Художник Джон Мелвилл жил на 58-й авеню, в доме 72, в Нью-Йорке.

Около пятнадцати лет тому назад он получил известность, выставив на одной из нью-йоркских экспозиций картины, за которые был удостоен золотой медали.

Он снимал квартиру у добродушной старушки, мисс Аггор. Мастерская располагалась на самом верхнем этаже и имела большие стеклянные окна, выходившие во двор.

Рядом с мастерской находилась спальня, и, кроме того, в его распоряжении была еще одна комната на первом этаже. Других жильцов в доме не было, и мисс Аггор в свое время сдала ему помещение только потому, что в приобретенном ею доме была мастерская для художника.

Мисс Аггор имела все основания быть довольной своим жильцом. Очень симпатичный, скромный и нетребовательный человек, и даже популярность не испортила его, не сделала тщеславным.

Джон Мелвилл, правда, нередко развлекался вне дома, но в общем вел степенный образ жизни. Отношения с хозяйкой были весьма дружественными, он любил ее почти как родную мать.

Ежедневно она заходила к нему в мастерскую, радовалась его успехам и была в курсе всех его дел.

Они обедали, а иногда и ужинали вместе. У молодого художника не было секретов от хозяйки, за исключением одного.

В течение последнего месяца в мастерской Джона Мелвилла иногда стала появляться какая-то женщина в шляпе с густой вуалью. Когда она звонила в дверь, художник всегда сам спускался вниз и открывал ей. Потом они быстро поднимались в мастерскую, и Мелвилл запирал дверь на ключ.

Мисс Аггор несколько раз мельком видела незнакомку и заметила, что та одевалась очень изящно; но имени ее она не знала.

Лица незнакомки мисс Аггор не могла разглядеть, поскольку оно всегда было закрыто вуалью. Хозяйка, конечно, не преминула спросить художника, кто это такая. Он ответил весьма уклончиво, а когда мисс Аггор повторила свой вопрос, сказал, что это натурщица. Прежде она была богата, а теперь вынуждена зарабатывать позированием и поставила условие никому не называть ее имени, так как не хочет быть узнанной.

Мисс Аггор поверила всему, что сказал Мелвилл, и прониклась сочувствием к незнакомке, которая стала появляться после этого разговора довольно часто. Но хозяйка тщетно пыталась увидеть в мастерской художника картину, для которой позировала незнакомка. В смежной комнате стоял огромный шкаф, где молодой художник хранил свои незаконченные творения, но он был всегда закрыт.

Мисс Аггор очень хотелось увидеть картину с изображением незнакомки, но она не осмеливалась просить художника об этом, пока Мелвилл как-то в разговоре не заметил, что покажет ее, но после завершения и при условии, что она никому о ней не скажет.

В течение всего лета натурщица приходила к Джону Мелвиллу три раза в неделю. Настала осень, а картина все еще не была готова.

Как-то утром, когда художник сидел с мисс Аггор за завтраком, она сказала ему:

— Мистер Мелвилл, раньше вы работали более интенсивно, и я часто поражалась тому, как быстро вы пишете ваши вещи. Но теперь вы работаете уже целое лето! И эта женщина продолжает ходить к вам позировать. Неужели картина еще не закончена?

— Нет, — коротко ответил он, — потребуется еще некоторое время.

Художник казался недовольным и, по-видимому, ему не понравилось, что мисс Аггор завела разговор о таинственной натурщице.

Помолчав немного, он сердито проговорил:

— Я бы охотно уничтожил эту картину!

Старушка широко открыла глаза.

— Почему же? Разве вы не удовлетворены вашей работой?

— Работой-то я доволен, но не натурщицей!

— Я заметила, что в последнее время вы стали бледны и задумчивы! Неужели из-за натурщицы? Может быть, вы в нее влюбились?

В ответ Джон Мелвилл лишь махнул рукой.

Позвонили в дверь. Пришел один из богатых нью-йоркских банкиров, не раз бывавший у Мелвилла. Он поднялся с художником в мастерскую и отобрал несколько картин, заплатив за них большую сумму.

Джон Мелвилл уже мог запрашивать высокие цены, поскольку пользовался известностью.

В тот день он работал мало, вечером куда-то ушел, но вскоре вернулся. В последнее время он постоянно был не в духе.

На другое утро Джон Мелвилл проснулся рано. За завтраком мисс Аггор заметила, что он чем-то сильно расстроен.

Около десяти часов раздался звонок. Судя по тому, как художник заторопился вниз, старушка поняла, что пришла таинственная натурщица.

Мисс Аггор поспешила к двери, но они уже поднялись в мастерскую, и хозяйке опять не удалось разглядеть лица незнакомки.

Дверь мастерской закрылась, щелкнул замок. Мисс Аггор, вздохнув, стала убирать со стола.

— Чувствую, что это знакомство не приведет мистера Мелвилла к добру, — бормотала она, — мне кажется, эта женщина принесет ему несчастье! Только бы он поскорее закончил свою картину!

Потом она взяла шитье и села к окну. Но работа не спорилась. Ее мысли были в мастерской. Мисс Аггор понятия не имела, в каком виде позирует художнику незнакомка, есть ли на ней вообще какой-либо костюм. Она опустила руки на колени и вспоминала минувшее лето, в конце которого между ней и Джоном Мелвиллом постепенно возникло отчуждение. Прежних откровенных бесед не стало, и художник уже не обращался к мисс Аггор со своими сокровенными мыслями, что ее очень огорчало. У мисс Аггор не было близких, все родственники или умерли или проживали далеко, поэтому сердечное отношение к ней молодого художника искренне радовало ее. А теперь все изменилось, и она понимала, что виной этому таинственная натурщица.

Когда художник сообщил мисс Аггор, что натурщица так скромна, что не хочет показывать своего лица и называть своего имени, она осталась очень довольна этим объяснением. Но теперь она чувствовала, что здесь что-то не так.

Сидя у окна, хозяйка провела в раздумьях около часа. Иногда, напрягая слух, она пыталась услышать, что происходит наверху.

Ей никогда не приходило в голову подслушивать у двери мастерской, поскольку это было неприлично. Она ни разу не слышала голоса незнакомки. Лишь однажды, когда та пробегала по лестнице, вдруг раздался ее серебристый смех.

Мисс Аггор насторожилась. Дверь мастерской отворилась и тут же захлопнулась. Потом кто-то осторожно повернул ключ, и на лестнице раздались торопливые шаги.

Подойдя к двери, она увидела проходившую мимо ее комнаты незнакомку.

— Сегодня сеанс уже закончен? — не удержалась мисс Аггор от вопроса.

— Да!

— Вы, кажется, заперли ключом дверь? Но ведь мистер Мелвилл остался в мастерской!

Ответа она не услышала.

Незнакомка быстро спустилась в переднюю и выбежала на улицу, сильно хлопнув парадной дверью. Мисс Аггор замерла в недоумении. Вдруг ее сердце сильно забилось от нахлынувшего страха. По-видимому, что-то случилось! Может быть, между ними произошла ссора? Ведь незнакомка находилась в сильном волнении. Почему она повернула ключ в двери мастерской? Там же остался художник! Как и почему она не позволила ему выйти вслед за ней?

Хозяйка решила серьезно поговорить с молодым художником и убедить его в необходимости порвать знакомство с этой женщиной. Она стала медленно подниматься в мастерскую. Ее тело точно налилось свинцом, какой-то необъяснимый, безотчетный ужас сжимал горло.

Мисс Аггор наконец добралась до мастерской. Постояв немного перед дверью, постучала, затем нажала на ручку.

Дверь была заперта. Она хотела открыть ее, но увидела, что ключа в замке нет. Неужели незнакомка взяла его с собой? Или же художник сам закрылся и вынул ключ?

Она вновь постучала и громко позвала:

— Мистер Мелвилл! Откройте, пожалуйста!

Ответа она не дождалась. Из мастерской не доносилось ни единого звука. Мисс Аггор посмотрела в замочную скважину, но смогла увидеть лишь небольшую часть мастерской.

— Здесь определенно что-то случилось! — вырвалось у нее. — Надо вызвать полицию!

Она еще раз постучала в дверь и позвала художника, но ответа опять не услышала. Тогда мисс Аггор спустилась вниз, и, недолго думая, выбежала на улицу.

Она окликнула проходившего мимо полицейского, изъявившего готовность помочь ей. Он тотчас вызвал слесаря, проживавшего неподалеку, который, захватив свои отмычки, направился к мастерской.

Пока слесарь взламывал дверь, мисс Аггор вся дрожала. Она предчувствовала, что случилось ужасное. И не ошиблась…

Когда наконец замок поддался и слесарь распахнул дверь, все одновременно вскрикнули, увидев потрясающую картину. Около большого окна стоял мольберт с неоконченным портретом женщины в древнегреческом одеянии, лицо которой было вырезано.

У мольберта лежал молодой художник Джон Мелвилл. В его спине торчал кинжал, пронзивший сердце.

Кровь, струившаяся через правое плечо, растекалась по ковру, а потом стекала на пол, образовывая лужу.

В правой руке несчастный художник держал кисть, рядом с ним валялась палитра. Очевидно, он не ожидал нападения сзади.

Мисс Аггор при виде трупа лишилась чувств, и полицейский едва успел подхватить ее. Он посадил мисс Аггор в кресло и обратился к слесарю:

— Я должен сообщить об этом в полицию! Останьтесь пока здесь, но ни к чему не притрагивайтесь!

Слесарь согласно кивнул головой, и полицейский ушел.

Вскоре появился инспектор Мак-Коннел в сопровождении нескольких подчиненных и врача. Весть об убийстве известного художника Джона Мелвилла быстро распространилась по всему Нью-Йорку.

Происшествие показалось инспектору Мак-Коннелу столь странным, что он решил вызвать знаменитого сыщика Ната Пинкертона, и тот не замедлил явиться, зная, что инспектор обращается к нему лишь в случаях интересной и трудной работы.

— Слава Богу, что вы пришли! — воскликнул инспектор. — Теперь это загадочное преступление будет раскрыто.

— Труп обнаружили именно в таком положении? — спросил Пинкертон, сердечно поздоровавшись с инспектором.

— Да. Я не трогал его до вашего прихода!

Сыщик молча взглянул на труп, а потом стал внимательно рассматривать картину. Мак-Коннел все это время не проронил ни слова. Составив суждение о происшедшем, Пинкертон сказал:

— Этого человека убила именно та женщина, которая ему позировала! Она же и вырезала изображение лица, чтобы затруднить расследование!

— Так оно и есть, мистер Пинкертон! — отозвался Мак-Коннел. — Почти все лето она появлялась здесь три раза в неделю в качестве натурщицы. Она всегда приходила, прикрывая лицо вуалью, чтобы мисс Аггор, хозяйка дома, не увидела его. Джон Мелвилл сказал, что эта женщина прежде жила в богатстве, а теперь стыдится зарабатывать себе на пропитание в качестве натурщицы и потому носит густую вуаль. Ее имени он не назвал.

Нат Пинкертон прежде всего отправился к мисс Аггор, которая отказалась подняться в мастерскую, так как не могла видеть труп молодого художника. Ведь она любила Джона Мелвилла почти как сына.

Она рассказала сыщику все, что знала, упомянув также о том, что художник в последнее время часто бывал расстроен и грустен, но ни разу не пожаловался ей.

— Вы никогда не видели лица незнакомки?

— Никогда! Я пыталась заглянуть ей в лицо, но вуаль всегда была так густа, что можно было различить лишь его овал!

— Не приходилось ли вам встречать ее на улице, по дороге к вашему дому?

— Приходилось! Она появлялась всегда из западной части города и всегда шла очень быстро!

— Приезжала она когда-нибудь в карете?

— Нет, всегда шла пешком!

— Меняла ли одежду?

— Нет, неизменно была в одной и той же!

— Опишите мне ее подробно!

— Натурщица носила длинное легкое пальто с черной кружевной оборкой. Оно плотно облегало ее фигуру и выглядело очень дорогим! А на голове всегда была черная шляпа со страусовыми перьями!

— В ее одежде вам ничего не бросилось в глаза?

— Нет, ничего!

— Как она вела себя?

— По улице шла очень гордо, вид у нее был высокомерный! В первое время я ей симпатизировала, поверив, что несчастная женщина действительно вынуждена в силу обстоятельств сама зарабатывать себе на жизнь, но вскоре поняла, что это не так!

— Вы никогда не слышали ее голоса?

— Один раз мне удалось услышать ее серебристый смех. И еще сегодня утром, когда я спросила, окончен ли сеанс, она произнесла «да»!

Когда Нат Пинкертон вернулся в мастерскую, инспектор спросил его:

— Ну что? Показания хозяйки весьма скудны, не правда ли?

Сыщик покачал головой.

— Я так не считаю, — ответил он, — я сделал из слов мисс Аггор довольно много важных выводов!

— Неужели? Каких же?

— Прежде всего, что натурщица — очень хитрая женщина. Она приходила сюда, чтобы ограбить художника.

— Но ведь она ничего не украла?

— Думаю, что вы ошибаетесь! Мисс Аггор сообщила мне, между прочим, что вчера к Джону Мелвиллу заходил богатый банкир и за весьма большую сумму приобрел несколько картин. Я уверен, что у художника не осталось ни гроша.

— Но ведь Джон Мелвилл мог не держать денег в мастерской, а спрятать их в каком-нибудь укромном уголке другой комнаты! — возразил Мак-Коннел.

— Посмотрим, но я сомневаюсь в успехе наших поисков! — заявил Пинкертон. — Натурщица, по-видимому, только и выжидала подходящего случая!

— Вы настаиваете на том, что она все лето ходила сюда только за тем, чтобы при удобном случае ограбить художника?

— Именно!

— Но почему же она медлила? Почему не ограбила его раньше?

— Да потому, что выжидала момент, когда у Джона Мелвилла на руках появится крупная сумма. Он хранил все свои сбережения в банке и брал оттуда лишь понемногу на текущие расходы. А с мелочью она и не думала связываться!

— Расчетливость удивительная, ничего не скажешь! Но почему Мелвилл, работая так долго над последней картиной, даже не закончил ее? Мисс Аггор говорила мне, что те картины, которые принесли ему славу, были написаны им гораздо быстрее!

— Объяснение очень простое: он был влюблен в эту женщину!

— Пожалуй, что так!

— Даже наверняка! Она сумела поймать его в свои сети! И, вероятно, все время болтала с ним, отрывая от работы.

— Конечно, хитро придумано! Но если она очень практична и сообразительна, то могла ведь женить его на себе! Перед ней открывалось блестящее будущее, стань она женой знаменитого художника!

— Вероятно, что-то мешало ей поступить так. Возможно, ее прошлое было запятнано, а если бы она решилась выйти замуж, то ей пришлось бы покаяться! В данной ситуации она сначала разжалобила художника, потом он влюбился в нее, и в итоге все завершилось для него катастрофой.

— Ужасно! Ужасно! — проговорил инспектор. — У меня сердце сжимается при мысли о том, что погиб талант. Этот художник создал бы еще очень много прекрасных картин.

— Да, действительно, ужасно! А теперь я хочу обыскать мастерскую, может быть, удастся найти то, что поможет выяснить личность преступницы!

Пинкертон опустился на колени и стал внимательно осматривать труп, но ничего особенного не обнаружил.

Потом он посмотрел на кинжал, торчавший в спине убитого. Это был старый, довольно дорогой кинжал с позолоченной рукояткой и хорошо отточенным лезвием, как бы специально приготовленным для убийства.

Со слов мисс Аггор было известно, что кинжал не принадлежал художнику, он вообще не держал никакого оружия, поэтому можно было предположить, что его принесла незнакомка.

Пинкертон уже решил отправить труп в морг, но вспомнил о карманах пиджака художника. В них он обнаружил переплетенный в серый холст блокнот с эскизами.

Осмотр мастерской не дал никаких полезных для расследования результатов. В углу лежал костюм натурщицы, он был скомкан, и на нем Пинкертон заметил несколько пятен крови.

Этот костюм, по словам мисс Аггор, принадлежал художнику, который купил его несколько лет тому назад для работы над какой-то другой картиной.

Закончив обыск, Нат Пинкертон попросил мисс Аггор подняться наверх. Она в страхе переступила порог мастерской — места ужасной драмы.

— Незнакомка бывала только здесь? — спросил он.

— Да!

— Вы, наверное, знаете, бывала ли она в комнате Джона Мелвилла, расположенной на первом этаже?

— Нет! Это я знаю точно! Когда она приходила, я всегда была дома!

— Не обратили ли вы внимание на походку незнакомки? У нее легкая походка?

— Да, очень! Я не раз поражалась ее чрезвычайно легкой, плавной походке!

— Она носила ботиночки на резиновой подошве, без каблуков! — уверенно сказал Нат Пинкертон.

— Вот как! — воскликнул Мак-Коннел. — Откуда вы знаете?

— Об этом нетрудно догадаться! — ответил Пинкертон. — Художник много курил, а пепел сбрасывал на пол. На нем и остались отпечатки обуви этой женщины. Они довольно отчетливо видны, если присмотреться внимательно!

— И все же я не понимаю! Она ведь носила дорогую и изящную одежду, грубые ботиночки никак не соответствовали ее платью!

— Да почему же? Есть очень дорогая обувь такой модели.

— Но что нам дают отпечатки ее обуви?

— Видите ли, я полагаю, что они дают ключ к разгадке ее настоящей профессии! — ответил сыщик.

— Как так?

— Мне кажется, она выступает на сцене кафе-шантана в качестве эквилибристки или чего-то в этом роде!

— Пожалуй, это возможно! Подобные артистки всегда носят такие ботиночки! — согласился Мак-Коннел.

— Ну, вот! А так как женщина, не имеющая ничего общего со сценой, не станет носить их, то становится ясно, чем занималась преступница в то время, когда она не позировала художнику!

— Совершенно верно! — возбужденно воскликнул инспектор. — Это уже большой шаг вперед в нашем расследовании!

— Джон Мелвилл решительно не подозревал ничего дурного. Он работал над картиной, пока она надевала древнегреческий костюм. А потом эта женщина подкралась сзади и нанесла ему смертельный удар!

— Но все же, по-видимому, в последнее время он кое-что стал замечать в ее поведении, иначе бы не грустил так!

— По всей вероятности, она наговорила ему много неприятного, чем сильно расстроила его. Но об этом мы узнаем подробно, когда она будет сидеть за решеткой!

Мак-Коннел, волнуясь, ходил по комнате.

— Очень печально, что картина пострадала! — проворчал он. — Если б у этой женщины не возникла коварная мысль вырезать изображение лица на холсте, мы наверняка очень скоро смогли бы поймать ее! Вряд ли есть эскизы к картине, ведь художник старательно оберегал натурщицу от посторонних глаз!

Нат Пинкертон, улыбнувшись, сел в кресло и вынул из кармана блокнот с эскизами.

— Однако не забывайте, мистер Мак-Коннел, что черты лица любимой женщины преследуют мужчину всюду! Я уверен, что Джон Мелвилл любил натурщицу и постоянно думал о ней. Таким образом, какие бы женские головки художник не рисовал, он невольно видел натурщицу перед собой.

Нат Пинкертон открыл блокнот — там были наброски больших картин и… несколько эскизов с изображением женских головок.

— Вот, посмотрите, мистер Мак-Коннел, — воскликнул знаменитый сыщик, — все они почти одинаковы, в лицах проглядывают схожие черты! Я готов пойти на какое угодно пари, что это черты лица преступницы! Они наверняка помогут нам опознать убийцу. Вот взгляните сюда: вы видите эскиз с изображением гречанки, приносящей жертву Зевсу! Возможно, что у преступницы такая же высокая прическа. Да и линии выреза на картине подтверждают это. Ясно, что волосы у натурщицы не были распущены. Я полагаю, что мы не ошибемся, если придем к выводу, что этот эскиз сделан с женщины, убившей Джона Мелвилла.

Инспектор пожал плечами.

— Ваше предположение небезосновательно, но все же мне оно представляется довольно шатким!

— Вы можете думать что угодно, мистер Мак-Коннел! А я намерен взять блокнот с собой, чтобы увеличить этот эскиз для розысков! Пожалуй, мистер Мак-Коннел, в ближайшие сутки я приведу преступницу в ваш кабинет!

Убрав блокнот Джона Мелвилла, сыщик распрощался, а инспектор погрузился в глубокое раздумье. Предположения Пинкертона казались ему слишком смелыми, и все же он согласился с ними, поскольку знал, что знаменитый сыщик ошибается очень редко.

Спустя два часа несколько помощников сыщика отправились на розыски артистки, имея при себе копию эскиза с изображением гречанки, поскольку, как считал Пинкертон, это поможет опознать артистку, позировавшую Мелвиллу.

Они разошлись по всему городу. Самых опытных Пинкертон отправил в наиболее опасные места.

Мориссону и Бобу Руланду он поручил обследовать отдаленные авеню Бовери и Китайский квартал. Задача была не из легких. Молодые сыщики оделись в поношенные костюмы и загримировались под бродяг, каких немало в Нью-Йорке.

Боб шел по левой стороне Бовери, останавливаясь перед кафе-шантанами и маленькими театрами. Если на стенах не были вывешены афиши с портретами артистов, он входил в вестибюль и рассматривал их там.

Около половины седьмого Боб оказался у кафе-шантана, посетителями которого были преимущественно моряки.

Он знал это место, так как бывал здесь по служебным делам.

Над дверью висел красный фонарь с вывеской «Театр Тедерса», а стены здания пестрели афишами с анонсами.

Руланд остановился и стал внимательно рассматривать фотографии. Вдруг он замер, увидев красивую головку с высокой прической, а под ней подпись: «Мисс Элеонора Талланд, гимнастка, работающая на трапеции».

Внешний вид ее показался сыщику знакомым.

Он осторожно вынул из кармана копию эскиза и довольно улыбнулся. Потом прошел в ближайшее телеграфное отделение и отправил Нату Пинкертону телеграмму следующего содержания: «Нашел. Элеонора Талланд. Театр Тедерса. Боб». Начальник был оповещен!

Он вернулся в кафе-шантан, прошел в бар, небрежно держа сигару во рту.

Зал был пуст. Бармен дремал за стойкой. Боб ударил по столу так, что запрыгали стопки.

— Эй вы там! Что за безобразие! Неужели некому обслужить? И почему нет никого?

— Все придут к началу представления, к восьми часам! Сейчас они сидят в трактире Маклана!

— А по какому случаю?

— Да ничего особенного! Одна из артисток решила угостить своих друзей и завсегдатаев театра, вот все и пошли туда! Не знаю, что будет сегодня на сцене, если они там перепьются!

— Что, богатое угощение?

— Еще бы не богатое! Элеонора заявила, что не пожалеет нескольких сот долларов! Вероятно, она нашла зажиточного поклонника, с которого берет деньги оптом! Ее жалованья на такие выходки не хватит!

— Ага, значит угощает красавица Элеонора! Надо будет заглянуть в трактир Маклана и посмотреть, что там делается! Должно быть, дым стоит коромыслом!

— Идите! Но будьте осторожны, иначе они напоят вас так, что вы не найдете дорогу домой!

Боб вышел на улицу.

Он знал трактир Маклана. Прежде это было приличное место, но в последнее время порядочные люди сюда заходить перестали. После того, как трактир перешел в другие руки, его стали посещать подозрительные личности, с которыми достойная публика не хотела иметь ничего общего.

Трактир находился неподалеку, и через две минуты Боб был уже там. Пока он спускался по длинной лестнице, до него все время доносился оглушительный шум.

Боб открыл дверь и невольно отпрянул назад от резкого запаха дыма и винных паров.

Он оказался в довольно большом зале с низкими потолками. За накрытым посередине столом, уставленным многочисленными бутылками и стоиками, сидели человек двадцать.

Стоял невообразимый гам, все уже успели перепиться. Большинство представителей обоих полов были одеты довольно прилично, но вели они себя крайне вызывающе, с сознанием превосходства над всеми остальными посетителями трактира.

Были среди них несколько человек в простой одежде, завсегдатаев «Театра Тедерса», — Элеонора Талланд пригласила на свое торжество и таких.

Она сидела во главе стола. На ней было серое манто, а под ним виднелось трико для вечернего выступления. Предполагалось, что пиршество продлится до начала представления.

Элеонора обладала своеобразной красотой.

Боб сразу узнал ее, благодаря эскизу Джона Мелвилла.

Когда молодой сыщик появился, раздались возмущенные крики:

— Это еще кто? Что ему нужно? Эй, хозяин, откуда взялся этот новичок?

Боб не спеша подошел к бару и спросил хозяина трактира:

— Эй, Маклан, имею ли я право войти сюда и попросить виски?

— Несомненно!

— Отлично! В таком случае, скажи им, чтоб не орали. Ведь я их не трогаю.

Один из завсегдатаев трактира, Сэм Баркер, здоровенный малый, подбежал к нему и заревел:

— Что такое? Ты хочешь, чтоб мы молчали? Прикуси свой язык, а не то…

Он замахнулся рукой, но Боб с поразительной ловкостью ударил его кулаком в подбородок так, что Сэм упал, опрокинув при этом несколько стульев.

Воцарилась мертвая тишина…

Но Сэм Баркер был настолько сильным, что смог подняться и вынуть нож. Причем проделал он все это с диким ревом.

— Отдай нож! — крикнул Боб и, подскочив к своему противнику, быстрым движением выхватил оружие.

Увидев, что Сэм собирается вновь вступить в драку, Боб спокойно произнес:

— Советую тебе сесть на место и вести себя тихо, иначе я серьезно проучу тебя!

Молодой сыщик подошел к стойке и выпил виски. Сэм Баркер так испугался, что всю его агрессивность как рукой сняло.

Элеонора, сверкая глазами, следила за происходящим. Когда драка кончилась, она позвала Боба:

— Подойдите сюда, молодой человек! Будьте моим гостем! Вы молодец! Повеселитесь же с нами!

Будь на месте Боба Нат Пинкертон, он бы непременно заподозрил Элеонору в хитрости и стал ждать проявления какого-нибудь коварства с ее стороны. Нат Пинкертон, согласившись сесть за стол, был бы начеку. А Боб, приняв приглашение, забыл об осторожности. Ему хотелось услышать о себе приятное, и потому он быстро сел рядом с Элеонорой.

Она похлопала его по плечу и сказала:

— Вот такие, как ты, мне нравятся! Можешь пойти со мной в театр, денег за билет с тебя не возьмут.

— Весьма рад, — ответил Боб, сделав вид, что влюбился в артистку, — мне очень повезло!

— На, пей! Я хочу оказать тебе честь, которой сегодня не удостоился никто! Пей из моей стопки!

Присутствующие еще не пришли в себя после недавней драки. Некоторые, приняв сторону пострадавшего, по-видимому, настроились наказать Боба за его дерзость. А тут еще Элеонора так явно стала оказывать ему знаки внимания, что еще больше настроила многих против Боба.

Раздался гул недовольства, но так как пирушка оплачивалась Элеонорой, то смельчаков начинать с ней ссору не оказалось.

Но когда Боб взял из ее рук стопку, Сэм Баркер опять вскочил:

— Не смей, — заревел он, вне себя от ярости, — я убью тебя, если ты будешь пить из ее стопки!

Элеонора властно крикнула:

— Сиди смирно, Сэм Баркер! Мой новый друг будет пить из моей стопки, и никто не посмеет помешать ему.

А Боб тоже заявил:

— Да, я буду пить из стопки Элеоноры! Пусть попробует кто-нибудь помешать мне в этом!

Баркер дико заревел, когда Боб опрокинул стопку. Он отодвинул стул и хотел броситься на него, но тут произошло неожиданное. Боб стал падать, теряя сознание, однако он успел сообразить, что попался в ловушку и что артистка чем-то отравила его.

Глухо застонав, он упал, лишившись чувств. Элеонора громко расхохоталась и крикнула Баркеру:

— Теперь ты доволен?

Сэм Баркер подошел к Бобу, пнул его ногой и спросил:

— Что с ним, он умер?

— Нет, — сказала Элеонора, — только лишился чувств! Наблюдая за ним, я почти сразу поняла, что он сыщик, а этих проныр я терпеть не могу! Вот почему я дала ему этот напиток! Теперь он беспомощен и находится в моей власти, и я его так просто не выпущу!

Послышался общий гул одобрения. Никто из присутствующих не мог похвастаться чистой совестью и благородством, поэтому шутка, сыгранная Элеонорой, всем чрезвычайно понравилась.

— Действительно ли он сыщик? — спросил кто-то.

— Выверни его карманы! — приказала Элеонора Сэму Баркеру.

Тот опустился на колени и стал вытаскивать все, что было в них. Под торжествующие вопли всей компании он достал два револьвера, карманный фонарик, связку отмычек, хорошо отточенный ножичек, наручники и другие предметы, являющиеся обычной принадлежностью сыщиков.

Иного уже не требовалось, чтобы понять, кто такой Боб.

Вдруг Сэм Баркер неожиданно вытащил из кармана сыщика какой-то снимок. Элеонора быстро взяла его и вздрогнула, узнав на нем себя.

Не было никаких сомнений, что сыщик разыскивал именно ее. На лице Элеоноры появилось жестокое выражение, глаза засверкали, она сжала кулаки и что-то прошипела сквозь зубы.

— Что с ним делать дальше? — раздался вопрос.

— Я вынесу его отсюда, — отозвался Сэм Баркер, — оставлю на каком-нибудь пустыре, пусть там и приходит в себя. Вряд ли он вспомнит, что с ним произошло, а если и вспомнит, то ничего не сможет сделать, так как не найдет ни одного свидетеля.

Почти все одобрили этот план, никто не хотел, чтобы Бобу нанесли более серьезный вред.

Но тут заговорила Элеонора:

— Нет, я требую другого! Вы должны его связать и вставить кляп, потом засунуть в мешок в таком положении, чтобы никто не смог догадаться, что в этом мешке, и отнести его в мою уборную. Я с ним хочу серьезно поговорить и свести счеты, как только он придет в себя.

— Это, пожалуй, приведет к неприятностям, — возразил кто-то.

— Глупости! Если вы не выдадите меня, никто об этом не узнает.

— Конечно, не выдадим!

— Ну так вот, за работу! Я получу огромное удовольствие от беседы с этим пронырой. Тот, кто мне поможет, получит пять долларов.

Все бросились к Бобу. За пять минут молодого сыщика связали, заткнули ему рот большим платком, а потом завернули его в толстую парусину и обмотали воровками. Получился большой бесформенный куль.

Двое подняли его и потащили, и когда они шли по улице, никто из прохожих не догадывался, что находится в этом большом куле.

В «Театре Тедерса» его бросили на пол в уборной Элеоноры, находившейся за сценой.

Каждый из участников пирушки дал ей твердое обещание никому не рассказывать о происшествии в трактире, после чего преступница осталась наедине с сыщиком.

Нат Пинкертон целый день провел в поисках женщины, изображенной на эскизах художника. Он вернулся домой около восьми вечера и нашел телеграмму Боба.

Нат Пинкертон, конечно, немедленно отправился в «Театр Тедерса» — в костюме матроса, поскольку знал, что там бывают моряки.

Рассмотрев у входных дверей афиши, Пинкертон увидел снимок артистки Элеоноры Талланд и убедился в ее сходстве с натурщицей.

Немного покачиваясь, развалистой походкой, он вначале прошел в помещение, где находился бар.

У стойки он увидел двух артистов, уже хвативших через край.

Нат Пинкертон потребовал виски и, потягивая его с безразличным видом, стал внимательно слушать, что они говорят.

Один из артистов, атлет, работавший с тяжелыми гирями, сказал:

— Я многое отдал бы, если б мог посмотреть, что Элеонора с ним сделает!

— Это может стоить тебе весьма дорого, — ответил другой, — она начеку. Раньше окончания представления она вряд ли предпримет что-либо. Я уверен, что она не будет с ним церемониться.

— Этот легавый должен получить по заслугам! — ответил атлет.

Артисты говорили шепотом, но Нат Пинкертон слышал каждое слово и делал соответствующие выводы.

Он был уверен, что Боб не преминул бы дать о себе знать, если б имел такую возможность. Вероятно, с ним случилось что-то серьезное, если он этого не сделал.

Однако о том, где может находиться Боб, безусловно, попавший в сети артистки-преступницы, Пинкертон мог только догадываться.

Он решил пробраться за кулисы и разыскать Элеонору Талланд. Пинкертон понял из разговора артистов, что Элеонора не собиралась расправляться со своим пленником во время представления, она решила это сделать позже, а значит Боб где-то здесь.

Пройти за кулисы было нелегко, поскольку посторонним лицам вход туда был, безусловно, воспрещен.

Сцена театра была небольшой, поэтому пробраться через нее так, чтобы никто из артистов и рабочих не заметил, было довольно трудно.

Нат Пинкертон, заранее все хорошо продумав, принял необходимые меры предосторожности. Прежде чем войти в здание театра, он попросил своего помощника Мориссона незаметно встать у дверей. Кроме того, на улице находились полицейские, которые, по установленному сигналу, должны были прийти сыщику на помощь.

Мориссон появился в театре чуть раньше Ната Пинкертона.

Зал был полон, ни единого свободного места. Уже прошли первые номера представления, когда Нат Пинкертон стал медленно продвигаться между столиками к сцене. Добравшись до окна, открытого для проветривания зала от табачного дыма, он остановился.

Правее занавеса сыщик увидел дверь, к которой вела лестница в несколько ступенек. Пинкертон понял, что здесь он не сможет незаметно пройти за кулисы, поскольку рядом с дверью стоял пожарный, а напротив окна за столиком сидели несколько моряков.

Сыщик внимательно посмотрел на открытое окно и решил, воспользовавшись им, незаметно исчезнуть из зала, а потом через другое окно пробраться за кулисы.

Нат Пинкертон сел на подоконник и выглянул наружу. Он находился около одной из деревянных колонн, поддерживающих галерею. Зал во время представления едва освещался, и никто не заметил сидевшего на подоконнике матроса.

Сыщик осторожно распахнул пошире окно и незаметно вылез, оказавшись в каком-то маленьком дворике.

Он огляделся и не обнаружил ворот. Видимо, это было всего лишь пространство между строениями. В траве валялись битые стекла, пустые жестянки и прочий мусор, выброшенный из окон. Нат Пинкертон посмотрел на здание театра. Там, где находилась сцена, из небольших окон струился свет.

Нат Пинкертон решил вскарабкаться к ним.

Здесь его никто не мог заметить.

Он прикрепил к ногам железные шипы, а поскольку кирпичная стена была ветхой и рыхлой, взобраться по ней не составляло труда, и вскоре он был у цели.

Таким образом он добрался до нижних окон на высоте пяти метров. Заглянув в одно из них, сыщик увидел закулисное помещение, в котором находились люди. Чтобы его не заметили, он быстро отпрянул от окна.

Стало быть, здесь нельзя пробраться за кулисы. Нат Пинкертон тихо продвинулся к другому окну, расположенному несколько правее и чуть выше.

Работа была не из легких: хотя ногами сыщик упирался крепко, но руками не за что было уцепиться, и он чуть не сорвался.

Наконец Нат Пинкертон достиг другого окна, которое было распахнуто, заглянул в него и едва не вскрикнул.

Он увидел артистку Элеонору Талланд. Эта красавица стояла посередине своей уборной в одном трико, предназначенном для сцены, и со злорадной улыбкой смотрела на лежавший в углу большой куль, из которого торчала голова Боба Руланда.

Нат Пинкертон застыл в недоумении, но быстро опомнившись, стал наблюдать за происходящим в уборной Элеоноры.

Артистке и в голову не могло прийти, что за окном кто-то есть. Элеонора приблизилась к Бобу и вынула кляп.

— Ну что, — спросила она, — пришли в себя?

— Как видите, — ответил Боб.

Глаза его бегали по сторонам, поэтому он быстро заметил Пинкертона, старательно подававшего ему знаки. Увидев своего начальника, Боб расхохотался и сказал:

— Что за глупые шутки, мисс Талланд? С какой целью вы меня так крепко связали и превратили в куль? Может быть, решили сыграть со мной какой-нибудь номер на сцене?

Она сверкнула глазами и спросила:

— Вы сыщик?

— Да! Ну и что?

— И вы преследуете меня?

— Почему вы задаете такие вопросы? Разве за вами нет никакой вины?

— Я нашла у вас копию эскиза с изображением женщины, похожей на меня.

— И поэтому вы решили, что я вас преследую? Преклоняюсь перед вашей необыкновенной догадливостью, мисс Талланд!

Элеонора побледнела и воскликнула:

— Я с вами не намерена шутить! Если вы думаете, что вам удастся улизнуть, то вы сильно ошибаетесь.

— Я не только думаю так, но твердо убежден в этом! — ответил Боб.

— Вы, наверное, считаете, что у меня не хватит смелости уничтожить своего врага? Ошибаетесь!

Боб презрительно улыбнулся.

— Будьте добры, объясните, как вы укокошите меня? — спросил он.

— Очень просто. На вашу шею я надену петлю и буду ее затягивать, пока вы не задохнетесь. Потом куль, в котором вы находитесь, уберут отсюда и бросят в реку, привязав к нему тяжелый груз.

— Недурно! — отозвался Боб. — Но только вам не удастся это сделать. Впрочем, интересно узнать, почему вы не хотите использовать ваше привычное оружие — кинжал? Ведь несчастного художника Джона Мелвилла вы убили именно им!

Она стала бледной, как полотно, но быстро взяла себя в руки, бросилась к Бобу и начала трясти его.

— С чего вы взяли? Как вы смеете утверждать это! — закричала она.

— Я знаю это точно! — ответил он. — Вы, между прочим, совершили очень жестокое убийство. Какая подлость — подкрасться к художнику сзади, когда он творит, и вонзить в его спину кинжал.

— Молчать! — крикнула она, вне себя от ярости. — Теперь я тем более с вами должна покончить! И никто не сможет помешать этому! Через несколько минут мой выход на сцену, но когда я вернусь, настанет ваш смертный час! Приготовьтесь к этому!

— Хорошо, — безразлично ответил молодой сыщик, — но разрешите вас спросить, Элеонора, не случалось ли вам когда-нибудь ошибаться в своих расчетах? Ни разу? Смею заверить вас, что теперь вы ошибаетесь.

Она недоуменно посмотрела на него, а потом расхохоталась.

— Вы, видимо, решили запугать меня, но это вам не удастся сделать! Я не дам вам ни малейшей возможности уйти отсюда. Меня трудно запугать, сколько бы вы ни угрожали.

— Но все же сознайтесь, что вы убили молодого художника!

Она помолчала немного, потом лицо ее исказилось, и она, злорадно улыбаясь, сказала:

— Да, да! Я его убила. Пронзила кинжалом! И нисколько не жалею об этом! Но вы единственный человек, которому я призналась в этом, и скоро умолкнете навсегда, и никто не узнает, что я убила его!

— Вы сущий дьявол! — воскликнул Боб. — А куда вы спрятали вырезанный вами кусок холста с изображением лица женщины, похожей на вас?

Элеонора показала на свои ботиночки — они были без каблука, на резиновой подошве, — потом прибавила:

— Этот кусочек холста я сожгу сегодня же ночью!

В этот момент раздался резкий звонок, вызывавший артистку на сцену. Элеонора прошла к двери и сказала:

— Я, выполнив свой номер, вернусь и покончу с вами!

Она вышла, и тут же из окна появился Нат Пинкертон.

— Милости просим, — смеясь, проговорил Боб, — вот будет штука! Я с нетерпением жду развязки.

— Я слышал весь ваш разговор, — произнес Нат Пинкертон и начал развязывать веревки, которыми был опутан его помощник.

— Они завернули меня в какую-то тряпку, — смеялся Боб, — вероятно, чтобы мне было тепло.

Затем он быстро рассказал, что с ним произошло. Развязав Боба, Пинкертон дал ему револьвер и сказал:

— А теперь мы им устроим такое представление, какого они никогда еще не видели! Пойдем!

Нат Пинкертон тихо открыл дверь, и они спустились по деревянной лестнице.

Поскольку было довольно темно, им удалось незаметно проникнуть за кулисы.

Элеонора Талланд исполняла свой коронный номер на трапеции, которая находилась под самым потолком. Время от времени раздавались шумные аплодисменты: у актрисы было много поклонников.

Закончив свой самый сложный номер, Элеонора сидела на трапеции, и, благодарно кивая головой, посылала зрителям воздушные поцелуи. Затем она схватилась за веревку, висевшую рядом с трапецией, и стала спускаться вниз.

Вдруг за кулисами раздался пронзительный свист, за ним последовал другой — уже из бара.

Элеонора Талланд, спустившись наполовину, испуганно вздрогнула и невольно замерла. Но потом быстро соскользнула вниз.

Как только она коснулась пола, на сцене появились Нат Пинкертон и Боб Руланд.

С револьверами в руках они подошли к артистке. Аплодисменты прекратились, а когда раздался полицейский свисток, зрители пришли в изумление.

— Элеонора Талланд! — громко произнес Нат Пинкертон. — Именем закона вы арестованы!

Она посмотрела на сыщика, потом на Боба и упала без чувств. Среди публики поднялась суматоха, несколько мужчин с револьверами бросились на помощь артистке.

Но полицейский свисток был услышан Мориссоном, находившимся возле театра, и возымел свое действие.

В зале появились полицейские. Элеонора Талланд, немного придя в себя, хотела бежать, но у нее не хватило сил, и она, пошатнувшись, снова упала. Нат Пинкертон подхватил ее, а Боб побежал в уборную и принес ей пальто и шляпу.

Элеонору под конвоем вывели из зала, и через некоторое время она уже сидела в камере следственной тюрьмы.

В ее ботиночке был обнаружен кусок холста, вырезанный из картины Джона Мелвилла. Кроме того, у нее был найден ключ от мастерской художника.

Элеонора Талланд была вынуждена сознаться во всем. Действительно, она разыгрывала перед Джоном Мелвиллом бедную, покинутую мужем женщину.

Художник страстно полюбил ее, и чувство это не угасло даже тогда, когда он понял, что она обманывает его. Джон Мелвилл ничего от нее не скрывал, и Элеонора знала, что он выгодно продал несколько картин и вырученные за них деньги находятся в мастерской.

Эта доверчивость и погубила бедного художника.

Суд приговорил преступницу к смертной казни, и она закончила свою жизнь на электрическом стуле.