя глаз с Анны. Губы Бруно растягивала тонкая и прямая безумная ухмылка, глаза сияли, как бриллиантовая булавка в его темно-синем галстуке, и на лице его Гай прочитал ту же смесь тоски, ужаса, целеустремленности и капризности, как и при первой их встрече.

Бруно подошел к Анне:

— Мы, кажется, где-то встречались. Вы не в родстве с Тедди Фолкнером?

Гай увидел, как они пожали друг другу руки.

— Он мой двоюродный брат, — ответила Анна с непринужденной улыбкой, которой только что улыбалась кому-то еще.

Бруно кивнул.

— Я пару раз играл с ним в гольф.

Гай почувствовал на плече чью-то руку. Питер Риггс.

— Гай, у тебя найдется минутка? Я бы…

— Нет, не найдется.

Гай двинулся следом за Бруно с Анной и взял ее за левую руку. Бруно плелся с другой стороны — очень прямой, крайне раскованный, в руках — тарелка с непочатым куском свадебного торта.

— Мы с Гаем старые приятели. Давно знакомы, — и он подмигнул Гаю через голову Анны.

— Вот как? Где же вы познакомились?

— В школе. Мы приятели еще со школьной скамьи, — ухмыльнулся Бруно. — Представьте себе, миссис Хайнс, я давно уже не видел такой красивой невесты. Очень, очень счастлив, что познакомился с вами, — произнес он, но не так, как обычно прощаясь, а с подчеркнутой убежденностью, заставившей Анну снова ему улыбнуться.

— А я рада была познакомиться с вами, — сказала она в ответ.

— Надеюсь, у меня будет случай повидаться с вами обоими. Где вы намерены обосноваться?

— В Коннектикуте, — ответила Анна.

— Хороший штат Коннектикут, — заметил Бруно, еще раз подмигнув Гаю, и отошел с изящным поклоном.

— Он приятель Тедди? — спросил Гай у Анны. — Это Тедди его пригласил?

— Не принимай такой озабоченный вид, милый! — рассмеялась Анна. — Мы скоро уезжаем.

— Где Тедди? — поинтересовался он, в то же время спрашивая самого себя, что пользы, если Тедди разыщется, что за смысл превращать это в проблему?

— Две минуты назад он был во главе стола, — сообщила Анна. — Вон Крис. Я должна с ним поздороваться.

Гай обернулся, поискал Бруно глазами и увидел, что тот, уплетая яйца-пашотт, рассказывает что-то забавное двум молодым людям, а те улыбаются ему, словно зачарованные дьяволом.

Вся ирония, подумал Гай с горечью через несколько минут, уже в машине, вся ирония заключается в том, что у Анны не было времени его, Гая, узнать. Когда они познакомились, у него был период хандры. Сейчас его попытки, потому что он так редко что-то пытался, стали похожи на настоящую жизнь. А самим собой он был разве что те несколько дней в Мехико.

— Этот парень в синем костюме учился у Димса? — спросила Анна.

Они ехали к Монток-Пойнт. Какая-то родственница Анны предоставила им свой коттедж на трехдневный медовый месяц. Медовый месяц состоял всего из трех дней, потому что Гай обещал приступить к работе в «Хортон, Хортон и Киз, архитекторы» меньше чем через месяц и ему предстояло потрудиться с двойной нагрузкой, чтобы успеть до этого запустить в дело подробные чертежи больничного здания.

— Нет, в институте. Недолго.

Но зачем он покрывает ложь Бруно?

— Любопытное у него лицо, — заметила Анна, расправляя платье на лодыжках, прежде чем положить ноги на откидное сиденье.

— Любопытное? — переспросил Гай.

— Не в смысле привлекательное. Просто сильное.

Гай скрипнул зубами. Сильное? Она что, не видела, что он ненормальный? Патологически ненормальный? Почему этого никто не видит?

Секретарша у «Хортон, Хортон и Киз, архитекторы» вручила ему записку; звонил Чарлз Бруно и оставил свой телефон. Судя по номеру, в Грейт-Неке.

— Спасибо, — сказал Гай и пересек вестибюль.

Что, если в фирме регистрируются все звонки? Этого нет, но все же? А если в один прекрасный день Бруно заявится сюда самолично? Впрочем, «Хортон, Хортон и Киз» сами такие мошенники, что на их фоне Бруно будет не очень уж выделяться. Не поэтому ли он здесь и оказался, погряз во всей этой мерзости, внушив себе, будто отвращение станет его искуплением и здесь ему полегчает?

Гай направился в комнату отдыха — огромную, со стеклянной крышей и обитой кожей мебелью — и закурил сигарету. Мэйнуоринг и Уильям, двое из ведущих архитекторов фирмы, сидели в массивных креслах, изучая отчеты компании. Гай глядел в окно, чувствуя на себе их взгляды. Они всегда за ним наблюдали — ведь он особая статья, гений, как уверял всех и каждого Хортон-младший, так что он здесь делает? Возможно, у него меньше денег, чем всем кажется, и, понятно, он только что женился, но, даже не считая всего этого и больницы в Бронксе, он явно нервничает и потерял самообладание. Бывает, и самые лучшие утрачивают контроль над собой, говорят они про себя, так с чего бы и лучшим воротить нос от необременительной работы? Гай глядел вниз на грязную мешанину крыш и улиц Манхэттена, которые напоминали напольный макет, иллюстрирующий, как следует планировать город. Когда они обернулись, Мэйнуоринг опустил взгляд, как мальчишка.

Утром он спустя рукава работал над заказом, которым занимался вот уже несколько дней. Не спешите, сказали ему. От него требуется одно — выдать заказчику то, что тот хочет, и расписаться под этим. Речь шла о здании универсального магазина в одном из богатых городков Уэстчестера; заказчик просил что-нибудь типа старого особняка, который бы вписывался в городской ансамбль, но только, конечно, и современное тоже, верно? И он специально просил, чтобы заказ попал к Гаю Дэниелу Хайнсу. Спустив свое воображение до уровня заказа, Гай мог бы быстренько расчертить картон, но то, что речь в самом деле шла о здании универсального магазина, предъявляло определенные функциональные требования. Он все утро стирал нарисованное и вострил карандаши: по его расчетам, самый грубый эскиз, который можно будет показать клиенту, займет у него еще четыре-пять дней — конец этой недели и половину следующей.

— Чарли Бруно тоже придет, — сообщила вечером Анна, возясь на кухне.

— Что? — сказал Гай, выйдя из-за перегородки.

— Разве его не так зовут? Молодого человека, который был на свадьбе? — спросила Анна; она резала лук на деревянной доске.

— Ты его пригласила?

— Он, вероятно, прослышал, позвонил и вроде как сам напросился, — ответила Анна настолько небрежно, что его мороз по спине пробрал от подозрения, уж не испытывает ли она его. — Хейзел, нет, голубушка, не молоко, в холодильнике полно сливок.

Гай смотрел, как Хейзел поставила пакетик со сливками рядом с миской натертого овечьего сыра.

— Тебе неприятно, что он придет, Гай?

— Нет, но, как ты знаешь, никакой он мне не приятель.

Он неловко подошел к шкафу и вытащил ящик с гуталином и щетками. Как остановить Бруно? Какой-то ведь способ наверняка существует, но, ломая над ним голову, он уже понимал, что никогда не додумается.

— Тебе действительно неприятно, — улыбалась Анна.

— Просто я считаю, что он дурно воспитан.

— Ты разве не знаешь, что не пригласить желающего на новоселье — дурная примета?

Бруно явился уже на взводе. Все гости говорили каждый свое о новом доме, но Бруно вошел в гостиную, выдержанную в кирпично-красных и густо-зеленых тонах, с таким видом, словно бывал здесь уже сотню раз. Или, подумал Гай, знакомя Бруно с другими гостями, словно он здесь живет. Все свое возбужденное внимание и улыбки Бруно сосредоточил на Гае с Анной, приветствия остальных едва ли до него доходили, хотя два-три человека, решил Гай, судя по всему, с ним знакомы. Исключением оказалась некая миссис Честер Болтайноф из Манси-Парка на Лонг-Айленде; Бруно тряс ее руку обеими своими так, будто обрел в ней союзницу. Гай с ужасом увидел, что миссис Болтайноф улыбнулась Бруно широкой дружеской улыбкой.

— Как живем-можем? — спросил Бруно у Гая после, налив себе виски.

— Прекрасно. Великолепно, — ответил Гай, решивший хранить спокойствие, даже если для этого потребуется себя оглушить. Он уже успел раза три глотнуть неразбавленного виски на кухне. Сейчас он поймал себя на том, что отходит, отступает к винтовой лестнице в углу гостиной. Только на минутку, твердил он себе, только сообразить что к чему. Он взбежал на второй этаж, вошел в спальню, холодной рукой тронул лоб и медленно провел по лицу.

— Простите, я все еще хожу по вашему дому, — донесся голос с другого конца комнаты. — Гай, дом потрясающий, я словно попала в девятнадцатый век.

У комода стояла Хелен Хейберн, подруга Анны еще по бермудской школе. А в комоде — маленький револьвер, подумал Гай.

— Будьте как дома. Я поднялся за носовым платком. Как чувствует себя ваша выпивка? — спросил Гай, выдвигая левый верхний ящик, где лежали нежеланный револьвер и ненужные носовые платки.

— Как сказать — лучше, чем я.

Гай решил, что у Хелен один из ее «малохольных» периодов.

Она была художницей по рекламе, и хорошей художницей, по мнению Анны, но бралась за работу лишь тогда, когда садилась на мель, истратив трехмесячное содержание. Он чувствовал, что она невзлюбила его с того раза, как он не пошел с Анной к ней на вечеринку. Чем она занимается в их спальне, делая вид, что выпила больше, чем на самом деле?

— Гай, вы всегда такой серьезный? Знаете, что я сказала Анне, когда она сообщила, что выходит за вас?

— Что она с ума сошла.

— Я сказала: «Но он такой серьезный. Очень красивый и, может быть, гениальный, он такой серьезный, как ты можешь его выносить?» — Она потянулась к нему своим широковатым хорошеньким бледным личиком. — Вы даже и не оправдываетесь. Спорю, вы такой серьезный, что даже меня не поцелуете.

Он заставил себя подойти и поцеловать ее.

— Тоже мне поцелуй.

— Но я нарочно забыл о серьезности.

Он вышел. Она расскажет Анне, решил он, скажет, что в десять часов застала его в спальне со страданием на лице. А то еще и в комод полезет, и револьвер найдет. Впрочем, он и сам в это не верил. Хелен глупенькая, он не мог взять в толк, что в ней нравится Анне, но не вредная и, как Анна, не любит лезть в чужие дела. Господи, разве со дня их переезда револьвер не лежит себе спокойно на своем месте, хотя в соседнем ящике Анна держит свои вещи? Он не боялся, что Анна полезет досматривать его половину комода, как не боялся, что она будет вскрывать его письма.

Когда он спустился, Бруно и Анна сидели у камина на прямоугольном диване. Стакан, которым Бруно небрежно балансировал на спинке дивана, оставил на обивке темно-зеленые пятна.

— Гай, он мне рассказывает все-все о новом Капри, — сообщила Анна, глядя на него снизу вверх. — Мне так хочется побывать там с тобой.

— Главное — снять весь дом целиком, — продолжал Бруно, не обращая внимания на Гая, — например, замок, и чем больше — тем лучше. Мы с мамой жили в таком огромном замке, что ни разу не доходили до другого крыла, пока как-то вечером я не перепутал двери. Так на том конце террасы собралось за столом целое итальянское семейство. В тот же вечер они все пришли к нам, их было около дюжины, и предложили даром прислуживать, только чтоб мы их не прогоняли. Мы их конечно, оставили.

— Вы не изучали итальянского?

— Нужды не было! — ответил Бруно, пожав плечами, голос у него снова был хриплый, какой постоянно звучал в воображении Гая.

Гай занялся сигаретой, всей спиной ощущая жадный, робко-игривый взгляд, каким Бруно смотрел на Анну. Этот взгляд проникал под кожу глубже, чем цепенящие уколы алкоголя. Конечно же Бруно успел расхвалить ее платье, любимое платье Гая из серой тафты с крохотным синим рисунком, напоминающим павлиний глаз. Бруно всегда обращал внимание на то, как одеваются женщины.

— Мы с Гаем, — отчетливо произнес голос Бруно у него за спиной, словно он уже к ним повернулся, — мы с Гаем однажды говорили о путешествиях.

Гай раздавил сигарету в пепельнице, загасил каждую искорку и подошел к дивану.

— Ты не хочешь сходить наверх поглядеть нашу комнату для игр? — спросил он Бруно.

— Конечно, — ответил тот, вставая. — В какие же игры вы играете?

Гай втолкнул его в маленькую комнату, обитую красным, и закрыл за собой дверь.

— Ты когда-нибудь остановишься?

— Гай! Ты пьян!

— Чего ты добиваешься, рассказывая всем и каждому, что мы старые приятели?

— Не всем. Одной Анне.

— Неважно, ей или кому другому. Чего ты этим добиваешься? Чего добиваешься, явившись сюда?

— Тише, Гай! Ш-ш-ш-ш!

Бруно небрежно повел рукой со стаканом.

— Полиция до сих пор держит твоих знакомых под наблюдением, верно?

— Меня это не беспокоит.

— Убирайся. Немедленно убирайся, — Гай пытался сдержать себя, голос у него прерывался от напряжения. А почему, собственно, он обязан сдерживаться? За револьвером с последней пулей ходить недалеко — спальня напротив.

Бруно устало на него посмотрел и вздохнул. Он дышал под нос, и присвист его дыхания был точь-в-точь, как тот звук, что Гай слышал ночами у себя в комнате.

Гай слегка покачнулся, и это привело его в ярость.

— По-моему, Анна очень красива, — любезно заметил Бруно.

— Еще раз застану тебя за разговором с ней — убью.

Улыбка увяла на губах Бруно, но тут же расцвела еще шире:

— Это что, Гай, угроза?

— Нет, обещание.

Через полчаса Бруно отключился позади дивана, на котором раньше сидел рядом с Анной. Лежащий на полу, он казался очень высоким, а его голова — маленькой на большой каминной плите. Трое мужчин его подняли и остановились, не зная, что делать дальше.

— Отнесите его… в комнату для гостей, куда же еще, — распорядилась Анна.

— Это к добру, Анна, — рассмеялась Хелен. — На новоселье кто-нибудь обязательно должен остаться в доме на ночь. Первый гость?

К Гаю подошел Кристофер Нельсон.

— Где вы его раскопали? В нашем клубе в Грейт-Неке он вырубался так часто, что его перестали пускать.

После свадьбы Гай поговорил с Тедди. Тот не приглашал Бруно и ничего про него не знал, кроме того, что его недолюбливает.

Гай поднялся в студию и закрыл дверь. На рабочем столе лежал незавершенный эскиз дурацкого универмага, который больная совесть заставила его взять домой, чтобы закончить за субботу и воскресенье. От вида знакомых линий, которые расплывались в его одурманенном взоре, ему сделалось тошно. Он взял чистый лист ватмана и принялся рисовать здание, какое им нужно. Он в точности представлял себе, что требуется, и только надеялся, что успеет закончить до того, как ему станет плохо, а потом пусть будет плохо, как последнему псу. Однако, когда он дорисовал, плохо ему не стало. Он всего лишь праздно посидел в кресле, а потом пошел и открыл окно.

Универсальный магазин был принят на «ура» и превознесен до небес сперва Хортонами, а потом и заказчиком, мистером Говардом Уиндемом из Нью-Рошели, который явился в фирму днем в понедельник посмотреть эскиз. Гай вознаградил себя, просидев остаток дня у себя в кабинете, покуривая и листая «Religio Medici»[24] в сафьяновом переплете, только что купленную у «Брентано» Анне ко дню рождения. Интересно, каково-то будет его следующее задание? Он проглядывал книгу, припоминая куски, что так нравились им с Питером… и не имеющий пупка,[25] однако, живет во мне… Какое варварство поручат ему теперь? Одно задание он уже выполнил. Разве этого мало? Еще один такой же универмаг ему просто не вытянуть. Это не жалость к себе, всего лишь жизнь. Он покамест жив, если ему так уж нравится винить себя за это. Он встал из-за чертежного стола, подошел к пишущей машинке и начал печатать заявление об увольнении.

Анна настояла на том, чтобы вечером они поехали отпраздновать ее день рождения. Она была счастлива, счастье переполняло ее, он почувствовал, что у него самого немного приподнимается настроение — неуверенно, как в безветренный день пытается оторваться от земли воздушный змей. Он смотрел, как она своими ловкими тонкими пальцами приглаживает волосы на висках, прихватывает их сзади широкой заколкой.

— И вот еще что, Гай, можно нам теперь отправиться в плаванье? — спросила она, когда они спустились в гостиную.

Анна по-прежнему мечтала о плаванье вдоль побережья на «Индии» — об этом их отложенном на потом медовом месяце. Гай намеревался отдать все свое время чертежным мастерским, где по его проекту рождались чертежи будущей больницы, но сейчас он не мог отказать Анне.

— Когда, по-твоему, мы сможем отплыть? Через пять дней? Через неделю?

— Может, через пять дней.

— Ох, я совсем забыла, — вздохнула Анна, — мне же придется остаться до двадцать третьего. Из Калифорнии приезжает один человек, его заинтересовал наш текстиль.

— К тому же, по-моему, на конец месяца намечена выставка мод?

— Ну, с этим Лилиан справится и одна, — улыбнулась Анна. — Как мило, что ты не забыл!

Он подождал, пока она натянет капюшон леопардовой шубки; ему доставляла удовольствие мысль о том, что на следующей неделе она заключит крупную сделку с калифорнийским дельцом. Этого она не станет поручать Лилиан. Анна отвечала за деловую часть работы магазина. Тут он впервые заметил на кофейном столике оранжевые цветы с длинными стеблями.

— А эти откуда?

— От Чарли Бруно. С просьбой простить за то, что напился до бесчувствия в пятницу, — рассмеялась она. — По-моему, довольно мило с его стороны.

Гай поглядел на цветы:

— Как они называются?

— Африканские маргаритки.

Она открыла дверь, они вышли и направились к автомобилю.

Ей было лестно получить цветы, подумал Гай. Но он также знал, что Бруно упал в ее мнении после того случая. И Гай снова подумал, как тесно они теперь связаны, он и Бруно, в глазах тех, кто был на новоселье. В любую минуту им может заняться полиция. И она таки им займется, предупредил он самого себя. Так почему его это так мало волнует? И в каком же он находится состоянии духа, если и сам уже не способен ответить на этот вопрос? Покорность судьбе? Самоубийство? Или всего лишь тупое оцепенение?

На протяжении нескольких пустых дней — ему пришлось задержаться в «Хортон, Хортон и Киз», чтобы начать разработку эскизов к интерьерам универмага, — он даже задавался вопросом, уж не свихнулся ли он, не одержим ли каким-то скрытым безумием. Ему припомнилось, как с неделю или около того после той пятницы его безопасность, само его существование, казалось, висели на волоске, который разом мог оборвать любой нервный срыв.

Теперь он не чувствовал ничего похожего. Однако во снах Бруно все так же проникал к нему в комнату. Просыпаясь на рассвете, он все так же видел себя в той же комнате с револьвером в руке. И все так же ощущал, что обязан, и очень скоро, как-то искупить содеянное и что никакая работа, ни жертва, которые пока что приходили ему на ум, не могут служить искуплением. В нем как бы жили два человека: один был способен творить и в процессе творчества сливаться с Богом, другой был способен убить. «Убить способен любой», — сказал тогда Бруно в поезде. Любой? Парень, что два года тому назад объяснял в Меткафе Бобби Картрайту закон кронштейна? Нет, не способен, как и тот, кто спроектировал больницу или даже универсальный магазин, кто на прошлой неделе целых полчаса обдумывал, в какой цвет покрасить металлический стул на заднем газоне. Но другой, кто только вчера, посмотрев в зеркало, встретился взглядом с убийцей, своим тайным собратом.

И как он может сидеть за столом и размышлять об убийстве, когда — не пройдет и десяти дней — он окажется с Анной на белом боте? За что ему послана Анна и способность ее любить? Не потому ли он столь охотно согласился на плаванье, что мечтает освободиться от Бруно хоть на три недели? Бруно, если захочет, может увести у него Анну. Он это всегда допускал, всегда пытался смотреть в лицо этой возможности, но после того, как увидел их рядом, после дня свадьбы эта возможность превратилась в ужасную вероятность.

Он встал и надел шляпу, чтобы идти на ленч. Когда он проходил через холл, на коммутаторе зажужжал вызов. Его окликнула секретарша.

— Если хотите, мистер Хайнс, говорите прямо отсюда.

Гай поднял трубку, заранее зная, что это Бруно и что он согласится с ним сегодня встретиться. Бруно пригласил его на ленч, Гай обещал быть в ресторане «У Марио» на Вилле д’Эсте через десять минут.

В ресторане на окнах высели шторы с розовым и белым узором. У Гая возникло чувство, что Бруно устроил ему ловушку, что за этими бело-розовыми шторами скрывается не Бруно, а сыщики. И это было ему все равно, совершенно все равно.

Бруно, сидевший у стойки, углядел его и скользнул, улыбаясь, со стула. Ну вот, подумал он, Гай опять ходит не по этой земле, сейчас пройдет мимо и не заметит. Бруно попридержал его за плечо:

— Привет, Гай. Я занял столик в конце этого ряда.

Бруно был в старом коричневом костюме цвета ржавчины. Гаю припомнилось, как он в первый раз последовал по качающимся вагонам за этой длинноногой фигурой в купе, но теперь воспоминание не вызывало сожалений. Вообще-то он даже почувствовал к Бруно расположение, как бывало ночами, но чтобы днем — такое случилось впервые. Очевидная благодарность Бруно, что он принял его приглашение на ленч, и то не вызвала у него возмущения.

Бруно заказал еду и коктейли. Себе он взял жареную печень, объяснив, что такая у него теперь диета, а Гаю — омлет с ликером, потому что знал, что тот это любит. Гай разглядывал ближайших соседей. Четверо разодетых дам за сорок, которые все, как одна, улыбались, полузакрыв глаза, и держали в руке по бокалу с коктейлем, вызывали у него недоумение пополам с подозрением. За следующим столиком упитанный мужчина, похожий на европейца, что есть мочи улыбался невидимому сотрапезнику. Ретивые официанты сновали туда и сюда. Неужели все это — спектакль, поставленный и разыгранный сумасшедшими, где они с Бруно на главных ролях, да еще и безумнее всех? Ибо каждое подмеченное им движение, каждое услышанное слово казались окутанными героическим сумраком судеб.

— Тебе нравится? — говорил тем временем Бруно. — Я купил их утром в «Клайде». Лучший выбор в городе. По крайней мере, на лето.

Гай посмотрел на четыре открытые коробки с галстуками, которые Бруно разложил у них на коленях. Галстуки были разные — вязаные, шелковые, хлопчатобумажные и даже бледно-сиреневая бабочка из плотного полотна Среди них был один чесучовый цвета морской волны, как платье у Анны.

Бруно огорчился. На Гая, похоже, галстуки не произвели впечатления.

— Слишком ярко? Но это ведь летние.

— Красивые, — сказал Гай.

— Этот мне понравился больше всех, никогда такого не видел, — сказал Бруно, подняв белый вязаный галстук с тонкой красной полоской по центру. — Подумал было оставить себе, но решил отдать тебе. Пусть такой будет только у тебя. Это все тебе, Гай.

— Спасибо.

Гай ощутил неприятное подергивание в верхней губе. Ему вдруг подумалось, что он вполне мог бы сойти за любовника Бруно, которого тот одаривает в знак примирения.

— За плаванье, — поднял тост Бруно.

Бруно сообщил, что утром звонил Анне и та обмолвилась о путешествии. И продолжал талдычить с легкой завистью в голосе, какой, на его взгляд чудесный она человек.

— Посмотришь — сразу скажешь: такая чистая! А уж такую… такую добрую нечасто встретишь. Ты, Гай, верно, жутко счастливый.

Он надеялся, что Гай хоть словом или фразой попытается объяснить ему, почему он счастлив. Но Гай отмалчивался, и Бруно почувствовал себя оскорбленным; к горлу у него подступил комок. Ну что он сказал Гаю такого обидного? Бруно очень хотелось опустить ладонь на руку Гая которая покоилась на краю столешницы, — на минутку, как принято между братьями, но он себе этого не позволил.

— Ты сразу ей полюбился или пришлось за ней долго ухаживать, Гай?

Гай слышал, как он повторяет вопрос. Вопрос, которому тысячу лет.

— При чем тут сроки? Это есть — и все!

Он взглянул на узкое одутловатое лицо Бруно, на зализанную прядь, которая придавала его лбу все то же вопрошающее выражение, но в глазах Бруно было куда больше самоуверенности, чем тогда в поезде, и меньше чуткости. Потому что он заполучил свои деньги, подумал Гай.

— Ну, да. Понимаю, что ты имеешь в виду.

Едва ли. Гай был счастлив с Анной, притом что убийство не переставало его преследовать. Он был бы с ней счастлив и без цента в кармане. Бруно передернулся от одной мысли о том, что когда-то надеялся, будто сможет предложить Гаю деньги. Он представил себе, каким голосом Гай сказал бы «нет» и как ушел бы в себя его взгляд, в один миг отбросивший его на много миль. Бруно понимал, что, сколько бы у него ни было денег и как бы ими ни распоряжался, он никогда не добьется того, что есть у Гая. Он уже выяснил, что всегда быть при маме — это еще не залог счастья. Бруно заставил себя улыбнуться:

— Я, по-твоему, нравлюсь Анне?

— Вполне.

— А что ей еще нравится, кроме художественного дизайна? Ей нравится готовить и все такое прочее? — Бруно проследил глазами, как Гай поднял стакан мартини и осушил в три глотка. — Понимаешь, мне просто интересно, как вы вместе проводите время, гуляете там и кроссворды разгадываете.

— И этим балуемся.

— А по вечерам?

— Анна иногда работает вечером. — И он легко перенесся (в обществе Бруно такого с ним до сих пор не бывало) в студию на втором этаже, где они с Анной часто работали вечерами. Время от времени Анна к нему обращается или показывает эскиз, чтобы он оценил, словно работа не стоит ей никакого труда. Когда она быстро ополаскивает кисточку в стакане, вода будто смеется.

— Пару месяцев назад в «Харперз базар» я видел ее рисунок в подборке других работ. Она, по-моему, довольно хороший дизайнер, а?

— Очень хороший.

— Я… — произнес Бруно, кладя руки крест-накрест на стол. — Честное слово, я рад что ты с ней счастлив.

Конечно, он рад. Гай сразу расслабился, и дыхание выровнялось. Однако в эту минуту трудно было поверить, что она принадлежит ему. Подобно богине, она спускалась с небес, чтобы вызволить его из заведомо гибельных схваток, подобно богиням из мифов, что спасают героев, однако такая развязка, когда он в детстве читал эти мифы, такой поворот в конце истории всегда огорчали его своим произволом и несправедливостью. В те ночи, когда сон бежал от него, когда он украдкой сбегал из дома и бродил по скалам, набросив на пижаму пальто, в эти безмятежные и равнодушные летние ночи он не позволял себе думать об Анне.

— Dea ex machina,[26] — пробормотал Гай.

— Чего, чего?

Почему он сидит здесь с Бруно, ест с ним за одним столом? Сразиться с Бруно или заплакать? Рвущиеся из груди проклятья внезапно растворились в волне сострадания. Бруно не способен любить, но любовь — она-то ему и нужна. Он так потерян, так слеп, что уже не может любить или стать любимым. Ему вдруг открылась, какая это трагедия.

— Ты никогда никого не любил, Бруно?

В глазах у Бруно появилось какое-то незнакомое упрямое выражение. Он подал знак официанту повторить.

— Чтоб по-настоящему, так, пожалуй, и нет.

Он облизал губы. Он не только ни разу не влюблялся, но вообще не очень стремился иметь дело с женщинами. Занимаясь с ними любовью, он не мог перестать думать, что все это выглядит довольно глупо, словно наблюдал сам за собой со стороны. Однажды с ним произошло нечто чудовищное — в самом разгаре он начал хихикать. Бруно поежился. Болезненнее всего он переживал именно это отличие, разделяющее их с Гаем, — Гай отдавал себя женщинам без остатка, ради Мириам он фактически губил самого себя.

Гай посмотрел на Бруно, и тот опустил глаза. Бруно ждал, словно Гай должен был объяснить ему, как влюбиться.

— Бруно, ты знаешь величайшую мудрость на свете?

— Я знаю много мудрых вещей, — ухмыльнулся Бруно. — Какую из них ты имеешь в виду?

— Что у всего есть своя противоположность и они очень близки.

— Противоположности притягиваются?

— Не так просто. Я хочу сказать — вот ты подарил мне галстуки. Но мне также пришло на ум, что ты мог бы ждать меня здесь вместе с полицией.

— Упаси Господь, Гай, ты же мой друг! — быстро и отчаянно возразил Бруно. — Ты мне нравишься!

И ты мне, нет во мне к тебе ненависти, подумал Гай. Но Бруно такое не скажет, потому что он-то ненавидит Гая. И Гай точно так же не скажет Бруно — ты мне нравишься, но вместо этого — я тебя ненавижу, потому что на самом деле Бруно ему нравится. Он сжал зубы и помассировал лоб пальцами. Он уже предвидел, что равновесие между волей и безволием задушит в зародыше все его действия еще до того, как он к ним приступит. Именно это равновесие и заставляет, например, его сейчас покорно сидеть. Он вскочил, и только что поданные коктейли плеснули на скатерть.

На лице у Бруно были написаны ужас и удивление.

— В чем дело, Гай? — Бруно рванулся следом. — Подожди! Ты ведь и сам не веришь, что я на такое способен, правда? Хоть озолоти меня с ног до головы!

— Не прикасайся ко мне!

— Гай! — в голосе Бруно послышалось рыдание. Почему другие с ним так поступают? Почему? Уже на улице он крикнул: — Хоть озолоти меня с ног до головы! И за миллион долларов! Верь мне, Гай!

Гай толкнул Бруно рукой в грудь и закрыл дверцу такси. Он знал, что Бруно не предаст его и за миллион долларов. Но если все на свете двойственно, как он полагает, может ли он быть до конца в этом уверен?

— В каких вы отношениях с миссис Гай Хайнс?

Бруно ждал этого вопроса. Джерард проглядел его последние счета и обнаружил цветы для Анны.

— В приятельских. Я приятель ее мужа.

— Вот как, приятель?

— Ну, знакомый, — пожал плечами Бруно; он догадывался, что Джерард подумает, что он захотел прихвастнуть знакомством со знаменитостью.

— Давно вы знакомы?

— Недавно.

Бруно, возлежавший в шезлонге, потянулся за зажигалкой.

— С чего это вы посылали цветы?

— Из добрых чувств, вероятно. В тот вечер я собирался туда на вечеринку.

— Вы настолько хорошо знакомы?

Бруно еще раз пожал плечами:

— Самая обычная была вечеринка. Когда мы обсуждали строительство нового дома, мы перебрали много архитекторов, в том числе и его.

Последняя фраза вырвалась у Бруно спонтанно, и он нашел ее довольно удачной.

— Мэтт Левин. Давайте вернемся к нему.

Бруно вздохнул. С Гаем отложено — может, потому, что того нет в городе, может, вообще. Стало быть, Мэтт Левин — ничего особо сомнительного они тут не обнаружат. Бруно, не подозревая о том, что это может сослужить ему службу, часто встречался с Мэттом незадолго до убийства.

— Так что о Мэтте?

— Как получилось, что вы с ним встречались двадцать четвертого, двадцать восьмого и тридцатого апреля, второго, пятого, шестого, седьмого мая и за два дня до убийства?

— Разве? — улыбнулся Бруно. В прошлый раз Джерард знал только о трех встречах. Мэтт его тоже не жаловал и, вероятно, выложил о нем самое плохое. — Его интересовало купить у меня машину.

— А вас интересовало ее продать? Почему? Потому что считали, что скоро заведете себе новую?

— Хотел продать, чтобы купить автомобиль поменьше, — рассеянно заметил Бруно. — Тот, что стоит в гараже. «Кросли».

Джерард улыбнулся.

— И давно вы знаете Марка Лева?

— С той поры, как он был еще Марком Левицким, — парировал Бруно. — Покопайтесь у него в прошлом — обнаружите, что в России он прикончил собственного отца.

Бруно пристально посмотрел на Джерарда. Словечко «собственного» прозвучало не к месту, не следовало бы его произносить, но уж этот Джерард, пускающий пыль в глаза знанием всей подноготной!

— Мэтту вы тоже не по вкусу. В чем дело, вы что, не могли друг с другом поладить?

— По вопросу о машине?

— Чарлз! — терпеливо воззвал Джерард.

— А что я такого сказал? — Бруно поглядел на свои обкусанные ногти и снова подумал, насколько точно Мэтт отвечает описанию преступника, которое дал Герберт.

— Последнее время вы что-то редко встречаетесь с Эрни Шредером.

Бруно открыл было рот, собравшись ответить. Как скучно.

Босиком, в парусиновых брюках Гай сидел, скрестив ноги, на передней палубе «Индии». На горизонте только что появился Лонг-Айленд, но ему пока что не хотелось смотреть на остров. Плавный подрагивающий ход бота приятно и привычно убаюкивал, как нечто, знакомое с раннего детства. Их последняя встреча с Бруно в ресторане казалась чистым безумием. Конечно, он тогда сходил с ума, и Анна просто не могла этого не видеть.

Он согнул руку и ущипнул тонкую загорелую кожу на мускуле. Он стал таким же коричневым, как Эгон, корабельный юнга португальских кровей, которого они наняли в доке на Лонг-Айленде перед самым отплытием. Один только маленький шрам на левой брови так и остался белым.

Три недели на море даровали ему покой и смирение, которые были ему внове, а месяц тому назад он бы сказал, что и чужды. Он примирился с тем, что искупление, каким бы оно ни было, — часть его судьбы и не нужно ему его искать, потому что судьба сама найдет человека. А на свое чувство судьбы он всегда полагался. Еще мальчишкой он любил мечтать вместе с Питером, причем знал, что его мечты каким-то образом осуществятся, тогда как у Питера останутся только мечтами. Он предчувствовал, что создаст знаменитые здания, что его имя займет должное место в истории архитектуры и в конце концов — вершина его достижений — он построит мост. Белый мост с пролетом в размах ангельских крыл, таким он рисовал его себе в детстве, похожим на изогнутый белый мост Роберта Мейларта в учебниках по архитектуре. Возможно, так верить в свою судьбу было несколько самонадеянно. Но, с другой стороны, кто искренне смиренней человека, считающего своим долгом покоряться предначертаниям собственной судьбы? Теперь он считал, что убийство, казавшееся чудовищным отступлением, грехом против самого себя, тоже, возможно, вписано в его судьбу. Нельзя думать иначе. А если все это так, ему предоставят возможность совершить искупление и дадут для этого силы. Если же раньше суд приговорит его к смерти, ему и на это будут ниспосланы силы, и Анне тоже — столько, сколько требуется, чтобы она смогла пережить. Он непонятным образом ощущал себя ничтожней самой мелкой рыбешки и крепче самой могучей горы. Но он не был самонадеян. Самонадеянность — это средство защиты, она расцвела в нем в период разрыва с Мириам. Но разве он не понимал уже тогда, одержимый Мириам несчастный бедняк, что он обязательно встретит другую, которую сможет любить и которая всегда будет любить его? И какое ему нужно еще доказательство, что так оно и есть, чем то, что все эти три недели на море они с Анной были близки, как никогда, и их жизни слились в единой гармонии?

Оттолкнувшись от палубы ногами, он повернулся так, чтобы видеть прислонившуюся к грот-мачте Анну. Глядя на него сверху вниз, она слегка улыбалась сдержанной гордой улыбкой — как мать, подумалось Гаю, что выходила своего тяжелобольного ребенка. Улыбнувшись в ответ, Гай подивился тому, что так верит в ее непогрешимость и правоту, тогда как она всего лишь обыкновенная смертная. Но больше всего он дивился тому, что она может принадлежать ему. Он опустил взгляд на сцепленные пальцы рук и подумал, что завтра займется больницей, подумал о всей работе, что ему предстоит, об ожидающих впереди поворотах судьбы.

— Слушай, — раздельно произнес Гай, сжимая трубку, — слушай, Бруно! — Таким пьяным он его еще не слышал, но твердо решил достучаться до его помраченного сознания. Тут он вдруг подумал, что рядом с Бруно может быть Джерард, и заговорил еще тише, с трусливой осторожностью. Он выяснил, что Бруно один и звонит из автомата. — Ты сказал Джерарду, что мы познакомились в художественным училище?

Бруно ответил, что да. То есть из его пьяного бормотания получалось, что сказал. Бруно хотел прийти. Гай не мог заставить его понять, что Джерард уже побывал у него и расспрашивал. Он положил трубку и рывком расстегнул воротничок. Звонок Бруно после всего, что произошло! С появлением Джерарда опасность обрела лицо. Гай чувствовал, что сейчас важнее всего даже не разработать с Бруно общую версию, а напрочь с ним порвать. Больше всего его беспокоило, что из пьяной чепухи, которую нес Бруно, невозможно было понять, что с ним случилось и что он задумал.

Гай был в студии с Анной, когда в дверь позвонили.

Он всего только приоткрыл дверь, но Бруно распахнул ее настежь, ввалился в гостиную и рухнул на диван. Гай застыл перед ним, онемев сперва от злости, а после от отвращения. Жирная красная шея Бруно выпячивалась поверх воротничка. Он казался не столько пьяным, сколько раздувшимся, как будто трупный отек пошел у него по всему телу, захватив даже провалы глазниц, так что красно-серые глазные яблоки неестественно выпирали. Бруно смотрел на него немигающим взглядом. Гай пошел к телефону вызвать такси.

— Гай, это кто? — шепотом спросила Анна с верхней площадки.

— Чарлз Бруно. Пьян в стельку.

— Нет, не пьян! — неожиданно возразил Бруно.

Спустившись до середины лестницы, Анна его увидела.

— Может, лучше устроить его наверху?

— Только его мне здесь и не хватало.

Гай листал телефонную книгу, пытаясь найти номер таксомоторного агентства.

— Расс… — прошипел Бруно как проколотая шина.

Гай обернулся. Бруно уставился на него одним глазом, и глаз этот казался единственной живой точкой в его распростертом по-мертвому теле. Он как заведенный бормотал что-то неразборчивое.

— Что он бормочет? — спросила Анна, придвигаясь поближе к Гаю.

Гай подошел к Бруно и схватил за грудки. Его бесили эти нечленораздельные идиотские причитания. Он попробовал вздернуть его на ноги, Бруно пустил слюну ему на руку. И тут Гай разобрал:

— Расскажу ей, расскажу ей, расскажу ей, расскажу ей, — бубнил Бруно, упершись в него безумным красным глазом. — Не прогоняй меня. Расскажу ей, расс…

Гай с омерзением убрал руки.

— В чем дело, Гай? Что он бормочет?

— Оттащу его наверх, — сказал Гай.

Он напрягся изо всех сил, попытавшись взвалить Бруно на спину, однако не справился с мертвым весом обвисшего тела. В конце концов Гай устроил его на диване. Он выглянул из окна — никакой машины перед домом не было. Можно подумать, Бруно прямо с неба свалился. Он спал тихо, Гай сидел, смотрел на него и курил. Около трех ночи Бруно проснулся и выпил пару стаканчиков, чтобы прийти в себя. Через несколько минут он выглядел почти нормально, если не считать одутловатости. Он очень обрадовался, обнаружив, что находится у Гая, но решительно не помнил, как здесь оказался.

— И еще один раунд с Джерардом, — ухмыльнулся он. — Целых три дня. Газеты читал?

— Нет.

— Ты молодец, даже в газеты не заглядываешь! — произнес он вполголоса. — Джерард пустился по ложному следу. Прорабатывает моего дружка-уголовника Мэтта Левина. У Мэтта на ту ночь нет алиби. Герберт допускает, что это был Мэтт. Мы три дня вчетвером просидели. Мэтт может свое схлопотать.

— Умереть за это преступление?

Бруно подумал и ответил все с той же ухмылкой:

— Умереть — нет, а вот срок получить — да. Над ним сейчас висят два или три убийства. Полиция будет рада его зацапать.

Бруно вздрогнул и допил, что осталось в стакане.

Гаю хотелось схватить со столика массивную пепельницу и разнести эту разбухшую голову, выжечь напряжение, которое, как он знал, будет набирать силу, пока он не убьет Бруно или себя самого. Обеими руками он вцепился Бруно в плечи.

— Уходи, прошу тебя! Последний раз прошу, честное слово.

— Не уйду, — спокойно ответил Бруно, даже не пробуя сопротивляться, и Гай увидел в нем то же безразличие к боли, к самой смерти, что и тогда, когда схватился с ним в лесу.

Гай прикрыл лицо и почувствовал, как оно исказилось под ладонями.

— Если Мэтта осудят, — прошептал он, — я во всем признаюсь.

— Не осудят — доказательств не хватит. Это все шутка, сынок! — осклабился Бруно. — Мэтт подходит как тип, но улики не те. А в твоем случае — тип не подходит, зато улики те самые. Ты же знаменитость, ей-богу! — Он что-то извлек из кармана и дал Гаю. — Вот, раскопал на прошлой неделе. Очень красиво, Гай.

Гай увидел фотографию «Питтсбургского торгового центра» на траурно-черном фоне. Брошюрка, выпущенная Современным музеем. Он прочитал: «Гай Дэниел Хайнс, которому не исполнилось и тридцати, следует традиции Райта.[27] Он разработал свой характерный бескомпромиссный стиль, отмеченный строгой простотой, но без аскетизма, ибо изящество он именует „огармониванием“…» Гай сердито закрыл брошюру; от последнего слова его передернуло — его придумали сотрудники музея.

Бруно сунул брошюрку в карман.

— Ты один из лучших. Если будешь держать нервы в узде, они могут вывернуть тебя наизнанку, но ничего не заподозрят.

Гай посмотрел на него:

— Это еще не значит, что ты должен со мной встречаться. Зачем тебе это?

Но он знал ответ. Затем, что их жизнь с Анной привораживала Бруно. Затем, что из встреч с Бруно и он извлекал кое-что для себя, они были для него вроде пытки, приносящей извращенное облегчение.

Бруно глядел на него так, будто наперед знал все его мысли.

— Ты мне нравишься, Гай, но запомни — против тебя улик куда больше, чем против меня. Если ты заложишь меня, я еще смогу вывернуться, а тебе не удастся. Герберт может тебя опознать, это факт. И Анна может припомнить, что в те дни с тобой творилось что-то странное. А еще царапины и шрамы. И все вещдоки, что они тебе предъявят, вроде револьвера и лоскутков от перчаток… — Бруно перечислял медленно и любовно, словно делился старыми воспоминаниями. — Спорю, тебе не вытянуть со мной очной ставки.

Как только Анна его окликнула, он сразу понял, что она заметила вмятину. Он собирался ее исправить, но забыл. Сперва он заявил, что не знает, откуда она взялась, но потом сказал, что, кажется, знает: он ходил на боте неделю назад, и тот натолкнулся на буй.

— И не рассыпайся в извинениях, — поддела она, — царапина того не стоит. — Вставая она ухватилась за его руку. — Эгон сказал, что как-то днем ты брал бот. Так вот почему ты об этом помалкивал.

— Вероятно.

— Ты ходил один? — спросила Анна с едва заметной улыбкой, потому что он недостаточно поднаторел в морском деле, чтобы плавать в одиночку.

Явился Бруно и настоял на прогулке под парусом. Джерард в очередной раз зашел в тупик с Мэттом Левином, всюду оказались одни тупики, и Бруно потребовал, чтобы они это отпраздновали.

— Недавно мы выходили с Чарлзом Бруно, — признался он. В тот день, кстати, он тоже взял с собой револьвер.

— Все в порядке, Гай. Только зачем ты с ним снова встречался? Мне казалось, ты сильно его недолюбливаешь.

— Каприз нашел, — пробормотал он. — Это было в один из двух дней, когда я работал дома.

Он понимал, что о порядке не могло быть и речи. Анна следила, чтобы латунные части и выкрашенные в белый цвет деревянные поверхности «Индии» всегда сияли безукоризненной чистотой, как скульптура из золота и слоновой кости. А Бруно! Теперь Бруно выпал у нее из доверия.

— Гай, это не его мы видели тогда вечером перед твоей нью-йоркской квартирой? Тогда еще шел снег, и он с нами заговорил?

— Да, он самый и был.

Рука Гая, который придерживал в кармане револьвер — чтобы не провисал, — беспомощно сжалась.

— Что ему от тебя нужно? — продолжала Анна, машинально следуя за ним по палубе. — Архитектура его особенно не интересует. Я говорила с ним об этом на новоселье.

— Я его тоже не интересую. Просто он не знает, куда себя деть.

Только бы отделаться от револьвера, подумал он, тогда он будет способен разговаривать.

— Вы познакомились в училище?

— Да. Он слонялся по коридору.

Как, однако, легко врать, если обстоятельства вынуждают! Но ложь опутывает своими щупальцами ноги, тело, сознание. Когда-нибудь он скажет не то. Он обречен потерять Анну. Может быть, он ее уже потерял, в эту самую минуту, когда зажигает сигарету, а она стоит, опершись спиной о грот-мачту, и глядит на него. Револьвер своим весом, казалось, пригибает его к палубе; он решительно повернулся и направился на нос. За спиной он слышал шаги Анны, мягкую поступь ее теннисных туфель, удаляющихся в сторону кокпита.

День стоял пасмурный, собирался дождь. «Индия» медленно покачивалась на зыбкой волне на том же расстоянии от серого берега, как и час тому назад. Гай облокотился на бушприт и глянул вниз на свои белые брюки и синюю куртку с позолоченными пуговицами, которую взял из рундука «Индии» и которая, возможно, принадлежит отцу Анны. Он мог бы быть моряком, а не архитектором, подумалось ему. Четырнадцатилетним мальчишкой он рвался в море. Что его тогда удержало? И жизнь его могла бы сложиться совсем по-иному без… без чего? Разумеется, без Мириам. Он нетерпеливо выпрямился и вытащил револьвер из кармана куртки.

Опершись локтем о бушприт, он обеими руками держал револьвер над водой. Какая искусная драгоценность — и какой невинный у нее сейчас вид. Он сам… Он разжал пальцы. Револьвер один раз перевернулся по вертикали — образцовая соразмерность — и со знакомой готовностью исчез под водой.

— Что это было?

Обернувшись, Гай обнаружил, что она стоит на палубе у каюты. Между ними, прикинул он, от десяти до двадцати футов. И что ей ответить — он не знал, решительно не знал.

Выпить или не выпить, раздумывал Бруно. Стены ванной, казалось ему, крошатся на мелкие кусочки, словно на самом деле здесь нет никаких стен или же он находится где-то в другом месте.

— Ма! — испуганно взблеял он, устыдился и — выпил.

Он на цыпочках вошел в ее спальню и разбудил ее, нажав на кнопку у постели. Так давалось знать на кухню Герберту, что можно нести завтрак.

— О-ах, — зевнула она и улыбнулась. — Как самочувствие?

Она похлопала его по руке, выскользнула из-под одеяла и пошла в ванную умываться.

Бруно спокойно ждал, сидя у нее на постели; она вернулась и нырнула под одеяло.

— Сегодня у нас встреча с этим агентом из бюро путешествий, как его там — Сондерс? Хорошо бы ты настроился отправиться вместе со мной.

Бруно кивнул. Речь шла о путешествии в Европу, которое вполне могло перерасти в кругосветное. Этим утром оно не очень его соблазняло. Вот с Гаем ему бы хотелось поездить по свету. Бруно встал, подумывая, не сходить ли принять по второй.

— Как ты себя чувствуешь?

Мама умудряется спрашивать в самое неподходящее время.

— Нормально, — ответил он, снова усевшись.

В дверь постучали, вошел Герберт.

— Доброе утро, мадам. Доброе утро, сэр, — произнес он, не поднимая глаз.

Опершись на ладонь подбородком, Бруно с неодобрением посмотрел на лакированные нарядные туфли Герберта. Последнее время Герберт стал несносно дерзок. Джерард внушил ему, что от него будет зависеть успех всего процесса, если только они предъявят суду преступника. Все твердят, какой он смелый, что погнался за убийцей. А отец отказал ему по завещанию двадцать тысяч! Было от чего загордиться!

— Мадам не решила, шесть или семь человек будут к обеду?

Бруно тем временем разглядывал розовый острый подбородок Герберта и думал, что именно на него пришелся удар Гая, уложивший дворецкого.

— Ой, Герберт, я еще не звонила, но думаю, будет семь.

— Благодарю, мадам.

Рутледж Овербек-второй, решил Бруно. Так он и знал, что мама в конце концов пригласит этого типа, хотя и разыгрывала нерешительность, мол, выйдет нечетное число за столом. Рутледж Овербек сходит по маме с ума или делает вид, что сходит.

Бруно хотел пожаловаться, что Герберт вот уже шесть недель как не отдавал гладить его костюмы, но чувствовал себя слишком плохо, чтобы заводить разговор на эту тему.

— Знаешь, а я смерть как хочу поглядеть на Австралию, — заметила она, вгрызаясь в гренок. Она развернула карту, подперев ее кофейником.

У него защипало кожу на ягодицах, будто он снял штаны. Он встал.

— Ма, что-то я к этому охладел.

Она озабоченно на него поглядела, отчего он испугался еще сильней, так как понял, что она ничем, решительно ничем не может ему помочь.

— В чем дело, миленький? Что тебе хочется?

Он выскочил из комнаты, чувствуя подступающую тошноту. Ванную вдруг окутал мрак. Он вышел шатаясь, запечатанная бутылка шотландского выпала у него из рук на постель.

— Что с тобой, Чарли? Что?

— Лечь.

Он плюхнулся на постель. Нет, не то. Махнул рукой маме — пусть отойдет, чтобы можно было сесть, но, когда сел, снова захотелось лечь, поэтому он встал.

— Такое чувство, будто умираю!

— Ложись, миленький. Хочешь, я принесу… принесу горячего чая?

Бруно сорвал с себя домашнюю куртку, сорвал верхнюю часть пижамы. Он задыхался, ловя воздух широко открытым ртом. Он чувствовал, что и впрямь умирает!

Она подбежала с мокрым полотенцем.

— Что болит? Животик?

— Все.

Он скинул тапки. Пошел открыть окно, но оно уже было открыто. Обернулся, в поту.

— Ма, а может, я умираю? Ты думаешь, я умираю?

— Я налью тебе выпить!

— Нет, вызови врача! — взвизгнул он. — Выпить тоже налей.

Слабеющими пальцами он дернул за шнурок, пижамные штаны соскользнули. Да что же с ним творится? Лихорадка с похмелья? Если бы! От слабости он не мог даже дрожать. Руки и те бессильно повисли и онемели. Он поднял руки к лицу. Пальцы скрючило, он не мог их разогнуть.

— Ма, что у меня с руками? Смотри, ма, что это, что?

— На, выпей!

Он услышал, как горлышко бутылки звякнуло о кромку стакана. Ждать не было мочи. Он просеменил в коридор, сгорбился, с ужасом разглядывая безвольно скрюченные пальцы. По два средних на каждой руке. Их так свело, что подушечки едва не касались ладоней.

— Миленький, набрось халат! — шепнула она.

— Вызывай врача!

Хватит! Она еще говорит о каком-то халате! Да, он совсем голый, ну и что с того?

— Ма, только не давай им меня увозить! — Он цеплялся за нее, пока она набирала номер. — Запри все двери! Ты знаешь, что они делают? — бормотал он торопливо и доверительно, потому что онемение разливалось по всему телу и теперь он знал, что с ним такое. Безнадежный случай! Он останется таким до самой смерти! — Знаешь, ма, что они делают? Натягивают смирительную рубашку и не дают ни капли, меня это убьет!

— Доктор Пакер? Говорит миссис Бруно. Вы не могли бы порекомендовать мне врача по соседству?

Бруно завизжал. Сколько же времени будет добираться к ним врач в их коннектикутскую глушь?

— Азои… — он задохнулся. Он не мог говорить, не мог пошевелить языком. Дошло до звуковых связок! — Аааагх!

Он увернулся от домашней куртки, которую она пыталась набросить ему на плечи. Пусть Герберт стоит и глазеет, если ему нравится!

— Чарлз!

Он показал на рот скрюченными руками и побежал к зеркалу в дверце стенного шкафа. Лицо бледное, вокруг рта все какое-то плоское, словно его доской стукнули, губы растянуты в жутком оскале. А руки! Теперь он не сможет держать стакан или прикурить сигарету. Не сможет водить автомобиль. Ширинку — и ту не расстегнет без посторонней помощи!

— На-ка, выпей!

Да, виски, виски. Он попытался вобрать все до капли затвердевшими губами. Оно обожгло кожу на лице и потекло по груди. Он показал знаком, что хочет еще, и попытался ей напомнить, чтобы заперли двери. О, Господи, если это пройдет, он будет благодарен по гроб жизни! Он позволил Герберту с мамой уложить себя на постель.

— Озьи еня! — выдавил он из себя. Он вцепился в мамин пеньюар и едва не повалил ее на себя. Но, по крайней мере, теперь было за что держаться. — Не уозите меня! — выдохнул он, и она успокоила, что не позволит. Сказала, что запрет все двери на ключ.

Джерард, подумал он, Джерард все под него копает и будет копать до бесконечности. И не он один, их целая армия — следят, вынюхивают, приходят, трещат на машинках, выбегают и вбегают с новыми данными, сейчас у них материалы из Санта-Фе, и в один прекрасный день Джерард, чего доброго, сложит их в правильную картину. В один прекрасный день Джерард заявится и застанет его вот в таком состоянии, и начнет расспрашивать, и он все расскажет. Он убил. За это убьют тебя. Вдруг он не справится? Он уставился на светильник в центре потолка. Светильник напомнил ему круглую хромовую затычку в ванне у бабушки в Лос-Анджелесе. Почему он об этом вспомнил?

Болезненный укол — что-то впрыснули под кожу — заставил его немного очнуться.

Молодой нервный врач разговаривал с мамой в углу затемненной спальни. Однако чувствовал он себя лучше. Теперь его не увезут. Теперь порядок. Он просто запаниковал. Незаметно приподняв простыню, он посмотрел, как разгибаются пальцы.

— Гай, — шепнул он. Язык все еще был, как деревянный, но он мог говорить. Потом врач вышел, он проводил его взглядом. — Ма, я не хочу в Европу! — произнес он монотонным голосом, когда она подошла.

— Хорошо, миленький, мы никуда не поедем.

Она осторожно присела на край постели, и ему сразу полегчало.

— Врач не сказал, что мне нельзя ехать?

Будто бы он не поехал, если б захотел. Чего он боится? Даже второго такого приступа и то не боится! Он дотронулся до буфа на рукаве маминого пеньюара, но вспомнил, что Рутледж Овербек приглашен к обеду, и опустил руку. У мамы наверняка с ним связь. Слишком часто она бывала в его студии в Силвер-Спрингз и слишком долго там засиживалась. Он не хотел этого допустить, но как не допустить, когда все происходит прямо на глазах? У нее это первая связь, отца нет на свете, так кто ей мешает? Но почему ее угораздило остановить выбор на этом тупице? В затененной комнате глаза у нее казались темнее. Она не похорошела после смерти отца. До Бруно дошло, что такой она и пребудет, такой и останется, ей больше не бывать молодой, какой он любил ее.

— Не гляди так печально, мамик.

— Миленький, обещай, что будешь меньше пить. Доктор сказал, что это начало конца. Нынешнее утро — предупреждение, разве неясно? Организм предупреждает.

Она облизала губы, и внезапная нежность напомаженной и подведенной нижней губы бросилась Бруно в глаза. Это было уж слишком. Он зажмурился. Если пообещает, значит, соврет.

— Какого дьявола, у меня ведь не белая горячка, правда? У меня ее ни разу не было.

— У тебя еще хуже. Я поговорила с врачом. Спиртное, сказал он, разрушает твои нервные клетки, оно может тебя убить. Неужели тебе это безразлично?

— Нет, ма.

— Так обещаешь?

Она увидела, как он снова смежил ресницы, услышала его вздох. Трагедия произошла не сегодня, подумала она, а много лет тому назад, когда он в первый раз самостоятельно выпил. И даже не тогда, потому что первая выпивка стала для него не первым, а последним спасением. Нет, к выпивке его должно было подвести все остальное — она и Сэм, друзья-приятели, надежды, увлечения, вот так. И сколько бы она ни ломала голову, ей никогда не установить, когда и с чего это началось, потому что Чарли никогда и ни в чем не отказывали, потому что и Сэм, и она, как могли, поощряли любой его интерес, стоило тому возникнуть. Если бы докопаться до той минуты в прошлом, с какой это могло начаться… Она встала, почувствовав, что ей самой надо выпить.

Бруно для пробы открыл глаза. Сон налегал на него восхитительной тяжестью. Он увидел себя посреди комнаты, словно наблюдал за собой на экране. На нем был его коричневый костюм оттенка ржавчины, а сам он — на островке в Меткафе. У него на глазах он, только помоложе и похудей, метнулся к Мириам и повалил ее на землю, те краткие мгновения, что разделяют «до» и «после». Он понимал, что все его движения тогда были особые, а мысли — особо блестящие и что эти мгновения больше в его жизни не повторятся. Как Гай рассказывал про себя недавно на боте, как он строил «Пальмиру». Бруно был рад, что оба они пережили эти особые мгновения примерно в одно и то же время. Порой он думал, что мог был умереть без сожалений, что может он совершить такого, что сравнилось бы с тем вечером в Меткафе? И существует ли другое деяние, которое не стало бы для него отступлением от достигнутого? Порой, как сейчас, ему казалось, что в часах его энергии слабеет завод и нечто, возможно любопытство, постепенно в нем умирает. Но он не переживал, ибо все равно чувствовал себя очень умным и в самом деле довольным. Лишь вчера ему хотелось совершить кругосветное путешествие. А зачем? Чтобы рассказать, что он его совершил? Кому рассказать? В прошлом месяце он послал письмо Уильяму Бибу, предлагая себя в добровольцы для спуска в новой сверхсовершенной батисфере, которую решили испытывать сначала без экипажа. Зачем? Все это глупость по сравнению с тем вечером в Меткафе. Все его знакомые — дураки по сравнению с Гаем. Глупей всего думать, будто он рвется поглазеть на европейских красавиц! Допустим, его отвратили шлюхи, с которыми путался Начальник, ну и что? Многие считают, что секс явно раздут. Психологи утверждают, что вечной любви не существует. Но про Гая с Анной такого не скажешь. Он готов был поверить, что они будут любить друг друга до конца, вот только не знал почему. Дело не только в том, что Гай так в нее погружен, что не видит других женщин. И не в том, что теперь ему денег хватает. Нет, тут нечто духовное, такое, о чем он, Бруно, пока еще и не задумывался. Порой ему казалось что вот-вот и задумается. Нет, он не ищет ответа для себя лично, у него к этому исключительно научный интерес.

Он повернулся на бок, улыбнулся и начал играть золотой зажигалкой «Данхилл», с щелчком открывая и закрывая крышку. Агенту из бюро путешествий не видеть их ни сегодня, ни вообще. Дома чертовски лучше, чем в Европе. И Гай рядом.

Джерард гнался за ним по лесу, размахивая всеми уликами — клочками перчатки, лоскутом от пальто, даже револьвером, потому что Джерард уже заполучил Гая. Гай, связанный, лежал в лесу у него за спиной, из правой его руки хлестала кровь. Если он не сумеет сделать круг и добраться до Гая, тот умрет от потери крови. Джерард на бегу хохотал, словно Гай с Бруно здорово над ним подшутили, разыграли отменный фокус, но он их в конце концов раскусил. Вот сейчас Джерард тронет его своими мерзкими лапами!

— Гай! — позвал он, но голоса не было слышно. А Джерард уже тянулся к нему рукой. Да, в этом и заключалась игра — чтобы Джерард до него дотронулся.

Бруно изо всех сил заставил себя очнуться и сесть в постели. Кошмар отваливался от его сознания тяжелыми каменными плитами.

Джерард! Да вот же он!

— Что с вами? Дурной сон?

Розовато-сизые руки дотронулись до него, и Бруно в мгновение ока скатился с постели на пол.

— Вовремя я вас разбудил, а? — рассмеялся Джерард.

Бруно сжал зубы так крепко, словно хотел раскрошить их. Он метнулся в ванную, налил и выпил, оставив дверь за собой широко распахнутой. Его лицо в зеркале напоминало поле боя.

— Прошу простить за вторжение, но я выяснил кое-что новенькое, — заявил Джерард возбужденным пронзительным голосом, что означало очередную небольшую победу. — Это касается вашего приятеля Гая Хайнса. Того самого, кого вы только что, если я не ошибся, видели во сне.

Стакан сломался в руке у Бруно, он тщательно выбрал из раковины осколки и сложил их на зазубренное донце стакана, после чего со скучающим видом поволокся назад в постель.

— Когда вы с ним познакомились, Чарлз? Не в декабре прошлого года, — произнес Джерард; он облокотился о комод и зажег сигару. — Вы познакомились полтора года назад верно? В поезде, которым ехали в Санта-Фе? — Джерард выждал, затем вытащил из-под мышки книгу и бросил на постель: — Вспоминаете?

Это был Гаев Платон, которого он хотел отправить из Санта-Фе, все еще упакованный, с полустертым адресом.

— Конечно, — и Бруно отодвинул книгу в сторону. — Я потерял ее по дороге на почту.

— Она так и валялась на полке в гостинице «Ла Фонда». Как к вам мог попасть том Платона?

— Нашел в поезде. — Бруно поднял на него глаза. — Там был указан адрес Гая, поэтому я решил ее возвратить. Вообще-то я нашел ее в ресторане.

Он посмотрел в лицо Джерарду; тот не сводил с него своих маленьких остро-упорных глаз, в которых далеко не всегда можно было что-то прочесть.

— Когда вы с ним познакомились, Чарли? — снова спросил Джерард с усталым терпением человека, задающего вопросы ребенку, который заведомо врет.

— В декабре.

— Вы, разумеется, знаете об убийстве его жены?

— Еще бы, читал в газетах. Потом прочел, что он строит клуб «Пальмира».

— И вы подумали — как интересно, ведь за полгода до этого вы нашли принадлежащую ему книгу.

Бруно поколебался и сказал:

— Да.

Джерард хмыкнул и взглянул на него с гадливой усмешкой.

Бруно стало как-то не по себе. Когда-то он ее уже видел, такую же усмешку, которая последовала за хмыканьем. Когда? В тот раз, когда наврал отцу по какому-то поводу, наврал откровенно и еще цеплялся за ложь, отец хмыкнул, недоверчиво ухмыльнулся, и ему стало стыдно. До Бруно дошло, что он и сейчас просит глазами у Джерарда прощения, поэтому он нарочно отвел взгляд и посмотрел в окно.

— Значит, вы названивали в Меткаф, еще не познакомившись с Гаем Хайнсом? — спросил Джерард, взяв книгу с постели.

— Названивал?

— Да, несколько раз.

— Может, разок и звонил по пьяному делу.

— Несколько раз. О чем?

— Об этой чертовой книге! — Если Джерард так хорошо в нем разбирается, мог бы понять, что именно так он и должен себя вести. — Может, позвонил, когда узнал, что его жену убили.

Джерард отрицательно покачал головой:

— Звонили вы до убийства.

— Ну и что? Может, и звонил.

— Как «ну и что»? Придется спросить мистера Хайнса. Учитывая ваш интерес к убийству, разве не странно, что вы не позвонили ему после убийства?

— Надоело мне слышать про убийство! — заорал Бруно.

— Верю, Чарли, верю! — Джерард вышел в коридор и не спеша направился в мамину комнату.

Бруно принял душ и оделся — не торопясь и тщательно. Он вспомнил, что Мэтт Левин вызвал у Джерарда куда больше интереса. Если он не ошибается, в Меткаф были сделаны всего два звонка из «Ла Фонды», где Джерард, должно быть, и ознакомился со счетами. Можно будет сказать, что мать Гая ошиблась, в остальных случаях звонил не он.

— Что было нужно Джерарду? — спросил Бруно у матери.

— Совсем немного. Он хотел узнать, знакома ли я с твоим приятелем Гаем Хайнсом, — ответила она, зачесывая щеткой волосы вверх, так что они торчали в разные стороны над ее спокойным усталым лицом. — Он, по-моему, архитектор, верно?

— Угу. Я с ним не очень близко знаком.

Он прошелся по комнате у нее за спиной. Как он и думал, она забыла про вырезки, что он показал ей в Лос-Анджелесе. Слава Богу, он не стал напоминать ей о Гае, когда везде начали появляться фотографии «Пальмиры». Видимо, какое-то шестое чувство уже тогда подсказало ему, что он заставит Гая сделать то самое.

— Джерард говорит, ты прошлым летом звонил этому своему знакомому. Что это за история?

— Ох, мамик, мне эти Джерардовы идиотские намеки просто осточертели!

В то же утро, только попозже, Гай вышел из кабинета директора «Чертежного агентства Хэнсон и Напп». Уже несколько недель он чувствовал себя таким счастливым. Воспроизведение проекта больницы, самого сложного из всех, что делались под его наблюдением, шло к концу, от поставщиков поступили последние подтверждения на стройматериалы, а рано утром он получил телеграмму от Боба Тричера и порадовался за старого друга. Боба избрали в Консультативную инженерную комиссию по строительству новой плотины в канадской провинции Альберта, о чем тот мечтал последние пять лет.

Пока он шел к выходу, кто-нибудь из чертежников — они работали за длинными, расходящимися веером от директорского кабинета столами — время от времени поднимал голову и провожал его взглядом. Гай приветливо кивнул в ответ на улыбку старшего проектировщика. К нему начало возвращаться самоуважение. Хотя, возможно, все дело было в новом костюме, третьем за всю жизнь, который он сшил у портного. Анна выбрала материал — серо-голубую шотландку. Анна же утром подобрала галстук к костюму — шерстяной, густого помидорного цвета; старый галстук, но из его любимых. Перед зеркалом в простенке между лифтами он подтянул узел. Из густой черной брови выбивался седой волос. Брови удивленно приподнялись. Седой волос он обнаружил у себя впервые.

Дверь агентства открылась, его окликнул один из чертежников:

— Мистер Хайнс? Хорошо, что успел вас поймать. Вам звонят.

Гай вернулся, рассчитывая, что разговор будет кратким: через десять минут он встречался с Анной за ленчем. Разговаривал он из пустого служебного помещения рядом с чертежной.

— Алло, Гай? Слушай, Джерард раскопал того Платона… Да, в Санта-Фе. Теперь слушай, это ничего не меняет.

К лифтам Гай возвратился через пять минут. Он всегда боялся, что книгу найдут. Ни в жизнь, утверждал Бруно. Бруно может ошибаться. Следовательно, Бруно может быть пойман. Гай зло скривился, словно сама мысль о том, что Бруно могут поймать, — несусветная чушь. Она и была чушью — до этой минуты.

Выйдя на залитую солнцем улицу, он на мгновение снова вспомнил про свой новый костюм и сжал кулаки от безысходной злости на себя самого. «Я нашел книгу в поезде, понимаешь? — сказал Бруно. — Если я звонил тебе в Меткаф, так это из-за книги. Но познакомились мы только в декабре…» Гаю не доводилось слышать, чтобы Бруно говорил таким, не похожим на свой обычный, голосом — захлебывающимся, взволнованным, настороженным, пугливым. Гай рассмотрел предложенную Бруно версию словно со стороны, как нечто, не имеющее к нему отношения как образчик ткани, которую он прикладывает взять на костюм. «Нет, ткань не сквозит, но будет ли носиться?» — вот в чем вопрос. Не будет, если найдутся свидетели, видевшие их вместе в поезде. Например, официант, который обслуживал их в купе у Бруно.

Он постарался выровнять дыхание, умерить шаг. Он поднял глаза на маленький кружок зимнего солнца. Его черные брови с одним седым волоском, с белым шрамом, его брови, которые последнее время начали становиться косматыми, как заметила Анна, разбили солнечный свет на осколки, защитив глаза. Если не мигая смотреть на солнце пятнадцать секунд, можно сжечь роговую оболочку, вспомнилось ему где-то читанное или слышанное. Анна тоже его защищает. Работа его защищает. Новый костюм, идиотский новый костюм. Он вдруг почувствовал себя неполноценным, туповатым, беспомощным. Смерть незаметно заполонила сознание. Смерть затянула его. Вероятно, он так долго ею дышал, что совсем с нею свыкся. Что ж, в таком случае он уже не боится. Он нарочито расправил плечи.

Когда он вошел в ресторан, Анны еще не было. Тут он вспомнил, что она хотела зайти в фотоателье забрать моментальные снимки, какие они наснимали дома в воскресенье. Гай достал из кармана телеграмму от Боба Тричера и принялся ее читать и перечитывать.

«Только что выбран Комиссию Альберты тчк Рекомендовал тебя тчк Это мост зпт Гай тчк Освобождайся поскорее тчк Утверждение гарантировано тчк Подробности письмом».

Утверждение гарантировано. Как бы он ни проектировал свою жизнь, никто не сомневается в его способности спроектировать мост. Гай задумчиво прихлебывал мартини; рука его ни капельки не дрожала.

— Я наткнулся еще на одно дело, — добродушно промурлыкал Джерард, созерцая лежащий перед ним на столе машинописный отчет. С той минуты, как Бруно вошел к нему в кабинет, он ни разу не взглянул на молодого человека. — Убийство первой жены Гая Хайнса так и осталось нераскрытым.

— Да, знаю.

— Мне казалось, что вы много об этом знаете. Итак, расскажите-ка все, что вам известно, — предложил Джерард, устроившись поудобней.

Бруно не сомневался, что сыщик только этим и занимался с самого понедельника, когда ему в руки попал томик Платона.

— Ничего, — ответил Бруно. — И никому не известно. Или я ошибаюсь?

— Ну а ваши соображения? Вы, должно быть, основательно обсуждали с Гаем это дело?

— Отнюдь. Совсем не обсуждали. С какой стати?

— Но вас ведь так занимает убийство.

— Что вы хотите сказать? Почему это меня «так занимает» убийство?

— Да хватит, Чарлз, не знай я об этом от вас самого, уж от вашего отца я об этом наслышан! — возразил Джерард с редкой для него вспышкой раздражительности.

Бруно полез за сигаретами, но передумал.

— Я говорил с ним на эту тему, — тихо и уважительно произнес он. — Гай ничего не знает. К тому времени он и с женой-то почти не встречался.

— Кто, по-вашему, ее убил? Вам никогда не приходило в голову, что мистер Хайнс мог это организовать? Может быть, вас заинтересовало, как он это устроил и вышел сухим из воды?

Джерард снова расслабился и откинулся в кресле, заложив руки за голову, словно они болтали о том, какая хорошая нынче погода.

— Разумеется, я не думаю, будто он это устроил, — возразил Бруно. — Вам, видимо, невдомек, что речь идет о человеке такого калибра.

— Единственный калибр, который заслуживает внимания, Чарлз, — это калибр ствола, — сказал Джерард поднимая трубку внутреннего телефона, — что, вероятно, вы первый мне бы и объяснили. Пригласите, пожалуйста, мистера Хайнса.

Бруно вздрогнул, и Джерард это заметил. Джерард молча за ним наблюдал, пока шаги Гая приближались по коридору. Он предвидел этот ход Джерарда, повторял про себя Бруно. Ну и что, ну и что, ну и что?

Гай нервничает, решил Бруно, но его обычная нервно-торопливая повадка это скрадывает. Он поздоровался с Джерардом и кивнул Бруно.

Джерард предложил ему единственный свободный стул с прямой спинкой.

— Я пригласил вас сюда, мистер Хайнс, с единственной целью — задать один очень простой вопрос. О чем большей частью разговаривает с вами Чарлз?

Джерард предложил Гаю сигарету из пачки, как отметил Бруно, далеко не первой свежести, и Гай закурил.

Бруно увидел, что Гай раздраженно сдвинул брови, что в высшей степени отвечало положению.

— Время от времени он говорил со мной о клубе «Пальмира».

— А еще о чем?

Гай посмотрел на Бруно. Тот с безразличным видом, настолько безразличным, что его можно было принять за беспечный, грыз ноготь на пальце правой руки, которой подпирал подбородок.

— Трудно сказать, — ответил Гай.

— Он говорил с вами об убийстве вашей жены?

— Да.

— И в каком плане он вел разговор? — участливо спросил Джерард. — Я имею в виду убийство вашей жены.

Гай почувствовал, что заливается краской. Он снова глянул на Бруно — как мог бы взглянуть любой, подумал он, любой другой человек, когда речь идет о третьем, который сидит тут же, но выключен из разговора.

— Он часто спрашивал, не знаю ли я, кто мог это совершить.

— А вы знаете?

— Нет.

— Вам нравится Чарлз?

Жирные пальцы Джерарда слегка дрожали, что было несообразно. Он принялся вертеть в руках пакетик спичек, постукивая о лежащую на столе книгу записей.

Гай вспомнил, как в поезде Бруно тоже вертел в пальцах спички, пока не уронил их в тарелку с бифштексом.

— Да, нравится, — удивленно ответил Гай.

— Он вам не докучает? Не навязывает вам свое общество слишком часто?

— Да не сказал бы, — сказал Гай.

— Вас огорчило, что он явился на вашу свадьбу?

— Нет.

— Чарлз вам говорил, что ненавидел отца?

— Говорил.

— Говорил, что хотел бы его убить?

— Нет, — ответил Гай все так же сухо.

Джерард достал из ящика письменного стола книгу, упакованную в коричневую обертку.

— Вот книга, которую Чарлз собирался вам отправить. К сожалению, сейчас я ее вам не верну — она еще может понадобиться. Каким образом ваша книга оказалась у Чарлза?

— Он сказал, что нашел ее в поезде.

Гай разглядывал сонную загадочную улыбку Джерарда. Тень ее он увидел в тот вечер, когда Джерард приходил к ним домой, но то была только тень. Улыбка, призванная вызывать неприязнь. Улыбка — оружие профессионала. Каково это, подумал Гай, изо дня в день встречать такую улыбку? Он непроизвольно посмотрел на Бруно.

— Но в поезде вы не встречались? — спросил Джерард, переводя взгляд с одного на другого.

— Нет, — сказал Гай.

— Я говорил с официантом, который приносил вам обед в купе Чарлза.

Гай не отвел взгляда от Джерарда. Голый стыд уничтожает скорее, чем чувство вины, подумал он. Он сидел прямо, глядя в лицо Джерарду, и в то же время чувствовал, что уничтожен.

— Ну и что? — взвизгнул Бруно.

— А то, что мне интересно — с чего бы вам двоим пускаться на такие ухищрения, — Джерард с довольным видом покачал головой, — лишь бы внушить, что вы познакомились на несколько месяцев позже. — Он выждал, чтобы дать им время проникнуться сказанным. — Ответа я от вас не услышу. Что ж, ответ напрашивается сам собой. То есть один ответ в виде предположения.

Сейчас все трое размышляют об этом ответе, подумал Гай. Ответ висит в воздухе, связывая его с Бруно, Бруно — с Джерардом, Джерарда — с ним самим. Ответ, до которого, по заверениям Бруно, никто бы не мог додуматься, навек недостающее звено.

— Не хотите ли его сформулировать, Чарлз, вы же прочли столько детективных романов?

— Я не понимаю, куда вы клоните.

— Через несколько дней, мистер Хайнс, убили вашу жену. Через несколько месяцев — отца Чарлза. Мое первое, оно же самое очевидное, предположение — оба вы знали о готовящихся убийствах…

— Ну и чушь, — вставил Бруно.

— …и обсуждали их. Понятно, это всего лишь предположение. Если исходить из того, что вы познакомились в поезде. Так где вы познакомились? — улыбнулся Джерард. — Мистер Хайнс?

— Да, — ответил Гай, — мы познакомились в поезде.

— А почему вы так боялись в этом признаться? — Джерард ткнул в него веснушчатым пальцем, и в самой прозаичности Джерарда Гай опять почувствовал его способность внушать ужас.

— Сам не знаю, — сказал Гай.

— Не потому ли, что Чарлз признался вам в своем желании, чтобы отца убили? Вы потому и тревожились, мистер Хайнс, что знали об этом?

Это и есть главный козырь Джерарда? Гай медленно произнес:

— Чарлз ни слова не сказал об убийстве отца.

Взглянув на Бруно, Джерард успел заметить быструю довольную ухмылку.

— Понятно, это всего лишь предположение, — сказал Джерард.

Гай с Бруно вместе вышли на улицу. Джерард одновременно их отпустил, и они, пройдя длинный квартал, вместе дошли до скверика, где находились станция подземки и стоянка такси. Бруно оглянулся на высокое узкое здание, в котором они только что побывали.

— Ладно, доказательств-то у него по-прежнему нет, — сказал Бруно. — Как ни верти, а нету — и все.

Бруно был мрачен, однако спокоен. До Гая внезапно дошло, с какой невозмутимостью тот парировал все наскоки Джерарда. А он-то всегда считал, что под нажимом Бруно устроит истерику. Он покосился на его высокую сутулящуюся фигуру, и его захлестнуло буйное, безрассудное чувство товарищества, как в тот день в ресторане. Но сказать ему было нечего. Конечно, подумал он, Бруно должен сообразить, что Джерард не собирается делиться с ними всеми своими открытиями.

— А знаешь, что самое смешное? — продолжал Бруно. — Джерард охотится не за нами, он за другими охотится.

Просунув палец между прутьями, Джерард помахал им, к вящему ужасу птички, которая трепыхалась в противоположном конце клетки, и тихо насвистел одну ноту. Анна — она стояла в центре комнаты — тревожно следила за ним. Он только что сообщил ей, что Гай лжет, и тут же отошел пугать птицу; ни то ни другое не понравилось Анне. Последние четверть часа Джерард ей решительно не нравился, а ей казалось, что в первый его приход он ей, напротив, понравился, и разнобой в оценках ее раздражал.

— Как зовут птичку? — спросил Джерард.

— Певунчик.

Анна слегка наклонила голову и смущенно повернулась вполоборота. В новых открытых туфельках из крокодиловой кожи она казалась себе очень высокой и элегантной. Туфли были куплены сегодня; она думала, что Гаю они понравятся и он невольно улыбнется, когда они присядут перед обедом пропустить по коктейлю. Но приход Джерарда все испортил.

— Как вы считаете, почему ваш муж хотел скрыть, что познакомился с Чарлзом в позапрошлом июне?

Когда убили Мириам, опять подумала Анна. Только этим ей и запомнился позапрошлый июнь.

— Для него это был трудный месяц, — ответила она. — Тогда погибла его жена. Он легко мог забыть про остальное, что было в тот месяц.

Она нахмурилась, почувствовав, что Джерард слишком уж раздувает свое маленькое открытие, что не так уж оно и важно, раз Гай после этого целых полгода даже не встречался с Чарлзом.

— Но только не об этом, — небрежно заметил Джерард, снова усаживаясь. — Нет, я полагаю, в поезде Чарлз говорил с вашим мужем о своем отце, говорил о том, что желает ему смерти, а может быть, даже рассказал, как он намеревается устроить…

— Я не допускаю, чтобы Гай стал такое выслушивать, — прервала Анна.

— Не знаю, — мягко продолжал Джерард, — не знаю, но у меня сильное подозрение, что Чарлз был в курсе готовящегося убийства и, возможно, поделился этим с вашим мужем тем вечером в поезде. Чарлз из тех молодых людей, кто на такое способен. А ваш муж, как мне кажется, из тех, кто сохранил бы это в тайне, но впредь постарался бы избегать общества Чарлза. Вы не согласны?

Это многое объясняет, подумала Анна. Но одновременно превращает Гая в своего рода сообщника.

— Уверена, что муж бы вообще с ним порвал, — твердо заявила она, — если бы Чарлз рассказал ему нечто подобное.

— Весьма справедливо. Однако же… — Джерард неопределенно замолк, словно погрузившись в свои неторопливые мысли.

Анне был неприятен вид его веснушчатой лысины, поэтому она стала смотреть на керамическую сигаретницу, стоящую на кофейном столике, и в конце концов взяла сигарету.

— Как вы думаете, миссис Хайнс, ваш муж подозревает кого-нибудь в убийстве жены?

Анна с вызовом пустила струйку дыма.

— Разумеется, нет.

— Видите ли, если той ночью в поезде Чарлз пустился в рассуждения об убийстве, то рассуждал обстоятельно. А если у вашего мужа имелись какие-то основания считать, что жизнь его жены в опасности, и если он упомянул об этом в разговоре с Чарлзом, — так, значит, их связывает обоюдная тайна, притом губительная. Это всего лишь предположение, — поспешил он добавить, — но следователям всегда приходится строить предположения.

— Я знаю, что муж никак не мог сказать о том, что тогдашней его жене грозит опасность. Когда пришло известие, мы были с ним в Мехико, а за несколько дней до того — в Нью-Йорке.

— А в марте этого года? — спросил Джерард все так же спокойно. Он потянулся за пустым стаканом и покорно согласился на повторную порцию хайбола.

Стоя у бара спиной к Джерарду, Анна припомнила март — месяц когда был убит отец Чарлза, припомнила, как Гай был тогда сам не свой. А та драка — когда это было, в феврале или марте? И не с Чарлзом ли Бруно он тогда дрался?

— Вы не допускаете, что ваш муж мог иногда встречаться с Чарлзом примерно в то время, а вы об этом не знали?

Ну, конечно, озарило ее, это же все объясняет: Гай знал, что Чарлз намеревается убить отца, пытался его остановить, подрался с ним в баре.

— Пожалуй, мог, — неуверенно сказала она. — Впрочем, не знаю.

— Вы не вспомните, миссис Хайнс, как ваш муж тогда держался, как выглядел?

— Он нервничал. Я, кажется, знаю, из-за чего.

— Из-за чего?

— Из-за работы…

И тут она почувствовала: все, больше о Гае ни слова. Что бы она ни сказала, Джерард — и в этом она не сомневалась — приобщит ее слова к неясной еще мозаике, которую составляет и в рамках которой пытается рассмотреть Гая. Она ждала, ждал и Джерард, словно они поспорили, кто первым нарушит молчание.

Наконец он погасил сигару и произнес:

— Если вам вспомнится что-нибудь новое в том времени — я имею виду Чарлза, — вы уж мне обязательно сообщите, ладно? Звоните в любое время дня и ночи, у телефона постоянно дежурят, так что мне передадут.

Он написал еще одно имя на визитной карточке и вручил ее Анне.

Проводив его, Анна поспешила к кофейному столику убрать стакан. Через окно на улицу она увидела, что он сидит в машине, упершись в грудь подбородком, будто спит, хотя на самом деле, заключила она, делает запись в своей книжке. Она огорчилась, подумав, что он записывает и то, что Гай мог встречаться с Чарлзом в марте, а она про это не знала. Почему она так сказала? Ведь она же знала — Гай сам говорил ей, что не встречался с Чарлзом с декабря до самого дня свадьбы.

Через час, когда пришел Гай, Анна возилась на кухне с блюдом, которое уже подходило в духовке. Гай задрал голову и принюхался.

— Тушеные креветки, — объяснила Анна. — Включу-ка я вытяжку.

— У нас был Джерард?

— Да. Ты знал, что он должен прийти?

— Сигара, — лаконично заметил Гай. Джерард конечно, рассказал ей о знакомстве в поезде. — Что ему было нужно на этот раз?

— Выспрашивал о Чарлзе Бруно. — Анна, стоящая у окна, бросила на Гая быстрый взгляд. — Хотел узнать, не говорил ли ты мне, будто в чем-то его подозреваешь И еще он расспрашивал про март.

— Про март?

Гай шагнул на приподнятый участок пола, подошел и остановился перед Анной. Она увидела его зрачки, которые внезапно сузились, а на скуле — едва заметную тонкую паутинку шрамов, оставшуюся с того вечера то ли в феврале, то ли в марте.

— Он хотел узнать, не подозревал ли ты, что Чарлз собирался в этом месяце устроить убийство отца.

Но Гай молчал и только смотрел на нее — не тревожно и не виновато, просто смотрел, а губы у него сложились в привычную прямую линию. Она отошла и направилась в гостиную.

— Правда, ужасно, — спросила она, — убийство?

Гай достал новую сигарету, постучал ею по стеклу наручных часов. Ему было мучительно слышать, как она произносит это слово — «убийство». Как хотелось ему вытравить Бруно и все с ним связанное у нее из памяти!

— Ты ведь и правда не знал, Гай, тогда, в марте?

— Нет, Анна. Что ты сказала Джерарду?

— Ты не считаешь, что Чарлз устроил убийство отца?

— Не знаю, хотя допускаю. Но к нам это не имеет никакого отношения.

До него не сразу дошло, что это неправда.

— Верно. К нам это не имеет отношения. — Она опять на него взглянула. — Джерард еще сказал, что ты познакомился с Чарлзом в поезде в позапрошлом июне.

— Да.

— И… и какое это имеет значение?

— Не знаю.

— Это из-за того, что Чарлз тогда сказал в поезде? Ты из-за этого его недолюбливаешь?

Гай засунул руки поглубже в карманы куртки. Ему вдруг захотелось бренди. Он понимал, что все написано у него на лице и скрыть это от Анны не удастся.

— Послушай, Анна, — быстро заговорил он, — в поезде Бруно сказал мне, что желает отцу смерти. Он не упоминал никаких планов, не называл имен. Мне не понравилось, как он об этом сказал, после этого я переменил к нему отношение. Ничего этого я Джерарду не стал говорить, потому что не знаю, устроил ли Бруно убийство отца или нет. Пусть выясняет полиция. Люди без вины попадали на виселицу только потому, что кто-то доносил на них за подобные разговоры.

Поверила она или нет, ему все равно крышка, решил он. Уж гнуснее, кажется, он ни разу не врал, да и поступка гнуснее тоже за собой не припомнит — собственную вину переложил на другого. Бруно и тот не стал бы так врать, не стал бы так на него наговаривать. С головы до ног он сплошь вероломство, одна сплошная ложь. Он выкинул сигарету в камин и закрыл лицо руками.

— Гай, я верю, что ты правильно поступаешь, — нежно сказала Анна.

Лицо — ложь, прямой взгляд, твердый рот, чуткие руки — все ложь. Он резко опустил руки и сунул их в карманы.

— Я бы, пожалуй, выпил бренди.

— Ты не с Чарлзом подрался тогда в марте? — спросила она, наливая ему у бара.

Еще одна ложь погоды не делала, но здесь он не мог не соврать.

— Нет, Анна.

Косой быстрый взгляд, которым она его наградила, сказал ему, что она не поверила. Вероятно, считает, что он схватился с Бруно, чтобы остановить его. Вероятно, она им гордится! Вечно ли он обречен на эту защиту, в которой даже не нуждается? Вечно ли все будет даваться ему с такой легкостью? Но Анна этим не удовольствуется. Он знал, что она будет возвращаться к этому снова и снова, пока наконец он ей не расскажет всю правду.

Вечером Гай растопил камин — первый огонь первого года в их новом доме. Анна лежала на длинной плите перед камином, подложив под голову диванную подушку. В воздухе чувствовался тонкий ностальгический холодок осени, он вселял в Гая печаль и беспокойную жажду действия — не бодрый осенний порыв, как бывало в дни юности, но жажду, замешанную на безумии и отчаянии, словно в часах его жизни истекает завод и это станет его последним броском. Так какое еще нужно ему доказательство, что в часах его жизни завод и впрямь истекает, чем то, что будущее совершенно его не страшит? Разве Джерард не догадается — теперь, когда знает, что они с Бруно познакомились в поезде? Разве истина не откроется ему в один прекрасный день (ночь, минуту), когда его толстые пальцы подносят ко рту сигару? Так чего они выжидают — Джерард, полиция? Порой ему начинало казаться, что Джерард намерен собрать все мельчайшие факты по делу, все улики до последней крупинки, изобличающие их обоих, разом все это на них обрушить и их уничтожить. Но пусть как угодно уничтожат его самого, подумал Гай, зданий его им не уничтожить. И он вновь почувствовал странную и одинокую отъединенность своего духа от плоти и даже сознания.

Но, предположим, их с Бруно тайну так и не откроют? Все равно остаются минуты, когда ужас от им совершенного сливается с беспредельной подавленностью и он начинает ощущать в этой тайне какую-то зачарованную неприкосновенность. Возможно, подумал он, именно поэтому он не боится ни Джерарда, ни полиции: он по-прежнему верит в ее неприкосновенность. Если до сих пор, несмотря на всю их беспечность, на все намеки Бруно, никто не разгадал этой тайны, так, может быть, есть нечто такое, что делает ее неуязвимой?

Анна уснула. Он смотрел на плавный изгиб ее лба, посеребренного светом камина. Затем потянулся губами и поцеловал ее в лоб, нежно, чтобы не разбудить. Снедающая его боль отлилась в слова: «Я прощаю тебя». Ему хотелось услышать их от Анны, и только от Анны.

В его представлении чаша весов, на которую брошена его вина, так безнадежно перевешивает другую, что этого нельзя даже измерить, но все же он беспрерывно подбрасывал на другую столь же безнадежно легкие — легче перышка — доводы самозащиты. Преступление совершено им во имя самозащиты, уговаривал он себя, но не решался до конца в это поверить. Раз уж он верил, что зло полностью в нем утвердилось, он должен поверить и в то, что оно естественным и неодолимым образом проявляется в нем. Он поэтому задавался время от времени вопросом, не доставило ли ему преступление определенного наслаждения, не извлек ли он из него некоего примитивного удовольствия, ибо чем еще можно объяснить свойственную роду людскому неистребимую терпимость к войнам, самоубийственное ликование, с каким их встречают люди, как не примитивным удовольствием от убийства? Поскольку же способность задаваться этим вопросом пробуждалась так часто, он признал за истину, что так оно и есть.

Окружной прокурор Фил Хоуленд, сухопарый, безупречно одетый и настолько же весь из углов, насколько расплывчат был Джерард, терпеливо улыбнулся сквозь облако сигаретного дыма.

— Оставьте парнишку в покое. Признаю, поначалу ваше предположение показалось мне любопытным. Мы тоже прочесали весь круг знакомств. Ровным счетом ничего, Джерард. Нельзя же арестовать человека только за то, что он собой представляет.

Джерард скрестил ноги наоборот и обходительно улыбнулся. Настал его час. Он испытывал тем большее удовлетворение, что ему приходилось здесь сиживать и с такой же улыбкой вести беседы куда менее важные.

Хоуленд кончиками пальцев подтолкнул к краю стола отпечатанный на машинке листок.

— Вот двенадцать новых имен, если вам интересно. Знакомые покойного мистера Сэмюела, данные представили страховые компании.

Хоуленд произнес это спокойным скучающим голосом, и Джерард понял, что он напустил на себя выражение особой скуки, потому что у него, окружного прокурора находится в распоряжении несколько сотен сотрудников и ему ничего не стоит раскинуть — и куда шире — куда более тонкие сети.

— Можете порвать этот список, — сказал Джерард.

Хоуленд улыбнулся, чтобы скрыть удивление, однако не мог спрятать любопытство, зажегшееся в черных, широко посаженных глазах.

— Вероятно, вы нашли, кого искали. Разумеется, это Чарлз Бруно.

— Разумеется, — хихикнул Джерард. — Только за другое убийство.

— Всего за одно? Вы же всегда твердили, что он способен на четыре-пять.

— Я этого не твердил, — тихо возразил Джерард разглаживая на коленях сложенные втрое, как письма, листки бумаги.

— Кого он убил?

— Интересно? Не догадываетесь? — улыбнулся Джерард, зажав в зубах сигару. Он пододвинул стул и принялся раскладывать на сиденье бумаги. Сколько бы ни было бумаг, он никогда не пользовался письменным столом Хоуленда, а теперь Хоуленд и подавно не подумал ему предложить. Джерард знал, что Хоуленд недолюбливает его и в личном, и в профессиональном отношении. Хоуленд обвинял его в нежелании сотрудничать с полицией. Полиция, впрочем, и сама ни разу ему не помогла, напротив, мешала, но и при всем том за последние десять лет Джерард раскрыл впечатляющее количество дел, в которых полиция даже не вышла на след.

Хоуленд встал, явив Джерарду свои худые длинные ноги, лениво обошел стол и остановился перед Джерардом, опершись задом о столешницу.

— Но проливает ли все это свет на данное дело?

— С полицией какая беда? Она привыкла мыслить однолинейно, — заметил Джерард. — В этом же деле, как и во многих других, потребовалось мышление двулинейное. Без него это дело просто нельзя было бы раскрыть.

— Кого и когда? — спросил Хоуленд с усталым вздохом.

— Гай Хайнс — слышали о таком?

— Еще бы. Мы допросили его еще на прошлой неделе.

— Его жена. Одиннадцатого июня прошлого года в Меткафе, штат Техас. Удушение. Вспоминаете? Полиция так и не нашла убийцу.

— Чарлз Бруно? — нахмурился Хоуленд.

— Вы ведь не знали, что Чарлз Бруно и Гай Хайнс первого июня ехали на юг в одном поезде? За десять дней до убийства жены Хайнса. Итак, какие вы из этого делаете выводы?

— Вы хотите сказать, что они уже были знакомы до первого июня?

— Нет, я хочу сказать, что они случайно познакомились в поезде. Способны выстроить дальнейший ход событий? Я подбрасываю вам недостающее звено.

Окружной прокурор понимающе улыбнулся.

— Вы утверждаете, что Чарлз Бруно убил жену Гая Хайнса?

— Именно, — припечатал Джерард, поднимая взгляд от бумаг. — Вопрос: есть ли у меня доказательства? Вот они. Большего вам и не понадобится. — Он указал на длинный ряд бумажек, выложенных одна на другую, как карты в пасьянсе «Солитер». — Читайте снизу вверх.

Пока Хоуленд читал, Джерард налил себе воды из стоящего в углу бачка и раскурил новую сигару от старой. Самые последние показания — таксиста, который вез Чарлза в Меткафе, — поступили только этим утром. Он даже не успел выпить по этому поводу, но обязательно пропустит три, если не четыре стопочки, как только уйдет от Хоуленда, в вагоне-ресторане скорого поезда до Айовы.

Бумаги представляли собой заверенные свидетельские показания — коридорных гостиницы «Ла Фонда»; некоего Эдварда Уилсона, который видел, как Чарлз выехал с вокзала Санта-Фе в восточном направлении в день убийства Мириам Хайнс; меткафского таксиста, который отвозил Чарлза в луна-парк «Царство веселья» на озере Меткаф; бармена из придорожного ресторанчика, где Чарлз пытался разжиться крепким спиртным; а также счета за междугородные звонки в Меткаф.

— Но вам, конечно, все это уже известно, — заметил Джерард.

— Большей частью, — невозмутимо ответил Хоуленд, продолжая читать.

— Вы знали и о его вылазке в Меткаф в тот самый день, не так ли? — осведомился Джерард, но в очень уж он был хорошем настроении, чтобы подпускать шпильки. — Найти таксиста было ох как нелегко. Пришлось идти за ним до самого Сиэтла, но, когда мы его раскопали, он вспомнил все сам, без подсказки. Такого молодого человека, как Чарлз Бруно, нескоро забудешь.

— Значит, вы утверждаете, что Чарлз Бруно настолько любит убийства, — иронически заметил Хоуленд, — что убил жену человека, с которым за неделю до этого познакомился в поезде? Женщину, которую ни разу в жизни не видел? Или все-таки видел?

Джерард снова хихикнул;

— Конечно, нет. У моего Чарлза был план. — Джерард не обратил внимания на вырвавшееся у него «моего» и продолжал: — Неужели не догадываетесь? Это же ясно как божий день. И это только полдела.

— Да сядьте же, Джерард, а то еще инфаркт заработаете.

— Нет, вижу — не понимаете. А все потому, что не знали и не знаете натуры Чарлза. Вас не интересовало, что большую часть своего времени он сидит и разрабатывает самые разные идеальные преступления.

— Ну, ладно, ладно, что дальше по вашей версии?

— Что Гай Хайнс убил Сэмюела Бруно.

— Ой, — простонал Хоуленд и ухмыльнулся Джерарду — впервые за много лет после того случая, когда Джерард допустил ошибку в одном деле. Джерард улыбнулся в ответ и произнес с подчеркнутым чистосердечием, попыхивая сигарой:

— Я еще не собрал все материалы по Гаю Хайнсу, не хочу пороть горячку и только поэтому и пришел — просить вас тоже не пороть горячку. Откуда мне знать, может быть, у вас против него столько улик, что вы заметете его не сегодня завтра?

Хоуленд разгладил свои черные усы.

— Все, что я услышал от вас, подтверждает мое мнение, что вам следовало уйти в отставку лет пятнадцать назад.

— Ну, за последние пятнадцать лет я все-таки раскрыл несколько дел.

— Такой человек, как Гай Хайнс? — снова рассмеялся Хоуленд.

— Против такого типа, как Чарлз? Заметьте, однако, я вовсе не говорю, что Гай Хайнс добровольно пошел на это. Его заставили в обмен на оказанную услугу по устранению жены, о чем, кстати, Чарлза никто не просил. Чарлз ненавидит женщин, — бросил Джерард походя. — Таков был план Чарлза. Обмен. Понимаете? Никаких «ключей». Никаких мотивов. Я его так и слышу! Но даже Чарлз не лишен человеческого. Очень уж его заинтриговал Гай Хайнс, чтобы после этого оставить его в покое. А Гай Хайнс был слишком напуган, чтобы как-то этому воспрепятствовать. Да, — Джерард так энергично кивнул, что клацнули зубы, — Хайнса принудили. А как это было ужасно, никто, скорее всего, никогда не узнает.

Искренняя убежденность Джерарда мигом согнала усмешку с лица Хоуленда. Версия представлялась маловероятной, однако и полностью ее исключить было нельзя.

— Хм.

— Если он сам не расскажет, — добавил Джерард.

— А как, интересно, вы предлагали заставить его рассказать?

— Ну, он еще может явиться с повинной. Для него это непосильная тяжесть. Но если не явится — предъявите ему факты, которые в настоящее время собирают мои ребята. И вот еще, Хоуленд, — подчеркнул Джерард тыча пальцем в лежащие на стуле бумаги, — когда вы с вашими… с вашей армией бугаев кинетесь проверять эти показания, не трогайте мать Гая Хайнса. Я не хочу его настораживать.

— Ага. С мистером Хайнсом мы играем в кошки-мышки, — ухмыльнулся Хоуленд. Он отвернулся, чтобы позвонить по какому-то постороннему поводу, и Джерард ждал конца разговора, негодуя про себя, что пришлось передать всю информацию Хоуленду, что представление «Чарлз — Гай Хайнс» закончится без него.

— Итак, — произнес Хоуленд с глубоким вздохом, — чего вы от меня хотите? Чтобы я поработал с вашим маленьким мальчиком на основе всего этого? Думаете, он сломается и выложит свой блестящий план с Гаем Хайнсом, архитектором?

— Нет, я не хочу, чтобы с ним «поработали». Я все люблю делать чисто. Мне нужно еще несколько дней, возможно, недель — закончить с материалами на Хайнса, а затем я устрою им очную ставку. Я передам вам материалы на Чарлза, потому что с этой минуты сам выбываю из игры, и пусть они знают об этом. Я уезжаю отдохнуть в Айову, я и в самом деле туда уезжаю и сообщу об этом Чарлзу, — и Джерард улыбнулся широкой ослепительной улыбкой.

— Нелегко будет попридержать ребят, — с сожалением изрек Хоуленд, — особенно на то время, что вы провозитесь, собирая улики против Хайнса.

— Между прочим, — Джерард погрозил Хоуленду рукой, в которой держал шляпу, — вам не удастся расколоть Чарлза всеми этими бумажками. А вот мне хватит того, что я имею в эту минуту, чтобы расколоть Гая Хайнса.

— Уж не хотите ли вы сказать, что нам не под силу расколоть Гая Хайнса?

Джерард поглядел на него с подчеркнутым презрением:

— Но вам неинтересно его раскалывать, верно? В ваших глазах он не виновен.

— Езжайте себе отдыхать, Джерард!

Джерард методично собрал бумаги и принялся запихивать их в карман.

— Мне казалось, вы собирались их оставить.

— Ну, если вы считаете, что они вам пригодятся.

Джерард учтиво вручил бумаги и пошел к двери.

— Может быть, скажете, что у вас есть такого, чтобы расколоть Гая Хайнса?

Джерард пренебрежительно хмыкнул.

— Человека замучила совесть, — ответил он и вышел.

— Знаете, Анна, — произнес Бруно, и на глаза у него навернулись слезы, так что пришлось опустить глаза вниз, на длинную каминную плиту под ногами, — сегодня вечером я бы хотел быть только у вас и больше нигде в целом свете.

— Спасибо на добром слове, — улыбнулась Анна, поставив на столик на козлах блюдо с маленькими бутербродами — плавленый сыр и анчоусы. — Угощайтесь, пока не остыли.

Бруно взял бутерброд, хотя понимал, что не сможет его проглотить. Столик, сервированный на двоих, под серой льняной скатертью и с двумя большими серыми тарелками, радовал глаз. Джерард уехал отдыхать. Они с Гаем одолели его, и теперь не нужно было следить за каждым словом. Он даже рискнул бы попытаться поцеловать Анну, не принадлежи она Гаю. Бруно распрямился и поправил манжеты. Он очень гордился, что ведет себя с Анной как образцовый джентльмен.

— Итак, Гай считает, что ему там понравится? — спросил Бруно.

Гай находился в Канаде, где приступил к работе над проектом большой плотины в Альберте.

— Я рад, что всем этим глупым расспросам пришел конец, так что ему не придется думать об этом за работой. Можете представить, каково у меня на душе. Надо бы это отпраздновать.

Он рассмеялся, главным образом от того, что явно преуменьшил свои чувства.

Анна бросила взгляд на высокого неугомонного гостя — тот стоял у каминной полки — и подумала, не подпадает ли Гай, при всей его нелюбви к Бруно, под странное обаяние последнего, как подпадает она. Она, правда, по-прежнему не могла решить, оказался ли Чарлз Бруно способен устроить убийство родного отца, и, чтобы прийти к какому-то выводу, провела с ним целый день. На одни вопросы он вместо ответа отшучивался, на другие отвечал серьезно и обстоятельно. Мириам он ненавидел до такой степени, словно был с нею лично знаком. Анну несколько удивило, что Гай рассказал ему так много о Мириам.

— Почему вы скрывали, что познакомились с Гаем в поезде? — спросила Анна.

— Я не скрывал. Просто я с самого начала сделал ошибку — ляпнул в шутку, что мы познакомились в училище. А потом возникли все эти вопросы, и Джерард начал раздувать из мухи слона. Если по-честному, это и вправду выглядело не лучшим образом — Мириам, как вы знаете, убили всего через несколько дней. По-моему, Гай оказал большую любезность, не пожелав притягивать к следствию о гибели Мириам человека, оказавшегося его случайным попутчиком. — Бруно рассмеялся коротким лающим смехом и рухнул в кресло. — Хотя в подозрительные типы я никоим образом не гожусь.

— Но это не имело отношения к расспросам об убийстве вашего отца.

— Разумеется, не имело. Но Джерард плевать хотел на логику. Ему бы изобретателем быть!

Анна нахмурилась. Она не могла поверить, что Гай поддержал версию Чарлза просто потому, что правда выглядела подозрительно, или даже по той причине, что в поезде Чарлз поведал ему о своей ненависти к отцу. Нужно будет еще разок спросить Гая. Его о многом придется спросить. Например, о враждебности Чарлза по отношению к Мириам, хотя тот ее и в глаза не видел. Анна вышла на кухню.

Бруно со стаканом в руке подошел к окну на улицу; он увидел, как в черном небе самолет сменил красные огни на зеленые. Похоже на утреннюю зарядку, подумал он, кончиками пальцев коснуться плеч, снова выпрямить руки. Жаль, что в этом самолете нет Гая, что он еще не возвращается домой. Он бросил взгляд на темно-розовый, с продолговатыми золотыми цифрами циферблат своих новых часов и снова подумал, еще не успев разглядеть время, что Гаю такие часы, вероятно, понравятся из-за современного вида. Через три часа исполняется ровно сутки, как он с Анной. Накануне он к ней заехал, просто так, без звонка, допоздна засиделся, и Анна предложила ему заночевать. Он спал в комнате для гостей, где они устроили его в ночь после новоселья, и перед сном Анна принесла ему горячего бульона. Анна была с ним жутко мила, он в нее просто влюбился! Он повернулся на каблуках — она как раз появилась из кухни с тарелками.

— А знаете, Гай к вам очень привязан, — заметила она за обедом.

Бруно посмотрел на нее, успев забыть, о чем, собственно, шла речь.

— Я для него готов на все! Я чувствую, что связан с ним прямо-таки братскими узами. Может быть, потому, что у него все в жизни пошло по-другому, после того как мы познакомились в поезде.

Хотя он настроил себя на веселый, даже смешливый лад, значительность его глубокого чувства к Гаю все же возобладала. Он провел пальцем по подставке с курительными трубками Гая, стоящей рядом на приставном столике. У него колотилось сердце. Фаршированный картофель был восхитительным, но он не рискнул съесть больше ни ложки. Ни выпить красного вина. У него возникло желание провести здесь еще одну ночь Может, получится, если сказаться занемогшим? С другой стороны, их новый дом был к нему ближе, чем казалось Анне. В субботу он устраивал грандиозный прием.

— Вы уверены, что Гай возвратится к субботе? — спросил он.

— Обещал, — ответила Анна, сосредоточенно поглощая зеленый салат. — Правда, не знаю, захочет ли он пойти на прием. Когда он в работе, то обычно не любит отвлекаться, разве что сходит разок под парусом.

— Мне бы хотелось поплавать под парусом, если не помешаю.

— Присоединяйтесь.

Сказав это, она вспомнила, что Чарлз уже плавал на «Индии», когда навязал свою компанию Гаю и помял планшир. У нее вдруг возникло чувство, словно ее обвели, обманули, словно что-то специально не давало ей вспомнить до этой самой минуты. Она поймала себя на мысли о том, что Чарлз, вероятно, способен на все, на самое ужасное дело, а после еще и всех одурачит этим своим обворожительным простодушием, этой своей робкой улыбкой. Всех, кроме Джерарда. Да, он мог устроить убийство отца. Джерард не стал бы развивать эту версию, если б она начисто исключалась. Возможно, что за одним с ней столом сидит убийца. Ее пробрала легкая дрожь, она встала — чуть-чуть резче, чем требовалось, как будто спасалась бегством, — и собрала тарелки. А с каким зловещим, безжалостным видом распространялся он о своем отвращении к Мириам. Убить ее было бы для него наслаждением, решила Анна. Хрупкое подозрение — уж не убил ли он Мириам и в самом деле? — промелькнуло в ее сознании, промелькнуло и исчезло, как унесенный ветром мертвый лист.

— Значит, вы отправились в Санта-Фе познакомились с Гаем? — чуть ли не заикаясь, спросила она из кухни.

— Угу, — ответил Бруно, снова утонув в огромном зеленом кресле.

Анна выронила кофейную ложечку, и та загремела по кафелю. Вот странно, подумала она, что говорить Чарли или о чем его спрашивать, похоже, не имеет значения. Его ничто не выведет из себя. Казалось бы, это должно облегчать разговор, а у нее наоборот — именно эта его способность смущает и отпугивает.

— Вам доводилось бывать в Меткафе? — услышала она вопрос, заданный ее собственным голосом.

— Нет, — ответил Бруно. — Нет, хотя и хотелось побывать. А вам?

Бруно прихлебывал кофе, стоя у каминной полки. Анна сидела на диване, закинув голову на спинку, так что изгиб ее шеи над крохотным гофрированным воротничком платья казался совсем невесомым. Для меня Анна как свет, вспомнились Бруно слова, как-то сказанные Гаем. Если б ему удалось задушить в придачу и Анну, вот тогда бы они с Гаем и вправду были вместе. Бруно одернул себя, рассмеялся и переступил с ноги на ногу.

— Вам смешно?

— Так, пришло на ум, — улыбнулся он. — Вспомнил любимые рассуждения Гая о том, что все двойственно. Понимаете? Положительное и отрицательное, бок о бок. У любого решения есть свои «за» и «против». — Он вдруг заметил, что тяжело дышит.

— Вы хотите сказать, во всем есть две стороны?

— Нет, нет, это слишком просто! (До чего тупы бывают порой женщины! — подумал он.) Люди, чувства, все-все! Двоится! В каждом человеке кроются две личности. И еще — где-то на свете обязательно существует твоя полная противоположность, и она поджидает в засаде.

Он с трепетным возбуждением пересказывал слова Гая, хотя, вспоминал он, тогда ему было неприятно их слышать, потому что Гай говорил и о том, что эти двое — смертельные враги, разумея себя и его.

Анна медленно выпрямилась, оторвав голову от спинки дивана. Очень, очень похоже на Гая, однако от него она никогда такого не слышала. Анна подумала об анонимке, которую получила прошлой весной. Должно быть, ее послал Чарлз. И Чарлза имел в виду Гай, когда говорил о засаде. Никто не вызывал у Гая такой резкой реакции, как Чарлз. Конечно же именно в Чарлзе ненависть и обожание постоянно меняются местами.

— И не то чтобы все было добром и злом, но так оно лучше всего проявляется в действии, — оживленно продолжал Бруно. — Кстати, не забыть бы рассказать Гаю, как я дал попрошайке тысячу долларов. Я всегда говорил — вот будут у меня свои деньги, отвалю нищему сразу тысячу. Что ж, отвалил — и вы думаете, он сказал мне «спасибо»? Я целых двадцать минут втолковывал ему, что деньги не фальшивые. Пришлось пойти с ним в банк и разменять сотенную! Тогда он повел себя так, словно у меня не все дома! — Бруно опустил глаза и покачал головой. Он-то рассчитывал, что будет потом о чем вспомнить, но вместо этого, когда в другой раз проходил мимо этого сукина сына, стоявшего с протянутой рукой все на том же углу, тот поглядел на него с самой настоящей обидой — где, мол, еще одна тысяча?! — Да, о чем бишь я…

— О добре и зле, — подсказала Анна. Он вызывал у нее отвращение. Теперь она прекрасно понимала чувства Гая, но еще не могла взять в толк, почему Гай его терпит.

— Ага. Значит, и то и другое проявляется в действиях. Взять, к примеру, убийц. Суды определяют им наказание, только лучше они от этого не становятся, говорит Гай. Каждый человек — сам себе и суд и наказание. Вообще для Гая каждый человек вбирает в себя почти все на свете, — рассмеялся Бруно.

Он так напился, что уже с трудом различал ее лицо, но ему хотелось выложить ей все, о чем они когда-либо с Гаем беседовали, все, кроме самой последней маленькой тайны, о которой нельзя рассказать.

— Бессовестные себя не казнят, не так ли? — спросила Анна.

Бруно поднял глаза к потолку.

— Верно. Одни слишком тупы, чтобы иметь совесть, другие слишком злы. Тупых обычно ловят. Но возьмите убийц жены Гая и моего отца. — Бруно попытался принять серьезный вид. — Оба они должны быть людьми довольно незаурядными, вам не кажется?

— Значит, у них есть совесть и будет жаль, если их поймают?

— Я не это хочу сказать. Конечно нет! Но не думайте, будто они не мучаются, хотя бы немного. На свой лад! — Он снова рассмеялся, потому что и вправду так надрался, что уже не соображал, куда его заносит. — Это не просто маньяки, как говорили про убийцу жены Гая. Лишнее вам свидетельство, что полиция плохо разбирается в настоящей криминологии. Такое убийство нужно было разработать. — Тут до него дошло, что этого-то убийства он никак не разрабатывал, но зато разработал убийство отца, что вполне подтверждает сказанное. — Да что это с вами?

— Ничего, — ответила Анна, трогая лоб ледяными пальцами.

Бруно смешал для нее хайбол, открыв бар, который Гай вмонтировал в боковую стену камина. Точно такой же бар Бруно хотелось иметь в собственном доме.

— Откуда у Гая в марте прошлого года появились на лице царапины?

— Какие царапины? — повернулся к ней Бруно. Гай говорил, что ей про царапины неизвестно.

— Не просто царапины — порезы. И синяк на голове.

— Я ничего такого не замечал.

— Он подрался с вами, правда?

Чарлз уставился на нее со странным розоватым блеском в глазах. К ней пришла уверенность. Она чувствовала, что Чарлз вот-вот набросится на нее, хотя стоит в другом конце комнаты, и ударит, но продолжала смотреть ему прямо в глаза. Если рассказать Джерарду, подумала она, то эта драка станет доказательством, что Чарлз знал об убийстве заранее. Тут, однако, улыбка Чарлза нерешительно вернулась на место.

— Нет, — рассмеялся он, усаживаясь. — А сам он что говорит, откуда царапины? Я-то в марте с ним вообще не встречался. Меня тогда не было в городе.

Он поднялся. У него внезапно повело в животе. Ее вопросы не имели к этому отношения, живот заболел сам по себе. А если его сейчас прихватит, как в тот раз? Или завтра с утра? Нельзя вырубаться, нельзя допускать чтобы Анна утром увидала то самое!

— Мне, пожалуй, пора собираться, — пробормотал он.

— Что случилось? Вам нехорошо? Вы побледнели.

Она ему не сочувствовала, это было понятно по тону. А кто из женщин хоть раз ему посочувствовал, кроме мамы?

— Огромное вам спасибо, Анна, за… за весь день.

Она подала ему пальто, он вывалился из дверей и, стиснув зубы, поплелся к машине, которую оставил далеко — у обочины на шоссе.

Когда через несколько часов приехал Гай, дом стоял погруженный во тьму. Он провел досмотр гостиной, обнаружил на плите перед камином раздавленный каблуком сигаретный окурок, на приставном столике — криво повернутую подставку для трубок, вмятину на маленькой диванной подушке. Короче, беспорядок особого рода, который не могли учинить ни Анна и Тедди, ни Крик, ни Хелен Хейберн. Этого он и боялся.

Он бегом поднялся в комнату для гостей. Бруно там не было, однако на ночном столике валялась свернутая в ободранный рулон газета, а рядом — по-домашнему выложенные десятицентовик и две монетки по центу. В окно — как тогда — слабо просачивался рассвет. Он повернулся к окну спиной, и перехваченное дыханье вырвалось подобно всхлипу. Ну с какой стати Анна так с ним поступила? Именно теперь, когда это особенно трудно вынести, когда одна половина его существа пребывает в Канаде, а другая — здесь, в тугой хватке у Бруно, у Бруно, от которого отстала полиция. Полиция и ему дала маленькую передышку! Но он уже за пределами. Сил терпеть остается совсем немного.

Он пошел в спальню, встал на колени у постели, разбудил Анну поцелуями — испуганными и лихорадочными, — почувствовал, как она заключила его в объятия. Он зарылся лицом в мягкий комок простыни у нее на груди. Казалось, вокруг него, вокруг их двоих ревет и неистовствует буря, и Анна — единственное сосредоточение покоя в самом ее центре, а ритм ее дыхания — единственный признак нормального пульса в нормальном мире. Он разделся с закрытыми глазами.

— Я по тебе скучала, — были первые слова Анны.

Гай стоял у изножия постели, засунув кулаки в карманы халата. Напряжение все еще не отпустило его, а буря, казалось, целиком переместилась в его грудную клетку.

— Вырвался на три дня. Так ты по мне скучала?

Анна отодвинулась.

— Почему ты на меня так глядишь? Я только раз его видела, Гай.

— Зачем ты вообще его видела?

— Потому что… — Щеки у нее покрылись таким же румянцем, как пятно на плече, где Гай поцарапал кожу своей щетиной. До этого он ни разу не говорил с ней таким тоном. А то, что она собиралась дать разумный ответ, казалось, придает его гневу лишь новые основания, — потому что он просто зашел.

— Он все время «просто заходит». Все время звонит.

— Но в чем дело?

— Он тут спал! — взорвался Гай и сразу понял — по тому, как она слегка приподняла голову и взмахнула ресницами, — что Анне стало противно.

— Да. Прошлой ночью, — ответила она спокойно, но с вызовом. — Он заглянул в поздний час, и я предложила ему переночевать.

В Канаде ему приходила мысль, что Бруно способен приударить за Анной просто потому, что это его жена. Анна же, в свою очередь, может поощрить его ухаживания просто потому, что ей хочется знать то, чего он, Гай, ей не сказал. Бруно, конечно, не позволит себе далеко зайти, но сама мысль о том, как он касается ее руки, а она ему позволяет — и почему позволяет, — была для него хуже пытки.

— Он был здесь вчера вечером?

— Почему это тебя тревожит?

— Потому, что он опасен. Он наполовину псих.

— А я думаю, он тревожит тебя не по этой причине, — сказала Анна все также неторопливо и ровно. — Не знаю, Гай, с какой стати ты его защищаешь. Не знаю, почему ты не хочешь признать, что это он послал мне тогда письмо и из-за него в марте ты сам едва не сошел с ума.

Гай окаменел: вина делала его беззащитным. Защита Бруно, подумал он, вечно защита Бруно! Он был уверен, что Бруно не признался Анне в авторстве письма. Анна, как и Джерард, всего лишь составляла мозаику из известных ей фактов. Джерард бросил это занятие, Анна же никогда не бросит. Она работает с нематериальными фрагментами, но как раз они-то и слагаются в законченную картину. Но пока что картина еще не сложилась. Потребуется время, еще чуть-чуть времени, чтобы он еще чуть-чуть помучился! Устало, словно свинцом налитой, он повернулся к окну; в нем не осталось жизни даже на то, чтобы закрыть лицо или опустить голову. Его тянуло расспрашивать Анну о ее вчерашнем разговоре с Бруно. Каким-то непостижимым образом он безошибочно знал, о чем говорил каждый из них и что нового узнала Анна. Он вдруг понял, что агонии отсрочки положено длиться строго отмеренное время. Просто она затягивается сверх всяких разумных ожиданий, как порой затягивается существование безнадежно больного, только и всего.

— Расскажи мне, Гай, — тихо произнесла Анна голосом отнюдь не просительным, а прозвучавшим для него звоном колокола, отметившего конец определенного промежутка времени. — Расскажи, ладно?

— Я тебе расскажу, — пообещал он, не отводя глаз от окна, но, услышав свой голос, сказавший эти слова, он в них поверил и преисполнился такой легкости, что Анна конечно же не могла ее не почувствовать в повернутой к ней половинке его лица, во всем его существе, и его первой мыслью было — разделить это с ней, хотя какой-то миг он медлил оторвать взгляд от солнечного луча на подоконнике. Легкость, подумалось ему, легкость луча, изгоняющего тьму, и легкость души, изгоняющей тяжесть, легкость-невесомость. Он ей расскажет.

— Иди сюда, Гай. — Она встретила его объятием, он присел рядом, скользнул руками ей за спину, крепко прижал к себе.

— У нас будет ребеночек, — сказала она. — Давай будет счастливыми. Ты будешь счастливым, Гай?

Он поглядел на нее, и ему вдруг захотелось смеяться — от счастья, от неожиданности, от ее робкой застенчивости.

— Ребеночек! — прошептал он.

— Чем мы займемся, пока ты здесь?

— Когда, Анна?

— Не так уж и долго. Я думаю, в мае. Чем займемся завтра?

— Выйдем в море на боте — и точка. Если, понятно, не будет штормить. — И глупая заговорщическая нотка в его голосе теперь вызвала у него смех.

— Ох, Гай!

— Слезы?

— Как хорошо слышать твой смех!

Бруно позвонил утром в субботу, поздравил Гая с назначением в Комиссию по строительству плотины в Альберте и пригласил их с Анной вечером к себе на празднество. С ликованием в голосе Бруно отчаянно умолял Гая прийти.

— Говорю по своему личному телефону, Гай. Джерард вернулся в Айову. Приходи, хочу показать тебе мой новый дом. — И добавил: — Дай мне поговорить с Анной.

— Анны нет дома.

Гай знал, что расследование закончено. Полиция, как и Джерард, сообщила ему об этом и поблагодарила за содействие.

Гай вернулся в гостиную, где они с Бобом Тричером засиделись за поздним завтраком. Боб прилетел в Нью-Йорк за день до Гая, и Гай пригласил его на субботу и воскресенье. Они болтали об Альберте и о своих коллегах в Комиссии, о рельефе местности, о ловле форели и обо всем, что приходило в голову. Гай посмеялся над анекдотом, который Боб рассказал на франко-канадском диалекте. Стояло чистое солнечное ноябрьское утро; они собирались дождаться Анны, которая поехала за покупками, отправиться в машине на Лонг-Айленд и выйти в море под парусом. От того, что рядом был Боб, Гай радовался, как мальчишка на каникулах. Боб воплощал для него Канаду и работу над проектом, которая открыла в нем — и Гай это понимал — еще одну, и довольно обширную, внутреннюю сферу, куда Бруно не было доступа. А хранимая тайна о будущем младенце заставляла его любить всех без разбора, дарила ощущение волшебного превосходства.

Не успела Анна войти, как опять зазвонил телефон. Гай поднялся, но Анна его опередила. Ему смутно подумалось, что Бруно безошибочно выбирает время для своих звонков. А потом, не веря собственным ушам, он услышал, как разговор перешел на сегодняшнюю прогулку под парусом.

— В таком случае подъезжайте, — сказала Анна. — Ну ладно, если уж так настаиваете, захватите пива.

Боб озадаченно воззрился на Гая.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем, — ответил Гай и сел.

— Звонил Чарлз. Ты ведь не очень против, если он к нам присоединится, правда, Гай? — Анна деловито пересекла гостиную с полной сумкой овощей. — В четверг он мне признался, что рад был бы сходить с нами под парусом, и я, можно сказать, его пригласила.

— Ладно, — ответил Гай, не сводя с нее глаз. Этим утром она была в веселом, приподнятом настроении, когда с трудом верилось, чтобы она могла хоть кому-нибудь в чем-нибудь отказать, но Гай понимал, что в приглашении Бруно сыграло роль не одно только настроение. Ей хотелось еще раз взглянуть на них вместе. Лишний день не могла потерпеть, даже сегодня Гай почувствовал, как в нем растет обида, и быстро себя осадил: она не понимает, не может понять, да и вообще всю эту кашу ты заварил сам, собственными руками. Так что он проглотил обиду и не захотел даже думать об отвращении, которое у него вызовет Бруно. Он твердо решил весь день держать себя в руках.

— А не мешало бы тебе, старина, заняться своими нервишками, — посоветовал Боб и с удовольствием осушил чашечку кофе. — Хорошо хоть расстался со своей привычкой глушить себя кофе. Сколько ты тогда выпивал за день, чашек десять?

— Примерно. — Нет, он напрочь отказался от кофе, пытаясь вернуть сон, и теперь кофе вызывал у него отвращение.

В Манхэттене они прихватили Хелен Хейберн и выехали на Лонг-Айленд по мосту Трайборо. Предзимнее солнце ложилось на берег с морозной прозрачностью, скудно высвечивало белый пляж и нервно искрилось в зыбкой воде. «Индия» похожа на заякоренный айсберг, подумал Гай, вспомнив, как в свое время ее белизна воплощала самое сущность лета. Свернув на стоянку, Гай машинально нашел взглядом длинный ярко-синий автомобиль Бруно с открывающимся верхом. Гай вспомнил рассказ Бруно, как он катался на карусели на ярко-синей лошадке; поэтому он и купил машину такого цвета. Он заметил Бруно — тот стоял на пристани под навесом у служебного здания, не видно было только его головы. Длинное черное пальто, маленькие ботинки, руки в карманах, вся фигура выражала знакомое тревожное ожидание.

Бруно забрал рюкзак с пивом и с робкой улыбкой направился к ним, но даже отсюда Гай распознал накопившийся в нем восторг, готовый в любую минуту прорваться на волю. На нем был ярко-синий шарф под цвет автомобиля.

— Привет. Привет, Гай. Вот, решил тебя повидать, пока есть возможность.

Он бросил Анне умоляющий взгляд.

— Рада вас видеть, — сказала Анна. — Познакомьтесь. Мистер Тричер — мистер Бруно.

Бруно поздоровался с Бобом.

— Никак не сможете вырваться ко мне нынче вечером, Гай? Будет много народа. А то взяли бы да и приехали, все вместе, а? — он с надеждой улыбнулся им всем, включая Хелен и Боба.

Хелен сказала, что у нее дела, а то бы она с удовольствием приехала. Запирая дверцы машины, Гай глянул в ее сторону и увидел, что она опирается на руку Бруно, переобуваясь в сапожки. Бруно вручил Анне пиво с таким видом, словно собрался уходить.

Хелен тревожно воздела светлые брови:

— Как, вы не с нами?

— Одет не по случаю, — неубедительно объяснил Бруно.

— Ну, на боте полно плащей, — заявила Анна.

До бота нужно было добираться на лодке. Гай и Бруно вежливо, но упрямо заспорили, кому грести, пока Хелен не предложила им обоим сесть за весла. Гай загребал долгими сильными взмахами; Бруно, сидевший бок о бок с ним на срединной банке, усердно греб ему в пару. Гай ощущал, как по мере приближения к «Индии» в Бруно растет сумасбродное возбуждение. Пару раз с него сдувало шляпу, на третий он встал и картинно швырнул ее в море.

— Я их вообще не терплю! — заявил он, покосившись на Гая.

Надеть плащ Бруно отказался, хотя через кокпит время от времени перелетала пена. Прерывистый ветер не позволял поднять парус. В пролив «Индия» вошла на моторной тяге; за рулем стоял Боб.

— За Гая! — крикнул Бруно, но в его голосе проскользнули какая-то невнятность и натужливость, на что Гай обратил внимание еще утром. — Приветствуем и поздравляем!

Он резко опустил воздетую серебряную фляжку, изысканно изукрашенную изображениями фруктов, и вручил Анне. Бруно напоминал собой громоздкую мощную машину, которая все никак не заработает, потому что не включается в нужный ритм.

— Коньяк «Наполеон». Пять звездочек.

Анна отказалась, но Хелен, успевшая замерзнуть, разок приложилась, Боб тоже. Под натянутым брезентом Гай держал Анну за руку в варежке и старался ни о чем не думать — ни о Бруно, ни об Альберте, ни о море. Ему было неприятно видеть, как Хелен поощряет Бруно или как Боб с вежливой, немного растерянной улыбкой вглядывается в море по курсу, стоя за штурвалом.

— Кто-нибудь помнит слова «Туманная, туманная роса»? — спросил Бруно, суетливо стряхивая пену с рукава пальто. Глотнув из фляжки, он разом захмелел.

Бруно обиделся, что никто не захотел повторно отведать его специально отобранного напитка и не пожелал спеть. Его убило, что Хелен назвала песню «Туманная, туманная роса» унылой. Он любил эту песню. Когда еще они соберутся вот так, все вместе? Он и Гай. Анна. Хелен. И приятель Гая. Он вертелся на угловом сиденье, оглядывался, пялился на тонкую линию горизонта, исчезающую и вновь встающую из высоких волн, на все более узкую полоску берега за кормой. Он попытался разглядеть вымпел на верху мачты, но она качалась, и у него закружилась голова.

— Когда-нибудь мы с Гаем объедем весь земной шар и перевяжем его ленточкой, как целлулоидный шарик! — объявил он, но все пропустили его слова мимо ушей.

Хелен болтала с Анной, изображая руками в воздухе что-то вроде мяча, а Гай объяснял Бобу устройство мотора. Гай наклонился, и Бруно заметил, что складки у того на лбу стали глубже, а глаза все такие же грустные.

— Неужели ты ничего не понимаешь! — Бруно дернул Гая за руку. — Ты даже сегодня не можешь не быть серьезным?

Хелен начала было про то, что Гай всегда серьезный, но Бруно оборвал ее, потому что она ни черта не понимает, какой Гай серьезный и почему. Он благодарно улыбнулся в ответ на улыбку Анны и снова извлек фляжку.

Но Анна и Гай снова отказались от коньяка.

— Я же купил его специально для тебя, Гай. Думал, тебе понравится, — сказал Бруно с обидой.

— Выпей, Гай, — попросила Анна.

Гай отхлебнул глоток.

— За Гая! За гения, друга и партнера! — провозгласил Бруно и выпил. — Гай и вправду гений. Вы это хоть понимаете?

Он обвел их взглядом, подавив желание обозвать сборищем тупиц.

— Разумеется, — согласился Боб.

— Раз вы старый друг Гая, — поднял фляжку Бруно, — выпью и за вас!

— Спасибо. Я очень старый друг, один из старейших.

— Сколько лет вы знакомы? — с вызовом спросил Бруно.

Боб посмотрел на Гая, улыбнулся:

— Лет десять будет.

Бруно нахмурился.

— Я знаю Гая всю жизнь, — тихо сказал он с угрозой в голосе. — Спросите его самого.

Гай почувствовал, что Анна выдернула ладонь из его руки. Он увидел, что Боб в замешательстве хихикнул. На лбу у него выступил холодный пот. Как всегда с Бруно, он утратил последние остатки спокойствия. Ну почему он каждый раз надеется, что вдруг да сможет вынести его общество?

— Давай, Гай, скажи ему, что я твой самый близкий друг.

— Да, — сказал Гай. Он ощущал напряженную полуулыбку Анны, ощущал ее молчание. Уж теперь-то она все знает и просто ждет, что они с Бруно вот-вот скажут об этом в открытую. Он вдруг почувствовал — как в ту пятницу вечером в кафе, — будто уже рассказал Анне всю правду. Он вспомнил, что собирался рассказать, а то, что пока еще не рассказал и Бруно в очередной раз играет с ним в кошки-мышки, — это представлялось последней, заслуженно мучительной карой за промедление.

— Конечно, я свихнулся, — крикнул Бруно Хелен, которая отодвинулась от него на сиденье, — да так свихнулся, что взял да и выпорол весь свет! А если кто в это не верит, я улажу с ним дело с глазу на глаз.

Он рассмеялся, но смех, как он заметил, вызвал одно только удивление на расплывающихся тупых лицах; лица ответно задергались в смехе.

— Мартышки! — жизнерадостно бросил он им.

— Кто это? — шепнул Боб Гаю.

— По части выпивки вы точно супермен, — заметила Хелен.

— Неправда! — возразил Бруно; он с трудом поднялся, опираясь на сиденье коленом.

— Чарлз, уймитесь! — попросила Анна, но улыбалась при этом, так что Бруно только ухмыльнулся в ответ.

— Я отвергаю, что она сказала про меня и про выпивку!

— О чем он болтает? — вопросила Хелен. — Вы что, уложили на пару крупную дичь на бирже?

— Что мне г…нная биржа! — и Бруно замолк, подумав об отце. — Йи-хо-у-у! Я техасец! Ты катался в Меткафе на карусели, Гай?

У Гая дернулись ноги, однако он не встал и даже не поглядел на Бруно.

— Ладно, я сяду, — заявил ему Бруно. — Но ты меня разочаровал. Ты меня ужасно разочаровал!

Бруно потряс опустевшей фляжкой и выбросил ее в море.

— Он же плачет, — сказала Хелен.

Бруно поднялся и выбрался из кокпита на палубу. Ему хотелось уйти далеко-далеко от всех них, даже от Гая.

— Куда он пошел? — спросила Анна.

— Пусть идет восвояси, — пробормотал Гай, пытаясь прикурить сигарету.

Последовал всплеск, и Гай понял, что Бруно свалился за борт. Никто не успел и слова вымолвить, как Гай уже был на палубе.

Он побежал на корму, на ходу сдирая с себя пальто. Почувствовав, что кто-то схватил его сзади за руки, он обернулся, ударил Боба в лицо и бросился в море. Исчезли голоса, исчезла качка, все на мгновение застыло в мучительном покое, затем начался подъем на поверхность. Двигаясь, будто в вате, он освободился от пальто, медленно-медленно, словно вода, такая холодная, что это уже не холод, а боль в чистом виде, успела сковать его члены. Подпрыгнув в воде, он увидел — далеко, неимоверно далеко — голову Бруно, похожую на обросший водорослями полупогруженный круглый камень.

— Тебе не доплыть до него! — заорал Боб, но его голос пригасила плеснувшая в ухо волна.

— Гай! — пронесся над водой крик Бруно, предсмертный вопль утопающего.

Гай выругался. Он доплывет. Сделав десяток саженок, он снова подпрыгнул в воде, но Бруно не было видно.

— Бруно!

— Вот там, Гай! — Анна показывала рукой с кормы.

Гай ничего не видел, но, доплыв до места, где, помнится, Бруно вынырнул в тот раз, ушел под воду, широко раскинув руки, нашаривая вслепую судорожно вытянутыми пальцами. Вода сковывала движения. Как в кошмарном сне, подумал он. Как на том газоне. Он вынырнул, попал под волну, хлебнул воды. «Индия» оказалась совсем не там, где он ожидал, и разворачивалась. Почему они не подскажут, куда ему плыть? Или им все равно?

— Бруно!

Может, он тут, за одним из вздымающихся валов. Он снова рванулся вперед, понял, что потерял направление. Волна ударила в висок. Он проклинал непомерную, безобразную морскую стихию. Где, где его друг, его брат?

Он снова нырнул, как можно глубже, распластавшись во всю свою нелепую протяженность. Но теперь пространство, казалось, представляло собой одну безмолвную серую пустоту, а сам он — всего лишь затерянную в ней крохотную искру сознания. Со всех сторон его объяло мгновенное невыносимое одиночество, готовое поглотить его собственную жизнь. Он изо всех сил напряг зрение. Серость отступила, превратившись в жесткий коричневый пол.

— Вытащили? — выдохнул он, приподнявшись. — Который час?

— Тише, Гай, лежи, — произнес голос Боба.

— Он утонул, Гай, — сказала Анна. — У нас на глазах.

До него дошло, что все они, один за другим, вышли из каюты. Даже Анна. Он остался один.

Осторожно, чтобы не разбудить Анну, Гай выбрался из постели и спустился в гостиную. Он задернул шторы и включил свет, хотя понимал, что ему не остановить рассвета, который уже скользнул в комнату серебристо-сиреневой бесформенной рыбиной из-под жалюзи, в прореху между зелеными шторами. Гай ждал его, лежа наверху в темноте, знал, что рассвет в конце концов доберется до него из-за изножия кровати, и, как никогда, страшился мертвой хватки чувств, которые придут в действие, потому что теперь Гай знал: половину его вины принимал на себя Бруно. Если он и раньше едва с ней справлялся, то как справляться сейчас? Ответ он тоже знал: не справится.

Он завидовал Бруно — тот погиб так внезапно, так спокойно, так стремительно и таким молодым. Да, и так легко — Бруно все делал легко. Гая пробирала дрожь. Он застыл в кресле, тело под тонкой пижамой напряглось и окаменело, как во времена тех, первых, рассветов. Затем в судорожном порыве, которым завершались эти приступы оцепенения, он встал и поднялся в студию, сам не понимая зачем. Он поглядел на большие лоснящиеся листы чертежной бумаги на своем рабочем столе; их было четыре или пять, они так и валялись, как он их оставил, набросав кое-что для Боба. Он уселся и принялся писать, начав с левого верхнего угла, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Он писал о Мириам и о поезде, о телефонных звонках, о Бруно в Меткафе, о письмах, о револьвере, о собственной капитуляции и о той пятнице. Он изложил все, что знал, что могло помочь лучше понять Бруно, словно тот был еще жив. Он исписал три больших листа, сложил их в большой конверт, а конверт заклеил. Несколько минут он разглядывал конверт, наслаждаясь частичным утешением, которое давал его вид, дивясь тому, насколько конверт со своим содержимым теперь сам по себе, а он — тоже сам по себе. Много, много раз он уже строчил страстные покаянные признания, но знал, что их никто никогда не увидит, а поэтому и не чувствовал, что они от него отделились. Но эта исповедь — для Анны. Анна возьмет в руки этот конверт. Ее пальцы будут держать эти листы, а глаза — читать написанное.

Воспаленные глаза саднили, Гай прижал к ним ладони. Эти часы так его измотали, что даже спать захотелось. Мысли разбрелись в разные стороны, а те, о ком он писал, — Бруно, Мириам, Оуэн Маркмен, Сэмюел Бруно, Артур Джерард, миссис Мак-Косленд, Анна — люди и имена кружились где-то на периферии сознания. Мириам. Как странно, но теперь она ему виделась человеком из плоти и крови в большей степени, чем когда-либо раньше. Он попытался нарисовать для Анны портрет Мириам, попытался дать ей оценку, и последнее заставило его оценить ее для себя. Как личность, решил он, она немногого стоила — и с точки зрения Анны, и с любой другой. Но она была человеческим существом. Немногого стоил и Сэмюел Бруно — жестокий и жадный делатель денег, которого ненавидел родной сын и не любила жена. Да и кто его в самом деле любил? Кто по-настоящему пережил его смерть или смерть Мириам? Если кто и переживал, так разве что родня Мириам. Или нет? Гаю вспомнился ее брат, как он давал показания на следствии, его маленькие глазки, в которых вместо печали горела одна злобная животная ненависть. А мать Мириам с ее мстительностью и неизменной мерзкой натурой, не сломленная и не смягченная горем, — той было плевать, на кого навесят убийство, лишь бы на кого-нибудь да навесили. Даже если он и надумает — будет ли прок встречаться с ними лишь для того, чтобы подсунуть им мишень для ненависти? Разве станет им после этого легче? Или ему? Нет, не станет. Если кто и любил Мириам, так это Оуэн Маркмен.

Гай отнял от глаз ладони. Имя всплыло у него в памяти само собой. До того, как написать эту исповедь, он и думать забыл об Оуэне. Так, одна из теней на заднем плане. Гай был о нем еще худшего мнения, чем о Мириам. Но Оуэн, должно быть, любил ее. Собирался же он на ней жениться. Она носила его ребенка. Возможно, Оуэн связывал с Мириам все свои надежды на счастье. Возможно, он горевал после ее смерти точно так же, как горевал Гай, когда Мириам умерла для него в Чикаго. Гай попытался припомнить все об Оуэне Маркмене, каким видел того на следствии. Он вспомнил его пристыженный вид и как он спокойно и откровенно отвечал на вопросы, пока не бросил Гаю обвинения в ревности. Трудно сказать, о чем он думал на самом деле в те минуты.

— Оуэн, — произнес Гай.

Он медленно встал. Пока он приводил в порядок воспоминания о длинном смуглом лице и высокой сутулой фигуре, которые именовались Оуэном Маркменом, в голове у него сам собой вызревал план. Он отправится встретиться с Маркменом, поговорит с ним и все ему расскажет. Если он перед кем и в долгу, так это перед Маркменом. Пусть Маркмен, если захочет, убивает его, вызывает полицию, делает что угодно. Но он ему все расскажет, без утайки, глядя в глаза. Жизненная необходимость такого разговора вдруг сделалась очевидной. Ну, конечно. Единственно возможный шаг, он же — следующий. А вот после того как он расквитается с этим своим личным долгом, он примет все, что определит ему суд. К тому времени он будет готов. Можно сесть в поезд уже сегодня, после того как его допросят на предварительном следствии о смерти Бруно. Наутро полиция вызовет их с Анной в участок. Если повезет, можно будет даже успеть на дневной самолет. Где это? В Хьюстоне. Если Оуэн все еще там работает. Нельзя позволить Анне провожать его до аэропорта. Пусть думает, будто он улетел в Канаду, как собирался. Пока что Анне знать не следовало. В первую очередь необходимо встретиться с Оуэном. Решение, казалось, преобразило его. А может быть, это было похоже на то, когда сбрасываешь старую выношенную оболочку. Сейчас он чувствовал себя голым, но страх ушел.

Гай сидел на откидном сиденье в самолете, следующем рейсом до Хьюстона. Издерганный и несчастный, он в известном смысле чувствовал себя здесь столь же неуместным и лишним, как само это урезанное сиденье, которое торчало в проходе, нарушая симметрию салона. Лишний, ненужный, он, однако, верил, что делает необходимое дело. Чтобы попасть на этот рейс, он одолел массу трудностей и пребывал теперь в состоянии упрямой решительности.

Джерард пришел в участок на предварительное следствие о смерти Бруно. Сказал, что прилетел прямиком из Айовы. Гибель Чарлза — это очень плохо, однако Чарлз никогда не отличался осторожностью. И очень плохо, что это случилось не где-нибудь, а на боте Гая. Гай сумел ответить на все вопросы совершенно спокойно. Обстоятельства исчезновения тела Бруно казались ему просто несущественными. Его больше взволновало присутствие Джерарда. Ему совсем не хотелось, чтобы Джерард последовал за ним в Техас. Чтобы застраховаться вдвойне, он даже не сдал билета в Канаду на самолет, улетавший в тот же день, только раньше. Ему пришлось около четырех часов ждать в аэропорту рейса на Хьюстон. Зато он себя обезопасил. Джерард заявил, что в тот же день возвращается поездом в Айову.

Тем не менее Гай снова оглядел пассажиров, на этот раз куда внимательней, чем позволил себе в первый раз. Никто, похоже, не проявлял к его особе ни малейшего интереса.

Плотный конверт во внутреннем кармане хрустнул, когда он склонился над разложенными на коленях бумагами — частными отчетами о ходе работы в Альберте, которыми его снабдил Боб. Читать журнал Гай не мог, смотреть в иллюминатор ему не хотелось, однако он знал, что способен запомнить, автоматически и основательно, те данные из отчетов, которые следовало запомнить. Среди мимеографических оттисков он обнаружил страницу, вырванную из английского архитектурного журнала. Один абзац Боб обвел красным карандашом.

Внизу страницы под звездочкой была сноска:

«Радость», — пробормотал он. Как только их угораздило употребить это слово.

Когда такси пересекло главную улицу Хьюстона, часы пробили девять. В аэропорту Гай установил адрес Оуэна Маркмена по телефонной книге, получил багаж и сел в такси. Это не так-то просто, подумал он. Приехать к человеку в десять вечера, застать его дома, да еще одного, да еще и согласного посидеть и выслушать незнакомца — такого просто не бывает. Его не окажется дома, или он сменил адрес, или вообще уехал из Хьюстона. Его, возможно, придется разыскивать не один день.

— Остановитесь у этой гостиницы, — попросил Гай.

Он вылез из машины, пошел и снял однокомнатный номер. Банальная предусмотрительность, но ему стало немного легче.

По адресу на Клиберн-стрит Оуэн Маркмен не проживал. Дом был маленький, на несколько квартир. Те, кто оказался в холле первого этажа, в том числе управляющий, отнеслись к нему с явным подозрением и почти ничего не сообщили. Никто не знал, где теперь Оуэн Маркмен.

— Вы не из полиции? — спросил управляющий в заключение.

Гай невольно улыбнулся:

— Нет.

Он уже уходил, но тут какой-то мужчина остановил его на крыльце и все с тем же настороженным видом неохотно выдавил, что Маркмена вероятно, можно найти в некоем кафе в центре города.

Наконец Гай нашел его в закусочной; тот сидел у стойки с двумя женщинами, которых не стал знакомить с Гаем. Оуэн Маркмен просто сполз с высокого табурета и выпрямился, вылупив на Гая карие глаза. Длинное его лицо показалось Гаю массивнее и не таким красивым, каким он запомнил по следствию. Свои большие руки Маркмен настороженно засунул в разрезные карманы короткой кожаной куртки.

— Вы меня помните? — сказал Гай.

— Да вроде как.

— Мне бы хотелось с вами поговорить, если вы не против. Разговор будет недолгий. — Гай огляделся; лучше всего пригласить Маркмена к себе в гостиницу, решил он. — Я снял тут комнату в отеле «Райс».

Маркмен еще раз медленно оглядел Гая с головы до ног, помолчал и согласился:

— Идет.

Проходя мимо кассы, Гай заметил уставленные спиртным полки. Предложить Маркмену выпить было бы знаком радушия.

— Вам нравится виски?

Пока Гай расплачивался, Маркмен немного оттаял.

— Кока — хорошее пойло, он только выигрывает, если в него капнуть чего другого.

Гай купил в придачу несколько бутылочек кока-колы.

В молчании они доехали до гостиницы, в молчании поднялись на лифте и вошли в номер. Гай ломал голову, как начать разговор. Зачинов было с добрую дюжину, но Гай все их забраковал. Оуэн уселся в кресло и, поглядывая на Гая с ленивым подозрением, принялся со вкусом отхлебывать из высокого стакана виски пополам с кока-колой.

Гай нерешительно начал:

— Что…

— Что «что»? — спросил Оуэн.

— Что бы вы сделали, если б узнали, кто убил Мириам?

Маркмен со стуком опустил на пол ногу и выпрямился. Брови его сошлись над переносицей в прямую черную линию.

— Вы, что ли?

— Нет, но я знаю, кто именно.

— Кто?

Вот он сидит в кресле и хмурится, а что он чувствует? Ненависть? Возмущение? Гнев?

— Я уже знаю, очень скоро будет знать и полиция. — Гай замялся. — Некий человек из Нью-Йорка, которого звали Чарлз Бруно. Вчера он погиб. Утонул.

Оуэн чуть расслабился и отхлебнул из стакана.

— Откуда вы знаете? Он признался?

— Знаю, и довольно давно. Поэтому чувствую за собой вину. Я ведь не выдал его полиции.

Он облизал губы. Каждый слог давался ему с неимоверным трудом. И почему сам он раскрывается так осторожно, выдавливая из себя правду каплю по капле? Куда подевались картины, что рисовало воображение, где радость и облегчение от полного и решительного признания?

— Вот поэтому я себя и виню. Я… — он замолк, увидев, что Оуэн пожал плечами. Оуэн допил стакан, Гай машинально налил ему новую порцию. — Вот поэтому я себя и виню, — повторил он. — Мне придется рассказать вам со всеми подробностями. Тут все так запутано. Понимаете, я познакомился с Чарлзом Бруно в поезде, когда ехал в Меткаф. В июне, незадолго до того, как ее убили. Я ехал за разводом.

Гай проглотил застрявший в горле комок. Вот же они, слова, которых от него никто никогда не слышал; он произнес их по собственной воле, но теперь они прозвучали так заурядно, даже унизительно. В горле у него была сухость, от нее никак не удавалось избавиться. Гай вглядывался в исполненное внимания длинное смуглое лицо Оуэна. Он уже не так сильно хмурился, снова закинул ногу на ногу, и Гаю вдруг вспомнились серые ботинки из грубой кожи, в которых Оуэн явился на разбирательство. Теперь на нем были гладкие коричневые туфли с резинками по бокам.

— И я…

— Ну, — подтолкнул его Оуэн.

— Я назвал ему фамилию Мириам. Сказал, что ненавижу ее. У Бруно возникла идея убийства. Двойного убийства.

— Господи! — прошептал Оуэн.

Это «Господи!» напомнило ему о Бруно, и Гаю внезапно пришла в голову чудовищная, невероятно чудовищная мысль, что он мог бы заманить Оуэна в ту же самую ловушку, в которой очутился по милости Бруно, а Оуэн, в свою очередь, подловит другого незнакомца, тот — следующего, и так до бесконечности: последовательность пойманных и ловцов. Гай вздрогнул и сжал кулаки.

— Я ошибся, заговорив с ним. Ошибся, посвятив случайного попутчика в свои личные дела.

— Он сказал, что намерен ее убить?

— Нет, разумеется, нет. Просто у него возникла идея. Он был безумен. Настоящий псих. Я велел ему заткнуться и убираться к черту. Я от него отделался!

Он снова был в том купе. Он вышел из купе, чтобы сойти на платформу. Он услышал, как с лязгом захлопнулась тяжелая дверь. Ну вот, отделался от него, подумал он тогда.

— Вы же не просили его это сделать?

— Нет. Да он и не говорил, что собирается.

— Хватили бы вы разбавленного. И почему вы не присядете?

Неторопливый скрипучий голос Оуэна вернул комнате устойчивость.

Этот голос был подобен угловатому камню, крепко вросшему в сухую почву.

Ему не хотелось присаживаться, пить тоже не хотелось. Похожее виски он пил в купе с Бруно. Это был конец, и Гай не желал, чтобы он напоминал начало. Гай взялся за стакан виски с водой, который налил себе исключительно ради вежливости. Когда он обернулся, Оуэн подливал себе виски и подлил еще немного, словно хотел показать Гаю, что не пытался сделать это у него за спиной.

— Что ж, — протянул Оуэн, — раз этот парень был чокнутым, как вы говорите… В конце концов суд ведь решил то же самое, это маньяк поработал, верно?

— Да.

— Я что хочу сказать, я, конечно, понимаю, каково вам было потом, но, раз вы с ним просто болтали, как вы говорите, я не возьму в толк, с чего вам так казниться.

Гай смотрел на него, не веря собственным ушам. Неужели для Оуэна только это и имело значение? Может, он чего-то недопонял.

— Но, понимаете…

— Когда вы про это узнали? — спросил Оуэн с равнодушным выражением в карих глазах.

— Месяца через три после убийства. Но, понимаете, если б не я, Мириам сейчас была бы живой.

Оуэн снова потянулся губами к стакану. Гай почувствовал на языке тошнотворный вкус смеси из виски и кока-колы, которую Оуэн втягивал своим широким ртом. Что предпримет Оуэн? Вскочит, хряснет стаканом о пол и задушит его, как Бруно Мириам? Он не допускал, чтобы Оуэн остался все так же спокойно сидеть, но проходили секунды, а Оуэн даже не приподнялся из кресла.

— Поймите, я должен был вам рассказать, — стоял на своем Гай. — Я считал, что если кто и потерпел от ее смерти, если кто и страдал, так это вы. Она носила вашего ребенка. Вы собирались на ней жениться. Вы любили ее. Именно вы…

— Какого черта, я ее не любил, — возразил Оуэн, посмотрев на Гая без всякого выражения.

Гай в ответ уставился на Оуэна. Не любил, не любил, звучало у него в голове. Разум его неуверенно отступил, пытаясь перестроить все прошлые уравнения, которые перестали сходиться.

— Не любили? — переспросил он.

— Нет. По крайней мере, не так, как вам, видимо, кажется. Я, понятно, вовсе не желал ее смерти — поймите, я бы на все пошел, чтоб ее спасти, но я был доволен, что не пришлось на ней жениться. Это она носилась с женитьбой. Потому и ребенка заимела. А в этом мужик не виноват, я вам так скажу. Согласны?

Оуэн с пьяной искренностью воззрился на него, ожидая ответа, сжав широкий рот в твердую неровную линию как тогда, на месте для свидетелей; он ждал от Гая каких-то слов, оценки своего поведения с Мириам.

Гай отвернулся, с легким нетерпением махнув рукой. Уравнения никак не сходились. Он не видел во всем этом смысла разве, что иронический. И его поездка в Хьюстон если и имела теперь смысл, то все тот же иронический. И его тягостное мучительное самобичевание в этом гостиничном номере перед посторонним человеком, которому не было до этого дела, опять-таки можно было воспринимать только в ироническом смысле.

— Так вы согласны? — повторил Оуэн, потянувшись взять со стола бутылку виски.

Гай не мог выдавить из себя ни слова. В нем поднималась горячая волна немого гнева. Он приспустил галстук, расстегнул ворот и поискал взглядом в открытых окнах кондиционер.

Оуэн пожал плечами. В рубашке с открытым воротом и распахнутой кожаной куртке он, казалось, чувствовал себя в полном порядке. Гая охватило совершенно непонятное желание чем-нибудь огорошить, избить его, сокрушить, но прежде всего вырвать из самодовольной успокоенности, которую тот излучал, сидя в кресле.

— Послушай, — тихо начал Гай. — Я…

Но одновременно заговорил и Оуэн — и продолжал бубнить, не глядя на Гая, который застыл посреди комнаты, забыв закрыть рот.

— …вторично. Женился через два месяца после развода, и сразу пошли неприятности. Не знаю, может, с Мириам получилось бы по-другому, только, думаю, еще хуже. Луиза два месяца назад взбрыкнула и ушла, чуть не сожгла мне весь дом, а дом-то большой, многоквартирный.

Он все бубнил, подливая себе виски из бутылки, которую пододвинул поближе, и в том, как по-хозяйски распоряжался Оуэн, Гаю почудилось неуважение, явный вызов по отношению к нему самому. Гай вспомнил, как сам вел себя на разбирательстве — для мужа жертвы вел, мягко говоря, весьма посредственно. Так с какой стати Оуэну его уважать?

— Страшное дело, но мужику достается хуже всего, потому что у баб язык лучше подвешен. Взять хоть ту же Луизу, захоти она вернуться в ту многоквартирку, так ее примут с распростертыми объятиями, а позволь я себе всего лишь…

— Послушайте! — оборвал его Гай, не в силах больше все это выносить. — Я… я тоже убил человека! Я тоже убийца!

Оуэн опять уперся в пол обеими ногами, опять выпрямился, взглянул на Гая, потом на окно и снова на Гая, словно прикидывал, как лучше — сбежать или сопротивляться, но пьяное удивление и страх так слабо, так нерешительно обозначились у него на лице, что это само по себе выглядело издевательством над глубокой серьезностью Гая. Оуэн решил было поставить стакан на стол, но передумал.

— Как это? — спросил он.

— Послушайте! — крикнул Гай. — Послушайте, я конченый человек. Меня, можно сказать, уже нет на этом свете, потому что я решил пойти и сдаться полиции. Сей же час! Потому что я убил, вы это понимаете? Не делайте вид, что вас это не касается, не откидывайтесь снова на спинку кресла!

— Почему нельзя откинуться на спинку? — вопросил Оуэн, сжимая обеими руками стакан, в который только что налил свежую порцию виски и кока-колы.

— Вы хоть понимаете, что я убийца, я лишил человека жизни, на что никто из разумных существ не имеет права?

Оуэн, возможно, кивнул в ответ, а возможно, и нет. Во всяком случае, он не торопясь отхлебнул из стакана.

Гай сверлил его взглядом. Слова, тысячи и тысячи непроизнесенных слов, казалось, склубились и проникли в кровь, горячими волнами устремились от стиснутых кулаков вверх по рукам. То были ругательства по адресу Оуэна, отдельные предложения и целые куски из написанного утром признания, которые смешались в кашу из-за того, что развалившийся в кресле пьяный кретин не пожелал его выслушать. Пьяный кретин решил напустить на себя безразличие. Пожалуй, он, Гай, и впрямь не похож не убийцу — в своей чистенькой белой рубашке, шелковом галстуке, темно-синих брюках; возможно даже, что и его напряженное лицо не покажется стороннему человеку лицом убийцы.

— Неверно думать, — произнес Гай, — будто никто не знает, как выглядит убийца. Он выглядит, как всякий любой!

Гай приложил ко лбу тыльную сторону ладони, но сразу опустил руку; чувствовал ведь, что эта последняя фраза рвется с языка, но не сумел удержаться. Точно то же самое мог бы сказать Бруно.

Встрепенувшись, Гай бросился к столу, налил себе на три пальца чистого виски и выпил залпом.

— Рад, что у меня появился собутыльник, — пробормотал Оуэн.

Гай присел напротив Оуэна на аккуратно застеленную зеленым покрывалом постель. Он почувствовал неожиданную усталость.

— Для вас это не имеет значения, — начал он снова, — для вас это не имеет ровным счетом никакого значения, верно?

— Вы не первый мужчина, которого я вижу, кто убил другого человека. И не первая женщина, — хихикнул Оуэн. — Сдается мне, что женщин из вашей братии разгуливает на свободе побольше, чем мужиков.

— Я не разгуливаю на свободе. Я не свободен. Я убил хладнокровно. У меня не было мотивов. Неужели вам не понятно, что хуже быть не могло? Я совершил это…

Он собирался сказать, что совершил это, потому что у него как раз хватило на то порочности, что внутри у него завелся маленький червячок, но сообразил, что для Оуэна его слова прозвучат бессмыслицей — Оуэн человек практичный. Настолько практичный что не подумает его ударить, или удрать, или вызвать полицию, потому что сидеть посиживать в кресле куда удобней.

Оуэн покачал головой, словно и вправду раздумывал над словами Гая. Глаза у него были наполовину прикрыты. Он извернулся, запустил руку в задний карман и вытащил кисет с табаком. Тонкую бумагу он достал из нагрудного кармана рубашки.

Все это заняло у него, как показалось Гаю, много часов.

— Прошу, — Гай протянул ему пачку сигарет.

Оуэн с сомнением поглядел на нее.

— Это какие же?

— Канадские. Вполне приличные. Попробуйте.

— Спасибо, я, — сказал Оуэн, зубами развязывая шнурок на кисете, — предпочитаю своего производства.

На сворачивание цигарки у него ушло не менее трех минут.

— Это было все равно, как если бы я вытащил револьвер в парке и пристрелил встречного, — продолжал Гай, твердо решив договорить до конца, хотя с равным успехом мог бы обращаться к неодушевленному предмету, например к лежащему на кресле диктофону, с той лишь разницей, что его слова, похоже, совсем не доходили по назначению. Неужели Оуэн так и не сообразит, что он мог бы его пристрелить, сейчас, в этой комнате, в этой гостинице? Гай произнес: — Меня к этому вынудили. Я так и скажу в полиции, только это ничего не меняет, главное-то — я это сделал. Понимаете, придется вам объяснить, что придумал Бруно.

Теперь Оуэн хотя бы глядел на него, но на лице у Оуэна вместо сосредоточенного внимания Гай читал всего лишь необременительный вежливый пьяный интерес. Это, однако, не остановило Гая.

— Бруно придумал, что мы должны убить друг для друга, что он убьет Мириам, а я — его отца. Так он, не говоря мне ни слова, заявился в Техас и убил Мириам. Без моего ведома и согласия, понимаете? — И слова-то приходили к Гаю какие-то грустные, но, по крайней мере, Оуэн к ним прислушивался, а Гай их произносил: — Я об этом ничего не знал, даже не подозревал, честное слово. Понял только через несколько месяцев. И тогда он начал за мной охоту. Начал пугать тем, что навесит на меня ответственность за убийство Мириам, если я не выполню вторую половину его чертова плана, ясно? То есть не убью его отца. Вся схема опиралась на то, что убийства не будут иметь оснований. Никаких личных мотивов. Так что выследить нас не будет никакой возможности. Если только мы не будем поддерживать друг с другом отношения. Но это другой вопрос. Главное же — я убил его отца. Меня сломали. Меня сломал Бруно — своими письмами, угрозами шантажа и бессонницей. Он и меня превратил в ненормального. И вот послушайте: я уверен, что так можно сломать любого. Я мог бы сломать вас. В сходных обстоятельствах я мог бы вас сломать и заставить кого-то убить. Возможно, средства понадобились бы не те, что применил ко мне Бруно, но результат был бы тот же. Иначе чем объяснить существование тоталитарных государств? Или вы, Оуэн, ни разу над этим не задумывались? Во всяком случае, все это я выложу в полиции, только это не поможет, мне скажут, что я не должен был позволить себя сломать. Не поможет, потому что они назовут меня слабаком. Но мне теперь все равно, понимаете?

Он подался вперед посмотреть в лицо Оуэну, но Оуэн едва ли его видел. Он свесил голову набок, подпершись ладонью. Гай встал и выпрямился. Он не мог добиться от Оуэна понимания, он чувствовал, что тот так и не сможет сообразить, в чем главное, но и это тоже не имело значения.

— Я готов принять все, что мне определят. Завтра повторю все это в полиции.

— А вы сможете это доказать? — спросил Оуэн.

— Что доказать? Чего тут доказывать, если я убил человека?

Оуэн выпустил из пальцев бутылку, она упала на пол, но в ней осталось так мало виски, что вылилось всего несколько капель.

— Вы ведь архитектор, верно? — спросил Оуэн. — Теперь я припоминаю.

Он неуклюже поднял бутылку и поставил на пол.

— Какое это имеет значение?

— Интересно было узнать.

— Почему? — нетерпеливо спросил Гай.

— Потому, что вы говорили так, будто малость спятили, если уж хотите начистоту. Заметьте, я этого не утверждаю.

В затуманенном виски взгляде Оуэна сейчас была элементарная настороженность — как бы Гай не подошел и не врезал за такие слова. Когда он увидел, что Гай остался на месте, он снова осел в кресле, еще глубже, чем раньше.

Гай хотел перевести разговор на что-нибудь конкретное, но не знал, как это сделать. При всем равнодушии его слушателя не следовало позволять ему уйти в себя.

— Скажите, что вы чувствуете к людям, про которых знаете, что они кого-то убили? Как к ним относитесь? Как держитесь? Так же с ними общаетесь, как со всеми другими?

Под пристальным взглядом Гая Оуэн попытался собраться с мыслями. В конце концов он улыбнулся, с облегчением поморгал и изрек:

— Живи сам и давай жить другим.

Гай опять разозлился. На какое-то мгновение гнев раскаленными клещами сжал его тело и разум. У него не хватало слов выразить свои чувства, вернее, слов было в избытке, он просто не мог решить, с чего начать. Одно наконец оформилось, и он вытолкнул сквозь стиснутые зубы.

— Кретин!

Оуэн поерзал в кресле, но невозмутимости не утратил. Казалось, он не может решить, улыбнуться ему или нахмуриться.

— Мне-то до этого что за дело? — спросил он твердо.

— Что за дело? Есть дело — вы ведь член общества!

— Вот пусть общество этим и занимается, — возразил Оуэн, лениво махнув рукой. Он не спускал глаз с бутылки, в которой осталось всего на полдюйма виски.

Что за дело, мысленно повторил Гай. Он и в самом деле так думает — или спьяну сболтнул? Должно быть, в самом деле. Врать ему сейчас никакого смысла. Тут он вспомнил, что и сам относился к Бруно точно так же, пока Бруно не начал его преследовать. Значит, таково отношение большинства? Но из кого тогда состоит общество?

Гай повернулся спиной к Оуэну. Он-то знал, из кого. И тут он понял: то конкретное общество, о котором он думал примирительно к самому себе, — это закон, неумолимые установления. А общество вообще — это такие, как Оуэн, как он сам, как, например, Брилхарт в Палм-Бич. Захотел бы Брилхарт выдать его полиции? Нет. Этого он не мог и представить. Каждый хочет, чтобы за него это сделал кто-то другой, а другой — чтобы третий, в результате же никто не доносит. Разве не установление приковало его к Мириам? Разве не важнее те, кто убит, и в силу этого вообще люди? И если эти люди, от Оуэна до Брилхарта, вовсе не рвутся на него доносить, стоит ли рваться ему самому? С чего это он утром решил, что хочет явиться с повинной? Откуда такой мазохизм? Нет, сам он не явится. Что у него, собственно, теперь на совести? Кто на него донесет?

— Разве только стукач, — сказал Гай. — Стукач, пожалуй, донесет.

— Верно, — согласился Оуэн. — Грязный вонючий стукач. — Он громко и с облегчением рассмеялся.

Нахмурившись, Гай уставился в пространство. Он попытался нащупать под ногами твердую почву, чтобы ухватить наконец маячащее в отдалении «нечто», только что открывшееся ему, словно при вспышке молнии. Начать с того, что закон — это не общество. Общество — это люди, такие, как он, Брилхарт, Оуэн, которые не имеют права отнимать жизнь у другого члена общества. А закон, однако же, отнимает.

— Однако же закон, как принято считать, по меньшей мере выражает волю общества. Нет, даже не это. Может, коллективную волю? — добавил Гай, понимая, что, как всегда, возвращается по собственным следам, еще не дойдя до цели, что невероятно все усложняет, стремясь к определенности.

— М-м? — пробормотал Оуэн. Он откинул голову на спинку кресла, черные волосы взъерошены, между веками — тонкая щелка.

— Нет, коллективно убийцу линчуют, но именно от этого и призван спасать закон.

— Никогда не одобрял суда Линча, — подал голос Оуэн. — Неправда, что все южане линчеватели, у южных штатов из-за этого дурная слава, несправедливо.

— Я другое хочу сказать: если общество не имеет права лишить человека жизни, значит, и закон не имеет. То есть если под законом понимать совокупность правил, которые спущены сверху и которым никто не может мешать, больше того, даже притронуться. Но в конце-то концов закон имеет дело с людьми. Я говорю о таких, как мы с вами. В частности о себе. В данную минуту — исключительно о себе. Но это всего лишь логика. Сказать вам, Оуэн? Логика не всегда срабатывает, когда речь идет о живых людях. Когда строишь здание — тут все в порядке, свойства материалов известны, а вот…

Поток доводов иссяк. Он уперся в стену и не мог добавить ни слова по той простой причине, что мысли застопорились. Он говорил громко и четко, но знал, что Оуэн не слышит, хотя и пытается слушать. Но тот же Оуэн всего пять минут тому назад с полным безразличием отнесся к его вине.

— Но вот вопрос — как быть с жюри? — заметил Гай.

— С каким жюри?

— Что такое жюри присяжных — двенадцать живых людей или орган закона? Интересный вопрос. Думаю, таким он и останется. — Гай долил себе остатки виски и выпил. — Впрочем, вам, Оуэн, это, по-моему, неинтересно, правда? А что вас вообще интересует?

Оуэн молчал и не шевелился.

— Значит, ничего не интересует?

Гай взглянул на потертые коричневые туфли Оуэна — они безвольно покоились на ковре носами друг к другу, потому что он, вытянув ноги, упирался в пол каблуками. И Гаю внезапно открылось, что их вялая, бесстыжая, тяжелая тупость воплощает самую сущность всей человеческой тупости. Это мигом разбудило старую вражду Гая к покорной тупости тех, кто чинит ему помехи в работе, и он, не успев сообразить с чего и зачем, злобно лягнул Оуэна по боку туфли. Оуэн даже не пошевелился. Работа, подумал Гай. Да, работа — она его ждет. Думать будет время потом, основательно и до конца все обдумать, а сейчас — работа.

Он посмотрел на часы. Десять минут первого. Ему не хотелось оставаться тут на ночь. Интересно, есть ли ночной авиарейс? Или поезд? Можно ведь как-то отсюда выбраться.

Он встряхнул Оуэна.

— Оуэн, проснитесь! Оуэн!

Тот что-то пробормотал.

— По-моему, вам лучше будет спать дома.

Оуэн выпрямился и членораздельно сказал:

— Сомневаюсь.

Гай взял с кровати пальто. Обвел номер взглядом, но забывать ему было тут нечего, потому что вещей у него не было, только пара сумок. Позвоню-ка я лучше в аэропорт, решил он.

— Где тут сортир? — спросил Оуэн, вставая. — Мне что-то не того.

Гай нигде не видел телефона. Впрочем, у ночного столика он заметил шнур, уходящий под койку. Телефон стоял на полу со снятой трубкой; Гай сразу понял, что аппарат не свалился, потому что телефон подтянули к изножию кровати, а трубку зловеще нацелили на кресло, в котором сидел Оуэн. Гай медленно вытащил телефон из-под койки.

— Тут что, совсем нет сортира? — Оуэн открыл дверцу стенного шкафа.

— Должен быть в конце коридора, — ответил Гай дрогнувшим голосом. Он поднес трубку, которую до сих пор держал на расстоянии, к уху и услышал выжидательное молчание соединенной линии.

— Алло, — сказал он.

— Алло, мистер Хайнс, — ответила трубка глубоким, учтивым и чуточку резковатым голосом.

Гай попытался раздавить трубку в руке и — сдался без единого слова. Словно в душе у него рухнула твердыня, развалилось величавое здание, рассыпалось в пыль и беззвучно осело.

— Я не успел подключить диктофон, но почти все услышал из-за дверей вашего номера. Так я зайду?

Должно быть, люди Джерарда дежурили в нью-йоркском аэропорту, а сам он нанял самолет и последовал за ним в Хьюстон. Вполне вероятно. И вот результат. А он то, дурак, расписался в книге постояльцев своим настоящим именем.

— Заходите, — сказал Гай.

Он положил трубку на рычаг, встал и застыл, не спуская глаз с двери. Сердце стучало так, как никогда не стучало, — быстро и трудно; правильно, подумал он, это начало конца, сейчас он грохнется мертвым. Беги, подумал он. Прыгни на него, как только откроется дверь. Другого случая уже не представится. Но он не двинулся с места. Как сквозь вату он слышал, что за спиной у него Оуэн блюет в раковину в углу комнаты. В дверь постучали, он пошел к двери, говоря себе, что в конце концов так оно и должно было случиться — внезапно, и случайный, посторонний, ничего не понимающий человек блюет в раковину в углу гостиничного номера, а в голове каша, мысли разбегаются, и что хуже, добрую их половину он успел беспорядочно выболтать. Гай открыл дверь.

— Привет, — сказал Джерард входя. Он, как всегда, был при шляпе, руки свободно висели вдоль тела.

— Кто там? — спросил Оуэн.

— Приятель мистера Хайнса, — с готовностью ответил Джерард и, обратив к Гаю круглое, с присущей ему серьезной миной лицо, подмигнул. — Если не ошибаюсь, вы хотели этой ночью лететь в Нью-Йорк, верно?

Гай смотрел на знакомое лицо Джерарда с большой бородавкой на щеке, в его блестящие живые глаза, один из которых ему только что подмигнул — подмигнул, такое не могло привидеться. Джерард — это тоже закон. Джерард на его стороне, и если кто-то способен быть на его стороне, так только Джерард, потому что он знал Бруно. Теперь Гай это понял, да, собственно, понимал он это и раньше, только до сих пор это ни разу не приходило ему в голову. Он понял также, что ему придется иметь дело с Джерардом. Это входит в программу, всегда входило, это так же неизбежно и предопределено, как вращение Земли, и нет таких уловок, которые помогли бы ему этого избежать.

— Итак? — сказал Джерард.

Гай открыл рот и произнес совсем не то, что собирался произнести:

— Берите меня.

Римская премия (фр.)

Знаменитый бульвар в Париже.

Улица Реформы (исп.)

«Том XX» (исп.)

«Изящные искусства» (исп.)

Сваринен Эро (1910–1961) — американский архитектор, один из крупнейших мастеров XX века.

Очень непривычно (исп.)

В этом городе в штате Невада на границе с Калифорнией действует не просто упрощенная, а мгновенная процедура развода.

Орешки пинии (исп.)

Игра с передвижением деревянных кружочков по размеченной доске.

6 дюймов=15,24 сантиметра.

Следователь, ведущий дела о насильственной или скоропостижной смерти.

Дерьмо (фр.)

Коктейль из джина, вермута и горькой настойки.

Сорт итальянского овечьего сыра типа рокфор.

Виски с содой и льдом.

«Крепость» (фр.)

Твидлдум и Твидлди — комические персонажи-близнецы из сказки английского писателя Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» (1871).

Такова нумерация глав в печатном издании (прим. верстальщика).

Метафора, развитая Платоном в диалоге «Федр»: борьба доброго и злого начал в душе человека представлена как движение колесницы, увлекаемой добрыми и дурными чувствами, которыми правит Возничий-разум.

Район Нью-Йорка.

Мексиканские сандалии из грубой кожи.

Коктейль из коньяка или виски с сахарным сиропом, льдом и мятой.

«Религия врачевания» (лат.) — сочинение английского врача, философа и писателя сэра Томаса Брауна (1605–1682), содержащее исповедание христианской веры.

То есть прародитель Адама, сотворенный Господом, а не рожденный женщиной.

«Богиня машины» (лат.; правильно — Deus… — Бог) — прием античной драматургии, когда развязка наступала в результате непредсказуемого вмешательства в ход событий и судьбы героев; божество появлялось на сцене посредством механического приспособления.

Райт Франк Ллойд (1869–1959) — американский архитектор, основоположник органической архитектуры; по его проекту возведен знаменитый Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке.