В широком белом пальто старушка выглядела до смешного крохотной. Лучи холодного зимнего солнца, казалось, просвечивают ее насквозь. Эдакий ангелок с морщинистым личиком. Она словно не шла, и скользила над землей, полы белого пальто, раздуваемые ветром, вполне могли сойти за крылья, и деревянная трость в ее руках, точно якорь, нужна была для того, чтоб удержаться на асфальте, не то старушка непременно взмыла бы в небеса, вгоняя в трепет бродячих собак и редких прохожих. В общем, божий одуванчик на аллее парка казался существом не от мира сего: легким и полупрозрачным.

Будь я в ином расположении духа, вряд ли бы обратила на нее внимание. Обычно старушек в парке хватало, встречались среди них весьма колоритные, но сегодня я хандрила и готова была глазеть на что угодно без любопытства, но с удвоенным вниманием, лишь бы унестись резвым галопом от собственных дум и избавиться от созерцания своего богатого внутреннего мира. В этом смысле старушка просто находка. Ломай себе голову, кто она такая, кем была во времена своей молодости, придумывай чужую жизнь и, боже избави, не лезь в свою.

Полчаса назад я сбежала от сестрицы, выдумав ни ходу сверхважное дело, о котором вслух говорить никак нельзя. Агатка, против обыкновения, допрос с пристрастием учинять не стала, и я, прихватив пальто, скоренько оказалась в парке. Не то чтобы меня влекло сюда с огромной силой, просто останься я в конторе, начала бы, чего доброго, биться головой о стену. Ни моя занудливая сестрица, ни тем более работа в ее конторе к этому желанию никакого отношения не имели, но так как оно крепло с каждой минутой, я поспешила улизнуть.

Парк находился совсем рядом с нашим офисом, я сидела на скамейке съежившись и уже начала клацать зубами. С утра было ветрено, температура упала до нуля. Не очень-то подходящее время для прогулок. Так решила не только я. Парк, против обыкновения, был почти пуст: две мамаши с колясками — этим гулять положено в любую погоду, я со своей бездонной душой и старушка — вот и все посетители.

Увидев меня, бабуля вдруг замедлила шаг или, если угодно, заскользила по поверхности чуть медленнее, направляясь в мою сторону, вызвав беспокойство. Ни с одним человеком в тот момент вступать в контакт я была не склонна, а старушка, вне всякого сомнения, нацелилась на скамью, где я сидела.

«Надо сматываться», — в легкой панике решила я, но еще теплилась надежда: бабка выберет соседнюю скамью, а когда стало окончательно ясно, что интересует ее моя и никакая другая, вскакивать и убегать было уже поздно без того, чтобы это не выглядело невежливо, даже грубо, а меня учили уважать старших.

Оставалось уповать на то, что бабуля не собирается заводить разговор. Вряд ли девицы вроде меня кажутся ей подходящими собеседницами. На всякий случай я с преувеличенным вниманием стала разглядывать урну напротив, боковым зрением заметив, как старушка садится и складывает прозрачные ладошки на коленях. Голос ее оказался прозрачным, как и ладошки.

— Пожалуйста, поговорите со мной, — сказала она, а я в первый момент решила, что мне попросту почудилось, и это произнесла не моя соседка, а некто, живущий в моей черепушке, любитель особо ценных советов, в которых я остро нуждалась. Так вот, я решила, что сама бормочу под нос эту просьбу, и всерьез напугалась: если подобные глюки являются средь бела дня, выходит, дела мои из рук вон плохи. На всякий случай я повернула голову, а старушка повторила: «Пожалуйста» — и улыбнулась. Доверчиво, как младенец, открытый миру и даже не подозревающий, какие пакости его здесь ждут. Если б не эта улыбка, я бы сбежала, но, взглянув на бабулю, точно приросла к скамейке.

«Ладно, посижу пять минут и уйду», — решила я, уже подозревая, что мои намерения так намерениями и останутся. Бабуля вздохнула, отводя глаза, и немного помолчала. Я почувствовала неловкость, то ли старушка вдруг передумала и к разговорам охладела, то ли ждала от меня ответного шага. Лихорадочно прикидывала, о чем бы заговорить, и тут она вновь произнесла:

— У меня внучка погибла. Моя маленькая девочка. Единственная. Никого на этом свете у меня не осталось.

Я испугалась, что она сейчас заплачет, но она улыбнулась шире, а ледяной ком, который при первых словах старушки возник где-то чуть выше моего пупка, начал расползаться в разные стороны, заставляя сжиматься то ли от холода, то ли от боли.

Я хотела ответить, задать вопрос, пусть самый глупый и ненужный, но так и замерла с открытым ртом, вроде бы разом забыв все слова.

— Э-э-э, — все-таки произнесла я невнятно, но бабуле и этого оказалось достаточно. Она кивнула, пошарила рукой в кармане пальто и достала фотографию. Снимок десять на пятнадцать в серебристой рамке. Красивая девушка с темными длинными волосами, глаза ее казались невероятно синими, пухлые губы чуть раздвинуты в улыбке.

— Как ее зовут? Звали… — смогла-таки я с некоторым усилием задать вопрос.

— Ира. Ирочка Томашевская, то есть по мужу Одинцова. Вы, случайно, не были знакомы?

«Может, бабка сумасшедшая?» — с надеждой подумала я и ответила:

— Нет, к сожалению.

Не убирая фотографии, бабуля кивнула:

— Просто я подумала… она работала в библиотеке, здесь неподалеку… Три года работала, пока не вышла замуж. Завтра ей бы исполнилось двадцать восемь лет.

— А-а-а что случилось? Авария?

— Нет, — покачала головой старушка. — Кто-то проник в дом, Гена был на работе, Ирочка в это время оставалась одна… Одиннадцать ножевых ран… так следователь сказал…

— Ограбление? — спросила я испуганно, знать не зная, стоит ли задавать вопросы или лучше помолчать.

— Ничего не пропало… он ей лицо изувечил, разрезал ножом… За что? — Она убрала фотографию в карман и стала разглядывать свои руки, морщинистые ладошки нервно вздрагивали, успев покраснеть от холода.

— Убийцу нашли? — задала я вопрос, так и не решив, стоит ли это делать.

— Сначала арестовали дворника… молодой парень, таджик, работал там совсем недавно. Но потом его отпустили. Нашлись какие-то родственники, наняли дорогого адвоката. Наверное, заплатили кому следует и теперь говорят, что он не виноват… Ирочка жила с мужем в Сосновке, коттеджный поселок за рекой… С соседями едва знакомы. Врагов у них не было, особых ценностей тоже… у меня квартира в тринадцатом доме, — вдруг сказала она, кивнув на новенькую многоэтажку, прямо напротив входа в парк. — Я могла бы вам показать Ирочкины фотографии, у меня их целый альбом… если у вас есть время…

— К сожалению, мне надо быть на работе, — поспешно ответила я, но, встретившись со старушкой взглядом, неожиданно для себя добавила: — Полчаса, конечно, найдется.

— Вот и хорошо. — Старушка встала, опираясь на палку, которую все это время придерживала коленом, пристроив ее к подлокотнику скамейки. — Я вас пирогами угощу. Сегодня пекла, ждала Ирочку, она по вторникам всегда ко мне приходит… Я не сумасшедшая, — со своей невообразимой улыбкой добавила старушка. — Просто трудно поверить, что внучки больше нет…

Я поднялась, и мы пошли по аллее.

— Вас как зовут? — спросила она.

— Ефимия. Но лучше зовите Фенькой.

— А я — Ольга Валерьяновна. Имя у вас красивое. И вы сами настоящая красавица. Красивая и добрая. Так нечасто бывает. Другая на вашем месте убежала бы от надоедливой старухи, я ведь понимаю…

Она семенила рядом, и вновь мне показалось, что она не идет, а парит над землей, монотонный стук палки с резиновым наконечником отсчитывал шаги и секунды, а я взяла Ольгу Валерьяновну под локоть, словно боялась, что она и впрямь улетит, подхваченная холодным ветром. Бабуля благодарно улыбнулась и покрепче прижала мою руку. Со стороны мы, должно быть, выглядели близкими родственниками на прогулке, эдакая благостная картинка: бабушка и внучка. Я не знала, то ли на себя злиться, то ли все-таки на бабку. Мало мне своих проблем, теперь еще и это… Помочь я ничем не могу, а время потрачу.

Я украдкой посмотрела на часы. Если через десять минут меня не будет в офисе. Лютка затянет любимую песню о моей хронической безответственности и закончит изречением, что в семье не без урода. А если узнает, как я провожу время, всерьез забеспокоится: вот уже старушек в парке подбираю. Раньше обходилась бродячими собаками. На очереди бомжи и цыганки с малолетними чадами. Взглянув на ситуацию глазами сестрицы, и готова была незамедлительно смыться, но для этого как минимум надо освободить руку, которой, как ни странно, было уютно на худеньком старческом локте.

«Агатке о моем приключении знать необязательно», — рассудила я и бодро зашагала дальше.

Ольга Валерьяновна жила на втором лаже недавно построенного дома, светлая, просторная квартира, казалось, не имела к ней никакого отношения. Все здесь было новым: от добротной входной двери благородного бордового цвета до полупрозрачных римских жалюзи на окне единственной комнаты. Даже чашки, которые незамедлительно появились на кухонном столе, вне всякого сомнения, были куплены недавно. Мебель удобная, хоть и недорогая, подошла бы скорее молодой девушке. Я вертела головой, маскируя неловкость извинительным любопытством, а Ольга Валерьяновна продолжила накрывать на стол.

— Это Ирочкина квартира, — устраиваясь напротив, сказала она. — Я сюда переехала два месяца назад. Чтобы быть поближе к внучке. Раньше мы в райцентре жили, в Голованове… Дочку я давно похоронила, рак четвертой степени… ничего уже слепни» было нельзя… С мужем у нее не сложилось, размелись через четыре года, Ирочка только родилась… Уехал в Москву на заработки и там нашел себе женщину. Дочка очень переживала, вы не подумайте, он человек неплохой, алименты платил исправно и даже к Ирочке приезжал, пока в новой семье дети не родились. Наташа, так мою дочку звали, сильно его любила… Я ее уговаривала, надо свою жизнь устранишь, какое там… ничего слышать не хотела, только Олег на уме… думаю, и болезнь ее… в общем, остались мы с Ирочкой вдвоем. Когда она техникум в пишем городе закончила, решила сюда переехать. Конечно, в большом городе жизнь совсем другая, я нее понимала и не препятствовала… вот только сердце кровью обливалось, как она тут одна. Зарплата небольшая, живет на квартире… Она работы никогда не боялась, подрабатывала, где только могла, еще в техникуме учась. И здесь с утра до вечера на работе… В библиотеке, потом бежит убираться в банк, ее по знакомству устроили, там платили хороню, еще на дом работу брала, какие-то таблицы на компьютере делала, я в этом не очень разбираюсь. Приедет ко мне на выходной, отоспится и опять сюда. Мечта у меня была, купить внучке квартиру. Я тоже подрабатывала, чтобы ей помочь, и тут вдруг везенье: познакомилась с одной женщиной. Я как раз хотела кольцо с сережками продать, что мне от мужа покойного остались, а ему от тетки. Надеялась, может, дадут за них тысяч пятьдесят, все-гаки вещи старинные. А женщина эта посмотрела на них и говорит: «Ольга Валерьяновна, ваши украшения больших денег стоят. У меня, говорит, знакомый есть, он вам покупателя найдет». Не поверите, он у меня сережки с кольцом за миллион купил. Я от радости чуть с ума не сошла. Приглядели с Ирочкой квартиру в этом доме, он тогда только строился. Миллиона, конечно, не хватило, но я к тому времени пашу трехкомнатную обменяла на однушку с хорошей доплатой. Ирочка против была, но я все сделала как надо. Зачем мне три комнаты? И одной за глаза. Зато какое счастье у нас было, когда Ирочка сюда наконец переехала. Она настаивала, чтобы и я здесь жила, но я отказалась, конечно, мне очень хотелось быть рядом, но я ведь понимала: ей нужно свою жизнь устраивать, зачем же мешать, тут одна комната. В общем, я в Голованове осталась, она на выходные приезжала, а я ее ждала. Потом они с Геной познакомились. Через месяц он сделал ей предложение. Лучшего мужа не найти, опять повезло. Жизнь Гену тоже не баловала. Отца он фактически не знал, мать рано умерла. Остался он с братом, тот на десять лет моложе, надо было его на ноги ставить… Брат почти что инвалид, Гена всегда так трогательно о нем заботился. И Ирочку очень любил. А она его… Приедут ко мне, я на них смотрю и радуюсь: счастье-то какое… и помирать не страшно, не одна теперь моя девочка… да вот как все повернулось. Не ей меня, а мне ее хоронить пришлось…

— Вы сказали, они жили в Сосновке? — спросила я.

— Да, — кивнула Ольга Валерьяновна, вроде бы порадовавшись моему вопросу. — Сначала Гена квартиру снял на Садовой, там после свадьбы они и жили, пока дом в Сосновке строился. Дом просторный, думали деток завести, чтоб большая семья была. У Гены своя рекламная фирма, зарабатывает он прилично, вот и настоял, чтобы Ира с работы ушла, занималась хозяйством. Она согласилась, хотя работу оставлять было жаль. Он ведь как лучше хотел…

— Я вот думаю, если бы Ира работала… убили ее утром… — Ольга Валерьяновна отодвинула чашку, подперла щеку ладонью и горестно вздохнула. — У них в Сосновке можно часа два бродить и ни души не встретить. Только не подумайте, что я Гену виню… кто ж знал… Он Ирочку очень любил, пять лет прожили, а все как молодожены. Друг с друга глаз не сводили, мне казалось, когда они рядом, от них сияние исходит… Гена и ей машину купил, чтоб она могла ко мне ездить, отдыхали на курортах, куда она пожелает, туда и едут… Меня к себе жить звали, в Сосновку эту, но я опять отказалась. Зачем же молодым мешать? Но сюда переехать Ирочка меня все-таки уговорила. Мне в большом городе непривычно, но и ее тоже было жалко, ездить ко мне в райцентр далековато, да и беспокойно, на дорогах одни аварии, пока не позвонит, места себе не нахожу: как внученька доехала? Опять же надеялась, родится ребеночек, помощь моя понадобится.

— Квартиру в Голованове вы продали?

— Продала. Да и какая мне разница, где помирать теперь, здесь или там? В Голованово я бы все равно возвращаться не стала. Могилка-то ее здесь…

— С кем-нибудь из соседей вы знакомы? — спросила я.

— Тут все больше молодежь…

Я представила, как она живет в этой квартире, которой так радовалась когда-то, и погнала эти мысли прочь. Очень хотелось сбежать. Если не в силах помочь, проще вовсе не знать о чужих бедах, особенно когда своя тоска грызет, хоть вешайся. И чего я к бабке поперлась? Лучше бы в офисе сидела, пялилась в окно и ждала нагоняй от Агатки. Все-то в моей жизни по-дурацки… Бабуля поднялись и сказала торопливо, словно угадав мои намерения:

— Я сейчас альбом принесу…

«Бежать», — решила я и даже приподнялась со стула, окинув взглядом стол с нетронутым чаем и пирогами горкой на деревянной тарелке. Бабуля меня усердно потчевала, один пирог удалось проглотить, теперь он стоял в горле, а желание биться головой о стенку лишь увеличилось. Отличная вышла прогулка… Я шагнула к двери и едва не столкнулась с Ольгой Валерьяновной, она как раз возвращалась из комнаты, прижимая к груди толстенный альбом с фотографиями. Я мысленно застонала. Не было, с моей точки зрения, занятия глупее, чем разглядывать чужие фотографии. Да и свои тоже. Может, на самом деле в моей жизни просто отсутствовали моменты, которые я бы хотела запечатлеть навеки?

Бабуля растерянно замерла в дверях, глядя на меня, а я едва не заревела от жалости, к себе или к ней, сразу и не поймешь. В темно-синем платье с вязаным воротничком, она казалась девчонкой-школьницей, внезапно состарившейся по воле злой колдуньи. Она действительно была невероятно хрупкой, едва доставала мне до плеча. Узенькие плечи, плоская грудь. «Может, забрать ее к себе? — явилась нелепая мысль. — Не дури. Что она, брошенный щенок? Чтоб я еще раз пошла в этот парк…»

— Уходите? — спросила она потерянно.

— Нет, что вы, — словно против воли ответила я. — Просто… извините, где у вас туалет?

— Вот сюда, пожалуйста, — обрадовалась старушка.

Я вошла в туалет, скроила зверскую рожу, на копирую только была способна, и потрясла руками, матерясь сквозь зубы. «Есть еще вариант, — подумала зло. — Самой к ней переехать. Черт, хоть бы Агатка позвонила…» Я надавила кнопку сливного бачка, положила себя мысленно последними словами и открыла дверь. Бабуля за столом листала альбом. Странно, что она не плачет. Это нормально или нет? Бабка похожа на воробья, а держится геройски. Я бы на ее месте спятила. А ей что мешало? Может, в самом деле спятила. И внучку ее убили не на днях, а лет дети и, назад, и не убили, а сбежала она со жгучим брюнетом куда-нибудь на другой конец планеты, где печное лето, солнце жарит и мысли о брошенной бабке не досаждают. Или вовсе не было никакой внучки…

— Пироги очень вкусные, — брякнула я, возвращаясь к столу.

— Вы кушайте, кушайте… — Она пододвинула тарелку ближе ко мне и опять вцепилась в свой альбом, он был открыт, я увидела черно-белые фотографии. Девочка-толстушка в берете, и три групповых снимка. На одном я даже в перевернутом виде узнала старушку.

«Надо прекращать все это», — с тоской решила я, и тут раздался звонок в дверь.

— Это Геночка, — вскинула голову бабуля, а я вздохнула с облегчением. Теперь я могла спокойно проститься и уйти, не чувствуя себя дезертиром, без оглядки улепетывающим с поля боя, где лежат раненые товарищи, взывавшие о помощи. Ключ в замке повернулся, хлопнула дверь, и я услышала голос, показавшийся мне мальчишеским.

— Ольга Валерьяновна, вы дома?

— Геночка, — откликнулась она, торопливо поднимаясь из-за стола.

— Наверное, мне пора, — пробормотала я, бодро вскакивая, а в кухне между тем появился мужчина в темном полупальто. В обеих руках он держал пакеты с продуктами, увидев меня, так и застыл в дверях.

Проскользнуть мимо из-за этих самых пакетов я не могла, мы стояли и таращились друг на друга. Он с недоумением, и я, признаться, тоже. На вид ему было лет тридцать, среднего роста, узкоплечий, светлый ежик волос, и очки на кончике аккуратненького носа, эдакий ботаник. Под глазами темные круги, а выражение лица как у студента-первокурсника, очнувшегося в вытрезвителе и теперь пытавшегося понять, как вечер, начавшийся столь многообещающе, мог закончиться так плачевно: полным отсутствием воспоминаний и денег, маячившим на горизонте отчислением и вполне реальной возможностью стать вскоре защитником родины без особого к тому желания.

— Здравствуйте, — сказал Гена, первым обретя дар речи, я кивнула и сделала шаг вперед, рассчитывая, что он сообразит подвинуться, и я смогу выйти.

Но он точно к полу прирос. Бабуля топталась рядом.

— Геночка, это Феня. Мы познакомились в парке…

Он чуть нахмурился и кивнул.

— Мы ведь уже встречались? — вдруг спросил он. За мгновение до этого мне казалось: он учинит бабуле разнос — не стоит тащить в дом девицу, с которой только что познакомилась в парке, и вопрос до моего сознания дошел не сразу.

— Вряд ли, — ответила я после паузы, сообразив, чего от меня ждут.

— Я уверен, что встречались. У вас ведь есть сестра? Агата. Я прав?

— Да, — согласно кивнула я, всматриваясь в его лицо. Должно быть, память у парня куда лучше моей, Тут он взглянул на пакеты в своих руках вроде бы с удивлением, прошел в кухню и положил покупки ни разделочный стол.

— Если вы из-за меня уходите… — начал нерешительно, но я успела выпорхнуть в прихожую.

— Нет-нет, что вы… мне действительно пора… — сунула ноги в сапоги и схватила пальто.

Ольга Валерьяновна суетилась рядом, вроде бы что-то собираясь сказать, и не решилась. Гена замер и дверях и наблюдал за нами, погруженный в неведомые мне мысли.

— Спасибо за чай, — пробормотала я.

— Фенечка, вы… — начала Ольга Валерьяновна, и я выпалила, злясь на себя:

— Я вам позвоню. Можно?

— Да-да, конечно, — обрадовалась бабуля, торопливо написала номер на клочке бумаги и протянула мне. Я к тому времени смогла надеть пальто, старушка сжала мою руку и сказала тихо: — Простите меня и… спасибо…

— Что вы…

«Ух», — выдохнула я, оказавшись на лестничной клетке и услышав, как за мной захлопнулась дверь. Какого хрена я телефон спросила? Теперь придется нюнить… хоть один раз, для приличия, но придется. Хорошо, что свой номер не дала.

Бегом спускаясь по лестнице, я торопилась выбросить из головы одинокую старуху с ее горем, я ниже попыталась сосредоточиться на предстоящей работе, но вместо этого принялась гадать: где мы могли встречаться с очкариком Геной? Он знаком с Агаткой, скорее всего, какой-нибудь ее приятель или клиент, с которым мы виделись мельком. Он-то меня узнал сразу, странно, что я его совсем не помню…

Покинув подъезд, я взглянула на часы и закатила глаза. Сестрица назовет меня свиньей и будет права. Мало того, что обедать ей пришлось в одиночестве, тут еще дел невпроворот, а я болтаюсь черт знает где… «Он тогда был без очков, — вдруг явилась мысль. — Точно… и волосы у него были длинные…»

Подходя к офису, я вспомнила, где мы встречались с Геннадием. Примерно полгода назад заезжали с сестрицей поздравить с днем рождения ее приятельницу Римму Савельеву, когда-то одноклассницу, а ныне владелицу роскошного SPA-салона в центре города. Агатка в ее салоне была VIP-клиентом и сочла своим долгом, выкроив полчаса своего драгоценного времени, заскочить на торжество с букетом под мышкой и подарком в нарядной упаковке. Кстати, груда таких подарков покоилась в комнате отдыха, смежной с кабинетом сестрицы. Подарки Агатка получала регулярно: на Новый год, Восьмое марта и день рождения, но даже из любопытства никогда их не распаковывала, пребывая в уверенности, что ничего путного ей не преподнесут, и с чистой совестью их передаривала, называя это «разумной экономией». Теперь предназначались они исключительно женщинам, после того памятного случая, когда сестрица вручила коробку с бантом парню, что много лет ремонтировал ее тачку. В коробке оказался набор для педикюра и соль для ванны. Паренек был нетерпеливым и подарок вскрыл сразу, в присутствии Агатки. Та, увидев в натруженных мужских руках веселенький флакончик с кокетливой розочкой на горлышке, слабо охнула, ее изворотливый адвокатский ум готовился выдать сногсшибательную историю о том, как дура-продавщица перепутала подарки, но тут парень, издав радостное «вау», поблагодарил ее без тени иронии и даже робко приложился к сестринской щеке, пунцовой от позора, своей колючей и покрасневшей явно от удовольствия. А потом разразился путаной речью, как он ценит ее широкие взгляды, ее внимание и саму Агатку в целом. Она покинула автомастерскую в легкой задумчивости и пребывала в ней до тех пор, пока случайно не узнала, что ее приятель — золотые руки — гей. И не особенно-то скрывает.

Несмотря на то что история закончилась вполне благополучно, рисковать Агатка более не стала, а так как среди ее многочисленных знакомых мужчин куда больше, чем женщин, гора подарков в комнате отдыха все росла. В общем, сестрица была рада избавиться хотя бы от одного и, выбрав самый яркий бант, потащила меня к Римке, в тщетной надежде, что вдвоем нам будет куда легче избежать приглашении к столу. В хитроумии Агатки я никогда не сомневалась, но в тот вечер ссылки на срочные дела и прочее в том же духе успехом на увенчались, и мы оказались в компании сильно подвыпивших мужчин и женщин, которых набралось не меньше трех десятков. Среди них был Геннадий с женой. Теперь я смутно припоминала хохотушку-брюнетку, неловко вылившую на рубашку мужа бокал с шампанским.

Он радостно ржал, обнимая женушку. Римка называла их молодоженами, если учесть, что к тому моменту они были женаты минимум четыре года, прозвищем этим они обязаны своей взаимной большой любви. А теперь хохотушка-брюнетка лежит на кладбище, а ее бабуля таскает с собой фотографию в рамочке и пристает к гражданам в парке.

Решив, что теперь мне ничто не мешает выбросить недавнюю встречу из головы, я придала своему лицу выражение крайней деловитости и вошла в родную контору в тщетной надежде, что сестрица занята сверх меры и на мое опоздание внимания не обратила.

Миновав пустую приемную, я оказалась в комнате, которую делила с двумя помощницами Агатки, беззаветными труженицами. Для них опоздание с обеда — дело просто невозможное. Обе тут же на меня уставились. Ирка поджала губы, демонстративно взглянув на часы, Кристина тяжко вздохнула с таким видом, точно у нее только что увели жениха, а вместе с ним последнюю надежду выйти замуж.

— Чего высматриваем, волхвы с Востока? — с ухмылкой спросила я, беспардонно пользуясь близким родством с начальством.

— Агата тебя спрашивала, — не без яда ответила Ирка. — Так что, пока время есть, придумай жалостливую историю.

Определив пальто и шарф на вешалку, я устроилась за столом, он был как раз напротив двери в кабинет Агатки. Я неоднократно пыталась перетащить его ближе к окну, но всякий раз слышала грозный окрик сестры: «Оставь стол в покое». Некоторое время я искренне считала, что сестрица подло шпионит за мной, с этой целью оставляя дверь в кабинет открытой, пока между делом не выяснилось: расстановкой мебели в конторе занимался мастер фэн-шуй, и, чтобы дела наши двигались в нужном направлении, то есть по пути законности, порядка и всеобщего процветания, мой стол должен стоять именно там, и если сдвинуть его хоть чуть-чуть, преступность в городе возрастет, а нашими клиентами будут сплошь безденежные дебилы.

Только я устроилась за столом, как дверь кабинет и открылась и появилась Вера — секретарь Агатки. И отличие от остальных, она не считала меня божьим наказанием, порочащим честное имя сестры, и ниже охотно покрывала мои грешки, которые, если честно, были незначительны. Вот и сейчас, увидев меня, дверь за собой она поспешила прикрыть, но моя глазастая сестрица оказалась на высоте.

— Появилась? — радостно возопила она. — Ну вот, а вы хотели морги обзванивать.

Я сделала вид, что внезапно оглохла, придвинула папку с документами и погрузилась в их изучение.

Часа два я честно трудилась, стараясь не обращать внимания на образ бабули-одуванчика, настойчиво маячивший перед внутренним взором. В конце концов, стало ясно, избавиться от него невозможно, и меня неудержимо потянуло к сестрице. Кому как не родной душе доверить горестные думы? Агатка с мрачным видом наблюдала вторжение в святая святых, но пока помалкивала. Я устроилась в кресле напротив, застенчиво кашлянула, а она рыкнула:

— Ну?

— Вот почему мне так нравится заглянуть к тебе в свободную минутку, — сказала я. — Всегда можно рассчитывать на доброе слово и жизнерадостное приветствие.

— Перерыв с часа до двух. Но приличные люди и в обед стараются сделать что-нибудь путное. Встретиться с клиентом, к примеру…

— Так и быть, вычти из моего жалованья за час опоздания. Я ж помню, что влетаю тебе в копеечку.

— Ага. И следующие траты будут на твои похороны, — ядовито заявила сестрица. — Посмей мне еще коллектив разлагать. — Этого ей показалось мало, и она добавила: — У меня третий день изжога от твоей кислой физиономии.

— Соды развести? — заботливо предложила я.

Агатка чертыхнулась сквозь зубы и занялась бумагами, перестав обращать на меня внимание.

Приходилось признать, у нее есть повод на меня злиться, и дело вовсе не в моем опоздании, его-то сестрица уж как-нибудь переживет. Затяжной депрессией я была обязана несчастной любви, у Агатки на любовном фронте дела обстояли не лучше, но она держалась, хотя, подозреваю, орошала по ночам подушку слезами. Моя любовь обреталась в Питере, куда и меня неудержимо тянуло, несмотря на проблески здравого смысла, который удерживал здесь. Стас уехал, поставив точку в наших донельзя запутанных отношениях. Я была уверена: он начал новую жизнь, удалив мое имя из мобильного, а светлый образ из памяти, но все ж таки теплилась во мне надежда… глупая, между прочим, раздело было не в Стасе и даже не во мне… Слишком много всего стояло между нами: китайская стена, и хрен ее перепрыгнешь…

Большая любовь Агатки по фамилии Берсеньев находилась рядышком, буквально в четырех кварталах отсюда, и довольно часто попадалась ей на глаза. Но там расклад был даже хуже, хотя как посмотреть… Я задалась вопросом: что бы чувствовала я, если б Стас вдруг оказался в нашем городе? И так увлеклась, что забыла, зачем к сестре пожаловала.

— Ты не могла бы медитировать за своим столом? — вернула она меня к действительности. — Толку от тебя и там немного, но хотя бы создавалась видимость непосильных трудов.

— Я в парке старушку встретила, — вздохнув, сказала я.

— О господи, — закатила глаза Агатка. — Ты на старушку угробила свой обед? Час от часу не легче…

— У нее внучку убили, — не обращая внимания на язвительность сестрицы, продолжила я. — Ирина Одинцова. Жили в коттеджном поселке «Сосновка». Вроде бы подозревали дворника-таджика, но потом отпустили. Ты ничего об этом не слышала?

Агатка покачала головой с таким видом, точно я вышла нагишом к оторопелым клиентам, то есть с большим сомнением в возможности моего скорого выздоровления.

— Чучело, прости господи, — пробормотала она, но тут же голос возвысила: — Ты хоть иногда по сторонам смотришь? Интуитивно догадываешься, что вокруг есть жизнь?

— Так знаешь или нет? — разозлилась я, заподозрив, что и на сей раз у сестрицы есть повод гневаться.

— Об этом убийстве почти месяц только и разговоров в городе. В новостях по телику, в газетах…

— У меня телевизор сломался, — соврала я.

— Ага… а читать ты не умеешь.

— Ну, так растолкуй, в чем там дело. Бабка считает, таджика этого кто-то отмазал.

Агатка нахмурилась, повертела в руках авторучку и сказала куда спокойней:

— Ерунда. За него ухватились потому, что других подозреваемых просто не было. А он возле дома не раз болтался, соседи видели.

— Но ведь он в убийстве вроде бы признался?

— Я деталей не знаю и знать не хочу, своей работы по горло, но очень сомневаюсь, что парня отпустили бы, будь у следствия на него хоть что-то. На ограбление не похоже, женщину не изнасиловали, а вот резали с остервенением. То ли чья-то месть, то ли псих в городе объявился.

— А поточнее все-таки узнать нельзя?

— На фига? — посуровела Агатка.

— Бабку жалко.

— Согласна: бабку жалко. Но внучку ты ей не вернешь. Убийство вышло громкое, наверняка у бати на контроле, а он, как тебе хорошо известно, злодеям спуску не дает, следаки будут носом землю рыть и авось найдут изверга. Бабке слабое, но утешение. От пустых разговоров пользы никакой, одно колебание воздуха. А теперь, будь добра, катись отсюда. Кстати, напоминаю, сегодня родительский день, мама сварит пельмени, и мы с восторгом и благодарностью дружно попросим добавки.

— Черт, — скривилась я. — А отлынить нельзя? Работы полно и все такое…

— Рискни. Но я бы не советовала.

Я поскребла затылок с разнесчастным видом.

— Грустно признаться, но я не любитель семейных праздников.

— Ага, — поддакнула Агатка. — Добро пожаловать в клуб единомышленников. Короче, иди шуршать бумагой и готовься к радостной встрече. Между прочим, ты к родителям две недели не заглядывала, великие страдания — причина серьезная, но мамуле на это начхать.

Горестно кивнув, я вернулась за свой стол. Все ж таки сестру иметь неплохо, она не только платит мне приличное жалованье за весьма скромный труд, но и взбодрит добрым словом, когда надо. Агатка, как всегда, права: бабулю жалко, но досужие разговоры делу не помогут. Коли расследование на контроле у бати, злодей расплаты не минует, ежели будет на то воля божья. Папа у нас, кстати сказать, прокурор области, и даже враги признавали, что просто так штаны в генеральском кресле он не просиживал, закон уважал, а мужиком был совестливым. Отцом я всегда гордилась. Хотя близкое родство с ним не афишировала, в основном потому, что гордиться мною у него повода не было.

В общем, до шести часов я трудилась, теша себя надеждой, что Агатка, взяв меня на работу, не выбрасывает деньги на ветер, и старалась не думать о предстоящем ужине в родительском доме, в принципе не ожидая от него ничего хорошего. Характер у мамули сахарным никогда не был, а мы своей «растрепанной личной жизнью», как она выражается, изрядно портили ей нервы, и мама не скупилась на взаимность.

Пятнадцать минут седьмого девчонки засобирались домой, а из кабинета показалась Агатка. Она успела переодеться в темно-бордовое платье с ниткой жемчуга и выглядела такой красавицей, что я подивилась глупости мужиков, которые неизвестно чем заняты, вместо того чтобы устилать ей путь розами и клясться в неземной любви.

— Пошли, — кивнула она и направилась к вешалке, сняла шубу, отдавая последние распоряжения Вере. Я потрусила следом, намотала шарф на шею, прихватила пальто и с поклоном распахнула перед сестрицей входную дверь. — Надо маме цветы купить, — заметила она, не обращая внимания на мое подхалимство.

По дороге я не удержалась и вновь заговорила о старушке и ее погибшей внучке, хотя Агатка ясно дала понять, что пустыми разговорами ее беспокоить не стоит.

— Мы однажды встречались с Ириной Одинцовой.

— Как тебя угораздило? — буркнула Агатка, выезжая на проспект и высматривая цветочный магазин.

— Не меня, а нас.

— Не помню такого.

— День рождения Римки Савельевой. Ирина была среди гостей вместе с мужем. Сегодня у бабули я его встретила, он меня узнал.

— И что? Бросим все и кинемся искать убийцу? Кстати, к бабке домой ты зачем поперлась? Нет бы маму навестить…

— А я что делаю?

— Действуешь мне на нервы, вот что.

Цветы мы купили и вскоре уже поднимались по лестнице к родительской квартире. Дверь нам открыл папа.

— У нас гости, — шепнул он, посмотрел на Агатку с виноватым видом и суетливо нас расцеловал.

Пока мы разувались, а папа вешал пальто и шубу в шкаф, в прихожей появилась мама. Вот уж кого злодеям стоило бояться, впрочем, даже те, кто не знал за собой особых грехов, маму опасались. Невысокого роста, по-девичьи стройная, она одним взглядом способна была вогнать в тоску любого здоровенного мужика, дав ему понять, что господь сотворил его по оплошности. О чем теперь горько сожалеет.

Обычно мама с нами не церемонилась и с ходу заводила скорбную песнь о том, как не повезло ей с детками. Но в этот раз на лице ее сияла улыбка. Преувеличенно громко она сказала:

— Девочки мои, — и заключила нас в объятия.

Заподозрив неладное, мы тревожно переглянулись с сестрицей, папа пожал плечами, чем окончательно сбил нас с толку. Друг за другом мы опасливо вошли в гостиную. На родительском диване сидела дама весом в полтора центнера, в черном бархатном платье. В ушах бриллианты чудовищных размеров. Обесцвеченные волосы разметались по плечам. Рядом с ней пристроился мужчина лет сорока, упитанный, с носом кнопочкой и тусклым взглядом. Остатки темно-русых волос зачесаны назад в безуспешной попытке скрыть лысину. Отутюженные брюки и сложенные на коленях пухлые ладошки. Этакий скромный старый холостяк, из тех, что семенят по жизни, словно мышки, скрашивая серые будни сериалами да вылазкой на дачу.

— Твою мать, — буркнула Агатка сквозь зубы почти беззвучно, но я расслышала.

— Знакомьтесь, — сказала мама. — Анна Семеновна, ее сын Олег Сергеевич, а это наша Агата. — Мама погладила сестрицу по спине и легонько подтолкнула навстречу гостям, спохватилась и добавила, ткнув пальцем в мою сторону: — Наша младшая, Ефимия.

Тон ее давал понять, что на меня обращать внимании не стоит. Бурчание Агатки теперь было вполне понятно. Сестрица до сих пор не замужем, и мамуля решила взять ее судьбу в свои руки. Вот и причина появления в доме мышастого типа. Должно быть, родительница провела ревизию всех своих знакомых, и нас ожидает череда званых ужинов. Мама занимала солидный пост в областной администрации, и дружить с ней хотели многие. К счастью для Агатки, далеко не у всех были неженатые сыновья подходящего возраста.

Еще раз взглянув на жениха, я порадовалась, что мама оставила попытки меня пристроить. Замужем я была четырежды, и выбор мой раз от разу становился все неудачнее, вот мамуля и поставила на мне крест.

— Прошу к столу, — пропела она.

Анна Семеновна с трудом поднялась с дивана, сыночек вскочил с завидной резвостью. Облик его казался смутно знакомым. Сидя за столом напротив, я довольно нахально его разглядывала, обнаружила безусловное сходство матери и сына, которое поначалу в глаза не бросалось из-за расплывчатости черт мамаши, и поняла, что не так давно видела плакаты с портретом сыночка и призывом «Голосуйте за Казабекова», которые, вне всякого сомнения, украсили наш город.

Мама старательно потчевала гостей, гости восторгались ее кулинарными талантами, она, скромно потупившись, благодарила, хотя я была уверена: все блюда доставили из ближайшего ресторана. Кулинария маму никогда не интересовала.

Мышастый оказался говоруном, само собой, посадили его рядом с Агаткой, что, судя по ее лицу, вызвало у сестрицы очередной приступ изжоги. Приняв проблемы пищеварения за скромность, потенциальный жених пел соловьем, не спуская с Агатки взгляда, в котором читался явный интерес, при этом Олег Сергеевич ловко орудовал вилкой, и я решила: по-своему он даже талантлив, если способен одновременно трепаться, пялить глаза на сестрицу и брюхо набивать. Куда там Цезарю… Анна Семеновна заливисто смеялась шуточкам сына, мамуля благосклонно улыбалась, а папа ерзал, но терпел. Находясь в браке три десятка лет, он приучил себя к молчанию.

Семейный ужин всегда являлся для меня испытанием, даже если не был обременен гостями, но польза от визита к родителям, помимо исполнения дочернего долга, все-таки могла быть: при удачном стечении обстоятельств попытаюсь поговорить с отцом об интересующем меня убийстве. Завести разговор на эту тему за столом мне и в голову не пришло, мама это не приветствовала, следовало выждать время, когда мы останемся с папой наедине. Но тут на помощь мне пришла толстуха:

— Весь город болтает об этом убийстве. Одиннадцать ножевых ран, говорят, ей все лицо располосовали. — Она взглянула на отца, который даже бровью не повел, а мамуля нахмурилась.

— У нас не принято обсуждать подобные вещи, — отчеканила она, толстуха скорбно колыхнула тройным подбородком и затихла.

— Вам нравится ваша работа? — поспешно спросил мышастый, обращаясь к Агатке. Та мрачно кивнула и уставилась в тарелку. Мама снова нахмурилась и сама ответила на вопрос:

— Агата прекрасный специалист, преданный своему делу. Но для женщины работа не главное.

— Да-да, — просияла Анна Семеновна. — Главное — семейное счастье, любящий муж и детки. — Она взглянула на сыночка и добавила: — Хотя надежные молодые люди, способные составить счастье женщине, сейчас, к сожалению, редкость.

Мышастый скромно потупил глазки, но приосанился.

— Это точно, — поддакнула мама. — Девушкам надо проявлять осторожность. Выскочат замуж за первого встречного, а потом не знают, как от него избавиться. — Она метнула взгляд в мою сторону, а папа досадливо крякнул.

Вскоре он улизнул из-за стола под благовидным предлогом: отправился заваривать чай по фирменному рецепту. Агатка с облегчением вздохнула, сообразив: если пришла очередь чая, значит, страдать ей осталось недолго.

Я отправилась в кухню, заявив, что хочу помочь отцу. Папа успел уютно устроиться в кресле, включив телевизор, я взглянула на экран: бестолково снующие мужики охотились за мячиком. Половина футболистов была в бело-голубых футболках. В память о годах учебы в Санкт-Петербурге, тогда еще Ленинграде, папа болел за «Зенит». Чайник со щелчком отключился, а папа вздохнул, сообразив, что посмотреть футбол сегодня вряд ли удастся.

— Наши выигрывают? — спросила я.

— Еще только первый тайм заканчивается, — отозвался папа и стал заваривать чай.

— По-моему, Агатка от жениха не в восторге, — сказала я.

— Я тоже. Это мамина идея. Пусть не обращает внимания.

— Ага. — Я присела на подлокотник кресла, наблюдая за отцом, и наконец решилась: — Мы были немного знакомы с убитой девушкой, Ириной Одинцовой.

— Я не обсуждаю дома свою работу, — ответил папа.

— Может, мне к тебе на прием записаться? — спросила я без намека на иронию.

Папа отшвырнул в сторону полотенце, которым собирался прикрыть заварочный чайник, и повернулся ко мне.

— Не смей лезть не в свое дело, — тихо произнес он, но вышло все равно грозно. Это он с мамой кроткий агнец, а вообще мужик суровый, под горячую руку ему лучше не попадаться. — Мало мне расследования, которое вы затеяли в прошлый раз? Если память отшибло, так я напомню: ты едва сестры не лишилась.

— Да никуда я не лезу, — заныла я, испугавшись родительского гнева. — Просто хотела узнать… Что тут особенного?..

— Не сметь, — повторил папа и даже погрозил пальцем. — Твоя сестра адвокат, а ты ее помощник, вот и занимайтесь своим делом.

Я бы могла возразить, что адвокатам иногда приходится проводить собственное расследование, и у Агатки это получается очень неплохо, но по здравом размышлении сочла за благо заткнуться. Собрала на поднос чашки и варенье в вазочках, папа взял чайник, сунув под мышку коробку конфет, и, сочувственно взглянув друг на друга, мы побрели в гостиную. Нас встретило веселое ржание толстухи и мышастого, мама вежливо подхихикивала, Агатка сидел с таким видом, точно обнаружила в тарелке таракана.

Чаепитие завершилось примерно через час. Гости, вспомнив, что завтра рабочий день, поднялись из-за стола. Мама провожала их до входной двери, папа тут же кинулся к телевизору узнать, с каким счетом окончился матч.

Мы с Агаткой собирали посуду, когда вошла мама и сказала:

— Если ты и впредь будешь сидеть с таким постным видом, останешься старой девой.

— Августа! — подал голос папа.

— Что — Августа? У людей дети как дети… А твои? Что одна, что вторая…

— Ко мне-то какие претензии? — возмутилась я. — Я замуж четыре раза ходила…

— И что? Какой от этого толк? До тридцати лет женщине надо родить, иначе могут возникнуть проблемы…

— У кого? — некстати очнулась Агатка от глубоких раздумий.

— У тебя, дурища! — рявкнула мама. — Согласна, жених ни к черту, пугало огородное и то краше, к тому же дурак да еще наглец… Но куда деваться твоей бедной матери? Ты-то никого не приведешь, хоть бы раз родителей порадовала.

— Мамуль, да без проблем, — влезла я, решив прийти на помощь сестрице, которой и так сегодня досталось. — Завтра подгоним целый взвод…

— Уж ты-то подгонишь, в этом я не сомневаюсь… вся городская шпана у тебя в друзьях. Могла бы и об отце подумать.

— Августа! — вновь воззвал папа и вновь безуспешно. И тут Агатка выдала:

— Меня не интересуют мужчины.

Маму шатнуло, ее левая рука легла на сердце, папа выронил пульт, меня и то пробило, я взглянула на сестру с немым вопросом в очах.

— А кто тебя интересует? — пискнула мама.

— Карьера. Мужчины и дети подождут. По крайней мере, до тридцати пяти лет. Я так решила. И больше никаких смотрин.

Мама вздохнула, но скорее с облегчением, успев убедить себя, что все могло быть хуже.

— В самом деле, Августа, — сказал папа. — Не хочу тебя критиковать, но, по-моему, ты перегибаешь палку…

— Будь у меня палка, надавала бы вам всем по башке. — Мама отправилась в свою комнату, громко хлопнув дверью, а мы с сестрицей засобирались восвояси.

— Это было жестко, — заметила я, спускаясь по лестнице. Агатка ничего не ответила, и только когда мы оказались в машине и выехали со двора, спросила:

— Скажи-ка, сестрица, что, мои дела и впрямь так плохи?

— Ты мышастого имеешь в виду?

— Почему «мышастого»? — хмыкнула Агатка.

— Похож на мыша-перекормыша.

— Прикинь, этот тип мне визитку сунул с номером мобильного на обороте и особо подчеркнул, что это его личный номер. Всерьез верил, что я ухвачусь за такое сокровище?

— Да не парься ты. Мамуля и то сказала, что он редкостный нахал. Мама людей видит насквозь. И не злись. Понять ее можно. Она мечтает о внуках.

— Вот и осчастливь родителей, принесешь хоть какую-то пользу человечеству.

— Ты старшенькая, тебе и начинать.

— Нет, мне все-таки интересно, я в самом деле произвожу впечатление засидевшейся в девках страдалицы?..

— Говорю, не парься. Ты умница-красавица, и…

— И поэтому он сбежал, — фыркнула Агатка, имея и виду Берсеньева.

— Не поэтому…

— А почему?

— Потому что дурак…

— Ага. Ладно, будем считать, что приятно провели вечер.

Агатка высадила меня у подъезда и уехала, а я, зябко ежась, смотрела ей вслед, пока машина не исчезла за углом дома. Если б я только могла рассказать сестре, почему Берсеньев ее оставил… Сделало бы это ее счастливей? Сомнительно. Много бы я отдала за то, чтобы знать, кто в действительности прячется под маской завидного жениха… Об этом остается лишь гадать. Сестрица бы точно раскопала всю его подноготную… это и удерживает меня от признания: Берсеньев не из тех, кто подобное позволит. Странно, что мне до сих пор шею не свернул, сам он утверждал, будто испытывает ко мне слабость. Хотя, конечно, все проще: он знает, что доказать я ничего не смогу.

Вздохнув, я вошла в подъезд и стала медленно подниматься по лестнице, подпрыгивая на каждой ступеньке. Меньше всего мне хотелось оказаться в своей квартире. На самом-то деле моей была одна комната, две принадлежали соседям. Одно время появился у меня возлюбленный, который считал, что в коммуналке мне не место, и заплатил за комнаты хозяевам за год вперед, чтоб они не вздумали квартирантов пустить или сами здесь появляться. Со Славкой мы расстались, но о том, чтобы договор нарушить, соседи и слышать не хотят, так что жить мне в одиночестве как минимум до лета.

Я достала ключ из-под коврика, вставила его в замок, толкнула дверь и подумала: «Кота, что ли, завести? Выло бы кому встречать меня по вечерам».

Утро выдалось солнечное, и это немного примирило меня с жизнью. Ночью выпал снег, стоя возле кухонного окна я пила кофе, наблюдая за тем, как дворник расчищает во дворе дорожки. Не так давно я тоже являлась представителем этой славной профессии. Золотое было времечко. Ни тебе сестринского пригляда, ни вороха бумаг на столе… Мысль о бумагах, которые ждали меня в офисе, заставила поторопиться. Поспешно сделав два последних глотка, я поставила чашку в мойку и заспешила к выходу.

На работу я пришла десятью минутами раньше, чем следовало, надеясь произвести впечатление. Но сюрприза не получилось: Агатка уже сидела в своем кабинете. Придется потрясать ее производительностью труда. Гаркнув «привет», я устроилась за столом и углубилась в документы.

Примерно в одиннадцать, когда я решила, что имею право выпить кофе, Вера, секретарь Агаты, заглянула к ней в кабинет и сказала:

— Агата Константиновна, там посетитель, очень просит его принять…

— Посмотри расписание… — Он говорит, срочно.

Тут дверь из приемной распахнулась, и вошел мужчина, а я так и замерла с чашкой в руках. Передо мной стоял Геннадий Одинцов в темной меховой куртке нараспашку и с шапкой в руке, которую он нервно мял.

— Здравствуйте, Ефимия Константиновна, — сказал он. — Мне очень надо поговорить с вашей сестрой.

Агатка, наблюдавшая эту сцену, так как дверь в кабинет была открыта, крикнула досадливо:

— Заходите!

— Спасибо вам большое, — пробормотал Одинцов и чуть ли не бегом устремился в кабинет, но вдруг притормозил и добавил, обращаясь к Агатке: — Можно Ефимии Константиновне присутствовать при нашем разговоре?

— Как же без нее, — съязвила сестрица. — Ефимия Константиновна, будьте любезны…

Проследовав за Одинцовым, я прикрыла за собой дверь.

Геннадий замер в паре метров от стола Агатки и продолжал теребить свою шапку. Неуверенная в том, что сестра его узнала, я мимикой и жестами попыталась донести до ее сознания, кто наш посетитель. Агатка зло зыркнула, а я, выступив вперед, предложили Одинцову:

— Снимайте куртку и присаживайтесь.

Он поспешно разделся, огляделся в замешательстве, положил куртку с шапкой на диван и устроился в кресле.

— Спасибо, — кивнул он. — Я понимаю, что не должен был без звонка, и… Не уверен, что вы меня помните…

— Я вас помню, — сказала сестрица, сцепив руки замком.

— Тогда вы, наверное, знаете о том, что произошло… Мою жену убили…

— Примите мои соболезнования…

— Да, спасибо. — Он затравленно посмотрел на меня, я улыбнулась, желая придать ему бодрости, и села рядом. — Простите, что отвлекаю вас от работы…

— У меня действительно мало времени, — сказала Агатка, в тот момент являясь точной копией нашей мамули. — Так что давайте сразу перейдем к делу.

— Да, да… Конечно. — Одинцов провел рукой по светлому ежику волос и на минуту задумался, должно быть, подбирая слова. — Мы едва знакомы, но я все-таки очень рассчитываю на вашу помощь. — Простите, Геннадий…

— Владимирович, — подсказал он.

— О какой помощи идет речь?

— Помогите мне найти убийцу жены, — выпалил он. Агатка поморщилась.

— Вы обращаетесь не по адресу. Здесь адвокатская контора, а не детективное агентство.

— Я понимаю, и все же… очень может быть, что адвокат мне вскоре понадобится, — невесело усмехнулся он. — Единственного подозреваемого уже выпустили. Боюсь, что теперь им стану я. В подобных делах муж всегда вызывает подозрение.

— Ну, если вам понадобится адвокат, можете смело обращаться, — кивнула Агатка, а мне очень «хотелось приложить ее тяжелым предметом.

— Я знаю, чем больше проходит времени, тем труднее найти убийцу. И если в первые дни никого не обнаружили, найти преступника почти невозможно. Вся надежда на то, что появятся новые факты, — торопливо заговорил он. — Время идет и… я боюсь, преступление так и останется нераскрытым. Я очень любил свою жену… очень. И мне невыносима мысль, что человек, который отнял у меня все, так и останется безнаказанным. Я небогат, но… я найду деньги… сколько скажете. Пожалуйста, помогите мне.

— Геннадий Владимирович, я вам очень сочувствую, — вполне по-человечески заговорила Агатка. — Но… повторяю еще раз: мы не сыщики и вряд ли сможем сделать то, что не смогли профессионалы.

— Для них это только одно из сотни дел, и, по большому счету, им все равно… А вы были знакомы с Ирой… видели ее, пусть всего один раз…

— Как вы вообще себе представляете…

— У вас есть необходимые связи. И вы уже не раз проводили расследование, я узнавал…

— Но не в подобном случае. Идет официальное расследование, и никто не позволит нам путаться под ногами. Простите, но я не смогу вам помочь.

Одинцов замер, растерянно глядя на нее, потом молча поднялся, взял свои вещи и ушел. Агатка тут же уткнулась в бумаги, делая вид, что меня нет в комнате. Я катала авторучку по столу, ей это вскоре надоело, и она буркнула:

— Изыди.

— Мы могли им попытаться, — пожала я плечами.

— Не могли бы. И причину я объяснила вполне доходчиво.

— Скажи прямо: просто дрейфишь.

— Щас как врежу, — рявкнула Агатка, подхватив со стола раздувшуюся от бумаг папку. — У него от горя мозги заклинило, но ты-то… — вздохнула она, отшвырнув папку в сторону. — Фимка, у меня три судебных разбирательства на следующей неделе, а я, по-твоему, должна бегать по городу как следак-первогодок… И был бы толк…

— Бегать могу я…

— Ага. Лишь бы делом не заниматься. — Сестрица на меня уставилась, покачала головой и кивнула: — Ладно, хрен с тобой. Разузнай, в чем там дело. И не вздумай меня от работы отрывать. Твоя идея — вот и вертись как хочешь.

— Спасибочки, Агата Константиновна, — пропела я. — На ценный совет я могу рассчитывать?

— В свободное от основной работы время, пожалуйста. Все. Вали отсюда.

Я не заставила просить себя дважды, скоренько убралась из кабинета, вернулась за свой стол и задумалась. Прежде всего стоило поговорить с Одинцовым. Я порылась в сумке и нашла листок с номером телефона Ольги Валерьяновны. Старушка мне обрадовалась. Я хотела просто узнать мобильный зятя, но проболтала с ней минут двадцать, не решаясь прервать разговор. Вожделенный номер в конце концов получила и тут же позвонила Геннадию.

— Да, — сурово ответил он, в первое мгновение я решила, что номер набрала неправильно, уж очень не вязалась эта суровость с обликом Геннадия Владимировича.

— Простите, это Ефимия. Мы могли бы встретиться и поговорить?

Недолгая пауза, после которой Одинцов спросил с надеждой:

— Ваша сестра передумала?

— Пока вам придется довольствоваться моей помощью. Согласны?

— Да… да… конечно… Когда мы можем встретиться?

— Если есть время, прямо сейчас. Вы где находитесь?

— На Садовой, — торопливо ответил он.

— Там есть какое-нибудь кафе поблизости?

— «Каприз».

— Через двадцать минут я подъеду.

Сунув телефон в сумку, я направилась к вешалке, девчонки, которые прислушивались к разговору, С сомнением переглянулись, Ирка, не выдержав, спросила:

— А кто за тебя работать будет?

— Те, кому с родней повезло куда меньше, — ответила я.

Снег на солнышке успел подтаять, я дважды угодила в лужу и дала себе слово завтра же отогнать машину в сервис. В частном сыске без тачки никуда. Погони, перестрелки… Права Агатка, не своим делом я собираюсь заняться. Впрочем, не в первый раз.

Я успела запрыгнуть в отходящий троллейбус, сунула руку в карман пальто в поисках мелочи. Под ногами грязная жижа, рядом тетка-кондуктор с сердитым видом наблюдала за моими попытками наскрести нужную сумму.

— На паперти, что ли, стояли? — спросила она, забирай горсть меди.

— На паперти нынче подают плохо, — пожаловалась я.

— Тебе и другом месте стоять надо, озолотишься.

«Вот чертова баба», — думала я в досаде, обозревая пейзаж за окном, на пятой по счету остановке я вышла и почти сразу заметила Одинцова. Он нарезал круги возле темно красной «Хонды», стоявшей прямо напротив кафе с яркой вывеской «Каприз».

— Геннадий Владимирович! — крикнула я и побежала к нему через дорогу.

Он вскинул голову, махнул мне рукой и попытался улыбнуться. Через минуту я оказалась рядом с ним, и мы затоптались на месте в некотором замешательстве, точно влюбленные на первом свидании. Хотя Одинцов и улыбался, но его тревожное состояние угадывалось, а мрачные думы никакая улыбка скрыть не могла. Не знаю, действительно ли его порадовал мой звонок, точнее, предложенная мною замена, впрочем, утопающий хватается за соломинку. Одинцов, с моей точки зрения, утопающим все же не был, после убийства прошло меньше месяца, у следствия есть все шансы найти убийцу, так что безнадежность, с которой говорил Одинцов, немного преждевременна. Правда, он опасался стать подозреваемым. А вдруг именно это его и беспокоит? «Нечего гадать, — одернула я себя. — Поговори с человеком и все узнаешь».

— Посидим в кафе? — произнес Геннадий Владимирович, все еще переминаясь с ноги на ногу.

— Там, наверное, будет удобнее, — ответила я с сомнением: вдруг Геннадий Владимирович экономный? За свой кофе я сама расплачусь.

— Да-да, идемте.

Он зачем-то взял меня за руку, и мы вошли в кафе.

Посетителей было немного, мы выбрали стол у окна, заказали кофе. Одинцов сбросил куртку, помог мне снять пальто, я заметила, как дрожат его руки. Он устроился напротив меня, потянулся за сигаретами, но тут же поинтересовался:

— Вы курите?

— Пытаюсь бросить. Но вы можете курить.

— Я тоже пытался бросить, — невесело усмехнулся он, закуривая. — Держался больше года. Теперь без сигарет обходиться не могу.

Он глубоко затянулся и уставился в окно. Я достала блокнот и ручку, помолчала немного, готовясь к долгому разговору, и сказала:

— Геннадий Владимирович, начнем с главного вопроса: у следователя есть причина вас подозревать?

Он пожал плечами:

— Думаю, причина проста — других подозреваемых на сегодняшний день нет.

Нам принесли кофе, я сделала пару глотков, надеясь согреться, в кафе было довольно прохладно, хотя, может, мне так только казалось.

— Извините, что мне придется задавать вам вопросы, на которые вы уже не раз отвечали, но…

— Я понимаю, — кивнул он. — Спрашивайте… И, если вы не против, давайте обойдемся без отчества.

— Не против. Расскажите о том, как вы…

— Как я ее нашел? — быстро спросил он.

— Понимаю, что вспоминать об этом нелегко…

Он затушил сигарету и усмехнулся:

— Нелегко? Моя жизнь рухнула. Встаю утром и думаю: зачем? Зачем мне жить?.. — Он потер лицо и вновь отвернулся к окну, стараясь скрыть слезы. — Я готов отвечать на любые вопросы, только бы найти его… В тот день я приехал домой около двенадцати. Ездил на встречу с клиентом в торговый центр «Заречный», это совсем рядом с домом, вот я и решил домой заскочить.

— Обычно вы где обедаете?

— По-разному. Офис у меня на Чапаева, ездить на обед домой неудобно, на мосту часто пробки… Обедаю в столовой рядом с офисом, иногда вообще на это времени нет, бывает, встречаюсь с клиентами где-нибудь в кафе или по дороге перекусываю на скорую руку. Но если время есть, конечно, дома обедаю.

— Жену предупреждали о своем приезде?

Никакого подвоха в моем вопросе не было, но Одинцов мрачно усмехнулся:

— Следователя тоже интересовал этот вопрос.

— Ничего удивительного. Вопрос самый обыкновенный.

— Да? Конечно, я всегда предупреждал. Ирочка для себя редко готовила, так, какой-нибудь салатик. А если ждала меня, то обед был королевским. Оттого и не любила, когда я являлся не предупредив. Чувствовала себя нерадивой женой: муж на пороге, а накормить его нечем. Так что, если мои планы менялись, я обязательно звонил, предупреждал, что приеду, она успевала что-нибудь приготовить. Стряпать Ира любила, она вообще с огромным удовольствием занималась работой по дому, отличная хозяйка… Я никогда не являлся в дом неожиданно, и причина очень проста: мы любили друг друга и перезванивались постоянно. Цели не я ей звонил, то она мне… она всегда знали, где я нахожусь, а я знал, чем она занята…

— В тот день вы тоже звонили?

— Конечно. Сначала позвонила Ира, где-то в десять, я сказал о встрече в «Заречном». Думал, что буду занят примерно до часу-двух, но генеральному директору торгового центра пришлось уехать, а его заместитель вопросами рекламы не занимался, и наша встреча… в общем, ему просто неудобно было отменять ее в последний момент, я оставил эскизы и уехал, до двух я был фактически свободен и решил домой отправиться, побыть немного с женой… Позвонил Ире, предупредил, что скоро буду.

— Точное время помните?

— Конечно. Я звонил по мобильному, звонки фиксируются. Десять пятьдесят пять.

— Что было дальше?

— Зашел в магазин «Вкусняшка», это по дороге… купил пирожные, Ира их очень любила… Возле магазина встретил бывшего клиента, мы немного поболтали. На перекрестке, ближе к церкви, сломался светофор, пробка выстроилась до областной больницы. Домой я попал примерно в двенадцать, потратив на дорогу вместо десяти минут все сорок. Из машины я звонил еще раз, в одиннадцать двадцать пять, сказал, что застрял в пробке. — Одинцов Вздохнул и вновь закурил, посмотрел на свои дрожащие руки и продолжил рассказ: — Я подъехал и позвонил в дверь, но мне никто не открыл. В руках у меня была коробка с пирожными. Я позвонил еще раз… потом стал искать ключи. Обычно Ира уже Ждала меня и дверь открывала прежде, чем я успевал Выйти из машины.

— То, что жена не открыла дверь, вызвало беспокойство?

— Нет. Я подумал, может, телевизор работает громко, или она в туалете… да мало ли что… я вошел, в доме было очень тихо, так тихо… вот тогда я испугался, этой тишины испугался, какой-то неестественной тишины… заглянул в кухню. Иры там не было. Позвал ее несколько раз. Вошел в гостиную… А потом… потом в комнату Иры, она на первом этаже, там выход на веранду. Ире очень нравилась эта комната… — Одинцов затушил сигарету и тут же закурил новую. — Она была там, — сказал едва слышно. — Только я заметил ее не сразу. Сначала увидел кровь… на ковре, на кресле… даже на стене… я, кажется, закричал, а затем… она лежала за диваном у двери на веранду, вся в крови… лицо он ей тоже рассек. Я подбежал к ней и… отключился. А когда пришел в себя, все не мог поверить, что она мертва, пытался привести в чувство, даже в «Скорую» позвонил не сразу… совсем спятил… — Он опять потушил недокуренную сигарету и закрыл лицо руками. Воспоминания дались ему нелегко, лицо бледное, на лбу капли пота. Несколько минут мы сидели молча, он схватил чашку, сделал большой глоток, поставил ее на стол, рука дрогнула, и чашка опрокинулась. — Извините, — сказал он. «Скорую» пришлось ждать долго, хотя, может, мне так показалось. Врач вызвала полицию, я был точно в бреду, и когда они явились, наверное, отвечал на вопросы невразумительно. Вот, собственно, и все.

— Вы хорошо знали дворника, которого подозревали в убийстве? — спросила я.

Геннадий некоторое время смотрел с недоумением, словно не понял вопрос.

— Нет, конечно. Кто обращает внимание на дворников?

— Его арестовали в тот же день?

— Кажется, да. Знаете, я до похорон был сам не свой… да и потом… Следователь сообщил мне о его аресте. Соседи видели дворника возле нашего дома, заборов у нас нет, то есть забор только вокруг поселка, а участки друг от друга отделены живой изгородью. Дворники убирают общую территорию, за своим участком я ухаживал сам. Его несколько раз видели возле дома, но в этом не было ничего удивительного, многие договариваются с дворниками частным образом, чтобы подстричь туи или скосить траву.

— В начале ноября вряд ли это кому придет в голову.

— Да, но работа на участке всегда есть… в общем, он частенько болтался возле нашего дома, но это вовсе не казалось подозрительным. И в то утро тоже, пока соседи не узнали о том, что произошло… Его арестовали, но потом выпустили.

— Следователь это как-то объяснил?

— Около одиннадцати часов дворник подметал парковку на другом конце поселка, нашлись свидетели… затем вернулся в дворницкую, она в одном Здании с охраной, охранники подтвердили, что из Комнаты он не выходил до приезда полиции. Убийство произошло в промежутке между моим последним звонком в одиннадцать двадцать пять и двенадцатью часами, когда я вернулся. У него алиби.

— Он вроде бы признался в убийстве…

— Да, признался. Но потом заявил, что сделал ЭТО под давлением. Дверь на веранду была взломана, возле нее обнаружили следы ботинок дворника, но в доме ни его следов, ни отпечатков пальцев… Недалеко от поселка нашли его куртку, всю в крови.

— У дворника нашелся влиятельный покровитель? — осторожно спросила я.

— Я ничего об этом не знаю. Мне сказали, что у Него есть алиби, вот и все.

— Но вы продолжаете считать: убийца — он?

Геннадий повертел чашку в руках, вздохнул:

— Другого подозреваемого нет.

— Зачем дворнику убивать вашу жену? Вы ведь думали над этим?

— Конечно. И доме были довольно крупная сумма: восемьдесят тысяч. Для дворника-таджика огромные деньги. Конечно, он не мог знать о них. С другой стороны, логично предположить, что в доме есть чем поживиться. Наши соседи состоятельные люди. Я, конечно, не богат, но и не беден. Вы понимаете?

— Да, понимаю. Но насколько я знаю, из дома ничего не пропало? Предположим, что дворник был напуган тем, что совершил, и сбежал, не обыскав комнаты. По-моему, неосмотрительно вламываться в дом, зная, что там хозяйка. Или, с вашей точки зрения, он с самого начала планировал убийство?

— Я не знаю, о чем он думал. В то утро Ира должна была быть в бассейне, но, когда я позвонил, изменила свои планы. Он мог изучить ее расписание и рассчитывал, что в доме никого не будет.

— Ира часто отлучалась по делам?

— Домоседкой не была. Ездила по магазинам… бассейн, парикмахер… все, как у обычной женщины.

— Работу Ира оставила после замужества?

— Да. По образованию она библиотекарь, платят там копейки. Я не видел смысла в ее работе, она, признаться, тоже. Одно время она работала у меня, но потом мы решили… в общем, меня вполне устраивало, что она не работает, и ее тоже.

— Ольга Валерьяновна сказала, Ира была очень деятельной девушкой.

Когда мы познакомились, работала по пятнадцать часов, сразу в трех местах, а что ей оставалось? Слава богу, я зарабатываю достаточно, чтобы моя жена ни в чем не нуждалась.

— Вы вместе пять лет, но детей у вас не было…

— Я не очень понимаю, какое это имеет отношение… — начал он, но тут же кивнул: — Хотелось немного пожить для себя. Ире в юности пришлось нелегко, да и я долгое время вкалывал как проклятый… все так хорошо складывалось… Мы купили дом, правда, пришлось брать ссуду, которую я еще не выплатил, мы много путешествовали, в общем, с детьми мы не торопились. Нам было очень хорошо вдвоем, ничего не хотелось менять…

— Ольга Валерьяновна продала кольцо и серьги, доставшиеся ей по наследству, чтобы купить внучке квартиру. Может, были еще драгоценности, о которых кто-то знал?

— Нет. Ничего подобного. Украшения Ира не любила. Носила только обручальное кольцо.

— Вы уверены, что не было никакого наследства?

— Абсолютно. Мы выплачиваем ссуду, Ира бы непременно мне сказала… и Ольга Валерьяновна тоже.

— У меня вот еще какой вопрос, — подумав, скачала я. — Ирина ждала вас и после вашего звонка должна была находиться на кухне, готовить обед…

Одинцов нахмурился, внимательно глядя на меня, кивнул.

— Накануне у нас были гости, Ира такой ужин закатила, в общем, хватило бы на роту солдат. Готовить необходимости не было. Она могла отдыхать в своей комнате, ожидая меня, или заглянула туда, услышала шум, ведь входная дверь была заперта, а дверь веранды взломали, значит, убийца проник в дом через эту дверь…

— У вашей жены не было врагов? — задала я очередной вопрос.

— Врагов? — поднял он брови и усмехнулся. — Вы шутите? Какие враги? У нас общие знакомые, нее к ней прекрасно относились, да по-другому и быть не могло. Ира очень добрый, светлый человек… она умела окружить друзей ненавязчивой заботой, они прекрасно чувствовали ее отношение. — Допустим, кто-то завидовал вам… И поэтому ее убили? Чушь… к тому же я затрудняюсь сказать, кто из друзей мог бы нам завидовать. Вес люди состоявшиеся. Большинство куда богаче, чем я. Нет, такой мысли я не допускаю.

— А у вас как обстоят дела с врагами? Я ведь предупреждала, что буду задавать вопросы, на которые вам уже не раз приходилось отвечать.

— Никаких врагов.

— Вы занимаетесь бизнесом… — не отставала я.

— Бизнес у меня весьма скромный: рекламное агентство. Не подумайте, что я жалуюсь, дела идут хорошо. К тому же, если допустить, что враги все же существуют, какой смысл убивать мою жену, логич¬нее со мной разделаться.

Я пожала плечами.

— Предположим, это месть. Зная, как вы любите жену, убийца решил отобрать у вас самое дорогое…

— И ему это удалось, — кивнул Одинцов. — Вот только в голову никто не приходит. Кому я мог досадить до такой степени.

— И все же подумайте. Если это не ограбление, остается только одно…

— Спасибо, что не спросили: не было ли у меня или моей жены любовников? Следователь задавал этот вопрос.

— Его можно понять, — дипломатично заметила я.

— Я любил свою жену, и другие женщины меня не интересовали С того момента, как мы познакомились, я даже в шутку никогда ни с кем не флиртовал. А уж тем более не заводил интрижек. Ира была очень порядочным, честным человеком. Не терпела лжи в отношениях и никогда бы не простила мне… Я это прекрасно знал и не стал бы рисковать, даже если бы какая-то женщина мне понравилась. Исключено. Моя семейная жизнь меня вполне устраивала, Ирочку тоже. Если бы она кого-то встретила, уверен, не стала бы лгать и притворяться, а сказала бы мне об этом. Притворство не в ее характере. Мы по-настоящему любили друг друга. Понимаете?

— Понимаю. Тем более следует хорошо подумать, кому вы могли ненароком перейти дорогу. Конкуренты, обиженный клиент…

Одинцов уставился на меня, не моргая, мне показалось, он размышляет, стоит говорить или нет. Вздохнул и отвел глаза.

— Этот заказ в торговом центре «Заречный»… Сначала они обратились в другую рекламную фирму, но их не устроила цена. Я предложил свой проект, и мы смогли договориться. Черт… получается, я наговариваю на человека.

— Мы ведь хотим найти убийцу? — спокойно произнесла я. — Значит, должны проверить все возможные версии. Фамилия хозяина рекламного агентства?

— Миронов. Я едва с ним знаком, но он производит впечатление приличного человека, адекватного, уж точно. К тому же, если разобраться, дорогу я ему не перебегал. Это право клиента обратиться сразу в несколько фирм и выбрать ту, которая ему подходит.

— Насколько крупным был заказ?

Одинцов кашлянул, помялся, взял авторучку из Моих рук и написал сумму на листе блокнота. Я тихонько присвистнула — сумма впечатляла.

— Условия сделки разглашать не принято, — сказал Одинцов виновато.

— О коммерческих тайнах я наслышана. Что ж, думаю, господин Миронов был весьма огорчен.

Наверное. Тем более что был уверен: заказ достанется ему. Его двоюродная сестра работает ведущим экономистом в холдинге, которому принадлежит торговый центр.

— Он не угрожал вам?

— Нет. Мы с ним даже не встречались после этого. И, честно сказать, я и мысли не допускаю…

— Вам и не надо, сказала я и улыбнулась. — Для подобных мыслей у вас теперь есть я.

— И вы всерьез думаете, что…

— Вам нужно напрячься и вспомнить, у кого еще в последнее время был повод вас недолюбливать.

Я передвинула к нему блокнот и авторучку, он взглянул растерянно, будто думал, что я его разыгрываю, но моя физиономия была предельно серьезна. Авторучку он взял и погрузился в размышления. Я сделала еще заказ, к тому моменту, когда принесенный кофе был выпит, в блокноте появилось пять фамилий.

— Вот, — сказал Одинцов, протягивая мне блокнот. — Но там речь шла о гораздо меньших суммах. Потапов, последний в списке, был недоволен тем, как мы выполнили заказ. Претензии абсолютно надуманные, он просто не хотел платить. Пришлось подавать на него в суд. Дело мы выиграли. Речь шла о сумме в двести пятьдесят тысяч.

— На мировую он, как я понимаю, не пошел?

— Нет.

— Учитывая, что ему пришлось заплатить судебные издержки… он потерял примерно полмиллиона.

— Примерно так.

— Чем не повод затаить обиду.

— Господи, Феня… ничего, что я вас так называю? — спохватился он.

— Очень вам за это признательна.

— Я хочу сказать… допустим, тот же Потапов здорово разозлился, но убийство… встретили бы меня в темном переулке и надавали по шее, это я еще худо-бедно могу понять…

— У вас-то с головой проблем нет, оттого убийство кажется вам чем-то исключительным. Далеко не все могут похвастать здравомыслием. Встречаются люди, для которых убийство дело привычное, совесть их не мучает, хотя наказание, конечно, страшит.

— Как-то скверно я себя чувствую… наверное, все-таки не стоило…

— От вашего Потапова не убудет… если он не виноват.

— Я хочу знать, как вы собираетесь действовать?

— Начну приставать с вопросами к разным людям. Расследование на девяносто процентов как раз из этого и состоит. Есть еще погони и перестрелки, но, я надеюсь, это не наш случай.

— Вы шутите? — нахмурился он.

— Извините. Есть такая скверная привычка…

Следователю о людях в этом списке рассказали?

— Нет, — покачал он головой. — Удивляюсь, как я вам вдруг все это выложил. У вас, знаете ли, талант…

— Не уверена. Большая просьба, будьте со мной откровенны и не мучайтесь сомнениями, просто расскажите о любых подозрениях, если они вдруг возникнут.

— Я понял… да, хорошо.

— У Иры была близкая подруга? — повертев в руке блокнот, спросила я.

— Людмила Петренко, они вместе работали в библиотеке, но год назад она вышла замуж за военного и теперь живет в Томске. У нас много друзей, со всеми Ира прекрасно ладила…

— Я правильно поняла: ее подруги — это в основном жены или приятельницы ваших друзей?

— Да, именно так. Дефицита общения она не испытывала, если вы об этом, но Людмилу вспоминала часто, ей ее не хватало… Надеюсь, никого из наших друзей вы не подозреваете?

— Я далека от подозрений, просто пытаюсь кое-что уяснить для себя. Ира приехала из районного города, где еще недавно жила ее бабушка… Она часто ее навещала?

— Обычно ездила к ней во вторник. А в выходные мы навещали Ольгу Валерьяновну вместе. Если не отправлялись куда-нибудь еще. Наша бабуля долго не хотела переезжать сюда. Квартиру мы сдавали, а она, конечно, знала, что мы не расплатились за дом и деньги у нас нелишние. Еле-еле уговорили переехать. Теперь я об этом жалею. В родном городе ей, наверное, было бы легче. Разумеется, я стараюсь ее поддержать, заезжаю каждый день…

— В Голованове у Иры остались подруги? Насколько я знаю, только одна. Вера Семенова. Она была свидетельницей на нашей свадьбе.

— Она, а не Люда, которая сейчас в Томске? Выходит, они с Верой были очень близки?

— В юности, наверное, да. Но в последнее время вряд ли виделись часто. Вора была у нас от силы раз пять в этом ГОЛУ Летом мы ездили к ней на дачу: я, Ира и мой брат. Возможно, навещая бабушку, жена к ней заглядывала. Кажется, у Веры не все ладилось в личной жизни, с работой тоже были какие-то проблемы. Ира рассказывала, но я не особо вникал…

— Ну, вот, а вы говорили, завидовать некому вашему счастью… — усмехнулась я. — Она была на похоронах?

— Да, конечно. Ольга Валерьяновна ей позвонила…

— Она расспрашивала вас об убийстве?

— Не помню. Я вообще мало что помню из событий этого дня. Вроде бы вечером она к себе уехала. На девятый день приезжала, но только на кладбище. Ольга Валерьяновна всех собирала у себя, Веры точно не было.

— После этого она звонила, интересовалась результатами следствия?

— Мне не звонила. Возможно, Ольге Валерьяновне.

Мы немного помолчали, я видела, разговор Одинцова утомил, а еще в нем чувствовалось беспокойство, наверное, все еще переживал из-за фамилий в моем блокноте.

— Что ж, не буду больше мучить вас вопросами, по крайней мере, сегодня, — сказала я. — Вы сейчас живете в Сосновке?

— Нет, — резко ответил он. — Вряд ли я вообще Когда-нибудь смогу там жить… Придется дом продавать, хотя за реальную цену его не продашь. Но деньги меня не интересуют, лишь бы их хватило расплатиться с банком. Ненавижу этот дом, — выдохнул Одинцов, в глазах его стояли слезы, он торопливо смахнул их ладонью. — Извините… сейчас я живу у брата, наверное, позже сниму квартиру…

— Мне бы хотелось взглянуть на дом.

Он потянулся к куртке, достал из кармана ключи И отдал мне.

— Вам придется сделать это без меня, — сказал твердо. — Вот адрес. — Он нацарапал адрес в блокноте, окинув быстрым взглядом мои записи. Там ничегошеньки не было, кроме фамилий и двух грустных смайликов. Должно быть, это его разочаровало. Надеюсь, он не рассчитывал, что я найду убийцу уже к вечеру?

В возможности сделать для него что-то путное я в тот момент здорово сомневалась, хоть и не спешила признаться в этом. Особых талантов к сыскному делу я за собой не знала, а тут и вовсе зацепиться не за что. Бизнесмен Потапов убил чужую жену, лишившись полумиллиона рублей? Чего на свете не бывает, но как-то сомнительно. Сумма, которую Миронов мог получить, выполнив заказ в торговом центре «Заречный», куда внушительней, но если бизнесмены начнут резать друг друга по любому поводу, вести какие-либо дела будет попросту невозможно.

Я убрала блокнот и ключ в сумку, Одинцов воспринял это как сигнал к окончанию разговора и поспешно сказал:

— Мы не обсудили ваш гонорар.

— Для начала мне нужно убедиться, что я способна помочь…

— Но вы тратите свое время…

— Если оно не будет потрачено впустую, вы его оплатите.

— Но ведь вы… вы постараетесь? — Как видно, Одинцов относился к породе людей, искренне считавших, что стараться можно только за деньги. Он вдруг смутился и добавил: — Извините, я просто… я…

— Я буду очень стараться.

Он подозвал официантку, расплатился за кофе, оставив щедрые чаевые, встал и подал мне пальто.

— Куда вас отвезти? — спросил, когда мы вышли на улицу.

— Спасибо. Я немного пройдусь.

— Вы мне позвоните? — помявшись, сказал он.

— Конечно, — кивнула я и побрела по улице. На углу оглянулась: Одинцов стоят возле своей машины и смотрел мне вслед. Очень может быть, уже сожалея, что со мной связался: помощи от меня с гулькин нос, а душу я ему своими вопросами растревожу. Кстати, правильно подозревает. Вот если бы за дело взялась сестрица… Может, она проявит человеколюбие и придет мне на помощь? А потом достанет нравоучениями и нытьем, что я ее от важных дел отрываю. Нет уж, как-нибудь без нее обойдусь.

Опять пошел снег, падал пушистыми хлопьями, которые таяли под ногами. Я вскинула голову, почувствовала влагу на своем лице, слизывала снежинки с губ… Интересно, в Питере сейчас тоже снег? Питер не Сочи, почему бы не быть снегу? Сесть на поезд… стоп. Вот уж чего не следует делать, так это увлекаться подобными мыслями. Все равно никуда не поедешь… Стас принял решение, и он прав. Ничего уже не поправить, не изменить. У него оказалось куда больше мужества признать это. А я вопреки всякой логике до сих пор на что-то надеюсь.

Тут я сообразила, что стою в луже, покрытой снегом, топаю ногами, разбрызгивая холодную жижу под недоуменными взглядами прохожих. Запросто могут принять за чокнутую. Хватит соплей, думай о деле. Я зашагала быстрее, сосредоточившись на недавнем разговоре. Человек верит, что ты способна помочь, ну так хотя бы попытайся. Все-таки это глупость, неужто он всерьез думает, что мы, то есть в данном случае я смогу найти убийцу, которого следаки до сих пор не нашли?

Граждане наши в массе своей не расположены особо доверять правоохранительным органам, вот и хватаются за соломинку, как тот же Одинцов: встретил меня в квартире Ольги Валерьяновны и, вспомнив, что моя сестра адвокат, поспешил к нам. Небось еще себя уверил, будто наша встреча произошла не просто так, а по божьему промыслу, и есть в ней некий смысл и указания на дальнейшие действия. Попробуй после этого вежливо послать его к черту. Неизвестно, как бы я поступила на месте Одинцова и к кому бы побежала… Парень просто раздавлен горем, это видно… У дворника алиби… Зацепок никаких, пять фамилий в блокноте — вот и все.

Проверить бизнесменов, конечно, надо, но я была почти уверена — потрачу время впустую. Убийство совершено с особой жестокостью, одиннадцать ножевых ран, располосованное лицо… Похоже это на месть конкурентов? Черт знает этих бизнесменов… хотя среди моих знакомых воротил бизнеса психов не наблюдается. Не считая Берсеньева, но и тот вовсе не псих, а изворотливый и хладнокровный сукин сын. Кстати, интересно, что бы он сказал по поводу этого убийства? Ищи бабло — вот что. С его точки зрения, люди убивают себе подобных по трем причинам: первая, и самая распространенная, — деньги. Две другие он не называл, с глумливым видом заявив: «Надо подумать». Берсеньева, слава богу, нет рядом, а вот точку зрения следствия не худо бы выяснить. Должна ведь она у них быть. Соваться к отцу бесполезно, значит, пойдем иным путем.

Само собой, первым на ум пришел бывший муж, ныне счастливый семьянин и глава следственного комитета нашего города. Разговоры о своей работе он терпеть не может, зато ко мне испытывает необъяснимую симпатию. Тем более удивительную, что ничего особенно хорошего из нашей недолгой совместной жизни вспомнить не удалось. Хотя все познается в сравнении.

Я взглянула на часы и потянулась за мобильным, очень надеясь застать Олега на службе. Его супруга меня не жаловала и даже ревновала, оттого мои звонки не приветствовала. Олег не ответил, а я вздохнула, знать не зная, что делать: возвращаться в родную контору или выждать и еще раз позвонить. Тут раздался веселый мотивчик, на дисплее высветилось имя, а я удовлетворенно кивнула: Олег.

— Привет, — сказал он. — Звонила?

— Пришло озарение свыше: ты просто жаждешь меня увидеть.

— Да? — насторожился он.

— Значит, не жаждешь. А жаль.

— Вообще-то я уже двигаю к парковке и особо Торопиться домой повода нет. Можно пивка выпить.

— Я весь день мечтала о пиве.

— Ты ж его терпеть не можешь.

— Уже нет. Куда прикажешь явиться?

— Ты на машине? — Не-а.

— Тогда я тебя заберу.

Закончив разговор, я побрела к троллейбусной остановке дожидаться Олега. Под козырьком можно спрятаться от снега. Головной убор я не ношу принципиально, волосы намокли, за шиворот капало, и вообще хотелось побыстрее оказаться в тепле и уюте, сменив одно кафе на другое. Заправские сыщики ИЗ баров не вылезают, если верить художественной литературе.

Олег появился минут через пятнадцать. Возле остановки притормозил новенький джип «Лексус», пассажирская дверь приоткрылась, и я услышала голос бывшего:

— Эффи… — Звал он меня на иностранный манер, и поделать с этим ничего невозможно.

— У тебя новая машина, — сказала я, юркнув в спасительное тепло.

— Купил на прошлой неделе.

— Классная тачка. Поди стоит кучу денег. Значит как жизнь, можно не спрашивать.

— Ты на что намекаешь? — хмыкнул Олег и поцеловал меня куда-то в переносицу.

— Боже избави, я точно знаю: ты безгрешен.

— Если честно, грешки имеются, но несущественные. А денег на тачку тесть отвалил. Расщедрился. Но уже успел достать, каждый вечер интересуется как машина. А я каждый вечер его покорнейше благодарю. У тебя как дела? Замуж не собираешься?

— Пока нет.

— И правильно. Подожди маленько, может, я разведусь.

— Лучше не надо.

— Не бойся, шучу, — засмеялся Олег. — А, между прочим, жаль. Верно говорят: первая жена богом дана, все последующие сама знаешь от кого. Моя орет каждый вечер из-за такой ерунды, что потом самой стыдно… может, мне любовницу завести, а?

— Попробуй, но орать она вряд ли перестанет. Опять же, зная твою благоверную…

— Ага. Скандал может закончиться летальным исходом.

Занятая разговором, я не очень-то наблюдала за дорогой. Мы въехали на парковку рядом с двухэтаж¬ным зданием. Неоновая вывеска над стеклянными дверями читалась бы как «Золотой фазан», гори в ней все буквы. Ниже помельче светилось: «Пивной бар».

— Это достаточно злачное место? — спросила я, не уверенная, что хочу там оказаться, мой бывший — мужик экономный, хоть и ездит теперь на «Лексусе».

— Пиво отличное, это я гарантирую.

Мы вышли из машины, поднялись на три ступени, Олег предупредительно распахнул передо мной дверь. Худшим опасениям не суждено было сбыться. Бар выглядел вполне прилично. За ближайшим столиком из темного дерева сидело человек шесть мужчин в костюмах и ярких галстуках, под рукой каждого мобильный, я насчитала четыре айфона. Бизнесмены на отдыхе. Стайка молодежи, по виду студенты. Дальше бородатые дяди в толстовках, в общем, вполне демократичное заведение, куда скромной девушке зайти не стыдно. Олег оглядывался, выискивая свободный стол. Таковой обнаружился в самом углу, туда мы и направились. К нам тут же подошел официант, мужчина лет двадцати пяти в ярко-красной рубахе и синем фартуке почти до щиколоток. Олег заказал себе пиво и насмешливо взглянул на меня.

— Кофе у вас есть? — спросила я.

— Конечно.

— Ну, выкладывай, чего тебе от меня надо, — заявил бывший, как только официант удалился.

— Соскучилась. Потянуло к родному человеку.

— Ладно врать-то…

Я поскребла в затылке и предложила:

— Могу расстегнуть блузку, бюстгальтера на мне нет.

— Зачем? — опешил бывший.

— Я тут в одной книжке прочитала: хочешь чего-то добиться от человека, сделай ему неожиданное сексуальное предложение. Правда, есть куда более простой способ, а главное, проверенный — подкуп. Но в данном случае вряд ли прокатит. Ты взяток не берешь, о чем и знаю доподлинно. Мое сексуальное предложение достаточно неожиданное?

— Черт, — покачал головой бывший. — Я уже успел отвыкнуть от твоих шуточек.

— А я не шучу. Ну, так расстегнуть или нет?

— Лучше не надо. Так и быть, помогу безвозмездно.

Ты благородный человек. Тогда переходим к делу. Меня интересует убийство Ирины Одинцовой.

— И что в нем такого? — хмыкнул Олег.

— Хороший вопрос.

— На кой черт оно тебе сдалось?

— Сегодня к нам в контору заглянул муж убитой.

— Вона как… решил, что ему адвокат понадобился?

— А ты как считаешь? Олег пожал плечами:

— Дело мутное. Он теперь ваш клиент?

— Вроде того.

— Вроде того… — передразнил бывший. — Объясни толком.

Я, как могла, объяснила.

— Парень беспокоится, что, выпустив на волю единственного подозреваемого, вы ополчитесь на него. Агатка, прежде чем дать согласие представлять его интересы, отправила меня разведать обстановку.

— Разумно.

— К тому же мы были немного знакомы с его женой.

Неудивительно. У тебя полгорода в знакомых. Нам принесли заказ, Олег выпил пиво и заметно подобрел, по крайней мере, испытывать мое терпение не стал и на призыв по возможности доходчиво растолковать, что Одинцову в ближайшее время стоит ждать от жизни, охотно заговорил:

— Я же тебе сказал: дело мутное. Послушать муженька — так жили они душа в душу, врагов не имели. Версия напрашивается сама собой: ограбление. В этом коттеджном поселке люди живут небедные. Допустим, грабитель не ожидал встретиться с хозяйкой и запсиховал. Но одиннадцать ножевых ран — это все-таки слишком. Плюс располосованное лицо. Больше походит на месть.

— Женщина сопротивлялась?

— Похоже, что нет. Предположительно все выглядело так: убийца вошел и неожиданно для нее нанес удар, после которого сопротивляться она уже не могла. И он в свое удовольствие резал ее на куски. Это в правилах грабителей? К тому же, по словам Одинцова, ничего похищено не было.

— Может, убийца просто не успел обыскать дом? Одинцов последний раз звонил в одиннадцать двадцать пять, а в двенадцать ноль-ноль был дома. Убийство произошло в этот промежуток. Убийца услышал, как подъехала машина, и сбежал.

— Звонок действительно имел место, мы проверяли. А все остальное…

— Что там за история с дворником?

Олег вновь чертыхнулся сквозь зубы.

— Журналюги нам уже всю плешь проели с этим таджиком. Дошло до того, что обвинили в расизме.

— Надо же им что-то писать…

— Короче, дворник жил в поселке, у него комната в административном здании. Там сидят охранники, рядом кабинет начальника ТСЖ и бухгалтера. На работу его взяли за три месяца до убийства. Парень двадцати двух лет, приехал в Россию недавно, по-русски почти не говорит. Никаких проблем с начальством, а тем более с жителями у него не было. Но соседи замечали, что он часто болтается возле дома Одинцовых. В то утро его тоже видели. Узнав об убийстве, соседи тут же об этом сообщили. Ко всему прочему, в нескольких метрах от забора нашли его куртку, заваленную сучьями: куртка вся в крови. Экспертиза показала — это кровь убитой. На вопросы он отвечал невразумительно.

— А переводчика пригласить не потрудились?

— Потрудились, — нахмурился Олег. — Мужиков тоже понять надо: женщину буквально на куски разрезали, молодую, красивую, и все вроде указывало на этого таджика.

— Рискну предположить: ему здорово наваляли, и признание он с перепугу подписал?

— Потом заявил, не знал, что подписывает. Утром появился его брат с адвокатом. Брат в России уже семь лет, работает у Климовой шофером. Слышала о такой?

— Нет.

— Повезло. Есть в нашем городе бизнесвумен, ничего особенного собой не представляет, но скандалистка страшная. И со связями. Бабе за пятьдесят, ни детей, ни мужа, то есть муж был, но уже давным-давно сбежал. И шофер, по слухам, не только шофер, но и постельничий. Начал сюда родню потихоньку перетаскивать, но Климова их в своем доме видеть не желала, вот и распихивала по разным углам. Место дворника в коттеджном поселке, считай, золотое: зарплата вполне приличная плюс комната. Узнав об аресте брата, ее возлюбленный бросился на помощь, а она тут же развила бурную деятельность.

— И что смог рассказать подозреваемый, когда ему предоставили такую возможность?

— «Очень красивый женщин», вот что, — хмыкнул Олег. Оказывается, Одинцова любила отдыхать в своем зимнем саду, а дворник на нее любовался. Возле веранды отпечатков его обуви было предостаточно, но в доме ничего.

— Он топтался возле веранды, а она этого не заметила?

— Женщина в тот момент, по его словам, находилась в комнате, но шторы были раздвинуты.

— И он за ней подгладывал?

— Именно так. Прискорбное поведение, но за это не сажают. Потом она вышла на веранду, где у них зимний сад, и ему пришлось убраться. На момент убийства у него есть алиби.

— А куртка?

— Утверждает, что куртку потерял за неделю до этого. От трудов вспотел, повесил ее на заборе, а когда вернулся, ее там не оказалось.

— У тебя не создается впечатление, что некто дворника подставлял и курткой с этой целью запасся заранее?

— Создается. А кому проще всего куртку позаимствовать? Жителю поселка.

— Или человеку со стороны, который, задумав убийство, вел за поселком наблюдение.

— Короче, таджика мы выпустили, а новым подозреваемым пока не обзавелись.

— Выходит, либо чья-то месть, либо все-таки ограбление.

Олег огляделся и заговорил тише: — Возле забора со стороны леса нашли тряпку со следами эфира.

— Убийца рассчитывал усыпить жертву? — нахмурилась я.

— Но почему-то передумал. Кстати, еще одно косвенное доказательство в пользу невиновности дворника. Где он мог раздобыть эфир? Парень сидит В поселке безвылазно, а вот у Одинцова в мастерской всякой химии пруд пруди.

— А если тряпка не имеет отношения к убийству?

— Не смеши.

— Довольно глупо ее выбрасывать. Это ведь след. Убийца ее потерял, когда лез через забор?

— Через забор лезть не надо, как раз за их домом калитка. Замок магнитный, ключи, заметь, есть у всех жителей поселка.

— Но и постороннему его открыть не проблема.

— Допустим. Если жертва не пыталась оказать сопротивления, следовательно, увидев убийцу, не испугалась.

— А это значит, он, скорее всего, был ей знаком, — кивнула я. И ее не удивило, что муж, а ты намекаешь, будто это был он, появился через дверь на веранде, а не как нормальные люди, через входную дверь?

— А почему это должно удивлять? Прогулялся человек по своему участку… Кстати, зря ты решила, что главный подозреваемый теперь Одинцов. На веранде нашли отчетливый след мужского ботинка сорок третьего размера. У Одинцова сорок первый.

— Значит, был кто-то третий? — насторожилась я.

— Без сомнения. И не только возле дома, но и в комнате женщины. Отпечатки пальцев на журнальном столе и подлокотнике дивана. Вполне отчетливые, свежие.

— Логично предположить, что это отпечатки убийцы, — сказала я.

— Логично предположить, что убийца позаботился бы их уничтожить.

— К счастью, не все такие умные, не то висяков у вас оказалось бы куда больше…

— Накануне у Одинцова были гости, и отпечатков в доме мы нашли предостаточно.

— Значит, убийца действовал спонтанно, а убрать за собой не успел, потому как явился Одинцов.

— Если вы рассматриваете версию, что некто третий — любовник Ирины, и Одинцов, вернувшийся не вовремя, их застукал, там должны быть два трупа.

— А что любовнику мешало вовремя смыться, раз Одинцов звонил перед своим появлением?

— Узнав об убийстве, он бы пришел в полицию.

— А это уж по обстоятельствам. Предположим, он женат и не хочет неприятностей. Подружку уже похоронили, ей не поможешь, а о себе, любимом, стоит подумать.

— Тогда он просто сволочь.

— Что тоже не редкость. Однако опрос знакомых дал нулевой результат. Их послушать: убитая была сама добродетель.

— А ты в этом сомневаешься?

— С какой стати? И засадить Одинцова не тороплюсь. Наше дело убийцу искать, кто бы он ни был. Говорю, дело мутное, имеющиеся у нас факты можно трактовать по-разному. Возьмем Одинцова: он является домой, видит труп жены и только через двадцать пять минут звонит в «Скорую». Чем он занят все это время? По его словам, свалился в обморок, потом ползал возле жены в умопомрачении. Определить с точностью, когда произошло убийство, невозможно, это только в кино бывает. Вне всякого сомнения, женщину убили за несколько минут до его появления или все-таки уже после? Орудие преступления не найдено, хотя все тщательно осмотрели. Но у Одинцова было время от ножа избавиться. Однако, как он это проделал, я представить затрудняюсь. Приехавшая «Скорая» обнаружила его рядом с трупом, Одинцов был весь в крови. Выпачкался, рыдая над женой, или это произошло в момент убийства? Вот так примерно обстоят дела. Фифти-фифти. И то, что он к сестрице твоей побежал, тоже можно расценить двояко. Запахло жареным, вот и решил заблаговременно позаботиться об адвокате или невинный человек опасается следственной ошибки и рассчитывает на помощь? Поди разберись. Но мы, конечно, разберемся, можешь не сомневаться.

— Значит, либо муж, либо гость, оставивший отпечатки. Кем он может быть?

— Вот тут пока полный голяк. Образцовая пара, никаких порочащих связей. Врагов тоже никаких. Бизнес у него прибыльный, но не настолько, чтобы кто-то на него позарился.

— Одинцов увел из-под носа выгодный заказ у типа по фамилии Миронов.

— Знаю. К Миронову присмотримся, но пока нет причин его подозревать. Мужик нормальный, Одинцову искренне сочувствует, а к потере заказа отнесся философски, никто из окружения не слышал никаких угроз, матюгнулся человек пару раз, что вполне естественно.

— Есть еще Потапов, к примеру.

— Есть, но это вообще смешно.

— Мне — нет.

— Не волнуйся, ему мы тоже уделим внимание.

— Значит, единственная зацепка — отпечаток ботинка и пальчики в комнате Ирины. А пустить собаку по следу не пытались?

— Умников развелось, — фыркнул бывший. — Ты наш народ знаешь? Увидели «Скорую» — проявили любопытство. К тому моменту, когда приехала следственная бригада, вокруг дома уже толпа стояла, затоптали все, что могли. Хорошо, хоть на участок не сунулись. И все дружно предлагали линчевать дворника… Вести туда собаку — значит напрасно беспокоить животное. А теперь давай поговорим о чем-нибудь приятном, — улыбнулся Олег. — Убийства мне и на работе надоели, чего ж о них за пивом говорить.

— Можешь рассказать о своей семейной жизни, — милостиво предложила я.

— Нашла приятную тему, — скривился бывший, взглянул на часы и пригорюнился: — Время за пивом летит незаметно. Пора домой, а то благоверная начнет звонить. Куда тебя подбросить?

— Я сама доберусь…

Из бара мы вышли вместе, поразмышляв, я все-таки решила принять щедрое предложение Олега и загрузилась в его машину. Снегопад закончился, но температура опять плюсовая и на тротуаре невообразимая каша, при одном виде которой мысли о прогулке мгновенно испарились.

— Домой? — спросил Олег, заводя машину.

Я прикинула, где бы хотела оказаться. В удручающе малюсеньком списке моя квартира не значилась. С подругами следует встречаться в ином расположении духа. Остается сестрица. Уже довольно поздно, но Агатка, скорее всего, еще на работе.

— Отвези в контору.

— Дурное влияние сестры, — усмехнулся Олег. — Не успеешь оглянуться, как превратишься в трудоголика.

— Агатке с детства твердили, что труд сделал из обезьяны человека, она и поверила. Теперь считает, что противоположное утверждение тоже верно: не будешь работать и превратишься в обезьяну. Хотя я не против побыть мартышкой.

— Только не в нашем климате, — хохотнул Олег.

— Это точно…

Окна Агаткиного кабинета призывно светились.

— Похвальное трудолюбие, — заметил Олег. — Передай привет.

— Обязательно.

Мы братски расцеловались, и я вышла из машины. Не успел бывший отъехать, как свет в окнах сестрицы погас, и вскоре она показалась в дверях. Увидев меня, Агатка нахмурилась.

— Чего торчишь под дверью и добрых людей пугаешь…

— Борюсь с искушением: долг требует вернуться к работе, здравый смысл советует смыться.

— Здравый смысл к тебе отношения не имеет.

Мы потопали к парковке, где стояла машина сестры.

— Только не вздумай рассказывать мне о своих достижениях, — предупредила она, устраиваясь в водительском кресле. — От своих проблем башка раскалывается.

— Нет никаких достижений. Бывший считает, Одинцов вполне мог убить жену.

— Ну, умом-то твой бывший никогда не блистал, не то бы на тебе не женился. Однако, по статистике, женщин чаще всего убивают мужья. Или любовники.

— Не похож он на убийцу, — со вздохом сказала я.

— Значит, собери доказательства его невиновности. — Тут Агатка посмотрела на меня и улыбнулась. — Физиономия у тебя хоть и скучная, но вполне человечья. Беготня пошла на пользу.

Ее слова окончательно убедили в том, что сестрица, милостиво разрешив мне бегать по городу, затеяла избавить меня от мук любви и, как следствие, затянувшейся депрессии. Большое ей за это спасибо. — А ты чем хандру лечишь? — не без ехидства спросила я.

— Работой. Тебе такое слово незнакомо.

Я пригорюнилась и отвернулась к окну. «Сестрица у меня молодец. Решила плюнуть и забыть — так и сделала. А мои стойкость и выдержка, где загуляли? Такой пример перед глазами… Ничего, с силами соберемся и покажем, что мы тоже не из пластилина. Жила я без Стаса столько лет и еще проживу. Куда ж деваться? Смотри как заговорила. Это пока Агатка рядом, ты хорохоришься. Героиня, мать твою… Хоть сейчас на баррикады. В одной руке знамя, в другой ружье… Надо поинтересоваться у Одинцова: оружие, случайно, в доме было? Неужели он жену убил…»

— Останешься у меня ночевать? — спросила Агатка.

— А надо?

Она пожала плечами.

— За тобой все-таки лучше приглядывать. Ясно, значит, по ночам ей тоже неуютно.

— Дашь взаймы пижаму?

— И пижаму, и тапочки, — ответила сестрица и опять улыбнулась.

Квартира у Агатки большая, при желании можно приютить десяток гостей. Я бы могла лечь на диване в кабинете, но, получив пижаму, устроилась в ее постели. Сестрица не возражала. Легла рядом, закинула руки за голову и уставилась в потолок. В темноте видеть ее лицо я не могла, но доподлинно знала: хмурится сестрица. Если брови не насупишь и челюсть как следует не стиснешь, непременно разревешься.

— Эй, — позвала я с внезапной робостью. Она повернулась. — Знаешь, чего я боюсь: вдруг мама права? Мы закончим жизнь одинокими старушенциями.

Мы можем завести пуделя, одного на двоих.

— Остроумно.

— Если бы ты всерьез хотела, давно бы вышла замуж.

— Точно, хмыкнула Агатка. — Проблема в том, что замуж я хочу за конкретного человека, а он далек от мысли на мне жениться.

— Может, передумает.

— Может. Со своими проблемами я как-нибудь справлюсь. Меня куда больше волнуют твои.

— У меня нет проблем. Кончились.

— Как же. Свистнет твой Стас, и ты опять к нему побежишь. Побежишь?

— Он не свистнет, и я никуда бежать не собираюсь. Я вообще решила замуж выйти. Правда, пока не знаю за кого. Но надеюсь, на днях подвернется что-нибудь подходящее. А там, глядишь, и тебя пристрою. Так что пудель нам не понадобится.

— Балда, — смеясь, сказала Агатка, обнимая меня, а я немного повозилась, устраиваясь поудобнее, и закрыла глаза.

Утром Агатка плескалась в ванной, а я готовила завтрак. Когда она появилась в кухне, стол был накрыт. Запах кофе витал в воздухе, вилки лежали на цветастых салфеточках. Окинув взглядом плоды моих трудов, Агатка усмехнулась.

— Судя по всему, на работе я тебя сегодня не увижу, — сказала она, плюхаясь на стул.

— Отчего же? Хотя направление твоих мыслей мне нравится. Я кое с кем планировала встретиться. Хочешь, расскажу?

— Не хочу. Шерлок Холмс у нас сегодня ты, а я на роль Ватсона не гожусь. Он глуповат, а у меня ума палата. Так что обходись как знаешь.

— И на том спасибо, сестрица. Может, все-таки звякнешь мадам Савельевой, чтоб она встретила меня с распростертыми объятиями? А еще было бы здорово узнать местонахождение дворника…

— Может, ты тогда до обеда подремлешь, а я побегаю? Делать-то мне все равно нечего…

Агатка не только позвонила Савельевой, но была так любезна, что лично доставила меня к салону красоты.

— Дерзай, — буркнула мне на прощание, и я потопала к стеклянным дверям, гордо вскинув голову, чтобы видела сестрица: я бреду сквозь ненастья этой жизни, не теряя бодрого мужества.

Сбоку висела скромная вывеска «Салон «Афродита». Работу здесь начинали в девять, я прибыла как раз к открытию и очень надеялась, что хозяйка уже здесь. За стойкой блондинка лет двадцати пяти что-то терпеливо объясняла даме в мехах.

— Здравствуйте, — сказала я громко, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Одну минуточку, — кивнула мне блондинка. Тут из боковой двери показалась сама хозяйка Римма Савельева.

— Фенечка, — заголосила радостно, не иначе как рассчитывала на клиентку. Зря. Впрочем, не худо бы заглянуть к косметологу, говорят, это не только благотворно сказывается на внешности, но и способствует оптимистическому отношению к жизни. — Ага-га предупредила, что ты придешь. — Она окинула меня цепким взглядом и затараторила: — Мастера у нас прекрасные, Оля и стрижет, и красит великолепно, она как раз свободна. Процедуры по телу тоже можно сделать прямо сейчас. К косметологу придется записываться. Они у нас нарасхват.

Она еще минут пять расписывала достоинства своих мастеров, а я с тоской подумала: наверное, выгляжу хуже не бывает, если, по мнению Римки, все они мне срочно понадобились. Сестрица тоже хороша, могла бы сообщить, зачем я сюда пожалую…

— Отлично, — кивнула я, когда мне в руки сунули пухлую папку с перечнем всех возможных процедур. — Агатка не сказала, по какой нужде я здесь? — Римма похлопала ресницами, пытаясь отгадать, что еще способна для меня сделать, я вздохнула и продолжила: — Собственно, я пришла задать пару вопросов. Касаются они Одинцовых. Ты ведь дружила с Ириной?

Растерянности в Риммином лице прибавилось.

— Дружила… — кивнула она. — А в чем дело?

— Одинцов теперь наш клиент, — соврала я, впрочем, совсем уж откровенным враньем это не было. — Вот Агатка и отправила меня задать тебе вопросы. — Сестрицу я приплела, чтобы придать себе значимости. Все Агаткины знакомые ее малость побаивались, и портить с ней отношения Римма точно не рискнет.

— Идем в мой кабинет, — кивнула она и летящей походкой отправилась по коридору, я едва за ней успевала.

Кабинет оказался совсем крохотным, стол, два кресла, стеллаж с папками. Римма устроилась за столом, убрала с лица прядь волос и уставилась на меня. Чувствовалась в ней нервозность. Я сняла пальто, бросила его на спинку кресла, давая понять, что отделаться от меня за пять минут не получится, села и улыбнулась.

— Ты давно Одинцовых знаешь?

— Его лет семь, Ирину с того момента, как они начали встречаться. Мой тогдашний гражданский муж, чтоб его черти слопали, с Генкой дружил, ну, он к нам и захаживал. Потом муженек мой свалил в Германию за лучшей жизнью и вскоре потерялся. Обещал меня к себе забрать, как только устроится. Видать, еще не устроился, всего-то три года прошло, ждем-с. Не столько его, сколько двенадцать тысяч евро, которые он прихватил, чтоб новую жизнь начать. Но на наши отношения с Генкой бегство супружника никак не повлияло. Он, кстати, и от него прячется, может, думает, я внезапно нагряну, его адрес разузнав. Очень надо. Денег-то, конечно, жалко, а этого козла нисколечко. Одинцов — добрая душа, пытался его отыскать, когда в Германию ездил, общих знакомых обзванивал…

Сообразив, что о бывшем Римка способна говорить бесконечно, я поспешила прервать словесный поток:

— Значит, ты неплохо их знаешь? И Одинцова, и его жену?

— Само собой. Я к ним на дачу ездила, почти каждый выходной, пока они ее не продали. Деньги на дом собирали, вот и пришлось продать. Да и зачем им дача, если дом, считай, в лесу. И так встречаемся часто: праздники, дни рождения. Накануне, ну, перед тем, как все случилось, мы у них в гостях были.

— Мы — это кто?

— Я, бойфренд мой, Костя Шмелев с женой и Ступкин. Этот без жены был, она к матери с дочкой уехала, еще Генкин брат, Витька.

— По какому поводу собирались?

— Да без повода. Ира у меня обслуживалась за неделю до этого. Слово за слово, она и говорит: приходите в гости. Посидим, выпьем… Она хлебосольной была, компании любила, но уже который год дома сидела, общения ей малость не хватало.

— Одинцов не хотел, чтобы она работала?

Римма пожала плечами:

— Ничего подобного не слышала. Ирина библиотекарь но образованию, зарплата — одно название, не работа, а благотворительность.

— Но ведь можно было другую работу найти.

— Наверное. Но если не искала, значит, все их вполне устраивало. Они вообще жили душа в душу, я тебе так скажу: если б Ира чего захотела, Генка возражать бы не стал. Он на нее только что не молился.

— А она?

— И она его любила. Я, признаться, глядя на них, по-хорошему завидовала. И не я одна. Отличные ребята, любят друг друга, всегда вместе. Раньше Одинцов с моим раз в неделю в баню отправлялся, считай, каждый выходной на рыбалку, во вторник — пиво в «Бюргере», в пятницу — водка, могли загулять до субботы и воскресенье прихватить. Вот скажи, чего моему козлу не жилось?

— Так ведь козел, — пожала я плечами.

— Это точно, — вздохнула Римма. — Короче, как только Одинцов женился, все эти тихие мужские радости сразу побоку, мой-то еще злился, все подкалывал: подкаблучник, за юбку бабы держишься. Они и отдыхать вдвоем ездили, без всяких там друзей, шумных компаний, устраивали себе медовой месяц. Даже брата Генка не брал, хотя обычно везде с собой таскает…

— Брат у него инвалид?

— Ну, ходит, слава богу, на своих ногах, и с головой вроде порядок. У него с детства какое-то нервное заболевание, начинает задыхаться ни с того ни с сего, аж до обморока. А наши врачи, известное дело, вместо того чтоб до причин докопаться, сбагрили парня на инвалидность, и все дела. Генка к кому только ни обращался, он ведь младшему вместо отца, мать у них погибла, когда Витьке лет четырнадцать было. Само собой, на больного мальчишку это не лучшим образом подействовало. Зато руки у него золотые, что угодно починит. Тем и живет. Со здоровьем у него последнее время вроде бы наладилось. Но сверстников он сторонится и вообще… нелюдимый, одним словом, хотя с нами ведет себя совершенно нормально. Привык, наверное. Ирина его очень жалела, она деваха добрая. Жил Витька отдельно, после свадьбы молодые квартиру снимали, чтоб его не стеснять, ну и самим вольготно себя чувствовать.

— У Одинцовых не было детей. Какие-то проблемы? — вновь спросила я.

— Вряд ли. Жили ребята для себя. Может, попозже созрели бы, родили. Ира, она ведь за Генкой ходила, точно он малое дитя. Геночке надо то, Геночке надо се… Каждый день по три салата настругает, напечет, наварит, рубахи нагладит. Другие бабы от домашней работы стонут, а ей все в радость. Она такая… семейная, оттого и на работу не шла.

— Ирина ведь красавица, кто-нибудь из друзей мужа на нее заглядывался?

— Если только мой, он на всех заглядывался. Это я бывшего имею в виду. А остальные — нет. Во-первых, мужики-то все женаты, и с мозгами порядок, то есть приключений на задницу не ищут. Во-вторых, ша повода никогда не давала. Другие, знаешь, как начнут языком мести о мужиках и прочем, чаще в лутку, конечно. Но она даже в шутку ничего подобного не говорила. Настоящая любовь бывает только раз в жизни — вот так. Это ее слова, не мои. А если ж девки очень язык распустят, встанет и тихо смоется, не выносила подобных разговоров. Вот скажи: где в жизни справедливость? Такая любовь, и в один день ничего не стало. А рядышком живут ни богу свечка, ни черту кочерга… Генку ужас как жалко, он ведь иссох весь, одни глаза остались. Каждый день к ней на кладбище ездит, уж скорей бы год прошел, после годин, говорят, легче.

— А ты не замечала незадолго до убийства в поведении Одинцова чего-то необычного? Может, нервничал, переживал?

— Мы последний месяц практически не виделись, все, знаешь, не получалось. Поэтому Ирина нас в гости и позвала. А до этого вел он себя как обычно. Мужик он не очень разговорчивый, но проблемы скрывать бы не стал. Когда он с Потаповым судился, есть у нас в городе такой придурок, так вот, мы были в курсе всех событий. Не то чтобы Генка болтал об этом всем кому ни попадя, но нам рассказывал.

— Ты знакома с подругой Иры, Верой Семеновой?

— С Веркой? Знакома. Баба с прибабахом, но веселая. На свадьбе у них свидетелем была. Она где-то в районе живет, виделись в основном в Ирин день рождения.

— Что значит — с прибабахом? — спросила я.

— Шило у нее в одном месте торчит, и идеи появляются одна другой гениальнее. То ателье откроет, то прачечную. То пойдет итальянский учить. Спроси, зачем? Такое погонит… Секонд-хендом торговала… Потом салон красоты открыла. Звонила мне, консультировалась. В общем, сто дел сразу, и ни одного до конца не доведет. В личной жизни тоже полный звездец. На похоронах сказала, что маникюрщицей работает, Я даже вопросов задавать не стала: это в ее духе, из одной крайности в другую — то бизнес-леди, теперь вот маникюр. Надеюсь, итальянский ей очень пригодился.

— С Ирой у них какие были отношения?

— Да если б я не знала, что подруги, подумала — сестры.

— У Веры жизнь — полосатая тельняшка, у Иры — безоблачное счастье…

— Не-е-ет, — протянула Римма. — Незаметно было, чтоб одна другой завидовала. Верка хоть и без царя в голове, но веселая, а потом, у нее настрой всегда оптимистичный: завтра все будет супер. Между прочим, правильно. Я вот тут книжку прочитала… — Минут десять Римма пересказывала мне содержание книжки: очередная брошюра по позитивной психологии, я в нужных местах согласно кивала и пыталась решить, какой еще вопрос следует задать. Все вроде бы ясно: они любили друг друга, но умереть в один день им не пришлось. Может, зря я копаюсь в чужом белье и Иру действительно убил грабитель, которого спугнул Одинцов? Взял грех на душу и ничем не поживился. Представляю, какие муки испытывает несчастный муж: приди он на пятнадцать минут раньше — и смог бы Ирину спасти. — Вот так, — закончила свой рассказ Римма и посмотрела на меня с сомнением, уж очень отстраненный вид у меня был. — А подстричься тебе все-таки надо, — добавила она.

— Да? Надо, так стриги, — сказала я, поднимаясь.

Внезапное решение объяснялось просто: я счи-тала совершенно справедливым оставить здесь малую толику тех денег, что платит мне Агатка (неизвестно за что, не преминула бы она добавить), к тому же новую жизнь логично начать со стрижки, а жизнь я начинаю новую, раз недавно поклялась покончить со старой — смотреть в будущее с оптимизмом, ставить пели и их достигать. А также читать соответствующую литературу для поддержания бодрости и упорства. Опять же не худо поразмышлять, куда двинуться в своем расследовании, в парикмахерском кресле это куда приятней, чем на улице, где серость и жижа под ногами.

Через два часа я покинула салон с новой стрижкой, убедив себя, что выгляжу теперь намного привлекательней и к новой жизни готова. А вот с гениальными идеями было туго, ни одной в голову так и не пришло. По-прежнему никакой зацепки: где, прикажете, искать грабителя-психа. Собственное бессилие здорово злило, но злилась я, как это обычно бывает, не столько на себя, сколько на Одинцова, втравившего меня в данное дело (теперь это представлялось именно так), и Агатку, которая спихнула на меня расследование. Судя по отсутствию с ее стороны всякого интереса, она отправила меня бегать по городу с единственной целью: занять хоть чем-то мой беспокойный ум, абсолютно не надеясь, что из этого выйдет что-то путное. И, конечно, была права. Выходит, я без сестрицы ни на что не способна. Ноль без палочки.

— Это мы еще посмотрим, — проворчала я, но боевого задора заметно поубавилось, едва я в очередной раз задалась вопросом: что делать дальше? Перво-наперво вернуться домой и взять машину, в тепле и сухости мозги заработают лучше. Тут взгляд мой упал на девицу в шубе из голубой норки, она стояла возле «Мерседеса» с поднятым капотом и с недоумением разглядывала недра машины. «Как много на свете замечательных вещей, без которых я прекрасно обхожусь», — с удовлетворением подумала я и зашагала к троллейбусной остановке.

Тут и объявилась сестрица. Мобильный отчаянно трезвонил, пока я искала его в сумке.

— У меня новая стрижка, — похвасталась я.

— Поздравляю. Дворник в настоящее время живет у своего брата, а тот, в свою очередь, у мадам по фамилии Климова. Адрес и телефон сейчас сброшу. — Агатка отключилась, а я зашагала веселее. Эсэмэска пришла незамедлительно. Жила мадам Климова на Подбельского, это совсем недалеко отсюда. Бизнес-леди в такое время положено трудиться… Может, и хорошо, что я ее не застану, главное, чтобы бывший дворник оказался на месте.

Тут я вспомнила, что по-русски он говорит скверно. Где же я сейчас переводчика найду? Переводчиком мог стать брат, но ему положено быть при машине, а машина там, где бизнес-леди.

Сомневаясь в успехе своей затеи, я тем не менее двигала в сторону улицы Подбельского и вскоре увидела нужный мне дом. Еще лет пять назад дома на Подбельского были сплошь старинными, построенными в XIX веке, первый этаж каменный, второй — деревянный. Типичная мещанская застройка того времени. Вековые липы, кованые козырьки над дверями… прогуляться здесь одно удовольствие. Теперь старые дома потихоньку исчезали и появлялись новые. Одним из таких домов и оказался дом под номером двадцать пять. Двухэтажный особняк с мансардой, кованый козырек тоже имелся. Земля тут на вес золота, тротуар узкий, забор не поставишь, но он все-таки был, почти вплотную к дому, невысокий, из железных прутьев. Прямо напротив двустворчатой дубовой двери калитка с переговорным устройством.

Я нажала кнопку вызова, заподозрив, что наша встреча с гражданином Ташмухамедовым не состоится.

— Вам кого? — поинтересовался женский голос.

— Простите, я ищу Арсалана Ташмухамедова. — Долгая пауза. Я топталась рядом с калиткой, совсем уж собралась звонить вторично и тут услышала:

— Что вам надо? — Голос женский, но ничего общего с предыдущим не имел. Звучал он, кстати, очень сердито, впрочем, и первая дама особой приветливостью похвастать не могла.

— Я по поручению адвоката Завьяловой, хочу встретиться…

— Мне не нужен адвокат, — отрезала мадам, но вдруг интонация изменилась, в голосе появилась настороженность. — Это какая Завьялова, дочка Константина Викторовича?

«Вот что значит быть представителем славной фамилии», — подумала я удовлетворенно и ответила:

— Да, Агата Константиновна.

Вновь пауза.

— Заходите, — услышала я. Щелчок — и калитка открылась, а вслед за этим распахнулась створка дубовой двери. Пожилая женщина стояла на пороге, ожидая, когда я подойду.

Пока я гадала, является ли она хозяйкой дома, тетка взяла у меня из рук пальто и молча кивнула в глубь коридора. Я стянула сапоги и, не дождавшись тапочек, поспешила в ту сторону.

Путь мой лежал в просторную гостиную с огромной хрустальной люстрой, лепниной и диванами красного бархата. На одном таком диване сидела женщина со светло-пепельными волосами, уложенными в замысловатую прическу. Гладкое лицо, лишенное выражения, точно передо мной не женщина, а кукла, хотя кукла, безусловно, красивая. Бывший сказал, ей за пятьдесят, в это было невозможно поверить, но и приблизительный возраст я назвать затруднялась. В общем, красивая кукла без возраста. Тут она заговорила, и от красоты ничего не осталось, лицо свезло на сторону, как у парализованной. Может, недавний инсульт, но, скорее всего, неудачная пластическая операция.

— Слушаю вас, — сказала Климова, кивнув на соседний диван. Врать ей бессмысленно, это я поняла сразу, оттого и объяснила цель своего визита — коротко и по возможности правдиво. — Значит, Одинцов теперь ваш клиент? Что-то рано он забеспокоился. Или есть причина? — Я приветливо улыбнулась. — Знаю, знаю, адвокатская этика и все такое… Если хотите знать, его женушка не была такой уж безгрешной.

— Что за грехи за ней водились? — спросила я со всей возможной серьезностью.

— Грехи не грехи, но та еще штучка. Любила валяться на веранде в одном купальнике.

— Что в этом особенного? Принимала солнечные ванны.

— Конечно, в ноябре месяце солнце у нас жарит вовсю, одно слово, Мальдивы. Знала ведь, что этот дурачок за ней подглядывал, нарочно его дразнила. Лежит в шезлонге, ноги задрав, а он и рад глаза пялить. За свою глупость чуть в тюрьму не отправился.

— Я могу с ним поговорить?

— Не вижу необходимости.

— Задам несколько вопросов, только и всего, — не отставала я.

— Каких вопросов?

— Например, как часто он наблюдал за Ириной. Возможно, он что-то заметил в то утро…

— Титьки ее он заметил, — фыркнула Климова. — Я же сказала, она его нарочно дразнила. Дураку двадцать дна года, жил, считай, взаперти. А тут баба почти голая перед глазами.

— Они разговаривали?

— Если она знала таджикский — может быть, — съязвила Климова. — В то утро она тоже солнечные ванны принимала, но недолго, ушла в дом, дверь в комнату оставила открытой и штору не задернула. А он, видно, удовольствие не успел получить и подошел поближе, вторую серию досматривать. Она халатик надеть забыла, так и разгуливала. Потом от своего стриптиза устала и его шуганула. Он и побрел себе с метлой в обнимку. Вот и все. Девку он не убивал, у него алиби, так что не трудитесь на него чужой грех вешать.

— Он живет в вашем доме?

— Нет, уехал к брату в Псков. Адреса не знаю, да и сомневаюсь, что адрес есть.

— Но родственники, наверное, знают, как его найти?

— Если вы о моем шофере, так он был рад от брата избавиться. Пусть теперь другие за этим олухом смотрят. Наталья вас проводит, — закончила Климова.

Тут же появилась женщина, встретившая меня возле дверей. Мрачно кивнула, сложив руки на груди.

— Спасибо, — сказала я.

Если ту часть ее рассказа, что касалась Ирины, и можно с некоторой оговоркой принять к сведению, то последнее утверждение мадам Климовой было явным враньем. Говорила она уверенно, но меня не убедила. Что ж, в ловкости ей не откажешь: известную фамилию уважила и ничего толкового не сообщила.

Я наклонилась застегнуть сапоги, Наталья держала мое пальто в руках и вдруг шепнула:

— Врет она все. Здесь он.

Любовь и преданность прислуги дамочка завоевать не смогла, что не удивило.

— Спасибо, — сказала я, взяв пальто. Женщина кивнула и открыла дверь.

Соврала — это ясно, но вот зачем? К примеру, чтобы парня оставили в покое, вполне естественное желание. Судя по всему, ему и так крепко досталось. Я не следователь, и отшить меня можно, не опасаясь последствий. Она неплохо осведомлена о том, что произошло тем утром. Брат ее водилы рассказал? Вопрос: насколько он был откровенным? Ее откровенность тоже под вопросом. То есть, он или они, оба могут знать гораздо больше, чем говорят. И был ли дворник до конца правдив со следователем? Мог так перепугаться, что про самое главное забыл. Что-то он видел в то утро… Надо сегодня же осмотреть дом Одинцова. Настоящий сыщик как раз бы с этого и начал. Взгляну на дом, авось идеи появятся…

Я отошла на десяток метров от калитки, когда зазвонил мобильный. Звонил Геннадий Владимирович.

— Ефимия? — Голос звучал напряженно, и я заподозрила неладное. Так и есть. — Я просил вас о помощи, а вы вместо этого выспрашиваете моих друзей…

— Что вполне естественно, — подхватила я.

— Естественно?

— Если вас что-то не устраивает, простимся прямо сейчас. Но если ждете от меня помощи, не стоит учить меня, как проводить расследование.

— Извините, — буркнул он. — Просто все это неприятно. Вы что, меня подозреваете?

— Если бы я вас подозревала, не стала бы помогать.

— Извините, — еще раз произнес он и простился.

Пошли он меня к черту, я бы, наверное, вздохнула с облегчением. Но тут перед глазами возникла бабуля — божий одуванчик, и мое утверждение показалось сомнительным. А я-то хороша: не учите меня проводить расследование… Сыщик доморощенный.

Попытка заняться самобичеванием была прервана разбойничьим свистом. Машинально оглянувшись, я увидела на противоположной стороне улицы машину Берсеньева и его самого, конечно, тоже. Окно «Мерседеса» было опущено, а Сергей Львович, по обыкновению, скалил зубы.

— Вот только тебя мне и не хватало, — пробормотала я, ускоряясь.

— Полезай в машину! — крикнул Берсеньев.

— Некогда мне, — махнула я рукой, припустившись дальше, его машина плавно тронулась с места и теперь ползла по улице, Сергей Львович все еще таращился в окно, пристроившись за мной, препятствуя движению, кое-кто из нетерпеливых водителей начал сигналить, но Берсеньев попросту не обращал на них внимания.

— Иди сюда, дуреха, — вновь позвал он. — Нечего снег месить.

Я замерла в нерешительности, потом чертыхнулась и бросилась через дорогу. Минутой позже я уже сидела в его машине.

— Привет, — сказал он, положил руку на подголовник моего сиденья и на меня уставился, улыбка стала шире, а взгляд был откровенно издевательским. Берсеньев для меня человек-загадка, очень хотелось знать, кем он был в действительности до того, как стал преуспевающим бизнесменом, позаимствовав чужое имя и внешность. Последнее время я все чаще склонялась к мысли, что сие так и останется гайной. Кроме этой загадки, имелись те, что помельче. При довольно-таки средней внешности он умел произвести впечатление. Бабы по нему с ума сходили, причем их возраст, семейное положение и прочее никакого значения не имели. Вот и я, точно зная, что он редкая сволочь, взглянув на него, вдруг подумала со всей серьезностью: «Хорош». Хотя, задайся вопросом, что в нем такого особенного, голову бы сломала, а ответ так и не нашла.

Одна моя знакомая утверждала: в Берсеньеве очень сильно мужское начало, бабы это чувствуют, вот и липнут как мухи, сами знаете на что.

В просвете между туч появилось солнце, и глаза Берсеньева начали претерпевать странные изменения: из серых становились голубыми, а затем цвета морской волны. Как блестящие стеклышки в калейдоскопе, поверни чуть-чуть — и получишь совсем другой узор. Но больше всего завораживал голос. Интонация тоже была необычной. Волнующей и неторопливой, придававшей каждому слову особую значимость. Век бы сидела и слушала развесив уши.

Насчет голоса я знала точно, это вовсе не подарок природы, приобрел он его вместе с чужой фамилией. Должно быть, долго тренировался. Может, и все его прочие достоинства результат непосильных трудов, кропотливой работы над собой. Узнать, каков этот гад на самом деле, захотелось еще больше, Берсеньев между тем придвинулся ко мне и сказал:

— Рад тебя видеть.

— С чего вдруг?

— Соскучился. — Он запечатлел на моем лбу поцелуй, а я слабо дернулась.

— Эй, в чем дело? — спросила настороженно.

— Не ерзай, — засмеялся Сергей Львович. — Греховные мысли у меня вызывают исключительно женщины.

— А я кто, по-твоему? — опешила я.

— Ты? — Он дурашливо поскреб затылок и выдал: — Ты — существо.

— Какое еще существо?

— Прекрасное, естественно.

— А потолковее нельзя? — Я знать не знала, что делать, то ли зареветь от досады, то ли заехать ему в ухо.

— Можно попытаться. Вот, к примеру, есть собака такая: чихуа-хуа. Абсолютно бесполезная во всех смыслах, но она необыкновенно скрашивает жизнь своим хозяевам. Прелестная и трогательная. Так и ты.

— Здорово, — кивнула я. — Живешь себе на свете и вроде жизнью довольна, особенно когда в зеркало смотришься: симпатичная девушка. И вдруг находится урод, который заявляет, что ты не девушка вовсе, а собака, к тому же бесполезная. — В большой обиде решила выйти из машины, но Берсеньев ухватил меня за плечо.

— Не злись, — засмеялся он. — Можешь сказать мне какую-нибудь гадость, и будем в расчете.

— Да пошел ты, — буркнула я, погрузившись в непечатные мысли о мужиках вообще и о Берсеньеве в частности.

— Ладно, давай рассказывай, как жизнь. — Машину он припарковал к тротуару, прямо под знаком «Остановка запрещена», и, судя по всему, никуда не торопился. Тратить время на разговоры с ним я была не намерена, но по неизвестной причине все еще обреталась в машине. Настроения это не прибавило. — Чего молчишь?

— Пытаюсь ответить максимально правдиво.

— Ну и?

— Хреново, раз тебя встретила.

— Беру свои слова обратно. Ты не существо и даже не женщина. Ты — богиня. Годится?

— Лучше я еще немного собакой побуду. Жаль, зубы подкачали. Цапнуть бы тебя за одно место…

— Звучит соблазнительно. Но только с нежностью и большим желанием угодить. Что ж, комплиментами мы обменялись… Скажи-ка, прекрасное создание, вы что, опять с Агаткой расследование затеяли? Убийство жены Одинцова?

Стыдно сказать, но я икнула от неожиданности.

— Откуда ты знаешь?

— Выходит, так и есть, — кивнул он удовлетворенно. — Я не знал, я догадывался.

Его прозорливость в очередной раз произвела впечатление.

— Может, ты и вправду мысли читаешь? — с сомнением спросила я.

— Вряд ли твои мысли доставят мне удовольствие, — ответил Берсеньев и вновь широко улыбнулся, глаза его за стеклами очков искрились от смеха. — А что касается моих догадок… Начнем с выражения твоей мордахи. Скажем прямо, выражение кислое. Будь оно отчаянно-кислым, я бы решил: ты тоскуешь о своей большой любви, разрываясь между желанием рвануть в Питер и забиться в нору поглубже. Но оно у тебя уныло-сосредоточенное. Выходит, посетили тебя совсем другие мысли и очень тебя донимают… Возвращаясь к собачьей терминологии, ты похожа на таксу, взявшую след…

— Знаешь, если честно, мне всегда нравились собаки покрупнее…

— У тебя еще все впереди… В это время ты должна сидеть в офисе сестрицы, а вместо этого болтаешься по улице. Я заметил, что ты выходила из дома мадам Климовой. Моего воображения не хватит представить, что вы подруги или просто хорошие знакомые. Идем дальше. Человек, будучи животным общественным, тяготеет к болтовне и сплетням. Уже давно ходят слухи, что Климова спит со своим шофером-таджиком. А его брата не так давно обвиняли в убийстве Одинцовой, но быстро выпустили. С чьей подачи вы в это дело влезли? Ваш клиент — Одинцов? Или кто-то, решивший пристроить его в места не столь отдаленные на весьма внушительный срок?

— Пора перечитывать Шерлока Холмса, — с грустью заметила я.

— Шерлок Холмс не актуален. Ну, так что? Может, опять поиграем в сыщиков? Или боишься, что сестрица тебе шею намылит?

— Агатка здесь ни при чем, — ответила я. Господи, ну кто ж меня за язык-то тянет?

— Ни при чем? Так это здорово. Выходит, ничто не мешает нам заключить краткосрочный договор о сотрудничестве.

— Слушай, чего б тебе своими делами не заниматься?

— С прискорбием приходится признать: бизнес — не моя стезя, — вздохнул Берсеньев. — Скука страшная. Как на грех, команда у меня подобралась на редкость толковая, а перспективы самые радужные. Чем занять себя энергичному человеку при таком раскладе? Говорил ведь, давай детективное агентство откроем, все-таки развлечение.

— Не хочу я с тобой ничего открывать.

— Не хочешь — не надо. Готов побегать на общественных началах. Агатке мы ничего не скажем, а тебе от меня явная польза. Давай колись, чего нарыть успела.

Дважды чертыхнувшись, поерзав и с тоской посмотрев по сторонам, я начала рассказывать, злясь на Агатку: если бы она проявила хоть чуточку внимания… Неужто я просто трушу? Боюсь, что в одиночку мне с этим делом не справиться? Сознавать такое было неприятно. Мысленно махнув рукой на свою гордость, я блеснула талантом: рассказ мой был краток, но ни одной подробности я не упустила.

— Ага, — кивнул Берсеньев, выслушав меня, и задумался.

— Чего «ага»? — спросила я, выдержав паузу. — Предупреждаю сразу, прежде чем ты начнешь языком мести: никаких денег в этом деле нет. Наследства девушка не получала, бабка должна об этом знать… Одинцов человек среднего достатка. Кстати, ты с ним знаком?

— Нет. И даже никогда не слышал о нем до тех пор, пока он не стал вдовцом. Предположим, она хотела с ним развестись…

— И он ее убил? Чтобы не делить с ней дом, за который еще не расплатился?

— Есть еще фирма.

— Весьма скромная. Риск большой, а повод ничтожный.

— Это ты так считаешь, а для него это родное детище… нынче только жулики крупнеют, а люди мельчают. И за меньшее готовы ухлопать ближнего своего.

— Я помню, что ты невысокого мнения о себе подобных. Что неудивительно. Когда перед глазами такой пример…

— Ты сейчас кого имеешь в виду?

Тебя, естественно. В зеркало, поди, посматриваешь. И что хорошего там видишь?

— Давай отвлечемся от моих прекрасных душевных качеств. С дворником, как я понял, встретиться не удалось? Ничего, это мы исправим. Что еще?

— Надо взглянуть на дом, — проворчала я. — Ключ у меня есть.

— Говори адрес, — кивнул Берсеньев и завел машину.

По дороге к дому, где совсем недавно жил Одинцов, Сергей Львович изводил меня вопросами. Далеко не на все я смогла ответить и мысленно костила себя на все лады за то, что опять с ним связалась. Вот уж верно говорят: не было у бабы печали, купила баба порося…

Мы миновали мост и у торгового центра «Заречный» свернули налево. Вдоль прямой, как стрела, улицы тянулись серые пятиэтажки, вскоре показался магазин «Вкусняшка», о котором говорил Одинцов, именно здесь он встретил бывшего клиента и остановился с ним поболтать. Проехав еще метров пятьсот, мы угодили в пробку. Унылая вереница машин растянулась, покуда глаз хватало. Обложив коммунальщиков, у которых опять что-то там прорвало, Берсеньев нырнул в узкий переулок.

— Ты куда? — поинтересовалась я на всякий случай.

— Предпочитаешь торчать здесь до второго пришествия?

Петляя дворами, мы вскоре выехали к автомойке, приземистому зданию в самом конце улицы, выкрашенному в ядовито-желтый цвет. Пробка осталась далеко позади, а я задумалась.

— Как видишь, все просто, — сказал Берсеньев, словно читая мои мысли. Торчать в пробке было необязательно, он мог легко ее объехать.

— И что нам это дает?

— Лишние полчаса, и Одинцов оказался дома не в двенадцать, а на тридцать минут раньше.

— Но он звонил ей в это время, менты проверили…

— Не сомневаюсь. Вопрос, откуда он звонил? Из машины или уже из дома?

— Одинцов не убивал жену. Считай меня дурой, но я ему верю, — разозлилась я.

— Я на твою веру не посягаю. Чтобы найти убийцу, надо для начала исключить из числа подозреваемых мужа. Следовательно, перво-наперво убедимся, что он невинен, аки агнец божий. А еще пошарим в поисках любовника.

— Ее друзья уверены… — тут я вспомнила слова Климовой и приуныла. С одной стороны, девушка — скромница, с другой — скучающая дамочка, на досуге развлекающаяся тем, что дразнит своими прелестями дворника. Впрочем, слова этой бабы на веру принимать не стоит.

Дальше ехали через лес, пять минут, и справа мы увидели коттеджный поселок. К нему вела асфальто-вая дорога, въезд перекрывал шлагбаум. С двух сторон административные здания, в одном находились охрана и контора ТСЖ. Здесь же, в комнате первого этажа, жил дворник Ташмухамедов. Во втором здании, судя по вывеске, бассейн и фитнес-клуб. Поселок огорожен забором из металлических прутьев, крепившихся на кирпичных столбах. Возле бассейна парковка, там мы оставили машину и направились к шлагбауму. Заметив нас, охранник выглянул в приоткрытое окно и спросил:

— Вы к кому?

— Дом 13 а, — поспешно ответила я и зачем-то соврала: — Мы из риелторской конторы.

— Документы с собой есть?

— Паспорт.

Пока охранник записывал мои данные в журнал, Берсеньев с любопытством оглядывался, а я гадала: охрана здесь всегда столь бдительна или это нововведение после недавнего убийства? Паспорт мне вернули со словами:

— Вам налево и по дороге до самого конца…

— В административном здании все окна с решетками, — заметил Берсеньев, шагая рядом со мной. — Значит, выбраться незаметно из комнаты дворник не мог… А неплохо тут люди устроились.

Поначалу все дома показались мне одинаковыми, только выкрашены в разный цвет: бледно-желтый, светло-коричневый и фисташковый, но, присмотревшись, я нашла отличия: у одних мансардные окна были круглые, у других — треугольником. В некоторых домах было по два гаража. Крылечки с вазонами, сейчас пустыми, лужайки перед домом, и никаких заборов. Владения друг от друга отделяли высокие туи, росшие сплошной стеной. Дома шли по кругу» и только нужный нам, 13 а, выбиваясь из общей линии, стоял ближе к лесу, такое впечатление, что его построили позже всех, сообразив, что землицы еще осталось и грех ее не использовать. Я протянула ключи Берсеньеву, он немного повозился с замками и открыл дверь. Мы вошли в узкую прихожую, справа котельная, дальше кухня-гостиная. Небольшая и небогатая, зато уютная. Камин, мягкая мебель, большой обеденный стол, над ним лампа с абажуром.

Кухня заставлена всяческими приспособлениями, о назначении большинства из них оставалось только догадываться, я узнала лишь миксер и кофе-юрку. Из гостиной дверь вела в комнату Ирины. Диван с золотыми кистями на подлокотниках, музыкальный центр, журнальный столик, стеллаж с милыми безделушками. На светлом ламинате, ближе к жну, проступали темные пятна. Я невольно поежилась, сообразив, что это такое. Застекленная двустворчатая дверь вела на веранду, которая была заставлена растениями, искусственными вперемежку: настоящими, сразу и не отличишь одни от других. Настоящие тропические заросли. Среди этого великолепия стояли шезлонг и маленький пластмассовый столик, на нем чашка с остатками кофе, успевшим покрыться плесенью.

Узкая дверь, три ступеньки, и мы на небольшом участке. Слева качели под полосатым тентом, который забыли убрать на зиму. Вот, собственно, и все. Участок скрыт от посторонних глаз туями. Утопая по щиколотку в снегу, я подошла к живой изгороди к повернулась лицом к веранде. Из-за искусственной пальмы шезлонг виден плохо, значит, отдыхая здесь, Ирина могла рассчитывать, что избавлена от чужого любопытства.

— Отсюда он не мог ее видеть, — громко сказала я, привлекая внимание Берсеньева.

— С моей стороны особо тоже ничего не разглядишь, — кивнул он. — Оттого парня и потянуло ближе к веранде. В середине ноября снега еще не было, он мог не опасаться, что хозяева следы заметят и зададутся вопросом, кто их непрошеный гость. Давай-ка прогуляемся к калитке.

Чтобы попасть к ней, пришлось протиснуться между туями. «Зачем людям калитка, если проход к ней закрыт?» — подумала я, и тут стало ясно: между живой изгородью и забором оставался проход, асфальтовую тропинку с утра расчистили от снега. Как видно, она шла по всему периметру поселка. Вряд ли ею часто пользовались, если только охранники во время обхода территории. Лично мне не пришло бы в голову здесь прогуливаться, при условии, что я не любитель подглядывать за соседями, но и в этом случае увидишь немного, не зря тут все деревьями засажено.

Берсеньев приложил магнитный ключ к замку и открыл калитку. Прямо за забором начинался сосновый лес.

— Если бы я задумал убийство, возблагодарил бы господа за такое расположение дома, — с усмешкой заметил Сергей Львович. — Идеальное место…

— Тебе видней, — съязвила я, но тут же добавила: — Дом в стороне, соседи, при всем желании, мало что заметят.

— Хотя дворника соседи заметили.

— Потому что он жался ближе к дому, эта часть худо-бедно, но просматривается. А если убийца прошел через калитку и сразу направился к веранде, его могли увидеть лишь по чистой случайности, какой-нибудь собачник или тот же дворник, к примеру.

— Опасность для убийцы представляли не соседи, а те, кто в это время мог оказаться в лесу.

— Куда ты? — позвала я, увидев, что он идет между деревьев.

— Ничего интересного возле дома мы не найдем, там все менты обшарили.

— А что ты надеешься найти в лесу?

— Пока еще не знаю.

Кое-что мы все-таки обнаружили: проселочную дорогу. По ней совсем недавно проехала машина, отпечаток на снегу был отчетливо виден.

— Надо будет выяснить, куда она ведет.

На всякий случай мы немного прошли вперед и оказались на берегу водоема. По краям он успел замерзнуть, но середина была еще свободна ото льда.

— Это старое русло реки, — сказал Берсеньев, принялся вертеть головой и вдруг весело хмыкнул.

— Тебя посетила гениальная идея? — проявила я живейший интерес.

— Сейчас проверим, насколько она гениальная.

Побродив немного между деревьев, он нашел толстую палку, довольно длинную, и с ней направился к старице.

— Что ты затеял? — насторожилась я.

— Представь, что ты убийца, тебе надо срочно избавиться от оружия, но так, чтобы менты его не нашли. Слыхала о таком выражении — «концы в воду»?

Берсеньев, стоя на берегу, ударил палкой по корке льда, лед оказался совсем тонким, палка ушла под воду. Берсеньев извлек ее через минуту и осмотрел.

— Дно вязкое. Очередной подарок убийце: нож затянет, и найти его смогут разве что по чистой случайности. Вряд ли в этом месте кому-то придет охота искупаться, вот дальше берег пологий и наверняка песчаный спуск, даже под снегом видно, что к нему тропинку натоптали. За спиной у нас кусты, и если вдруг на дороге появится машина, разглядеть, что здесь происходит, из нее не смогут. Засекаем время и бежим…

На то, чтобы добежать до калитки, нам потребовалось четыре минуты, Берсеньев с довольной физиономией направился к дому, а я начала злиться.

— Ты упорно пытаешься убедить меня, что жену убил Одинцов. Один вопрос: он по воздуху передвигался, не касаясь ногами земли?

— Ты имеешь в виду следы? — весело поинтересовался Сергей Львович.

— Ага. Менты обнаружили отпечаток мужского ботинка сорок третьего размера. У Одинцова сорок первый. Если ты скажешь, что он позаимствовал чужую обувь, у меня еще вопрос: куда он ее дел? Зашвырнул в лес из окна второго этажа? Тогда он должен быть чемпионом мира по метанию легких предметов.

— Вот тут ты права, — кивнул Берсеньев, разглядывая окна дома. — К тому же менты непременно обратили бы внимание на бесхозную обувь, если, конечно, у них хватило ума хорошенько здесь все осмотреть. Чужие ботинки не годятся. Выбросить их он бы не смог, а в доме не спрячешь. Итак, что мы имеем: симпатичная лужайка, дорожка из камня веет к той самой калитке, то есть хозяева ею пользовались, хотя бы иногда…

— Допустим, но я не улавливаю, какое это имеет значение?

— Придется уточнить, что за погода стояла в тот день. Но я почти уверен: было сухо. Иначе дворник не рискнул бы топтаться возле веранды.

— Хорошо, пусть будет сухо, — кивнула я. — Но если они смогли обнаружить следы дворника и неизвестного, то…

— То обязаны были обнаружить и след муженька? Для меня это не довод, но пусть будет… Кстати, а почему собачку по следу не пустили?

— Смысла не было. Здесь все успели затоптать.

Берсеньев поднялся на веранду и стал осматривать дверь.

— Вскрыть ее дело двух минут, — пробормотал себе под нос.

— Что и сделал убийца, — добавила я, пританцовывая рядом.

— Кончай злиться и включи мозги, — посуровел Берсеньев. — Неизвестный тип взламывает дверь, хозяйка, само собой, этого не слышит…

— Она могла быть в кухне.

— Но возвращается и видит здесь постороннего мужика. — Мы к тому моменту вошли в комнату, Берсеньев подтолкнул меня к двери, что вела в кухню, и продолжил: — Попытайся представить, как все было… Ты входишь и видишь меня… Что дальше?

— Заору и брошусь бежать.

— Умница. Но она почему-то этого не сделала.

— Допустим, он ударил ее сразу… — Я покачала головой, сообразив: мое предположение никуда не годится, труп женщины, судя по пятнам, лежал довольно далеко от двери, а о том, что его сдвигали с Места, бывший ничего не говорил. — Дверь открывается в комнату. Он спрятался здесь, дал ей возможность пройти вперед и ударил ножом. Первый его удар оказался практически смертельным, поэтому она не сопротивлялась.

— Ага, — кивнул Берсеньев без тени иронии. — Хотя есть еще вариант. Она увидела человека, бояться которого ей и в голову не пришло.

— Ты опять за свое? Отпечатков обуви Одинцова на лужайке не было, значит, он вошел со стороны улицы, а пройти через кухню так, чтобы Ирина его — не увидела, попросту не мог…

— Ладно, будем придерживаться твоей версии, но следы ботинок сорок третьего размера в комнате отсутствовали.

— Он мог разуться, — буркнула я.

— На веранде, надо полагать?

— Вот именно. Убив женщину, он сбежал, прихватив орудие убийства.

Берсеньев, перестав обращать на меня внимание, поднялся на второй этаж. Я сочла это излишним, устроилась за барной стойкой и еще раз огляделась. Почти сразу возникло странное чувство: будто, кроме меня, в просторной комнате был еще кто-то… Я поежилась, холодок пробежал по спине. В голову полезли самые нелепые мысли, хотя в ту минуту я таковыми их не считала. Душа человека до сорокового дня присутствует среди живых, здесь, на земле, и только потом отправляется в неизвестность…

— Ирина? — точно против воли пробормотала я. За спиной что-то со стуком упало, я резко повернулась, сердце застучало с утроенной скоростью. Все вещи на местах… Я вытерла вспотевший лоб и попросила: — Помоги мне… — И тут же покачала головой в досаде. — Великий сыщик, мать твою, с духами начала разговаривать… Осталось купить круглый стол и заняться спиритизмом. — Ирония вкупе с досадой вовсе не избавили от внезапного беспокойства. — Эй, — громко позвала я Берсеньева, находиться в кухне одной не было никакой возможности…

Сергей Львович возник на лестнице и спросил:

— Ты что, с привидением столкнулась? Вид у тебя малость нездоровый…

— Нашел что-нибудь? — спросила я, силясь вернуть себе душевное спокойствие и мало веря в чужую удачу.

— Альбом с фотографиями, компьютер, — ответил Берсеньев, спускаясь. — Там тоже много фотографий, но вряд ли они нам помогут.

— А почтовый ящик?

— Она переписывалась с некой Людой. На первый взгляд ничего интересного. Та самая подруга, с которой они работали в библиотеке?

— Уверена, следователи с ней уже беседовали. Пойдем отсюда, — попросила я. Берсеньев внимательно посмотрел на меня и кивнул.

Мы направились к входной двери, я резвой рысью, он не торопясь, зачем-то заглянул в котельную, но этого ему показалось мало, и он решил ее как следует осмотреть. Его внимание привлекла стиральная машина, стоявшая здесь. Сергей Львович с самым серьезным видом ее разглядывал, я заподозрила, что он надо мной издевается, и спросила:

— Интересно?

— Так себе. Но на кое-какие мыслишки наводит. Я подошла, встала рядом и целую минуту таращилась на стиральную машину, после чего с прискорбием констатировала: никаких особенных мыслей она не вызывает, и окончательно решила, что Берсеньев просто издевается. Собралась вопить «Придурок», — но тут он ткнул пальцем в дисплей машины.

— Быстрая стирка, пятнадцать минут.

— И что? — пытаясь отгадать, куда он клонит, просила я.

— Очень полезная функция. Ему не нужны были сухие ботинки. Завернул штаны повыше и рванул к реке в одних носках. Вернулся и бросил их в стирку.

— Что за хрень, а? — не выдержала я. — Почему тебе так хочется, чтобы убийцей был он?

— Если честно, мне по фигу, кто ее убил, — с усмешкой поведал Берсеньев. — Я просто прокручиваю все возможные варианты.

— Даже самые идиотские, — кивнула я. — Я уж молчу о том, что в таком состоянии стирать носки… Но он ведь мог предположить, что следователь обратит внимание на его постирушку. За пятнадцать минут их выстирать возможно. Но высушить…

— Верно. Толковый следователь и внимание обратит, и в корзину с грязным бельем заглянет. А знают, вопросы бы возникли. Но… в первые несколько часов следователей очень занимал дворник-таджик. Одинцов же мог поступить куда проще: надеть носки на себя… А чтоб не оставлять на полу мокрых следов, надел тапки, что никаких подозрений вызвать не могло: человек пришел домой, снял куртку, переобулся, а уж потом заглянул в комнату жены… Кстати, полы здесь с подогревом, — кивнул он в сторону каких-то трубок и переключателей. — Возможно, в то утро они были включены. И вряд ли кто-то из ментов сообразил сунуть руку в барабан стиральной машины… Надо узнать, за какое примерно время он высыхает.

— Ты не убедишь меня, что Одинцов — убийца, — прорычала я.

— А я и не стараюсь. Подведем итоги, — весело продолжил Берсеньев, распахивая передо мной входную дверь. — У твоего Гены была возможность совершить убийство и избавиться от ножа. Я сказал «возможность», — он глумливо усмехнулся, а я досадливо вздохнула. — Но отсутствует мотив. С какой стати Одинцову убивать свою женушку? Жили душа в душу, и делить им вроде бы нечего. Предположим, убийство совершил обладатель ботинок сорок третьего размера, и именно его отпечатки пальцев в изобилии найдены в комнате. Тут у нас полный ноль: ни догадок, кто это может быть, ни мотива. Зачем кому-то убивать скромную домохозяйку?

— Ограбление.

— Забудь, — махнул рукой Берсеньев, садясь в машину. — Что это за грабитель, который наносит одиннадцать ножевых ран, и это при том, что жертва даже не сопротивляется?

— Выходит, чья-то месть. Я же тебе говорила, по крайней мере, у двоих человек был повод ненавидеть Одинцова. Миронов, его конкурент, и господин Потапов.

— И кто-то из них убил женщину, пытаясь свалить вину на несчастного мужа? — продолжил веселиться Берсеньев. Коттеджный поселок мы уже покинули и теперь направились в сторону моста.

— Вот именно. — Я вздохнула и отвернулась к окну, не желая видеть насмешки на физиономии Берсеньева.

— Предположим, — милостиво кивнул он, — о Миронове я никогда не слышал, а вот с Потаповым знаком.

— И что?

— Ничего. Малоприятный тип, но на подобное злодейство не способен. Прежде всего потому, что трус, да и повода не вижу.

— А судебный процесс, который он проиграл? — не отставала я.

— У господина Потапова большая склонность к сутяжничеству. Он даже прозвище заработал: Стряпчий. Кодекс знает куда лучше, чем ты «Отче наш». По малейшему поводу бежит в суд. Со мной, кстати, тоже судился. Вся эта канитель тянулась года два.

— Не свисти, ты появился здесь совсем недавно.

— Тяжбу он начал с моим предшественником, — хмыкнул Сергей Львович и покосился на меня. — Ты бы не наглела, радость моя, не люблю я этого. — Он улыбнулся шире, а я поежилась, улыбка была из тех, что красноречивее любых угроз. — Если речь идет о вендетте, то нашего мстителя надо искать совсем в другом месте.

— В каком, не подскажешь?

— Покопаемся в прошлом убиенной.

— Тут большое поле деятельности, — съязвила я. — Девчонка — сирота из районного города, работала в библиотеке. Кто-то вовремя не вернул книгу, она сделала замечание и нажила лютого врага?

— Кто знает, — пожал плечами Берсеньев, игнорируя мою язвительность.

— Хорошо. Давай навестим бабулю.

— Начнем с подруги. Лучшая подруга, весьма вероятно, знает куда больше, чем бабка. Вот взять тебя, к примеру, ты с родственниками очень откровенна?

— Смотря с кем. Маму с папой травмировать ни к чему, а с Агаткой…

— Обо мне ты ей рассказала? — невинно поинтересовался он.

— Нет, — отрезала я.

— Вот видишь…

— Ничего не вижу. О тебе я и с подругами откровенничать бы не стала, и ты прекрасно знаешь почему.

— Согласен, пример неудачный. Надеюсь, убиенная не была такой уж скрытной. Ну, что, отправимся к подружке?

— Прямо сейчас? — растерялась я.

— А чего тянуть. Через час будем на месте, вечером больше шансов застать ее дома.

— У меня ни телефона, ни адреса…

— Ну, так узнай.

Я задумалась, кому следует позвонить: Ольге Валерьяновне или Одинцову? Бабуле объяснять замучаешься, зачем мне понадобился адрес Веры. Самому Одинцову звонить тем более не хотелось: сегодня у нас уже состоялся малоприятный разговор…

Мост остался позади, Берсеньев, видя, что я продолжаю сидеть истуканом, притормозил и терпеливо ждал, постукивая ладонями по рулю.

— Ты чокнутый, — сказала я, ну кто меня опять за язык тянет?

— С чего вдруг? — поднял он брови.

— С какой стати тебе всем этим заниматься? Со мной-то все ясно: мне бабулю жалко… и Одинцова. А ты их даже не видел.

— Счастье мое, ты с энтузиазмом занимаешься чужими проблемами, чтобы забыть о своих, хотя бабулю тебе, скорей всего, и правда жалко. А я изнываю от скуки. Моя причина ничуть не хуже твоей. Ты звонить думаешь?

Чертыхнувшись, я достала мобильный и набрала номер Одинцова.

— Слушаю, — отозвался он, в голосе чувствовалось напряжение.

— Геннадий Владимирович…

— Мы же договорились, — мягко перебил он. — Давайте без отчества.

— Вам известен телефон и адрес Веры?

— Ириной подруги? Телефон есть, адрес я не помню, но могу объяснить, как проехать… — Объяснение вышло коротким и вполне толковым. — Квартира, кажется, двенадцатая. На третьем этаже сразу вправо… Я могу узнать, о чем вы хотите с ней поговорить?

— Если честно, затрудняюсь ответить. Жду озарения. А еще какой-нибудь зацепки.

— Я-то думал, вас интересуют совсем другие люди, — помедлив, произнес он, о каких людях речь, догадаться нетрудно.

— И они тоже, — ответила я и поспешно простилась.

— Вот уж кто в самом деле чокнутый, так это Одинцов, — хохотнул Сергей Львович, заводя машину.

— Почему? — насторожилась я.

— Потому что вообразил, будто такая пигалица, как ты, способна отыскать убийцу.

— Такая пигалица, как я, смогла раскусить такого гада, как ты, — не осталась я в долгу.

— Тебе просто повезло. — Он включил навигатор, забил нужный нам населенный пункт и подмигнул: — Поехали, мое прекрасное, но неисправимо хамское создание. Кстати, ничего особенного обо мне ты не разнюхала.

— У меня еще все впереди. Когда-нибудь я узнаю, кто ты на самом деле.

— Избави бог, — дурашливо покачал головой Берсеньев. — Я буду по тебе ужасно скучать.

— В тюрьме?

— На кладбище, куда обязуюсь заглядывать в день нашего знакомства.

— Черт-те что, — сказала я печально.

— Так и быть: еще в день твоего рождения, — с серьезной миной продолжил он. — Чаще не могу, извини, кладбище всегда на меня тоску навевает.

— Вдруг повезет, и это я навещу тебя с цветами?

— Маловероятно. Хотя и возможно. Место моего упокоения, должно быть, заросло травой, вряд ли за могилкой кто-нибудь ухаживает.

— На нашем кладбище есть твоя могила? — голосом, которым обычно выпрашивают пряник, спросила я. Берсеньев впервые сообщил то, что касалось его прежней жизни, и это, признаться, произвело впечатление.

— Не знаю, что ты называешь «нашим» кладбищем, то, где похоронен я, довольно далеко. Можем совершить увлекательную экскурсию, но я бы на твоем месте торопиться не стал, раз уж в этом случае тебе придется упокоиться рядом. Будем лежать, точно Петр и Февроиья.

— Вот дерьмо…

Машина тронулась с места, а я погрузилась в размышления. На этот раз касались они не убийства и даже не моей несчастной любви, а Берсеньева, точнее, превратностей судьбы, которые иначе как невероятными не назовешь. Вот что, к примеру, заставляет меня быть рядом с этим типом? Можно не сомневаться, говорил он вполне серьезно, хоть и сопроводил свои угрозы дурацким смешком. И на кладбище меня запросто устроит, и, вероятно, будет на могилу захаживать, и вовсе не для того, чтобы запудрить голову окружающим, вспоминая прилюдно нашу недолгую дружбу, а, что называется, по велению души. И я, зная все это, ни злости, ни даже страха не испытываю. Почему, спрашивается? И какая сила притягивает нас друг к другу? Что по этому поводу думает Берсеньев — тайна за семью печатями, можно, конечно, спросить, но на правдивый ответ рассчитывать не приходится. Что касается меня, тут все еще хуже. Ясно одно: не обаяние Сергея Львовича так на меня действует. Любопытство? Допустим. Но просто любопытства мало. Тоска по несбыточному, которая терзает нас обоих? Сентиментальный бред… или не бред? Поди разберись.

Мы отъехали от города километров на двадцать, когда Берсеньев свернул к кафе рядом с заправкой.

— Бензин кончился? — спросила я, торопясь избавиться от надоедливых мыслей.

— Хочу тебя накормить. Уверен, ты сегодня ничего не ела.

— Как мило… то кладбищем грозишься, то беспокоишься о моем желудке.

— Одно другому не мешает.

Я побрела за ним в кафе и даже смогла впихнуть в себя салат под насмешливым взглядом Берсеньева.

— В Питер не собираешься? — спросил он.

— Зима не самое лучшее время для экскурсий.

— Гвардия умирает, но не сдается? Долго продержишься?

Он лениво жевал, попросил у официантки еще кофе и уставился в окно. На мгновение мне показалось, что он забыл про меня, точнее, просто выпал из реальности и там за окном видит что-то свое, мне неведомое. Суровое лицо, бесстрастное, отрешенное, но за всем этим пугающая внутренняя энергия, словно пружина, в любой момент готовая сорваться… И я вдруг поняла, про Питер он спросил не просто так. И в расследование ввязался по той же причине, что и я: тщетная попытка убежать от самого себя. «Гвардия умирает, но не сдается… Долго еще продержишься?» Этот вопрос он, должно быть, задавал самому себе… Можно украсть чужое имя, даже чужую жизнь, но это не избавляет от изматывающей тоски и одиночества…

— Эй, — позвала я. Берсеньев повернул голову и взглянул с недоумением, а я спросила: — Очередная гениальная идея? Сидишь с таким сосредоточенным видом…

— Приступ геморроя, — хмыкнул он. — Профессиональная болезнь бизнесменов.

В районном центре Голованово я оказалась впервые и теперь с интересом оглядывалась. Правда, интерес быстро сошел на нет, не было в этом городе ничего, способного порадовать взор. Однотипные серые пятиэтажки, унылая площадь с памятником неизвестному выдающемуся деятелю и дороги в колдобинах. Возникало ощущение заброшенности, даже редкие прохожие производили впечатление не реальных людей, а статистов, сверни в ближайший двор и окончательно убедишься: это всего лишь декорации, забытые здесь за ненадобностью. В общем, вымороченный городишко, казалось, хватит порыва ветра посильнее, чтобы смести его с лица земли.

— Как впечатление? — спросила я, нарушая затянувшееся молчание.

— Где только люди не живут, — пожал плечами Берсеньев.

«Вы прибыли к месту назначения», — сообщил приятный женский голос. Я выглянула в окно, увидела слева девятиэтажку из желтого кирпича и полезла в карман за мобильным.

Телефон Веры был отключен, я досадливо вздохнула, Сергея Львовича, напротив, данное обстоятельство ничуть не смутило.

— Надо было сначала позвонить, а потом уже сюда тащиться, — заметила я.

— Глубокая мысль, — с серьезным видом кивнул Берсеньев, сворачивая во двор. Припорошенная снегом детская площадка и женщина с пекинесом, прогуливающаяся возле единственного подъезда.

Приткнув машину в конце двора, Берсеньев покинул ее первым, прихватив куртку. Я побрела за ним к подъезду, набирая номер домашнего телефона Веры. Длинные гудки, я насчитала их десять, прежде чем мое терпение истощилось.

— Когда-нибудь домой она вернется, — философски заметил Сергей Львович, я криво усмехнулась.

— Разобьем лагерь во дворе?

— Иногда полезно пожить на лоне природы.

Женщина, решив, что ее питомец пробыл на свежем воздухе достаточно, открыла дверь, снабженную домофоном, Сергей Львович, чуть ускорившись, распахнул ее перед женщиной и мило улыбнулся. Та с немного смущенной улыбкой кивнула и вошла первой, а мы за ней. То, что в подъезд мы попали так легко, вовсе меня не радовало. Ясно, хозяйки дома нет, и что нам теперь делать, устроиться на лестничной клетке?

— Простите, двенадцатая квартира на каком этаже? — вежливо спросил Берсеньев женщину, которая продолжала поглядывать на него с интересом.

— На третьем.

Она вызвала лифт и осталась на площадке, а мы поднялись на третий этаж.

— Ты произвел впечатление, — съязвила я.

— Дамочки в возрасте от меня в восторге.

— Я имела в виду пекинеса…

На лестничную клетку выходило четыре квартиры, нужная нам справа, возле лестницы. Я потянулась к звонку, совершенно не рассчитывая на удачу, но Берсеньев неожиданно перехватил мою руку и сделал знак молчать.

Он стоял прислушиваясь, свой слух я тоже напрягла, но напрасно. Только хотела спросить, что его заинтересовало, но он вновь призвал меня к молчанию и выразительно взглянул на дверную ручку. Меня тут же бросило в жар. Дверь была прикрыта неплотно. Ух, до чего ж я не люблю незапертые двери. Как правило, за ними любопытствующих граждан ожидает крайне неприятный сюрприз.

Берсеньев, склоняясь ко мне, шепнул в самое ухо:

— Поднимись этажом выше и позвони на домашний телефон.

Он занял позицию на площадке слева от двери, а я резво припустилась по лестнице. То, что Берсеньев в квартиру попасть не спешил, меня, скорее, порадовало, но и удивило. Я набрала номер домашнего телефона и немного послушала гудки, убеждая себя, что повода для беспокойства пока нет. И нечего каркать. Вера могла заглянуть к соседке на пять минут, ют и оставила дверь открытой, а задержалась гораздо дольше, как это обычно бывает.

Тишину подъезда нарушил некий звук, вроде бы дверь скрипнула. Я перегнулась через перила, решив взглянуть, чем там занят Сергей Львович, но тут стало ясно: появился персонаж куда интереснее. Звук я распознала правильно, это действительно скрипнула дверь, причем дверь двенадцатой квартиры. Теперь она была приоткрыта, через мгновение на лестничную клетку бочком выскользнул тип в черной кожаной куртке поверх толстовки, с капюшоном, надвинутым на глаза, скрывающим лицо мужчины. Я, пятясь задом и стараясь делать это беззвучно, поднялась еще на две ступеньки, чтобы он меня не заметил, он воровато оглянулся, а я, сделав следующий шаг, потеряла его из вида.

Берсеньева скрывала приоткрытая дверь, я понятия не имела, как он собирается поступить, и очень надеялась, что он знает это лучше меня. Дверь захлопнулась, а вслед за этим кожаный помянул чью-то маму, и стало ясно: на присутствие Берсеньева обратили внимание, а значит, и мне прятаться ни к чему. Я бросилась вниз и увидела, как тип в кожанке бежит по лестнице, Сергей Львович устремился за ним, но, вместо того чтобы устраивать соревнования в беге, изловчился и пнул беглеца, угодив каблуком аккурат ниже спины. Надо думать, пинок вышел впечатляющий, на ногах кожаный не удержался, пролетел немного вперед и рухнул на вытянутые руки. Берсеньев мгновенно оказался рядом, двинул парню ногой по ребрам, потом ухватил его за ворот куртки, заставив приподнять голову, и спросил заботливо:

— Не ушибся?

Парень, очумело моргая, вряд ли особо хорошо понимал, что происходит, но уже забеспокоился.

— А в чем дело? — смог-таки произнести он, правда, с трудом.

Берсеньев совсем невежливо придавил его коленом. И собственная поза, и тем более колено Бер-сеньева беглецу совсем не нравились.

— Вот ты нам сейчас и объяснишь, — ответил Сергей Львович. — И не вздумай меня злить, не то покалечу ненароком, со мной такое бывает.

Он убрал свою ногу и рывком поднял парня с пола. Капюшон сполз с его лица, и я смогла разглядеть кожаного: он оказался мужчиной лет тридцати пяти с изрядно поредевшими волосами и опухшей физиономией. Подобные типы часто пасутся поутру возле пивной. Когда-то мой сосед Петр Алексеевич сильно злоупотреблял и в нашей общей кухне любил устраивать посиделки с друзьями. Все они, независимо от возраста, казались родными братьями, и этот вполне мог влиться в их дружную семью.

Берсеньев, должно быть, ожидал увидеть колоритного злодея, и вид его несчастной жертвы вызвал у него легкое недоумение. Его это скорее разозлило. Он потащил слабо сопротивляющегося кожаного к квартире, тот, срываясь на визг, вопрошал:

— Что за дела, мужик, а? Чего надо-то?

Я подергала дверь и убедилась, что она заперта.

— Хозяйка где? — спросила сурово.

— Не знаю… то есть сейчас придет, наверное.

— Открывай дверь, — приказал Берсеньев.

— Так я…

— Открывай, или сдам тебя ментам…

— А чего мне ментов бояться, — загундосил кожаный, но тут же вздохнул, может, вспомнил чего, а может, просто решил, что встречаться с ними излишне.

Пошарил в кармане и достал ключ, взглянул мутно, вставил ключ в замок и открыл дверь.

— Заходи, — приветливо предложил Сергей Львович, кожаный вошел в прихожую, Берсеньев шагнул следом, нащупал выключатель и включил свет.

Я прикрыла дверь и замерла у порога, ожидая, что будет дальше.

Дальше было так. Берсеньев двинул слегка расслабившемуся парню кулаком в челюсть, и тот оказался на полу. Тряс головой и тихонько поскуливал.

— Проверь квартиру, — кивнул мне Сергей Львович.

С некоторой опаской я заглянула в кухню, потом в гостиную и спальню, везде включая свет. Квартира в образцовом порядке, хозяйка отсутствовала, что вызвало вздох облегчения сразу по двум причинам: прежде всего обошлось без трупа, а такой возможности я не исключала, вторая причина: хозяйка, живая и здоровая, нашему вторжению вряд ли бы обрадовалась, и тогда полиции стоило бы опасаться нам. Я вернулась в прихожую, где Берсеньев замер над поверженным врагом, тот елозил на полу, пребывая в размышлении: стоит подняться или лучше дождаться команды.

— Все нормально, — сказала я.

— Конечно, нормально, — вскинулся кожаный. — Ты что творишь, мужик? Кто ты такой, твою мать?

— Оставь маму в покое, — посоветовал Берсеньев и тут же скомандовал: — Встать, руки за голову, лицом к стене.

Кожаный резво вскочил, развернулся к стене, но промолчать не мог и задал риторический вопрос:

— Чего ты хочешь?

На что Берсеньев тут же ответил:

— Смерти твоей, придурок, — перехватил руки кожаного и сцепил их на его затылке. — Дернись хоть раз, и считай, что билет на небеса у тебя уже в кармане.

— Я не понял, вы кто такие… если у Верки проблемы, так я не при делах…

Берсеньев не обращал внимания на его вопли, быстро обыскал кожаного, извлек из кармана куртки пятьдесят тысяч крупными купюрами и сунул их пленнику под нос.

— Откуда наличность?

— Это мое… я зарплату получил…

— Да ты, брат, олигарх… — Во втором кармане оказались две золотые цепочки, серьги и три кольца. — А это ты носишь на память о былых возлюбленных? Звони в полицию… — повернулся ко мне Берсеньев. Я шагнула к телефону, который стоял на тумбочке, а кожаный заволновался:

— Чего сразу в полицию… давай поговорим по-хорошему.

— Ну, если по-хорошему, — дурашливо пропел Берсеньев. — Идем в кухню.

Влача по паркету ножищи в стоптанных ботинках, кожаный направился в кухню, плюхнулся на стул и посмотрел на нас с печалью.

— Тебя как звать-то? — спросил Берсеньев.

— Леха… Алексей…

— Как же ты, Леха, докатился до такой жизни? Пришел в гости в отсутствие хозяйки и тыришь нажитое непосильным трудом.

— Говорю тебе, мое это… и деньги, и золотишко… я ей когда-то подарил, Верка баба моя, вот… считай, полтора года вместе в гражданском браке…

— То есть ты здесь живешь на законном основании? Что-то я не заметил мужских вещей…

Кстати сказать, в шкафу, куда я заглянула, находясь в спальне, мужских вещей действительно не было. В ванной их тоже не обнаружилось.

— Разбежались мы, — вздохнул Леха. — Месяц назад. Я малость запил, вот она меня и погнала.

— Запой еще продолжается, а деньги уже кончились, и ты решил бывшую навестить?

— Ну, решил… что такого… мы уж как-нибудь сами разберемся.

— Хозяйка где?

— Не знаю. Две недели как в бега рванула…

— От кого бегает?

— Может, и не бегает, может, с хахалем у теплого моря отдыхает. А нам, между прочим, денежки в банк надо возвращать. Мне уже звонили. Срок десять дней как вышел. А эту курву где-то носит… Хотя, может, она за себя-то заплатила, а меня кинула. А ведь клялась, что сама…

— Давай потолковей, — скривился Берсеньев.

— Мужик, в холодильнике бутылка, дай хлебнуть, голова сейчас треснет, еще ты по ней забубенил… Пару глотков сделаю и все тебе расскажу. Мне скрывать нечего… А вы за деньгами явились? Она еще кому-то должна?

— Ну, кто тебя просит лезть с вопросами, — покачал головой Сергей Львович и ко мне повернулся: — Налей страдальцу. Кстати, чем это так воняет?

— Суп прокис, — сообщила я, ткнув пальцем в кастрюлю, стоявшую на плите. — Может, лучше в гостиную переместимся?

Мое предложение было принято. Через минуту Леха поправился водкой и закусывал соленым огурцом, который тоже нашелся в холодильнике.

— Как же ты бутылку бесхозной оставил? — спросил Берсеньев, устроившись в кресле и наблюдая за метаморфозами Лехиной физиономии. После первой рюмки он вздохнул с заметным облегчением, после второй по синеватому лицу разлилось умиротворение, третьей выпить ему не дали. — Утром повествование о днях минувших, вечером водка, — сказал Сергей Львович, отставив бутылку в сторону.

— Чего?

— Образование тебя не коснулось, но не беда… Короче, пока не ответишь на все вопросы, больше не налью.

— Хотел ведь выпить, — пожаловался Леха. — И стакан уже достал… и тут звонок… как-то беспокойно стало, вот и решил, что двигать пора… потом опять звонят, я с перепугу и водку забыл…

— Сочувствую. Значит, ты пришел к бывшей разжиться деньжатами?

— Мне кредит возвращать, понял? А с каких шишей? Между прочим, большие деньги… Год назад Верка затеяла открыть парикмахерскую и меня уговорила деньги в банке взять. Ну а я чего? Надо так надо. Думал, будем жить вместе, отдаст как-нибудь, то есть отдадим. Она сама в долгах, на квартиру брала ссуду в банке. Короче, поначалу вроде все нормально было, а потом пошло: машину разбил, а я на ней работаю, таксистом. Запил с горя. Верке нет чтобы человека понять, вникнуть в мои проблемы, так она еще и с претензиями. А парикмахерская бац — и сгорела. Проводку замкнуло. Пошла буза, кто виноват, помещение она арендовала… вот тебе и бизнес, твою мать. Девки, что работали, разбежались, Верка в маникюрщицы подалась, а меня в сердцах выгнала. Плечо ей мужское понадобилось, а у меня, стало быть, плеча нет, только глотка луженая. Я в обиде ушел к себе, надеялся, что одумается. А она, курва, не позвонила ни разу. Я терпел, сколько мог, потом сам пришел. И что?

— Что? — спросил Берсеньев.

— А то… носится по комнате и слезы размазывает. Подругу у нее убили, с девятого дня приехала. Ирка, подруга ее, в областном центре жила с мужем-очкариком. Задохлик гребаный, а Верка мне его все в пример ставила. Не пьет, видишь ли, и с жены пылинки сдувает. Ну, я вижу, как она мается, предложил: давай Ирку помянем, а она орать начала и выгнала меня. Окончательно. Не нужен, мол, я ей. Верка в тот день была вроде бы не в себе, все твердила, что она во всем виновата. И подружку из-за нее того…

— Вера сказала, что подругу убили по ее вине? — вмешалась я.

— Ну, вроде того… хотя, может, не так сказала… Но выходило, что она кругом виновата. Бабья глупость, ясное дело. О, вспомнил… «Вдруг, — говорит, — это я во всем виновата?» Совершенно не в себе была.

— С ее подругой вы были хорошо знакомы? — вновь спросила я.

— С Иркой-то? Приезжала она с мужем, раза два, наверное. Мы не подружились. Мужик совсем конченый, с ним не выпьешь, и все на бабу свою зенки таращит, точно видит в первый раз. А она на него, за ручку возьмет и лыбится. Даже неприятно. Не по-мужски это. И Верка все завидовала: любовь. Я б тоже мог сидеть да за руку ее держать, любой дурак бы смог, толку-то от этого, узоры, что ли, на ее морде разглядывать? Мужик, не знаю, как тебя по-отчеству, дай еще разок поправиться, — ласково обратился он к Берсеньеву.

— Перебьешься, — отмахнулся тот.

— И что ты за человек…

— Скверный, в чем ты сможешь убедиться очень скоро, если еще раз от темы отвлечешься.

— Понял. Про Ирку с ее очкариком я все рассказал, про что теперь?

— Ты Верку в последний раз когда видел?

— Тогда и видел. Неделю мне не до нее было, потом пришел, Верки дома нет и на звонки не отвечает. Ключи она у меня забрала, но вчера я вспомнил: есть у меня ключ. Когда Верка свой потеряла, я дубликат заказывал, но не один, а сразу два, на всякий случай, а ей не сказал. Ей сколько ни дай, все равно все потеряет. Нашел в ветровке.

— С чего ты взял, что дома она не появлялась две недели?

— Так я каждый день ходил. Даже ночью. Думал, с хахалем ее здесь застать.

— Что еще за хахаль? — поинтересовался Сергей Львович, слегка утомившись.

— Нарисовался тут один. Месяца два назад. Верка меня тогда тоже выгнала, придравшись к выпивке. И ключи отобрала. Прихожу я, значит, а на диванчике мужик сидит. Морда холеная, ногу на ногу закинул, точно он здесь хозяин. Я Верку вызвал на кухню и спрашиваю, что за крендель. А она: «Дурак, это просто знакомый, и вообще, тебя мои гости не касаются». Хотел я ей вмазать, но у меня принцип: баб не бить. Короче, ушел без скандала, но в душу мне закралось подозрение, которое усугубилось, так как потом я дважды приходил, и дверь она мне не открыла, хотя в квартире точно кто-то был. Уже когда помирились, она, конечно, от всего отказывалась, даже девок в парикмахерской брала в свидетели, мол, подтвердят, она в те разы на работе была. Они подтвердили, но я все равно не поверил. Начал про знакомого расспрашивать, а она сочинять принялась: старый друг, и все такое. И со старыми друзьями в койку ложатся. Но я привередничать не стал, потому что хотел с ней помириться.

— Значит, две недели ты пытался застать ее с новым другом? — спросил Берсеньев.

— И с другом, и одну. А ее нет.

— Но в квартиру ты не заходил?

— Конечно, нет, раз про ключ только вчера вспомнил. Но Верки точно не было. Свет не горел… и соседей я расспрашивал. Никто ее эти дни не видел. А тут еще из банка позвонили, это стало последней каплей. Она, значит, где-то прохлаждается, а я кредит плати. Ты, мужик, опять забыл твое отчество, должен меня понять: люди так не поступают. Вот я и пришел, чтоб, значит, по справедливости. Где Верка заначку хранит, я знал, а золотишко… расплатился бы с кредитом и вернул бы честь по чести. Мне чужого не надо… не такой я человек…

— На рекламу прервемся позднее, — осадил его Сергей Львович. — Где, по-твоему, она может быть?

— С хахалем?

— Одна. Предположим, решила спрятаться от кредиторов. К кому она отправится?

— К Ирке, само собой.

— Которую похоронили?

— Ешкин кот, точно. Тогда… тогда не знаю.

— Есть у нее родственники, подруги?

— Родня какая-то есть, но Верка к ним не пойдет: условия не позволяют. Одна со свекрухой живет, вторая в однушке с двумя детьми и мужем-алкашом. Вот уж кто пьет, скажу я тебе, а Верка мне еще претензии выставляет…

— Что, вообще никого? — настаивал Берсеньев.

— Хоть убей, не знаю, куда она пойдет и к кому… Да с хахалем она, помяни мое слово…

— Родительская квартира, дача?

— Родительскую квартиру она продала, а дача… дача есть, только в ней не спрячешься. В такое время там околеешь: печки нет, лишь камин да газ баллонный. С хахалем туда тоже не сунешься: удобства во дворе, задницу-то быстро отморозишь.

— Где дача? — теряя терпение, спросил Сергей Львович.

— По дороге в областной центр садовое товарищество «Парус», дом по второй линии… короче, двухэтажный дом, он там один такой. Встретите Верку, передайте, что она мне в душу плюнула. Я ей как человеку поверил, кредит взял…

— Значит, так, страдалец, — сказал Берсеньев, поднимаясь. — Деньги и золотишко вернешь туда, откуда взял. Появится твоя Верка, и будешь с ней решать, как кредит вернуть. Понял?

— Не вопрос, — обрадовался Леха.

— А ключ соседям отдашь.

— Зачем?

— Чтобы до возвращения хозяйки все здесь было в целости и сохранности.

— Я только свое…

— Умолкни. Не отдашь ключ соседям, я тебя ментам сдам. Ты тут не прописан, Верке законным мужем не являешься, а значит, в гости заглядываешь лишь с разрешения хозяйки.

Леха задумался и сокрушенно сообщил:

— Со мной все кончено.

— Истинная правда, — согласился Берсеньев.

Тот посмотрел на него с детской наивностью и светлой верой в человечество и добавил:

— Мне бы это… тысячи три на срочные нужды.

Берсеньев достал бумажник, отсчитал три купюры и протянул Лехе:

— Держи.

Леха молниеносно схватил их и с той же скоро-стью отправил в свой карман.

— Бутылку взять можно? Там еще осталось, чего добру пропадать.

— Бери.

Он взял бутылку, посмотрел на нас с сомнением, потянулся к рюмке, но вдруг передумал и выпил остатки водки прямо из горлышка. Наблюдая за его веселым бульканьем, я поняла, что такое ему не в диковинку. Он захрустел огурцом, блаженно прикрыв глазки, а Берсеньев сказал:

— Выметаемся. Не то нашего страдальца развезет, и его отсюда на руках выносить придется.

— Развезет, — усмехнулся он. — Это с бутылки-то? С бутылки я только стартую…

— Смотри, как бы к финишу не прийти слишком рано, — усмехнулся Сергей Львович.

Мы направились к двери, но Леха продолжал сидеть, поглядывая на нас с хитрецой.

— Ты на своих двоих пойдешь, — поинтересовался Берсеньев, — или с чужой помощью и вперед ногами?

— Мужик, а, мужик, — позвал Леха. — А если я чего важное вспомню, дашь еще три тысячи?

— А это смотря что вспомнишь.

— Хахаля ее Андрюхой звали. Точняк. Андреем она его назвала. А еще сволочью. Так и сказала: мол, сволочь, вот кто. Но у нее, считай, почти все мужики либо козлы, либо сволочи, так что, может, и этот не хуже других. Гони три тысячи. — Берсеньев подошел и заехал ему в ухо, Леха ойкнул, но не удивился. — Чего сразу драться-то, — спросил обиженно. — Сказал бы просто: денег не дам.

— Денег не дам, — кивнул Берсеньев, подхватил захмелевшего Леху за шиворот и заставил подняться. — Деньги и золото, — напомнил сурово.

То ли бормоча под нос ругательства, то ли обиженно фыркая, Леха положил золото в шкатулку, которая стояла на туалетном столике в спальне, вернулся в гостиную и сунул руку в щель между подлокотником кресла и сиденьем. Извлек мятый пакет, убрал в него деньги, напоследок взглянув на них с большой печалью, и вернул в тайник, с моей точки зрения, весьма ненадежный. Через пять минут мы покинули квартиру и позвонили соседям.

Дверь открыла женщина лет сорока, взглянула на Леху с неудовольствием, собралась высказаться на его счет, но, заметив нас, только кивнула.

— Полина, ключ Верке передай, — сказал Леха, ключ она взяла и спросила сердито:

— Ты когда пить завяжешь? Морда распухла так, что глаз не видно… — Она вновь перевела взгляд и задержала его на Берсеньеве. Воистину, он притягивал баб, как магнит, вот и эта уже улыбается, поспешно поправляя прическу.

— Полина, — произнес наш сердцеед, голос звучал ласково, чарующе, не голос, а бальзам на нежную женскую душу. — Ключ следует вернуть Вере и ни в коем случае не отдавать Алексею, даже если он вас очень об этом попросит.

— Не беспокойтесь, — грозный рык перешел в ласковое мурлыканье. — Пока Вера не вернется…

— А вы не знаете, где ваша соседка? — улыбнулся Берсеньев. Взгляд женщины метнулся в прихожую, где висело зеркало, и, вернувшись назад, сосредоточился на Сергее Львовиче.

— Вера? Не знаю. Должно быть, отдыхать уехала.

— С хахалем, — поддакнул Леха. — А ее ищут, деньги-то в банк надо возвращать…

— Вы из банка? — спросила Полина. — Да вы проходите в квартиру, проходите…

— Спасибо, не хотелось бы вас затруднять. Всего несколько вопросов…

— Проходите, проходите, — заворковала она. — Чего в дверях стоять? — Ясно было, она не угомонится, пока Берсеньев не осчастливит ее дом своим присутствием, пусть кратким, но запоминающимся. Сергей Львович раздумывал недолго, вошел в квартиру, к радости хозяйки, меня тоже впустили, хоть и без радости, пронырливый Леха устремился за нами, но был остановлен грозным окриком: — А ты куда? — Женщина по-свойски пихнула его в грудь и поторопилась закрыть дверь.

— Я вас на улице подожду! — успел крикнуть страдалец.

— Чаю выпьете? — с ходу предложила соседка, я заподозрила, что дама она свободная и остро нуждается в мужском обществе. Но, к моему величайшему изумлению, в прихожей появился хмурый тип в шортах цвета апельсина и майке-алкоголичке. — Веру спрашивают, — поспешно сообщила ему хозяйка. — Так вы из банка?

— Нет. Мы по поручению родственников ее подруги… Может быть, вы слышали: ее подруга погибла…

— Да-да, такое несчастье… Я ведь Иру не раз видела… Чаю не хотите, так давайте присядем.

Мы оказались в кухне, и чаем нас напоили. Я не считала, что время мы тратим впустую: от разговора с соседями могла быть явная польза. Сидела, но помалкивала. Во-первых, Берсеньев и так знал, о чем следует спрашивать, во-вторых, женщина обо мне попросту забыла, наверное, решив, что я ходячее, но бессловесное приложение к Сергею Львовичу, и, подай я голос, чего доброго, перепугалась бы.

— Родственники просили передать Вере, что ждут ее на сороковой день, но мы ее, к сожалению, не застали. На телефонные звонки она тоже не отвечает.

— Никуда уезжать она не собиралась. Не скажу, что мы с ней близкие подруги, но общаемся и, если надо отлучиться надолго, друг друга просим за квартирой присмотреть. Так вот, ничего подобного она не говорила…

— А когда вы ее в последний раз видели?

— Сейчас соображу… Я была на больничном, значит, две недели назад я как раз к врачу ходила… И Веру во дворе встретила. Я в дом, она из дома. Такая, знаете, повеселевшая… у нее в последнее время все не ладилось: парикмахерская сгорела, подругу убили… а счастье ее семейное вы видели. А тут вроде преобразилась, надежда появилась… Я ее спросила, как дела, а она в ответ: «Все налаживается, буду, — говорит, — парикмахерскую открывать, деньги нашлись…» Уж где нашлись, не знаю. Может, кто в долг обещал или… Леха-то прав, — понизив голос, сказала Полина. — Мужчина у нее появился.

— Вы его видели?

— Раза два или три. Видный мужчина, высокий, темноволосый, правда, не похоже, что при деньгах. Одет просто. И думаю, что женат.

— Почему вы так решили?

— Ходил украдкой… прошмыгнет в квартиру, и все молчком. Я его на лестнице встретила, поздоровалась, он кивнул и отвернулся. А ключ от квартиры Вера ему дала, сам дверь отпирал. Я в глазок видела.

— Когда это было?

— Месяца два назад, она Леху опять поперла, и этот чернявый стал здесь появляться. Потом она с Лешкой помирилась… Я вот думаю, Вера решила, что с женатым одна морока. Леха хоть и пьянь, зато прятаться ни от кого не надо.

— А после убийства Вериной подруги вы чернявого тут не встречали?

— Нет. Из-за подруги Вера очень расстраивалась… Если Лешку выгнала, наверное, опять с женатым сошлась. Может, укатили куда-то вдвоем… Верка, она на подъем легкая. Хотя мне говорила, что пока с кредитом не расплатится, отдыхать не поедет.

— Вы имеете в виду ссуду за квартиру?

— Конечно. Ей совсем немного выплатить осталось, вот она деньги и экономила. От Лехи толку мало, все сама. А с банком шутки плохи, отберут квартиру, и окажешься на улице со своим барахлом.

Тут в кухне появился супруг, посмотрел недовольно и начал что-то искать в шкафу. Обаяние Сергея Львовича на него не действовало, а моего он попросту не заметил. Полина покосилась в его сторону и едва заметно вздохнула. Ясное дело, нам пора выметаться. Что мы и сделали.

Леха пасся возле подъезда, выглядел пьянее целой армии запойных алкоголиков. Бросив взгляд на продуктовый магазин, находившийся по соседству, я поняла, что времени он зря не терял.

— Ну, Верка-то где? — спросил он.

— В Караганде, — ответил Берсеньев.

— А чего она туда поперлась? И кредит…

— Пора прощаться, — серьезно сказал Сергей Львович. — Нам будет не хватать вашего общества.

— Денег дашь? — с робкой надеждой спросил Леха.

— Могу дать в ухо.

— Еще друг называется, — Алексей развернулся и, нетвердо ступая, побрел со двора, громко распевая что-то безмотивное, но, несомненно, оптимистичное. Проводив его взглядом, я вслед за Берсенъ-евым загрузилась в машину.

— Подморозило, — заметил он с таким видом, точно сейчас это было самой животрепещущей новостью.

— Ага. Возвращаемся?

— Есть еще идеи?

— Ни одной.

— А впечатления?

— Этого добра сколько угодно, — вздохнула я.

— Сравним твои с моими. Начинай.

— Очень насторожила фраза Веры: «Вдруг это я во всем виновата». Что она имела в виду?

— Что?

— У нее появился приятель. Если по поводу ее слов еще могут быть сомнения — наш друг Леха мог и приврать, — то наличие чернявого красавца подтвердила Полина. Они встречаются, соблюдая осторожность. Предположительно, прячась от жены и Лешки, которого Вера до конца из своей жизни все-таки не вычеркнула. А если их объединяло нечто другое?

— Интерес к чужому богатству? — хмыкнул Берсеньев.

— По-твоему, это глупо?

— Вовсе нет. Чернявый по наводке подружки решил бомбануть домик в отсутствие хозяев, но столкнулся с Ириной…

— Вера могла не знать об этом, но догадывалась, — сказала я.

— В то, что она где-то счастливо проводит время в объятиях знойного красавца, ты не веришь?

— Не верю. Скорее уж прячется от него, И убегала в спешке. Женщина она аккуратная, на кухне образцовый порядок, а тут забытая на плите кастрюля. И деньги в тайнике.

— Может, не было никакой спешки и она не собиралась никуда уезжать?

— В смысле она не собиралась, но вдруг пришлось?

— Почему бы и нет?

— Но при встрече с Полиной она вовсе не была напугана, даже наоборот, — напомнила я.

— Нет уверенности, что встреча произошла в день ее исчезновения. Или отъезда, называй как хочешь.

— К банковским платежам она относилась очень серьезно, но все-таки уехала, не заплатив. Хотя деньги у нее были, по крайней мере, пятьдесят тысяч. Вряд ли ежемесячные взносы больше этой суммы.

— Ее закружил вихрь любви, а незначительная задержка очередного взноса вовсе не означает потерю квартиры…

— И все равно у меня сложилось впечатление, что уезжала она в большой спешке. Черт, мы даже не спросили, есть ли у нее машина.

— Узнать не проблема. Подытожим вышесказанное, первый вариант развития событий: у Веры появился приятель, который мог иметь отношение к убийству. Вера об этом догадалась и сбежала от злодея. Следователю о нем ничего не сообщила, боясь, что ей пришьют соучастие. Вариант второй, оптимистический: у Веры опять-таки появился приятель, но никакого отношения к убийству подруги он не имел. Бросил жену, пообещал Вере любовь до гроба и даже денежную поддержку, и они скоропостижно отбыли в неизвестном направлении, забыв обо всем на свете. Но… если мы придерживаемся первого варианта — трагического, — неясно, чему Вера так радовалась перед своим поспешным бегством. Если второго: непонятны ее горестные вздохи и чувство вины из-за гибели подруги.

— И что?

— Истина где-то рядом, — пожал он плечами.

— А потолковей нельзя?

— Можно, моя несообразительная подруга. Оба варианта ни к черту, есть третий. Но мы его пока не видим.

— Я тобой восхищаюсь. Столько трепа с таким плачевным итогом. И что нам делать дальше?

— Искать, бороться, найти…

— И перепрятать, — подсказала я.

— Может, и придется. Вера, вполне возможно, скоро сама объявится. Сороковой день не за горами.

— А если не объявится?

— Тогда будем искать чернявого.

— И как ты думаешь его найти?

— Милая, в этом городишке от силы шестьдесят тысяч жителей.

— Сущая ерунда, — фыркнула я насмешливо.

— Но ведь не Москва, во всем надо видеть положительную сторону. Кто-то где-то их видел вместе.

— Леха, например. Или соседка. И как нам это помогло?

— Пессимизм сыщику не к лицу. Если я говорю, мы его найдем, значит, так и будет.

Его нахальство ужасно раздражало, но у меня уже была возможность убедиться: Сергей Львович слов на ветер не бросает, вот я и предпочла промолчать. Еще одна загадка Берсеньева: он вызывал уважение, при том что питать к нему добрые чувства я была вовсе не склонна. Ни в какие привычные рамки втиснуть его невозможно, приходилось признать: он относился к особой категории людей, своей собственной. И отношения тоже требовал особого.

Голованово мы давно уже покинули, пялиться в окно, за которым уже стемнело, было скучно, но и спать не хотелось, хотя все к этому располагало. Берсеньев молчал, о чем-то размышляя, и я помалкивала, потому как озарением похвастаться не могла, а в повторении того, что было уже сказано, не видела смысла. Устроившись поудобнее, я все-таки решила вздремнуть, но тут Сергей Львович притормозил и начал что-то высматривать на обочине.

— Что потерял? — буркнула я.

— Нашел. Указатель, — ткнул он пальцем в голубой щит впереди. На нем было написано «Ст. Парус 2 км». Стрелка показывала направо. Берсеньев свернул, а я спросила:

— Какой смысл туда тащиться?

— В этой жизни вообще мало смысла, — философски изрек он. — Запомни золотое правило сыщика: все надо доводить до конца.

— Хорошо, поехали, — вздохнула я.

Два километра по проселочной дороге, и впереди появилась шаткая изгородь с воротами. Выглядели они на редкость своеобразно. Одна створка кое-как держалась на ржавых петлях, вторая отсутствовала, вместо нее был шлагбаум, прикрученный проволокой к остаткам ворот. Ни фонарей, ни иных признаков жизни. Правда, впереди за шлагбаумом виден след от машины, которая недавно здесь проезжала.

Берсеньев вышел, и я, подумав, тоже. Температура упала, и в первую минуту мне показалось, что на улице ужасно холодно, но впечатление это скорее обманчиво… Свет фар освещал узкую дорогу и два ряда домиков по ее краям. Слева темнело единственное двухэтажное сооружение, больше похожее на большую собачью будку.

— Прогуляемся? — предложил Берсеньев.

Он ловко перемахнул через шлагбаум и помог перелезть мне, приняв в объятия, вернул на грешную землю и с усмешкой сказал:

— Шарф намотай на голову, простудишься.

— Кончай строить из себя доброго братца, — разозлилась я.

— У меня к тебе скорее отцовские чувства.

— Папа у меня есть, и тоже учит жизни. С его точки зрения, я так и не вышла из детского возраста.

— Как я его понимаю…

Зима в этом году задержалась, снег то выпадет, то растает, но здесь его было больше, чем в городе, не сугробы, конечно, но ноги по щиколотку утопали.

— Скажи-ка мне, милая, ты на своей любви крест поставила или ждешь, когда твой Стас сам объявится?

— Он не объявится.

— Да ладно. Куда ему деться… Почему бы не облегчить жизнь себе и парню и не наведаться в Питер?

— А почему бы тебе не наведаться к своей большой любви?

— Меня там никто не ждет.

— Меня тоже. И отвали. Мои проблемы — не твоя забота.

Я подхватила горсть снега, примяла его как следует и швырнула в Берсеньева, угодив в спину. Он в долгу не остался, и вскоре я с легким визгом бросилась бежать под градом снежков. Споткнулась и упала на коленки, Берсеньев подскочил и стал забрасывать меня снегом, я пнула наугад ногой, и он рухнул рядом, весело хохоча. Мы лежали на дороге и таращились в небо, звезды, точно лампочки, висели над головой и казались очень близкими.

— Эй, — позвала я. — Почему вы расстались?

Я была уверена, он пошлет меня, но Берсеньев, помолчав немного, ответил:

— Когда мужчину и женщину что-то связывает, №и должны быть вместе. В этом весь смысл. Даже не оборачиваясь, ты знаешь, тот, кого любишь, здесь, а твоей спиной.

— И что?

— Она обернулась, а меня там не оказалось. — Берсеньев со смешком поднялся и помог встать мне. — Говорил, шарф надень, не хватало мне сопливого напарника. — Он подхватил меня под локти и поставил на перевернутую чугунную ванну, лежавшую возле ближайшего дома, и начал отряхивать снег с моего пальто. — Жизнь прекрасна, — хмыкнул он. — А тебе надо купить пальтишко потеплее.

Его лицо было на одном уровне с моим, я-то привыкла смотреть на него снизу вверх и теперь удивилась, совсем рядом увидев его глаза. Очки он снял, подышал на стекла и вновь водрузил на нос, а я ощутила странную неловкость: то, что происходит сейчас между нами, слишком интимно, а потом и вовсе подумала, вот так глаза в глаза можно видеть руг друга только в постели, там все одного роста. К счастью, Берсеньев не углядел в ситуации ничего особенного, и меня впервые порадовало, а вовсе не разозлило, что он считает меня каким-то существом. Я спрыгнула со своего пьедестала, Берсеньев отвесил мне легкого пинка, который опять-таки скорее порадовал, возвращая душевное равновесие.

— Вперед, — скомандовал он, и мы пошли себе рядышком.

— Интересно, кто здесь недавно проезжал, — кивнула я на следы шин под ногами.

— Кто-нибудь из дачников проверял свои владения. Следы ведут прямо, а нам пора сворачивать, если хотим попасть к этому курятнику.

Мы свернули, видимость тут была куда хуже из-за близко стоявших с двух сторон домов, но света звезд хватало, чтобы разглядеть дорогу и едва заметный след шин, припорошенный снегом.

Вскоре мы подошли к двухэтажному дому, первый этаж был сложен из кирпича, второй сколочен из досок. Веранда, крылечко. Рядом гараж, шаткое сооружение, обитое листами железа. Вряд ли такой гараж способен защитить хозяйскую собственность от воров, да и построен он был лет двадцать назад и, по моему мнению, мог рухнуть в любую минуту. Но едва заметный след вел как раз к гаражу. Берсеньев, само собой, обратил на это внимание.

— Хозяйка сюда заглядывала не так давно, — сказал он, направляясь к воротам.

— Может, она здесь картошку хранит, — кивнула я.

Замка на воротах не оказалось, вместо него была намотана проволока.

Берсеньев стал ее распутывать, а я топталась рядом.

— А вдруг сторож тут все-таки есть, — буркнула я.

— Тогда ему давно пора явиться.

— Лучше не надо. Как мы объясним ему…

— Не дрейфь, нет здесь никакого сторожа, — хмыкнул Сергей Львович. — Сторож непременно завел бы себе четвероногого друга. Ты тут собак видела? И я не видел. И не слышал.

Он наконец-то распутал проволоку, приоткрыл дну из створок и присвистнул.

— Чего? — Я сунулась в образовавшуюся щель и видела «Жигули».

— Ну, вот, а ты сюда ехать не хотела, — заметил Берсеньев с довольным видом.

— По-твоему, Вера где-то здесь? — забеспокоилась я.

— Вот уж не знаю. Может, ее потянуло на природу, но время она выбрала неподходящее, так что, скорее всего, оказалась тут без своего на то желания.

— Что ты имеешь в виду?

— Посмотри, заперт ли дом, — сказал Берсеньев.

Я поднялась на крыльцо, на входной двери навесной замок, на всякий случай я его подергала: заперто. Обошла дом по периметру, на окнах первого пажа решетки. Чтобы заглянуть в окна второго, понадобится лестница.

Бегом я вернулась к гаражу. Берсеньев с трудом протиснулся к водительской двери и теперь пытался ее открыть. Дверь не сразу, но подалась.

— Там заперто, — сообщила я и, стараясь не запачкать пальто, подошла вплотную к Сергею Львовичу. Придерживая дверцу, он осматривал салон. Дорстал из кармана мобильный и сунул мне в руку.

— Свети.

Луч света в замкнутом пространстве показался очень ярким, только рассматривать здесь было нечего. Но Берсеньев решил иначе. Откинул козырек над водительским сиденьем и усмехнулся. Я увидела в то руках ключи с брелоком в виде смешного медвежонка.

— Вера могла куда-то уехать, а машину тут оставила, — сказала я, не особенно веря в собственное утверждение, Берсеньев в него вовсе не поверил.

— А отсюда она на попутке уехала?

— Ее мог кто-то сопровождать. В городе гаража у нее не было, хотя точно нам это неизвестно, за стоянку пришлось бы платить, и если она уезжала надолго…

— Боюсь, что навсегда.

— Что?

— Уехала, говорю, навсегда. — Он очень внимательно осматривал салон, продолжая насмешливо: — Только идиот оставит здесь машину, да еще вместе с ключами. Во дворе дома она была бы куда в большей сохранности. — Возразить на это было нечего. Берсеньев склонился к спинке сиденья. — По свети сюда. — Команду я выполнила, стараясь раз глядеть, что его заинтересовало. — Пятно выглядит подозрительно, как считаешь? — спросил он и подмигнул.

— Это кровь? — испугалась я.

— Я ж не эксперт. Но пятна в принципе не люблю. Особенно такие.

— А что в нем особенного?

— Цвет. И расположение заставляет задуматься.

Может, его и заставляло, но не меня. В моей машине пятен на сиденьях было предостаточно, и их появление ставило в тупик. Это при том, что сиденья у меня кожаные, а здесь из какой-то ворсистой ткани.

— И что мы будем делать с этим пятном?

— Ничего.

Берсеньев выпрямился, захлопнул дверцу и, легонько подтолкнув меня, направился к багажнику. Ход его мыслей уловить я успела и забеспокоилась. Он поднял багажник, а я зажмурилась. Берсеньев не издал ни звука, и я не спеша открыла глаза: сначала один, потом второй. К моему облегчению, багажник был пуст. Не считая аптечки и огнетушителя. Берсеньев вроде бы удивился.

— Придется заглянуть в дом.

— Там замок, — напомнила я.

— Разве это преграда для ищущего человека. Взяв у меня мобильный, он осветил полку вдоль противоположной стены, погремел там какими-то железяками и вышел на улицу, вооруженный большим молотком. Он направился к дому, а я прикрыла ворота гаража, хотела навесить проволоку, но не могла ее найти.

Берсеньев стучал молотком, это меня здорово волновало. Звук казался очень громким, и я, припустившись к крыльцу, воровато оглядывалась. Когда я поднялась на ступеньки, замок Берсеньев уже сбил. Положил его на перила крыльца и первым вошел в дом. Мне очень не хотелось этого делать, но я последовала за ним. Берсеньев нащупал выключатель, раздался щелчок, но свет не вспыхнул, должно быть, на зиму электричество отключали. Он вновь воспользовался фонариком мобильного телефона. Несмотря на неказистость дома, обставлен он был даже с шиком. Такая обстановка скорее бы подошла солидной даче, чем курятнику в садовом товариществе. Кухонный гарнитур, стол под цветастой клеенкой, арочный проход в гостиную. Окна плотно занавешены, мягкая мебель, шкаф, комод в углу. Скорее всего, мебель Вера перевезла сюда из своей прежней квартиры. Возле камина кресло-качалка. Камин был настоящим, а не бутафорским, как я решила вначале. Никаких милых безделушек я не заметила, наверное, все, что легко унести с собой, на зиму все-гаки убирали. Узкая лестница вела на второй этаж, там оказались две спальни. Матрасы стоят у стены, на низком столике прошлогодний журнал.

Мы вернулись в кухню, Берсеньев бродил по первому этажу. Луч света плясал на полу, я топталась возле двери на веранду. Ничего интересного на веранде не было: натянутая веревка с десятком прищепок.

— Что ты ищешь? — не выдержала я, оборачиваясь.

— Дачники обожают погреба и подвалы. Где-то надо хранить плоды своих трудов.

— У меня нет никакого подвала.

— У тебя и дачи нет.

— Есть у родителей. Мы иногда ездим туда с Агаткой.

Берсеньев остановился, еще раз обвел глазами небольшое пространство первого этажа и вздохнул.

— Странно…

— Что — странно? — полезла я с вопросом.

— Все. Идем в гараж.

— Опять? А что будем делать с домом? Замок ты сломал.

— Хочешь, оставлю тебя здесь до весны. Экстремальный отдых пойдет тебе на пользу.

— Мне пойдет на пользу долгая разлука с тобой.

— Одно другому не мешает. Хотя подозреваю, что мне непременно захочется тебя навестить.

Мы вышли из дома, Берсеньев повесил замок, если не приглядываться, можно решить, что он заперт. Берсеньев быстро зашагал к гаражу, я терялась в догадках, что ему там опять понадобилось. Распахнув ворота, он скрылся в глубине гаража, а через несколько минут я смогла убедиться: Сергей Львович находится в прекрасной физической форме, без особых усилий он смог вытолкать машину. Глупое занятие, учитывая, что ключи от «Жигулей» мы нашли.

— Тебе захотелось размяться? — съязвила я.

— Я меня устоявшиеся вкусы, садиться за руль эгой таратайки я считаю неприличным.

— Тогда конечно…

Машина наполовину показалась из гаража, а Берсеньев опять включил фонарик.

— Ну, вот, — сказал удовлетворенно. — Кто ищет, тот всегда найдет.

Я все-таки заглянула в гараж и увидела, что Берсеньев стоит над деревянным люком с металлическим кольцом посередине. На земляном полу он был прекрасно виден.

— Погреб? — спросила я, ответа на вопрос не требовалось, но недавнее беспокойство вернулось и с каждым мгновением увеличивалось, вот меня и тянуло к болтовне.

— Девушкам с неустойчивой психикой лучше держаться подальше, — ответил Берсеньев.

Рукой в кожаной перчатке он ухватился за кольцо и потянул на себя. Люк открылся, Берсеньев, встав на одно колено, заглянул вниз. На физиономии его появилась улыбка.

— Что там? — сбитая с толку, спросила я.

— Труп, естественно.

— И чему ты радуешься, придурок?

— Больше трупов, меньше подозреваемых.

Доверия он у меня никогда не вызывал, и я подошла к люку. Луч фонаря осветил фигуру женщины в черной дубленке со стразами, она лежала на правом боку, лица не видно, его закрывали длинные рыжеватые волосы. Я испуганно отпрянула, а Берсеньев, спустившись по лестнице в погреб, наклонился к телу женщины. Потом быстро выбрался наверх и закрыл люк.

— С покойницей мы были незнакомы, но смело можно предположить, что это наша Вера.

Появление трупа хоть и напугало, но не особенно удивило. Подсознательно чего-то в этом роде я ждала, правда, некая собственная заторможенность вызывала недоумение. По идее, следовало хлопнуться в обморок с перепугу, а я ничего, топчусь рядом. Надо сказать, трупы мне и раньше видеть доводилось. Некстати вспомнилась дурацкая песенка: «Если вас трамвай задавит, вы сначала вскрикнете, раз задавит, два задавит, а потом привыкнете». Похоже, как раз мой случай.

— Будем звонить в полицию? — спросила я, мысленно чертыхаясь. Отец мне голову оторвет. Где я, там непременно труп… Может, пора возвращаться к прежней профессии? Вакантные места в нашем ЖЭКе, надеюсь, еще есть.

— С ментами повременим, — ответил Берсеньев.

— Почему?

— Потому что убийца рассчитывал, что найдут ее здесь не скоро. Усыпим бдительность злодея.

— Оригинальный подход в следственной практике, — скривилась я. — Было бы логично заставить злодея нервничать.

— Кто ж спорит… — пожал плечами Берсеньев. — Но встречаться с ментами желания нет. А у тебя?

— Не могу сказать, что стремлюсь к этому всей душой.

— Будем считать, что соглашения мы достигли. Берсеньев взял меня за локоть и повел прочь.

— Эй, а машина? Мы что, так ее здесь и оставим?

— А ты сообразительна… — хмыкнул Сергей Львович. Как видно, выражение моей физиономии этому противоречило, и он милостиво пояснил: — Позвоню ментам с городского телефона. Когда они сюда явятся, открывшаяся картина наведет их на мысль, что любители пошарить в чужих домишках убрались в гараж, решили угнать тачку, но тут от избытка любопытства заглянули в погреб, после чего поспешно смылись. Кстати, в машине могут быть пальчики нашего злодея.

— Поэтому ты и не сел за руль?

— Точно, моя догадливая подруга.

— Правильнее было бы позвонить сейчас…

— Кто спорит? Но правильно — не всегда верно.

Чтобы вернуться к машине, нам понадобилось всего несколько минут. Берсеньев завел мотор, развернулся, и вскоре мы уже двигались по шоссе.

— Мы даже толком не знаем, когда она исчезла, — сказала я, точнее, подумала вслух.

— Если верить Лехе, примерно две недели назад.

— А ты ему веришь?

— Не очень. Для таких, как он, время — понятие относительное. Но его слова подтвердила соседка, это уже кое-что.

— А Леха после девятого дня застал ее в слезах.

— Полина сказала, что последний раз видела Веру в приподнятом расположении духа. Значит, в промежутке между этими двумя событиями произошло нечто такое, что примирило Веру с окружающей действительностью. Учитывая ее проблемы, можно предположить: некто пообещал ей финансовую поддержку, о чем она и намекнула Полине.

— Деньги за молчание? Она кого-то подозревала… Как еще можно расценить ее слова «вдруг это я виновата».

— Но, поразмышляв, подозреваемый решил деньги не тратить, и определил подругу в погреб, — кивнул Сергей Львович.

— Как думаешь, это тот самый тип, которого видели Леха и соседка?

— Ну, других-то кандидатов все равно нет, вот им и займемся.

— Ты бахвалился, что найти его будет нетрудно, — напомнила я.

— Беру свои слова назад. Велика вероятность, что он в бега сорвался. Но в одном мы можем быть уверены: убийства подруг связаны. И причину скоропостижного ухода из жизни надо искать в их прошлом.

В моих окнах горел свет, так что я не очень удивилась, застав в квартире сестрицу. Она сидела в кухне возле окна, сердце екнуло: вдруг Агатка видела машину Берсеньева? Время для объяснений самое неподходящее: на душе кошки скребли, оттого что мы оставили труп в погребе, не сообщив в полицию. Мне-то, начинающему юристу, хорошо известно: поступать так не следовало. Теперь еще и Агатка…

— Привет, — сказала она. — У тебя мобильный выключен.

— Забыла подзарядить. — Я села на стул вполоборота к Агатке, как была в пальто и сапогах, отводя взгляд с видом нашкодившей кошки.

— Судя по твоей физиономии, похвастать тебе нечем, — сказала сестрица.

— Как посмотреть…

— Да? Что ж, рада за тебя… — Она поднялась и направилась в прихожую.

— Ты куда? — спросила я.

— Домой, естественно. Я, знаешь ли, за тебя беспокоилась. Оказалось, ты в надежных руках.

— Ты какие руки имеешь в виду? — Я досадливо покачала головой, сестра, конечно, не заслуживала, чтобы я так с ней разговаривала.

— Это ведь его машина? — Агатка замерла напротив, привалившись к стене и сложив руки на груди. Голос звучал спокойно, без язвительности, особого любопытства в нем, кстати, тоже не было. Просто интересовался человек из вежливости.

— Ты о Берсеньеве?

— А о ком еще? Ладно, спокойной ночи. — Она сделала шаг, а я поднялась ей навстречу.

— У обвиняемых есть право на последнее слово. Давай я им воспользуюсь.

— Я хочу спать. И, честно говоря, сомневаюсь, что ты скажешь что-то путное.

— Но попытаться я могу?

— Валяй, — вздохнула Агатка, вновь устраиваясь за столом.

Я сняла пальто, бросила его на свободный стул, стянула сапоги. Агатка ждала без признаков нетерпения. Сестрица у меня кремень.

— В прошлый раз, когда ты лежала в больнице, он здорово помог мне в расследовании, — смогла-таки произнести я.

— Вот как?

— Я не хотела тебе говорить об этом. Вряд ли бы ты пришла в восторг.

— Я и сейчас не в восторге.

— Сегодня я его встретила случайно, возле дома Климовой. Он вызвался помочь. Ты-то об этом деле слышать не желаешь.

— А, так это я виновата?

— Да никто ни в чем не виноват… хотя про себя я не уверена. Согласна, большое свинство встречаться с ним за твоей спиной.

— Точнее будет сказать: у меня под носом.

— Сергею Львовичу пришла охота поиграть в сыщиков, только и всего.

— Неплохо его зная, могу предположить: игра выйдет захватывающей.

— Он мне на фиг не нужен, если ты об этом.

— Дура, — покачала головой Агатка. — Думаешь, я ревную? Да, по мне, пусть лучше будет Берсеньев, чем твой Стас. Этот хоть не убийца.

Ах, как далека от истины была в тот момент сестрица, я зло выругалась, чувствуя себя дважды предателем: и с Берсеньевым встречаюсь, и всей правды о нем не рассказываю.

— Стас не убивал моего мужа, — сказала я. Ложь во спасение, которая никого не спасает. Хотя сестре на мои слова, конечно, наплевать.

— Ага. Ты закончила?

— Связываться с Берсеньевым было большой ошибкой. Сейчас я это отчетливо понимаю. Хочешь, позвоню ему прямо сейчас и…

— Не хочу. Повторяю для тупых: свои сопли я как-нибудь сама вытру, а ты взрослая девочка и можешь поступать, как считаешь нужным.

— Так мне послать его к черту? — не выдержала я. — Скажу честно: не хотелось бы. И вовсе не потому, что он у нас обаяшка. Сергей Львович обещал мне устроить встречу с дворником-таджиком. Устроит — и пошлю его с чистой совестью.

— А он что у нас, главный по дворникам?

— Должно быть, так… Я возлагаю большие надежды на нашу встречу. Теперь об ограблении и речи нет.

— Это почему? — нахмурилась Агатка.

— Мы сегодня обнаружили труп Ириной подруги. В садоводческом товариществе, где у нее дача. Это недалеко от Голованова, как раз по дороге сюда.

— Как вас туда занесло? — в голосе сестры чувствовалось откровенное беспокойство. Оно и понятно…

— Отправились совершенно сознательно, после разговора с бывшим сожителем Веры и ее соседкой, — пояснила я. — Твой Берсеньев спец по обольщению, и соседка бы нас до утра чаем поила, лишь бы любоваться его застенчивой улыбкой. А меня одну точно погнала бы в три шеи. Вынуждена признать, от него есть существенная польза. Потому и держу рядом без всякого к тому удовольствия.

— С трупом-то что? — разозлилась сестрица.

— Ничего, лежит в погребе. А меня терзают сомнения: зря мы сбежали или нет?

— Он что, спятил? — рявкнула Агатка. — Мало мне одной дуры… Рассказывай, — потребовала она. Само собой, я все подробнейшим образом рассказала, что сестрицу отнюдь не успокоило. — Какого хрена он носится с тобой по городам и весям? Заняться нечем?

— Он утверждает, что жизнь бизнесмена скучна и однообразна.

— А с тобой ему весело? Слушай, может, он влюбился?

— В меня? Не похоже. Он сказал, я вроде собаки, ну, тех, что в сумках дамочки таскают.

— Идиот. Вернемся к трупу. Почему полицию не вызвали?

— Сергей Львович здорово перепугался и дал деру к машине. Я за ним, потому что трупы тоже не люблю. Он решил позвонить из автомата, не называя своего имени, и я пошла у него на поводу. Позвонить он хотел завтра, но мне кажется, лучше сделать это сейчас. А ты что думаешь?

— Думаю, что ты больная на всю голову. Странно, он производил впечатление совершенно нормального…

— Ничего подобного. Ты просто плохо его разглядела. Звонить или нет? Говори скорее, у меня чес на нервной почве.

— Звонить надо было сразу. Слушай, ты пробовала хоть иногда об отце думать?

— Мысли о нем как раз и заставили меня спешно удалиться. С другой стороны, расследование — вещь непредсказуемая, никогда не знаешь, где окажешься. Иногда — рядом с трупом.

— Никакого расследования. Завтра же позвонишь Одинцову… нет, лучше я сама позвоню.

— Может, все-таки попробуем найти убийцу? У нас есть подозреваемый. И уж если начистоту, теперь это дело чести.

— Послал бог сестрицу, — прошипела Агатка, почесала нос и добавила: — Пойми, у меня дел по горло.

— Ладно, завтра выхожу на работу и звоню Одинцову.

Агатка припустилась в прихожую, а я, взяв пальто и сапоги, пошла за ней.

— И как он в роли сыщика? — спросила она, надевая шубу.

— Любит выпендриваться и поучать. А так ничего.

— Просто в голове не укладывается… серьезный человек, и вдруг… нет, он точно в тебя влюбился.

Она открыла дверь, а я сказала:

— Не злись, ладно? Сестра у тебя и вправду дура.

— Зато с тобой не соскучишься.

Надо ли говорить, что после ухода сестры кошки на душе скребли с удвоенной силой. Лежа на диване, я костила себя на чем свет стоит. Что ж я за человек? Пользы от меня никакой, зато неприятностей близким людям хоть отбавляй. Ничего я делать толком не умею. Сестру вот обидела. Могла бы подумать о ней, когда с Берсеньевым связалась.

Я попыталась вспомнить, был ли у кого-то из смертных повод сказать мне «спасибо», никого подходящего не нашла, зато тех, кто имел полное право считать, что встретились мы в недобрый час, набралось предостаточно. Я ворочалась, материлась сквозь зубы, дважды вставала пить чай, но в конце концов уснула.

В половине девятого я была на работе. На сей раз не желание произвести впечатление на сестру двигало мной, а стремление видеть себе подобных, чтобы кое-как держаться на плаву. Агатка явилась с опозданием, и я, ожидая ее, нервно ерзала, в голову лезли мысли прямо-таки фантастические, и только когда она вошла, я вздохнула с облегчением. Сестрица молча кивнула мне, приглашая проследовать в кабинет. Я закрыла дверь поплотнее, готовясь услышать, что за эту ночь надумала сестра.

— Одинцову звонила? — задала она вопрос, устраиваясь за столом.

— У него с утра мобильный отключен.

— Пока ты возишься с этим делом, о душевном комфорте можно только мечтать. Я-то думала, побегаешь немного и успокоишься. Еще один труп — это слишком.

— Бывало и хуже, — пробубнила я.

— Бывало, и что? — взвилась Агатка. — По башке тебя уже дважды били. Она у тебя на редкость крепкая, но может и не выдержать. Уважения к закону я у тебя тоже не наблюдаю…

— Подведем итог? — вздохнула я, чтоб Агатка не особенно увлекалась и переходила к существу вопроса.

— Запретить тебе искать убийцу — пустое дело. Начнешь хитрить и непременно угодишь в переплет. Если я буду в курсе, хотя бы смогу вовремя вмешаться.

— Премного благодарна. Это все?

— Нет, не все. — Она помялась, вроде бы подбирая слова, что было ей совсем не свойственно. — Короче, ты можешь встречаться с кем угодно. Вчера я вела себя, как обманутая белошвейка, а теперь стыжусь. Свидетельство о собственности на Берсеньева я не получала, он мне не муж и даже не любовник. Любой поворот судьбы я приму с благодарностью, только бы тебя больше по башке не били.

— Зря ты, сестрица, — усмехнулась я. — Временами и я говорю правду. Сейчас как раз такой случай. Берсеньеву пришла охота поиграть в сыщики, а я собака-компаньон.

— Что за странные фантазии, — вновь удивилась Агатка нелепой прихоти Берсеньева. — Приходится признать, в мужиках я ни черта не понимаю. А ты?

— Я тоже.

— Тебе бы пора. Все-таки четыре раза замужем… Большая просьба: сообщай мне о ваших затеях, дабы лишить семью, и главное — папу, весьма неприятных сюрпризов. Заметано? Кстати, ты вполне можешь думать, что мною движет любопытство, и я испытываю нездоровое возбуждение от рассказов о Берсеньеве.

— А ты испытываешь?

— Конечно. Ну а теперь иди… куда-нибудь.

Я отправилась не куда-нибудь, а за свой стол и попыталась работать. Но мысли мои, как обычно, были далеки от адвокатской деятельности. Агатка благородно жертвует своим счастьем ради моего… Да вот беда, счастьем там и не пахнет. Надо прекратить все это… Данное желание крепло с каждой минутой, и уже через полчаса я звонила Одинцову.

— Слушаю вас, — откликнулся он.

— Геннадий Владимирович, — бодро начала я. — Я вынуждена отказаться от наших договоренностей.

— Почему? — спросил он испуганно.

— Есть уверенность, что ваша жена погибла в результате неудавшегося ограбления.

— Вы хотите сказать… если убийцу и найдут, то по чистой случайности, так?

— Я хочу сказать, что профессионалы справятся с этим куда лучше. Извините.

— Но…

— Извините, — повторила я и повесила трубку. Легче мне от этого разговора не стало, и все же я считала, что поступила правильно.

Следующим был Берсеньев.

— Я аннулирую наше соглашение о совместной деятельности, — сказала я.

— Что так? — хмыкнул Сергей Львович.

— Мне не нравятся трупы…

— Да ну? Значит, в квартире тебя поджидала сестрица, а не кто-то из твоих мужиков-страдальцев? Тачку мою углядела? Слушай, а давай я ее на ужин приглашу? Сестрица твоя подобреет…

— Катись, — сказала я, дала отбой, потом подхватила толстенную папку с бумагами и грохнула об стол, скроив зверскую рожу. Девчонки подпрыгнули, а Ирка сказала:

— Ты хоть предупреждай…

Обедать мы с Агаткой отправились вместе, о своем решении и последующих за этим звонках я ей ничего не сказала, а она не спрашивала.

День прошел вполне сносно, вечером я пошла выполнять свой дочерний долг: мне предстоял поход по магазинам в обществе мамы. Мама купила себе пальто, а мне костюм, покупка сопровождалась словами: «Хватит сестру позорить, к ней приличные люди ходят, а ты сидишь там оборванкой», что, безусловно, подняло мне настроение. Я отвезла маму (садиться за руль она терпеть не могла, хотя водительское удостоверение получила лет десять назад) и побрела домой.

Путь мой лежал мимо ночного клуба «Орион», возле дверей которого стояла компания молодых людей. Приблизившись к ним, я заметила свою подругу Ленку, хотела дать задний ход, но не успела.

— Фенька! — заорала подруженька и через мгновение уже сжимала меня в объятиях. Остальные граждане были мне незнакомы, но Ленка быстро решила эту проблему.

— Идем с нами, — сказала она.

— Завтра рабочий день, — вяло напомнила я.

— Ну и что? На работе выспишься. Идем.

Сопротивление мое было недолгим, и вскоре мы уже танцевали в полутемном зале, где грохотала музыка, а от разноцветных огней рябило в глазах.

Мы смогли прорваться к стойке и заказали выпивку. После первой порции виски я задалась вопросом: что я здесь делаю? После второй тот же вопрос приобрел философский оттенок: что делаю я в этом мире? После третьей вопросов я себе уже не задавала, зато оказалась в объятиях крепыша по имени Боря. Я то танцевала, то вновь отиралась у стойки, задерживаясь там все дольше. Когда огни начали подрагивать, а фигуры расплываться, возле меня материализовался Берсеньев, поначалу принятый мною за привидение.

— Ничто человеческое тебе не чуждо. И это радует, — заметил он, по обыкновению ухмыляясь.

— Сгинь, — сказала я.

— Ты б на выпивку особенно не налегала, душевные раны она не лечит, а побочный эффект в лице похмелья обеспечивает.

— Сгинь, — повторила я и махнула рукой.

Он удалился, и я какое-то время считала, что он мне и впрямь привиделся, до тех самых пор, пока вновь не заметила его в компании блондинки нежного возраста. То, что Сергей Львович падок на малолеток, не удивило, он ими и раньше не брезговал. Впрочем, дам постарше тоже вниманием не обделял. Мысли о Берсеньеве приятными назвать никак нельзя, и я поспешила отвлечься. В этом мне очень помог все тот же Боря. Через полчаса мы сливались в объятиях в узком коридоре между подсобкой и гардеробом.

— Едем ко мне? — предложил Борис, и я согласно кивнула. Мужики и выпивка — отличное лекарство от депрессии. Лучше в обратной последовательности.

Мы забрали вещи в гардеробе, и тут меня неожиданно потянуло в туалет. Стоя над раковиной в пальто нараспашку, я безуспешно пыталась справиться с тошнотой, вскинула голову и увидела свое отражение в зеркале. Диковатого вида существо с осоловелыми глазами и кривящимся ртом.

— Ужас, — пробормотала я, покосилась на дверь, вытерла физиономию полотенцем и решительно направилась к окну. Встречаться с Борей совершенно не хотелось, и количество выпитого никакого значения не имело. Открыв окно, я взгромоздилась на подоконник, девица, вышедшая в этот момент из кабинки, произнесла:

— Блин, ты чего?

А я ответила:

— Я — чайка, — и прыгнула вниз, хотя назвать это прыжком было все-таки затруднительно. Дураков и пьяных господь бережет, часто повторяла мама и, как всегда, оказалась права. Цокольный этаж был довольно высоким и, рухнув вниз, я запросто могла свернуть себе шею, но обошлось лишь синяком на локте. Лежа в снегу, я искала в себе силы, чтобы подняться, и тут кто-то, ухватив меня за плечи, резко дернул вверх. «Менты», — с отчаянием решила я, уже представив свои объяснения в отделении.

— Чего ж ты от жениха-то прячешься? — весело поинтересовался знакомый голос, и, прищурив один глаз, вторым я распознала Берсеньева.

— Прекрати мелькать у меня перед глазами, — сказала я, а он засмеялся:

— Идем, прямой потомок обезьяны.

— Жаль, мама тебя не слышит.

— Счастье, что она тебя не видит.

— А где блондинка? — спросила я.

— Она крашеная. А я любитель натуральных продуктов. Ты идти-то можешь? — разозлился он и как следует меня тряхнул.

— Могу, — нагло соврала я, он вновь схватил меня за плечи и поволок к парковке, где стояла его машина. Запихнул на заднее сиденье, сам сел за руль, и вскоре мы уже выезжали на проспект. Я натянула пальто на голову и заснула.

Пробуждение было неприятным. Берсеньев тянул меня из машины за ноги, наверное, готовясь выбросить в сугроб.

— Я сама, — запоздало буркнула я и тут сообразила, что лежу на его плече головой вниз, а он бодро поднимается по лестнице моего подъезда.

— У тебя опять свет в кухне, — сообщил он ворчливо. — Если это сестрица, мне трындец. Обвинит в совращении малолетних.

— Мне уже давно минуло восемнадцать, — промямлила я, пытаясь устроиться на его плече поудобнее или хотя бы головой о его спину не биться.

— Согласись, что умом ты все-таки слабовата и о совершеннолетней не дотягиваешь.

Берсеньев распахнул дверь, которая оказалась незапертой, и вошел в квартиру. Я, щурясь от света, постаралась что-нибудь разглядеть.

— Ух ты, — услышала Димкин голос, а вскоре сам Димка появился в прихожей. Берсеньев опустил меня на банкетку возле вешалки, а он чертыхнулся. — С чего это ее так развезло? — спросил Димка, к счастью, обращаясь не ко мне, а к Берсеньеву.

— Три порции виски безо льда, два коньяка, текила и водка напоследок.

— Глазастый, — подала я голос. — Он мой ангел-хранитель, спас от незапланированного секса.

— Завтра тебе мало не покажется, — порадовал Димка.

— До завтра еще дожить надо…

— Если ты сегодня дежурный по квартире, принимай, — сказал Берсеньев Ломакину. — Ведро найди, лучше таз, и полотенце… Дура, мать твою, — заключил он и легонько пнул меня в верхнюю часть бедра. Зря, с банкетки я тут же свалилась.

Меня поволокли в комнату, на ходу стаскивая сапоги и пальто. А я пыталась отгадать, с какой такой стати Димка явился? Конечно, ему ничего не стоило прийти и без всякого повода, и все-таки это беспокоило. Надо завязывать оставлять ключ под ковриком. Не квартира, а проходной двор…

Димке знакомство со мной тоже вышло боком. Я была женой его отца, и он совершенно обоснованно винил меня в его смерти. И даже грозился шею свернуть. А потом все пошло наперекосяк, и мы стали друзьями. Или не стали?

— Стас не убивал твоего отца, — пробормотала я.

— Умолкни, бестолочь, — влез Берсеньев. — Налицо все признаки белой горячки.

— А ты, гад…

— Умолкни, не то отправишься под холодный душ.

Я лежала на родном диване, обняв подушку, заботливо укрытая пледом, рядом кто-то двигался и гремел ведром, а я хихикала. Жизнь на мгновение показалась страшно забавной.

Среди ночи я проснулась, во рту пересохло, а еще очень хотелось в туалет. Первую проблему я решила быстро: рядом с диваном прямо на полу стояла бутылка с минеральной водой, я выпила ее залпом, в туалет захотелось еще больше. Делать нечего, пришлось подниматься с дивана. В комнате горел ночник, и я смогла достигнуть двери, не набив себе шишки. В кухне кто-то разговаривал. Пробираясь к туалету, я увидела за столом Берсеньева в компании Димки, стол украшали бутылка коньяка, невесть откуда взявшаяся, шпроты в банке и соленые огурцы, подарок моей незабвенной соседки Дуськи, — все это нашлось в моем холодильнике. Мужчины были заняты разговором и поначалу внимания на меня не обратили.

До туалета я добралась, закрыть дверь не потрудилась и оттого разговор слышала. Солировал Димка:

— Знаешь, сколько раз я хотел ей башку свернуть? Просто мечтал об этом, планы строил… а потом… потом понял… и так, знаешь, по сердцу резануло от жалости к ней… она же… это все равно что ежика обидеть.

— Ежики симпатичные, — согласно кивнул Берсеньев.

Стало ясно, эти двое успели набраться не хуже меня, если их на ежиков потянуло. Выйдя из туалета, я прошлепала в кухню, привалилась к дверному косяку и сказала:

— Да, блин… — собственно, только на это я и сказалась способна.

— Фенька, — заголосил Димка. — Выпьешь с нами? Серега классный парень…

— Он не Серега, — буркнула я. — Он черт знает кто. А вы не могли бы пить в другом месте?

Тут меня шатнуло, Берсеньев успел подхватить меня и определил на стул. Невиданной твердости мужчина, даже во хмелю на ногах устоит. Димка пододвинул мне стакан.

— Выпьешь? — спросил ласково.

— Давай. Все равно страдать.

Чем закончились посиделки на моей кухне, начисто стерлось из памяти. В себя я пришла в десять утра в приятном одиночестве. На полу еще одна бутылка минералки и горсть таблеток в блюдечке. Я тут же сунула их в рот и запила водой. Не полегчало.

В кухне царил образцовый порядок. Никаких следов ночной пьянки, даже запах сигарет почти выветрился, створка окна распахнута настежь.

— Ой, как нехорошо, — простонала я, имея в виду свою многострадальную голову. Забралась в ванну, включив холодный душ. Зубы клацали, в мозгах не прояснялось.

Тут начали трезвонить телефоны, сначала домашний, потом мобильный. К пятому по счету звонку я успела покинуть ванную. Звонила Агатка.

— У меня сейчас Димка был, — начала она без предисловий. — Глаза стеклянные, и перегаром за версту прет. Сказал, что ты заболела и на работу идти не можешь. А на крыльце Берсеньев стоял, явно тяготясь прямохождением, держался за перила, чтоб с лестницы на заднице не съехать. Все новые и новые грани открываются в человеке.

— Он алкоголик-тихушник и тебе не пара.

— С тобой-то что? Какая хвороба тебя скрутила? Или она у вас одна на троих?

— К обеду буду на работе, — буркнула я и добавила с сомнением: — Может быть…

— Где вас черт свел? Я не ваш с Берсеньевым дуэт имею в виду, а трио…

— Я не готова сейчас ответить на этот вопрос, — честно призналась я.

— На работу можешь не спешить, тебя тут все равно никто не ждет.

Она отключилась, а я побрела к дивану.

На работу я в тот день, конечно, не пошла. Выбиралась в кухню, чтобы воды попить, пытаясь унять разбушевавшийся желудок. Зато и черных мыслей не наблюдалось, если честно, всех остальных тоже. Я рассчитывала, что диван мне покинуть сегодня так и не придется и дневной сон плавно перетечет в ночной, однако судьба рассудила иначе. Сначала позвонил Димка.

— Ты как? — спросил хрипло, в голосе страдание. Крепла уверенность, что ему сейчас ничуть не лучше, чем мне.

— Нормально, — соврала я, лишь бы от него отвязаться.

— Берсеньев, кстати, отличный мужик. Правду говорят, пока с человеком не выпьешь, как следует его не узнаешь. Раньше он мне казался мутным типом с манией величия. А теперь…

— Вот и любите друг друга, — посоветовала я.

— Кончай, — обиделся Димка. — Он не баба, чтоб его любить. Ты ж понимаешь, о чем я…

— Ты с какой стати вчера приперся? — решила я отвлечься от достоинств Берсеньева.

— А просто так уже нельзя? На самом деле я хотел… теперь уже неважно.

Через минуту удалось с ним проститься, только я вздохнула с облегчением, как позвонили в дверь.

— Да что за черт, — не выдержала я, на всякий случай натянула джинсы и свитер и побрела в прихожую. «Вдруг отец? — подумала испуганно. — Или, господи спаси, мама. Или они вместе, тогда лучше вообще не открывать».

Моя интуиция, как всегда, подкачала. На пороге стоял Одинцов.

— Вы здесь откуда? — выпалила я.

— Извините. — Он сделал шаг назад, то ли его прохладный прием напугал, то ли мое дыхание. — Адрес мне сообщила Агата Константиновна. Я вам звонил, но вы не брали трубку, а мне срочно надо с вами поговорить.

— Проходите, — вздохнула я, приложив ладонь ко лбу и легонько ее массируя. Умственной деятельности это не способствовало.

Одинцов вошел, снял пальто, повесил его на вешалку и с недоумением огляделся.

— Это коммуналка, — сообщила я, чтобы зря не мучился. — Берите тапки.

— Вы живете в коммуналке?

— Живу. Я могла бы объяснить, как докатилась до этого, но, честно скажу, нет желания.

— Извините, что я об этом заговорил.

Мы вошли в комнату, я поспешно убрала плед, сунув его в шифоньер, и села на диван. Одинцов устроился в кресле.

— Ефимия… Феня… я… я вновь обращаюсь к вам за помощью.

— Я же вам объяснила…

— Нет-нет, — выставив вперед руку и зажмурившись, пробормотал он. — Ни о каком ограблении и речи нет. Я уверен. Помните, вы спрашивали меня о подруге Ирины? Вере? Так вот, вчера ее обнаружили в погребе гаража в садоводческом товариществе, там у нее дачный домик. Ее убили, понимаете?

— От кого вы узнали? — спросила я.

— От Ольги Валерьяновны, ей позвонила соседка, из полиции у нее уже были, я соседку имею в виду.

— Понятно. Я разговаривала с соседкой, когда приезжала, чтобы встретиться с Верой. О моем визите она наверняка сообщила, и теперь мне предстоят объяснения со следователем.

— Мы можем заключить с вами официальный договор…

— А что это изменит? Объясняться в любом случае придется.

— Но тогда у вас будут законные основания… Вы что, не понимаете? Эти убийства связаны, по-другому просто быть не может.

— И где здесь связь? — буркнула я.

— Но как же… Моя жена погибла, а теперь убивают ее близкую подругу. По словам сыщиков, Вера пролежала в погребе несколько дней, возможно, убийство произошло сразу после похорон жены, то есть после девятого дня, когда мы виделись в последний раз…

— А в совпадения вы не верите?

— Нет, не верю.

— Если есть готовая версия, валяйте, — вздохнула я устало.

— Версии нет, — подумав, сказал он. — Но я уверен: Вера имела какое-то отношение к трагедии, о чем-то догадывалась.

— Или навела грабителя на ваш дом, не предполагая, какой бедой все обернется…

— Возможно, вы правы. Среди ее знакомых были малоприятные люди… да и этот ее гражданский муж… тип с уголовным прошлым. Мне не хотелось бы думать о ней плохо, но эта мысль приходила в голову…

— Ее гражданский муж был осужден?

— Да. За угон машины вроде бы. Конечно, это не убийство, и мне он казался не таким уж плохим парнем, но теперь…

— Теперь за него возьмутся сыщики… Звучит цинично, но второе убийство часто помогает в раскрытии первого.

— Ефимия, я прошу вас, помогите мне, — произнес он со слезами на глазах. — Я отдам любые деньги… я вовсе не хочу, чтобы вы конкурировали с полицией. Назовем это помощью… Если они найдут убийцу, хорошо, если нет, у меня останется хоть какая-то надежда.

— Что вам известно об убийстве Веры?

— Ничего. Знаю только, где нашли ее тело… кажется, на него натолкнулись воришки, которые промышляют на заброшенных дачах.

— Способ убийства?

— Я так понял, что ее застрелили.

— Вот как… В прошлый раз я забыла спросить: у вас есть оружие?

Одинцов замер и некоторое время таращился на меня, не отводя взгляд.

— Вы меня подозреваете? Скажите честно. Поэтому и отказались помогать?

— Причину я вам уже назвала. Нет, я вас не подозреваю…

— Веру застрелили, — взволнованно продолжил он. — К тому же убийство произошло в другом городе. В полиции могут решить, что два убийства между собой не связаны. А я уверен в обратном.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала я. — У вас есть оружие?

— Был газовый пистолет.

— Был?

— Три месяца назад у меня угнали машину. Само собой, ее так и не нашли. Пистолет лежал в бардачке. Я, признаться, совсем о нем забыл. Пистолет был зарегистрирован.

— Вы написали заявление о его пропаже?

— Конечно. В машине был еще ноутбук и важные для меня документы… впрочем, это не имеет значения. Просто я надеялся: похитители, возможно, свяжутся со мной… ждал месяц, потом пришлось покупать новую машину. — Он вновь уставился на меня. Веснушчатое лицо с открытым взглядом. Доверчивый, ничего не скрывающий и ждущий того же от других. Я вздохнула, вдруг вспомнив слова Димки, сказанные ночью: все равно что ежика обидеть. Как мне объяснить ему…

— Хорошо, — кивнула я с некоторым удивлением для самой себя. — Попробую еще раз…

— Вы замечательный человек, Феня, — тихо сказал он, а я мысленно чертыхнулась: как же, замечательный… Навязался на мою голову…

Какого хрена я не сбежала в парке от бабули? Поверишь мудрецам, что каждый наш поступок, даже самый незначительный, — это выбор, и он может завести бог знает куда… Как раз мой случай. Сбежала бы от бабки, не встретилась бы с Одинцовым, не влезла бы в расследование, не связалась бы с Берсеньевым и не подложила бы свинью сестре. Я разглядывала линолеум под своими ногами, забыв про гостя. Он сам о себе напомнил.

— Я пойду? — спросил нерешительно.

— Да-да, конечно, — кивнула я и отправилась провожать его до входной двери.

Он что-то говорил о моем гонораре, но я не слушала и наконец-то, выпроводив его, вздохнула с облегчением.

— Нет у меня силы воли, нет, — с прискорбием констатировала я, отправляясь на диван. — Права Агатка, болтаюсь, как известная субстанция в проруби…

День можно было считать потерянным, от работы меня сестра милостиво освободила, а чем еще занять себя, я не знала. Об убийствах думать не хотелось, впрочем, как и обо всем остальном. К вечеру мое физическое состояние несколько улучшилось, для этого потребовался пакет кефира, забытый в моем холодильнике, и еще четыре таблетки от головной боли. Я подумала мирно провести вечер пятницы у телевизора, но тут позвонил Берсеньев.

— Чего тебе? — буркнула я.

— Я помню, что тебе со мной водиться не разрешили, но старших не всегда надо слушать. Жду в баре «Восток», это на Сухаревской, подгребай к восьми.

— Я больше не пью.

— Я тоже. Запомнила: «Восток»?

— Если с выпивкой мы завязали, чего я там забыла?

— Любезного друга по имени Сергей Львович.

— Я еще не соскучилась.

— Ладно, меня ты видеть не желаешь, а дворника-таджика?

Я матерно выругалась, сообразив, что последний бастион пал, и от моего твердого намерения никогда более с Берсеньевым не встречаться не осталось и следа. Как все в моей жизни затейливо: даю слово, беру назад, хочу поступать как надо и не поступаю. Редкой целеустремленности человек.

Берсеньев давно повесил трубку, а я продолжала заниматься самобичеванием. Потом взглянула на часы и стала торопливо собираться в бар. Сухаревская находилась где-то в Юго-Западном районе, до нее еще добраться надо. Я подумала о своей машине, мирно стоявшей во дворе, нашла ключи и вприпрыжку припустилась с лестницы, гадая: заведется тачка или нет. Она завелась, что явилось первым приятным событием за последние два дня. Будем считать это знаком: я на правильном пути.

Малым ходом я ехала по заснеженным улицам, боясь пропустить поворот на Сухаревскую. Вывеску бара приметила издалека и без труда нашла место для парковки. Судьба вдруг начала мне улыбаться. Хоть и по мелочам, но все равно приятно. В конце концов, вся наша жизнь состоит из мелочей.

Берсеньев ждал меня, устроившись за столом, отгороженным от остального зала ширмой. Мне пришлось звонить, чтобы его обнаружить. При взгляде на заведение изнутри, я решила, что для встречи его выбрал вовсе не Сергей Львович, хотя Агатка и утверждала, что он весьма демократичен, но не до такой же степени… В общем, это была третьесортная забегаловка с грязными разводами на полу и звероватого вида мужиками по углам. Берсеньев кивнул мне и сказал:

— Они сейчас подъедут. — Они, надо полагать, — это дворник и его брат. Так и оказалось.

Берсеньев успел заказать мне кофе, к которому я так и не притронулась, а вскоре возле нашего столика появились двое мужчин. Один коренастый, невысокий, лет тридцати трех, с приятным лицом, одет прилично. Второй на голову выше и лет на десять моложе. Особого сходства между ними не наблюдаюсь. Молодой был в спортивных штанах и куртке с чужого плеча. На голове вязаная шапка, которую он снял и теперь вертел в руках.

— Милости просим, — кивнул Берсеньев, указав на лавку, стоявшую по другую сторону стола. — Пиво?

— Нет. Чай, — сказал старший. — Здесь хороший чай, настоящий. Девушку как звать?

— Ефимия, — поведал за меня Берсеньев.

— Она к хозяйке приходила? — ответа на свой вопрос он не ждал. Подозвал официанта, сказал ему что-то на родном языке, и вскоре нам принесли пузатый чайник с голубым рисунком и четыре пиалы.

— Угощайтесь, — предложил старший, младший, ни на кого не глядя, придвинул к себе пиалу, низко опустив голову. Освещение здесь оставляло желать лучшего, но и его хватило, чтобы разглядеть свежие рубцы на его лице, один на лбу, другой на переносице. Берсеньев на них тоже обратил внимание.

— Менты постарались? — кивнул он в сторону младшего.

— Сам виноват. Молодой еще, дурак.

Старший Ташмухамедов говорил почти без акцента, младший продолжал молчать, понял он что-нибудь из нашего разговора или нет, осталось загадкой. К тому моменту стало ясно: иметь дело нам придется со старшим братом. К нему я и обратилась:

— Как ваше имя?

— Исфандер. Зовите Сашей, я привык.

— Госпожа Климова сказала мне, что убитая… как бы это выразиться помягче… любила отдыхать на веранде в одном купальнике, зная, что на нее смотрят.

Младший, его имя я знала — Арсалан, вскинул голову и быстро заговорил, значит, мои слова понял. Саша переводил:

— Он сказал, она хорошая женщина, хорошая жена… Он подглядывал, да, но она об этом не знала. Хорошо к нему относилась, всегда здоровалась, если встречала его в поселке. Добрая была, улыбалась.

— Зачем он к веранде подошел? — задал вопрос Берсеньев.

— Хотел ее увидеть. Думал, она не заметит. И раньше подходил. Раза два. Она ему нравилась. Но она не знала, что он подглядывает.

— В то утро он никого не заметил рядом с домом?

Саша помолчал, не дождавшись ответа, перевел вопрос, но ответа и тогда не получил. Арсалан сидел, уткнувшись в пиалу, брат сказал что-то резкое, он вскинул голову, посмотрел куда-то поверх моего плеча.

— Он видел машину, — буркнул старший. — В лесу. Листья вывозил на тачке и видел. Недалеко от дороги стояла, за кустами.

— В машине кто-то был?

— Нет.

— А что за машина, сказать может?

— Старые «Жигули» белого цвета. «Шестерка». У нашего соседа когда-то была такая.

— В котором часу он видел машину?

На этот раз Арсалан ответил, брат быстро перевел:

— Около десяти, в это время машина за мусором приезжает, он тачку вывез, а потом направился к контейнерам, чтобы там порядок навести. Начальница очень строго за этим следит, чтобы ни одной бумажки не осталось. Затем подмел парковку возле бассейна и отправился к себе.

Мы с Берсеньевым быстро переглянулись.

— Машину в тот день больше не видел?

— Нет.

— А раньше?

— Один раз, тоже утром. За неделю до убийства. Стояла в лесу, только чуть дальше.

— И в машине никого не было?

— Не видел. Близко не подходил. Там дорога, машины редко, но ездят.

— Номер не запомнил?

— На номера он не смотрел.

— Он рассказал это следователю?

На этот раз за младшего ответил Исфандер:

— Нет.

— Почему?

— Сначала растерялся, про машину забыл.

— А потом?

— Потом не захотел. Испугался.

— Чего испугался? — не поняла я.

— Испугался, что опять будут допрашивать. Когда соседи про него ментам рассказали и они явились в его комнату, под подушкой нашли платок той женщины. Муж его узнал. Его подарок…

— А как платок к нему попал? — спросил Берсеньев.

— Украл, — нахмурился старший. — Давно, еще когда только работать начал. Женщина сушила белье на участке, он не удержался, взял платок. Она вроде бы не заметила пропажи, по крайней мере никому не жаловалась. Жениться ему надо, — добавил Саша и сурово взглянул на младшего.

— То есть женщина ему нравилась, и он взял платок на память.

— Украл, — отрезал брат. — Дурак. Из-за этого платка ему и досталось. Не из-за платка, конечно, из-за глупости. Он должен был работать, а не воровать. Теперь будет знать.

— А что за история с курткой?

— Потерял. Боялся сказать. В своей куртке ходил. Рабочую куртку нашли за забором, всю в крови. Кровь той женщины…

— Вам надо рассказать следователю об этой машине, — вздохнула я.

— Он не пойдет. Боится. Я тоже не пойду. Я машину не видел. Была машина, не было машины… если номер не помнишь, какой от этого толк? Он хочет помочь, — добавил старший тихо, — но боится. Сюда идти не хотел. Еле уговорил.

— Ему нравилась женщина, и он за ней наблюдал, — заговорил Берсеньев. — Наверняка видел, приезжал ли к ней кто-то в отсутствие мужа? Женщины, мужчины…

— Женщины были, да. Но редко. Она часто утром сама уезжала. Всегда ему рукой махнет, если мимо едет… Мужчин не видел никогда. Она была хорошей женой. И веселой. Часто пела.

У Берсеньева вопросов больше не нашлось, у меня тоже. Братья допили чай и вскоре простились с нами.

— Как тебе удалось их разговорить? — спросила я Берсеньева.

— Обратился к президенту Соединенных Штатов.

— К Франклину?

— Точно. Стодолларовые банкноты способны творить чудеса.

— Думаешь, в машине был убийца? — еще немного поразмышляв, сказала я.

— Вероятно, — ответил он и зевнул. — По времени — подходяще.

— Предположим, первый раз он приехал разведать обстановку. Но кому могла мешать женщина вроде Одинцовой? Или дело все-таки в ее муже и это происки конкурентов? Но с какой стати тогда убивать Веру? Что она могла знать об этих людях, если живет в другом городе и появлялась здесь, по словам Одинцова, всего несколько раз.

— Вопрос: что она успела увидеть за это время? — пожал плечами Берсеньев.

— Что увидеть?

— Надеюсь, ты не ждешь, что я отвечу прямо сейчас? Не вешай нос, у нас все-таки кое-что появилось: «Жигули»-«шестерка» белого цвета… Я думал, их в природе уже не существует, а киллер-то наш оригинал… если конкуренты не подрядили какого-нибудь вояку, сто лет назад уволенного за пьянство.

— Ты сомневаешься, что это киллер?

— Сомневаюсь. Если он намеревался свалить убийство на мужа, сделал это весьма неумело.

— А как надо было? — насторожилась я.

— Решишь кого-нибудь грохнуть, научу, — с серьезным видом заявил Сергей Львович, но тут же усмехнулся и покачал головой: — Кстати, ночью Димка поведал мне твою историю.

— Представляю, — хмыкнула я.

— Кое-что я уже знал, об остальном догадывался.

— Димка идиот. Вбил себе в голову, что Стас был моим любовником и убил моего мужа — его отца.

— А Стас не был твоим любовником? — поднял Берсеньев брови.

— Иди ты к черту.

— Мне нет дела до того, кто кого убил и за что, — развел руками Берсеньев. — Просто многое стало понятно. Если верить Димке, Стас рванул отсюда не с пустыми руками, оставив тебя здесь кашу расхлебывать. Думаю, ты бы охотно простила ему это, ну, бросил тебя, променяв на миллион долларов… Там ведь был миллион? Но убийство мужа ты ни ему, ни себе простить не можешь.

— К твоему сведению, мой муж, второй по счету, отсидел за убийство Димкиного отца.

— И это тоже не дает тебе покоя. Прибавь сюда трагическую кончину жены Стаса, в которой ты тоже винишь себя, и становится понятно, чего тебя так плющит. Да, Стасику придется нелегко…

— Уверена, он прекрасно себя чувствует. И вообще… какого черта ты не оставил меня лежать в сугробе? Домой я бы и без тебя добралась.

— Сомневаюсь. А причина моего к тебе душевного расположения и для меня загадка. Старею, наверное. Становлюсь сентиментальным…

— Еще этого дурака нелегкая принесла, — поморщилась я, вспомнив Димкины слова о ежике.

— Он в тебя влюблен, — хмыкнул Сергей Львович. — Хотя, может, сам об этом не догадывается. Вот и мечется, не зная, как поступить. Стаса он поклялся пристрелить, но, подозреваю, делать этого ему уже не хочется, потому что ты, ясное дело, такого не простишь, следовательно, не видать ему тебя как своих ушей. Нарушить данное слово парню вроде Ломакина нелегко, но он бы и это пережил. При одном условии: Стасу ты не достанешься.

— Это он тебе поведал?

— Сам догадался. Я вообще-то сообразительный. Да и грех не догадаться, история-то банальная. И нет ничего нового под солнцем, — скорбно процитировал он. — В общем, Димку очень беспокоит развитие ваших отношений. Думаю, вчера он прибежал, чтобы разведать обстановку: знаешь ли ты, что Стас в городе, и…

— Стас в городе? — резко спросила я. В ребрах что-то судорожно затрепыхалось, точно огромная птица рвалась наружу.

— Водички принести? — заботливо спросил Берсеньев. — Значит, ты не знала, — кивнул он. — Димку бы это порадовало.

— Заткнись. Стас в городе?

— В какой последовательности я должен действовать: заткнуться или сначала ответить, а заткнуться уже потом?

— Когда он приехал? — помолчав, спросила я.

— Да уже недели две…

— Вот как… — Я облизнула губы.

— Хватим по стакашке? Авось полегчает… Прелесть моя, тебе уже давно пора определиться. Вроде ты и Стаса, и свою любовь к нему на два метра вглубь закопала и памятник поставила. Но ты ведь этот памятник слезами обливаешь, каждый день таскаясь к нему с цветами. Где логика, спрашиваю я? Впрочем, вопрос не по адресу. Какая логика, если ты дите неразумное.

— Развелось, блин, умников… ты бы свои проблемы решал.

— Мои проблемы от меня никуда не убегут…

— Он приехал из-за наследства, а вовсе не из-за меня… — Вот уж нашла с кем умными мыслями делиться.

— Ага, — кивнул Берсеньев. — Наследство у него впечатляющее, пригляда требует, кто-то должен встать у руля… Но, сдается мне, тянет его сюда по другой причине. И зовут причину Фенька. Случаем, не знаешь такую?

— Отстань ты от меня…

— Я вел себя образцово и о Стасе помалкивал. Пока Димка не нарисовался.

— Все равно помолчи…

— Ладно. Расследование тебя еще интересует или все мысли теперь о любимом Стасе?

— Пойду-ка я домой, всем привет, и до следующих праздников. — Я поднялась и направилась к двери, слыша, как Берсеньев посмеивается мне вслед.

Пока шла к машине, пару раз споткнулась, потому что ничего вокруг не видела. Прав, прав Сергей Львович, стоило мне услышать о Стасе, и все остальное уже по фигу. О памятнике он загнул витиевато, но, в общем-то, верно. Еще вчера я в Питер рвалась в надежде хотя бы издали увидеть Стаса, а узнала, что он здесь, и испугалась, хотя теперь смотри не хочу. Душа мечется по замкнутому кругу, и нет мне спасения…

Само собой, ночка выдалась не из приятных, я даже подумала: а не последовать ли совету Берсеньева, залив тоску сорокаградусной? Противно только до пятой рюмки, дальше льется как по маслу. Но заливать придется долго, вряд ли на это здоровья хватит… В общем, наша встреча с национальным напитком так и не состоялась, и до утра я ворочалась на трезвую голову.

Утром появилась Агатка, еще в начале недели мы договаривались отправиться с мамой на дачу (папа сослался на большую занятость), и я ничего скверного от появления сестрицы не ожидала, а некую настороженность во взгляде отнесла на счет недавнего разговора о Сергее Львовиче.

— Затяжное похмелье? — заботливо спросила сестрица.

— Ага, — кивнула я.

— Для веселого застолья повод был или ты спонтанно наклюкалась?

— Про застолье я тебе уже рассказывала. Ничего особенного, выпили, поговорили…

— Хватит юлить, — нахмурилась Агата. — Скажи прямо: ты знаешь?

— Терпение никогда не было твоей сильной стороной, — кивнула я.

— Выходит, знаешь.

— Выходит.

— И что теперь? Чего ж этой сволочи в Питере-то не сидится…

— Ты забыла о наследстве.

— Так он за ним пожаловал?

— Я не знаю, зачем он пожаловал, — как можно спокойнее ответила я, хотя орать хотелось. — Я с ним не встречалась и не собираюсь. Предваряя очередной вопрос, отвечу сразу: он не появлялся, не звонил, и о его приезде я узнала случайно.

— От кого?

— От твоего Берсеньева.

— Берсеньев-то здесь при чем? — растерялась Агатка.

— Сергей Львович теперь моя лучшая подружка, он в курсе всех моих проблем.

— Правда? — Она нахмурилась.

— О господи, — покачала я головой.

Тут Агатка повела себя загадочно. Плюхнувшись на диван, ухватила меня за руку, заставив сесть рядом, и в глаза уставилась, сразу сделавшись подозрительно похожей на нашу маму.

— Фимка, ты ведь не будешь отрицать, что он интересный мужчина?

— Кто? — опешила я.

— Сергей Львович. Умный, воспитанный, ироничный…

— Да он просто кладезь добродетелей…

— Может, и не кладезь, но положительные качества налицо. Если разобраться, у вас много общего.

— Чего у нас много?

— Не перебивай. И он к тебе неравнодушен.

— Я — собака-компаньон.

— Заткнись, когда старшая сестра говорит. По-моему, и ты к нему неплохо относишься. Если вы будете рядом и получше приглядитесь друг к другу…

— Охренеть, — сказала я. — Ты что ж, мне его сватаешь?

— Я тебя хоть черту готова сосватать, лишь бы твой Стас тебя не получил! — рявкнула Агатка. — Все, кончилась спокойная жизнь, — прошипела она сквозь зубы. — Теперь только и думай, в какое дерьмо он опять тебя втравит…

— Белая горячка, — констатировала я. — Мне твой Берсеньев без надобности… — Тут я едва удержалась от искушения выложить всю правду об этом типе, осторожность все же пересилила. — Если тебе неймется устроить его судьбу, давай ему Димку сплавим, у них налицо единение душ.

— Дура, — сказала Агатка.

— Ага, — сказала я.

— Значит, к Стасику побежишь. — Не знаю, чего было больше в словах Агатки — злости или отчаяния.

— Ни к кому я не побегу… задолбали все. И он не прибежит, можешь не беспокоиться.

Агатка криво усмехнулась и головой покачала.

Мы было собрались ехать на дачу, но тут позвонила мама: поездка отменялась. Я вздохнула с облегчением, на даче по большому счету делать нечего, если только на диване валяться, но это я и здесь могу. Агатку вроде бы изменение планов огорчило, что было удивительно, отдых на природе восторгов у нее никогда не вызывал, а в компании мамы представлялся сущим наказанием. Выходит, сестрица рассчитывала держать меня под пристальным наблюдением и подальше от города, то есть от Стаса.

«Дожила, мать твою, — думала я, сидя рядом с Агаткой. — Меня уже сторожить надо. Еще немного, и дойдет до смирительной рубашки». На душе так скверно, что я всерьез задалась вопросом: пора уже в петлю лезть или еще немного помучиться? И вместе с тем… вместе с тем мысль о том, что Стас здесь, совсем рядом, распирала грудь дурным счастьем. Выходит, прав Берсеньев: я вконец запуталась и сама не знаю, чего хочу. И забыть невозможно, и перешагнуть через то, что так страшно нас разделяло, не получается.

— Поехали в контору, — косясь на меня, заявила сестрица. — Работы полно.

— Работы у тебя полно, а у меня законный выходной.

Еще часа два мы вяло переругивались, Агатка в конце концов вышла из себя, матерно выругалась и удалилась со словами:

— Глаза б мои тебя не видели.

Ближе к обеду я решила, в жизни надо что-то менять и начала с малого: вымыла полы, перестирала белье, какое нашлось, и села у окна пить чай. Думать о Стасе категорически себе запретила. Чувствовала: еще немного, и понесет меня к нему вопреки всякой логике, просто мазохизм какой-то… После долгой душевной борьбы мои мысли наконец-то сменили направление. О вчерашней встрече с братьями следовало сообщить бывшему. «Жигули», которые дважды видели возле поселка вкупе с отпечатком мужского ботинка сорок третьего размера, позволяли утверждать: в доме Одинцова был кто-то третий. И этот человек — возможный убийца. Я пошлепала в прихожую звонить Олегу — мобильный отключен, домашний не отвечает. Чем еще себя занять, я не знала, вариантов немного: либо отправиться на работу по примеру Агатки, либо податься к друзьям-подругам за выпивкой. Первый вызывал глухой протест, второй спазмы желудка. Вот тогда на ум пришла Ольга Валерьяновна. Почему бы не заглянуть к ней в гости? Развеюсь немного, а может, и узнаю что путное, ежели будет на то божья воля.

Через двадцать минут я бодро шагала к ее дому, забыв предупредить о своем визите. Бабуля встретила меня счастливой улыбкой, отчего сердце сжалось и захотелось бежать без оглядки. Но я, конечно, вошла и протянула ей цветы, купленные по дороге.

— С утра мы с Геночкой на кладбище ездили, — хлопоча, рассказывала бабуля. — Знаете, Феня, я была бы рада, если бы он немного развеялся. Ему это необходимо. Он ведь просто тает на глазах. Друзей сторонится, никого не хочет видеть… так нельзя. Он молодой, ему еще жить и жить… Сегодня попробовала заговорить с ним об этом, но он обиделся. Сказал: Ирочка единственная, и другой не будет. Конечно, боль утихнет, надо только потерпеть… Когда ты молод, есть надежда…

— Он успокоится, не сразу, но успокоится, — кивнула я.

— Если бы убийцу нашли, ему бы стало легче, он ведь ни о чем другом думать не может. Вчера сидит вот тут, уставился в одну точку, слезы из глаз льются, а он не замечает…

Слушая Ольгу Валерьяновну, я гадала, сообщил ей Геннадий о том, что обращался к нам за помощью. Но задать вопрос не решилась. Мы выпили чаю и замолчали. Часы на стене отсчитывали секунды, а у меня было чувство, что я оказалась в другом измерении, как будто от остального мира меня отделяла невидимая перегородка.

— Гена живет у брата? — поспешно спросила я, торопясь вернуться к реальности.

— Да. И правильно. В такое время кто-то должен быть рядом. Брат в нем нуждается… Когда ты видишь, что кому-то нужен, появляются силы все пережить… А вы знаете, сегодня я Ирочкину тетрадку нашла, она в нее стихи записывала, и свои, и те, которые ей нравились. Давно, еще когда совсем юной была. Сохранила тетрадь, сюда привезла, видно, была она ей дорога. Хотите, я вам стихи почитаю? Я в молодости очень любила стихи, даже в самодеятельности участвовала, читала лирику. Фет, Тютчев. Многим нравилось, говорили, что у меня талант.

Ольга Валерьяновна принесла из комнаты обычную школьную тетрадь, надела очки дрожащей рукой и откашлялась. Стихи она читала старательно, с легким распевом, опуская голову все ниже и ниже, пытаясь скрыть свои слезы. Ирочкины читала с особым усердием. Девичьи стихи, как им и положено, были о чем-то несбыточном. Мечты, щедро сдобренные грустью. Агатка классе в пятом такие же писала. Я нашла ее тетрадку в столе, под стопкой учебников, но ознакомиться с внутренним миром сестры до конца не успела. Застав меня за этим занятием, Агатка тетрадь отобрала, а меня оттаскала за волосья, со мной она никогда не церемонилась. В свою комнату заходить строго-настрого запрещала и в случае нарушения запрета не гнушалась рукоприкладством. Надо ли говорить, что ее комната притягивала как магнит?

— Я вас утомила, — вдруг сказала Ольга Валерьяновна, откладывая в сторону тетрадь, наверное, в тот момент вид у меня был совершенно отсутствующий. «Ну, вот, бабулю обидела», — в досаде подумала я и поспешно заверила:

— Что вы. Стихи прекрасные… — Я откашлялась, пытаясь выиграть пару секунд и придумать, что еще сказать, и вспомнила об альбоме: — В прошлый раз вы не успели показать мне фотографии.

— Идемте в комнату, — предложила она и благодарно улыбнулась. Через минуту мы устроились на диване. Я держала толстый альбом на коленях, переворачивала страницы, а Ольга Валерьяновна не спеша поясняла: — Это мама Ирочки… это ее отец. Она на него немного похожа внешне… Фотографии эти я из Голованова привезла, когда сюда приехала. Разложила все по порядку. Вот Ирочку из роддома выписывают, она была таким прелестным ребенком, тихая, словно ангел, почти не плакала. Это она в детском саду… Новый год, елка… банты очень не любила, только отвернешься, она бант с головы стащит и запрячет куда-нибудь в игрушки… Первый класс… учительница нам попалась прекрасная. Ирочку всегда хвалила, да и как ее не хвалить, училась хорошо, послушная, всем помогала.

— А почему Ирина выбрала библиотечный колледж?

— Книжки обожала читать. Особенно про любовь. Лет с десяти любовные романы читала. В институт она не пошла, на работу спешила устроиться, оттого и выбрала техникум после девятого класса.

«В этом альбоме целая жизнь, — думала я, разглядывая снимки. — Крохотный младенец, и вот уже взрослая девушка. Очень красивая, только жизнь ее оказалась недолгой…»

— Выпускной в девятом классе, а это Ира уже в техникуме…

И тут внимание мое привлекла групповая фотография. Три девушки и двое молодых людей за накрытым столом. Ира, смеясь, смотрела в объектив, вполоборота — темноволосый красавец. Во взгляде, устремленном к ней, гордость собственника, и обнимал он ее как-то по-хозяйски.

— Кто это? — спросила я, ткнув пальцем в изображение.

— Андрюша, Ирин одноклассник. Такой милый мальчик. Он был влюблен в Ирочку. Так трогательно за ней ухаживал. Когда родители купили квартиру в другом районе города, отказался переводиться в Школу, которая была ближе к дому. Из-за Ирочки. Он даже хотел вместе с ней поступать в техникум, но родители, конечно, вмешались. Умный, талантливый мальчик, играл на фортепьяно, Ирочке песню Написал ко дню рождения.

— У них был роман?

— Что вы, какой роман? Они же были детьми.

— Ире он нравился? — не отставала я.

— Конечно. Хотя она в этом не признавалась. Когда я заговаривала об Андрее, краснела и отмахивалась.

— Они продолжали встречаться после окончания школы?

— Пока он учился в школе, а она в техникуме — да. Вместе ходили в кино, на каток…

— А потом?

— Потом Ирочка уехала, и они больше не виделись. Так обычно бывает, юношеская любовь быстро проходит…

— Но ведь Ира навещала вас и могла встретиться с ним.

— Вряд ли, она непременно бы мне рассказала об этом. Я его тоже после ее отъезда ни разу не видела. Неудивительно, он жил в другом районе.

— И ничего о нем не знаете? Как сложилась его жизнь?

— Не знаю, — покачала она головой. — Приезжая ко мне, Ирочка из дома почти не выходила. Если только к Вере, подружке. Но и та обычно сама к нам заглядывала. Ни с кем из одноклассников Ира не общалась. Помнится, Вера говорила, что Андрей женился. Но, может, я что-то путаю… Феня, — совсем другим голосом произнесла она, — Ирину подругу, Веру, нашли убитой в гараже. — Ольга Валерьяновна смотрела на меня в замешательстве, а еще в ее взгляде был вопрос и нечто похожее на надежду, как будто она рассчитывала, что вот сейчас я ей все объясню. — Говорят, хотели угнать машину… ее застрелили, из-за машины застрелили… Разве так должно быть? Простите… — испуганно прошептала она. — Я… не слушайте меня… я ничего не понимаю… я за Гену боюсь.

— Чего боитесь? — бестолково спросила я.

— Второй покойник до сорокового дня… плохая примета. Говорят, быть третьему… Я старуха, умирать надо мне, а не молодым. Простите, — вновь повторила она.

— Ольга Валерьяновна, может быть, выпьем еще чаю? — поспешно предложила я.

— Да-да, конечно. — Она отправилась в кухню, а я, достав мобильный, пересняла фотографию.

— Как фамилия Андрея? — громко спросила я, чтобы женщина услышала меня, находясь в кухне.

— Дыбенко. Андрюша Дыбенко.

— А где он жил, не помните?

— До переезда — в соседнем доме на улице Кирова, а потом… где-то на Почаевской, возле пожарки, точнее не скажу. — Она заглянула в комнату и Спросила растерянно: — Фенечка, а почему вы спрашиваете?

Я пожала плечами:

— Не знаю, просто интересно.

Бабулю мой ответ вряд ли удовлетворил, пока мы пили чай, она нет-нет да и поглядывала на меня с Сомнением. Рассказать ей о том, что Одинцов ко мне за помощью обращался? Нет, пусть сам расскажет.

Я заторопилась домой, бабуля отнеслась к этому С пониманием, а может, была еще причина: мои вопросы ее насторожили.

К родному дому я неслась едва ли не бегом, конечно, можно было остановить такси, но я об этом даже не подумала. Темноволосый красавец Андрей, влюбленный одноклассник, очень может быть, тот самый тип, которого Леха застал у Веры. И она, если верить все тому же Лехе, назвала его сволочью. Просто так назвала, чтоб не возбуждать ревности сожителя, или была тому причина? Бабуля говорила о чистой юношеской любви, но откровенный взгляд Андрея этому противоречил. В шестнадцать лет ты уже не ребенок. Хотя для родителей, а уж тем более для бабули, и в сорок лет еще дитя. Взгляд и хозяйское объятие Андрея ее не смущает или за давностью лет она разучилась понимать мужские взгляды? А может, это я выдумываю историю на пустом месте? И мне везде любовь мерещится?

Оказавшись в квартире, я подсоединила мобильный к компьютеру и распечатала фотографию. Качество так себе, о взгляде наверняка не скажешь: померещилось или нет, но узнать на ней всех пятерых можно. Надо звонить бывшему… Я потянулась к телефону, но тут же передумала. Очень хотелось проверить свою догадку. Соседка Веры видела мужчину… и Леха, если, конечно, именно Андрей ее навещал. Соседка наверняка знает, где следует Леху искать. Неплохо бы застать его трезвого. Субботним вечером это маловероятно, хотя вряд ли денег, что дал ему Берсеньев, хватило надолго… Надо ехать в Голованово. А бывшему можно и в понедельник позвонить, в следующий раз будет знать, как от меня прятаться…

Взяв ключи от машины, я спустилась во двор. Быстро очистила лобовое стекло от снега и попыталась завести старушку «Ауди». Она пару раз чихнула и заглохла. Помнится, я собиралась отогнать ее в автосервис, но так и не собралась. Редкий случай, когда машина по-настоящему понадобилась, и такой облом… Попробовать взять такси? Я провела ревизию кошелька: хватит разве что в один конец. С вокзала наверняка ходят маршрутки или автобус… Можно обратиться к сестрице, сама не поедет, так хоть тачку даст. Или попросить кого-нибудь из знакомых… придется объяснять, что мне вдруг в Голованове понадобилось. О расследовании лучше все-таки помалкивать, бывшему вряд ли понравится, что я треплю языком направо и налево.

Само собой, в длинном перечне возможных кандидатов мелькнула фамилия Берсеньева. Но я ее проигнорировала. Решила держаться от него подальше, ну так и держись. К тому же в субботу вечером бизнесмены отдыхают, и сейчас Сергей Львович наверняка окучивает какую-нибудь блондинку или брюнетку, он всеядный. Хотя можно попробовать. Слово я все равно уже нарушила, пьянствуя с ним на своей кухне, а потом встречаясь с братьями-таджиками, не грех еще раз использовать его с благой целью. Я недолго боролась с искушением, оно, как всегда, победило. Лишний повод сказать о себе что-нибудь нецензурное. Нет у тебя характера, Ефимия Константиновна, нет. Всю жизнь хочешь одно, а делаешь другое.

— Это карма, — сказала я с печалью и позвонила Берсеньеву.

— Как ты вовремя, дорогая, — заявил он позевывая. — Гадал, то ли спать лечь, то ли напиться в одиночестве.

— Я думала, ты рыщешь во тьме, пытаясь унять порочные страсти. А почему в одиночестве? Тебе же стоит лишь глазами зыркнуть, и очередная красотка рухнет к твоим ногам.

— Твоя правда, ноги у красоток слабые. Признаться, это было бы самым скверным развитием событий. Здоровый сон и выпивка в собственной компании намного предпочтительней.

— Да уж, вряд ли найдется собутыльник тебе под стать. Хотя с Димкой вы неплохо спелись. Собственно, я звоню по делу…

— Да? Приезжай, и все расскажешь.

— А где ты?

— Дома, естественно, — удивился он.

— Не хочу я к тебе приезжать.

— Сестрицу боишься?

— Да задолбал ты…

— Ну, как знаешь. Я думал, тебе любопытно взглянуть, как я устроился.

— Говори адрес, — сказала я, самой себе скроив зверскую рожу, к прежним непечатным высказываниям о собственном характере прибавилось еще одно…

Отправилась я на такси, очень кстати во двор въехала машина и высадила пассажира у моего подъезда. Сергей Львович, как и положено бизнесмену его уровня и достатка, жил в новом доме в самом центре города. Облицовка мрамором, подземный паркинг, огороженная территория — резервация для баловней судьбы. В будке возле калитки охранник, в подъезде — консьерж. Я назвала номер квартиры, и меня милостиво пропустили. Поднялась на пятый этаж, дверь квартиры Берсеньева была прикрыта неплотно. Заглянув в просторный холл, я громко позвала:

— Эй, ты где?

— Иди на голос, — отозвался Берсеньев.

Я намеревалась протопать в сапогах, но внезапно застыдилась: пол в холле был из какого-то диковинного камня серо-голубых тонов, в центре — роза ветров или что-то похожее, камень для нее использовали зеленоватый.

Зло фыркнув, я стянула сапоги и пошла искать Берсеньева. Он сидел возле огромного, от потолка до пола, окна в белом кожаном кресле спиной ко мне. В руке стакан с выпивкой, кубики льда ритмично позвякивали. Берсеньев смотрел на вечерний город, и я вместе с ним залюбовалась роскошным видом, который, вне всякого сомнения, влетел в копеечку. «Интересно, Агатка была здесь? — некстати подумала я. — И что бы сказала по поводу всей этой роскоши? Роскоши, надо сказать, неброской, ни тебе позолоты, ни вензелей на потолках. Стильно, удобно… во всем чувствовался вкус… А еще сразу становится ясно, что это квартира мужчины, который живет тут один и ничего в своей жизни менять не собирается. Любопытно, отделкой квартиры занимался настоящий Берсеньев или уже этот постарался?»

— Не стой за спиной, — сказал Сергей Львович. — Терпеть этого не могу.

Я прошла и села радом в точно такое же кресло, они немного напоминали шезлонг, плавные вытянутые линии… Казалось, ты не в городской квартире, а на палубе океанского лайнера.

— Выпьешь? — спросил Берсеньев, поворачиваясь. А меня вдруг, как тогда в кафе, поразила странная отрешенность его взгляда.

— Сколько раз повторять: я покончила с пороком.

— С одним или со всеми?

— Со всеми сразу я не могу. Кишка тонка. Надо выстраивать приоритеты, как любит выражаться Агатка. И испытывать моральное удовлетворение от своих маленьких побед.

— Редкого ума твоя сестрица. Если хочешь чай или кофе — обслужи себя сама, — указал он в сторону кухни, глянцево-белой с черной столешницей.

— Перебьюсь. Опасная штука, — кивнула я на окошко. — Не возникает желания шагнуть за стекло?

— Иногда. Это просто скука, — усмехнулся он.

— Нет, брат, — покачала я головой. — Это твое поганое прошлое тебя не отпускает.

— Много ты знаешь о моем прошлом, — хохотнул он.

— Догадываюсь.

— Ладно, безгрешная ты моя, встретимся на том свете, сочтемся угольками. Ну, что у тебя за дело?

Я достала из кармана пальто распечатанную на обычной бумаге фотографию и протянула Берсеньеву.

— Парня, что обнимает Ирину, зовут Андрей. Бывший одноклассник.

— К старухе наведалась?

— Ага.

— И тебе не терпится оказаться в Голованове?

— Точно. А машина не заводится.

Берсеньев поставил стакан с недопитым виски на пол и поднялся.

— Что ж, всегда рад услужить красивой девушке.

— Я существо, — напомнила я.

По дороге в Голованово я рассказала Берсеньеву о разговоре с бабулей.

— По-твоему, парень прирезал Ирину на почве безответной любви? — выслушав меня, спросил Сергей Львович.

— Он ее любил, она считала его чувства несерьезными. Уехала из города, потом и вовсе вышла замуж. И была счастлива. А он спятил от ревности… Вот тебе одиннадцать ножевых ран и располосованное лицо. Андрей следил за домом, знал, что утром она почти всегда одна… взломал дверь, вошел через веранду…

— И она, увидев его, не испугалась, не попыталась защищаться?

— Может, просто не успела…

— Далекоидущие выводы, а на руках у тебя лишь фотография, рассказы бабки да имя Андрей…

— Вот именно. Не верю я в такие совпадения…

— Я вообще-то тоже не верю, но Андрей на фотографии может и не иметь отношения к убийству. Это я к тому, чтобы ты с достоинством перенесла возможное разочарование.

— Уж как-нибудь с собой справлюсь. Вера с ним встречалась, от нее он знал о переменах в жизни возлюбленной, а когда произошло убийство, Вера заподозрила, что это его рук дело.

— И наш Андрей ее пристрелил?

— Вот именно.

— Убийство — дело глупое, особенно если ты как-то связан с предполагаемой жертвой. Но чтобы сделать тебе приятное, охотно соглашусь: версия приемлемая. В нее немного не вписывается внезапная радость Веры незадолго до кончины. А также тот факт, что о своих подозрениях она не сообщила тому же Одинцову, к примеру, я уж молчу о ментах. У нее были финансовые затруднения, предположим, Андрей обещал их решить, то есть, вместо того чтобы помочь ментам, она убийцу попросту шантажировала. Кстати, тоже приемлемо.

— Твоя вера в человечество по-прежнему умиляет, — не удержалась я от язвительности.

— Я всего лишь пленник реальности этого мира.

— Меня подобной галиматьей не проймешь, когда рядом столько лет сестрица. Вот уж кто поднаторел в умных рассуждениях… Не думаю, что Вера стала бы шантажировать убийцу подруги.

— Тебе видней, — хмыкнул Берсеньев.

Конечно, он прав. Эти факты в общую картину не вписываются. Тем скорее хотелось разыскать Андрея. Я была почти уверена: к убийствам он имеет прямое отношение…

За разговорами время пролетело незаметно, и Вскоре мы уже парковались во дворе дома, где жила Вера. А еще через пять минут меня постигло разочарование: ни Полины, ни ее хмурого супруга в квартире не оказалось. Сколько мы ни звонили, дверь нам никто не открыл. Оставалась надежда, что сюда Они все-таки вернутся. Но не факт, что сегодня, учитывая выходные. Получалось, спешила я напрасно, вез помощи соседки нам Леху не отыскать. Мы вернулись в машину, я — раздосадованная, Берсеньев, как всегда, — насмешливо-спокойный. И в самом деле, чего ему нервничать? Дело-то мое, а он просто В сыщиков играет.

— Ты сказал, что найти его будет нетрудно, — ядовито напомнила я, не очень-то надеясь, что он и впрямь на это способен.

— А я от своих слов не отказываюсь, — усмехнулся Берсеньев. — Официальный путь предпочтителен, но в субботу весьма проблематичен. Попробуем неофициальный. Заглянем в пивнушки по соседству, уверен, нашего Леху там хорошо знают. Второй вариант. Мы можем разыскать Андрея, минуя нашего дорогого друга. Место жительства приблизительно известно: улица Почаевская, где-то рядом с пожаркой. С чего начнем?

Я немного подумала. Перспектива болтаться по пивным не особо радовала.

— Давай на Почаевскую, — скомандовала я.

Берсеньев заложил адрес в навигатор, мы выехали со двора и направились в спальный район. И тут на смену неудаче повалило везенье. На пешеходном переходе стояли три мужичка, то есть стояли только двое, третий колыхался между ними, как осенний лист на ветру. Товарищи кое-как его поддерживали, но чувствовалось, запасы сил и терпения у них на исходе, тем более что держались они тоже весьма неуверенно. Берсеньев притормозил, пропуская страдальцев, и в одном из них, отчаянно матерившемся, я узнала Леху.

— Звезды сошлись, — хмыкнул Берсеньев, проехал вперед и развернулся.

Когда мы вновь поравнялись с троицей, они все еще были вблизи пешеходного перехода. Слабый на ноги товарищ обнимал фонарный столб, двое других пытались его от фонаря отлепить. Вцепился он намертво, видя в фонаре последнюю надежду, осоловело поглядывая и рыча. Леха рванул его за плечо, поскользнулся на снегу и рухнул, поминая маму упрямого собрата. Берсеньев остановился, вышел из машины и, опираясь на открытую дверь, крикнул:

— Лимузин заказывали?

— Иди ты… — ответил Леха, все еще барахтаясь в снегу, но тут в лице его наметилось волнение. — Мужик, — чуть ли не со слезой завопил он. — Ну, надо ж, опять ты… ведь только сегодня тебя вспоминал добрым словом.

— Садитесь, — усмехнулся Берсеньев. — Подвезу…

Если любитель фонарей никак на это не отреагировал, сильно занятый делом, то второй собрат к предложению отнесся с опаской, справедливо подозревая, что никто в здравом уме его в свою машину не посадит, тем более в такую, как у Берсеньева. Он что-то глухо возразил, но Леха наконец смог Подняться на ноги и заверил его, что Берсеньев друг, причем близкий. Они вновь ухватились за сопротивлявшегося товарища и вновь не преуспели. Леха, боясь, что Берсеньев уедет, терял терпение и готов был бросить приятеля, на что второй полутрезвый укоризненно ему выговаривал. Точку в затянувшемся Споре поставил Сергей Львович, утомившись ожиданием, он направился к фонарю, рванул на себя Мужика, тот отпал, как засохшая ветка, Берсеньев поволок его к машине, точно нашкодившего кота, и Легко забросил на заднее сиденье. Двое сели сами. В Лехиной душе боролись разные чувства, отражаясь на физиономии: гордость, что в друзьях у него тип вроде Сергея Львовича, и легкая паника.

— Куда? — спросил Берсеньев, и гордость в Лехе перевесила. Он начал путано объяснять, заодно поведав о превратностях этого дня, в результате которого они оказались в столь бедственном положении.

Берсеньев слушал и поддакивал, Леха, видя такое расположение, решил рискнуть:

— Слушай, у тебя деньжат не найдется… взаймы?

Берсеньев взглянул из-под очков, и Леха тут же заинтересовался пейзажем за окном.

Мы доставили их к типовой пятиэтажке, Леха рассыпался в благодарностях и полез из машины.

— Сидеть, — скомандовал Берсеньев и обратился ко мне: — Покажи ему фотографию.

Я достала снимок и протянула Лехе.

— Узнаешь?

— Узнаю, — обрадовался он, бережно взяв лист бумаги двумя руками. — Это Верка, царство ей небесное… убили Верку-то… — вытаращил он глаза. — Вот так… теперь родня ее нагрянет и квартиру, и машину — все отберут, а мне только кредит останется, выплачивай, Леха, как знаешь…

— Тебя менты допрашивали?

— Почто мне с ними встречаться, я вот у Вовы пока поживу… мало мне кредита, еще и посадят неизвестно за что… Соседка мне позвонила, я сразу ходу… вот скажи, чего Верке было на даче делать в такую пору? А вы… — Тут в его пьяной голове что-то срослось, и он испугался по-настоящему, должно быть, заподозрив нас в злодействе. — Мужик, я — молчок, ни слова… никогда не видел, и все такое…

— Дурак, — с грустью констатировал Берсеньев и был, конечно, прав. — Отправляйся домой и не вздумай от ментов прятаться, а то и правда убийство пришьют.

— А ты?

— И я домой. Только не пойду, а поеду. И молчать обо мне никакой надобности нет, к Верке твоей мы приезжали по просьбе Одинцова, пригласить ее на сороковой день.

— Не дожила она, — простонал Леха, сглотнув слезу.

— Давайте вернемся к фотографии? — внесла я разумное предложение. Леха покорно на нее уставился.

— Верка, царство ей небесное, и Ирка тоже… вот она. Это надо ж, ни с того ни с сего…

— Больше никого не узнаешь? — спросил Берсеньев.

— Третью бабу ни разу не видел, и мужиков…

— Посмотри внимательней, он сейчас старше лет на семь…

— Ба… — ахнул Леха. — Да это ж чернявый… тот, что к Верке шастал…

— Точно он?

— А то… морда наглая…

— А я его знаю, — вдруг заявил приятель, уже некоторое время с интересом рассматривая фотографию в Лешкиных руках. — То есть, как звать, не помню, он у Викторыча работает, слесарем… вспомнил, Андрюхой его зовут.

— Смотри, Вован, тут дело серьезное, — некстати зашипел на него Леха.

— Что за Викторыч? — спросил Берсеньев.

— Так это… мужик… держит автосервис возле старой пожарки…

— Как ее найти?

— А чего искать-то? Едешь прямо, на светофоре свернешь, и вот она, пожарка… а дальше вывеска «Автосервис».

Я взяла фотографию из рук Лехи, тот шустро выпорхнул, обежал машину и принялся вытягивать успевшего уснуть товарища. Через минуту оба опять кувыркались в снегу. Вова степенно вышел сам, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Досматривать представление мы не стали и отправились в указанном направлении. Свернули на светофоре, увидели старое здание пожарки с каланчой и, проехав еще метров триста, уперлись в одноэтажное сооружение с надписью «Автосервис». Ворота были приоткрыты, что меня порадовало. Мы подошли и заглянули внутрь. Двое мужчин в промасленных комбинезонах возились с темно-синим «Опелем». Тут я слегка забеспокоилась. Предположим, Андрей здесь, как мы объясним свое появление? А оно его, безусловно, насторожит, если бывшему однокласснику есть что скрывать.

Я потянула Берсеньева за рукав, с намерением уединиться и выработать план действий, но он уже громко произнес:

— Здорово, мужики.

Оба без особого интереса посмотрели в нашу сторону и кивком поздоровались. Андрея среди них не было. В тот момент я не знала, является ли это безусловной удачей или, напротив, следует огорчиться. Один из мужчин направился к нам, вытирая руки грязной тряпкой.

— Андрей Дыбенко здесь? — спросил Берсеньев.

— Зачем он вам? — вроде бы удивился мужчина.

— Компьютер в тачке барахлит, сказали, он в этом хорошо разбирается.

— Вот уж не знаю, — покачал головой мужчина. — А кто сказал-то?

— Знакомый.

— Андрюха тут больше не работает. — Давно?

— Ну… больше месяца.

— А где его найти?

— В областном центре. У него приятель в автосервисе «Гранд», знаете такой?

— Знаю.

— Он к приятелю и подался, тот обещал устроить.

— Не знаете, как приятеля зовут?

— Коля Самсонов. Вот он — отличный слесарь, у нас когда-то работал, а Андрюха… и на компьютере он разве что пасьянс раскладывать умеет…

— Спасибо, — сказал Берсеньев, и мы направились к машине.

— Все сходится, — зашептала я. — Он переехал в областной центр, чтобы быть поближе к Ирине. Надо сегодня же…

— Да не суетись ты, — отмахнулся Берсеньев. — Никуда он от нас теперь не денется.

Через час мы уже вернулись в родной город, в это время ехать в автосервис было поздно, визит решили отложить на завтра. Берсеньев доставил меня к подъезду и спросил, по обыкновению скаля зубы:

— Давай посиделки устроим? Можно Димку пригласить.

— Без меня вам будет интересней, — съязвила я и помахала рукой на прощание. Но входить в подъезд не спешила, точно зная: меньше всего я хотела бы оказаться в своей квартире в одиночестве. Дождалась, когда машина Берсеньева скроется за углом, и набрала номер сестрицы. — Пойдем в кино на ночной сеанс?

— Сядем в последнем ряду и будем целоваться?

— Можно ограничиться попкорном.

— Страшная гадость. Ладно, идем, — буркнула Агатка.

На следующий день я проснулась часов в десять. В кино накануне мы все же не попали, забрели в пивной ресторан «Бюргер» и славненько провели время, встретив Агаткиных знакомых. Все, как на подбор, преуспевающие бизнесмены, но с изъяном, потому что обратили свой взор на меня. По мнению сестрицы, это было лучшим свидетельством их душевного неблагополучия. Агатке, кстати, знаки внимания оказывали царские, но с опаской. В очередной раз приходилось признать: сильный пол мою сестрицу не просто побаивался, а цепенел в страхе, как кролик перед удавом.

Часа в два ночи мы оказались у Агатки, вдвоем, отшив сильно подвыпивших мужиков, которые под конец осмелели до неуверенного предложения «где-нибудь продолжить», сестрица выразительно хмыкнула, и вопрос был снят с повестки дня. Устроившись на ночлег, мы немного поразвлекались, выбирая кандидатуру на роль Агаткиного жениха из недавних собутыльников. Само собой, Агатка забраковала всех. Я с грустью констатировала: нет в подлунном мире достойного мужа для моей сестрицы, а она скромно со мной согласилась.

Утром Агата вскочила ни свет ни заря, меня будить не стала, но бесконечно сновала по квартире, хлопала дверями, вот я и проснулась, а могла бы спать до обеда. Вспомнила про наши с Берсеньевым планы и заспешила домой.

По дороге он и объявился. Позвонил на мобильный и бодрым голосом спросил:

— Ну, что, заглянем в «Гранд»?

— Заглянем, — ответила я и немного попрыгала на остановке, ожидая, когда он подъедет.

До автосервиса расстояние приличное, потратили мы минут сорок, и все это время у Берсеньева практически непрерывно звонил мобильный. И хоть прикладывал он трубку к левому уху, но женский голос до меня все-таки доносился, да и ответы Сергея Львовича не оставляли сомнений: эту ночь он провел отнюдь не в одиночестве и сумел произвести неизгладимое впечатление статью и мужской доблестью. Дама его сердца, подозреваю, лишь на одну ночь, не теряла надежды вновь оказаться в его объятиях.

— Она блондинка? — спросила я.

— Да черт ее знает, стриженная почти наголо, да еще с наколкой во всю задницу.

— У тебя изысканный вкус.

— А что делать? Ты отказалась скрасить мое одиночество, вот и пришлось искать радости на стороне.

— А ничем другим ты себя занять не пробовал?

— Книжки читать? У меня зрение плохое. На самом деле со стриженой мне повезло, скакала, точно конь ретивый…

— Гадость…

— Стриженая гадость?

— Гадость то, как ты об этом говоришь.

— Ну, извини. Ты при слове «член» в обморок не падаешь? После четырех замужеств? Послушай старшего товарища: долгие заезды лучшее времяпрепровождение субботним вечером.

— О господи… Ты способен думать о чем-нибудь, кроме секса?

— Не знаю, не пробовал. Кстати, тебе не кажется, что ты просто ревнуешь?

— Охренел совсем? — вытаращила я глаза.

— Дура, я не тебя имею в виду, а твою сестрицу.

— Вот только посмей говорить гадости об Агатке.

— Ее я вспоминаю с глубокой нежностью и огромной благодарностью за доставленные минуты блаженства.

— Придурок…

— Почему, когда я говорю истинную правду, ты мне не веришь?

— Потому что правды от тебя не дождешься.

— Все бы хорошо, — вздохнул Берсеньев, — да вот теперь думай, как от стриженой избавиться. На редкость туповатая девица. Чего доброго, телефон менять придется.

— А зачем на ее звонки отвечаешь?

— Остроумие тренирую.

— Ты в своей квартире развлекался?

— Ага.

— Ну, тогда плохи твои дела. Отличный вид из окна и все такое… она у тебя поселится.

— Кто ж ее в дом-то пустит? Там охрана.

— Носит же земля таких уродов, — в досаде покачала я головой.

— Я — обаятельный. Какой-то умник сказал: пойми, что ты умеешь делать лучше всего, и посвяти этому всю жизнь.

— И что ты умеешь делать лучше всего?

— Лучше всего я умею трахаться, дорогая.

— Сплошная самореклама, — съязвила я.

— Это легко проверить, — мурлыкнул Берсеньев.

На счастье, мы подъехали к «Гранду», и перепалка так и не успела закончиться рукоприкладством. Весело насвистывая, Сергей Львович направился к массивной двери, я припустилась следом, сверля его затылок взглядом и мысленно матерясь.

Возле стойки, за которой сидела красавица шатенка, Берсеньев притормозил и поздоровался. Девушка вскинула голову, а Сергей Львович проникновенно улыбнулся. Ответная улыбка не заставила себя ждать, улыбаться девушке по долгу службы положено, но мне почудилось в ее глазах некое томление и даже что-то близкое к блаженству. Вот так сидишь часов двенадцать на работе и мечтаешь о сказочном принце, а он, дрянь такая, где-то шляется. Ты и думать забудешь, и вдруг бац — он тут как тут.

Девушка перевела взгляд на меня, и вспыхнувшая было надежда начала меркнуть на глазах.

— Я — домработница, — сообщила я. — А вовсе не то, что вы подумали.

— Что? — растерялась девушка.

— Это она так шутит, — пояснил Берсеньев, чтоб девушка не особо напрягалась, и, повернувшись ко мне, ткнул пальцем в кресло по соседству. — Вон туда. Сидишь тихо, как и положено хорошей девочке.

Я плюхнулась в кресло, а он продолжил, сияя улыбкой:

— Вы не могли бы мне помочь? — Голос слаще меда. Могла бы она? Сочтет за счастье, когда такое сокровище стойку подпирает.

— С удовольствием, — честно ответила девушка. — А в чем дело?

О деле все-таки спросила, молодец, не совсем мозги отшибло. Чего они все в нем находят? Морда в Шрамах, очочки… Ведь ничего, в сущности, необычного. Не первой свежести женишок, лет тридцать пять ему есть, хотя черт его знает с рожей-то перекроенной… Увлекшись своими мыслями, на их разговор я перестала обращать внимание. Девушка позвонила по телефону и сказала Берсеньеву:

— Он сейчас подойдет. Вы можете поговорить в комнате для VIP-клиентов. Я вас провожу, — с готовностью вскочила она. «Ну, вот, мы уже VIP-клиенты».

— Рядом, — бросил мне Берсеньев, отправляясь следом за шатенкой. Она шла, отчаянно виляя бедрами, то и дело оглядываясь, такое впечатление, что девушка уже без него жить не в состоянии. — Вот это походка, — шепнул мне Берсеньев.

— Подумаешь, задницей крутить любая дура сможет.

— Да? Потом покажешь.

Девушка привела нас в просторную комнату, вместо одной стены — стекло, отсюда можно было увидеть всю ремонтную зону.

— Присаживайтесь, — кивнула она на кожаные кресла. — Принести вам что-нибудь? Чай, кофе?

— Кофе, пожалуйста, — пропел Берсеньев.

Моим желанием не поинтересовались, и правильно, кому оно надо?

— Я тоже кофе хочу, — сказала я, правда, когда девушка уже удалилась.

— Я тебе свой отдам.

Кофе она принесла и, как ни странно, про меня не забыла. Только за шатенкой закрылась дверь, как в комнату вошел мужчина в комбинезоне, долговязый и нескладный.

— Вы меня спрашивали?

— Добрый день, — сказал Берсеньев, поднимаясь. — Вы Николай?

— Да.

— Я ищу Андрея Дыбенко. В Голованове мне сказали, теперь он работает здесь, но только что выяснилось: это не так.

— Можно узнать, зачем он вам? — спросил Николай, в голосе настороженность отсутствовала, обычное любопытство, не более.

— Не хотелось бы говорить об этом… — помялся Берсеньев. — Но дело серьезное, и я хочу решить ею миром.

— Ясно, — нахмурился мужчина. — Опять чего-нибудь напортачил? Я и сам хочу знать, где его носит. Андрей просил его сюда устроить, я обо всем договорился, а он на работу не вышел… меня подвел, и вообще… неудобно получилось.

— Когда он должен был выйти на работу?

Николай охотно ответил, я произвела нехитрый подсчет, и стало ясно: появиться на работе Дыбенко должен был на следующий день после убийства Ирины. Теперь сомнений не осталось: мы на правильном пути.

— Вы пытались с ним связаться? — продолжил задавать вопросы Берсеньев.

— Конечно. Звонил ему раз пять. Мобильный отключен.

— И вас это не удивило?

— Если бы вы знали Андрея, как знаю я, тоже бы не удивились. У него семь пятниц на неделе. Договорились, что будет в Голованове работать, пока здесь место не освободится, так он в один день рассчитался и явился сюда. Две недели без дела болтался. Я начальника еле уговорил его взять, а он пропал.

— Жилье у него здесь было?

— Комнату снял.

— Адрес знаете?

— Мы все больше по мобильному общались, но Один раз я его подвозил… Дом напротив гостиницы «Заря», старая пятиэтажка, первый подъезд.

— Машина у него есть? — спросил Берсеньев.

— Если это можно назвать машиной. Допотопная «шестерка», давно пора в металлолом сдать.

— Белого цвета? — влезла я.

— Белого.

— Что ж, спасибо, — вздохнул Берсеньев. — Если он вдруг появится, передайте, что его Завьялов Спрашивал.

— Хорошо, — кивнул Николай и, помедлив, добавил: — Его женщина искала, приходила сюда, видно, ей он тоже сказал, что здесь работать собирается.

— Что за женщина?

— Ну… — пожал Коля плечами. — Молодая, красивая… зовут Вера… очень расстроилась, что его не застала. Я сначала подумал, везет же дураку… Но потом стало ясно: ищет она Андрея совсем не ради его прекрасных глаз, наверняка обещал с тачкой помочь, может, еще и денег взял… очень нервничала девушка.

Мы простились. Николай ушел, а я спросила Берсеньева:

— Зачем ты соврал, что его Завьялов спрашивал? Ты кого имел в виду?

— Папу твоего, естественно. Прокурора области.

— Идиот, — вздохнула я.

Шатенка заметила нас издали и впилась глазами в Берсеньева. На губах улыбка, как немой призыв «не проходите мимо». Берсеньев и не прошел. Подкатил к стойке и начал мурлыкать, я наблюдала за этим, болтаясь у дверей.

— В городе еще остались девицы, не обольщенные тобой? — съязвила я, хотя какое мне до этого дело.

— Куда больше, чем ты думаешь. Суббота не за горами, надо обо всем заранее позаботиться.

— Ты ж еще от стриженой не отделался?

— Уйду в глубокое подполье. Двигай вперед.

— Зачем?

— Посмотрю, как ты ходишь.

— Чтоб у тебя глаза лопнули, — буркнула я и пошла вразвалочку.

— О… — пропел Берсеньев. — Твоя походка обезоружит даже спецназовца с автоматом. Сгоняем в торговый центр, купим тебе сапоги на шпильке, в свободное время начнешь тренироваться, не все ж тебе злодеев искать.

— Хочешь в ухо? — ласково предложила я.

— Ты уже ранила меня в самое сердце. Сказать по правде, походка у тебя зашибись. Просто слюни текут.

— Кончай трепаться, у меня уже мозги пухнут. Едем на квартиру Андрея?

— А куда ж еще?

Дом мы нашли без труда, свернули во двор и остановились возле первого подъезда под пристальными взглядами двух старушек. Одна из них катала детскую коляску, вторая держала пакет с провизией.

Берсеньев сразу же направился к ним. Шествуя рядом, я гадала: подействует его обаяние на старушек или оно распространяется исключительно на дам репродуктивного возраста? Берсеньев поздоровался, и бабки кивнули в ответ с некоторым напряжением.

— Не подскажете, кто в первом подъезде комнату сдает?

Бабка с коляской хитро усмехнулась.

— А ты, милок, один жить собираешься или с дамочкой?

— Комната племяннице нужна, — ответил он, я широко улыбнулась, давая понять: речь идет обо мне.

— Тогда ищи в другом месте.

— Почему? — необыкновенно заинтересовался Берсеньев.

— Ленка комнату лишь молодым мужикам сдает. Так и в объявлении пишет: молодой, одинокий… — Обе бабки захихикали, а вторая добавила:

— Тебя бы с удовольствием взяла, мужик ты видный. Правда, долго-то у нее никто не держится. Только появится, месяц-другой — и сбежал.

— Хозяйка сердитая? — усмехнулся он.

— Откуда нам знать? Может, сердитая, а может, наоборот, сильно ласковая…

— Тогда с ней надо обязательно встретиться.

— Встреться, встреться… десятая квартира.

На двери подъезда ни домофона, ни кодового замка, за помощью к бабкам обращаться не пришлось. Берсеньев быстро поднялся на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки, я едва за ним поспевала. Сергей Львович вдавил кнопку звонка.

Послышались шаги, но дверь открывать не спешили, скорее всего, хозяйка разглядывала незваного гостя в дверной глазок. Берсеньев широко улыбнулся, дверь чуть приоткрылась, и появилось женское личико в обрамлении золотистых кудряшек.

— Вы Елена? — ласково спросил Берсеньев. Женщина кивнула и тут же распахнула дверь пошире. Я готовилась увидеть тетку в возрасте и почему-то богатырского сложения. Елене же от силы тридцать, и была она хрупкой, изящной, точно фарфоровая статуэтка. За ее спиной я увидела крохотную прихожую со стародавней вешалкой и обоями в цветочек, давно потерявшими свои краски.

— Андрей Дыбенко здесь живет? — спросил Берсеньев, нагло водворяясь в квартиру.

— Здесь, — кивнула Елена, дважды хлопнув светлыми ресницами.

Я тоже вошла в квартиру и дверь прикрыла. Женщина посмотрела на меня и нахмурилась.

— Он сейчас дома? — задал очередной вопрос Берсеньев.

— Нет, — покачала она головой;

— Не знаете, где он?

— Нет.

— Уехал к родителям? — На сей раз она пожала плечами. — А когда вернется, не сказал? — Вновь пожатие плеч. — Давно он отсутствует? — Она задумалась, страдальчески хмуря лоб. Судя по всему, мыслительный процесс удовольствия ей не доставил.

— Давно, — кивнула она и вдруг спросила: — А вам комната не нужна? Хорошая, светлая. Я не дорого возьму. Могу вам готовить… и постирать, если надо.

— А у вас сколько комнат? — заинтересовался Сергей Львович.

— Две.

— И обе сдаете?

— Так это… нет его, — ответила женщина.

— Кого?

— Андрея. Две недели только пожил, и все.

— Как все? Вы сказали, он здесь живет.

— Сумка его здесь. Самого нет. Две недели пожил и пропал. За месяц вперед заплатил, срок кончился. И куда его сумку девать?

— А где сумка?

— Идемте, я покажу.

Я осталась в прихожей, Берсеньев отправился вместе с девицей. Вернулись они минут через пять.

— Еще бритва в ванной и зубная щетка, — горестно вздохнула Елена.

— Он не звонил все это время?

— Нет. Ушел утром часов в девять, сказал, вернется после обеда.

— Вы сами ему звонить не пробовали?

— У меня нет его телефона.

Берсеньев продолжал задавать вопросы, касались они времени исчезновения Дыбенко. Приложив немалые усилия, мы выяснили, ушел и не вернулся он как раз в день убийства Ирины.

— Он на машине отправился?

— Наверное. Машина во дворе стояла, теперь не стоит.

Берсеньев пятился к выходу, испытывая непреодолимое желание поскорее смыться, Елена потянулась к нему, едва на меня не натолкнувшись.

— Как же комната? Я с вас недорого возьму…

— Скажите, а женщина его не спрашивала?

— Я женщинам не открываю, — сказала Елена. Мы выпорхнули на лестничную клетку и дали деру. Бабки все еще стояли возле подъезда.

— Она что, не в себе? — спросил их Берсеньев.

— Очень на мужиков падкая, — ответила старушка. — А так вроде ничего. Хозяйственная, пироги чуть ли не каждый день печет… Вы подумайте на счет комнаты, — добавила она с ехидцей.

— Андрей сбежал, — сказала я уже в машине.

— Я бы тоже сбежал. Ты ж ее видела…

— Он исчез в день убийства, — серьезно продолжила я, — оставил вещи и на работу не явился.

— И какие ты делаешь выводы?

— Ясно какие. Он решил встретиться с Ирой, они поссорились, и он ее убил.

— А зачем тогда дверь веранды взламывать?

— Затем, что она с ним встречаться отказалась. Он взломал дверь, вошел…

— И сразу пырнул ее ножом? Если он заранее планировал убийство, какого хрена оставил вещи в квартире и не явился на работу… это ведь подозрительно.

— Может, он не такой умный… И убивать ее он не хотел… они просто поссорились.

— Тогда почему она не сопротивлялась?

— По кочану, — не выдержала я.

— Нож он принес с собой, значит, об убийстве думал.

— Может, просто собирался ее напугать. Понял, что натворил, и сбежал. Вера его подозревала, оттого и пыталась найти.

— Опрометчиво, как выяснилось. Не знаю, кто из них кого нашел, но девушка оказалась в погребе…

— Надо ехать в Голованово, — нахмурилась я.

— Если он сбежал, то вряд ли отправился в родной город, да еще к родителям. Ты ведь их собираешься навестить?

— Собираюсь. Вдруг они знают, где он сейчас? Столько времени прошло, родственники должны беспокоиться.

— А если ему плевать на родственников? Или родственникам на него.

— Все-таки это странно, человек отсутствует почти месяц, и никто его не ищет, — досадливо вздохнула я. — Поехали.

— Давай отложим визит к родне на завтра. Больше шансов застать их дома. Я пока точный адрес узнаю, чтобы по подъездам не рыскать. А сегодня накормлю тебя мороженым. Или свожу в зоопарк.

— Ага. Покатай меня на пони, сделаем фотографию на память. Мы едем или нет?

— Или нет. Я тебе объяснил, почему. Дыбенко там не резон появляться, если уж он, по твоей версии, ударился в бега. Спешить нам некуда. До завтра точно ничего не случится.

— А если он еще кого-нибудь убьет?

— Так это же здорово… дело станет еще интересней.

— Идиот. Я должна рассказать бывшему об этом Андрее. Крайний срок — понедельник. Значит, надо ехать сегодня. Завтра такой возможности уже не будет.

— Почему это? Все рассказать бывшему ты можешь вечером, а днем встретиться с родней. И не вздумай одна туда тащиться. Только накосячишь. Если парень в бегах, надо быть очень осторожными, чтоб не спугнуть злодея.

— Сказал бы прямо, что встречаешься с шатенкой из «Гранда».

— А что, это идея, если зоопарк отменяется.

— Не бережешь ты себя, — заметила я ехидно.

— Куда деваться? Натура такая: не могу пройти мимо того, что плохо лежит, и не попользоваться. Ну, едем в зоопарк?

— Домой, — буркнула я.

— Ко мне, к тебе? Шучу, — засмеялся Берсеньев, и мы наконец-то тронулись с места.

Всю дорогу он на меня поглядывал и ухмылялся, а я делала вид, что этого не замечаю.

— Может, все-таки мороженое съешь? Или вы-пьешь сто грамм? Ты ведь уже взрослая девочка.

— Отвали.

— О чем ты так сосредоточенно размышляешь? Прикидываешь, где Дыбенко искать?

— Честно? — спросила я.

— Если очень хочется — соври. Я неприхотливый. Ну, так о чем задумалась, прекрасное создание?

— О тебе.

— О-па, что-то новенькое.

— Старенькое. Не могу понять, как меня угораздило с тобой связаться. Ведь знаю, что редкая сволочь.

— Допустим…

— Не допустим, а так и есть. И что?

— Что?

— Везде с тобой таскаюсь и слушаю твой треп. Это нормально?

— Вот уж не знаю… Мне бы тоже давным-давно надо тебе шею свернуть, а я то сопли тебе вытираю, то резво бегаю в поисках свидетелей, которые мне даром не нужны. Хотя в моем случае все худо-бедно понятно. Я — мужчина, ты — женщина, должно быть, инстинкт срабатывает: детей, женщин и больных надо защищать, хотя разумней держаться от них подальше. Особенно от больных, это как раз твой случай.

— Ты стриженой скажи про свои инстинкты, она прольет слезы умиления.

— Слушай, — ахнул Берсеньев, — а может, ты уже созрела для нового чувства и тебя непреодолимо тянет ко мне?

— Ты меня дразнишь, — наконец-то сообразила я.

— Дразню, — кивнул Сергей Львович. — А шею тебе свернуть при всем желании не могу. Димка-то прав, это все равно что ежика обидеть.

— Еще один придурок на мою голову. Слушай, умник, а почему бы тебе самому не влюбиться? Хоть в ту же шатенку из «Гранда». Женился бы, нарожал детей… А ты сидишь в пустой квартире, смотришь на закат и пьешь горькую. Свою великую любовь оплакиваешь.

Берсеньев схватил меня за шиворот и больно ткнул в переднюю панель, я охнула, собралась вопить, но сдержалась.

— Ну, вот, ежика обидел, — сказала со вздохом.

Берсеньев засмеялся.

— Я ведь предупреждал — не наглей. Мы с тобой, счастье мое, похожи… вот, к примеру, ты…

— Может, с тебя начнем? — вытирая лицо ладонью, предложила я.

— Возьми платок в бардачке, — кивнул Берсеньев. — Сколько раз ты была замужем? Четыре? И все твои мужья были тебе по барабану.

— За первого я вышла по глупости, а третьего родители сосватали.

— Но второго и четвертого ты выбрала в здравом уме? А потом появился Стас, и все, приехали… Никем его не заменить, из сердца не вырвать, а горькая судьбинушка распорядилась так, что вместе ужиться не смогли.

— Я поняла. Я неуважительно относилась к чужим чувствам, и господь вознамерился показать мне, где раки зимуют. Вот тебе любовь, по самое не могу.

— Точно. Сунет ее господь дуракам в руки, да не скажет, что с ней делать. И они ее по глупости профукают. Хотя в твоем случае есть хорошие шансы, и я бы ими воспользовался.

— Чтобы растолковать все это, необязательно было тыкать меня мордой в панель.

— Я легонько. Знай свое место. В этом мире командуют мужчины.

Он въехал во двор, и я поспешила выбраться из машины, но Берсеньев меня остановил. Ухватил за подбородок и развернул к себе.

— Разгадка-то проста, — улыбнулся он, но говорил серьезно. — Как ни парадоксально это звучит, со мной ты чувствуешь себя в безопасности. Потому что я от тебя ничего не хочу. В отличие от Димки, Славки и прочих твоих мужиков. А ты ничего не хочешь от меня.

— И все равно мордой в панель не стоило.

Доходчивые разъяснения Берсеньева моей задумчивости не уменьшили, и в квартиру я поднималась, сурово хмуря лоб. Попробовала приготовить обед, но тут же бросила это занятие, полежала на диване, телевизор посмотрела. Ехать одна в Головано во не рискнула, вдруг правда накосячу. А вот встретиться с Одинцовым мне ничто не мешает. И я по звонила Геннадию Владимировичу.

— Приезжайте ко мне.

Он появился минут через двадцать, стремительно вошел в квартиру и спросил с надеждой:

— Есть новости?

— Снимайте пальто и проходите, — предложила я.

Когда он вешал пальто, руки его дрожали, я поспешно отвела взгляд. Устроились мы в кухне. Я принесла распечатанную фотографию и протянула Одинцову. С минуту он внимательно ее разглядывал.

— Где вы это взяли? — спросил, вскинув голову.

— Фотография была в альбоме Ольги Валерьяновны.

— Этот молодой человек… он так смотрит на Иру… Или мне только кажется?

— Вряд ли. По-моему, взгляд очень красноречив. Молодого человека зовут Андрей Дыбенко, он одноклассник Ирины. По словам Ольги Валерьяновны, долгое время был влюблен в вашу жену… Ира вам что-нибудь рассказывала о нем?

— Как-то раз упоминала. Был такой мальчик, ходил за ней, словно тень… Вряд ли она относилась к нему серьезно. Вы думаете… — Он замер, так и не закончив фразу.

— Дыбенко переехал в наш город примерно за две недели до убийства. Снял комнату, устроился на работу. В день, когда погибла Ира, ушел из дома и больше не возвращался. На работу не вышел.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Пытаюсь выяснить.

— У него ведь есть родственники? Возможно, они знают? Надо немедленно ехать в Голованово. Вам известен его адрес?

— Пока нет.

— Город небольшой, мы можем… — Он резко поднялся, а я попросила:

— Сядьте, пожалуйста. В Голованово я поеду завтра…

— Почему завтра?

— Геннадий Владимирович, вам в любом случае не стоит с ним встречаться, и я почти уверена, что у родственников мы его не найдем. Вы мне очень поможете, если вспомните: не говорила ли вам Ирина о встрече со старым знакомым. Имени она могла не называть.

— Нет, — после паузы ответил он. — Точно, нет… ничего подобного.

— Может, это произошло чуть раньше, например, когда она ездила навестить подругу?

— Ни о каком знакомом она мне не говорила, Если вы думаете, что моя жена с кем-то встречалась… и ничего не сказала мне…

— Встреча могла быть самой безобидной.

— Расскажите мне о нем, что это за человек, что их связывало?

— Юношеская любовь, я полагаю. Потом они расстались, как это обычно бывает…

— И через столько лет он… убил мою жену? За что?

— Я бы не спешила с выводами. И на вопрос «за что?» ответить не берусь. Пока по крайней мере. Это может быть месть, зависть к чужому счастью…

— Боже мой… — Одинцов закрыл лицо руками, но тут же убрал их и посмотрел на меня.

— Ограбление я тоже не исключаю. Судя по всему, Дыбенко жил небогато… повторю еще раз: выводы делать рано…

— Но почему следователь до сих пор о нем не знает? Они же обязаны…

— Следователю я сообщу завтра.

— Вы ведь уверены, что это он? Уверены?

— Для уверенности слишком мало фактов. Но его исчезновение в день убийства вашей жены выглядит подозрительным.

Я подумала, стоит ли рассказать ему о машине, и В конце концов, решила: не стоит.

— Я вам очень благодарен, — облизнув пересохшие губы и с трудом подбирая слова, сказал Геннадий Владимирович. — Вы за эти дни смогли сделать куда больше, чем они за целый месяц. — Кто такие «они», было ясно без вопросов. — Я знал, что у вас получится. Знал…

«Тогда вы знали куда больше, чем я», — чуть не брякнула я в досаде.

— У нас до сих пор нет с вами официального договора, — заволновался он.

— Это не имеет значения.

— Вы найдете его?

— Если Дыбенко сбежал, вряд ли. Мне это просто не по силам. Поэтому завтра я и сообщу о нем следователю.

— Да… — кивнул он. — Так, наверное, правильно.

В понедельник я, как и положено трудящемуся человеку, отправилась на работу. Обложилась бумагами, но мобильный держала под рукой: ждала звонка Берсеньева. Агатка, обнаружив меня за столом, слегка удивилась:

— Ты здесь?

— А где мне быть, ты ж мой работодатель.

— Раньше тебя это не останавливало, чтоб на целый день смыться.

— Я и сегодня смоюсь, но попозже.

— Пошли, — сказала она серьезно, и я отправилась в кабинет сестрицы. — Стас появился? — спросила она с некоторой нерешительностью, так ей несвойственной.

— Нет, конечно.

— Конечно, — передразнила Агата.

— Зря ты беспокоишься. Он здесь уже две недели, и если до сих пор…

— Сама-то как?

— Нормально, — пожала я плечами. — Ничуть не хуже, чем обычно.

Она вздохнула и резко сменила тему:

— Успехи есть?

— Есть подозреваемый.

— Уже кое-что. Валяй, рассказывай.

Я рассказала о наших изысканиях, Агатка слушала, раскачиваясь на стуле. Дурацкая привычка, которая меня ужасно раздражала.

— Что ж, похоже, в самом деле что-то вырисовывается. Бывшему звонила?

— Нет еще. Хочу наведаться в Голованово, поговорить с родней Дыбенко, вдруг им известно, где его искать. Ты же понимаешь, как только я расскажу о нем Олегу, мне заниматься этим типом уже не позволят.

— И правильно. Менты его быстрее найдут, а ты будешь только под ногами путаться. Может, не стоит тебе туда ехать? Спугнешь ненароком.

— Чего его пугать? Если он Одинцову убил, и так напуганный. Дома его нет, я уверена. Но, может, удастся выяснить, куда он подался.

— Поосторожней, смотри, чтоб опять по башке не шваркнули. С Берсеньевым поедешь? — спросила она ровным голосом.

— Обещал сопровождать. — Это хорошо.

— В каком смысле? — насторожилась я.

— В том смысле, дурища, что мужчина рядом будет. Защита и опора… хотя с головой у него точно проблемы, если он Шерлоком Холмсом себя вообразил. Нет бы работать на благо государства и свое собственное.

В два часа Агатка ушла на встречу с клиентом, а я не выдержала и сама позвонила Берсеньеву. Телефон был отключен.

— Вот гад, — в досаде буркнула я, промучилась еще час, вновь позвонила, с тем же результатом, и отправилась к нему в офис.

Секретаря на месте не оказалось, что позволило мне прошмыгнуть в кабинет. Но радость длилась недолго, я замерла на пороге, сообразив, что идет совещание. Берсеньев ораторствовал с серьезным видом, остальные проникновенно слушали. Хоть я и стояла тихохонько, не заметить меня было трудно, народ начал переглядываться, наконец и Сергей Львович посмотрел на меня из-под очков.

— Слушаю вас, Ефимия Константиновна.

— Сергей Львович, — выдохнула я. — Ваша тетя из Житомира приехала, говорит, вы ее встретить забыли, а мобильный отключен. Тетя с поросенком, надеется откормить к Рождеству. Поросенок визжит, тетя нервничает, в такси ее не сажают, а у меня машина сломалась. — Я закончила свою импровизированную речь, а Берсеньев сказал серьезно:

— Про тетю я действительно забыл. Будьте добры подождать в приемной.

Я выпорхнула из кабинета и устроилась на кожаном диване. Секретарь так и не появилась. Распустил народ Берсеньев, то ли дело моя сестрица… Тут из кабинета потянулись сотрудники, с любопытством косясь на меня, а вслед за ними вышел Сергей Львович. Сунул мне кулак под нос и сказал:

— Во…

— Это тебе за мою разбитую рожу, — ответила я, поднимаясь.

— Где хоть она разбитая? Приложил-то совсем ничего. — Он обнял меня за плечи и рассмеялся. — Едем за поросенком, не позволим животному мучиться.

Тут появилась секретарь. Мы были с ней немного знакомы, мое появление ее очень удивило, а рука Берсеньева на моем плече удивление лишь увеличила. Теперь пойдут гулять сплетни по офису… мог бы руку-то убрать.

— Я уезжаю, — сказал Сергей Львович начальственно. — Сегодня меня не будет.

Подхватил пальто с вешалки и пошире распахнул передо мной дверь.

— Прошу вас… У меня есть адрес матери Дыбенко, — спускаясь по лестнице, похвастал он.

— Опять обаяние помогло?

— Интернет. Прогресс далеко шагнул, но тебя, конечно, не коснулся.

В этот раз дорога до Голованова показалась очень долгой. Может, потому, что Берсеньев, против обыкновения, помалкивал. Я тоже с разговорами не лезла, но о вчерашней встрече с Одинцовым все-таки рассказала.

— Вдовец не теряет надежды отыскать убийцу? — хмыкнул Сергей Львович.

— Что в этом смешного?

Он пожал плечами:

— Я бы на твоем месте слупил с него денег по больше, а то потом не получишь ни копейки.

— Я не за деньги бегаю. За идею.

— Идея — это хорошо, но деньги все-таки слупи.

Дверь нам открыл мальчишка лет тринадцати, веснушчатый и лопоухий, с желтовато-карими смешливыми глазами.

— Вам кого? — спросил он, переводя любопытный взгляд с меня на Берсеньева.

— Андрей Петрович дома?

— Ба, — позвал он, повернув голову. — Здесь дядю Андрея спрашивают.

— Да что ж это такое…

В прихожей появилась женщина, высокая, статная, с очень красивым лицом, темнобровая и темноволосая. Ее сходство с Андреем бросалось в глаза. Шла она с трудом, левая нога в гипсе, рукой она упиралась на палку, это придавало ей величественный вид. Я некстати подумала: так могла выглядеть предводительница пиратской шайки. Берсеньев представился и повторил вопрос.

— Заходите, — кивнула женщина. — Через порог не говорят.

Мы вошли в прихожую, мальчишка, решив, что его миссия выполнена, нырнул под левую руку бабули, которой она уперлась в стену, словно закрывая нам проход, и скрылся в недрах квартиры. «Пройти дальше нам не предложили, значит, разговаривать придется в прихожей», — решила я и покосилась на Берсеньева, пора ему включать свое обаяние.

— Андрея нет, уехал, — сказала женщина.

— Мне рекомендовали вашего…

— Сына, — подсказала она. Берсеньев легким поднятием бровей дал понять, что слегка удивлен, дама на это ответила улыбкой.

— Я хотел предложить ему место в своей фирме, удобный график работы и достойная зарплата… — Берсеньев достал из кармана визитку и протянул женщине. Она не торопясь прочитала надпись и даже взглянула на обратную сторону. Визитка, кстати, того стоила: шедевр полиграфического искусства, надо будет взять на память. — Передайте ему, что я буду ждать звонка, на собеседование надо прийти во вторник, в крайнем случае — в среду.

— Не знаю, получится ли, — сказала женщина со вздохом. — А какая зарплата?

— Этот вопрос я буду обсуждать с Андреем Петровичем.

— Дело в том, что он сейчас в Горьком, в Нижнем Новгороде.

— Вот как? А мне сказали, он домой вернулся. Он ведь должен был выйти на работу в техсервис «Гранд», но…

— Да-да. Можно сказать, уже устроился, но тут товарища встретил, тот сейчас в Нижнем живет, у него свой автосервис. Товарищ и уговорил с ним ехать.

— И все-таки я прошу вас связаться с ним и передать мое предложение.

— Да я с радостью… своему сыну я добра желаю и всегда…

— Может быть, позвоните ему прямо сейчас? — сказал Берсенеьв, протягивая женщине мобильный.

— Так нет же у него телефона.

Берсеньев изобразил гамму чувств, основным было недоумение, оттого что подобное в наше время в принципе возможно.

— Но как-то вы с ним связь поддерживаете?

— Не я, внук… Гриша, ну-ка иди сюда… — Веснушчатый мальчишка вновь появился в прихожей. — Как ты от дяди Андрея письма получаешь?

— По электронке, естественно, — усмехнулся Гриша, снисходительно глядя на бабулю.

— Я в этом ничего не понимаю, — сказала она нам. — Гриша ему пишет, а он отвечает.

— Но ведь смс ему на телефон можно скинуть? — не отставал Берсеньев, теперь уже обращаясь к мальчишке.

— У дяди Андрея телефон украли в метро, а новый он еще не купил.

— Значит, связаться с ним можно только по электронной почте?

— Ага.

— Тогда, может быть, мы ему сейчас письмо напишем?

— Да, Гриша, давай напишем, — кивнула женщина.

— А чего писать-то? — спросил мальчишка.

— Я продиктую.

В общем, через пять минут мы уже сидели в небольшой комнате перед компьютером, мать Андрея, звали ее, кстати, Ольга Ивановна, устроилась тут же, на диване. Мальчишка степенно объяснял:

— Когда дядя Андрей уехал, мы сначала смс переписывались, то есть он с бабушкой, хотя вместо бабушки писал я, а потом я зарегистрировал почтовый ящик и сбросил дяде Андрею смс с адресом, и теперь мы переписываемся.

— А чего скайп не подключишь? — спросила я.

— У меня есть, у дяди Андрея нет. У него и компьютера-то нет, он рабочим пользуется, поэтому редко в почту заглядывает.

— А когда вы с ним переписываться начали?

— Компьютер мне надень рождения подарили…

— Как раз на следующий день Андрюша уехал в областной центр, — подсказала Ольга Ивановна.

— Ну, да, — кивнул Григорий. — Пока я тут со всем разобрался… через неделю где-то адрес скинул.

«Значит, примерно за семь дней до убийства», — машинально отметила я. Берсеньев между тем продиктовал письмо. Суть его сводилась к следующему: предлагают хорошую работу в областном центре. Позвонить надо до среды и встретиться. Далее фамилия, имя и отчество Берсеньева, номер телефона — мобильный и рабочий. Подозрения такое письмо, на мой взгляд, вызвать не должно. Приди Андрею охота проверить данные, он мог убедиться, что и фирма, и его хозяин действительно существуют. Мальчик печатал двумя пальцами и с чудовищным количеством ошибок. Отправил письмо и выжидающе посмотрел на нас. Его бабушка к тому моменту удалилась в кухню.

— Можно взглянуть на письма дяди Андрея? — с невинным видом спросил Берсеньев. — Вдруг он написал, где работает, я бы смог туда позвонить.

— Пожалуйста, — кивнул мальчик. Почтовый ящик у него был практически пуст, от дяди всего три письма. Мы начали с первого. «Привет. Встретил старого друга, он предложил мне работу. Так что я уехал в Нижний. Решил попытать счастья, все равно здесь ничего особо не держит. Пиши, как дела. Андрей». Второе и третье были так же немногословны, Андрей сообщил, что лишился мобильного, передавал приветы бабуле и маме, надо полагать, в виду имелась мать Григория, Андрею она, вероятно, доводилась сестрой. В трех письмах я обнаружила семь смешных ошибок, может, это опечатки, но что-то подсказывало: грамотность в этой семье передается по наследству.

— Да, ничего конкретного, — вздохнул Берсеньев, поднимаясь Со стула. — Спасибо тебе.

— Не за что, — весело ответил мальчишка.

Мы вновь оказались в прихожей. Пока я натягивала сапоги, а Берсеньев ботинки, там появилась мать Андрея.

— Вот ведь как, то работу искал, то работа сама его ищет…

— А что, еще кто-то Андреем интересовался? — вроде бы между прочим задал вопрос Берсеньев.

— Вчера мужчина был… очень расстроился, что Андрея не застал.

— Что за мужчина? Не сказал, из какой фирмы?

— Нет. Еще и рассердился на меня, как, говорит, вы не знаете, где сын живет? Я отвечаю, у товарища пока остановился, комнату ищет… И телефон, говорит, вы не знаете… Как же знать, если потерял он телефон. Едва от него отбилась.

— А как он выглядел? — решилась спросить я.

— Такой… приятный… в очках… молодой, лет Тридцати.

— Это, наверное, мой заместитель, — соврал Берсеньев. — Я знал, что он в вашем городе будет, просил зайти…

— Вот оно что…

— У вашего сына сорок третий размер обуви? — не удержалась я от вопроса.

— Да, — кивнула женщина и нахмурилась, должно быть пытаясь понять, какое это имеет отношение К предложению работодателя.

Берсеньев взглянул на меня недовольно, поспешно открыл дверь, вежливо простился, и мы заторопились к машине.

— Он прячется, — сказала я. — Дураку ясно. По Мобильному его местонахождение можно отследить, вот он его и выбросил. Электронка куда надежней — и мать спокойна, и его не найдешь. Чего молчишь?

— Тебя слушаю, — пожал плечами Сергей Львович. — Поедем в Нижний?

— Я бы съездила, будь в этом толк, — буркнула я, заподозрив, что Берсеньев издевается. — Где там его прикажешь искать?

— Тем более что его там может и не быть, — кивнул он.

— Вот именно. Городов в России много… Где-то этот гад затаился…

— А ты не спешишь его гадом называть? — хмыкнул Сергей Львович. — Уверена, что он убийца?

— Считаешь, что доказательств маловато? А как же размер обуви?

— Эка невидаль. Ходовой размер, у меня, кстати, тоже сорок третий.

— Тогда чего он сбежал? Допустим, он видел убийцу… по каким-то причинам не пошел к ментам, это я еще могу понять. Но прятаться-то с какой стати? Боится, что убийца Одинцовой и с ним разделается? Как-то это совсем не по-мужски. К тому же, если он любил Ирину, просто обязан помочь следствию. — Тут я вспомнила о бывшем и загрустила. Давно пора ему звонить. Факты, обнаруженные нами, слишком серьезны, чтобы их и дальше замалчивать. Уже в машине я сказала: — Вчера здесь скорее всего был Одинцов.

— Я догадался, — ответил Сергей Львович.

— Идиот, прости господи…

— Это ты о ком?

— Об Одинцове, конечно. Какого хрена он сюда поперся?

— Вообще-то его можно понять.

Берсеньев прав, неизвестно, как бы я повела себя на месте вдовца.

Вернувшись в родной город, я первым делом позвонила бывшему. Он немного покапризничал, ссылаясь на важные дела, но в конце концов согласился со мной встретиться. Берсеньев высадил меня в центре и, пожелав удачи, отчалил. Тут и Олег появился. Не успела я в его машине устроиться, как он предупредил:

— У меня пятнадцать минут, не больше.

— Что, и пива не выпьем?

— Между прочим, у меня семья. Не разводилась бы со мной, пили бы пиво хоть каждый вечер. Кстати, скажи честно, почему ты со мной развелась?

— Вопрос практически философский. На ответ я потрачу пятнадцать минут. Давай экономить время. Твое любопытство удовлетворим в следующий раз. — Я достала фотографию и сунула ему в руку, Ткнула пальцем в Андрея: — Одноклассник.

— Юношеская любовь?

— Точно. Андрей Дыбенко. Скоропостижно покинул город в день убийства Одинцовой. Предположительно сейчас находится в Нижнем. — Я коротко поведала об обстоятельствах его исчезновения, Олег слушал молча и мрачнел на глазах.

— Везде засветиться успела, — сердито фыркнул он.

— А вам кто мешал выйти на этого Андрея?

— Сыщик доморощенный, с чего ты взяла, что мы на него не вышли? Ты меня попросила о помощи, я помог. И что? Ты вмешиваешься в расследование… — Далее он продолжил в том же духе. Хорошо, что пятнадцать минут прошли быстро, о чем я ему и напомнила. — Ефимия Константиновна, — сказал он официально, — попрошу вас… — Тут он чертыхнулся и добавил: — Еще раз сунешься, куда не просят, отцу нажалуюсь.

— Это запрещенный прием.

— Ничего. С тобой по-другому нельзя. Кстати, недалеко от Голованова обнаружили труп подруги Одинцовой. Случайно, не ты о нем ментам сообщила?

— Спятил? Какой труп? Впервые об этом слышу. А тебе не кажется, что все три события связаны? Убивают женщину, потом подругу, а их одноклассник срывается в бега?

— И как бы мы работали без твоих подсказок? — съязвил бывший, а я поспешила покинуть его тачку и припустилась к дому чуть ли не бегом.

«Надо встретиться с Одинцовым», — думала я, но решила отложить встречу на завтра. Мне придется сообщить, что помочь ему чем-либо я уже не в состоянии. Бедняга так уверился в моих талантах, что непременно расстроится.

Завидев свет в кухонном окне, я хотела дать деру, но, подумав, что это Агатка, устыдилась и побрела к себе. На кухне устроился Димка, пил пиво и поглядывал в окно.

— Черт-те что, — буркнула я. — Пора менять привычки и ключ таскать с собой.

— А я что говорю. Еще какая-нибудь шпана забредет…

— Ты себя имеешь в виду? Блин, Дима, ну чего ты приперся?

— Просто так, — удивился он. — Узнать, как дела. Хочешь пива?

— Я его терпеть не могу.

— Чего ж тогда пьешь?

— Ладно, наливай, — махнула я рукой. Из-под стола он достал еще бутылку, поднялся, взял из шкафа стакан, а я под стол заглянула. Пива целый ящик. — Ты у меня ночевать собрался?

— Да я не против… — кивнул он, вроде бы не уловив иронии, поставил передо мной стакан, налил пиво и направился к холодильнику.

— Там нет ничего, — сказала я.

— Уже есть. — Димка начал выкладывать пластиковые контейнеры с едой, купленной в супермаркете. Деловито разложил все по тарелкам и пододвинул ко мне. — Ешь.

— Премного благодарна. В зоопарк меня сводить не хочешь?

— А он зимой работает?

— Значит, внутренне ты готов?

— А чего не сходить? Куда скажешь, туда и пойдем.

— А если на Мальдивы хочу? Бизнес-классом?

— Без вопросов, — пожал он плечами.

— Да, жизнь моя вступает в загадочную фазу, — вслух подумала я.

— Чего нервная такая? Случилось что?

— Бывший шею намылил, грозился отцу нажаловаться.

— Это который?

— Олег.

— А, мент…

— Он не мент.

— По мне, все они менты. Ну, и чего он осерчал?

— Под ногами путаюсь…

— Ну, так не путайся. Ты ешь, ешь… скорее успокоишься. А скажи-ка мне, чего это вы с Берсеньевым хороводитесь? Он вроде за твоей сестрицей ухлестывал, а теперь вот с тобой…

— С Агаткой они поссорились, я пытаюсь их помирить.

— Это вряд ли, — хмыкнул Димка. — С Агаткой твоей сам черт не уживется, генерал в юбке… Берсеньев не дурак и быстро сделает правильный вывод, Которая из сестер ему больше подходит.

— Он просто мне в расследовании помогает, — решила я внести ясность, подозревая, что еще больше все запутываю. — У Агатки клиент появился, Одинцов, может, слышал, у него жену убили…

— Слышал. У меня парень работает, Васька Стрельников, они с Одинцовым учились вместе… Он и рассказал. Говорит, Одинцов сам не свой после убийства жены, почернел от горя. На его месте и свихнуться немудрено. Васька говорил, ее какой-то ублюдок чуть ли не на куски разрезал. Правда?

— Правда, — кивнула я, откладывая вилку в сторону.

— Значит, он ваш клиент? А Берсеньев здесь при чем?

— Я же сказала — помогает.

— Это как?

— У меня машина сломалась, так он у меня теперь личный шофер, — съязвила я.

— Машину я починю. Гони ключи и ни о чем не думай. А хочешь, новую куплю?

— Не хочу.

— Как знаешь. Сделал бы тебе подарок на Новый год.

— Ты девкам своим подарки делай, — разозлилась я. — Они тебя за это на руках носить будут.

— Девки перебьются, и так отбоя нет…

Я покачала головой и отвернулась. Димка допил вторую бутылку и полез за третьей. Сидел, поглядывая на меня, и хмурился. Минут через десять я не выдержала:

— Кончай партизанщину разводить. Я знаю, что Стас в городе.

— Уже нарисовался? — Димка криво усмехнулся, глаза мгновенно изменили выражение. Теперь он вовсе не походил на милого парня, решившего скоротать вечерок в моей кухне. А я некстати подумала: с годами он все больше становится похож на отца — те же глаза и та же манера смотреть исподлобья.

— Мне Берсеньев о нем сказал, — ответила я. — Ты же сам ему душу открывал во время совместного запоя.

— Ну, значит, скоро прибежит…

— Ты знаешь, где он живет? — помедлив, спросила я.

Димка зло хмыкнул.

— Понятия не имею. Не в доме Озерова и не в Настиной квартире. Там ему небось покойники мерещатся… Если хочешь, узнаю… решила не дожидаться и сама любимого навестить?

— Решила держаться подальше от мест обитания, чтоб случайно не встретиться.

— Что так?

— А вот это не твое дело. Ладно, посидели, и хватит. Я тебе такси вызову…

— Зачем мне такси? У меня тачка во дворе стоит.

— Ты ж пивом надулся…

— Пиво не водка, от него только в сортир бегаешь…

Димка поднялся с намерением направиться в прихожую, я схватила его за руку:

— Оставь его в покое. Очень прошу.

— Ты знаешь, нам в одном городе не ужиться. Пусть катит в свой Питер.

— Дима, твоего отца он не убивал. Я тебе клянусь. И делить вам нечего.

— Это как посмотреть…

Димка наклонился, поцеловал меня в макушку и через минуту покинул квартиру. А я подперла щеку кулаком и заревела. Самое глупое занятие на свете. Принесла его нелегкая, только душу разбередил. Само собой, мысли тут же переключились на Стаса. Все эти дни я старательно их избегала, и вот, пожалуйста. Впору припуститься к нему сломя голову… вот только неизвестно, куда… и как он к моему появлению отнесется… Он ведь мог позвонить… Стоп, не начинай все сначала. Это было проще сказать, чем сделать… В общем, мне предстояла еще одна бессонная ночь.

На следующий день я позвонила Одинцову, откладывать разговор и дальше уже не было смысла. Я попросила его приехать к нам в контору, а потом отправилась в кабинет Агатки. Сестрица встретила меня с обычной приветливостью.

— Чего?

— Ты не могла бы разнообразить свои вопросы? — съязвила я.

— Слушаю вас, Ефимия Константиновна.

Я рассказала ей о последних событиях, не забыв сообщить об угрозах бывшего отцу нажаловаться.

— Между прочим, он прав, — пожала она плечами. — А чего кислая? Одинцову ты все-таки помогла.

— Повода для радости не вижу… Сама говоришь, любое дело надо доводить до конца.

— А еще говорю: стену лбом не прошибешь, то есть в конкретном случае Андрея этого сама не найдешь. Отшивай Одинцова и вспомни наконец, что у нас дел по горло.

Я вернулась за свой стол, немного потаращилась в компьютер без особого толка, тут и Геннадий Владимирович появился. Беседовать с ним я предпочла в переговорной, крохотной комнате, где стояли стол и четыре стула…

— Вы были в Голованове? — начала я с вопроса.

Он вздохнул и отвел взгляд. Я молчала, и Одинцов, почувствовав, что пауза чересчур затянулась, вынужден был ответить:

— Да. Я хотел… я подумал, если увижу его, сразу пойму…

— Я ведь вам сказала: маловероятно, что он в доме своей матери…

— Извините, наверное, я не должен был этого делать… но… для меня это было очень важно. Я все испортил, да?

— Ничего вы не испортили, — ответила я, в досаде отводя глаза бог знает почему, но я чувствовала Себя виноватой. — Обо всем, что мне удалось узнать, я сообщила в следственный комитет. Больше я ничего не смогу для вас сделать.

— Но… Вы отказываетесь, потому что я поехал в Голованово? Вместо того чтобы положиться на вас…

— Вовсе нет. Заниматься этим делом мне теперь попросту не позволят.

Мы некоторое время смотрели друг на друга, он Кивнул и сказал:

— Что ж… спасибо. Я уверен, вы действительно Сделали все, что могли. Сколько я вам должен?

— Нисколько. Считайте это дружеской услугой. И передайте привет Ольге Валерьяновне. Как она себя чувствует?

— Держится, — пожал он плечами и поднялся. Он вроде бы хотел еще что-то сказать, но передумал. — Спасибо, — уже стоя на пороге, повторил он И удалился.

На душе почему-то было пакостно. Я достала мобильный и позвонила Берсеньеву.

— Следствие закончено.

— Злодей уже в оковах? — усмехнулся он.

— Пока нет, но я на это рассчитываю.

— Что ж, дорогая, дни, проведенные с тобой, были лучшими в моей жизни.

— Придурок, — сказала я и дала отбой.

Два дня Агатка пропадала в суде, и мы с ней почти не виделись. В пятницу она собралась в славный город Плес в компании коллег-адвокатов, там затевался то ли семинар, то ли дружеская попойка. Милостиво звала меня с собой, но я отказалась. Вернуться должна была только в воскресенье вечером, и я настроилась на тоскливые выходные.

В последний рабочий день недели Агатка ушла рано (выезд был назначен на 14.00), в шесть смылись девчонки, я же, рассудив, что дома занять себя нечем, трудилась с утроенным рвением, наверстывая упущенное. Часов в семь объявился Сергей Львович, позвонил на мобильный.

— У меня возникло непреодолимое желание тебя увидеть.

— Неужто не запасся девушкой на вечер?

— А ты догадливая, — засмеялся он. — На улице холод, все красивые девушки куда-то попрятались. Вот я и вспомнил о тебе. Давай отметим благополучное завершение нашего сотрудничества. Надевай красивое платье, сапоги на шпильках, будешь демонстрировать мне свою убойную походку.

— Больно надо… Я на работе, и нет у меня ни платья, ни шпилек.

— А сестрица твоя тоже там?

— Сестрица в Плесе.

— Так это ж здорово. Сейчас заеду за тобой, и отправимся пьянствовать. Ты мне нравишься, даже когда одета, точно пугало. — Он заткнулся, а я направилась к зеркалу. Придирчиво себя оглядела. Вот скотина… вполне приличный костюм. Ладно, я тебе покажу пугало…

Берсеньев явился через пятнадцать минут, видно, пасся где-то рядом. Я поставила офис на сигнализацию и вслед за Сергеем Львовичем побрела к машине.

— Заедем домой, — буркнула сердито.

— Любой каприз, я сегодня добрый.

В квартире я предложила Берсеньеву занять себя чем-нибудь в кухне и пошла готовиться к выходу в свет. Мой гардероб подвергся тщательному осмотру. Спасибо сестрице за новое платье! Быстренько соорудив подобие прически, я достала косметичку, которой пользовалась редко и неохотно, и за десять минут нанесла боевую раскраску. А потом вышла в Кухню и встала в дверях, подбоченясь.

— Ну?

Берсеньев прикрыл глаза рукой и тенорком пропел:

— Ослеплен. Насчет пугала я погорячился, на самом деле ты красавица.

— То-то же, — кивнула я и направилась в прихожую.

Подскочивший Берсеньев с низким поклоном подал мне пальто.

— Все мои знакомые лопнут от зависти, — продолжал болтать он. — Если, по милости божьей, доведется с кем столкнуться сегодня.

— Трепач, — хмыкнула я, но его болтовня ничуть не раздражала, даже наоборот, он-таки смог меня рассмешить, и в ресторан я входила если и не в отличном расположении духа, то, безусловно, вполне сносном.

Попутно выяснилось: столик в ресторане Бер-сеньев успел заказать заранее, а заведение выбрал из дорогих. Я еще раз мысленно поблагодарила сестрицу за новое платье, шествуя к столу в самом конце зала. Под заинтересованными взглядами мужчин я испытывала ни с чем не сравнимое чувство девичьей гордости, тем более глупое и непонятное, что никто из присутствующих, включая моего спутника, мне был даром не нужен.

Мы сделали заказ, Берсеньев подпер щеку рукой и на меня уставился с дурашливой грустью. Я сидела спиной к залу, так что выбор был невелик: либо пялиться на физиономию Сергея Львовича, либо на стену. Стена оказалась самой обыкновенной, вот я и разглядывала Берсеньева. Он вздохнул, а я спросила:

— Чего это тебя так разбирает?

— Тоскую по несбыточному. Большое пролетело мимо, и поздно его ловить.

— А если потолковей?

— Легкие жалобы на судьбу закоренелого циника. При других обстоятельствах я бы мог в тебя влюбиться.

— Ну и силен же ты врать, — покачала я головой.

— Но помечтать-то можно? Предположим, ты обо мне ничего не знаешь, мы только что встретились… Ты не была четыре раза замужем и втюриться в своего Стаса попросту не успела…

— Ага. Чего ж ты от Агатки сбежал? Мы похожи, она ничего о тебе не знает, замужем не была, и в Стаса не втюрилась…

— Ты права, — горестно кивнул Сергей Львович. — При ином раскладе мысли о большом и светлом мигом улетучиваются…

— Типы вроде тебя не способны любить. Ты ж непременно все испоганишь просто так, без особой надобности. Твоя женщина хорошо это понимает, вот и дала тебе пинка под зад. А теперь ты носишься со своим большим чувством, холишь его и лелеешь, потому что оно позволяет считать себя нормальным, а не злобным выродком, каковым ты в действительности являешься.

— У тебя деньги есть? — серьезно спросил Берсеньев, чем, признаться, сбил меня с толку.

— А много надо? — нахмурилась я.

— Думаю, немало.

— Зачем?

— Расплатиться за ужин. Давай установим правило: кто хамит, тот и платит.

— Еще чего… Денег нет, а если б и были, я все равно бы смылась, не заплатив. Вряд ли мне придет охота еще раз сюда заглянуть.

— Махнешь в окно дамской комнаты? У тебя солидный опыт…

— А что еще делать бедной девушке, когда вокруг Полно придурков, посягающих если не на ее честь, ТО на кошелек?

Нам принесли заказ, официант разлил в бокалы Вино, которое стоило уйму денег и оттого показалось мне кислым, точно уксус.

— За нас, — поднят бокал Берсеньев и усмехнулся. — Я имею в виду, за нас в отдельности. Помни, мы решили напиться.

— Это вряд ли. Вино поперек горла встанет, едва Подумаешь, сколько придется платить за каждый поток.

— Платить, так и быть, стану я. Считай это скромным вкладом в мировую гармонию: злодей наказан не правосудием, так хоть рублем. Значит, Справедливость торжествует.

Выпив, Берсеньев блаженно улыбнулся, а я терялась в догадках: то ли вино и впрямь хорошее, а я в нем ни черта не смыслю, то ли сукин сын продолжает издеваться.

— От бывшего вестей нет? — сменил тему Берсеньев.

Я пожала плечами.

— Бывший на меня сердит, оттого вряд ли начнет откровенничать. Но я надеюсь, они найдут этою типа. — Берсеньев усмехнулся, а я забеспокоилась. — Что?

— Найдут, найдут, — закивал он, а мне нестерпимо захотелось съездить ему по носу. — А как наш безутешный вдовец?

— Какого хрена, а? — Мне пришлось понизить голос, чтобы на нас не оглядывались. — Человек потерял жену, а ты…

— Извини, дорогая, — с серьезным видом заявил Берсеньев. — Я забыл, как близко к сердцу ты принимаешь чужое несчастье… У циников вроде меня скверная привычка считать искренних людей идиотами или притворщиками.

— Посмотрел бы ты на себя…

— Представляю, что за картина открывается твоему взору. Не верь глазам своим… это я сейчас не о себе. Боюсь, что победу мы празднуем рано…

— А кто ее празднует? Вот когда убийца окажется в тюрьме… — Желание съездить Берсеньеву по носу внезапно испарилось. Я пораскинула мозгами и спросила хмуро: — Ты считаешь, мы что-то упусти ли? Но ведь все вроде бы ясно. Теперь главное найти Дыбенко. Черт… по сути, у нас нет доказательств, одни догадки, основанные на рассказах людей, которые мы даже толком не проверили, и их правдивость…

— Первое правило сыщика, — мурлыкнул Берсеньев, — никому не верь. Врут все. Без исключения. Даже когда просто рассказываешь о себе, так и тянет приврать. То титьки на размер больше, то туфли на штуку дороже. А уж когда настоящие тайны за душой, тяга соврать просто непреодолима. Так что ты права, моя радость, все, что нам известно, не более чем видимость правды, а до самой правды еще придется докапываться.

— Ты что-то узнал? — заволновалась я.

— Честно? Нет. Я просто пораскинул мозгами и решил, что с выводами мы поспешили. И к бывшему ТЫ кинулась преждевременно, лишив меня развлечения и себя, кстати, тоже. Потому что теперь ковыряться в этом деле нам не позволят, а жаль. Так выпьем за то, чтобы впредь торопливость не лишала нас удовольствия.

Мы подняли бокалы, отсалютовав друг другу, и выпили. Я пребывала в большой задумчивости, и на этот раз вино мне показалось попросту безвкусным. Что, если Берсеньев прав, и выводы я сделала чересчур поспешно? Упустив что-то важное…

— Не переживай, — подмигнул Сергей Львович, наблюдая за моими терзаниями. — Иногда и ментам нелишне потрудиться. Кстати, за твоей спиной сидит Стас. Это я к тому, чтобы ты, случайно обернувшись, не свалилась со стула.

— Стас? — растерялась я.

— Ага. Четвертый стол по центральной линии.

Все мысли из моей головы разом улетучились, кроме одной: не поворачиваться… С большим трудом я заставила себя усидеть на месте.

— Похвальная выдержка, — продолжал трепаться Берсеньев. — Малость побледнела, но, в общем-то, держишься молодцом.

— Он… он один? — помедлив, спросила я.

— Странная идея являться в ресторан в одиночестве, тем более в пятницу вечером. Даже я предпочел твою компанию…

— Он с женщиной?

— Сидят втроем: мордастый тип, грудастая брюнетка и Стасик. Не факт, что баба его… Так что не спеши вопить во все горло: «Изменщик коварный!»

— Заткнись. Он нас заметил?

— Не заметить тебя, моя прелесть, невозможно. Ты девушка во всех смыслах заметная, а в этом платье выглядишь на миллион баксов. Я бы даже два дал, не знай по опыту, что ни одна баба таких денег не стоит… По-моему, грудастая нагло его клеит. Ручку держит на его локте… Может, дать в глаз нахалке? Стасик это непременно оценит.

Я все-таки повернулась. Стас сидел совсем рядом, лицом ко мне, чуть наклонив голову к жгучей брюнетке. Она что-то рассказывала, а он снисходительно улыбался. Я растерянно замерла, не в силах отвести взгляд. Он, конечно, обратил на это внимание, но делал вид, что меня не замечает.

— Я ухожу, — сказала я, поворачиваясь к Берсеньеву.

— Я бы не спешил, — усмехнулся он. — Вдруг валять дурака ему надоест и он пригласит тебя на танец? Или подойдет поздороваться… Никогда не знаешь, чем все закончится.

— Ты нарочно привел меня сюда? — зашипела я, едва сдерживаясь. — Знал, что он будет здесь?

— Шутишь? Я же не старик Хоттабыч, у меня и бороды-то нет… Счастливое стечение обстоятельств, грех не воспользоваться. Предлагаю выпить…

Берсеньев подозвал официанта и заказал еще вина. На сей раз я выпила его как воду. Не полегчало. «Какой смысл прятаться в бутылке, если неприятности все равно найдут?» — мысленно хмыкнула я. Шаткое равновесие, в котором я пребывала последние дни, трещало по швам. И боль рвалась наружу, я запихивала ее обратно, а она растекалась по всему телу, перехватывая дыхание…

— Н-да, — покачал головой Берсеньев. — Эк тебя ломает… Стасик решил быть твердым, как скала. Может, и правильно. Начни он вилять хвостом, и запросто схлопотал бы пинка. А если тебя немного помурыжить, ты, вполне вероятно, начнешь вилять хвостом сама. И дело сладится. Может, тебе его самой на белый танец пригласить? Если бы ко мне подкатила девица в таком наряде, я припустился бы за ней вприпрыжку… Беда с вами, — вздохнул Берсеньев, сверля меня взглядом. К тому моменту мне уже было все равно: здесь сидеть или бежать сломя голову… От себя, как известно, не убежишь. — Ну, вот, нахальная баба поволокла его танцевать, — продолжал комментировать Берсеньев. — Может, и нам в пляс удариться?

Сергей Львович в самом деле поднялся и потянул меня за руку, я отправилась за ним, точно овца на закланье. В толпе танцующих Стас оказался далеко, в нашу сторону не взглянул, сосредоточившись на своей спутнице… Это я ступала по полу, точно по раскаленным углям, а ему, похоже, было все равно… Ты еще зарыдай от жалости к себе… Хочешь с ним поговорить? Ну, так подойди, предложи проследовать в бар для приватной беседы… вот только что ты ему скажешь? Мне невыносима жизнь без тебя, а быть с тобой я не могу. Слишком много всего оказалось между нами. Слишком много…

— Ты мне все ноги отдавила, — буркнул Берсеньев. Я подняла на него взгляд, точно впервые заметив. — Ку-ку, — пропел он. — Это я… не бог весть Что, но ты могла бы из вежливости обратить на меня внимание…

— А ты хорошо танцуешь, — сказала я, радуясь, что Берсеньев прервал бесконечный поток моих горестных мыслей.

— Пришлось научиться, — усмехнулся он. — Мой предшественник был помешан на танцульках, поменять привычки человек, конечно, может, а вот внезапно лишиться приобретенных навыков вряд ли.

Музыка стихла, и нам пришлось вернуться за стол.

— Что б еще такого сделать?.. — потер нос Берсеньев. — Надо же как-то заставить его шевелиться. Редкого терпения человек. Я бы на его месте давно взял тебя за руку и увел отсюда прямиком в свою постель. Ты бы, конечно, повопила, подрыгала ногами и даже съездила мне по морде пару раз, но к утру непременно бы стихла и потихоньку начала мурлыкать.

— Ему мое мурлыканье на хрен не нужно, — усмехнулась я.

— Уверена? Ну, что ж, тебе видней… будем считать, я сделал все, что мог.

Остаток вечера я слушала трепотню Берсеньева и наливалась дорогущим вином. Очень хотелось напиться по-настоящему и учинить непотребство: танцы на столах с громким визгом, битьем посуды и мордобоем… С последним оказалось хуже всего: единственной физиономией, которую хотелось разбить, была моя собственная. К тому же, как это час-то бывает в подобных случаях, опьянение где-то задержалось, мысли были ясными и беспросветно унылыми, в таком настроении по столам не скачут.

Наконец Сергею Львовичу надоело созерцать мою кислую мину, и он предложил отправиться по домам. Возле гардероба я едва не столкнулась со Стасом, он подавал шубу своей спутнице, она увлеченно болтала, то и дело хихикая, а Стас увлеченно ее слушал.

— Добрый вечер, Станислав Игоревич, — с широкой улыбкой приветствовал его Берсеньев, проходя мимо. Тот молча кивнул, надел пальто и с дамочкой под руку направился к выходу. Толстяк, что был третьим в их компании, устремился следом, пьяно Пробормотав:

— Всего хорошего.

Мои мытарства на этом не закончились. Вслед за Стасом мы оказались на улице. На парковке его машина стояла всего в нескольких метрах от «Мерседеса» Берсеньева, Стас помогал устроиться даме на заднем сиденье, толстяк плюхнулся впереди, рядом С шофером. Я прошла мимо, едва не задев Стаса локтем, он и бровью не повел. А мои чувства в тот Момент были далеки от банальной ревности или Обиды из-за столь явной демонстрации равнодушия, даже пренебрежения ко мне. Все куда хуже. Есть рядом с ним женщина или нет, ничего не меняло. Со Всей очевидностью я поняла: все мои заверения, что я смогу следовать разуму, просто самообман. Стоит ему оказаться поблизости, и я уже себе не принадлежу. Эта глубинная, не поддающаяся никакому контролю зависимость по-настоящему пугала. В этом было что-то унизительное. Как будто ты и не ты вовсе, а послушная марионетка в чужих руках.

Берсеньев распахнул передо мной дверь машины, но я, развернувшись, направилась к Стасу. Он Садился в машину, а я позвала громко:

— Стас! — Думаю, он бы предпочел сделать вид, что не услышал, но все-таки оглянулся, придерживая дверь. Я оказалась совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Стас хмурился и молча ждал. — Нам надо поговорить, — сказала я первое, что пришло в голову.

— Тебя ждут, меня тоже, — спокойно ответил он И добавил с явной неохотой: — Я позвоню. — Сел в машину, захлопнул дверь и через мгновение исчез за пеленой снега. А я стояла, таращась в темноту.

— Эй, — позвал Берсеньев. — Начинай двигаться, не то через пару минут превратишься в сугроб. — Сообразив, что стоять я буду еще долго, он не спеша подъехал и распахнул дверь. — Садись. Страдать можно, сидя в тепле, так даже удобней. — Я плюхнулась рядом с ним и уставилась в окно. — Ты б заревела, что ли, — вздохнул он, выезжая с парковки, и добавил со злостью: — Вот мудак… это я Стасика имею в виду. Скажи на милость, какого хрена люди с такой изобретательностью портят себе жизнь? — Берсеньев пихнул меня локтем в ребра и добавил: — Отзовись.

— Отстань.

— Слава богу, я боялся, ты язык проглотила. Может, заглянем в бар по дороге? Я знаю заведения, которые работают до утра. Напьемся, как интеллигентные люди… — Он продолжал болтать, а я продолжала пялиться в окно. Оказавшись в родном дворе, вздохнула с облегчением, меня неудержимо тянуло на родной диван разглядывать трещины на потолке.

Берсеньев вышел из машины вместе со мной, это привело в чувство.

— Ты куда собрался? — поинтересовалась я.

— У тебя две комнаты свободны, приютишь на ночь?

— Еще чего…

— Хорошо, устрою дежурство в кухне…

— Большая просьба: отвали, — сказала я, направляясь к подъезду.

— А ты вены резать не будешь? — спросил он меня. Я притормозила и, повернувшись к нему, произнесла с внезапным сомнением:

— Я что, похожа на чокнутую?

— Честно? Похожа. Даже очень. Глубокие душевные переживания…

— Иди оно лесом, — буркнула я и захлопнула дверь.

— Вот это правильно! — крикнул вдогонку Берсеньев.

Моего боевого задора только и хватило — до квартиры добраться, а дальше все по полной программе: лютая тоска и беготня по комнате. Синдром акулы — двигайся, или сдохнешь. А Берсеньев-то прав, так и подмывает прекратить все это раз и навсегда. Заорать погромче: «Я свободна» — и вниз головой с балкона… Дотянуть до утра, утром станет Легче… так всегда бывает… не в первый раз, прорвемся… Он сказал, что позвонит… Глупо обсуждать свои проблемы на парковке, он позвонит, приедет… конечно, приедет, отвезет своих друзей и приедет… Он знает, что я жду, надо просто набраться терпения. Я натянула пальто, выскочила на балкон. Пластмассовый стул — давний приятель ночных посиделок, в одной руке мобильный, в другой — сигарета… Ждать. Вот сейчас во дворе появится его машина, я крикну: «Стас» — и брошусь ему навстречу. Мне плевать, чем придется платить за это, лишь бы он оказался рядом… Я рискну, я попробую… Пачка сигарет опустела, теперь меня трясло от холода, и не было сил уйти с балкона. Сколько нужно времени, чтобы развезти друзей по домам? А если он сейчас с той женщиной? Разве имеет значение, с кем он Сейчас? Лишь бы приехал… Какая же я дура, позволила ему сесть в машину, надо было все сказать там, Пусть слушают кому не лень… Я точно знаю, что не Могу, не умею жить без тебя… вот что я должна была сказать. Я люблю тебя, и пусть весь мир катится к чертям, только бы знать, что ты рядом. Что я усну рядом с тобой и проснусь рядом, и так будет всегда, даже если «всегда» это совсем чуть-чуть: пара жалких листочков в календаре. Вдруг он не знает номер моего мобильного? Звонит на домашний, а я сижу здесь, дура дурой, и ничего не слышу? Я бросилась в прихожую, села на пол под телефоном и стала ждать. Телефон молчал как проклятый… Если бы я знала номер, сама бы сто раз позвонила… Номер… Я вновь схватила мобильный, торопливо набрала номер Ломакина.

— Ты охренела, что ли? Три часа ночи, — зевая, буркнул Димка.

— Мне нужен мобильный Стаса, — стараясь сохранять спокойствие, сказала я.

— Зачем?

— Мне нужен его мобильный! — заорала я.

— Твою мать… Я его что, родить должен?

— Ты его знаешь?

— Не знаю.

— Ну, так найди… мне надо срочно…

— Можешь объяснить, что случилось? — Теперь в его голосе было беспокойство.

— Ничего не случилось, мне нужен номер его мобильного.

— Да пошла ты… — рявкнул Димка и отключился.

Я разрывалась между желанием бежать сломя голову из квартиры, искать Стаса, и боязнью, что как раз в этот момент он непременно позвонит или приедет. Хотя к тому моменту было уже ясно: не позвонит, И не приедет… Надо дождаться утра… Это было проще сказать, чем сделать…

В шесть я все-таки вышла из дома, направилась к своей машине, что стояла во дворе, с тоской подумав: она не заведется. Но завелась. Куда ехать? По словам Димки, Стас по прежним адресам не живет.

Снял квартиру или номер в гостинице? Сколько гостиниц в городе? Может, он все-таки остановился в доме своего тестя или в Настиной квартире?

До квартиры я домчалась за десять минут. Сонный консьерж смотрел с недоумением. Со второй Попытки я смогла изъясниться вполне здраво. Нет, квартира пустует, выставлена на продажу. Еще двадцать минут безумной гонки по заснеженным улицам. Фасад дома Озерова украшала растяжка «продается» и номер мобильного. Я долго давила на (кнопку «вызов» переговорного устройства рядом с калиткой. Никто не ответил. Окна темные, плотные Шторы задернуты. Мобильный на растяжке, скорее всего, принадлежит риелтору, но я позвонила. Номер пришлось набирать несколько раз, прежде чем Ответил мужской голос. Я даже не помню, что говорила в ту минуту сбивчиво, путано. Мужчине, которого я подняла ни свет ни заря, можно было ставить Памятник за терпение и преданность делу. Он не Только выслушал меня, но и ответил вполне вежливо:

— Если вас интересует дом, мы можем встретиться сегодня во второй половине дня. Номер телефона владельца я не могу вам сообщить. Во-первых, Это против правил, во-вторых, у меня его просто нет здесь. Все документы в офисе.

— Я уверена, номер есть в вашем мобильном. Поверьте, он мне очень нужен, и это не имеет никакого отношения к покупке дома.

— Очень жаль, что ничем не могу вам помочь.

Еще через двадцать минут я тормозила возле гостиницы «Старый город», здесь Стас останавливался в прошлый свой приезд. Девица за стойкой регистрации окинула меня взглядом с ног до головы, совсем было собралась отфутболить, но вдруг передумала, заглянула в журнал и спросила:

— Как, вы говорите, его фамилия?

— Малахов, — с надеждой сказала я.

— Нет, — она пожала плечами, а потом пододвинула мне журнал, точно была уверена: я ей не верю.

— Спасибо, — сказала я и попятилась.

За два часа я смогла объехать с десяток гостиниц. Встречали меня по-разному, но ответ был везде один: постояльца с фамилией Малахов у них нет. На улицах стали появляться редкие прохожие, а я опять запаниковала. Что, если Стас сейчас в моей квартире? Ждет, сидя в кресле, в своей излюбленной позе, а меня где-то носит?

В квартире меня никто не ждал. За то время, что я летела сюда сломя голову, смогла убедить себя в абсолютной реальности своих фантазий: я вхожу, он поднимается мне навстречу, хмурится, а потом на его губах появляется улыбка, я слышу протяжное «принцесска», кричу от радости или боли, сразу и не поймешь, он подхватывает меня на руки, а я тычусь носом куда-то ему в шею и бормочу всякую чушь… Фантазии так фантазиями и остались, войдя в пустую комнату, я привалилась плечом к стене и заревела… Говорят, слезы приносят облегчение, но только не в этот раз. И все-таки ближе к девяти я начала успокаиваться. Он обещал позвонить… предположим, не сегодня и даже не завтра. Допустим, он решил не торопиться, дать мне возможность подготовиться к разговору и самому все обдумать… чушь… если бы он хотел поговорить со мной, уже давно был бы здесь. И это его равнодушное «я позвоню» там, у машины, просто ничего не значащие слова, желание поскорее закончить разговор. Он не позвонит и не приедет. Он все решил, и он прав.

Я сидела в оцепенении, стиснув руки на коленях, таращась в стену напротив. Но в ворохе слезливых жалких мыслей нет-нет да и появлялась робкая надежда: еще не все потеряно. Все как-нибудь устроится…

В десять я опять звонила Димке, на сей раз, услышав мой голос, он просто бросил трубку. А меня вновь потянуло на улицу, идиотских мыслей было хоть отбавляй: стоит мне вырваться из дома, и я увижу Стаса, он поедет куда-нибудь или, еще лучше, пойдет пешком, и мы встретимся. Город не такой уж И большой… всего-то полмиллиона жителей. Стас не любитель пеших прогулок, придумать, куда он отправится в субботу в десять утра, конечно, можно, НО моей фантазии на это не хватило.

С видом законченной психопатки я металась по центральным улицам. Почему-то мне казалось, что Случайно встретить человека здесь значительно легче. Бог знает как я оказалась возле офиса Озерова и едва не рухнула в обморок, заметив на стоянке машину Стаса. Хотя в том, что она тут стоит, не было ничего необычного. Озеров оставил дочери впечатляющее наследство, и после ее гибели оно перешло к Стасу. Так что находиться здесь Стас мог на вполне законном основании, даже в субботу. Есть люди, Которые и по субботам работают.

Охранник с праздным видом прогуливался в холле, на меня взглянул без интереса, я быстро прошла к лифту, опасаясь, что он вдруг начнет задавать вопросы.

В просторном помещении за высокой стойкой замерла девушка, что-то высматривая в компьютере, услышав мои шаги, подняла голову.

— Доброе утро, — дежурно улыбнулась она. — Чем могу помочь?.

— Станислав Игоревич здесь? — спросила я, самой себе поражаясь, голос звучал вполне по-человечески, а я-то думала, что способна лишь зубами клацать да невнятно мычать.

— Простите… а вы по какому вопросу? — Между бровей девушки пролегла едва заметная складка, а я подумала, как нелепо, должно быть, выгляжу. Под распахнутым пальто вечернее платье, остатки вчерашнего макияжа, размазанные по физиономии, красные после бессонной ночи глаза.

— По личному, — отрезала я, решив: если в кабинет Стаса придется пробиваться с боем, так тому и быть. Девушка на мгновение задумалась, потом кивнула:

— Как о вас доложить?

Докладывать не пришлось, дверь кабинета открылась, и в приемной появился Стас.

— Наташа… — начал он, но тут меня заметил. Губы дрогнули в подобии усмешки. — Проходи, — сказал он, пошире распахивая дверь, и вновь повернулся к секретарю: — Позвони Мальцеву, предупреди, что я немного задержусь.

На негнущихся ногах я вошла в кабинет с белым пушистым ковром и черной глянцевой мебелью. Указав мне на кресло, Стас прошел к столу и сел напротив. Преуспевающий бизнесмен давал понять, что ценит свое время и не намерен тратить его на досужих посетителей. А я вдруг поняла: здесь, в этом кабинете, он на своем месте, в собственном мире, где прекрасно обходился без меня.

Что-то тоненько дрожало внутри, и стало ясно: мне не следовало приходить сюда.

— Ты обещал позвонить, — точно со стороны услышала я свой голос. Стас чуть развел руками. Понять этот жест можно как угодно: забыл о своем обещании или собирался позвонить позже… да это и не имело значения. Надо бы встать и уйти, но сил не оказалось.

Он смотрел на меня в упор, и я невольно поежилась, я всегда боялась этого взгляда, он словно бил Наотмашь, зло, с остервенением, выдержать его было трудно, и я стала разглядывать свои руки. Тишина Обволакивала, тяжелая, вязкая, ни он, ни я не пытались ее нарушить. За нашим молчанием скрывались безнадежные мысли, мне не было нужды знать их. «Мы достигли точки невозврата, — подумала я. — Вот И вся правда, которой придется взглянуть в лицо».

— У меня мало времени, — сказал Стас, посмотрев на часы. — Давай перейдем к делу.

«К делу? — невольно усмехнулась я. — К какому делу?» Но кивнула и ответила:

— Да.

— Я хочу, чтобы ты знала: мой приезд сюда не Имеет к тебе никакого отношения. Все осталось в Прошлом, и возвращаться к этому я не собираюсь. У Озерова нет других наследников, кроме Насти, и все, что отец ей оставил, перешло ко мне. Поэтому я здесь. Люди должны нормально работать и…

— Тебя это волнует? — перебила я, вышло язвительно, хоть я этого и не хотела.

— Меня это волнует, — спокойно ответил Стас. — Некоторое время я буду жить в этом городе, пока не разберусь с делами и не решу, как поступить. Кстати, не исключено, что бизнес Озерова Продавать я не стану. Хочешь ты того или нет, но тебе придется смириться с этим. Спешу заверить: это Никак не скажется на нашей дальнейшей жизни. У тебя она своя, у меня — своя. И мозолить глаза друг другу совсем необязательно. Так что всполошилась ты напрасно.

— Отлично, — сказала я поднимаясь. — Это именно то, что я хотела услышать.

Я направилась к выходу, была еще дохлая надежда, что он окликнет, но она лопнула мыльным пузырем, как только я закрыла за собой дверь.

Стоя в лифте, я разглядывала себя в зеркале. Странная, чужая физиономия. «Он прав, — думала я с отчаянием. — Ты знаешь, что он прав. Только так и можно выжить. Каждый из нас неразрывно связан с тем, что предпочел бы забыть. И чтобы жить дальше, нам обоим надо бежать от случившегося, а сделать это можно лишь поодиночке. Он — постоянное напоминание о совершенной мной когда-то подлости, и я — его навязчивый кошмар. Но сколько ни тверди: все правильно, все так, как должно быть, боль не проходит, она рвет на части, и сейчас невозможно поверить, что когда-нибудь утихнет, уйдет… Ты что ж всерьез решила, что сможешь урвать свой кусок счастья? — хихикал кто-то внутри черепной коробки. — Нет, милая. По счетам придется платить, и целой жизни не хватит».

Запахнув пальто, я шла куда-то, не разбирая дороги, и вдруг этот стремительный бег прекратился, точно в игрушке кончился завод, я хлопнулась в сугроб под недоуменными взглядами прохожих. Терла лицо снегом, бормотала что-то бессвязное, толком не понимая, где я, что я…

— Твою мать, — услышала я над самым ухом и, вскинув голову, увидела Берсеньева. На этот раз даже не удивившись. Моя жизнь давно вступила в ту фазу, где злим духам вроде этого самое место. — Бродячий цирк, да и только, — злобно ворчал он. — Многосерийное приключение на мою задницу.

— Отвали, — смогла-таки произнести я и схлопотала затрещину.

— Еще попробуй вякнуть…

А меня начало трясти, наверное, от холода, а может, еще по какой-то неведомой причине. Берсеньев подхватил меня под руку и затолкал в машину. Я таращилась в окно, за которым мелькали дома, и это судорожное мелькание напоминало галлюцинации. Происходящее там, за стеклом, не имело ко мне никакого отношения и оттого пугало: как меня угораздило попасть сюда? Бред запойного или наркомана со стажем.

Родная квартира в этом смысле тоже ничем не помогла, я готова была поклясться, что вижу ее впервые. Телефон рядом с дверью, потертый линолеум… Берсеньев стянул с меня пальто и потащил в ванную. Я попыталась сопротивляться, но почти сразу стало ясно: это бесполезно. Сергей Львович открыл горячую воду, пристроив меня на стул в углу, и замер, уперев руки в бока и сверля меня взглядом. Свое пальто он так и не снял и выглядел несуразно, как и положено затянувшемуся бреду.

— Сидеть здесь, — погрозил он мне пальцем и удалился.

— А куда я денусь? — удивилась я, вопрос адресовался двери, которую он успел закрыть.

От воды поднимался пар, и я полезла в ванну. Вполне здравое решение. Поскользнулась, больно тюкнувшись затылком о бортик ванны, и вытянула ноги. Тут вновь появился Берсеньев, на сей раз уже без пальто.

— Да что ж ты делаешь, — сказал с досадой. Ухватился за подол моего платья и попытался его стащить.

— Я сама, — сказала я заикаясь.

— Лучше не зли меня, — ответил он.

— Уйди отсюда! — заорала я, успев остаться без платья. Кое-какая связь с реальностью уже наметилась, если я сообразила, что сидеть перед ним в таком виде мне ни к чему.

— Психушка по тебе тоскует, — буркнул он, но удалился. Затяжная возня с колготками, которые снять все никак не удавалось, привела к тому, что мой полетевший в тартарары мир наконец вернулся. Только вот не было в нем ничего хорошего. Я лежала запрокинув голову и разглядывала потолок.

— Добро пожаловать в новую жизнь. Никто не обещал, что она будет лучше старой.

Я села в ванне, умылась и тяжко вздохнула. Голова слегка кружилась, то ли от бессонной ночи, то ли от безрадостных мыслей. Надо отсюда выметаться. Придерживаясь за края ванны, я выбралась на кафельный пол и потянулась за старым халатом бывшей соседки. Он был велик мне на три размера, но показался родным и уютным. Затянув потуже пояс, я направилась в комнату. Берсеньев был в кухне, сновал возле плиты.

— Ты последний человек, которого я хотела бы видеть в своей квартире, — сообщила я, проходя мимо.

— Ничего, потерпишь, — отозвался он.

Забилась в угол дивана и закрыла глаза. Берсеньев материализовался рядом с кружкой горячего молока, сунул мне ее в руку и сказал:

— Пей.

— Не мог бы ты свалить отсюда? — вежливо спросила я.

— От того, что ты подхватишь воспаление легких, жизнь лучше не станет.

С этим не поспоришь. Перестав обращать на него внимание, я пила молоко, а он устроился в кресле и принялся насвистывать.

— Ты откуда взялся? — поставив пустую кружку на пол и сообразив, что уходить он не торопится, задала я вопрос.

— Домработница забыла мой костюм забрать из химчистки. Вот я и решил от безделья за ним съездить. Прекрасное субботнее утро, солнышко светит, настроение почему-то гнусное… Вдруг вижу, сидит в сугробе моя дуреха и сопли размазывает. Да еще блажит на всю улицу. Хорошо, что мимо ехал я, а не менты. Сидела бы сейчас в каталажке, вот папуле-то радость.

— Благодарствую, Сергей Львович, — низко поклонилась я. — Или как тебя там…

— Чего в сугробе-то сидела, юродивая? Не утерпела и к Стасу подалась? А он послал тебя подальше? Или все-таки ты его?

— Он меня.

— Ну, для разнообразия можно и ему тебя послать.

Меня больше не трясло как в лихорадке, и мир вокруг выглядел привычным, но легче от этого не стало. Недавнее отупение сменила злость, хотелось разнести все вокруг, разбить, изуродовать, хохоча во все горло. Желательно, начав с себя. Но буйство Сергей Львович пресечет парой хороших затрещин.

— Иди сюда, — я приподнялась и ухватила Берсеньева за ремень брюк.

— Эй, полегче! — прикрикнул он. — Немытыми руками — и к самому святому.

— Я только что из ванной, и руки у меня чистые. Давай трахнемся.

— С чего вдруг? — хмыкнул он.

— Сегодня суббота.

— Не пойдет, — покачал он головой. — Думаешь, я не понимаю, чего тебя так плющит? Стасик тебя отшил, так ты решила, чем хуже, тем лучше? Трахнешься со мной, и дороги назад уже не будет?

— Не твое собачье дело.

— Мне-то это на хрена? — возмущенно спросил он.

— Придумай что-нибудь, — пожала я плечами.

— Ага. И думать нечего. Ты ж меня потом возненавидишь. И я лишусь, не буду говорить единственного друга, они мне на фиг не нужны, но дорогого моему сердцу существа.

— Собаки-компаньона?

— Точно. А с собачками я не трахаюсь.

— Тогда вали отсюда, надоел.

Я накрыла голову подушкой и почти тут же забыла о его существовании. Но Берсеньев тихо удалиться не пожелал, хоть я на это и рассчитывала. Стащил подушку с моей головы и заявил:

— Если ты с горя надумала удариться во все тяжкие, предупреждаю сразу: затея глупая. Будет только хуже. Поверь человеку, который на этом собаку съел. Душевные раны задорным траханьем не лечатся. Поутру муторно до отвращения. В основном к себе. Порочный путь, дорогая. — Сев рядом, он обнял меня за плечи, а я сказала:

— Не трогай меня. — Получилось испуганно.

— Ну, вот… то трахнуться предлагаешь, то шарахаешься. На тебя не угодишь. Повторяю в который раз: у меня к тебе сугубо платонические чувства. Связаться с такой, как ты, значит нажить геморрой на всю оставшуюся жизнь, чему твой Стасик яркий пример.

— Почему это? — спросила я, нахмурившись. Его слова, как ни странно, здорово задели.

— Потому… ну-ка, подвинься. — Он лег рядом, обнял меня, пристроив мою голову на своем плече. — Есть бабы, которые не отпускают, — продолжил с усмешкой. — Нарвешься на такую, и полный трындец. Куда ни беги, а в душе свербит и назад очень хочется, и сам понять не можешь, с чего такая глупость. Мужиков к таким, как ты, тянет, точно мух на сладкое, хоть и догадываются, что получат по самое не могу. Кто поумней, вовремя соскакивает. И только я, мудрый старый лис, рядом с тобой чувствую себя распрекрасно, потому что в свой калкан я уже угодил и тянет меня совсем в другую сторону. В общем, еще одна большая любовь мне не грозит, чему я рад безмерно. Теперь все ясно?

— Еще бы понять, что мне со своей большой любовью делать, — вздохнула я.

— А ничего с ней делать не надо, либо рассосется, либо все сложится. Короче, кончай отходные молитвы…

Он не успел договорить, дверь вдруг распахнулась, и я увидела Стаса. Он вошел, взглянул на нас и криво усмехнулся.

— Входная дверь, как всегда, открыта, а ты, милая, сумку в офисе забыла. — Он бросил сумку на подлокотник дивана.

— Да что ж за день сегодня, — простонал Берсеньев, выходя из ступора, я, в отличие от него, могла лишь беспомощно глаза таращить. Стас развернулся к выходу, а Берсеньев торопливо продолжил: — Эй, это братские объятия…

— Ну, так и продолжай в том же духе, кто ж мешает? — пожал Стас плечами и прикрыл за собой дверь.

Наконец начав соображать, я вскочила и бросилась за ним.

— Стас, подожди!

— Я приехал вернуть тебе сумку, — спокойно сказал он. — Только и всего…

— Это неправда… пожалуйста, давай поговорим.

— Все, что я хотел сказать, я уже сказал. Очень надеюсь, что на этом мы и закончим.

Он ушел, а я еще некоторое время таращилась на входную дверь. А потом побрела в комнату. Берсеньев сидел на диване, усмехнулся и сказал:

— Водки, поди, нет? Сбегать?

— Ненавижу тебя… — покачала я головой.

— За что? Кстати, я бы на твоем месте радовался: ревнует, значит, любит. Если не будешь валять дурака, ваша затяжная Санта-Барбара закончится счастливым браком, с кучей детишек и милыми семейными праздниками.

— Убирайся отсюда!.. — заорала я, подхватила вазу и запустила ею в Берсеньева, он ловко увернулся. А я принялась хватать все, что попадало под руку, и швырять в стены. Берсеньев наблюдал за этим с философским спокойствием.

Тут дверь опять распахнулась, а я замерла в глупой надежде, что Стас вернулся. На пороге стоял Димка и таращил глаза. Комната напоминала поле битвы, а я пациента психушки.

— Чего это вы? — спросил он.

— Репетируем конец света, — ответил Берсеньев без тени улыбки.

— Я не понял, вы скандалите, что ли?

— Она — да, а я — нет. Пойдем, Дмитрий Вадимович, выпьем водки, девушка наша совершенно не в себе… кстати, трахнуться мне предлагала.

— И ты отказался? Ну и дурак.

— Катитесь оба, — устало сказала я.

— Между прочим, я заехал по делу, — обиделся Димка. — Кто просил мобильный Стаса? Звонила, блин, в три часа ночи…

— Раздобыл номер? — заботливо справился Берсеньев.

— Ну…

— Очень своевременно.

В конце концов они убрались, а я поехала к родителям. Оставаться одной в квартире было страшно.

В воскресенье я несколько раз звонила Стасу, знать не зная, что скажу ему. Предложу встретиться и все обсудить? А что, собственно, обсуждать? Постараться убедить его в том, что наши отношения с Берсеньевым далеки от романтических? Способно это хоть что-нибудь изменить? Стас ясно дал понять: отныне наши пути разошлись и вряд ли когда-нибудь пересекутся. Он решил поставить точку в затяжной истории и, конечно, был прав. Кто-то должен это сделать. У меня мужества так и не хватило, а ему его не занимать. Я ведь знала, что этим кончится, давно знала и готова была смириться с этим. Может, и сейчас во мне говорит обида: Стас сделал то, что мне сделать не под силу? Будь рядом Сергей Львович, непременно бы съязвил: мне непереносима мысль о том, что в моих несчастьях я могу быть виновата сама. Одно дело, когда любимый бросил, а другое — бросил из-за того, что я с другим на диване в обнимку валялась. Пора признаться в собственной ублюдочности: тянет меня в страдалицы, но при этом я должна быть невинна, бела и пушиста. Вот тут прокольчик, милая, не бела ты и не пушиста. И с собственной совестью давно отношения натянутые. Берсеньев, конечно, редкий мерзавец, но психолог прирожденный. Разглядел в моей душе все язвы, даже те, о которых я и не догадывалась. Может, это и есть причина нашей загадочной дружбы: деньги к деньгам, а дрянь к дряни.

Как бы то ни было, но ни оправдываться, ни просто поговорить со Стасом мне не довелось: на звонки он не отвечал, хотя я и хитрила, звонила то с мобильного, то с телефона-автомата. Зато отвращение к себе достигло наивысшей точки, после чего либо в петлю лезть, либо рукой на все махнуть. Вот я и махнула.

В понедельник Агатка появилась только к обеду, взглянула на меня и головой покачала.

— Ну и видок. Такой физиономией только безденежных клиентов отпугивать.

— Вот видишь, есть и от меня польза. Между прочим, субботу я провела с родителями, как примерная дочь.

— А что ты делала в воскресенье? — хмыкнула Агатка.

— Воскресенье я посвятила себе, любимой, то есть вообще ничего не делала.

— В это я охотно поверю. Ничего не делать — твое излюбленное занятие. Хоть бы опять затеяла какое-нибудь расследование, это все-таки лучше, чем сидеть живым укором всему человечеству.

— А ты как выходные провела? — решила я сменить тему.

— Познавательно. Даже на отдыхе люди ни о чем другом, кроме своей работы, говорить не в состоянии.

— Сочувствую.

— Грешно на людей обижаться, если и сама из того же теста.

— Тогда соболезную.

Вечером, подходя к дому и увидев свет в кухонном окне, я принялась гадать, кто там обосновался: Берсеньев или Димка? Или опять вместе пьют? Оказалось, Берсеньев.

— Может, тебе комнату сдать? — предложила я, появляясь в кухне.

— Думаешь, нам пора жить вместе? — съязвил он.

В кухне витал запах кофе, Сергей Львович сидел за столом, вертел в руках фарфоровую чашку. Я заметила, что он из всей моей разномастной посуды предпочитал ее. От любимой чашки до переезда в самом деле недалеко. Как известно, все начинается с Мелочей.

— Еще кофе есть? — спросила я.

— Есть, в турке. Остыл, наверное. Кофе я все-таки выпила, Берсеньев с привычной ухмылкой поглядывал на меня, точно ждал чего-то.

— Хотелось бы знать о твоих планах, — сказал ОН. — Продолжишь страдать или отправишься на поиски новых гениталий?

— Дурак.

— О твоем интересном предложении я не забыл.

— Поздняк метаться. Девушки вроде меня повторных предложений не делают.

— Упустил я свое счастье. Меня оправдывает Только внезапность твоих намерений. Затаишь обиду и воспылаешь ко мне большой нелюбовью?

— Да я тебя и так терпеть не могу…

— Ты сейчас лишь о своих страданиях думать можешь? Я не просто так спрашиваю: есть новость, которая могла бы тебя заинтересовать. Выкладывать или время тратить не стоит?

— Что за новость? — насторожилась я.

— В десяти километрах от одинцовского коттеджного поселка есть деревня Лунино. Может, слышала?

— Не слышала. И что?

— В деревне проживают два брата-раздолбая. Виктор и Максим Ивановы. Одному из них семнадцать, другому — девятнадцать лет, в армию старшенького не забрали из-за какой-то хвори, работать братья не хотят, к ученью душа не лежит. Тырят все подряд, соседи спят и видят, когда их наконец в тюрьму отправят. Грехов на них тьма, но все по мелочи. Родители — хронические алкаши, приторговывают самогонкой, на что и живут.

— По-твоему, это должно меня заинтересовать?

— Ты дальше слушай. Семейство, по всем статьям, неблагополучное, оттого участковый к ним без всякой охоты, но наведывается довольно часто. А тут как раз сигнал поступил: парни продали соседу жигулевский мотор на запчасти. — Я нахмурилась и стала слушать внимательней, а Берсеньев довольно ухмыльнулся. — Короче, нагрянувший участковый обнаружил в сарае «Жигули», без крыла и ветрил, то есть без номеров и мотора. На самом-то деле там был только ржавый кузов.

— Старенькая «шестерка» белого цвета? — сообразила я.

— Точно. По номеру на моторе, который успели сплавить соседу, установили, кому принадлежала машина. Недавний владелец Дыбенко Андрей Петрович.

— И как машина попала к ушлым детишкам?

— Говорят, нашли в лесу, — засмеялся Берсеньев. — Стояла одинокая и никому не нужная. Из милости решили у себя пригреть, и вдруг такая незадача. Учитывая, что местонахождением Дыбенко следствие сейчас очень интересуется, ребятишкам пришлось несладко, история их, мягко говоря, вызывала сомнение. Но, несмотря на долгий суровый разговор в стенах здания, способного и у ребят постарше вызвать трепет, эти двое продолжают стоять на своем: машину обнаружили в лесу, уже без номеров. Она была заперта, дверь вскрыли и смогли завести, им уже и раньше доводилось тачки тырить, но только чтобы покататься. А тут бесхозная машина, вот они и решили: чего добру пропадать, загнали ночью в сарайчик и распродали на запчасти. — Откуда сведения?

— Источники не разглашаю, но они надежные. Твой бывший подтвердит, если захочет.

— Это вряд ли… — вздохнула я. — А где они нашли машину? Точное место указали?

— Насколько оно точное, судить не берусь. Примерно километрах в пяти от коттеджного поселка, как раз по направлению к их родной деревне.

— Когда это произошло?

— Через несколько дней после убийства. Если ничего не путают и не врут.

— А что они делали в лесу? За грибами ходили?

— Говорят, прогуливались. А что, и в ноябре в лесу пройтись приятно. Но знающий человек сообщил: там неподалеку старая электролиния проходит, когда-то летняя дойка была, вот ребятишки потихоньку провода и срезали. Если к работе стремления нет, приходится проявлять изобретательность, чтобы было на что кушать.

— Ничего подозрительного в машине не заметили?

— Говорят, что ничего. Машина как машина, старенькая, но на ходу. Проверить их слова затруднительно, они ободрали всю обшивку, сиденья тоже кому-то загнали… все, что имело хоть какую-то ценность, пошло с молотка.

— И что ты по поводу всего это думаешь? — спросила я.

— Пока ничего.

Я поднялась и приготовила себе еще кофе, стоя спиной к Берсеньеву.

— Предположим, после убийства Дыбенко решил избавиться от машины, боялся, что кто-то видел ее возле коттеджного поселка, — разливая кофе в чашки, сказала я. — Вот и бросил ее в лесу. Особой ценности она не представляла…

— Допустим, — кивнул Берсеньев. — Вот только что он от этого выигрывал? Ведь машина принадлежит ему, и выйти на владельца не проблема.

— Если б не эта парочка, машина могла простоять там несколько лет. Натолкнулись бы на нее грибники, и что? Побежали бы сообщать в полицию? У нас во дворе тачка ржавеет уже лет пять, и никому до этого никакого дела.

— С этим я не спорю, — хмыкнул Берсеньев. — Вопрос: почему он бросил ее в лесу, всего-то в пяти километрах от места убийства.

— Был напуган, нервничал…

— А до города пешком добирался? Или на автобусе? Рискуя, что кто-то обратит на него внимание?

— Может, он не такой умник, как ты. Действовал импульсивно… Торопился избавиться от машины и сорваться в бега.

— Вот с этим не соглашусь. Если Веру тоже убил Дыбенко, еще как минимум несколько дней он ошивался где-то рядом и, только убив ее, отправился колесить по стране. Не было никакого смысла тачку бросать.

— Что-то мы упустили… — пробормотала я в большой задумчивости. — Придется еще раз съездить в Голованово, поговорить с теми, кто хорошо знал Андрея.

— Отчего ж не съездить, — кивнул Берсеньев.

На следующий день мы отправились в Голованово. Агатка милостиво отпустила меня с работы и даже вопросов задавать не стала. Интересовали нас одноклассники Дыбенко и Одинцовой. О них можно было узнать, обратившись к Ольге Валерьяновне, но, поразмыслив, я от этой идеи отказалась. Во-первых, ни к чему лишний раз бередить старушкины раны, во-вторых, Геннадия Владимировича я заверила, что этим делом больше не занимаюсь, и мое любопытство вызовет массу вопросов. Проще всего было заехать в школу, где когда-то училась Одинцова, и навести справки там. Прежний адрес Ирины я помнила, и найти школу, находившуюся в этом районе, оказалось проще простого. Педагогический коллектив состоит в основном из женщин, и я очень рассчитывала на обаяние Сергея Львовича. Оно не подвело.

Директора школы, даму лет пятидесяти со страдальческим выражением лица, мы смогли застать в кабинете. Я представилась помощницей адвоката, чьим клиентом был Одинцов. Мы ищем бывших одноклассников его супруги, чтобы задать несколько вопросов. Берсеньев, в продолжение моей короткой речи, не сводил с директрисы нежного и тающего, как растворимый кофе, взгляда. Через пять минут унылое выражение сменилось интересом, вряд ли к моему рассказу. Но главное она уловила и кивнула со вздохом:

— Ужасная история. И Ирочку, и Веру я прекрасно помню. Хорошие были девочки. Особенно Ира. Тихая, скромная, очень ответственная, ей можно было поручить любое дело и не беспокоиться: все выполнит в срок… Я не очень поняла, чем вам могут помочь ее бывшие одноклассники?

— Нам важно понять, каким Ира была человеком, — туманно ответил Берсеньев и удостоился широкой улыбки.

— Знаете что, я вас сейчас к Юлии Борисовне провожу, это наш учитель физкультуры. Когда-то училась с Ирой в одном классе, закончила институт И вот теперь у нас преподает, в родных стенах, так сказать… По-моему, они с Ирой дружили. Собственно, от Юлии Борисовны я и узнала об этой страшной трагедии. У нее сейчас должно быть «окно» в занятиях.

Такое везение мне и не снилось. В сопровождении Маргариты Витальевны мы отправились на второй этаж в учительскую. Юлии Борисовны там не оказалось, но завуч сообщила, что сейчас она, скорее всего, в буфете.

Вдоволь побродив по школе, в конце концов обнаружили подругу Ирины в крохотной каморке возле спортзала. Молодая женщина в костюме российской сборной что-то записывала в журнал.

— Юлия Борисовна, это к вам, — сообщила директриса, изрядно утомленная беготней. Подозреваю, если б не Берсеньев, который все это время живо интересовался вопросами педагогики, восторгался недавним ремонтом и дал понять, что на энтузиастах, вроде Маргариты Витальевны, держится вся наша бескрайняя родина, в общем, если б не его словоблудие, сдобренное лестью и улыбкой на мужественном лице, она бы уже давно нашла повод от нас избавиться.

Простившись с Берсеньевым за руку, а со мной кивком, Маргарита Витальевна удалилась, Юля закрыла журнал, оценивающе окинула нас взглядом и спросила:

— В каком классе учится ваш ребенок?

— Мы еще только на пути к его созданию, — ответил Берсеньев. Стоило директрисе удалиться, как легкий налет слащавости исчез из его облика, смотрел он дерзко, а улыбался зазывно. Одно слово: хамелеон.

— Мы не являемся родителями ваших учеников, — пояснила я. — Сюда нас привело желание поговорить с теми, кто хорошо знал Ирину Одинцову, до замужества Томашевскую, и ее подругу Веру. Вы ведь учились в одном классе?

— Учились, — кивнула Юля. — Садитесь.

Мы устроились на расшатанных стульях, а она спросила:

— Вы из полиции?

— Нет. — Я повторила объяснения, данные директору, и в свою очередь задала вопрос: — Следователь у вас уже был?

— По поводу Веры? Нет, никто не приходил. Да И нечего мне рассказать, — пожала Юля плечами. — Мы последнее время не общались и с Верой виделись от случая к случаю, город небольшой, вот и столкнешься где-нибудь. А с Ирой лет пять не встречались.

— Нас интересуют школьные годы, в то время вы дружили?

— Закадычными подругами не были… Ира больше с Веркой, не разлей вода…

— Андрей Дыбенко учился вместе с вами?

— Точно.

— Расскажите о нем, — попросила я.

Юля вновь пожала плечами:

— Всеобщий любимчик. Красавец и умница. Девчонки по нему с ума сходили. В нашем классе никто богатыми предками похвастать не мог, жили скромно, о дорогих шмотках и тачках не помышляли. А у Андрюхи мать в торговле, отец — директор завода. В свой день рождения он мог весь класс в кафе пригласить. На восемнадцатилетие предки ему машину подарили. В общем, он был мальчиком-мажором, но никто ему не завидовал. И он нос не задирал, всегда был готов помочь… парни с ним охотно дружили, а девушки влюблялись.

— А он всем девушкам предпочел Ирину?

— Что неудивительно. Девушкой она была серьезной, романтичной и настоящей красавицей. Половина ребят в школе по ней сохла. Андрюха так просто помешался. Любви своей не скрывал. Над другим, наверное, посмеялись бы, знаете, все эти дурацкие дразнилки про жениха и невесту, а над ним нет. Он ведь влюбился в нее еще в классе пятом. Beроятно, все привыкли, а может, чувствовали — туч настоящее, вот шуточки и не отмачивали. Завидовали немного. Не каждому в юности такая любовь выпадает. В школе их прозвали Ромео и Джульетта. Очень красивая пара.

— То есть Ира на его чувства ответила? — насторожилась я.

— Само собой. Какая бы девушка не сдалась, если бы ей стихи и песни посвящали, заваливали цветами, а на асфальте возле школы написали «Ира, я тебя люблю»?

— Бабушка Иры утверждает, эта юношеская любовь была совершенно невинной.

— Ох уж эти бабушки, — покачала головой Юля.

— То есть они были любовниками? Еще учась и школе?

— А что вас удивляет? Вспомните, сколько было лет Ромео и Джульетте? Правда, любовниками они стали, когда Ира уже училась в техникуме, по-моему, в конце первого курса, Андрей соответственно учился в десятом классе. Я ей сама ключ от квартиры несколько раз давала, если предки мои на дачу отправлялись. Ну и Верка, само собой, тоже при каждом удобном случае их к себе пускала. Мать у нее проводницей работала, отец умер рано, квартира, считай, была в ее распоряжении. В общем, у них вес было очень серьезно.

— А потом Ира вдруг решила уехать. Почему?

Юля вздохнула, внимательно посмотрела на меня, словно прикидывая, стоит ли продолжать.

— В Андрюхиной жизни произошли перемены. И не в лучшую сторону, — сказала она. — Мать едва в тюрьму не упекли. В чем там дело, я не знаю, болтали всякое. Посадить ее не посадили, но нервы потрепали изрядно, с должности она слетела, и в нашем городе ей больше места не нашлось, я имею в виду, на приличную работу ее не брали, а в дворники ей идти не хотелось. В общем, ушла на пенсию. Отец Андрея из-за всех этих дел здорово переживал, по общему мнению, любил он жену беззаветно… Волнения мужикам противопоказаны, в результате — инсульт. Год лежал парализованный, все деньги, что у них были, ухнули на врачей, да без толку, умер в пятьдесят восемь лет. У нас тех, кто еще вчера был наверху, клевать любят. Старшая сестра Андрея тоже С должности слетела, она в банке работала, муженек ее тут же дал деру. Еще вчера счастливая и состоятельная семья оказалась без денег и без перспектив в скором времени их заработать. Институт Андрюха бросил, так и не доучившись, и до сих пор ездит на тачке, что ему к восемнадцатилетию подарили. Хотя, может, дела его наладились. Говорят, он в областной центр подался. Забавная штука жизнь, — вдруг усмехнулась Юля. — Парни, что в школе были серыми мышками, сейчас неплохо устроились, а наш Андрей — любимец школы — в автосервисе слесарит… все его таланты оказались детскими…

— Что вы имеете в виду? — не поняла я.

— Во взрослой жизни они не пригодились. Ни Стихи, которые он писал, ни музыка, ни остроумие… Все где-то там осталось. Классический тип талантливого неудачника.

— По этой причине Ира его и бросила? Юля посмотрела на меня с удивлением:

— Вовсе нет. Это он ее бросил…

Мы с Берсеньевым быстро переглянулись. «Неожиданный поворот сюжета», — подумала я, а Юля продолжила:

— История вышла скверная. Как я уже сказала, дела в семействе Андрея шли хуже некуда, из зол о того мальчика он разом превратился в безденежного. А жить привык хорошо. Из князей в грязь — это как раз про него, и, оказавшись в такой ситуации, выбраться назад в князья непросто. Он нашел самый простой способ.

— Выгодная женитьба? — подал голос Берсеньев, Юля кивнула.

— Ага. Подходящую партию сестра подыскала. Дочку нашего известного бизнесмена. Кстати, красавицу. Но с большим беспорядком в голове и под юбкой, прошу прощения. Парней у нее было пруд пруди, могла себе позволить менять их как перчатки. Вдруг выяснилось, что девица беременна, в вихре удовольствий она поняла это не сразу, в общем, срок оказался приличным, аборт делать ей отсоветовали, а кто отец будущего ребенка, она и сама не знал я. Срочно понадобился кандидат в мужья.

— И Андрей на это согласился? — спросила я не доверчиво.

— Согласился, — сказала Юля и усмехнулась. — Может, считал, что делает это не для себя, для семьи… Люди много чего способны придумать в свое оправдание…

— Как к этому отнеслась Ира? — задала я вопрос, хотя ответ предположить нетрудно. История Ромео и Джульетты закончилась совсем не так, как и известной трагедии, а буднично и банально, но вряд ли девушке от этого было легче.

— Ира? — Юля вновь посмотрела на нас с сомнением и вздохнула: — Ира была беременна. Собиралась сообщить об этом Андрею и, конечно, надеялась, что он обрадуется. Они сыграют свадьбу…

— Странно, что ее бабушка ничего об этом не знала, — хмуро заметила я, гадая, то ли бабуля была на редкость не наблюдательна, то ли попросту не пожелала рассказать мне правду.

— Бабулю Ира очень любила. И берегла. Вот и помалкивала. Но, конечно, непременно бы расска-зала о беременности после разговора с Андреем. Узнав, что внучка выходит замуж, весть о том, что в скором времени ее сделают прабабушкой, та восприняла бы куда с большей радостью. В общем, Ира возлагала на разговор с Андреем большие надежды, но получился он совсем другим… Андрей сообщил ей, что женится, и она ответила: желаю счастья. Гордая была. Потом плашмя лежала на Веркином диване. Та, по обыкновению, строила планы мести, чужой праздник подпортить и все такое… Но Ирина решила иначе. Мы придумали поездку на трехдневную экскурсию. Она отправилась в областной центр И сделала аборт, чтоб никто ничего не узнал и слухов здесь не было. Город-то маленький, вот она и боялась. Бабуля опять осталась в неведении. Сделать аборт она бы не позволила, а значит, Ире тут пришлось бы остаться, любуясь чужим счастьем. Через месяц она закончила техникум и уехала, как раз в день свадьбы Андрея. Как выяснилось, поступила Мудро. Встретила хорошего человека, вышла замуж… жаль, что счастливы они были недолго…

— А как у Андрея жизнь сложилась? — спросила я.

— Поначалу вроде бы неплохо. Тесть к себе на работу взял, у него рынок стройматериалов… но что-то у них с тестем не заладилось, начались скандалы, с работы Андрей ушел. С женой отношения тоже не сложились, менять привычки она не собиралась… Андрей шлялся без работы, стал к бутылке прикладываться, а потом в армию ушел. Думаю, просто хотел сбежать от счастливой семейной жизни, надеясь, что все как-то разрешится. Примерно так и вышло. В его отсутствие супруга нашла себе другого, они тихо-мирно развелись, от алиментов она отказалась, а он не стал претендовать на долю в совместно нажитой квартире. Ее им тесть купил. Андрей вернулся к матери, устроился в автосервис, вот, собственно, и вес.

— Вы с ним часто виделись?

— Нет. Он с моим соседом дружбу водит, тот о его делах и рассказывал. Кстати, тоже в нашей школе учился.

— А сосед не говорил, где сейчас Андрей работает?

— Сказал, в областной центр уехал и как в воду канул: не звонит, не появляется. К матери Андрея Вовка заходил, та тоже толком не знает, где он. Вроде бы уже в Нижнем Новгороде. Я его видела месяца два назад возле дома, где Вера жила, он как раз из двора вывернул. Постояли минут пять, душевного разговора не получилось. Я спросила, что он в Веркином доме забыл, а он понес какую-то ахинею, шел мимо, и все такое, я-то просто так спросила, а он забеспокоился и покраснел даже. Наверное, понял, что врет неубедительно. А потом вдруг признался: к Верке заходил денег занять. Это меня еще больше удивило: после той истории с абортом Верка его на дух не выносила, о чем он прекрасно знал. И просить у нее в долг было по меньшей мере глупо. Я еще подумала: совсем плохи дела у парня…

— Скажите, — вновь обрел дар речи Берсеньев. — Как Андрей учился в школе?

— Хорошо. Не отличник, но троек у него не водилось. У нашей Эммы Григорьевны, это учительница по литературе, был любимчиком. Она ему даже советовала на филологический поступать. Но он пошел в политех, у нас здесь филиал областного вуза. По математике у него тоже была пятерка. Андрей даже в олимпиадах участвовал…

— По литературе, я так понимаю, у него было «отлично»? — не унимался Берсеньев.

— Да, конечно.

Тут до меня дошло, почему Сергей Львович так Интересуется школьными успехами Дыбенко, и я спросила:

— А с русским языком проблем не было?

— Из всего класса в аттестате пятак по русскому был только у него, Эмма очень любила ставить нам Андрея в пример. Лично у меня была тройка, и то с Натяжкой. Да и математика хромала. Девушкой я росла спортивной, а одно с другим редко сочетается.

— Уверен, вы преувеличиваете, — улыбнулся Берсеньев. — Таким красивым девушкам обычно все удается.

— Комплимент я оценила, — засмеялась Юля. — Но, подозреваю, телефончик вы у меня не попросите, а если попросите — не позвоните. Грустно. Коллектив у нас женский, и с мужиками в городе беда. Одна пьянь, да и тех на десять девок хорошо если пяток наберется. Думала, отправиться за своим женским счастьем в областной центр, только вот сомнения одолевают: похоже, дела там в этом смысле обстоят ничуть не лучше. — Она засмеялась и тряхнула кудряшками, падающими на ее лоб.

— Я женат, — с намеком на грусть соврал Берсеньев. — Но иногда сожалею об этом. Сейчас как раз такой случай.

— Спасибо вам, — сказала я, поднимаясь.

Юля пожала плечами.

— Да не за что. Как думаете, менты убийцу найдут? Наши местные вряд ли. Болтают, Веру из-за долгов убили, у нее незадолго до этого парикмахерскую сожгли. Говорят, пугали, только я в это не верю. Какой смысл в убийстве? Тогда уж деньги точно не получишь. А Иру… вроде бы квартиру ограбить хотели, а она по чистой случайности оказалась дома?

— Будем надеяться, что следователи разберутся… — туманно ответила я, торопясь уйти.

Школу мы покинули молча и по дороге домой делиться впечатлениями не спешили. Берсеньев, по обыкновению, принялся насвистывать, я не выдержала и сказала:

— Заткнись.

— Чего ты психуешь? — удивился он.

— Какого хрена я опять влезла в это дело?

— Не хочется разочаровываться в Одинцове? — усмехнулся Сергей Львович.

— При чем здесь Одинцов? Все, что мы узнали, прекрасно вписывается в первоначальную версию. У Дыбенко личная жизнь не сложилась, и он вспомнил о былой возлюбленной. Все, к чему он стремился, на тот момент у нее уже было. И счастливая семейная жизнь, и достаток. Откуда ему знать, что за чудесный дом еще несколько лет деньги выплачивать придется, а машину Одинцов купил в кредит. К Вере он приходил, чтобы узнать адрес Ирины, оттого она его и подозревала. Стала его искать, и то, что он внезапно уехал, ее подозрения подтвердило.

— А когда он вдруг появился, она, наплевав на свои подозрения, потащилась с ним на дачу, где он ее и убил? — хмыкнул Берсеньев. — В оригинальности ей не откажешь.

— Неизвестно, что он ей наплел.

— Довольно глупо убивать девицу, если он в бега намылился.

— Не скажи. Без ее показаний заподозрить его было бы нелегко. Юношеская любовь семилетней давности… У нас никаких доказательств, что они встречались с Ириной. У ментов, скорее всего, их тоже нет.

— Допустим, но с чего вдруг парень разучился Писать по-русски?

— Писать — это одно, а печатать — совсем другое.

— Правда? — Берсеньев взглянул из-под очков и улыбнулся с таким видом, точно предлагал мне все сокровища этого мира.

— Стучит по клавиатуре одним пальцем, — нахмурилась я. — Своего компьютера не имеет, племянник сказал, пользуется рабочим. Торопится. Проверить текст и исправить опечатки просто нет времени.

— Ага, — кивнул Сергей Львович, вроде бы соглашаясь.

— Я тоже, бывает, такого понапечатаю, — не унималась я. — Агатка полдня издевается, а у меня по русскому была твердая четверка.

— Комплимент родителям? — все ж таки съязвил он.

— Ничего подобного, четверка вполне заслуженная. Сейчас я печатаю куда лучше и ошибок уже не делаю.

— Похвально. А тебе его первое письмо не показалось абсолютно безличным? Ни «здравствуйте, дорогие мама, сестрица и племянник», ни приветов родственникам. Такое письмо могло быть адресовано кому угодно, например просто знакомому. Даже если знакомый письма не ждал, прочитав, пожал бы плечами и забыл. А вот в следующем письме он уже обращается к родственникам вполне конкретно.

Я уставилась на Берсеньева, помолчала немного, ожидая продолжения, и, ничего не дождавшись, произнесла:

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, — перебил он, — что адресат мог и не знать, кому отправляет письмо. И вдруг удача: ответил ему племянник Дыбенко. Завязалась переписка, и теперь родня считает, что наш Андрей в Нижнем Новгороде.

— А где он на самом деле?

— Хороший вопрос, — кивнул Берсеньев. — Вспомни, что нам рассказал мальчишка. Он отправил электронный адрес смс, то есть адрес был в телефоне Дыбенко. А вот у кого оказался этот самый телефон…

— По-твоему, он теперь у убийцы и тот затеял переписку, надеясь узнать, где сейчас находится сбежавший Дыбенко?

— Эка хватила, — хмыкнул Берсеньев. — По мне, так все куда проще. На самом деле должно быть два трупа, то есть с трупом Веры уже три. Школьные друзья упокоились, дабы история Ромео и Джульетты не вышла наружу. А письма нужны для поддержания в родственниках веры: Дыбенко жив-здоров, ну и чтобы менты тратили время на его поиски.

— Я не верю, что убил Одинцов, — отрезала я. — Ты ведь его подозреваешь? Подозревал с самого начала?

— Слышала о бритве Оккома? — спросил Берсеньев, а я усмехнулась.

— Откуда? Я же позор семьи, невоспитанная и необразованная.

— Ну, так учись, пока я рядом. При прочих равных возможностях самое простое решение — самое верное.

— Ирина встретилась с Дыбенко в одну из своих поездок в Голованово, страсть вспыхнула с прежней силой, Одинцов узнал об этом и убил обоих?

— Вот видишь, как все складно. И Веру ему пришлось убрать: влюбленные по старой памяти у нее встречались, скажи она ментам о грешной любви, и вот он повод для убийства жены. И Лехе дверь не открыли, потому что в квартире действительно были любовники, но не Вера с Андреем, как решил наш дорогой друг, а Андрей с Ириной. Дыбенко исчез, и Вера действительно могла его подозревать, что было на руку Одинцову. Выманить ее из города ему проще простого, например, предложил денежную помощь, они отправились в областной центр, и по дороге он ее убил.

— Я не верю, что Одинцов убийца, — упрямо повторила я.

— Потому что у него глаза добрые? — серьезно спросил Сергей Львович.

— Потому что не верю, — разозлилась я. — Назови это интуицией.

— Твоей интуиции я доверяю, — опять-таки совершенно серьезно ответил он, оставалось лишь гадать: то ли он утонченно издевается, то ли в кои-то веки склонен со мной согласиться.

— Я бы еще поверила, убей он Ирину, застав с любовником, — продолжала я с излишней горячностью. — Но тогда в доме было бы два трупа, а второй у нас где-то гуляет, следовательно, убийца все хорошо продумал и ни о каком состоянии аффекта речи нет. Какой ему смысл убивать ее? Окончательно искалечить себе жизнь, оказавшись в тюрьме? Сам же говорил: убийство — глупость, особенно если с жертвой тебя что-то связывает. Продали бы дом, вернули деньги в банк и пошли каждый своей дорогой. Не похож он на хладнокровного убийцу. Не похож, и все.

— Да ради бога…

— Заткнись! — прикрикнула я. — И вообще, пусть менты во всем разбираются, а я не хочу. Все. Меня это дело больше не интересует.

Это было легче сказать, чем сделать. И, вернувшись домой, я допоздна бродила по своей квартире со страшной тоской в сердце. Что за умник сказал: любовь делает человека лучше. Чище. Добрее. Много он понимал… Само собой, мысли об Одинцове завели меня довольно далеко, и думала я теперь не о его истории, а о своей собственной. Я ведь тоже считала: моя любовь к Стасу — самое главное, все остальное не имеет значения. А в результате кровавый клубок, и выхода по-прежнему не видно. Впрочем, Стас, в отличие от меня, выход нашел.

Утром на работе я демонстрировала крайнюю деловитость вкупе с хмурой физиономией, девицы переглядывались, а Агатка нервно косилась, но разговорами никто не досаждал, и это было хорошо. Я печатала отчет, когда зазвонил мобильный. Взглянула на дисплей, звонок был от Димки. Решила его игнорировать, но вслед за первым звонком с интервалом в пять минут последовал второй, а потом почти сразу третий. Стало ясно: Димка твердо вознамерился добиться своего. Выждав, когда мобильный зазвонит в четвертый раз, я неохотно ответила:

— Чего тебе?

— Ты где? — спросил Димка, голос звучал как-то уж слишком серьезно, и это, признаться, насторожило.

— На работе, — буркнула я, пытаясь отгадать, какую еще пакость приготовила мне судьба.

— И сестрица рядом?

— Хочешь с ней поговорить?

— Я ж не чокнутый. А ты сбежать с работы можешь? — по-прежнему исключительно серьезно поинтересовался Димка.

— Я не пью, — коротко сообщила я.

— Я сегодня тоже. — Он немного помялся: — Помнишь, я говорил тебе, что у меня работает одноклассник Одинцова Вася Стрельников?

— Ну, — нахмурилась я.

— Короче, думаю, тебе стоит его послушать. Приезжай ко мне в офис. Прямо сейчас.

— У меня дел по горло.

— Как знаешь… Только потом без претензий.

— Ладно, приеду.

Не я ль вчера клялась и божилась, что убийство Одинцовой меня больше не интересует? Сила воли у меня точно у младенца. Или любопытства через край. Интересно, что там откопал Димка? Девчонки насмешливо на меня поглядывали, а я вздохнула:

— Нет покоя грешникам, — и отправилась в кабинет сестрицы.

— Могу я позаимствовать твою тачку?

Агатка оторвалась от чтения бумаг и на меня уставилась.

— Что за нужда?

— Могу или нет? — начала я злиться, вовсе не вопрос сестры вызвал праведное негодование, но досталось, конечно, ей.

— Можешь, разумеется, — пожала она плечами, достала из ящика стола ключи и перебросила мне, более вопросов не задавая. То ли слишком была занята, то ли поняла: сейчас куда лучше с любопытством повременить.

Бизнес Димка унаследовал от своего отца, тот с законом дружен не был, о чем я знала доподлинно. Уверена, кое-что из Димкиной деятельности вполне подпадало под статьи Уголовного кодекса, которых набралось бы немало, однако у него хватало ума особо свои грехи не афишировать, и на первый взгляд он мало чем отличался от обычных бизнесменов. Офис его выглядел солидно, правда, о безопасности здесь пеклись куда больше, чем в других подобных учреждениях. Машину я оставила на парковке, сунула охраннику на входе свой паспорт и немного потопталась рядом, пока он заносил мои данные в журнал. Через минуту я стояла перед двустворчатой дверью и нажимала кнопку переговорного устройства.

— Моя фамилия Ломакина, я к Дмитрию Вадимовичу. — И уставилась в камеру видеонаблюдения, чтоб охранник смог хорошо меня рассмотреть.

Дверь открылась, за столом перед монитором сидел мужчина в костюме, левая пола пиджака чуть оттопырилась, он кивком указал мне на нужную дверь, и я потопала в том направлении. Димкина секретарша выжала из себя улыбку, мы встречались от силы раза три, но этого хватило, чтобы понять: подружками нам при любом раскладе не быть, налицо стойкое несовпадение взглядов по основным жизненным вопросам.

— Дмитрий Вадимович ждет вас, — сказала она с преувеличенной любезностью.

Я толкнула дверь без особого уважения к ее дражайшему шефу и оказалась в Димкином кабинете. В нем, кстати, не было ничего особенного, пулемет «максим» на столе не стоял, скальпы врагов по стенам не развешаны, и даже стекла на окнах не бронированные. Хотя тут наверняка не скажешь.

Димка сидел в компании молодого мужчины, бритого наголо. Уши как пельмени, приплюснутый нос и взгляд героя-боевика. Я покачала головой. По моему мнению, от типов вроде этого Димке следовало держаться подальше. Вряд ли они способны скверно на него влиять, но удар по имиджу бизнесмена нанесут сокрушительный.

— Привет, — сказал Димка, поворачиваясь ко Мне. — Чего злющая такая?

— От работы оторвал.

— Работа не волк…

— Дима, давай без ценных замечаний… меня Агатка на полчаса отпустила, — сбавила я обороты.

— Ну, так садись. Чего в дверях стоять. — Я прошла и села рядом с Димкой, как раз напротив бритого. — Это Вася, — кивнул Ломакин. — А это Фенька. Когда не злится — девушка-красавица. Но это редко бывает.

— Здравствуйте, — сказал Вася и улыбнулся. Скверная физиономия мгновенно преобразилась, улыбка у него была вполне человеческой, ее даже не портили два золотых зуба. На свидание с таким типом, пожалуй, не пойдешь, но и испуганно шарахаться не станешь.

— Вы с Одинцовым в одном классе учились? — спросила я, снимая пальто, Димка ринулся мне помогать. — Да не суетись ты, сама справлюсь, — буркнула я.

— Сама, сама, — передразнил он. — Почему бы не дать возможность мужику проявить свои лучшие качества?

— Я и так знаю: лучших качеств у тебя пруд пруди. — Вася наблюдал за нами с интересом, улыбка стала шире. Я заподозрила, что о моем вопросе он успел забыть, и его повторила.

— Да, — кивнул Вася. — И жили рядом. Сейчас его брат со мной в одном подъезде живет. Я про квартиру эту ему и сообщил, когда соседи съехали, и денег в долг дал, у него малость на хватало…

— То есть вы друзья? Вася задумался:

— Друзья, может, сильно сказано. Приятели.

— И что за человек Одинцов, по вашему мнению?

Стрельников пожал плечами:

— Нормальный мужик. Вроде ботаник, но упертый. Он в детстве хилым был, но пацаны его уважали. Если случалось драться, так он махался наравне со всеми, не трусил. За это и уважали. Истории всякие придумывать любил…

— Это в детстве, а сейчас?

— А сейчас у него своя жизнь, у меня — своя, — хмыкнул Вася. — Бывает, пиво выпьем, а так, встретились, поздоровались и разошлись.

«Ценные сведения», — подумала я и на Димку покосилась.

— Расскажи ей, — произнес он и нахмурился.

Вася тоже брови насупил, поскреб за ухом и на меня уставился, вроде с силами собирался.

— Пистолет у меня пропал, — вдруг заявил он и замолчал.

Я терпеливо ждала продолжения, потом все-таки спросила:

— Одинцов здесь при чем?

— Может, и ни при чем, — вновь пожал плечами Вася. — Хватился я пистолета, а его нет. Храню я его всегда в одном месте, но на всякий случай всю квартиру перерыл… без толку. Стал вспоминать, кто у меня был в ту неделю, примерно столько времени прошло с тех пор, как я его видел… Ну и вышло, что приходили лишь двое: Одинцов да братан его, Витька.

— И вы считаете, кто-то из них пистолет украл?

— Ну, не испарился же он…

— Расскажите поподробнее, как это было.

— Поподробнее? — Вася кивнул. — У меня компьютер сломался, я в этой технике не очень шарю, но поиграть люблю. Короче, попросил Витьку взглянуть, чего там. Он парень головастый, чудной малость, вроде не от мира сего, но любую железяку починит, хоть компьютер, хоть тачку…

— Где он работает?

— Нигде, насколько я знаю. Сидит целыми днями дома. У него болезнь какая-то, он с детства на инвалидности, болтали, немного чокнутый, хотя, по мне, соображает он лучше, чем некоторые умники. Договорился я с ним, он пришел, а мне по делам отлучиться надо было, и я уехал, а его в квартире оставил. Вернулся где-то через час. В подъезде встретился с Генкой, он к брату приехал, а ключи от квартиры забыл, вот и пасся под дверью. Я ему сказал, что Витька у меня, и он со мной пошел. Витька сказал, что работу уже заканчивает, мы малость потрепались, тут Витька появился, я работу принял, бабки ему предложил, но он не взял. У него в этом смысле железное правило: с соседей денег не берет, вот к нему все и тащатся — с телевизорами, стиральными машинами, с холодильниками… Говорю, у парня руки золотые.

— Одинцов знал о том, что у вас есть пистолет?

— Знал. Как-то раз по пьяни похвалился, — ответил Вася, косясь на Димку, тот едва заметно поморщился.

— И у него была возможность оружие взять?

— Ну… мне на мобильный позвонили, я на кухню пошел, не хотел, чтоб кто-то разговор слышал. Вернулся в комнату, тут Витька как раз работу закончил…

— Ясно. Когда вы обнаружили, что пистолет пропал, не пытались с ним поговорить, если уж у вас возникли подозрения?

— Да я бы из него душу вытряс, но не пойман, не вор, а он бы, конечно, отнекиваться начал, хотя дело даже не в этом… когда я понял, что, кроме него, взять пистолет некому, и собрался с ним потолковать, узнал, что у него жену убили… Не ко времени было такой разговор затевать, думал, позднее, но так и не собрался… гляжу на его рожу, и тоска берет.

— То есть пистолет пропал за несколько дней до убийства?

— Выходит, так.

— И вас это не насторожило?

Вася поднял брови, глядя с недоумением.

— Так это… жену его зарезали. При чем здесь пистолет?

— А сейчас почему решили об этом рассказать?

— Он бы и помалкивал, — хмыкнул Димка. — Да пушка понадобилась. Вот и пришлось объяснять, куда она делась. А я, как только это услышал, сразу же решил: тебе это следует знать.

— Молодец, — кивнула я и вновь повернулась к Васе: — Само собой, следакам вы об этом рассказывать не станете?

— Шутите? Конечно, нет. Как я объясню, откуда у меня пушка? Но то, что она где-то нарисоваться может, да еще с моими пальчиками, очень меня беспокоит.

— Оружие принято хранить в сейфе. А еще не худо бы иметь на него разрешение.

— Xopoш грузить! — прикрикнул Димка. — Наши дела не твоя забота. Кстати, могла бы спасибо сказать.

— Спасибо, — сказала я. — Толку-то от вашей истории, если с ней к ментам не пойдешь…

— Ну, уж извини.

— Не хочу вас огорчать, но пистолет ваш, скорее всего, засветился.

— Вот сука, — буркнул Вася. — Да я этого Гену…

— В ваших интересах, — перебила я чужое возмущение, — продолжать делать вид, что вы ни о чем не догадываетесь.

— И чего? — спросил Димка с сомнением.

— Буду думать.

— Не затягивай с умными мыслями, — съязвил Ломакин, а я вновь обратилась к Стрельникову:

— Мой вопрос может удивить, но это важно. Одинцов хорошо учился?

— Вроде хорошо. То есть хорошо, конечно. Особенно по математике.

— А русский язык ему не давался?

— Почему? Я у него сочинения списывал.

— И что он получал за свои сочинения?

— Я что, помню? Мне больше тройбана не ставили, а он троечником точно не был. — Я собралась уходить, однако Стрельников заговорил опять: — Может, это и не имеет значения, но… — Он замолчал, испытывая мое терпение, правда, длилось это недолго. — Мы, считай, в одном дворе жили… мамаша у Генки бабой была развеселой, погулять любила. Пила, правда, в меру, а вот мужиков у нее было до черта. Долго никто не задерживался. Генку она от мужа родила, тот быстренько свалил в неизвестном направлении, а от кого у нее Витька, она, похоже, и сама гадала. Генка после школы уехал учиться в другой город, мамашины загулы ему как кость в горле, а Витька с матерью остался, он еще совсем маленький был. Говорят, мамаша его в шкафу запирала, пока с очередным мужиком на койке кувыркалась, да еще болтала, что пацан форменный идиот, хотела его в интернат спихнуть. Генка об этом узнал и пацана с собой увез. Не знаю, как они жили, но вряд ли шоколадно. Институт он закончил, и они сюда вернулись. Мамаша к тому времени малость остепенилась, нашла себе дружка, сапожника-армяшку, мастерскую держал неподалеку… Сыновья ей были без надобности. Орала на весь двор: катитесь на квартиру, нечего здесь отираться. Генка хоть взрослый парень, а Витьке тогда лет четырнадцать было, куда идти-то? И вдруг мамаша с любовником в аварию попали. Оба сразу в морг. Генка квартиру продал и занялся бизнесом. Жили с братом на съемной. Потом он брату однушку в моем доме купил… Я к чему все это… помню, болтали, что в ящик мамаша сыграла очень кстати. И про поломку в машине тоже болтали…

— Авария была не случайной? — нахмурилась я.

— Это только слухи, наш народ хлебом не корми, дай языком почесать, да и мамашу его никто не жаловал.

— А сами вы что думаете? — спросила я.

Вася пожал плечами:

— Не знаю. Такие тихие и упертые, если их достать…

Я поднялась, взяла пальто и направилась к двери.

— Помог я тебе? — весело спросил Димка.

— Еще как…

Ух, как скверно на душе-то… Выходит, у Одинцова мог быть пистолет, следовательно, застрелить подругу жены он тоже мог. Берсеньев прав, а моя интуиция гроша ломаного не стоит. Я немного посидела в машине, прикидывая, что мне теперь делать. Ответ очевиден: двигать к бывшему. Вася показаний давать не будет, но о пистолете Олег должен знать. Но поехала я не к бывшему и не к сестрице (ее мнение мне знать без надобности, и так ясно: подобные факты от следствия не утаивают), а отправилась к Берсеньеву. Хоть и не хотелось признавать его безусловную правоту, но уж если он потратил свое драгоценное время, раскатывая со мной столько дней, имеет право знать, что делал это не зря.

Притормозив на парковке возле офиса Сергея Львовича, я позвонила ему на мобильный.

— Я у тебя под окнами. Выходи.

— А зачем? — со смешком спросил он.

— Догадайся с трех раз.

— У нас романтическое свидание?

— Еще две попытки.

— Я лучше выйду, ничего особо ценного в голову не приходит.

Минут через десять из здания, где находился офис, показался Берсеньев и начал оглядываться. Парковка забита машинами, он выискивал мое старенькое железо и на тачку сестры внимания не обращал. Я вышла и помахала ему рукой. Берсеньев припустился ко мне, на ходу застегивая куртку. Плюхнулся рядом и спросил весело:

— За какие заслуги сестрица так расщедрилась?

— Она никогда не жадничает, — вступилась я за Агатку, вздохнула и добавила: — У него мог быть пистолет.

Берсеньев присвистнул:

— Откуда сведения?

— Димка постарался.

Я подробно рассказала о встрече с Васей, разглядывая свои руки, Сергей Львович довольно ухмылялся, а я предпочла этого не видеть.

— Его любовь к тебе не знает границ, — заявил он.

— Чья?

— Димкина, естественно. Может, обратишь на парня внимание, если на своей большой любви ты поставила крест?

— Ты бы о своей большой любви думал, — съязвила я.

— Только тем и занят. Злишься, что я оказался прав?

— Бабку жалко, — вздохнула я. — Это ее доконает…

— Ага, пусть лучше пироги печет убийце любимой внучки. Интересный подход…

— Все факты против него, — помолчав, сказала я. — Но… вдруг мы перемудрили?

— Все факты против, а он не виноват? Всякое бывает, но вряд ли в этом случае.

— Думаешь, труп Дыбенко он оставил в машине? А ребята, разобравшие тачку на детали, бросили его в лесу и теперь помалкивают?

— Это какими же надо быть дураками, чтобы позаимствовать тачку с довеском в виде трупа? Хотя кто сказал, что они умные? Вряд ли он оставил труп в машине, — продолжил Берсеньев. — Кто-нибудь мог на нее наткнуться, и затея с письмами в этом случае себя не оправдывает. Он его где-нибудь в лесу прикопал. Зимой его точно не обнаружат, хотя… есть у меня на этот счет идея. — Он замолчал, ухмыляясь, а я начала томиться.

— Выкладывай.

— Тебе, радость моя, надо встретиться с Одинцовым. И, как бы между прочим, сообщить следующее: менты прочесывали лес в том месте, где тачку нашли, и вроде бы небезрезультатно. Вот только о своих успехах помалкивают.

— Одинцов испугается и бросится проверять, на месте ли труп? С мозгами у него вроде все в порядке…

— Не переоценивай его. Он не профессиональный киллер, а обманутый муж, убивший жену из ревности. И сейчас собственной тени боится. Он захочет проверить, я уверен.

— А мы что будем делать?

— Ты присмотришь за ним в городе, а мне придется засесть в лесу.

— Остроумно, ничего не скажешь. Устроишься в дупле? Или на макушке ели?

— По обстоятельствам.

— Он мог спрятать труп в нескольких километрах от того места, где бросил машину, — серьезно сказала я.

— У него не было на это времени. Он ждал Дыбенко возле его «Жигулей», грохнул парня, сунул в багажник, отогнал машину в лес и вернулся в дом. На все ушло не больше получаса. Свою тачку он в лесу прятал, на ней и вернулся. Но все равно времени в обрез. Поверь мне, труп лежит где-нибудь в овраге по соседству.

— А ты сможешь отыскать место, где нашли машину? — усомнилась я.

Берсеньев весело фыркнул и отвернулся. Еще с полчаса мы обговаривали детали. Сергей Львович отправился в офис, а я на работу.

Встретиться с Одинцовым мы должны были случайно. Около пяти я устроилась в кафе в трех шагах от его конторы и старательно пялилась в окно. Особых надежд, что наша встреча произойдет именно сегодня, я не питала, Одинцова в это время могло и не быть в офисе, его работа связана с разъездами. Но он появился. Двадцать минут седьмого вышел из дверей и направился в переулок, где, как оказалось, Оставил свою машину. Парковки возле здания не было, вот и приходилось искать место по соседству. За свой кофе я расплатилась заранее и, не тратя времени, поспешила на улицу, позвонив Берсеньеву. Переулок выходил к супермаркету, так что мое появление там особо подозрительным не выглядело.

Одинцов счищал снег с лобового стекла, когда меня заметил. Я шла по противоположной стороне и делала вид, что не обратила на него внимания. Не окликни он меня, я бы, конечно, сделала это сама, но он позвал:

— Ефимия Константиновна!

Я повернула голову и направилась к нему через дорогу.

— Здравствуйте, — сказала я и нахмурилась, давая понять, что наша встреча в мои планы не входила и лишь хорошее воспитание не позволяет проскользнуть мимо. Выглядел он скверно, точно страдал хронической бессонницей. Наверное, так и было: красные веки, мешки под глазами, землистого цвета лицо. И взгляд, в котором была робкая надежда. Черт-те что… Стоило мне увидеть этот взгляд, и вновь возникли сомнения. Похоже, в людях я совсем не разбираюсь, или этот тип выдающийся притворщик.

— Как ваши дела? — задал он вопрос, который ответа, в общем-то, не требовал, вряд ли его интересовали мои дела. Но я все-таки ответила:

— Работы много…

Ему бы кивнуть, сесть в машину и уехать, но он продолжал топтаться рядом, словно чего-то ждал. Или не решался задать вопрос, который его по-настоящему интересовал. Я решила ему помочь:

— У вас новости есть?

— Новости? — усмехнулся он. — Нет.

Одинцов отвел взгляд, вздохнул и заговорил, понизив голос, вроде бы сомневаясь, что поступает правильно:

— Я был в Нижнем Новгороде.

— Пытались разыскать Дыбенко?

— А что мне еще остается? Я не верю, что они его найдут.

— Объезжали все автосервисы? И, разумеется, безрезультатно.

— Безрезультатно, — ответил он с отчаянием в Голосе.

— Следователь наверняка уже сделал соответствующий запрос, и если бы Дыбенко работал где-то официально… Он может быть в любом другом городе…

— Но его мать считает, что он в Нижнем… В выходные опять поеду, вдруг повезет…

И вновь меня поразил его взгляд, отчаянный в своей решимости. Может, человек так притворяется? Успел убедить самого себя: к убийству жены он не имеет отношения, и сделал это кто-то другой… Чего только не бывает… Я попыталась разобраться в чувствах, которые вызывал у меня этот человек. Досада, что он водил меня за нос? Презрение, злость или все-таки жалость? Сразу и не ответишь.

— Постарайтесь запастись терпением, — сказала я, пожав плечами. — В конце концов они найдут его.

Уголки его губ дрогнули, он с горечью покачал головой:

— Надежды у меня почти не осталось. Вы… вы ведь тоже не верите…

— Зря вы так, — ответила я, помолчала немного и продолжила: — Его машину они нашли…

— Машину? — По тому, как он это произнес, стало ясно: о найденной машине ему не сообщили.

— Вам не сказали? Наверное, предпочитают держать это в тайне, в интересах следствия.

— Но как же так, я имею право знать… — заволновался он.

— Уверена, вам сообщат, как только сочтут возможным… — Я изобразила замешательство. Об этом я узнала от своего знакомого… Не хотелось бы его подводить… Большая просьба…

— Конечно. Я понимаю, — кивнул он. — Ефимия Константиновна, я буду молчать, не сомневайтесь. Расскажите, что им удалось обнаружить, вы же знаете, как это важно для меня…

— Машину Дыбенко нашли в лесу, неподалеку от вашего дома. У меня создалось впечатление… нет, лучше мне помолчать, не то подведу своего знакомого, да и преждевременно говорить об этом.

Он схватил меня за руку, так вцепился в нее побелевшими пальцами, что у меня заломило запястья.

— Прошу вас… Вы не можете просто взять и уйти, ничего мне не сказав…

— Я бы рада, да сама ничего толком не знаю. Вроде бы прочесывали лес в том районе и что-то нашли…

— Что? — нахмурился он.

— Честное слово, Геннадий Владимирович, не знаю… Вещественные доказательства, которые наконец-то сдвинут расследование с мертвой точки. Судя по тому, как мой знакомый говорил об этом, доказательства действительно очень важные. То, что они держат этот факт в секрете, мои догадки только подтверждает.

— Но что они могли обнаружить? — нахмурился Одинцов. — Я имею в виду, помимо машины?

— Орудие убийства, — пожав плечами, предположила я.

— Найти нож через месяц после убийства в лесу, под снегом?

— Это только мои догадки. Они могут не иметь ничего общего с действительностью.

— Но машину они нашли совершенно точно?

— Да.

— Вам не кажется это странным? — Одинцов продолжал хмуриться, приглядываясь ко мне, точно заподозрил, что я ему голову морочу.

— Что вы имеете в виду? — сказала я, разыгрывая непонимание.

— Почему он бросил машину? Да еще недалеко от места преступления? Он торопился сбежать отсюда, логично было оставить ее по дороге в Нижний, в каком-нибудь глухом месте, где ее не найдут.

— На этот вопрос я вряд ли смогу ответить. Наберитесь терпения, — повторила я. — Когда следователь сочтет возможным сообщить вам… Они знают куда больше меня. И, надеюсь, смогут разобраться, почему он поступил так, а не иначе.

— Они подозревают меня, — заявил он с кривой усмешкой. — Потому и молчат о находке.

— Не знаю, что заставило вас сделать такой вывод. На мой взгляд, оснований для этого нет.

— Уверен, мне еще придется обратиться к вам за помощью… — Он нервно засмеялся и покачал головой. — Помните американский фильм, где героя обвиняют в убийстве жены? В убийстве, которое он не совершал. И все же оказался в тюрьме. В конце концов он нашел убийцу, но такое бывает лишь в кино. Моя история вряд ли закончится так же. Я потерял жену, одного этого хватит, чтобы сойти с ума, а мне еще предстоит доказывать свою невиновность. — Он вновь усмехнулся и добавил с горечью: — Не откажетесь меня защищать?

— В этом, собственно, и состоит моя работа. Правда, пока я еще не адвокат. — Я улыбнулась, но моего легкого тона Одинцов не принял, уставился куда-то поверх моего плеча и мрачно кивнул.

— Вы с самого начала меня подозревали… подозревали, что так будет, — поправился он. — Потому и спешили избавиться от этой работы.

— Вообще-то это не моя работа, и отказалась я от нее, понимая, что ничего больше не смогу для вас сделать.

— Конечно, — произнес он, открыл дверь машины, сел в водительское кресло, захлопнул дверь и уехал не прощаясь.

Едва машина скрылась за ближайшим домом, как рядом со мной притормозил «Форд» темно-синего цвета. Я его совсем было проигнорировала, но тут увидела за рулем Берсеньева.

— А где твоя роскошная тачка? — спросила, устраиваясь рядом.

— Роскошная тачка чересчур приметна. На этой покатаешься. — Он протянул доверенность, написанную от руки неизвестным мне господином Бирюковым.

— Сказал бы сразу, что свою машину жалко.

— Жалко, — кивнул Берсеньев. — Ну, рассказывай, как прошла встреча?

Мы проследовали по переулку и оказались на проспекте, впереди у светофора замерла машина Геннадия Владимировича. Берсеньев, приблизившись, занял место в соседнем раду, расстояние между нами было приличное, вряд ли Одинцов меня заметит, и все же я откинула спинку сиденья, решив, что слежка — это забота моего спутника.

— Черт ее знает, — вздохнула я, отвечая на вопрос Сергея Львовича. — О машине я ему все рассказала, и о том, что менты лес прочесывали, тоже.

— Занервничал?

— Ага.

— А должен бы радоваться.

— Чему, интересно? Нашли машину, а не убийцу. А если он завтра с утра помчится к следователю и потребует объяснений?

— Пусть мчится. Нам-то что?

— Мне бывший голову оторвет, он и так грозился отцу нажаловаться.

— Голова в твоем организме не главное…

— Тоже мне умник.

— Ну, уж не дурак… Сомнительно, что Одинцов сегодня в лес отправится. Уже стемнело, и в такую пору там делать нечего. Но на всякий случай мы за ним присмотрим.

Геннадий Владимирович между тем остановился у супермаркета и вскоре скрылся за стеклянными дверями. Берсеньев загнал «Форд» на парковку, и мы приготовились к ожиданию. В магазине Одинцов пробыл недолго, с пакетом в руках вернулся к своей машине, а на ближайшем повороте свернул.

— Он едет к Ольге Валерьяновне, — сообразила я.

Через десять минут он тормозил во дворе ее дома, мы предпочли дожидаться в переулке. Берсеньев принялся свистеть, а я анализировать недавний разговор с Одинцовым. Он занервничал, узнав о находке, и эта оговорка, «вы с самого начала меня подозревали», весьма красноречивая оговорка, надо признать. Берсеньев прав, ему бы радоваться, что у следователей появились новые данные, а вовсе не нервничать. Что-то его, безусловно, насторожило, вряд ли найденная машина. Если в лесу машину бросил Одинцов, к такому развитию событий должен быть готов, рассчитывать, что ее вообще никогда не найдут, было бы слишком наивно. Значит, помимо машины, есть что-то еще… И все-таки я по-прежнему сомневаюсь в его виновности. Ну, нервничал… А я бы на его месте не нервничала? Боится оказаться в тюрьме по ложному обвинению. А кто бы не боялся? И даже эта оговорка… Чего я к ней привязалась? В общем, ничего толкового я так и не надумала и заскучала.

В квартире Ольги Валерьяновны Одинцов пробыл около часа, Его машина вновь оказалась в переулке, и мы пристроились за ней, держась на расстоянии. Теперь он направился в спальный район, я не знала, где живет его брат, но была уверена: Геннадий Владимирович следует к нему. Конечной точкой его маршрута стала серая девятиэтажка. Оставив машину во дворе, Одинцов вошел в первый подъезд.

— Не скажешь, что он нервничает, — заметил Берсеньев.

— Что ж ему, волосы на себе рвать?

На всякий случай я позвонила Димке, узнала адрес Васи Стрельникова. Так и есть, улица Тихонравова, дом пять. Берсеньев припарковал машину в конце двора, сложил на груди руки и приготовился ждать.

— И долго мы будем здесь сидеть? — спросила я.

— По обстоятельствам.

— Сам же сказал, вряд ли он решит бродить по лесу в темноте.

— Сказал. Но если он все-таки решит, а нас рядом не будет… Короче, топай домой и не действуй мне на нервы.

— Какая разница, где тоску гонять, здесь или дома, — буркнула я.

— Тоже верно…

До десяти мы сидели в машине, в конце концов мне это надоело, и я собралась восвояси.

— В шесть утра меня сменишь, — сказал мне Берсеньев на прощание. — Тебя разбудить?

— У меня будильник есть.

В пять я уже была на ногах, и будильник не понадобился, ночь опять выдалась бессонной. Ровно в шесть я входила во двор, Берсеньев вроде бы дремал в машине. Я постучала по стеклу, он уступил мне водительское кресло, потянулся, зевнул и начал меня инструктировать.

— Держишься на расстоянии. Если поймешь, что он направился за город, пришлешь мне смс и тут же слежку прекращаешь. На проселочной дороге он тебя засечет, так что не вздумай умничать, иначе все дело завалишь.

— А если он весь день будет в городе?

— Значит, не выпускаешь его из вида, только и всего. Справишься? — спросил он с сомнением.

— Обидное недоверие, дяденька, — съязвила я. Берсеньев усмехнулся и быстрым шагом покинул двор.

А я стала ждать. Скоро глаза начали слипаться, вот ведь непруха, нет бы ночью спать… Я пожалела, что не взяла с собой кофе. Пошарила в бардачке, нет ли какого журнальчика. Впрочем, читать, не включая света, я все равно бы не смогла, да и журнала не оказалось. И как это люди в засаде сутками сидят? Кофе бы очень пригодился. Время тянулось медленно, я отчаянно зевала, терла глаза, поглядывая на? Первый подъезд. В окнах начал вспыхивать свет, поначалу в трех-четырех, потом уже половина окон была освещена, во дворе появились люди, насупленные, зевающие, как и я.

Вскоре возникла проблема. Машины друг за другом покидали двор, и к половине девятого их осталось всего шесть штук, не считая моей. Как бы Одинцов не обратил на меня внимания. Решив, что лучше не рисковать, малой скоростью направилась в переулок. Вот тут Геннадий и появился. В зеркало заднего вида я наблюдала, как он вышел из подъезда. В мою сторону даже не взглянул. Прошло минут десять, прежде чем я увидела машину Одинцова и пристроилась за ней. Правда, на значительном расстоянии. Полчаса пути по заснеженным улицам — и он свернул в тот самый переулок, где мы встретились вчера. Вклинился между двумя машинами, ткнувшись бампером в сугроб, и выбрался из своей тачки, держа в руках кожаную папку. Пока я аккуратно парковалась в нескольких десятках метров от его машины, Геннадий Владимирович скрылся за углом. Я припустилась следом, но увидеть, как он входит в здание, не успела, и это слегка нервировало, хотя сомневаться повода не было: куда ему еще деться? Если он собирается покинуть город, то вряд ли на своих двоих, такси тоже воспользоваться не решится. Своя машина все-таки предпочтительней.

От табличек на фасаде в глазах рябило. Пару минут я размышляла: может, стоит заглянуть внутрь, убедиться, что он на рабочем месте? А если столкнусь с ним нос к носу?

В здание я все-таки заглянула, охраны там не было, двое мужчин курили неподалеку. Только я собралась задать им вопрос, где находится рекламное агентство, как увидела Одинцова. Возле лестницы он разговаривал с полной дамой лет пятидесяти. На счастье, стоял ко мне спиной, и я выпорхнула на улицу, не успев попасться ему на глаза.

Первым делом обошла здание по периметру и убедилась: кроме центрального входа, есть еще две двери. Одна, железная, выходила во двор и была заперта. Другая — с торца здания, увидеть ее, как и центральную, находясь в переулке, невозможно. Над дверью яркая вывеска «Цветы и подарки», вряд ли Одинцов сможет ею воспользоваться. И все же, три двери в разных местах — это слишком. Как прикажете держать их под наблюдением? Проще приглядывать за машиной.

Тут я вспомнила про сестрицу и набрала номер ее мобильного.

— Ты не станешь сильно гневаться, если я задержусь? — спросила душевно.

— А что мешает появиться вовремя? — с подозрением поинтересовалась она.

— Трубу на кухне прорвало. Жду слесаря.

— Ничего другого придумать не могла?

— Ничего другого в голову не приходит. Не доставай, а?

Агатка буркнула что-то неразборчивое и отключилась.

Я вернулась в переулок и примерно час просидела, пялясь в окно. Народ сновал туда-сюда, выглянуло солнышко, снег искрился под его лучами, но в сон почему-то клонило еще больше. Мысль о кофе не давала покоя, ко всему прочему, очень хотелось в туалет. Оттого я вновь покинула машину и направилась в кафе. Пробыла я там не больше пятнадцати минут, заглянула в дамскую комнату и взяла кофе в бумажном стаканчике. Пока девушка готовила кофе, я не спускала глаз с двери в офис. А в переулок припустилась бегом. Машина Одинцова стояла на прежнем месте. Я вздохнула с облегчением. Не окажись ее там, у Берсеньева появился бы повод язвить до скончания века. Прихлебывая кофе, я смотрела в окно, ожидая, когда Одинцов наконец появится. Его работа связана с разъездами, но сегодня он вроде бы никуда не спешил.

Прошел час, второй, а он так и не появился. Наплевав на инструкции, я позвонила Берсеньеву. Его телефон оказался отключен. Вот и посылай ему смс. Через полчаса я позвонила еще раз, с тем же успехом. Будь на месте Берсеньева кто-нибудь другой, я бы, наверное, заволновалась, но Сергей Львович не из тех, о ком следовало проявлять беспокойство. Интересно, он в самом деле на дереве сидит? Хотелось бы взглянуть… Ладно, как бы скверно мне сейчас ни было, ему еще хуже. Я-то просто от скуки изнываю, а он по лесу болтается или прыгает по веткам, точно белка, если действительно сейчас в лесу. Может, сидит в своем офисе, в тепле и уюте, а я здесь глаза пялю на чужую тачку. Дурацкая идея, с чего он взял, что Одинцов бросится в лес? И тут за-звонил мой мобильный. Голос Берсеньева звучал весело, не похоже, что парень страдает, с трудом ба-лансируя на ветке.

— Как дела? — спросил он.

— Никак. Одинцов приехал на работу и торчит здесь с самого утра. Я сижу в переулке, сторожу его машину.

— Уверена, что офис он не покидал?

— В здании три двери, а я одна. Машина точно на месте.

— Я и не рассчитывал, что от тебя будет толк, — осчастливил Берсеньев. — Но было бы куда хуже, если б ты со мной потащилась.

— А ты где? — насторожилась я.

— Где, где, в лесу. Дятла изображаю.

— Уверена, тебе это блестяще удается.

Он хмыкнул и милостиво предложил:

— Отправляйся домой, будем считать твою миссию законченной.

— Как домой? Я что же, зря полдня здесь сидела?

— Ну, если хочешь, еще посиди. Я не против.

Берсеньев засмеялся и дал отбой, а я принялась чертыхаться. Скорее, из упрямства проторчала возле офиса еще два часа и наконец увидела Одинцова в компании мужчины с пышными усами. Стоя возле машины Геннадия Владимировича, они немного поговорили, затем простились, усатый бодро зашагал по переулку, а Одинцов уехал. Я, само собой, последовала за ним. Его сегодняшний маршрут мало чем отличался от вчерашнего, правда, в супермаркет он не заезжал, сразу проследовал к Ольге Валерьяновне. Пробыл у нее чуть больше часа и отправился домой. Когда он свернул во двор дома, где жил его брат, уже стемнело.

День можно смело считать потерянным. Злясь на себя, Берсеньева и весь белый свет, я поехала на работу, в основном потому, что не знала, куда еще податься.

Девчонки ехидно ухмылялись, наблюдая за тем, как я устраиваюсь за столом, и выразительно поглядывали на часы, висевшие в приемной.

— Меня задержало дело государственной важности, — сообщила я, чтобы они не очень напрягались.

Дверь кабинета открылась, и Агата Константиновна поприветствовала меня радостным воплем:

— О, ты снова с нами! У тебя одна труба лопнула или сразу все?

— Одна, но мороки от этого не меньше.

— Я думала, в родном ЖЭКе тебя ценят и поспешат на выручку. Кстати, если так пойдет дальше, ты Очень скоро вновь вольешься в их дружный коллектив.

— Намекаешь, что из твоих помощников я опять переквалифицируюсь в дворники?

— Надо ли говорить, что эта работа куда больше подходит твоему образу жизни? — съязвила Агатка, вздохнула и добавила куда спокойнее: — Ладно, явилась, и слава богу.

Вскоре девчонки закончили трудовую вахту, сестрица тоже домой засобиралась.

— Ты здесь ночевать решила? — поинтересовалась она, проходя мимо. — Может, не стоит идти на такие жертвы?

— На тебя не угодишь…

— Угодить мне просто, — вздохнула она. — Главное, чтоб я не чувствовала себя сидящей голым задом на кактусе. Но с такой сестрицей об этом можно лишь мечтать. Не хочешь поведать, что у тебя опять стряслось?

— Ничего такого, что могло бы потребовать сестринского участия.

Агатка пододвинула стул к моему столу, устроилась на нем, закинув ногу на ногу, и спросила:

— Стаса видела? — В голосе напряжение, которое она безуспешно пыталась скрыть.

— Видела, — кивнула я. — Предваряя дальнейшие вопросы, спешу сообщить, здесь он появился не для того, чтоб я ему глаза мозолила. Он занят наследством и строит планы по его скорейшему увеличению. Ты не поверишь, но он нашел себя в бизнесе.

— Очень смешно, — сказала Агатка.

— Только не мне, если честно. На личную жизнь у него нет времени.

— И я должна в это поверить?

— Я-то поверила, — пожала я плечами.

— И что теперь?

— Можно утопиться, но я терпеть не могу холодную воду. Все нормально, Агата, — вздохнула я. Честно. Ты же знаешь, самое скверное, когда надежда в тебе еще теплится, а когда ее нет, поневоле начнешь приспосабливаться.

— Ладно, потопали, — сказала она, поднимаясь. — Хорош из себя Жанну д'Арк строить. У меня через час встреча, потом можем заглянуть куда-нибудь в познавательных целях.

— Ты б лучше к родителям заглянула. Надоело мне за двоих отдуваться.

— Понятно. Будет тошно, звони, так и быть, примчусь на помощь. — Она перегнулась через стол и меня поцеловала. — Мужики в жизни не главное.

— А что главное, ты придумать успела?

— Пока нет, но я над этим работаю.

Она ушла, а я, посидев в тишине, взглянула на бумаги, сгребла их в папку и сунула в стол. Жанны д'Арк из меня сегодня точно не вышло.

В квартире было темно, но из-под двери ванной пробивалась узкая полоска света, я услышала шум воды, кто-то включил душ. Подошла и грохнула кулаком по двери.

— Эй, кто там? — позвала громко. «Надо прекращать бросать ключ под ковриком», — в который раз решила я. Никогда не знаешь, кто заберется в твою ванную.

— Фенька, это ты? — проорал в ответ Берсеньев, выключив воду.

— Ага. А это моя ванная. Непонятно только, что ты там делаешь.

— Горячий душ — лучшее средство от простуды. Замерз сегодня в этом чертовом лесу. Моя красотка секретарша так и пышит жаром последнее время, но даже рядом с ней я не смог отогреться.

— Ты и с секретаршей спишь? — Не сплю. В основном из вредности. Терпеть не могу, когда меня соблазняют. Сам охоч до этого дела. Заходи, потрешь мне спинку.

— Если только ежовой рукавицей. Я прошла в кухню, включила свет и немного постояла возле окна, ожидая, когда закипит вода в чайнике.

Вскоре на кухне появился Берсеньев в Дуськином халате, устроился за столом, двумя руками отбросил со лба мокрые волосы и мне подмигнул. Очки он не надел, взгляд его серых глаз был холодным до жути, и возникло ощущение, что этот Берсеньев к тому, что успел стать привычным, никакого отношения не имеет.

— В твоей роскошной квартире помыться негде? — спросила я, заваривая чай и торопясь прогнать прочь неприятное чувство, вдруг возникшее от созерцания его рожи. «А ведь я с огнем играю, — думала я. — Сколько бы он ни скалил зубы, болтая, что я дорогое ему существо, а шею мне свернет, глазом не моргнув. Жизнь для него игра, по крайней мере чужая жизнь, и он любым легко пожертвует, точно шахматной фигурой…»

— До своей квартиры я так и не дошел, к тебе спешил, моя радость, — сказал Берсеньев, принимая из моих рук чашку чая. — А мед есть?

— Только шоколад.

— Я его терпеть не могу, пора бы уже знать о моих пристрастиях.

— Ты ко мне прямо из леса? — шаря в шкафу в поисках меда, задала я очередной вопрос.

— Нет, пришлось заглянуть на работу, хоть она и не волк, но пригляда требует.

— Судя по трепу, в лесу ты просидел напрасно.

— Ничего подобного. Просидел с большой пользой для общего дела.

Берсеньев нацепил очки, а я вздохнула с облегчением: образ зубоскала с претензией на чувство юмора удавался ему мастерски и мне нравился куда больше волчьей натуры, что рвалась наружу из его глаз.

— И что за польза от того, что ты на дереве сидел?

— Злишься, что Одинцов от тебя смылся? — веселясь, спросил Сергей Львович, а я нахмурилась.

— Смылся? Одинцов был в лесу?

— А я о чем толкую? В одиннадцать пятнадцать возле оврага появился лыжник. Вроде бы ничего особенного, но лыжни там нет и в помине, зато есть всего в километре, ближе к поселку, прекрасная лыжня… А здесь бурелом, овраги и снега по колено. Я предусмотрительно держался в стороне от места, где нашли машину, и запасся биноклем. Лыжник появился со стороны дороги, а мне пришлось идти в обход, так что моих следов он не видел.

— И это точно был Одинцов? — засомневалась я.

— Уверен на девяносто процентов. Лыжная шапка почти полностью скрывала лицо, так, что его не разглядеть было. Конечно, это мог быть лыжник-энтузиаст, который проторенных дорог не ищет, но маловероятно. Овраг его очень интересовал. Сначала он просто остановился, потом долго вертел головой, убедился, что поблизости никого нет, и вниз спустился. Пробыл там две минуты, свои следы поспешил замаскировать, для чего вооружился веткой. Опять встал на лыжи и пошел себе дальше, описал круг по лесу и направился к дороге. Учитывая, что автобусная остановка неподалеку, к ней он, скорее всего, и вышел. И через полчаса был уже в городе. Место, которое его так заинтересовало, я отметил зарубкой на дереве. Уверен, там мы нашего Дыбенко и найдем.

— Подожди, но он не выходил из офиса, то есть он не брал свою машину, она так и простояла в переулке.

— Это говорит о том, что наш парень куда умнее, чем ты думаешь. Ты ж сама сказала: выбраться из офиса не проблема. — Я чертыхнулась, а Берсеньев вновь заговорил: — Можешь звонить бывшему, но я бы предпочел перед этим заглянуть к Одинцову.

— Зачем?

— Поможем нашим славным правоохранительным органам, — усмехнулся Сергей Львович. — Если Гена до сих пор не явился с повинной, значит, делать этого не собирается. Надавив на него как следует, мы заставим его нервничать, а в таком состоянии…

— А если он попросту сбежит?

— Сбежать мы ему не позволим. Сказать честно, мне уже надоела игра в сыщиков, пора закругляться. Явимся к нему и все выложим. Дальше по обстоятельствам. Вдруг он надумает покаяться?

— А если не надумает?

— Постараемся его к этому принудить. Потом ты позвонишь бывшему, и им займутся люди, которых не зря учили задавать вопросы. Ну, что, идем к Одинцову?

Я, конечно, знала: делать этого нельзя. Но когда это меня останавливало? Если Одинцов был сегодня в лесу, значит, он убийца. Тут сомнений быть не может. Берсеньев прав, маловероятно, что лыжник появился возле оврага случайно.

Перед мысленным взором возникла физиономия Геннадия Владимировича, и я почувствовала что-то вроде досады. Он с самого начала пудрил мне мозги, прикидываясь безутешным вдовцом. И я ему поверила… Что ж, теперь ему придется пожалеть об этом.

— Идем, — кивнула я.

— Допивай чай, а я пока переоденусь, — сказал Берсеньев.

Он скрылся в ванной, потом уже в костюме заглянул в прихожую, откуда вернулся с небольшой коробкой в руках.

— А ты на дереве в костюме сидел? — спросила я.

— У меня в офисе гардероб на все случаи жизни. — Он открыл коробку, и я увидела портативный магнитофон.

— Эта штука может пригодиться. Вдруг Одинцов в пылу полемики скажет лишнее, сделаем ментам подарок.

Магнитофон Берсеньев прицепил мне к поясу юбки, а микрофон, совсем крошечный, на груди под отворотом блузки.

— Игра в шпионов, — съязвила я.

— Что ты имеешь против? Выведем изверга на чистую воду.

Двор мы покидали на двух машинах. Берсеньев на своем «Мерседесе», я на чужом «Форде». Его мы оставили возле офиса Сергея Львовича, откуда утром машину должен был забрать хозяин, с которым мне так и не довелось свести знакомство. Встречаются еще щедрые люди. Или все проще, и Берсеньеву он чем-то обязан.

— Парень у меня работает. Машина разъездная, закреплена за его отделом, хоть и числится за ним, — сказал Сергей Львович, когда я пересела в «Мерседес».

— Ну, вот, а я только что решила: мир не без добрых людей.

— Я-то думал, ты готовишься к разговору по душам…

— Сомневаюсь, что это получится.

— Получится. Напор и натиск, супостат запаникует, и, считай, он у нас в кармане.

Пока мы ехали к дому Одинцова, я пыталась воздействовать на себя доводами разума, Берсеньеву на них было наплевать, и тратить слова понапрасну я сочла глупым. А свое поведение еще глупей. Но злость на Одинцова росла и крепла, а еще была обида, даже не на то, что голову морочил. Очередным мыльным пузырем лопнул миф о любви, где он и она любили друг друга и разлучить их смогла только смерть. В действительности все оказалось куда прозаичней: она изменила ему с бывшим одноклассником, а он их за это убил.

На двери подъезда был кодовый замок, номер квартиры Одинцова я знала, но набрала другой номер, семнадцать, в этой квартире жил Стрельников. Хотелось сделать Одинцову небольшой сюрприз, а, главное, не объяснять, стоя на улице, зачем мы пожаловали.

Стрельникову по моей просьбе позвонил Димка, пока мы сюда ехали. Вася оказался дома и открыл дверь незамедлительно.

Нужная нам квартира находилась на третьем этаже, туда мы поднялись по лестнице, игнорируя лифт. Я хмурилась, готовясь к тяжелому разговору. Берсеньев подмигнул мне, желая подбодрить, и надавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась, и мы увидели молодого мужчину в спортивном костюме, надо полагать, брата Одинцова. Никакого особого внешнего сходства между ними не наблюдалось, разве что рост и фигура, Виктор, правда, был шире в плечах, чем старший брат. Темные волосы, скуластый, глубоко посаженные глаза, левый чуть косил. Парень молча смотрел на нас, а я спросила:

— Геннадий Владимирович дома?

— Гена, это к тебе, — громко сказал он.

Мы вошли в узкую прихожую. Тут же появился Гена, в лице замешательство, но вопросы задавать он не торопился, сказал:

— Проходите. — И, взяв из моих рук пальто, определил на вешалку. Берсеньев повесил свою куртку сам.

Виктор, потоптавшись рядом, решил, что его миссия выполнена, и удалился в кухню. Дверь была открыта, я увидела на столе ноутбук, Виктор надел наушники и устроился за столом, потеряв к нам всякий интерес. Гена, проводив его взглядом, дверь в кухню все-таки прикрыл.

Мы разулись, получили тапочки и прошли в комнату, единственную в квартире. Комната самая обыкновенная — стенка, мягкая мебель и раскладушка в углу. На журнальном столе большая фотография Ирины. Рамка из золотистого материала с траурной лентой. Я невольно усмехнулась, увидев ее.

— Присаживайтесь, — предложил Одинцов несколько суетливо. Он, должно быть, терялся в догадках, с какой такой стати я явилась, да еще не одна.

— Это мой друг, — кивнула я на Берсеньева. Утверждение весьма далекое от истины, но иногда и соврать не грех. — Он помогал мне в расследовании.

— У вас есть новости? — помедлив, спросил Одинцов, именем Берсеньева он не поинтересовался, как видно, оно занимало его меньше всего.

— Есть одна, — кивнула я. — Но она вам не понравится.

Берсеньев продолжал отмалчиваться, и стало ясно: напора и натиска он ждет от меня.

— Не понравится? — переспросил Одинцов. Взгляд доверчивый, как у младенца. Вот сукин сын.

— Вы спрашивали, верю ли я в вашу невиновность? Теперь я могу ответить: нет, не верю.

Он шумно вздохнул и головой покачал.

— Что ж… по крайней мере, честно…

— Скажу больше. Я знаю, это вы убили свою жену.

Мы уставились в глаза друг другу. На минуту стало тихо, а потом он произнес:

— Наверное, возражать бессмысленно? У меня только один вопрос: зачем я в этом случае обратился к вам за помощью?

— Давайте вспомним, что этому предшествовало, — куда спокойней заговорила я, главное уже произнесено, и теперь я чувствовала себя уверенно. — Мы познакомились с Ольгой Валерьяновной, она пригласила меня к себе, где мы с вами и встретились. Я вас не узнала, а вот вы меня узнали сразу. Моя сестра — адвокат, отец — прокурор, а Ольга Валерьяновна только что рассказала мне о гибели внучки. То, что меня заинтересует убийство, вы предположить могли и сочли это обстоятельство малоприятным. Оттого и явились сами с просьбой о помощи. И от себя подозрения отвели, и надеялись быть в курсе расследования. Вряд ли вы всерьез опасались, что мне удастся что-то раскопать, особенно после того, как Агатка вам отказала. Вас куда больше интересовало, что к тому моменту известно следствию.

— Вот как? — Одинцов пожал плечами. — Определенная логика в этом есть…

— Теперь переходим к главному, — перебила я. — Когда вы узнали, что у вашей жены есть любовник?

Одинцов закрыл глаза и сказал тихо, но твердо:

— Не смейте…

— Скорее всего, она встретилась с ним в одну из своих поездок в Голованово, — игнорируя его слова, продолжила я. — Ирина как-то сказала вашей общей знакомой: «В жизни бывает только одна любовь». Но она вовсе не вас имела в виду. — Одинцов дернулся, точно я его ударила, но на этот раз промолчал. — Их встречи проходили в квартире Веры, а потом Дыбенко переехал сюда, хотел быть поближе к Ирине. Его машину дважды видели возле вашего дома. Он соблюдал осторожность, но вы что-то заподозрили и выследили их.

— Да, я знал, — вдруг кивнул Одинцов. — Знал об этом Дыбенко. Она рассказала мне о своей юношеской любви, рассказала, как только мы стали встречаться. Он бросил ее, она сделала аборт и детей иметь уже не могла. И сразу предупредила меня об этом. Но это не имело значения. Я любил ее, понимаете? Очень любил. И фотографию я видел… Ира бы никогда не простила ему… слышите, никогда. И не предала бы меня. — Он произнес это с такой болью и с такой подкупающей искренностью, что все наши подозрения показались мне нелепицей. Но тут вмешался Берсеньев.

— Я расскажу вам, как вы убили свою жену, — с улыбкой заявил он, на Сергея Львовича, в отличие от меня, слова Одинцова никакого впечатления не произвели. — Пойдем по пунктам. Вам не было никакой необходимости торчать в пробке, о ней вы узнали от знакомого, с которым встретились возле «Вкусняшки», и отправились дворами. Машину спрятали в лесу. Для того, что вы задумали, это было необходимо. Домой добрались пешком, держась в стороне от дороги. И жене позвонили, когда увидели машину Дыбенко. Рассчитывали, что он поторопится покинуть дом. Так и вышло. Вам надо было спрятать тело, оттого вы забрали его «Жигули», вывезли труп в лес, сбросили в овраг и закидали ветками. Тачку бросили примерно в километре от этого места, прогулялись пешком до своей машины и уже на ней вернулись домой. Жена вас ждала и ничего не заподозрила. От большой любви до ненависти один шаг, как считают умники, и ваша ненависть оказалась столь же великой, как и любовь. Поэтому вы и дали себе волю: одиннадцать ножевых ранений, хотя и одного удара хватило бы с лихвой. Вам этого показалось мало, и вы располосовали ей лицо. Потом вы расскажете следователю, что упали в обморок, увидев труп жены, оттого и позвонили в «Скорую» спустя почти полчаса. В действительности за это время вы избавились от ножа и взломали дверь на веранду. Думаю, нож следует поискать в старице возле вашего дома. Кровь на одежде вы объяснили тем, что пытались помочь жене, объяснение критики не выдерживает. Если вы все-таки пребывали в сознании, набрать две цифры на телефоне были просто обязаны. Приехавшая следственная бригада увлеклась идеей, что к убийству причастен дворник. Вы весьма кстати узнали платок, который нашли у него под подушкой, и таким образом получили передышку. Однако вскоре дворника выпустили, а у вас возникла новая проблема: Вера, подруга жены. О Дыбенко она знала, возможно, знала и о том, что он был в то утро в вашем доме. Расскажи она об этом следователю, и вот он повод для убийства. И вы воспользовались ее денежными затруднениями, чтобы совершить еще одно преступление, не привлекая к себе внимания. Приехали в Голованово и, конечно, навестили ее. В тот день вы были без машины, Вере сказали, что машина в ремонте, а у вас здесь срочный заказ, оттого и пришлось воспользоваться автобусом. В вашем визите она не увидела ничего, кроме желания новоявленного вдовца поговорить о любимой жене с человеком, который хорошо ее знал, и тем утешиться. Вы ловко вывели разговор на тему Вериных долгов и пообещали ей деньги. А чтобы не откладывать дело в долгий ящик, предложили отправиться в областной центр незамедлительно. Возле поворота к ее даче вы под каким-то предлогом попросили Веру остановить машину, что она и сделала. И тут же рассталась с жизнью. Затем вы спрятали ее машину в гараж, а труп в погреб. Рассчитывая, что при отсутствии у нее близких родственников и наличии долгов найдут ее в лучшем случае весной. Еще одно везенье: проверив мобильный Дыбенко, вы нашли в нем адрес электронной почты и отправили письмо, в котором сообщили, что Дыбенко уехал в Нижний Новгород. Вам ответил его племянник, и вы продолжили кормить семейство байками, чтобы родственники не проявляли беспокойства. Один серьезный прокол: его машину вы были вынуждены оставить слишком близко к своему дому. Ее очень быстро нашли. И задались вопросом: почему Дыбенко ее бросил? — Сергей Львович продолжал улыбаться и говорил весело, точно анекдот рассказывал, Одинцов с ужасом смотрел на него: что его потрясло больше, обвинение, выдвинутое Берсеньевым, или та лихость, с которой тот повествовал о тройном убийстве? Признаться, и я чувствовала себя не в своей тарелке.

— О господи, — простонал Одинцов с болью душевной, когда Сергей Львович наконец замолчал. — Все совсем не так… как вы могли… это неправда… послушайте, — глубоко вздохнув, произнес он почти спокойно. — Все, что вы рассказали, полный бред. Я никого не убивал… Веру застрелили, это вы не будете отрицать. Откуда у меня оружие? У меня был пистолет, да, но газовый, он находился в машине, которую угнали, я написал заявление…

— Я и не спорю, — кивнул Берсеньев. — Пистолет вы позаимствовали у вашего соседа из семнадцатой квартиры. Он хватился его вскоре после того, как вы побывали у него в гостях.

— Я украл пистолет? Он что, спятил?

— Вы или ваш брат, и произошло это незадолго до убийства. Дыбенко, кстати, вы тоже застрелили, он был здоровым малым, и нож здесь не годился. Мужик не баба и смог бы за себя постоять. И последнее. Вчера Ефимия Константиновна рассказала вам о находке в лесу, а сегодня утром в том месте появился лыжник, очень интересовался оврагом, думаю, там и следует искать труп. Не сомневайтесь, завтра его найдут. У вас есть уникальная возможность явиться поутру с повинной. Потом уже будет поздно.

— Какой лыжник? — пролепетал Одинцов. — Я все утро был в офисе, пять человек это подтвердят. — Тут лицо его вытянулось, а взгляд остекленел.

Но обращен он был не на меня и даже не на Берсеньева, а на что-то за моей спиной. Я обернулась и увидела Виктора, точнее, сначала я увидела пистолет в его руке, а уж потом и его самого. С мрачным видом он смотрел на Сергея Львовича.

— Не двигайся, — сказал тихо. Берсеньев усмехнулся.

— А я что, по-твоему, стометровку собрался бежать?

— Витя, — потерянно произнес Одинцов. — Откуда у тебя…

Откуда у Вити пистолет, я уже поняла, начал это понимать и Геннадий Владимирович. Такой бледности мне еще видеть не доводилось, в ту минуту он походил на покойника: землистая физиономия, застывший взгляд…

— Нет, — все-таки произнес он. — Нет… ты не мог этого сделать… ты же знаешь, как я ее любил…

— Она тебя обманывала… они всегда обманывают… трахаются с любым… я хотел тебе помочь Тебе ведь это не впервой, да, парень? — засмеялся Берсеньев. — Однажды ты уже помог, спровадив на тот свет мамашу.

— У меня не было матери, — ответил Виктор. — У меня есть только брат.

— Убери пистолет, — устало попросил Одинцов и покачал головой. — Что ты наделал… лучше б ты меня убил…

Лицо Виктора сморщилось, губы дрогнули, и он заплакал, по-детски вытирая слезы локтем, все еще держа пистолет в руке.

Геннадий поднялся, подошел к телефону, набрал номер и заговорил абсолютно спокойно:

— Борис Викторович? Это Одинцов. Извините за поздний звонок. Я хочу сделать признание: это я убил свою жену.

Я смотрела на него, на мгновение забыв о Викторе, звонил Геннадий Владимирович, судя по всему, следователю. Не скажу, что его поступок удивил, в отчаянии люди и не на такое способны. Чему очень скоро я получила подтверждение. Гена повесил трубку, а Виктор, тараща на него глаза, вдруг приставил пистолет к своему виску. Я собралась орать, а Сергей Львович вскочил с кресла, в один прыжок оказался рядом с Виктором, и через мгновение они оба были на полу, грохнул выстрел и люстра разлетелась на множество осколков. Комната погрузилась в темноту, и запахло гарью.

Тут и я обрела способность двигаться, но моя помощь не потребовалась. Берсеньев уже поднялся, держа пистолет в руке, света, падавшего из прихожей, хватало, чтобы это увидеть. Возле его ног лежал Виктор, прижав голову к согнутым коленям и вздрагивая всем телом.

— Завязывайте с этими играми в благородство, — проворчал Сергей Львович. — Вы тут друг за другом стреляться начнете, а мне потом с ментами разбираться. Кстати, нехудо бы им позвонить.

Звонить пришлось мне. Когда они явились, оба брата сидели на полу в абсолютном молчании. Старший прижимал голову младшего к своей груди, а тот вроде бы спал, по крайней мере, дышал ровно, вцепившись в локоть Одинцова.

Беседа со следователем удовольствия не доставила и закончилась далеко за полночь. Берсеньев вызвался отвезти меня домой. На душе было муторно, и по дороге я молчала, но когда Сергей Львович притормозил возле моего подъезда, все-таки спросила:

— Когда ты догадался? — Признаться, этот вопрос уже несколько часов мучил меня. Сама я, пока не увидела Витьку с пистолетом, в расчет его даже не принимала.

— Видишь ли, — усмехнулся мой спутник, — все, что я наплел тебе про нож, который Одинцов успел выбросить, беготню в носках и прочее, годится лишь для детектива, но в реальной жизни малоосуществимо. Орудие убийства в доме не нашли, и я с самого начала считал: у Одинцова, если убил он, должен быть сообщник, который и забрал нож. А когда ты рассказала мне историю про его брата, картина сложилась. Надо было заставить этого типа вылезти из своей норы. Самый простой способ: обвинить Геннадия Владимировича в убийстве. Витя вовсе не хотел, чтобы тот оказался в тюрьме, вот и вооружился пистолетом.

— Шерлок Холмс, — покачала я головой.

— Я — лучше, — самодовольно ответил Берсеньев и засмеялся.

— Пистолетом он вооружился, а вот что собирался делать дальше? Перестрелять нас, — вслух подумала я, — и прятать трупы уже на пару с братом? Или бежать на другой конец света?

— Вряд ли он об этом задумывался. Да и времени у него на это не оказалось. Он подслушивал наш разговор, а когда понял, к чему все катится, действовал импульсивно. На это я и рассчитывал.

— Почему он ее убил? Отголоски несчастного детства? Всех женщин он воспринимал, как свою мамашу: подлыми, циничными и лживыми?

— Это пусть психологи разбираются. Но убил он Одинцову совсем по другой причине.

— Что за причина? — нахмурилась я.

— Ну, это совсем просто. Ирина оказалась третьей лишней, парень рассчитывал, если избавится от нее, они заживут с братом как прежде, вдвоем, и у него вновь появится семья. Эгоизм — основа всех человеческих поступков, — изрек Берсеньев со знанием дела.

— Философ хренов, — буркнула с неприятной мыслью, что Сергей Львович и в этот раз, скорее всего, прав. Даже в самой великой любви большая доля себялюбия. Мы хотим, чтобы те, кого мы любим, безраздельно принадлежали нам, хоть и догадываемся, что это невозможно.

Витя вызывал брезгливую жалость и вместе с тем саднящую тоску, потому что его поступок был сродни моему, когда-то я тоже решила: счастье вот оно, рядом, стоит только избавиться от третьего лишнего. Но счастья не получилось, и жизнь оказалась искореженной так, что теперь хоть вовсе голову сломай, а не придумаешь, как ее залатать. Виктор, беззаветно любивший брата, наделе просто опасный псих, к тому же идиот, если рассчитывал, что его затея, заведомо обреченная на провал, приведет к чему-то хорошему. Но ведь надеялся. Значит, руководствовался какой-то логикой, одному ему понятной… При взгляде со стороны любой способен рассуждать разумно, но, оказавшись в подобной ситуации, начисто лишаешься всякого здравомыслия. На этот счет есть пословица: «Чужую беду руками разведу…» Не помню, как там дальше, однако смысл улавливается: что делать со своей бедой, никто не знает…

И хоть я могла себя поздравить с тем, что наконец-то покончила с этим делом и убийца сидит в кабинете следователя, но оптимизма мне это не прибавило. Даже напротив, мир за окном казался особенно безрадостным.

Труп Дыбенко обнаружили в овраге, как и предполагал Берсеньев. Бывший, вместо того чтобы сказать мне спасибо, все-таки нажаловался отцу, и я отправилась в родительский дом получать очередную порцию наставлений, но не папина гневная речь произвела на меня впечатление, а неожиданный мамин вопрос, который она задала, выслушав мои путаные объяснения.

— Этот Берсеньев, он что, влюблен в тебя? — спросила она, хмурясь.

— О господи, — брякнула я и закатила глаза. Реагировать подобным образом на мамины слова значило продлить мучения. Но выдержка, приобретенная в родных стенах, меня внезапно покинула, вот и вырвался наружу крик отчаяния. — Мама, в обозримом будущем выходить замуж я не планирую, — попыталась я исправить положение, заговорив как можно спокойнее.

— Это ты от своей сестрицы дури набралась. У нее, положим, карьера. А у тебя что? Объясни своей глупой матери, с какой стати Берсеньеву во все это ввязываться? Ну, ладно бы крышу от любви снесло, худо-бедно понять можно, но если не влюблен, что выходит? Просто чокнутый? Мне он всегда казался приличным человеком. Как жить в мире, в котором под маской преуспевающего бизнесмена может скрываться черт знает что? — Знала бы мама, как была права в ту минуту.

— Эта мысль и мне не дает покоя, — с серьезным видом кивнула я, чем окончательно рассердила родительницу, оттого и добавила поспешно: — Вообще-то он к Агатке неровно дышит, наша звезда его отфутболила, и теперь он лезет из кожи вон, чтобы обратить на себя ее внимание.

— Да? — посветлела лицом мама. — Кое-какие чудачества человеку его положения простить можно.

Даже из чокнутых иногда получаются вполне приличные мужья, конечно, если они не опасны для общества.

— Августа, — рявкнул папа, которого затяжное сватовство вконец достало. — Прекрати заниматься сводничеством. Мои дочери имеют право жить так, как считают нужным.

— Это твои. А мои должны иметь семью и родить тебе внуков. И с какой такой стати ты тут развыступался? — повысила голос мама. — Что такого, в конце концов, сделала твоя дочь? Отправила в тюрьму убийцу? Интересно, чем заняты эти деятели в твоем ведомстве, если ловить преступников приходится девушке с обостренным чувством справедливости?

«Ну мама и загнула», — восхитилась я, но предпочла помалкивать. В общем, в тот вечер папе досталось куда больше, чем мне. Он быстренько ретировался в свой кабинет, заявив с возмущением:

— Делайте, что хотите…

Это маме очень не понравилось, не то, что папа дал нам вольную, а то, что сбежал, и она вознамерилась продолжить. Пока мама собиралась с силами, я тихо смылась из дома.

Одинцов, как мог, защищал брата, но тот уже на первом допросе подробно рассказал о всех трех убийствах. По основным пунктам рассказ его совпадал с версией Берсеньева, Сергей Львович и здесь оказался на высоте. Об измене Ирины Виктор узнал случайно. Брат уехал в область, а он отправился в его дом чинить микроволновку. Предупредить о своем визите даже не подумал. Возле дома увидел Верину машину. Ключей у него не было, дверь ему открыла Вера и с некоторой нервозностью сообщила, что хозяйка затеяла печь пирог, но муки не оказалось, вот она и уехала в магазин. Нервозность подруги навела Виктора на размышления, он в принципе не питал доверия к слабому полу, а тут еще его не покидало чувство, что, кроме них с Верой, в доме кто-то есть. Микроволновку он быстро починил, Ира так и не появилась. Он засобирался восвояси, сказав, что ждать ее не будет, но вместо того, чтобы отправиться на автобусную остановку, укрылся в лесу напротив дома Одинцовых и вскоре увидел мужчину, который воспользовался дверью веранды и, соблюдая осторожность, пошел к калитке. Виктор, держась на расстоянии, проводил его до машины, которую тот оставил в лесу. С того дня он вел слежку по всем правилам и еще дважды засек любовные свидания. Обида за брата и злость на весь женский род привела к тому, что он вознамерился наказать прелюбодеев. План сложился, когда он ремонтировал компьютер соседу и случайно нашел пистолет. Как и положено человеку большого ума, Вася хранил его в верхнем ящике письменного стола, на котором стоял компьютер, пистолет был заряжен. И это явилось отправной точкой для дальнейших действий. Навыков стрельбы у Виктора не имелось, до тех пор он палил только в компьютерных стрелялках, но был уверен, что с близкого расстояния цель поразить сможет. Он совершил вылазку за город, где и сделал пробный выстрел, после чего ему пришлось изменить свои планы: стрелять в поселке немыслимо, соседи непременно услышат и позвонят в полицию, убивать он решил ножом. Но сомневался, что сможет справиться с Дыбенко. Вот и запасся эфиром, воспользовавшись Интернетом.

В то утро он приехал в поселок, где жили Одинцовы, на рейсовом автобусе, но вышел на предыдущей остановке, рядом со спорткомплексом, и даль¬ше добирался пешком. За время слежки он научился осторожности. В том, что свою затею он осуществит именно сегодня, Виктор не был уверен, любовники встречались от случая к случаю. Но в лесу обнаружил машину Дыбенко и стал ждать, надеясь, что ему повезет. Так и сказал на допросе: повезет. Ждать пришлось недолго, появился Дыбенко, Виктор подошел почти вплотную с вопросом, не подбросит ли тот его до города. Опасаясь, что Дыбенко мог видеть его на фотографии или в тот момент, когда он ремонтировал микроволновку, голос он попытался изменить, надвинул кепку на самые глаза, а подбородок скрыл воротом свитера. Дыбенко буркнул, что ему в другую сторону и отвернулся, и тогда Виктор напал на него сзади, сунув под нос тряпку с эфиром. Еще живого затолкал в багажник и на машине отправился в лес. Выбросил тело в овраг, дважды выстрелил, сначала в грудь, потом в голову, и забросал труп ветками.

Уехал он недалеко, торопился на встречу с изменницей. Ирина ждала мужа и находилась в кухне. Легко взломав дверь веранды, Виктор вошел в ее комнату. Услышав шум, она тоже там появилась. Куртку дворника, украденную Виктором в то время, когда он только начал слежку за домом, надел заблаговременно, опасаясь, что свою испачкает кровью. Ирина, увидев его, удивилась, но особого беспокойства у нее, как ни странно, не возникло. Брата мужа она считала человеком, мягко говоря, своеобразным. Он сказал, что воспользовался калиткой, так от остановки идти ближе, а дверь на веранду была открыта. Первый удар оказался смертельным, но Виктор, по его собственным словам, не мог остановиться и продолжал их наносить. И, только увидев вместо некогда красивого лица кровавую кашу, пришел в себя. Явилась идея инсценировать ограбление, но, по его словам, он боялся ходим» по дому, чтобы не наследить, а в комнате Ирины ценных вещой попросту не оказалось. Тряпкой, прихваченной из машины Дыбенко, Виктор вытер все поверхности, которых мог касаться, и поспешил уйти. Уже миновав калитку, услышал шум подъезжающей машины — с братом они разминулись всего на несколько минут. Но тогда он об этом не знал, машина могла принадлежать кому-то из соседей. Конечно, он не хотел, чтобы подозрение в убийстве пало на брата, оттого и спрятал труп Дыбенко, а также оставил испачканную кровью куртку дворника неподалеку от дома. Он вернулся к «Жигулям» и уже не спеша проверил, насколько тщательно спрятан труп. Бросать машину рядом с телом было неразумно, но, прекрасно разбираясь в технике, ездить за рулем Виктор панически боялся. В общем, далеко уехать не получилось. В машине он обнаружил бутылку с водой, умылся, снял номера и закопал их по дороге к автобусной остановке. Само собой, в автобус он сел возле спортивного комплекса. Оставалась одна проблема: Вера. Она знала о Дыбенко, и ее показания могли быть решающими. Брата непременно стали бы подозревать. Допустить этого Виктор не мог. О денежных затруднениях Веры он слышал на похоронах, она жаловалась знакомой, что жизнь ее последнее время катится по наклонной: сначала парикмахерская сгорела, а теперь погибла единственная близкая подруга. О доме в садовом товариществе Виктор тоже знал, был там однажды вместе с Ириной и братом. И после девятого дня явился к Вере, якобы по поручению Одинцова. Брат просит ее приехать, чтобы разобрать вещи Ирины, а еще хотел помочь ей решить проблемы, так сказать, в память о погибшей жене. И опять-таки парень, которого Вера считала слегка не в себе, никаких подозрений у нее не вызвал. Он сделал вид, что звонит брату, и сообщил: они могут отправиться прямо сейчас. Возникни у нее сомнения, сама бы Одинцову перезвонила. Но Вера была далека от этого. Дыбенко исчез, и она к тому моменту склонна была подозревать его, из-за той давней истории считая законченным мерзавцем. Ира с мужем разводиться не спешила, и это могло послужить поводом для ссоры, закончившейся весьма скверно. То, что к убийству причастен Одинцов, знать не знавший, по ее мнению, о любовнике жены, а уж тем более его брат, ей и в голову не пришло. В областной центр они отправились на машине Веры. Когда поравнялись с дорожным указателем товарищества «Парус», Виктор попросил свернуть, ему якобы потребовалось в туалет. Как только машина остановилась, он сделал вид, что собирается выходить, достал пистолет и выстрелил, пользуясь тем, что уже стемнело, а вокруг ни души. Опасаясь встречи со сторожем, он заготовил историю: хозяйка попросила его проверить, все ли в порядке в ее владениях. Думаю, к тому моменту и четвертое убийство Виктора вряд ли бы смутило. Но никакого сторожа в садоводческом кооперативе не оказалось. Сбросив труп в погреб, Виктор загнал машину в гараж и вернулся в город на попутной машине. Пистолет спрятал в кухне, в банке с крупой, брат его хозяйством не занимался, и Витя мог быть уверен, что на глаза он ему не попадется. Пистолет собирался при удобном случае вернуть в квартиру владельца, по его словам, народу там обычно тусовалось много, и Виктора он вряд ли мог заподозрить. То, что Стрельников все это время о пропаже молчал, убежденность в этом лишь подтвердило. Одинцову, хоть он и находился под пристальным вниманием следствия, предъявлять обвинения никто не спешил, и Виктор понемногу успокоился. Даже когда старший брат обратился к нам за помощью, он не насторожился. И только его слова о том, что менты обнаружили в лесу некие доказательства, вывели убийцу из равновесия. И Виктор припустился в лес проверять, надежно ли спрятан труп. За этим делом его и застал Берсеньев.

Услышав все это, следователи долго недоумевали, так и не получив ответа на главный вопрос: зачем он все это сделал? И жена не его, и брату он мог рассказать об измене. Пусть бы тот сам разбирался. И в конце концов утвердились в мысли, что с головой у него непорядок. История эта вновь попала на страницы всех местных газет, и ее примерно неделю активно обсуждали. Потом, как водится, интерес пошел на убыль, и город зажил своей привычной жизнью.

А еще через несколько дней Одинцов появился в нашем офисе с просьбой защищать в суде его брата. Выглядел так паршиво, что словами не передать. Агатка ему отказала по этическим соображениям: в тюрьму Виктор отправился не без моего участия. Признаться, ее отказ меня порадовал, вновь копаться в этой истории не было ни желания, ни сил.

Сцепив руки замком, Одинцов сидел в кабинете сестрицы, уставившись в одну точку. Потом ко мне повернулся.

— Человек, который был с вами… он говорил о нашей матери… — бесцветным голосом начал он. — Это неправда. Не может быть правдой. Вите тогда едва исполнилось пятнадцать…

— У Сергея Львовича иногда бывают странные фантазии, — пожала я плечами, не желая развивать эту тему. Хотя склонна была согласиться с Берсеньевым, а вовсе не с Одинцовым.

— Мой брат серьезно болен, — добавил Геннадий Владимирович. — Только этим я и объясняю… — Так и не договорив, он поднялся и ушел, вызвав у меня вздох облегчения.

Стараниями брата Виктор оказался не в тюрьме, а в психушке. Я не сомневалась: Одинцов сделает все возможное, чтобы он вышел оттуда как можно раньше. Я даже могла представить, как они вновь заживут вдвоем, Гена с чувством вины, которое останется с ним до самого конца, а Виктор… Виктор, скорее всего, так и будет считать, что убивал ради любви к брату. Вряд ли Геннадий отважится еще раз жениться, а если все-таки отважится, то лучше ему сразу отправить младшего брата в заведение с крепкими решетками на окнах.

Одинцова я больше не видела, чему втайне была рада, а вот Ольгу Валерьяновну следовало навестить. Конечно, предстоящая встреча меня пугала: чем я могла ее утешить? Оттого я и откладывала ее, сколько могла, но наконец решилась.

В пятницу вечером, пораньше смотавшись с работы, я купила торт в супермаркете и поехала к ней. Дверь она долго не открывала, я уже начала беспокоиться, но тут лязгнул замок, и я увидела ее, стоявшую на пороге, выжала из себя улыбку и протянула торт.

— Я подумала… — Моя рука так и зависла в воздухе, Ольга Валерьяновна стояла не двигаясь, молча смотрела на меня, и я поспешно отвела взгляд, так и не договорив.

— Наверное, я должна сказать вам спасибо, — произнесла она. — Но… лучше бы я ничего не знала. — И закрыла дверь. А я, немного подождав, побрела к выходу. Никому не нужный торт оставила на скамейке возле подъезда.

Домой я возвращалась пешком, заметила свет в своем окне, и вдруг появилась шальная надежда, но испарилась, едва я вошла и квартиру. С кухни доносились мужские голоса. Димка и Берсеньев. А где этим олухам еще быть в пятницу вечером?

— О, хозяйка явилась! — заорал Димка. — Фенька, давай к столу, водка греется.

Неторопливо сняв пальто и переобувшись в тапочки, я прошла в кухню. Стол ломился от яств, приобретенных в супермаркете. Вереница бутылок на любой вкус. Предусмотрительно: не придется еще раз в магазин бежать.

— Дима, блин, вы не могли бы найти другое место для своих милых посиделок, — съязвила я скорее по привычке.

— Чего сразу Дима-то, — обиделся он. — Серега сказал, у тебя депрессняк. Надо срочно поднять уровень алкоголя в организме. Ты ж должна до потолка прыгать от счастья, что два таких потрясающих мужика жить без тебя уже практически не могут.

— И что в вас такого особенного?

— Горячее сердце, холодный ум и чистые руки, как говаривал один любитель ширнуться.

— Хорошо, что руки успели помыть, — кивнула я. — Сердца ваши мхом поросли, а ума сроду не было.

— Ничего себе, — скривился Димка. — Мы ей комплименты, а она нам гадости. Нет, брат, на свете справедливости.

— Комплиментов я пока еще не слышала.

— Сейчас будут, — заверил он.

Берсеньев пододвинул мне бокал.

— Мартини с водкой, взболтал, но не перемешивал.

— Ну, что, за самую красивую женщину на свете, — поднял Димка свой бокал.

— За единственную, — поддакнул Берсеньев.

— За трепачей и алкоголиков, — хмыкнула я.

— Кто это здесь алкоголики? — засмеялся Ломакин. — Выпиваем исключительно для создания душевной атмосферы.

— Пей уже, — вздохнула я, ну и сама, конечно, выпила.

Вскоре атмосферу и впрямь можно было назвать задушевной. Димка травил анекдоты, мы с Берсеньевым хохотали до слез, а меня потянуло на подвиги, только этим я могу объяснить внезапное желание накормить двух придурков котлетами собственного приготовления.

— Она еще и хозяйственная, — веселился Димка. — Серега, может, нам к ней переехать? Здесь как раз три комнаты. Фенька будет нас кормить от пуза… — Договорить он не успел, входная дверь хлопнула. Ломакин вытянул шею и упавшим голосом сообщил: — Звездец… сестрица пожаловала. Сиганем в окно, пока не поздно?

— Поздно, — сказала Агатка, отличавшаяся исключительным слухом. — По какому поводу застолье? — спросила она, возникая в кухне.

— Так это… праздник, — ответил Димка. — День взятия Бастилии.

— Двоечник. Фимка, купи ему отрывной календарь, будет у человека повод праздновать каждый день.

— Агата Константиновна, — с чарующей улыбкой пропел Берсеньев. — Премного обяжете, если к нам присоединитесь.

Я-то думала, она его пошлет, но сестрица начала расстегивать шубу, подскочивший Берсеньев помог ее снять и джентльменски пододвинул стул.

— Мартини? — спросил задушевно.

— Чего ж мартини. Сегодня пятница. Водки налей, — усмехнулась Агатка.