Варшава, Польша

Понедельник, 28 апреля 1941 года

08 ч 15 мин

Полтора года назад здесь, на двери, он видел другую, польскую фамилию и, по всей вероятности, должность сотрудника и название какого-то польского правительственного органа. Но Польша больше не принадлежала полякам, и фамилию грубо вымарали черной краской. На секунду замерев перед дверью, Эрих Кэмпффер силился вспомнить ту, прежнюю фамилию. Не то чтобы это очень его занимало, а скорее для тренировки памяти. Теперь же на двери висела аккуратная табличка из красного дерева и лишь по краям кое-где проступала краска: «Оберфюрер СС В. Хоссбах. Департамент рас и перемещения населения. Варшавский округ».

Он задержался, чтобы собраться с мыслями. Интересно, зачем его вызвал Хоссбах? Да еще в такую рань. Тревога не проходила, и он злился на себя за это. Вряд ли хоть кто-нибудь в СС, независимо от того, насколько прочным было его положение, даже такой, как он, делающий головокружительную карьеру офицер, мог бы остаться равнодушным к срочному вызову к начальству.

Кэмпффер еще раз вздохнул, чтобы справиться с волнением, и вошел в приемную. Капрал, исполнявший обязанности секретаря генерала Хоссбаха, вскочил по стойке «смирно». Он был новичком и не знал Кэмпффера, что тот сразу заметил. Вполне понятно, если принять во внимание, что весь прошлый год Кэмпффер служил в Освенциме.

— Штурмбаннфюрер Кэмпффер, — бросил он, предоставив юнцу самому делать вывод.

Капрал повернулся и пошел докладывать. Мгновенно вернувшись, он сказал:

— Оберфюрер Хоссбах ждет вас, господин штурмбаннфюрер.

Кэмпффер прошел мимо капрала в кабинет Хоссбаха и увидел последнего сидящим на краю письменного стола.

— А, Эрих! Доброе утро! — непривычно радушно приветствовал его Хоссбах. — Хотите кофе?

— Нет, благодарю, Вильгельм.

До этого момента он мечтал о чашке кофе, но слащавая улыбка Хоссбаха насторожила его, и у него пропала всякая охота пить кофе.

— Ну, нет так нет. Но по крайней мере, снимите шинель и располагайтесь поудобней.

Уже наступил апрель, но в Варшаве было еще холодно, и Кэмпффер носил длинную зимнюю эсэсовскую шинель. Медленно сняв ее, а также и фуражку, Кэмпффер задержался у вешалки, чтобы Хоссбах мог оценить его фигуру. Хоссбах был тучный, лысеющий мужчина, разменявший шестой десяток, лет на десять старше Кэмпффера, обладавшего великолепной мускулистой фигурой и копной светлых волос — как у юнца. К тому же карьера Эриха Кэмпффера стремительно шла вверх.

— Кстати, поздравляю с повышением и новым назначением. Местечко в Плоешти весьма тепленькое.

— Пожалуй. — Кэмпффер придерживался нейтрального тона в разговоре. — Очень надеюсь, что оправдаю оказанное мне Берлином доверие.

— Уверен, что оправдаете.

Кэмпффер прекрасно понимал, что добрые пожелания Хоссбаха столь же чистосердечны, как и обещания, данные им польским евреям перед депортацией. Хоссбах и сам не прочь был попасть в Плоешти, и каждый эсэсовский офицер мечтал о таком назначении. Возможностей для продвижения по службе и личного обогащения у коменданта главного концентрационного лагеря Румынии было великое множество.

В огромной бюрократической машине, созданной Генрихом Гиммлером, где шла непрерывная борьба за выгодные места, когда каждый пытался подсидеть того, кто выше, одновременно стараясь не дать снять себя самого тому, кто ниже по положению, и речи не могло быть о такой вещи, как искреннее понимание успехов коллеги.

В последовавшей за этим напряженной тишине Кэмпффер бесцельно изучал стены кабинета и с трудом сдержал ехидную усмешку, заметив на обоях более светлые квадраты и прямоугольники там, где раньше висели благодарности и дипломы бывшего хозяина. Хоссбах не стал делать ремонт, желая показать, что человеку, поглощенному выполнением задач, поставленных перед СС, некогда заниматься подобной ерундой. Совершенно откровенная игра на публику. Кэмпфферу не требовалось демонстративно подчеркивать преданность СС, он действительно тратил все время на укрепление своего положения в этой организации.

Он сделал вид, что внимательно рассматривает карту Польши, где цветными булавками были обозначены места расположения лагерей, в которых содержались нежелательные для рейха элементы. Для ведомства Хоссбаха последний год был весьма напряженным, ведь это именно через него все еврейское население Польши переправлялось в «поселение», расположенное рядом с железнодорожным тупиком в Освенциме. Воображение Кэмпффера уже рисовало ему будущий офис в Плоешти с картой Румынии на стене, которую он собственноручно утыкает булавками. Плоешти… Несомненно, за столь ласковым приемом, оказанным ему Хоссбахом, что-то кроется. Где-то произошел сбой, и Хоссбах не преминет воспользоваться последними днями своего главенствующего положения, чтобы подложить ему, Эриху Кэмпфферу, свинью.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил наконец Кэмпффер.

— Не мне лично, а уже вышестоящему командованию. Видите ли, в настоящий момент у нас в Румынии возникла маленькая проблема, можно сказать, некоторое неудобство…

— В самом деле?

— Да. Одно небольшое армейское подразделение, дислоцированное в Альпах севернее Плоешти, несет потери, вероятнее всего связанные с действиями местных партизан. Тамошний командир просит разрешения на передислокацию.

— Но ведь это чисто армейские дела. — Кэмпфферу явно не нравился поворот событий. — К деятельности СС не имеет никакого отношения.

— И тем не менее, — Хоссбах повернулся и взял со стола какую-то бумагу, — по приказу Главного командования дело передано в департамент обергруппенфюрера Гейдриха, поэтому вполне логично передать этот документ вам.

— Почему именно мне?

— Офицер, о котором идет речь, — тот самый капитан Клаус Ворманн, на которого вы обратили мое внимание около года назад в связи с его отказом вступить в партию.

Кэмпффер позволил себе слегка расслабиться.

— И поскольку я буду в Румынии, мне и предстоит с этим разбираться?

— Вот именно. За год пребывания в Освенциме вы, должно быть, не только приобрели навыки образцового коменданта концлагеря, но и научились там способам борьбы с местными партизанами. Уверен, что поставленную перед вами задачу вы решите быстро.

— Могу я увидеть документы?

— Конечно.

Кэмпффер взял протянутый ему лист бумаги и прочитал написанные там две строки. Затем перечитал их снова.

— Расшифровка правильная?

— Да. Мне самому написанное показалось несколько странным, поэтому я перепроверил. Все точно.

Кэмпффер снова перечитал донесение:

— «Прошу немедленной передислокации. Нечто убивает моих людей».

Тревожный документ. Кэмпффер знал Ворманна еще с Первой мировой войны, и в его представлении тот был одним из величайших упрямцев на земле. Даже теперь, в новой войне, будучи офицером рейхсвера, Ворманн неоднократно отказывался вступать в партию, несмотря на оказываемое на него давление. Он ни за что не согласился бы изменить раз принятое решение, стратегическое или любое другое. Должно быть, случилось что-то действительно из ряда вон выходящее, раз он вынужден просить о передислокации. Но больше всего Кэмпффера обеспокоила лексика, использованная в донесении. Ворманн всегда выражал свои мысли четко и грамотно, он знал, что его донесение пройдет через множество рук при передаче и расшифровке, и явно пытался донести что-то очень важное до Ставки, не вдаваясь при этом в детали.

Но что именно? Почему Ворманн так неопределенно пишет «нечто убивает»? Он явно имеет в виду действия человека, тогда почему «нечто»?

Убивать, конечно, могло и животное, и яд, и стихийное бедствие, но тогда Ворманн, несомненно, написал бы «кто-то» или «что-то».

— Думаю, не стоит напоминать вам, — продолжал тем временем Хоссбах, — что Румыния является скорее союзным государством, чем оккупированной территорией, поэтому необходимо соблюдать определенный такт.

— Я прекрасно отдаю себе в этом отчет.

Некоторого такта требовало и общение с самим Ворманном. У Кэмпффера уже давно был на него зуб.

Хоссбах попытался улыбнуться, однако улыбка, по мнению Кэмпффера, получилась скорее плотоядной.

— Все мы здесь, в Департаменте рас и перемещения населения, включая и генерала Гейдриха, будем с большим интересом следить, как вы справитесь с этим, перед тем как приступите к исполнению своих обязанностей в Плоешти.

Легкое ударение на слове «перед» и небольшая пауза перед этим не ускользнули от внимания Кэмпффера. Хоссбах явно собирался превратить эту неожиданную прогулку в Альпы в испытание огнем. Кэмпффер должен был прибыть в Плоешти через неделю, и если он за это время не разберется с проблемой Ворманна, могут возникнуть сомнения: а тот ли он человек, который способен руководить лагерем в Плоешти? В желающих попасть на его место недостатка не будет.

Побуждаемый вдруг возникшим сознанием срочности, он резко встал и надел шинель и фуражку.

— Особых проблем не предвижу. Немедленно отбываю туда с двумя группами из спецподразделения. Если не возникнет задержки с транспортом, мы можем прибыть туда уже сегодня к вечеру.

— Превосходно! — воскликнул Хоссбах, подняв руку в ответном приветствии.

— Двух групп вполне хватит, чтобы разобраться с несколькими партизанами, — сказал Кэмпффер, поворачиваясь к двери.

— Более чем достаточно, я уверен.

Штурмбаннфюрер СС Кэмпффер не услышал прощальной реплики своего начальника. В его мозгу звучали другие слова: «Нечто убивает моих людей».

Перевал Дину, Румыния

Вторник, 22 апреля

12 ч 08 мин

Длинных дней здесь не бывает ни в какое время года, думал Ворманн, глядя на горные вершины, возвышающиеся на добрых тысячу футов по обе стороны перевала. Солнце описывает дугу под углом градусов тридцать перед тем, как осветить восточный склон, и, проделав по небу коротенькое путешествие в девяносто градусов, снова исчезает из виду.

Склоны перевала Дину очень крутые, настолько близки к полной вертикали, насколько это возможно для горной кручи. Унылый пейзаж из голых острых выступов с узкими уступами и крутыми обрывами, изредка прореженными коническими скоплениями крошащихся сланцев. Серое и коричневое, глина и гранит, — вот цвета, окружающие пейзаж лишь с редкими вкраплениями зеленого. Чахлые деревья, еще голые, как это бывает в самом начале весны, с кронами, изогнутыми и перекрученными ветром, едва держатся на склонах, каким-то чудом закрепившись корнями среди камней. Они напоминают усталых альпинистов, слишком обессилевших, чтобы идти куда бы то ни было.

Из своего автомобиля Ворманн слышал рокот едущих следом двух машин с солдатами и лязг и грохот идущего за ними транспорта с оружием и провиантом. Все четыре машины ползли друг за другом вдоль подножия западного склона хребта, где в течение десятилетий природный выступ горы использовали как дорогу. Этот перевал, на редкость узкий, в среднем около полумили шириной на протяжении практически всей серпантинной дороги, идущей через Трансильванские Альпы, — самое неизведанное место в Европе. Ворманн с тоской глянул вниз на дно ущелья, футах в пятидесяти справа от дороги. Гладкое, сплошь поросшее травой, среди которой бежала едва видневшаяся тропинка. Тот путь был бы и приятней и короче, но ему четко объяснили, что до конечного пункта назначения можно проехать только верхней дорогой.

Дорога, ха! Ворманн аж крякнул от возмущения. Разве это дорога?! Скорее тропа, точнее, уступ. Но уж никак не дорога. Похоже, здешние румыны не знали о существовании двигателя внутреннего сгорания и не предусмотрели никакого обеспечения прохождения колесного автотранспорта.

Внезапно солнце исчезло, раздался гром, сверкнула молния и снова хлынул дождь. Ворманн выругался. Опять гроза. Климат здесь прямо бешеный. Шквалы налетают один за другим на ущелье, рассыпая молнии во всех направлениях, угрожая опрокинуть горы ударами грома и сильнейшим ливнем. Можно подумать, что они стремятся избавиться от балласта, чтобы взмыть над горными пиками и улететь. Шквалы прекращаются столь же внезапно, как и налетают. Вот и этот такой же.

Неужели кто-то может здесь жить, с удивлением думал Ворманн. Урожай скудный, едва хватает на пропитание, ну, может, чуть больше. А вот козам и овцам хорошо: свежей травы там, внизу, и чистой воды в ручьях предостаточно. Но как могут жить люди?

Ворманн впервые увидел замок, когда колонна, проехав мимо небольшого стада коз, резко свернула налево. Его охватило какое-то странное чувство, скорее приятное, чем тревожное. Это необычное сооружение, построенное в виде замка, нельзя было назвать замком из-за крошечного размера.

Названия оно не имело, что тоже было весьма странным. Построенное столетия назад, здание при этом выглядело так, будто последний камень положили только вчера. На самом деле первой мыслью Ворманна было, что они вообще где-то свернули не в ту сторону. Не может быть, чтобы это сооружение было тем самым пустующим фортом пятисотлетней давности, который им предстояло занять.

Остановив колонну, Ворманн еще раз сверился с картой и убедился, что они действительно прибыли на место дислокации. Он еще раз внимательно оглядел крепость.

Много лет назад от западного склона откололся огромный плоский кусок гранитной скалы, вокруг которого постепенно образовался глубокий ров с ледяной водой из горного ручья. На этом осколке и стоял замок. Его стены из серого гранита высотой порядка сорока футов в задней части плавно переходили в гранит скалы — умелое сочетание человеческого труда и природного ландшафта. Но самой замечательной частью этой крошечной крепости была единственная башня, образующая основной угол сооружения: выступающая прямо на середину перевала, она возвышалась своим зубчатым верхом футов на сто пятьдесят над каменистым рвом. Это и был собственно замок. Крепость из другого времени. Приятное зрелище, если принять во внимание, что в стенах этой башни они смогут укрыться от любой непогоды во время предстоящих бдений на перевале.

Однако странно, что он кажется почти не тронутым временем…

Ворманн кивнул сидящему рядом с ним сержанту и свернул карту. Сержант Остер был единственным младшим командиром в его подразделении, выполнявшим заодно и обязанности шофера. Тот махнул в окно левой рукой, и все четыре машины тронулись вперед. Дорога — вернее, тропа за поворотом расширялась и вела в небольшую деревушку, примостившуюся у подножия горы южнее замка, прямо за рвом.

По мере продвижения к центру деревушки Ворманн решил, что она тоже не заслуживает громкого названия «деревня». Это было не деревней в немецком смысле этого слова, а просто скоплением кривобоких одноэтажных хибар, за исключением одной, расположенной в северном конце. Та была двухэтажной и имела какую-то вывеску на фасаде. Ворманн ни слова не знал по-румынски, но понял, что это своего рода гостиница или корчма. Интересно, зачем здесь гостиница? Кому придет в голову приехать в эту глухомань?

В сотне футов за деревней дорога обрывалась и начинался деревянный настил двухсотфутового моста, идущего через ров и опиравшегося на каменные опоры. Этот мост связывал замок с внешним миром. Никаким другим способом проникнуть туда было невозможно, разве что вскарабкаться по отвесным стенам или спуститься на веревке на тысячу футов с противоположного, практически вертикального горного склона.

Опытным взглядом военного Ворманн мгновенно оценил стратегически выгодное расположение замка. Великолепный наблюдательный пункт. Весь этот отрезок перевала будет виден с башни как на ладони, а, сидя на стенах замка, пятьдесят умелых бойцов легко смогут отбиться от целого батальона русских… Русские, конечно, вряд ли появятся на перевале Дину, но кто он такой, чтобы спорить со Ставкой?

Оценил Ворманн замок и другим взглядом, взглядом художника. Великолепный ландшафт… Интересно, что лучше использовать: акварель или масло? Единственный способ это выяснить — попробовать оба варианта. А в ближайшие месяцы у него будет масса свободного времени.

— Ну, сержант, — спросил он у Остера, когда они остановились у начала моста, — как вам нравится наш новый дом?

— Не очень, господин капитан.

— Привыкайте. Вполне вероятно, что вы проведете здесь всю войну.

— Слушаюсь, господин капитан.

Отметив, что Остер отвечает непривычно сухо, Ворманн внимательно посмотрел на него. Сержант был худощавым смуглым молодым человеком, почти вдвое моложе самого Ворманна.

— До конца войны осталось не так уж много, сержант. Перед нашим отъездом я слышал, что уже сдалась Югославия.

— Жаль, что вы нам сразу этого не сказали, господин капитан! Это подняло бы наш боевой дух!

— А что, вы так сильно приуныли?

— Мы предпочли бы сейчас быть в Греции.

— Но там ведь нет ничего, кроме крепких напитков, жесткого мяса и странных танцев. Вам бы там не понравилось.

— Да, но там идет сражение, господин капитан.

— А… Поэтому…

Ворманн подумал о том, что за последний год стал слишком ироничным. Это никогда не украшало любого немецкого офицера, а для офицера, который никогда не был наци, представляло определенную опасность. Но это было его единственной защитой от растущего разочарования в ходе войны и в собственной карьере. Остер еще слишком мало служит с ним, чтобы это понять. Ничего, скоро узнает.

— Сдается мне, что к моменту вашего прибытия там все бы уже закончилось. Я, во всяком случае, ожидаю победы уже на этой неделе.

— И все равно мы считаем, что могли бы лучше послужить фюреру, чем просто сидеть в этих горах.

— Да, но не следует забывать, что именно по воле вашего фюрера мы здесь и находимся.

Ворманн с удовольствием отметил, что Остер не отреагировал на слово «вашего».

— Но почему, господин капитан? В чем смысл нашего здесь пребывания?

Ворманн начал цитировать:

— Главное командование рассматривает перевал Дину как основной рубеж обороны на направлении из русских степей в сторону нефтяного комплекса Плоешти. В случае ухудшения отношений между рейхом и Россией русские могут нанести удар по Плоешти. А без производимого там бензина мобильность вермахта будет сильно снижена.

Несмотря на то что он уже неоднократно слышал это разъяснение и сам не раз пересказывал его солдатам, Остер терпеливо дослушал до конца, хотя Ворманн прекрасно знал, что ничуть не убедил сержанта. И он не мог сердиться, поскольку любой разумный человек счел бы это объяснение, мягко говоря, неполным.

Остер достаточно долго прослужил, чтобы понимать, что это явление весьма необычное, когда офицера-ветерана, участника боевых кампаний, ставят во главе четырех пехотных взводов, причем без заместителя, и отправляют в богом забытое место на перевале в глухих горах, да еще и на территории союзного государства. Это служба для зеленого лейтенантика.

— Но ведь у русских полно своей собственной нефти, и к тому же у нас с ними заключен пакт о ненападении?

— Ну конечно, как же это я забыл! Пакт! Сейчас ведь никто не нарушает договоров…

— Вы хотите сказать, что Сталин осмелится предать фюрера?

Ворманн проглотил готовый сорваться с языка ответ: «Нет, если твой фюрер не предаст его первым». Остер все равно не понял бы. Как и подавляющее большинство представителей послевоенного поколения, он привык отождествлять интересы германского народа с волей Адольфа Гитлера. Этот человек вдохновлял его, а Ворманн был уже не в том возрасте, когда творят себе кумиров. В прошлом месяце ему исполнился сорок один год, он видел восхождение Гитлера из пивных залов на пост канцлера, наблюдал за его постепенным обожествлением. Ворманну он не нравился никогда.

Да, Гитлер объединил страну и вернул ей утраченное чувство собственного достоинства — факт, который не мог отрицать ни один немец. Но Ворманн никогда не доверял Гитлеру, австрияку, окружившему себя баварцами-южанами. Ни один уважающий себя уроженец Пруссии не мог доверять такому сборищу южан. Было в них что-то ужасное, а события, свидетелем которых он стал в Познани, показали, насколько он был прав в своих подозрениях.

— Пусть люди выходят и строятся, — сказал он, проигнорировав последний вопрос Остера. В любом случае вопрос этот был чисто риторическим. — Проверьте настил — сможет ли он выдержать машины, пока я осмотрю замок изнутри.

Идя по мосту, Ворманн подумал, что он выглядит достаточно прочным. Капитан глянул вниз, на камни и плещущуюся воду. Довольно высоко — не меньше шестидесяти футов. Пожалуй, лучше разгрузить машины и пропускать по мосту по одной.

Тяжелые деревянные ворота замка были настежь открыты, как и большинство ставен на окнах башни и стен. Такое впечатление, что замок проветривали. Ворманн прошел через ворота на вымощенный булыжниками двор. Здесь было тихо и прохладно. Он обнаружил, что в замке есть невидимая с дороги задняя секция, врезанная прямо в скалу.

Капитан медленно обошел все вокруг. Над головой нависала громада башни, со всех сторон высились серые стены. Ему показалось, что он попал в лапы огромного спящего зверя, которого не решаются разбудить.

И тут Ворманн увидел кресты. По всей внутренней поверхности стен были кресты, сотни крестов, нет, тысячи… Все одинакового размера и одной и той же необычной формы: вертикальная планка около десяти дюймов длиной, квадратная в нижней части и овальная вверху, поперечная — дюймов восьми — со слегка загнутыми вверх краями. Но самым странным было ее расположение: она находилась слишком высоко по сравнению с традиционной формой креста — еще немного выше, и получилась бы Т-образная форма.

Эти странные символы несколько озадачили Ворманна и даже обеспокоили. Что-то в них было не то… Он подошел к ближайшему кресту, провел рукой по гладкой поверхности. Вертикаль была латунной, поперечина — из никеля, крест почти полностью утопал в стене.

Он снова огляделся вокруг. Что-то еще вызывало смутное беспокойство. Чего-то здесь не хватало. И вдруг сообразил. Птицы.

На стенах не было голубей. В каждом немецком замке жило огромное количество голубей, они гнездились в каждой трещине, в каждом выступе. Здесь же не было ни единой птицы ни на стенах, ни на окнах, ни на башне — нигде.

Внезапно Ворманн услышал сзади какой-то звук и резко обернулся, расстегнув кобуру и положив руку на рукоятку «люгера». Хотя румынские власти и были союзниками рейха, но Ворманн хорошо знал, что в этой стране у немцев много врагов. В частности, Национальная аграрная партия являлась фанатически антигерманской и, хотя в настоящее время не стояла у власти, по-прежнему оставалась очень активной, так что вполне могли существовать партизанские группы, скрывающиеся где-нибудь в Альпах и поджидающие момента, чтобы ухлопать нескольких немцев.

Звук приближался. Спокойные размеренные шаги — кто-то смело шел прямо на него. Из дверей, ведущих во внутреннюю секцию, вышел мужчина лет тридцати в овечьей безрукавке, распахнутой на груди. Ворманна он не замечал. В руках мужчина держал мастерок с цементом, которым принялся замазывать трещину в стене, присев на корточки спиной к Ворманну.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул Ворманн.

Ему было сказано, что замок пуст.

Каменщик от неожиданности выронил мастерок, и гнев на его лице сменился испугом, когда он разглядел немецкую форму и до него дошло, что к нему обратились по-немецки. Он пробормотал что-то невразумительное — видимо, на румынском. Ворманн раздраженно подумал, что ему, вероятно, придется либо искать переводчика, либо самому выучить хоть немного этот язык, если он собирается здесь пробыть достаточно долго.

— Говори по-немецки! Что ты здесь делаешь?

Мужчина нерешительно и боязливо покачал головой. Он поднял вверх указательный палец, прося обождать, и крикнул что-то похожее на «папа!». Сверху раздался шум, и в одном из окон башни показалась голова пожилого мужчины в шапке из овчины.

Ворманн все крепче сжимал пистолет, пока эти двое обменивались репликами на своем языке, затем старик крикнул по-немецки:

— Я сейчас спущусь, господин.

Ворманн кивнул и успокоился. Он вернулся к одному из крестов и стал его рассматривать. Латунь и никель… очень похоже на золото с серебром.

— В стены этого замка вделано шестнадцать тысяч восемьсот семь таких крестов, — раздался у него за спиной голос. Человек говорил с сильным акцентом и с трудом подбирал слова.

— Вы их пересчитывали? — Ворманн повернулся к говорившему. — Или просто взяли эту цифру с потолка специально для туристов?

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти пяти, очень похожий на молодого каменщика, которого напугал Ворманн. Оба в одинаковых рубашках и овечьих безрукавках, только у старшего на голове шапка.

— Меня зовут Александру, — спокойно сказал мужчина и слегка приосанился. — Я здесь работаю со своими сыновьями. И никаких туристов мы сюда не пускаем.

— Теперь все изменится. Однако вот что: мне было сказано, что в замке никто не живет.

— Так и есть. Вечером после работы мы уходим домой в деревню.

— А где владелец замка?

— Понятия не имею, — пожал плечами Александру.

— Кто он?

— Не знаю, — снова дернул плечом румын.

— Тогда кто же вам платит?

Все это начинало действовать Ворманну на нервы. Похоже, этот тип только и может, что пожимать плечами и говорить «не знаю».

— Хозяин корчмы. Кто-то привозит ему деньги два раза в год, проверяет состояние замка, делает пометки и уезжает. А корчмарь платит нам ежемесячно.

— А кто руководит вашей работой? — Ворманн ждал еще одного пожатия плечами, но неожиданно получил ответ.

— Никто. — Александру стоял, гордо выпрямившись, и отвечал со спокойным достоинством. — Мы сами знаем, что нужно делать. Наша задача — следить за тем, чтобы замок всегда выглядел как новый, а больше нам ничего знать и не надо. Все, что нужно, мы делаем. Мой отец этим занимался, отец моего отца и так далее. После меня это будут делать мои сыновья.

— И вы всю жизнь занимаетесь замком? Что-то не верится…

— Он больше, чем кажется на первый взгляд. В стенах, которые вы видите, есть комнаты, а в подвале под нами целые анфилады комнат, а также и в задней части, уходящей в гору. Так что работа есть всегда.

Ворманн окинул взглядом темные стены, наполовину погруженные во мрак, и двор, тоже темный, несмотря на разгар дня. Кто же построил это сооружение? И кто платит деньги за то, чтобы оно выглядело как новенькое? Ерунда какая-то. Ворманн снова огляделся и подумал, что если бы он строил этот замок, то расположил бы его по-другому, по другую сторону перевала, где с южной и восточной стороны больше света и тепла. А в этом месте почти всегда сумрачно.

— Ну хорошо. Вы можете продолжать вашу работу после того, как мы обустроимся здесь. Только вы с вашими сыновьями должны будете каждый раз докладывать часовым о своем прибытии и отбытии.

Старик покачал головой.

— В чем дело? — спросил Ворманн.

— Вы не можете здесь оставаться.

— Почему?

— Это запрещено.

— Кем?

Александру пожал плечами.

— Всегда так было. Мы следим за сохранностью замка и за тем, чтобы в нем никогда не было посторонних.

— И вы, несомненно, всегда с этим великолепно справлялись.

Серьезность, с которой говорил старик румын, начала забавлять Ворманна.

— Нет, не всегда. Бывало, путники останавливались здесь вопреки нашему желанию. Мы не настаивали — в конце концов, нам платят не за то, чтобы мы силой кого-то выдворяли отсюда. Но никто не задерживался здесь больше чем на одну ночь, а некоторые не выдерживали и ночи.

Ворманн улыбнулся. Он ждал ответа в таком духе. В пустующем замке, даже таком крохотном, должны быть привидения. За неимением ничего другого это всегда было темой для разговора по вечерам.

— И что же их так пугало? Стоны? Завывающие призраки, гремящие цепями?

— Нет… Здесь нет призраков, господин.

— Тогда, наверное, убийства, жуткие убийства? Или самоубийства? — Ворманн откровенно развлекался. — У нас в Германии тоже полно замков, и с каждым связана какая-нибудь страшная история.

Александру покачал головой:

— Никто никогда не умирал здесь. Во всяком случае, я об этом не слышал.

— Что же тогда? Почему никто не выдерживал здесь больше одной ночи?

— Сон, господин. Дурной сон. И всегда один и тот же, насколько я знаю. Людям снится, что они заперты в крошечной темной каморке без окон, без дверей… кромешная тьма… и холод… пронизывающий холод… и нечто, сидящее с вами в темноте… нечто еще более холодное, чем сама тьма… и голодное…

Ворманн почувствовал вдруг, что от этого рассказа у него по спине пробежал холодок. Он собрался было спросить Александру, не ночевал ли тот когда-нибудь в замке, но, взглянув старику в глаза, прочел в них ответ. Да, старый румын провел ночь в замке. Но только однажды.

— Я хочу, чтобы вы подождали, пока мои люди перейдут через мост, а затем показали мне замок, — сказал он, стряхнув с себя ощущение холода.

На лице Александру застыло выражение беспомощной растерянности.

— Мой долг, герр капитан, — ответил он с суровым достоинством, — проинформировать вас, что в замке не должно быть никаких жильцов.

Ворманн улыбнулся, но как-то невесело. Он был солдатом, знал, что такое долг, и уважал чувства старика.

— Вы меня предупредили, но теперь речь идет о немецкой армии, а это сила, которой вы не можете сопротивляться, поэтому должны смириться. Считайте, что вы честно выполнили свой долг до конца.

Сказав это, Ворманн отвернулся и зашагал к воротам. Он так и не увидел птиц. Интересно, а птицам сны тоже снятся? И они так же, как люди, проведя здесь ночь, улетали, чтобы никогда больше не возвращаться?

Командирская машина и три разгруженных грузовика проехали через мост без приключений и были поставлены во дворе. Солдаты прошли пешим строем, перенеся каждый свое оружие, а затем вернулись за оставшимся грузом и начали перетаскивать вручную провиант, генераторы и противотанковые орудия.

Пока сержант Остер присматривал за работой, Ворманн вместе с Александру быстренько обошел замок. Количество латунно-никелевых крестов, вделанных в стены через равные интервалы в каждом коридоре, в каждой комнате, по-прежнему изумляло его. И комнаты… они, казалось, были повсюду: в стенах, окружавших двор, под полом двора, в задней секции, в сторожевой башне. Большинство из них маленькие и все без мебели.

— Всего сорок девять комнат, включая палаты в башне, — сообщил Александру.

— Странное число, вам не кажется? Почему бы не округлить их количество до пятидесяти?

— Кто его знает, — пожал плечами старик.

Ворманн стиснул зубы. Если этот румын еще раз дернет плечами…

Они прошли по верхней галерее, идущей по диагонали от башни и затем резко поворачивающей обратно к горе. Ворманн отметил, что и на внутренней части парапета поблескивают кресты. Тут ему пришел в голову вопрос, который он сразу же задал Александру:

— Я что-то не припоминаю, чтобы с наружной стороны стены были кресты.

— А их там и нет. Только внутри. И посмотрите на эти вот плиты. Обратите внимание, как точно они подогнаны друг к другу. Причем без всякого раствора. И все стены замка так построены. Теперь этот секрет уже утерян…

Ворманна конструкция стен абсолютно не интересовала. Он указал себе под ноги:

— Вы говорите, что там тоже есть комнаты?

— Да, в два яруса в каждой стене, с маленькими окнами, выходящими наружу, и дверьми в коридор, который ведет во двор.

— Прекрасно. Как раз подойдут для казармы. Пошли теперь в башню.

Сторожевая башня была тоже необычной конструкции. Пятиэтажная, на каждом этаже — два зала, занимавших почти все пространство, кроме места для двери, ведущей на небольшую площадку перед зигзагообразной каменной лестницей вдоль внутренней северной стены башни.

Тяжело дыша после достаточно крутого подъема, Ворманн облокотился о зубчатый парапет крыши и окинул взглядом открывшуюся перед ним панораму перевала. Теперь он мог выбрать наиболее подходящее место для размещения противотанковых ружей. Капитан мало верил в эффективность противотанковых ружей образца 1938 года, которые были у него на вооружении, да и вообще не думал, что придется когда-нибудь их здесь применить, как, впрочем, и минометы. Но все равно их надо было установить.

— Отсюда все как на ладони, — пробормотал он себе под нос.

— Но только не весной, — неожиданно произнес Александру. — Весной перевал по ночам окутан густым туманом.

Ворманн мысленно сделал себе пометку. Значит, часовым придется не только ломать глаза и днем и ночью, но и слушать в оба уха.

— Куда подевались все птицы? — наконец поинтересовался капитан, почему-то это беспокоило его.

— Я никогда не видел здесь птиц, — ответил Александру. — Ни одной и никогда.

— И вам это не кажется странным?

— Замок сам по себе достаточно странный, герр капитан, со всеми этими крестами и тому подобным. Я перестал искать объяснение этому еще десятилетним ребенком. Просто это так, и все тут.

— Кто его строил?

Ворманн отвернулся, чтобы не видеть пожатия плечами, которое неминуемо должно было последовать за этим вопросом.

— Спросите пятерых, и вы получите пять различных ответов. Одни говорят, что валашский боярин, другие — что опальный турок, а кое-кто даже считает, что сам Папа Римский. Но кто может сказать наверняка? За пять столетий правда растворилась, а легенды разрослись.

— Вы действительно считаете, что на это требуется столько времени? — ехидно поинтересовался Ворманн, еще раз оглядывая напоследок перевал, перед тем как спуститься. Правда может раствориться и за несколько лет, подумал он при этом.

Едва они очутились во дворе, как Александру рванулся по коридору на звук молотка, доносившийся из южного конца коридора. Ворманн пошел следом. Увидев, что солдаты вбивают что-то в стены, Александру бросился к Ворманну.

— Герр капитан! Они вбивают костыли между камнями! — кричал он на бегу, ломая руки. — Остановите их! Они ломают стены!

— Глупости! Это обычные гвозди, а не костыли. У нас два генератора, и люди проводят здесь свет. Немецкие солдаты не могут жить при свечах.

Однако, пройдя чуть вперед, они увидели стоявшего на коленях солдата, ковырявшего стену штыком. Александру не на шутку разволновался.

— А этот? — громким шепотом спросил румын. — Он тоже лампочки вешает?

Ворманн быстро и бесшумно подошел сзади к увлекшемуся своим делом солдату. Увидев, что тот выковыривает из стены крест, Ворманн вдруг задрожал и облился холодным потом.

— Кто дал вам это задание?

Солдат изумленно оглянулся и выронил штык. Лицо его приобрело пепельный оттенок, когда он увидел стоящего перед ним разъяренного командира. Он вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно».

— Отвечать! — гаркнул Ворманн.

— Никто, господин капитан!

— Какой вы получили приказ?

— Заняться освещением.

— Так почему не выполняете?

— Виноват, господин капитан.

— Я не ваш сержант, рядовой. Я хочу знать, о чем вы думали, когда действовали как варвар, а не как солдат немецкой армии?! Отвечать!

— О золоте, господин капитан, — покорно признался солдат. Звучало глупо, и провинившийся сам это прекрасно понимал. — Говорят, замок был построен для того, чтобы спрятать сокровища Папы. И эти кресты, господин капитан. Они как будто сделаны из золота и серебра… Я просто…

— Вы не выполнили приказ, рядовой. Ваша фамилия?

— Лютц, господин капитан.

— Значит, так, рядовой Лютц. Этот день для вас прошел удивительно плодотворно. Вы не только узнали, что кресты сделаны из латуни и никеля, но также заработали себе право ночного дежурства на неделю вперед. Доложите сержанту Остеру, когда закончите с электричеством.

Лютц поднял штык и пошел прочь, а Ворманн повернулся к Александру. Старый румын был белее мела и дрожал.

— Эти кресты нельзя трогать! Никогда!

— И почему же, позвольте спросить?

— Потому что так было всегда. В замке все должно оставаться без изменений. К этому мы и стремимся в своей работе. А вам лучше уйти!

— До свиданья, Александру, — произнес Ворманн тоном, который, как он считал, должен был положить конец дискуссии. Капитан сочувствовал старому румыну, но задание — прежде всего!

Вслед уходящему Ворманну неслись мольбы Александру:

— Пожалуйста, господин капитан, прошу вас! Прикажите не трогать кресты! Не трогать кресты!

Ворманн именно это и собирался сделать. Не ради Александру, а потому, что при виде Лютца, ковырявшего крест штыком, его охватил безотчетный ужас. Не просто неприятное чувство, а именно ужас, холодный, скрутивший ему желудок и вызвавший пот. И он не в состоянии был понять причины сего феномена.

Замок

Среда, 23 апреля

03 ч 40 мин

Рядовой Ганс Лютц присел на корточки под тусклой лампочкой — одинокая согнутая фигура на маленьком островке света посреди кромешной тьмы — и глубоко затянулся сигаретой, прислонившись к холодной стене подвала. Он снял каску, и стали видны его светлые волосы и юное лицо с жесткими глазами и твердой линией рта. От усталости ломило все тело. Ничего больше он не желал, как забраться в свой спальный мешок и проспать оставшиеся несколько часов. Будь в подвале хоть чуточку теплее, он задремал бы прямо здесь, на каменном полу.

Но Лютц не мог себе этого позволить. Ночные дежурства в течение недели были малоприятны сами по себе, и одному Богу известно, что ему грозит, если его застукают спящим на посту. А с капитана Ворманна вполне станется пройтись именно по этому коридору, чтобы проверить его, рядового Лютца. Поэтому спать нельзя.

Надо же быть такому невезению, чтобы капитан застукал его сегодня днем. Лютц не сводил глаз с этих крестов с той самой минуты, как впервые ступил на двор замка. В конце концов через час соблазн стал слишком велик — до того было похоже, что они сделаны из золота и серебра, хотя маловероятно. Однако он должен был проверить, а в результате нажил неприятности.

Ну что ж, по крайней мере, он удовлетворил свое любопытство: ни золота, ни серебра. Хотя вряд ли, конечно, такое открытие стоило семи нарядов вне очереди.

Лютц сложил руки вокруг горящего кончика сигареты в тщетной попытке согреть замерзшие пальцы. Боже, ну и холод! Здесь холоднее, чем там, наверху, где патрулируют Отто и Эрнст. Но Лютц сознательно выбрал это место, надеясь, что холод не даст ему заснуть, к тому же он сможет продолжить свои изыскания.

Лютц был по-прежнему убежден, что где-то здесь зарыты сокровища Папы. Слишком многое указывало на это, на самом деле буквально все. А основное и самое важное указание — кресты. Это, конечно, не старые добрые симметричные мальтийские кресты, но тем не менее кресты. И сверкали они золотом и серебром. Затем, ни одна из комнат не была обставлена, значит, жить здесь никто не собирался. Но самым удивительным было состояние замка — кто-то, видимо, платил за ремонт, причем на протяжении столетий! Лютц знал только одну структуру, способную на такое, структуру богатую, мощную и существовавшую веками — католическую церковь.

И по разумению Лютца, о замке заботились лишь с одной целью — сохранить сокровища Ватикана. Сокровища были где-то здесь — за стенами или под полом, — и Лютц вознамерился их найти.

Солдат бросил взгляд на противоположную стену. Здесь, в подвале, крестов было особенно много и все совершенно одинаковые, за исключением, пожалуй, одного, вон там, слева, в нижнем ряду. В слабом электрическом свете этот крест блестел чуть по-другому. Не так, как остальные. Игра света или, возможно, другая шлифовка. Или другой металл?

Лютц снял с коленей свой «шмайссер» и приставил к стене. Он достал из чехла штык и пополз на четвереньках к кресту. Коснувшись острием металла, он сразу понял, что нашел нечто интересное. Металл был мягким… мягким и того желтого оттенка, каким бывает только золото.

Трясущимися руками Лютц вогнал штык между крестом и камнем, в который тот был вделан. Он ковырял все глубже и глубже, пока не уперся во что-то, и, несмотря на все усилия, не смог больше вогнать штык ни на йоту. Лезвие уперлось в стенку гнезда, в которое был вделан крест. При известной осторожности можно было извлечь крест целиком, не повредив металла. Лютц сильнее надавил на штык и тут почувствовал какое-то движение и остановился.

Черт! Закаленная сталь клинка врезалась прямо в золото. Он попытался изменить угол наклона, но металл продолжал гнуться и расползаться…

И вдруг камень дрогнул.

Лютц вытащил штык и внимательно посмотрел на плиту. Ничего особенного: два фута длиной, полтора вышиной и, видимо, около фута толщиной. Как и все плиты замка, она была закреплена без всякого раствора, только теперь выступала из стены примерно на четверть дюйма. Лютц встал и измерил шагами сначала расстояние от креста до двери ближайшей от камня комнаты, затем промерил вдоль стены длину комнаты изнутри. Повторив ту же операцию в комнате справа, Лютц при помощи элементарной арифметики обнаружил существенную разницу в результатах. Количество шагов не совпадало.

За стеной явно находилась большая потайная комната.

Победные колокола зазвенели у него внутри, и Лютц с новой силой навалился на камень, пытаясь сдвинуть его с места. Однако, несмотря на бешеные усилия, каменная плита не сдвинулась больше ни на миллиметр. Как ни неприятно было это сознавать, но справиться в одиночку явно не получалось. Придется звать кого-нибудь на помощь.

За неимением лучшего он решил пригласить патрулирующего наверху Отто Грюнштадта. Этот никогда не отказывался от легкой наживы, а здесь явно было чем поживиться. За стеной лежали миллионы, золото Папы Римского, Лютц был абсолютно уверен в этом, он почти что видел эти сокровища.

Оставив автомат и штык у стены, Лютц поднялся наверх.

— Отто, иди скорее сюда!

— Сомневаюсь я что-то, — бубнил Грюнштадт, топоча следом. Темноволосый, намного плотнее Лютца, он уже успел вспотеть, несмотря на холод. — Мне положено находиться наверху. Если кто-нибудь застукает…

— Это займет не больше двух минут, прямо здесь, внизу.

Прихватив керосиновую лампу со склада, Лютц чуть ли не силком уволок Грюнштадта с поста, взахлеб рассказывая ему о сокровищах и о том, что сейчас у них есть возможность обогатиться и никогда больше не думать о работе. Услышав такое, Грюнштадт полетел, как бабочка на огонь.

— Видишь? — прошептал Лютц, указывая на плиту. — Видишь, насколько она выпирает?

Грюнштадт опустился на колени и внимательно осмотрел края креста. Взяв штык Лютца, он провел им по поперечине. Металл легко поддался.

— Точно, золото, — тихо произнес он.

Лютцу хотелось дать ему пинка для ускорения, но он сдержался, чтобы Отто имел возможность решать сам. Он терпеливо наблюдал, как Грюнштадт пробует штыком соседние кресты.

— Это все латунь. Наш — единственный стоящий. А камень, в который он вделан, шатается, — быстро добавил Лютц. — И за ним — потайная комната шести футов длиной и бог знает сколько шириной.

Грюнштадт с ухмылкой оглянулся — вывод напрашивался сам собой.

— Ну что ж, приступим.

Вместе они достигли определенных результатов, но, на взгляд Лютца, недостаточных. Каменная глыба чуть-чуть раскачивалась и через пятнадцать минут изнурительного труда выдвинулась лишь на дюйм.

— Подожди, — задыхаясь, произнес Лютц. — Эта штука в целый фут толщиной. Эдак мы всю ночь проковыряемся, а уж до смены караула явно не успеем. Давай попробуем выгнуть посильнее середину креста. У меня, кажется, есть идея.

При помощи штыков они сумели выгнуть крест настолько, чтобы можно было просунуть под него широкий армейский ремень.

— Теперь мы ее вытащим! — воскликнул Лютц.

В ответ Грюнштадт напряженно улыбнулся — он очень беспокоился, что покинул так надолго свой пост.

Упершись ногами в стену и уцепившись обеими руками за ремень, они принялись изо всех сил тянуть на себя упрямый камень. Со скрежетом плита скользила вперед и наконец вывалилась наружу. Они отодвинули ее, и Лютц, шаря в кармане в поисках спичек, поинтересовался:

— Ну как, готов огрести золотишко?

Он зажег керосиновую лампу и поднес к провалу, но ничего не увидел, кроме густой темноты.

— Всегда готов, — откликнулся Грюнштадт. — Когда начнем подсчитывать?

— Как только вернусь.

Лютц поправил фитиль и решительно пополз вперед, двигая лампу перед собой. Оглядевшись, он обнаружил, что находится в узком, слегка идущем под уклон лазе около фута длиной. Лаз упирался в другую плиту, идентичную той, которую они только что вытащили. Поднеся лампу ближе, Лютц стал разглядывать крест. Похоже, тоже серебро с золотом…

— Подай штык. — Он протянул руку назад.

Грюнштадт вложил ему в ладонь рукоятку штыка.

— В чем дело?

— Еще одна плита.

На какое-то мгновение Лютц ощутил горькое разочарование. В этом лазе едва хватало места одному, значит, вытащить чертову плиту никак невозможно. Разве что разломать всю стену, а уж это им двоим явно не под силу, хоть всю ночь колупайся.

Не зная, что делать дальше, он решил выяснить, из какого металла сделан крест. Если тоже из золота с серебром, значит, они на верном пути.

С кряхтением поворачиваясь в узком проходе, Лютц ткнул крест концом штыка. Металл оказался мягким. Однако это было не все: каменная глыба стала медленно сдвигаться влево, как будто была на петлях. Несказанно обрадовавшись, Лютц с силой толкнул ее и обнаружил, что это всего-навсего тоненькая гранитная перегородка не более дюйма толщиной, она легко отошла, и солдата обдало из темноты холодным спертым воздухом. И было в этом холодном потоке что-то такое, от чего волосы у него на руках и на затылке зашевелились.

«Холодно, — подумал Лютц, задрожав. — Но не может же быть настолько холодно».

Подавив возникшее вдруг беспокойство, он снова пополз вперед.

Но едва просунул лампу в открывшуюся дыру, как она стала гаснуть. При этом пламя не шипело, не прыгало, так что холодный воздушный поток из темноты был явно ни при чем. Огонек просто медленно уменьшался, постепенно исчезая на кончике фитиля. Лютц подумал было о наличии здесь какого-то ядовитого газа, но не почувствовал никаких необычных запахов, не задыхался, не было жжения ни в глазах, ни в носу.

Может, керосин заканчивается. Он придвинул лампу к себе, и пламя тут же увеличилось, лампа загорелась в полную силу. Встряхнув ее, Лютц услышал бульканье жидкости внутри. Странно, керосина полно… Озадаченный, он снова двинул лампу вперед, и огонек тут же стал гаснуть. И чем дальше он продвигал лампу, тем меньше становилось пламя, оно ничего не освещало.

Что-то здесь не так.

— Отто! — крикнул он через плечо. — Привяжи мне ремень к ноге и держи крепче. Я полезу дальше.

— Слушай, может, подождем до завтра! Когда станет светло…

— Ты что, спятил?! Тогда о нашей находке узнают все и захотят получить свой кусок, а капитан, конечно, львиную долю потребует! А мы с тобой, проделав всю работу, останемся с носом!

— Что-то мне все это перестает нравиться.

В голосе Грюнштадта звучало сомнение.

— Что-нибудь случилось, Отто?

— Не знаю. Но я не хочу оставаться внизу.

— Перестань зудеть, как старая баба! — рявкнул Лютц.

Он не позволит Грюнштадту действовать ему на нервы. Лютц и сам чувствовал себя неуютно, но сокровища здесь, совсем рядом, на расстоянии нескольких дюймов, и он не позволит никому и ничему помешать взять их.

— Привяжи ремень и держи как следует! Может, лаз дальше резко уходит вниз, а я не желаю грохнуться!

— Ладно, — произнес Грюнштадт без всякого энтузиазма. — Только давай быстрей.

Лютц подождал, пока на левой ноге потуже затянется петля, и полез дальше в темноту, по-прежнему двигая лампу перед собой. Охваченный нетерпением, он полз вперед настолько быстро, насколько позволял узкий проход. Когда он просунул голову и плечи в отверстие люка, от пламени осталась лишь крохотная бело-голубая точка… Как будто свет был здесь нежеланным гостем и темнота загоняла его назад в фитиль.

Лютц продвинул лампу на несколько дюймов вперед, и огонек исчез совсем. В то же мгновение Лютц почувствовал, что он здесь не один.

Нечто, темное и холодное, как само помещение, в котором он оказался, настороженное и голодное, стояло рядом с ним. Лютца затрясло. Ужас объял все его существо. Он попытался вернуться назад, высвободить голову и плечи, но было поздно… Как будто что-то схватило его и удерживало, совершенно беспомощного, в этой кромешной бесконечной тьме. Страх и холод сковали его, сводя с ума. Лютц открыл было рот, чтобы попросить Отто поскорее вытащить его отсюда, но в этот миг его накрыла холодная волна и из груди у него вырвался вопль.

Снаружи ремень в руках Грюнштадта задергался, когда Лютц начал во все стороны колотить ногами, и из глубины лаза послышался человеческий голос. Но доносился он откуда-то издалека, и столько в нем было ужаса и отчаяния, что Отто ушам своим не верил. Внезапно крик оборвался каким-то булькающим звуком. И все стихло. Одновременно перестал дергаться Лютц.

— Ганс!

Тишина.

Сильно напуганный, Грюнштадт начал быстро вытягивать ремень, пока не показались ноги Лютца. Схватив за сапоги, Отто выволок его в коридор.

И тут, увидев, что осталось от Лютца, Грюнштадт завопил. Его крик разнесся по всему коридору, буквально сотрясая стены.

Перепуганный собственным криком, Грюнштадт замер в отупении. В это время стена задрожала, покрылась сетью трещин, и в том месте, где они выломали плиту, образовался широкий разлом. Лампочки в коридоре стали меркнуть одна за другой, и наконец стена рухнула, осыпав Грюнштадта градом осколков и одновременно выпуская наружу нечто чудовищно черное, мгновенно пронесшееся мимо окаменевшего солдата…

Начался кошмар.

Тавира, Португалия

Среда, 23 апреля

02 ч 35 мин (по Гринвичу)

Рыжеволосый мужчина внезапно проснулся, как от толчка. Сон неожиданно слетел с него, будто сброшенный плащ, и в первое мгновение он не понял причины. У него был тяжелый день, проведенный на море в противоборстве с наполненными сетями, и, по идее, он должен был спать как убитый до рассвета. Однако через несколько часов проснулся от какого-то тревожного чувства. В чем дело?

И тут понял.

Поморщившись от досады, мужчина опустил руку с низкой деревянной кровати и дважды стукнул кулаком по холодному песчаному полу. В этом жесте странно сочетались гнев и некая смиренность. Он так надеялся, что этого больше никогда не произойдет; повторял себе вновь и вновь, что это никогда не случится. Но вот оно свершилось, и он с горечью осознал, что в конечном счете это было неизбежно.

Мужчина встал и в одних трусах начал мерить шагами комнату. У него были тонкие правильные черты лица, но оливковый цвет кожи никак не вязался с огненной шевелюрой. Мужчина был широкоплеч и узок в талии, все тело покрыто шрамами. Двигаясь по комнате с кошачьей грацией, он снял с крючков одежду, вынул из ящика стола кое-какие личные вещи и, пока делал это, мысленно прикидывал маршрут до Румынии. Он собрал все необходимое, бросил на кровать, завернул в покрывало и перевязал крест-накрест веревкой.

Надев куртку и широкие штаны, он закинул узел за плечи, взял стоявшую возле двери небольшую лопату и вышел в безлунную прохладную ночь, пахнущую морем. За дюнами вздыхал и шумел Атлантический океан. Мужчина подошел к ближнему от хижины краю дюны и начал рыть. На глубине четырех футов лопата уперлась во что-то твердое. Рыжий наклонился и дальше стал копать руками. Несколько быстрых сильных движений — и из земли показался длинный узкий футляр, обернутый в клеенку. Футляр был порядка пяти футов длиной, десяти дюймов шириной и не более дюйма высотой. Мужчина замер на мгновение. Он взял футляр и обреченно опустил. А он так надеялся, что никогда больше не придется его открывать. Отложив футляр в сторону, мужчина стал рыть дальше и вскоре извлек тяжелый кожаный пояс с деньгами, тоже завернутый в клеенку.

Он поднялся. Легкий ветерок ерошил рыжую шевелюру. Обмотав пояс вокруг талии под рубашкой, а футляр сунув под мышку, рыжеволосый зашагал через дюны к тому месту, где Санчес держал на берегу свою лодку, каждый раз вытаскивая ее высоко на берег и привязывая к столбу, чтобы не унесло в море приливом. Осторожный человек этот Санчес. И хороший хозяин. Рыжему нравилось с ним работать.

Забравшись в лодку, он достал из-под банки сети и выкинул их на берег, потом отправил следом ящик с инструментом и снастями, предварительно достав оттуда молоток и гвозди. Покончив с этим, он подошел к столбу Санчеса, достал из пояса четыре золотые монеты по сто австрийских крон. В поясе было много золотых монет различного достоинства из многих стран мира: русские червонцы, австрийские шиллинги, чешские дукаты, американские «двойные орлы» и другие. Сейчас, во время войны, ему необходимо было золото, чтобы совершить путешествие по Средиземноморью.

Двумя точными сильными ударами человек пригвоздил монеты к столбу. На них Санчес сможет купить себе новую лодку, еще лучше прежней.

Ухватившись за конец, он стащил лодку на воду, вскочил в нее и взялся за весла. Пройдя волнорез, поднял паруса и повернул на восток, в сторону Гибралтара. Затем оглянулся и кинул прощальный взгляд на маленькую рыбацкую деревушку, освещаемую звездами. В последние годы этот уголок на юге Португалии был его домом. Ему стоило определенного труда завоевать доверие рыбаков. Они так и не приняли его до конца, и вряд ли приняли бы и в дальнейшем, но, по крайней мере, ценили его как отличного работника. А трудолюбие они уважали. К тому же работа пошла ему на пользу, снова сделав его крепким и мускулистым, вернув ему былую стать, которую он утратил за долгие годы спокойной городской жизни. Рыжий даже обзавелся среди рыбаков друзьями, но не настолько близкими, чтобы было трудно с ними расстаться.

Здешняя жизнь была нелегкой, но он с удовольствием согласился бы остаться и работать вдвое больше, чем ехать на встречу с тем, что его ожидало. Думая об этом, он непроизвольно сжимал кулаки. Однако никто иной не мог поехать вместо него. Только он сам.

Не мог он и отложить свой отъезд. Необходимо было попасть в Румынию как можно быстрее, с максимальной скоростью преодолеть расстояние в две тысячи триста миль — все Средиземное море.

В воспаленном мозгу билась лишь одна-единственная мысль: что, если он опоздает? Что, если уже опоздал? Мысль была настолько ужасна, что рыжий старался вовсе выкинуть ее из головы.

Замок

Среда, 23 апреля

04 ч 35 мин

Весь в поту, дрожа как осиновый лист, Ворманн проснулся одновременно со всеми обитателями замка. И разбудил его отнюдь не долгий и повторяющийся вой Грюнштадта, поскольку Ворманн находился слишком далеко, чтобы его услышать. Что-то другое заставило его в ужасе вскочить… ощущение какой-то непоправимой беды.

Оправившись от мгновенной растерянности, Ворманн быстро натянул бриджи и китель и помчался вниз. Солдаты уже выскочили наружу и стояли во дворе, собравшись небольшими группками. Все слушали кошмарный вой, который, казалось, шел отовсюду. Ворманн послал троих солдат посмотреть, что там, в подвале, происходит, и сам пошел следом. Не успел он ступить на первую ступеньку лестницы, ведущей в подвал, как снизу выскочили двое из посланных вперед солдат, дрожащие и бледные как смерть.

— Там, внизу, мертвец! — крикнул один из них.

— Кто? — спросил Ворманн, расталкивая солдат и начиная спускаться.

— Кажется, Лютц, но я не уверен. У мертвеца нет головы!

Наполовину засыпанное осколками камня, одетое в мундир тело лежало ничком посередине коридора. Без головы. Причем голова была не отрублена, не отрезана, а буквально оторвана — из лохмотьев кожи на шее торчали обрывки артерии и скрученный позвоночник. С первого взгляда можно было определить лишь, что это рядовой.

Второй солдат сидел рядом, тупо уставившись на пролом в стене. Вдруг он завыл громко, протяжно, так, что у Ворманна, разглядывавшего его, волосы встали дыбом.

— Что здесь произошло, рядовой? — спросил Ворманн, но ответа не получил и, схватив солдата за плечи, сильно встряхнул.

Однако глаза у того оставались пустыми и безучастными, как будто он даже не понимал, что перед ним командир. Казалось, он полностью ушел в себя и наглухо отгородился от внешнего мира.

По лестнице стали спускаться остальные солдаты. Взяв себя в руки, Ворманн склонился над обезглавленным трупом и пошарил у него в карманах. В бумажнике он обнаружил солдатскую книжку на имя рядового Ганса Лютца. Ворманн и прежде видел покойников, но то, что лежало сейчас перед ним, не шло ни в какое сравнение с обычными жертвами войны. Эта смерть вызвала у него приступ тошноты, чего никогда прежде за капитаном не наблюдалось. А в голове вертелось: вот что случается с теми, кто пытается выломать крест из стены…

Подошел Остер с лампой в руке, Ворманн зажег ее и, держа перед собой, шагнул в пролом. Свет играл на голых стенах. Изо рта шел пар. Здесь почему-то было холодно, гораздо холодней, чем можно было ожидать, и стоял затхлый запах. И чувствовалось что-то еще, нечто такое, отчего ему захотелось повернуть назад. Но на него смотрели его подчиненные.

Капитан проследовал за холодным потоком до его источника — широкой дыры в полу. Похоже, когда рухнула стена, в этом месте провалился пол. Внизу была кромешная тьма. Ворманн поднес к отверстию лампу и увидел ведущие в подземелье крутые ступеньки, усыпанные осколками камня. Один осколок казался странно круглым. Ворманн опустил лампу пониже, чтобы лучше видеть, и с трудом удержался от крика. Широко открытыми остекленевшими глазами на него смотрела голова рядового Ганса Лютца с оскаленным окровавленным ртом.

Бухарест, Румыния

Среда, 23 апреля

04 ч 55 мин

Магда не задавалась вопросом, зачем она все это делает, пока не услышала голос отца:

— Магда!

Она подняла голову и увидела свое отражение в зеркале на шкафу. Распущенные волосы пышным темным каскадом ниспадали на плечи и рассыпались по спине. Девушка не привыкла видеть себя с такой прической. Обычно она собирала волосы в тугой пучок на затылке и прятала под косынкой, никогда не распуская волосы днем.

На мгновение Магда растерялась: какое сегодня число?

И сколько сейчас времени? Глянула на часы: без пяти пять утра. Не может быть! Ведь она поднялась уже минут пятнадцать — двадцать назад! Должно быть, часы ночью остановились. Она схватила их и услышала тиканье. Странно…

Магда быстро подошла к окну и, выглянув наружу, увидела сквозь ночную дымку спокойный, спящий Бухарест.

Тогда Магда оглядела себя и обнаружила, что она все еще в синей фланелевой ночной рубашке до пола, завязанной на шее и запястьях. Ее маленькие груди бесстыдно стояли торчком под мягкой теплой тканью. Она быстро прикрыла их руками.

Магда представляла собой загадку для окружающих. Несмотря на мягкие, нежные черты лица, бархатистую гладкую кожу и огромные карие глаза, в тридцать один год она все еще не была замужем. Магда — книжный червь, преданная дочь, сиделка. Магда — синий чулок. И однако многие более молодые замужние женщины могли позавидовать красоте и упругости ее груди, свежей, нетронутой. И Магде не хотелось, чтобы когда-нибудь это изменилось.

Голос отца вернул ее к действительности.

— Магда! Что ты там делаешь?

Посмотрев на наполовину собранный чемодан на кровати, она не задумываясь ответила:

— Собираю в дорогу теплые вещи, папа.

Возникла короткая пауза, затем отец произнес:

— Подойди ко мне, пока я не перебудил своим криком весь дом.

Не зажигая света, Магда подошла к кровати отца, от которой ее отделяло всего несколько шагов. Они занимали трехкомнатную квартиру на первом этаже большого дома — две спальни бок о бок, крошечная кухня с угольным очагом и небольшая прихожая, служившая одновременно гостиной, фойе, столовой и кабинетом. Магда до сих пор сильно скучала по старому дому, из которого они вынуждены были переехать полгода назад, забрав лишь часть вещей, — остальные, не влезавшие в новую квартиру, пришлось продать. Домашний талисман они прикрепили к дверному косяку изнутри, а не снаружи. В нынешние времена так было лучше. А с внешней стороны двери один цыган — друг отца — вырезал маленький символ, обозначающий друга.

Справа на тумбочке горел ночник, слева стояла деревянная инвалидная коляска. Отец лежал на белых простынях и напоминал засохший цветок между страницами книги. Он поднял скрюченную руку в неизменной хлопковой перчатке и сморщился — даже такой простой жест причинял ему боль. Магда схватила его за руку и, присев на краешек кровати, стала массировать осторожными движениями. Больно было смотреть, как угасает в нем жизнь.

— Что за вещи ты собираешь? — спросил отец, глядя на нее блестящими близорукими глазами. Очки лежали на тумбочке, а без них он почти ничего не видел. — Ты мне не говорила, что уезжаешь.

— Но ведь мы едем вместе, — ответила она, улыбаясь.

— Куда?

И тут Магда почувствовала, что улыбка медленно сползает с ее лица, уступая место недоумению. Действительно, куда?

Только сейчас она поняла, что не имеет об этом ни малейшего представления, лишь в голове вертелись смутные образы заснеженных вершин и слышалось завывание холодного ветра.

— В Альпы, папа.

Губы отца раздвинулись в грустной улыбке, натянувшей пергаментную кожу лица, которая, казалось, вот-вот лопнет.

— Должно быть, тебе все это приснилось, девочка. Никуда мы не едем. Во всяком случае, я уж точно никуда не поеду. Никогда. Это сон, красивый сон, и ничего больше. Забудь об этом и поспи еще немного.

Магда нахмурилась, услышав в голосе отца безнадежные нотки. Всю жизнь он был бойцом, но болезнь источила его силы, не только физические, но и моральные. Однако сейчас не время для споров. Она погладила его руку и потянулась к выключателю.

— Пожалуй, ты прав. Это сон.

Поцеловав отца в лоб, девушка выключила свет и вернулась к себе. Посмотрела на чемодан, который все еще лежал на кровати. Ну конечно же, ей просто приснилось, что они едут куда-то. Другого объяснения нет. Любая поездка сейчас начисто исключалась.

Однако странное чувство не покидало ее: непоколебимая уверенность в том, что они поедут куда-то на север, и скоро… Такой уверенности сны не дают. Эта мысль вызвала другое, странное, неприятное ощущение, будто чьи-то ледяные пальцы коснулись ее.

Магда никак не могла избавиться от этого чувства, поэтому захлопнула чемодан, не запирая замков, и засунула его под кровать. Теплые вещи остались в чемодане. Ведь в это время года в Альпах еще холодно…

Замок

Среда, 23 апреля

06 ч 22 мин

Спустя некоторое время Ворманн улучил момент выпить с сержантом Остером чашечку кофе. Рядового Грюнштадта к этому моменту отвели в отдельную комнату и оставили одного. Двое приятелей раздели, вымыли его, поскольку перед тем, как впасть в состояние прострации, Грюнштадт обделался, и уложили в постель.

— По моему разумению, — рассуждал Остер, — дело было так: когда рухнула стена, огромный каменный блок упал ему на спину и оторвал голову.

Сержант пытался говорить спокойно и рассудительно, но Ворманн видел, что он так же растерян и напуган, как и все остальные.

— Неплохая версия, особенно при отсутствии медицинской экспертизы, но она тем не менее не объясняет, что они вообще там делали и почему Грюнштадт в таком состоянии.

— Шок.

Ворманн задумчиво покачал головой:

— Этот человек участвовал в сражениях и видал вещи похуже. Вряд ли его состояние вызвано только шоком. Здесь что-то другое…

У Ворманна были свои соображения на этот счет. Каменная плита с выгнутым крестом из золота и серебра, ремень, привязанный к ноге Лютца, лаз в стене — все указывало на то, что Лютц залезал внутрь, надеясь найти драгоценности. Но там была всего лишь маленькая пустая темная келья, что-то вроде крошечной тюремной камеры или потайной комнаты, где можно спрятаться. Ворманн вообще не мог понять, каково назначение этого помещения.

— Должно быть, вытащив нижний блок, — продолжал свои рассуждения Остер, — они спровоцировали обвал.

— Сомневаюсь, — пробурчал Ворманн, продолжая прихлебывать кофе в надежде немного согреться и взбодриться. — Что касается пола, может, так оно и было, а вот стены…

Он вспомнил разбросанные по коридору обломки камней. Казалось, стена взорвалась изнутри, и найти этому объяснение Ворманн просто не мог. Он поставил чашку. Ладно, с объяснениями придется повременить.

— Пошли. У нас еще много дел.

Капитан направился к себе, а Остер стал связываться по радио с Плоешти — дважды в день они выходили на связь с гарнизоном. Сержанту было приказано доложить о происшедшем как о несчастном случае.

Ворманн подошел к окну и посмотрел вниз. Небо посветлело, но во дворе все еще царила темнота. И тут Ворманн почувствовал, что замок изменился. Наполнился каким-то тревожным напряжением. Еще вчера он был просто старым каменным строением, но сейчас появилось нечто иное… Тени казались темнее и глубже, и чудилось в этом что-то зловещее.

Ворманн приписал столь мрачное восприятие окружающей действительности предрассветной мгле и шоку, вызванному смертью, однако, когда солнце наконец взошло и согрело стены замка, Ворманн отчетливо ощутил, что солнечный свет не сможет одолеть проснувшееся зло, а лишь на время загонит его под землю.

Те же чувства испытывали его подчиненные, но Ворманн был полон решимости поднять им настроение. Как только явится Александру с сыновьями, нужно будет отправить его за досками, чтобы сделать столы и койки. Так что скоро здесь раздастся здоровый стук молотков, загоняющих гвозди в сухое дерево. Он подошел к окну, выходящему на дорогу, и увидел Александру с сыновьями. Теперь все будет в порядке.

Ворманн глянул на маленькую деревушку, разделенную как бы на две половины взошедшим солнцем: нижняя часть скрывалась в густой тени, верхняя — купалась в солнечных лучах. Ворманн подумал, что должен нарисовать деревушку именно такой, какой видит ее сейчас. Он сделал шаг назад: деревня в серой рамке каменного окна сверкала как алмаз. Да, пожалуй, так это и будет выглядеть… деревня, видимая через окно в стене. Контрастность тонов нравилась ему. Ворманну не терпелось натянуть холст и приступить к работе. Именно в таком стрессовом состоянии он больше всего любил рисовать, погрузившись в мир композиции и перспективы, света и тени, красок и структуры.

Остаток дня пролетел быстро. Ворманн проследил, чтобы тело Лютца перенесли в подвал. Мертвеца и голову спустили вниз через дыру в полу подвала и положили на землю в расположенной под ним пещере, прикрыв простыней. Температура здесь сохранялась почти как в морозильной камере, червей не было, поэтому место вполне подходило для сохранения трупа до отправки домой.

При других обстоятельствах Ворманн повнимательней изучил бы пещеру: ее блестящие стены и чернильно-темные провалы должны были хорошо смотреться на холсте. Но не сейчас. Ворманн пытался уверить себя, что пока слишком холодно, надо дождаться лета и тогда он непременно этим займется. Но дело было вовсе не в этом. Чувствовалось в пещере нечто такое, что заставило его убраться оттуда как можно быстрей.

Днем стало ясно, что с Грюнштадтом дела совсем плохи. Признаков улучшения не было никаких. Он лежал в той же позе, тупо уставившись в пространство. Время от времени начинал дрожать и стонать, а то и выть во всю силу своих легких. Опять обгадился. Если так пойдет дальше, да еще без пищи, воды и должного медицинского ухода, он явно не дотянет до конца недели. Его придется отправить отсюда вместе с останками Лютца.

Весь день Ворманн внимательно следил за настроением людей и остался доволен. Физическая работа явно пошла на пользу. Они работали дружно и слаженно, несмотря на недосып и смерть Лютца. Лютц был интриганом и лентяем, вечно отлынивал от работы, и его недолюбливали. А потому решили, что он сам виноват в случившемся.

Ворманн позаботился о том, чтобы солдатам некогда было скорбеть и причитать, особенно тем, кто к этому расположен. Нужно было сделать отхожее место, доставить лес из деревни, сколотить столы и стулья. К вечеру так вымотались, что все, за исключением караульных, расползлись по своим спальным мешкам. Лишь единицы остались выкурить последнюю перед сном сигарету.

Ворманн разрешил внести некоторые изменения в караульную службу с тем, чтобы солдат, дежуривший во дворе, мог заходить в коридор, ведущий к комнате Грюнштадта. Всем становилось жутко от его криков и стонов, но, поскольку Отто в отряде любили, солдаты сочли своим долгом присматривать за ним, чтобы он ничего с собой не сделал.

Около полуночи Ворманн понял, что ему не уснуть, хотя спать чертовски хотелось. С наступлением темноты к нему вернулось некоторое предчувствие и не давало расслабиться. В конце концов он не выдержал и встал, решив обойти караульных и проверить, не спит ли кто на посту, а заодно посмотреть, что там с Грюнштадтом. Пытаясь представить себе, что могло привести солдата в подобное состояние, Ворманн заглянул в дверь его комнаты. Слабый свет керосиновой лампы в дальнем углу падал на лежавшего навзничь Грюнштадта. Тот как раз находился в спокойной фазе, был весь в поту, прерывисто дышал и всхлипывал. За всхлипыванием обычно следовал продолжительный вой. Ворманну захотелось убраться подальше отсюда до того, как Грюнштадт взвоет. Уж очень сильно били по нервам эти дикие звуки. Голос, лишенный разума…

Он дошел уже до конца коридора и собирался выйти во двор, когда началось. Только на сей раз это был не просто вой, а скорее визг, как будто Грюнштадта жгли или резали — в нем слышалось не только душевное, но и физическое страдание. Затем звук резко оборвался — как будто выключили радио.

На мгновение Ворманн замер, мышцы и нервы не повиновались ему. Лишь сделав над собой неимоверное усилие, он повернулся, побежал обратно по коридору и влетел в комнату, где лежал Грюнштадт. Здесь было холодно, холодней, чем минуту назад, лампа погасла. Ворманн достал спички, зажег ее и посмотрел на Грюнштадта.

Тот был мертв. Выпученные глаза уставились в потолок, рот был широко открыт в последнем крике ужаса. А шея… горло было разорвано в клочья, постель и стены залиты кровью. Чисто рефлекторно Ворманн выхватил «люгер», шаря глазами по комнате в поисках того, кто это сделал, но никого не обнаружил. Подбежав к узкому окну, он выглянул наружу и оглядел стены сверху донизу. Никаких признаков веревки, никто не убегал. Никого. Он снова оглядел комнату. Невероятно! Никто не проходил по коридору, никто не вылезал в окно. И все же Грюнштадт был убит.

Грохот сапог прерывал размышления — часовые, услышав визг, бежали сюда, чтобы узнать, в чем дело. Хорошо… Ворманн вынужден был признать, что и сам до смерти напуган. Он не мог больше оставаться один в этой комнате.

Дарданеллы

Понедельник, 28 апреля

02 ч 44 мин

Они находились посередине пролива, когда он почувствовал, что лодочник что-то затевает.

Путешествие было нелегким. Рыжеволосый пересек Гибралтар и в Марбелле нанял тридцатифутовую моторную лодку. Оснащенная двумя мощными двигателями лодка имела низкую посадку, а ее владелец явно не походил на капитана прогулочной яхты. Рыжий легко узнал в нем контрабандиста.

Владелец долго торговался, пока не узнал, что ему заплатят в золотых долларах: половину сразу, а остальное — по прибытии к северному побережью Мраморного моря. Чтобы переплыть Средиземное море, владелец потребовал команду, однако рыжий заявил, что сам вполне в состоянии заменить команду.

Они плыли уже шесть суток, сменяя друг друга у руля каждые восемь часов. Лодка спокойно шла на скорости в двадцать узлов, останавливаясь только в маленьких бухтах, где владельца лодки хорошо знали, лишь для заправки горючим. За все платил рыжий.

И вот теперь, когда лодка замедлила ход, рыжий встрепенулся. Сейчас Карлос спустится вниз и попытается его убить. Он давно ждет подходящего случая, еще с момента отплытия из Марбеллы. Сейчас их путешествие подходило к концу, и у Карлоса оставалась всего одна ночь, чтобы завладеть поясом с деньгами. Рыжий знал об этом. Карлос то и дело, будто случайно, терся о него, проверяя, на месте ли пояс. Карлосу было известно, что в поясе золото, и, судя по толщине, много золота. Заинтересовал его и длинный футляр, с которым пассажир никогда не расставался.

Жаль. Все шесть дней Карлос был хорошим товарищем. К тому же великолепный моряк. Правда, пил многовато, а еще больше ел и, похоже, никогда не мылся. Рыжий пожал плечами. В свое время он сам прилично вонял. Намного сильней.

Дверь приоткрылась, впустив струю холодного воздуха, на мгновение в дверном проеме возникла фигура Карлоса, и дверь закрылась.

Очень плохо, подумал рыжеволосый, услышав звук извлекаемого из ножен оружия. Приятное путешествие заканчивалось печально. Карлос умело провел их мимо Сардинии, по чистым синим водам между северным концом Туниса и Сицилией, затем севернее Крита вверх к Эгейскому морю. Сейчас они шли по Дарданеллам, узкому проливу, соединяющему Эгейское море с Мраморным.

Очень плохо.

Он увидел клинок, направленный ему в грудь, и мгновенно перехватил его левой рукой. Правой он блокировал другую руку Карлоса.

— Почему, Карлос?

— Отдай золото! — Слова прозвучали как удар бича.

— Я мог бы дать тебе больше, если бы ты попросил. Зачем же убивать меня?

Карлос, оценив силу державших его рук, решил изменить тактику.

— Я только хотел срезать пояс. Я не собирался убивать тебя.

— Пояс у меня на талии, а нож нацелен в грудь.

— Здесь темно.

— Не так уж и темно. Впрочем, ладно… — Он ослабил хватку. — Сколько ты хочешь?

Почувствовав, что рука свободна, Карлос мгновенно нанес удар, прорычав:

— Все!

Но рыжий снова легко перехватил его руку.

— Мне очень жаль, что ты это сделал, Карлос.

Спокойно, с невероятной легкостью рыжий согнул руку Карлоса так, что острие уперлось тому в грудь. Рука с хрустом сломалась, сухожилия разорвались. Карлос вскрикнул от боли и страха. Теперь острие ножа было нацелено прямо ему в сердце.

— Не надо! Пожалуйста… Не-ет!

— Я дал тебе шанс, Карлос. — Низкий голос прозвучал совершенно бесстрастно. — Но ты его упустил.

Голос Карлоса сорвался на крик, мгновенно смолкший, когда лезвие вошло в сердце. Тело напряглось и тут же обмякло, рухнув на пол.

Некоторое время рыжий прислушивался к голосу совести. Ведь он давно никого не убивал — но совесть молчала. И вообще никаких чувств он не испытывал. Карлос, этот хладнокровный убийца, получил по заслугам. В рыжем жило единственное желание — поскорей попасть в Румынию.

Он встал и, прихватив футляр, поднялся на палубу. Сел за руль и запустил двигатели на полную мощность. Дарданеллы. Он уже проходил их прежде, но ни разу во время войны и никогда на полной скорости в темноте. Сейчас лодка была как раз в самом узком месте пролива, где ширина едва достигала мили. Впрочем, даже в самом широком месте этот пролив имел не более четырех миль. Рыжеволосый продвигался вперед в полной темноте, без бортовых огней, полагаясь лишь на интуицию и сверяясь с компасом.

Неизвестно, на что он может напороться в этих водах. По радио сообщили, что Греция сдалась на милость победителя. Может, правда, а может, нет. Сейчас в Дарданеллах он может встретить немцев, англичан, русских, а ему сталкиваться с ними никак нельзя. Поскольку выехал он неожиданно и никаких документов, дающих право на пребывание здесь, у него нет. К тому же время работает против него и приходится выжимать из двигателей все, на что они способны.

Только бы добраться до Мраморного моря, а там уж на морском просторе он помчится со всей возможной скоростью, пока хватит горючего. Когда же горючее иссякнет, пойдет к Черному морю по суше. Это займет много времени, которого и так в обрез, но выбора нет… Даже будь у него в достатке горючего, он не рискнул бы идти через Босфор — там сейчас русских как тараканов.

Он попытался выжать из двигателей еще пару узлов. Бесполезно.

И тут он пожалел, что не умеет летать.

Бухарест, Румыния

Понедельник, 28 апреля

09 ч 50 мин

Магда привычно держала мандолину, которая вибрировала в руках, пальцы девушки быстро и легко бегали по струнам. Глаза были устремлены на листок бумаги с написанными от руки нотами — одна из красивейших цыганских мелодий из когда-либо записанных ею.

Девушка сидела внутри расписной цыганской кибитки, очень тесной и к тому же забитой развешанными по стенам полочками с экзотическими растениями и специями, цветастыми подушками, разбросанными по углам, лампами и гирляндами чеснока, свисавшими с низкого потолка. Она сидела нога на ногу, чтобы было удобней держать инструмент, но серая шерстяная юбка была такой длинной, что едва виднелись лодыжки. Мешковатая серая кофта с застежками спереди полностью скрывала простую белую блузку, роскошные каштановые волосы были убраны под старую косынку. Но даже блеклость наряда не могла скрыть яркий блеск ее глаз и нежный цвет лица.

Магда полностью погрузилась в мир музыки, уносивший ее прочь из реальности, которая с каждым днем становилась все более враждебной. В мире музыки не было места тем, кто ненавидел евреев. Они отняли у отца работу в университете, вынудили уехать из родного дома, где они с отцом прожили много лет, лишили престола ее короля — не то чтобы она очень уж любила короля Кароля, однако он был законным монархом — и посадили вместо него генерала Антонеску с Железной гвардией. Но они не могли отнять у нее ее музыки.

— Правильно? — спросила она, когда замер последний аккорд и в кибитке воцарилась тишина.

Старая женщина, сидевшая в углу возле крошечного круглого дубового столика, улыбнулась, отчего вокруг ее черных цыганских глаз собрались морщинки.

— Почти. Только в середине должно звучать так.

Старуха положила на стол тщательно перетасованную колоду потрепанных карт и взяла инструмент, напоминавший волынку. Она поднесла трубки к губам и принялась дуть, став при этом похожей на сморщенного Пана. Магда стала подыгрывать и вскоре поняла, что действительно ее запись не совсем верна, и тут же внесла исправления.

— Теперь, пожалуй, все. — Девушка не без удовольствия собрала листки в аккуратную стопку. — Большое тебе спасибо, Йозефа.

Женщина протянула руку:

— Дай-ка взглянуть.

Магда передала ей листок и с любопытством наблюдала, как глаза цыганки перебегают со строчки на строчку. Йозефа считалась пхури дай — мудрой женщиной своего табора. Папа часто рассказывал, какой сногсшибательной красавицей была она в юности. Теперь ее обветренная кожа высохла и сморщилась, волосы, некогда черные как вороново крыло, стали серебряными, тело оплыло. Однако голова по-прежнему оставалась ясной.

— Значит, это и есть моя песня? — Йозефа не знала нот.

— Да. Теперь она навсегда сохранится.

Старая цыганка вернула записи.

— Но я-то не буду играть ее так всегда. Сейчас мне нравится, а через месяц надоест, и я что-нибудь изменю. За многие годы я уже не раз ее меняла.

Убирая ноты в папку, Магда согласно кивнула. Еще до того, как начать собирать цыганские мелодии, она прекрасно понимала, что в основном — это сплошная импровизация. Да и как могло быть иначе, если сама цыганская жизнь — сплошная импровизация, когда единственный дом — кибитка, постоянные переезды, и ничто не держит на месте. К тому же нет письменности. Может быть, именно поэтому ей хотелось поймать клочок их жизни и заключить в клетку музыкальных символов, чтобы сохранить для потомков самобытность их культуры.

— Пока пусть будет так. Возможно, на следующий год я приду послушать, что ты добавила.

— А разве к следующему году твоя книжка еще не выйдет?

У Магды перехватило дыхание.

— Боюсь, что нет.

— Почему нет?

Не желая отвечать и пытаясь сообразить, как бы ей вежливо уйти от ответа, Магда сделала вид, что занята упаковкой мандолины. Но ничего путного на ум не шло. Не поднимая головы, она сказала:

— Мне нужно найти другого издателя.

— А что случилось с прежним?

Магда не отрывала глаз от пола. Она чувствовала себя неловко. Это было самым большим ударом в ее жизни, когда издатель отказался выполнять договор.

До сих пор было больно вспоминать об этом.

— Он передумал. Сказал, что сейчас не самое подходящее время для издания сборника цыганских мелодий.

— Особенно когда составитель — еврейка, — понимающе добавила Йозефа.

Магда быстро глянула на старуху и вновь уставилась в пол. Насколько верно сказано, подумала она. К горлу подкатил комок. Ей не хотелось продолжать эту тему.

— А у тебя как дела?

— Ужасно.

Передернув плечами, Йозефа отложила инструмент и взяла карты. На старухе был традиционный цыганский наряд: цветастая блузка, полосатая юбка, яркий платок. Бешеное сочетание красок и тонов. Она машинально перетасовывала колоду.

— Я почти не гадаю. Иногда приходит кое-кто из постоянных клиентов, а сама никуда не хожу, с тех пор как с меня взяли подписку.

Магда догадалась об этом еще утром, когда подходила к кибитке. С двери исчезла табличка с надписью «Домна Йозефа. Гадание», а также диаграммы и каббалистические знаки с окон. Она слышала, что Железная гвардия приказала всем цыганам оставаться на местах и «не причинять неудобств» гражданам.

— Значит, цыгане тоже попали в немилость?

— Мы, ромы, всегда были в немилости, во все времена и везде. Нам не привыкать. Но вот вы, евреи… — Она сокрушенно покачала головой. — Мы кое-что слышали… Ужасные вещи творятся в Польше.

— Мы тоже об этом слышали. — Магда с трудом сдержала всхлип. — Но и нам не привыкать к гонениям.

Во всяком случае, некоторым из нас, подумала она. Только не мне. Я никогда к этому не привыкну.

— Боюсь, дальше будет хуже, — добавила Йозефа.

— Ромам нечего бояться.

Магда чувствовала, что ее слова звучат зло, но ничего не могла с собой поделать. Мир превратился в сущий ад. Магда отрицала неизбежное, иначе как же еще она могла защититься? Ужасные слухи, которые ходили о евреях, не могли быть правдой. И о цыганах тоже. Поговаривали, будто на периферии Железная гвардия окружала таборы, всех цыган подвергали стерилизации и отправляли на каторжные работы. Это, должно быть, лишь злобные слухи, страшные сказки. И все же со всеми ужасными вещами, творящимися вокруг…

— А я и не волнуюсь, — продолжала между тем Йозефа. — Разрежь цыгана на десять частей и вместо него получишь десять новых цыган.

Магда была твердо убеждена, что, проделав подобное с евреем, не получишь ничего, кроме мертвого еврея. И она попыталась сменить тему разговора.

— Это у тебя что, гадальная колода? — Она прекрасно знала, что у Йозефы в руках гадальные карты.

Йозефа кивнула.

— Хочешь погадаю?

— Нет, спасибо. Не верю я в это.

— Говоря по правде, я и сама не всегда верю. Как правило, карты ничего не говорят, поскольку им нечего сказать. Поэтому мы сочиняем, как в музыке. Девушкам я говорю, что скоро они встретят красивого парня, а парням — что дела их вот-вот пойдут на лад. Что же в этом плохого?

— И никакого предсказания…

Йозефа пожала плечами.

— Иногда карты говорят правду. Хочешь попробовать?

— Нет. Спасибо, не стоит. — Магда не желала знать, что ждет ее в будущем. Во всяком случае, ничего хорошего. Такое у нее предчувствие.

— Ну, пожалуйста. Это мой тебе подарок.

Магда заколебалась. Ей не хотелось обижать старую Йозефу, и потом, разве цыганка только что не сказала, что карты ничего не говорят? Может быть, она сочинит для нее красивую историю.

— Ну ладно…

Йозефа протянула через стол колоду:

— Сними.

Магда сняла верхнюю часть, Йозефа переложила ее вниз и начала раскладывать карты, не переставая говорить.

— Как дела у твоего отца?

— Боюсь, не очень хорошо. Он почти не встает.

— Какая жалость. Нечасто встретишь человека, который понимал бы цыган так, как твой отец. А медведь Йошки не помог ему вылечить ревматизм?

Магда покачала головой:

— Нет. Да ведь у него не просто ревматизм, а гораздо хуже.

И чего только папа не перепробовал, чтобы остановить прогрессирующее искривление конечностей, даже позволил дрессированному медведю Йошки — внука Йозефы — походить по спине. Но древний цыганский способ оказался столь же бесполезным, как и последние «чудеса» современной медицины.

— Хороший человек. — Йозефа продолжала раскладывать карты.

— Это несправедливо, что он, столько знающий об этой стране, не может увидеть ее снова.

Она нахмурилась и озадаченно умолкла.

— Что случилось? — Озабоченное лицо старухи, пристально разглядывавшей карты, напугало Магду. — С тобой все в порядке?

— А? Что? А, со мной все нормально. Просто карты говорят…

— Плохо, да?! — Магда отказывалась верить в то, что карты могут предсказывать будущее лучше, чем, допустим, внутренности мертвой птицы, но почему-то заволновалась.

— Дело в том, как она легли. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Карты, которые ничего не значат, отсеялись. Те, что предсказывают добро, легли справа, а те, что зло, — слева. Странно.

— И что же это значит?

— Не знаю. Спрошу-ка я Йошку. — Обернувшись, она позвала внука, затем снова повернулась к Магде: — Йошка очень хорошо знает карты. Он любил наблюдать за мной, когда был совсем еще маленьким.

Красивый смуглый молодой человек лет двадцати пяти, великолепно сложенный, сияя белозубой улыбкой, забрался в кибитку и кивнул Магде, уставившись на нее своими большими черными глазами. Магда отвела взгляд. Она почувствовала себя голой. Йошка был моложе ее, но это его не останавливало, и он не раз давал ей понять, что хочет ее, однако Магда делала вид, будто не слышит.

Парень глянул на карты, и улыбка сбежала с его лица. Несколько мгновений он постоял нахмурившись, затем сказал:

— Перемешайте, снимите и разложите заново.

Йозефа кивнула, и вся процедура повторилась. На сей раз уже в абсолютной тишине. Магда поймала себя на том, что позабыла о своем скептицизме. Она подалась всем телом вперед и внимательно следила за тем, как ложатся карты на стол. Она ничего не смыслила в гадании и вынуждена была полностью положиться на старую цыганку и ее внука. Но стоило ей взглянуть на их лица, как она тут же поняла: что-то не так.

— Ну, что ты об этом думаешь, Йошка? — тихо спросила старуха внука.

— Не знаю… Столько добра и зла и такая граница между ними.

Магда сглотнула. Во рту пересохло.

— Вы хотите сказать, что карты легли так же, как в первый раз?

— Да, — ответила Йозефа. — Только теперь они поменялись местами: хорошие — слева, плохие — справа. — Она глянула на Магду. — Тебе предстоит выбор. Серьезный выбор.

Неожиданно рассердившись, Магда позабыла об охватившем ее волнении. Да они просто ее разыгрывают! А она никому не позволит смеяться над ней.

— Я, пожалуй, пойду. — Магда схватила нотную папку, мандолину и вскочила с места. — Я не наивная простушка, над которой можно подшучивать.

— Нет! Прошу тебя! Давай еще раз! — Старая цыганка умоляюще протянула к ней руки.

— Извини, но мне действительно пора.

Она кинулась к выходу, прекрасно понимая, что обижает Йозефу, но ничего не могла с собой поделать. Эти странные карты с загадочными картинками и недоуменные лица цыган заставили ее покинуть кибитку, и как можно скорей. Ей нестерпимо захотелось вернуться в Бухарест, с его прямыми и четкими линиями улиц и мостовых.

Замок

Понедельник, 28 апреля

19 ч 10 мин

«Змеи» прибыли.

Эсэсовцы, особенно офицеры, всегда напоминали Ворманну змей. И штурмбаннфюрер СС Эрих Кэмпффер отнюдь не являлся исключением.

Ворманн на всю жизнь запомнил вечер за несколько лет до войны, когда местный старший полицейский и эсэсовский чин давал прием в Ратенау. Среди приглашенных оказался и капитан Ворманн, награжденный боевыми орденами офицер немецкой армии и уважаемый в округе человек. Ему не хотелось идти, но Хельга так редко бывала в свете и так радовалась предстоящему приему, что у него не хватило духу отказаться.

В зале для приема целую стену занимал большой стеклянный террариум с трехфутовой змеей, которая то сворачивалась в кольца, то разворачивалась. Любимое домашнее животное хозяина. Он держал змею голодной. Трижды приглашал гостей посмотреть, как скармливает своей питомице жаб. Ворманну вполне хватило одного раза. Он взглянул на змею и на еще живую жабу, судорожно дергавшую лапками в тщетной попытке освободиться, и у него прошла всякая охота смотреть на подобное зрелище.

Оно испортило ему настроение на весь оставшийся вечер. Когда они с Хельгой, собравшись домой, проходили мимо террариума, Ворманн видел, что ненасытная рептилия снует вдоль стекла в поисках еще одной жабы, несмотря на то что уже трех сожрала.

Именно эту змею он и представил себе, глядя на Кэмпффера, бегавшего взад-вперед по комнате. За исключением коричневой рубашки, все на нем было черное — черная куртка, черные бриджи, черный галстук, черный кожаный ремень, черная кобура и черные же сапоги. Только серебряный череп на фуражке, эсэсовские молнии и офицерская петлица на воротнике были светлыми, будто яркие пятна на чешуе ядовитой гадины.

От него не ускользнуло, что Кэмпффер заметно постарел со времени их последней случайной встречи в Берлине два года назад. Но не так сильно, как я, мрачно подумал Ворманн. Майор СС, хоть и был на два года старше, из-за стройной фигуры выглядел моложе. Его густые светлые волосы не тронула седина. Просто образец арийского совершенства.

— Ты, кажется, привез всего один взвод, — сказал Ворманн. — В шифровке говорилось о двух. Впрочем, я полагал, что ты прихватишь с собой целый полк.

— Нет, Клаус, — снисходительным тоном произнес Кэмпффер, продолжая мерить шагами комнату. — Одного взвода больше чем достаточно для разрешения твоей так называемой проблемы. Солдаты спецподразделения весьма опытны в подобного рода делах. Я взял с собой два взвода лишь потому, что здесь просто короткая остановка на моем дальнейшем пути.

— Да? А где тогда второй взвод? Цветочки собирает?

— Можно сказать и так.

Улыбка Кэмпффера была не из приятных.

— И что сие должно означать?

Сняв фуражку и шинель, Кэмпффер швырнул их на стол и подошел к окну, из которого видна была деревня.

— Сейчас увидишь.

Ворманн нехотя последовал за ним. Кэмпффер прибыл всего двадцать минут назад, а уже пытался взять командование на себя. Сначала со своими головорезами он, ни секунды не колеблясь, перешел мост и вошел в крепость. К великому сожалению Ворманна, опоры моста не обвалились. Ему явно не везло — джип майора и грузовик с солдатами спокойно въехали в замок. Затем Кэмпффер приказал сержанту Остеру — его, Ворманна, сержанту! — проследить за тем, чтобы спецотряд разместили как следует в казарме, а сам парадным шагом продефилировал в кабинет Ворманна с видом мессии и бодро отсалютовал:

— Хайль Гитлер!

— Похоже, ты сильно продвинулся с той войны, — заметил капитан, пока они с Кэмпффером наблюдали за тихой деревушкой внизу. — И СС тебя, кажется, вполне устраивает.

— Да, я предпочитаю СС регулярной армии, если ты это имеешь в виду. Куда более эффективная сила.

— Как же, наслышан!

— Я покажу тебе, как эффективность решает проблемы, Клаус. А решение проблем — это победа в войне. — Майор указал в окно. — Погляди-ка!

Сначала Ворманн не разглядел ничего, затем увидел какое-то движение на краю деревни. Это была группа людей. По мере приближения к замку они вытягивались в цепочку: взвод эсэсовцев гнал прикладами к замку десяток деревенских жителей.

Ворманн был потрясен, хотя в душе ожидал увидеть нечто подобное.

— Ты что, спятил? Они же граждане Румынии! А Румыния — наш союзник!

— Этими самыми румынскими гражданами или гражданином и были убиты немецкие солдаты. И я сильно сомневаюсь, что Антонеску поднимет шум из-за деревенского быдла.

— Но, убив их, ты все равно ничего не добьешься!

— А я пока и не собираюсь их убивать. Но из них получатся великолепные заложники. А в деревне пустили слух, что, если погибнет еще хоть один солдат рейха, — все они будут немедленно расстреляны. И впредь за каждого солдата будут расстреливаться десять деревенских. И так до тех пор, пока либо не прекратятся убийства, либо в деревне не останется ни одного человека.

Ворманн отвернулся от окна. Вот он, новый порядок, новая Германия, мораль высшей расы! Вот, оказывается, как нужно выигрывать войну!

— Это не сработает, — буркнул он.

— Конечно сработает. — Самодовольство Кэмпффера было невыносимо. — Всегда срабатывало и всегда будет срабатывать. Этих партизан взбадривают дружеские похлопывания по плечу их же собутыльников. Они изображают героев до тех пор, пока не трогают их товарищей или их жен и детей. И тогда они вновь превращаются в добрых хороших крестьян.

Ворманн судорожно искал пути спасения этих невинных людей. Он-то прекрасно знал, что к убийствам в замке они не имеют никакого отношения.

— На сей раз так не будет.

— Сомневаюсь. К тому же я полагаю, Клаус, что у меня значительно больше опыта по этой части, чем у тебя.

— Ах да… в Освенциме, кажется?

— У коменданта Гесса было чему поучиться…

— А ты любишь учиться, не так ли? — Ворманн схватил со стола вещи майора и кинул ему. — Пошли, я покажу тебе кое-что новенькое!

Не давая Кэмпфферу опомниться, Ворманн быстро сбежал вниз, пересек двор и спустился в подвал. Приостановившись перед проломом в полу, он зажег лампу и повел Кэмпффера в нижнее подземелье.

— А здесь прохладно, — поежился Кэмпффер.

— Здесь лежат тела. Все шесть.

— Как, разве ты их еще не отправил?

— Я не счел возможным отправлять их по одному, во избежание пересудов среди румын, которые могли бы подорвать престиж немецкой армии. Я собирался забрать их с собой при передислокации, но, как ты знаешь, мне не разрешили покинуть замок.

Ворманн остановился перед телами на холодном полу, с неудовольствием отметив, что простыни в беспорядке. В общем-то мелочь, но он считал, что к телам усопших нужно относиться с уважением. Если уж приходится ждать отправки на родину, то по крайней мере мундиры и саваны у покойников должны быть чистыми. Он подошел к последнему из погибших солдат, откинул простыню так, что стали видны плечи.

— Это рядовой Ремер. Посмотри на его горло.

Кэмпффер глянул с невозмутимым видом.

Ворманн перешел к следующему, держа лампу так, чтобы Кэмпффер мог получше разглядеть разорванные глотки солдат. Он показал ему всех, оставив самое интересное напоследок.

— А теперь рядовой Лютц.

Только тут Кэмпффер, проявив наконец эмоции, тихонько ахнул. Но и Ворманн не смог удержаться от восклицания. Голова Лютца была перевернута: макушка приставлена к плечам, а подбородок и обрубок шеи устремлены в темноту.

Быстро и бережно Ворманн поправил голову, мысленно поклявшись найти того, кто так по-свински поступил с погибшим товарищем, и заставить крепко пожалеть о содеянном.

Тщательно расправив простыню, он повернулся к эсэсовцу:

— Теперь ты понимаешь, что заложники не помогут?

Майор не ответил. Вместо этого он повернулся и поднялся наверх.

Ворманн понял, что Кэмпффер потрясен гораздо сильней, чем хочет показать.

— Эти люди не просто убиты, — произнес наконец Кэмпффер. — Они убиты с особой жестокостью!

— Вот именно! И существо, сделавшее это, совершенно безумно! И для него жизнь десятка крестьян ничего не значит!

— Почему ты говоришь «существо»?

Ворманн твердо выдержал испытующий взгляд Кэмпффера.

— Потому что я не знаю, что это такое. Одно совершенно точно — убийца разгуливает по замку как хочет, какие бы меры безопасности мы ни предпринимали.

— Какие бы меры ни предпринимали, говоришь? — К Кэмпфферу вернулся его прежний апломб. — Единственная действенная мера безопасности — страх. Заставь убийцу испытывать страх. Страх перед той ценой, которую заплатят другие за его действия. Страх — вот основа безопасности.

— А если у убийцы такие же взгляды, как у тебя? Что, если ему наплевать на судьбу деревенских?

Кэмпффер промолчал. Не получив ответа, Ворманн пошел в наступление:

— Страх, о котором ты толкуешь, не годится для борьбы с подобными тебе. Так что прибереги эту теорию для Освенцима, когда отправишься туда снова.

— Я не вернусь в Польшу, Клаус. Как только разберусь здесь, у тебя, — это займет пару дней, не больше, — поеду в Плоешти.

— Не вижу там для тебя поля деятельности, синагог там нет, жечь нечего, разве что нефтеперерабатывающие заводы.

— Ладно, Клаус, продолжай в том же духе, — процедил Кэмпффер, — но уверяю тебя, как только я запущу свой проект в Плоешти, ты больше не посмеешь разговаривать со мной в таком тоне.

Ворманн сел за стол, с трудом сдерживая раздражение. Кэмпффер был просто невыносим. Глядя на фотографию Фрица — своего младшего пятнадцатилетнего сына, капитан продолжил:

— И все-таки не понимаю, что может привлечь в Плоешти такого, как ты.

— Отнюдь не нефтяные заводы, уверяю тебя — их я оставлю на попечение Ставки.

— Как мило с твоей стороны.

Кэмпффер сделал вид, что не слышит.

— Нет, меня интересует железная дорога.

По-прежнему глядя на фото сына, Ворманн повторил словно эхо:

— Железная дорога.

— Да! К твоему сведению, самый крупный железнодорожный узел Румынии расположен в Плоешти. Это идеальное место, чтобы создать там лагерь для перемещенных лиц!

Ворманн мгновенно вышел из транса и поднял голову.

— Ты имеешь в виду такой, как в Освенциме?

— Именно! Поэтому в Освенциме и создали такой лагерь. Для перевозки низших рас в лагеря самое главное — разветвленная железнодорожная сеть. А из Плоешти бензин идет во все точки Румынии. — Он широко развел руки. — А обратно в Плоешти из каждого уголка Румынии повезут евреев, цыган и прочий человеческий мусор, которым полна эта страна и ее окрестности.

— Но это ведь не оккупированная территория! Ты не можешь.

— Фюрер хочет держать под контролем весь этот сброд в Румынии. Действительно, генерал Антонеску и Железная гвардия убирают евреев с ключевых постов, но у фюрера более грандиозные планы. У нас в СС это называется «Решение румынского вопроса». Гиммлер уже договорился с генералом Антонеску. СС покажет румынам, как нужно действовать. И мне предложили взять на себя эту миссию. Я назначен комендантом лагеря в Плоешти.

Ворманн был настолько ошарашен, что потерял дар речи, а Кэмпффер тем временем с воодушевлением продолжал:

— А знаешь ли ты, сколько евреев в Румынии? По последним данным — семьсот пятьдесят тысяч! Возможно, даже миллион! Точно не знает никто, но, как только я введу четкую систему учета, мы получим абсолютно точные данные! Однако это не самое страшное — страна кишит цыганами и масонами и хуже того — мусульманами! В общем и целом — два миллиона нежелательных элементов!

— Если бы я знал! — воскликнул Ворманн, закатив глаза и схватившись за голову. — Ноги бы моей не было в этой помойке!

На сей раз Кэмпффер его услышал.

— Можешь смеяться сколько хочешь, Клаус, но Плоешти приобретет большое значение. На данный момент мы вынуждены перевозить евреев из Венгрии в Освенцим, что сопряжено с большой тратой времени, горючего и людских сил. А как только начнет действовать лагерь в Плоешти, многих повезут в Румынию. И будучи комендантом, я стану одним из самых влиятельных лиц в СС во всем Третьем Рейхе! И тогда настанет мой черед посмеяться.

Ворманн молчал. Смеяться ему совсем не хотелось. От всей этой затеи его просто тошнило. Он понимал, что к власти над миром рвутся буйнопомешанные и что он, как офицер, помогает им в этом. И в создавшейся ситуации ему не оставалось ничего другого, как ерничать. Он молча наблюдал за Кэмпффером, ходившим из угла в угол по комнате.

— А я и не знал, что ты художник. — Майор остановился перед мольбертом, словно только сейчас увидел его. Мгновение он молча смотрел на полотно, затем сказал: — Потрать ты столько же времени на поиск убийцы, как на этот отвратительный рисунок, возможно, кое-кто из твоих людей…

— Отвратительный?! В моей картине нет ничего отвратительного!

— Неужели? Ты хочешь сказать, что силуэт повешенного на стене радует глаз?

Ворманн вскочил и подошел к картине.

— О чем это ты?

— Да вот, на стене. — Кэмпффер ткнул пальцем в холст.

Ворманн уставился на картину. Сначала он не увидел ничего особенного, кроме серого фона стены, нарисованной им несколько дней назад. Ничего, что хоть немного напоминало… Минуточку… У него перехватило дыхание. Слева от окна, за которым сияла залитая солнцем деревня, шла тоненькая вертикальная линия с темной тенью на конце. Да, эту тень можно было принять за силуэт повешенного. Он смутно помнил, как рисовал и эту линию, и тень, но тогда он не видел в них ничего зловещего.

Однако, не желая доставлять удовольствие Кэмпфферу и соглашаться с ним, Ворманн возразил:

— Один замечает уродство, другой красоту.

Но Кэмпффер уже думал о другом.

— Хорошо, что ты закончил картину, Клаус, потому что я не позволю тебе приходить сюда и заниматься живописью. Вернешься к этому после моего отъезда в Плоешти.

Ворманн ждал подобного выпада.

— Здесь ты жить не будешь. Это мои комнаты…

— Ошибаетесь, капитан, они мои. Вы, кажется, забыли, что я старше вас по званию?

Ворманн фыркнул:

— Эсэсовское звание! Чушь! Пустое место! Да мои сержанты во сто крат больше солдаты, чем ты, да и, кстати, во сто крат мужественней!

— Осторожно, капитан! Только Железный крест, полученный в прошлой войне, до сего момента служил вам защитой! Не перегните палку!

И тут Ворманн не выдержал. Он сорвал с груди серебряный мальтийский крест, отделанный черной эмалью, и сунул его Кэмпфферу под нос:

— Да, а у тебя такого нет! И никогда не будет! Во всяком случае, настоящего, как мой — без этой гнусной свастики в центре!

— Хватит!

— Нет, не хватит! Вы, эсэсовцы, только и можете убивать беззащитных женщин, стариков и детей! Я получил этот орден, сражаясь с мужчинами, вооруженными мужчинами! И мы с тобой оба знаем, — Ворманн перешел на свистящий шепот, — как ты не любишь стреляющего противника!

Кэмпффер, побелев от ярости, наклонился вперед и уставился на Ворманна своими голубыми глазами, горящими от бешенства.

— Та великая война, твоя война — в прошлом. О ней уже забыли. Эта великая война — моя.

Ворманн улыбнулся, довольный тем, что сумел-таки вывести Кэмпффера из себя:

— О нет, Эрих, ту войну не забыли. И никогда не забудут. Особенно твою храбрость под Верденом!

— Я тебя предупреждаю, — прошипел Кэмпффер, — не то… — и замолк.

Потому что Ворманн шел прямо на него. Капитан был уже сыт по горло общением с этим лощеным людоедом в форме, обсуждающим ликвидацию миллионов беззащитных людей так же спокойно, как, скажем, меню на ужин. Хотя Ворманн не сделал ни одного угрожающего жеста, Кэмпффер невольно отступил к дверям.

Капитан спокойно обошел его и распахнул дверь:

— Вон отсюда!

— Да как ты смеешь?

— Вон!

Довольно долго они смотрели друг на друга, и в какой-то момент Ворманн даже подумал, что Кэмпффер полезет в драку. Он знал, что майор находится в лучшей форме, да и физически сильней. Но только физически. Наконец Кэмпффер не выдержал и отвел глаза. Они оба хорошо знали, что собой представляет на самом деле штурмбаннфюрер СС Эрих Кэмпффер. Не говоря ни слова, эсэсовец схватил шинель и вылетел из комнаты. Ворманн спокойно закрыл за ним дверь.

Какое-то время капитан стоял неподвижно. Напрасно он позволил Кэмпфферу вывести себя из равновесия. Раньше он лучше владел собой. Он подошел к мольберту и уставился на холст. И чем дольше смотрел, тем больше нарисованная на стене тень приобретала сходство с повешенным. Это вызвало неприятное ощущение, да и огорчило. Ворманн хотел, чтобы центром картины была солнечная деревня, а теперь не видел ничего, кроме этой чертовой тени.

Оторвавшись от рисунка, Ворманн вернулся к столу и снова взял фотографию сына. Чем больше он встречал людей, подобных Кэмпфферу, тем больше переживал за Фрица. Он так не волновался за старшего, Курта, когда тот воевал во Франции, в прошлом году. Курту девятнадцать, он уже капрал. Взрослый мужчина.

Но Фриц… Что они сделали с Фрицем, эти чертовы нацисты! Мальчика каким-то образом завлекли в гитлерюгенд, и когда Ворманн последний раз приезжал в отпуск домой, то был неприятно поражен и расстроен, услышав из уст четырнадцатилетнего сына эту чушь о превосходстве арийской расы и о равенстве фюрера с Господом Богом. Нацисты украли у него сына, чтобы превратить его в змею, такую как Кэмпффер. И Ворманн ничего не мог сделать.

Так же как ничего не мог сделать и с самим Кэмпффером. Эсэсовец ему не подчинен, и, если решат расстрелять заложников, нет никакой возможности ему помешать, разве что арестовать. А этого Ворманн сделать как раз не мог. Кэмпффер прислан сюда по приказу Ставки. Его арест был бы открытым неподчинением, явным вызовом. Все прусское наследие Ворманна восставало при этой мысли. Армия — его жизнь, его дом… По крайней мере, была таковой на протяжении четверти века. И восставать против нее он не мог.

Беспомощность. Полная беспомощность — вот что чувствовал Ворманн сейчас, как и тогда, в Польше, под Познанью, полтора года назад, когда там только что прекратились бои. Он со своими людьми отдыхал на привале, когда из-за холма примерно в миле от них донеслись звуки автоматных очередей. Ворманн пошел посмотреть. И увидел. Эсэсовцы ставили перед рвом евреев — мужчин и женщин всех возрастов, детей — и расстреливали из автоматов. Затем сбрасывали тела в ров и выстраивали следующих, и так без конца. Земля была влажной от крови, воздух пропах порохом, и повсюду раздавались крики умирающих, заваленных телами, которых никто не потрудился добить.

Он ничего не мог поделать тогда. Не может и сейчас. Не может превратить эту войну в войну солдат против солдат, не может остановить существо, убивающее его людей, не может помешать Кэмпфферу уничтожить крестьян.

Ворманн тяжело рухнул на стул. К чему все это? Зачем пытаться что-то сделать? Дальше будет еще хуже. Он ведь ровесник века — века надежд и перемен. И принимает участие уже во второй войне — войне, которой не понимает.

А ведь он желал этой войны, хотел получить шанс отомстить всем этим стервятникам, которые налетели на фатерланд после той войны, задавив ее огромными репарациями и смешивая с грязью год за годом, год за годом. И он получил свой шанс, стал участником грандиозных побед Германии. Победное шествие вермахта остановить невозможно.

Почему же тогда ему так плохо? Он корил себя за то, что мечтает уйти от всего этого и оказаться в Ратенау рядом с Хельгой, за радость от сознания того, что его отец, тоже кадровый офицер, погиб в ту войну и не видит творящихся сейчас во имя его любимого фатерланда ужасов.

При всем при этом, когда все идет наперекосяк, он, Ворманн, держится за свою службу. Почему? Видимо, дело в том, сказал себе Ворманн в сотый, а может быть, и в тысячный раз, что немецкая армия, он в этом уверен, переживет нацистов. Политики приходят и уходят, а армия остается. Если он сможет продержаться, то станет свидетелем победы армии и падения Гитлера и всех его бандитов. Он свято в это верил. Ничего другого ему не оставалось.

Вопреки рассудку капитан молился, чтобы угроза Кэмпффера в отношении заложников возымела действие и трупов больше не было. Но если еще кому-то суждено умереть нынче ночью, пусть это будет… Ворманн знал, чей труп ему хотелось бы завтра обнаружить.

Замок

Вторник, 29 апреля

01 ч 18 мин

Майор Кэмпффер ворочался в своем спальном мешке и никак не мог уснуть. Он не мог забыть вызывающее поведение Ворманна. Утешало, хоть и слабо, лишь то, что сержант Остер выполнил все должным образом. Как и большинство солдат регулярной армии, он с должным почтением и страхом относился к черной форме и эмблеме в виде мертвой головы — к тому, на что его командиру, как выяснилось, было глубоко наплевать, хотя Кэмпффер был знаком с Ворманном еще задолго до создания СС.

Сержант с готовностью расквартировал оба эсэсовских взвода и даже подобрал помещение для заложников в тупиковом конце коридора задней части замка. Прекрасный выбор: коридор был прорублен прямо в горе и заканчивался четырьмя большими комнатами. Единственной дорогой к месту заключения, помимо коридора в стене, был длинный коридор, ведущий прямо во двор. Кэмпффер предполагал, что прежде эти помещения использовались под склад, поскольку вентиляция там была слабой, а камины отсутствовали вовсе. Сержант проследил за тем, чтобы по всей длине обоих коридоров развесили лампы. Теперь никто не мог приблизиться незамеченным к часовым из спецкоманды, стоящим на посту попарно.

Для самого же майора Кэмпффера Остер отыскал огромную комнату на втором этаже задней части замка. Сначала сержант предложил ему поселиться в башне, но Кэмпффер отказался. Конечно, можно было бы обосноваться там на первом или втором этаже, но это означало быть ниже Ворманна. А на четвертый слишком высоко взбираться. Лучше уж в задней части замка. Здесь было окно, позволявшее обозревать двор. Ему принесли деревянную койку, взятую у одного из солдат Ворманна, а главное — здесь была необычайно массивная дубовая дверь с металлическим засовом. И вот теперь майор лежал в спальном мешке на новой койке и смотрел на стены, украшенные крестами. Кругом кресты. Странно. Он хотел было поинтересоваться на эту тему у сержанта, но раздумал, не желая терять имидж всезнающего человека, поскольку этот имидж был существенной деталью эсэсовского мифа и приходилось его соблюдать. Возможно, он потом спросит Ворманна — когда будет в состоянии с ним беседовать.

Ворманн… Этот человек не шел у него из головы. Ирония создавшегося положения заключалась в том, что Ворманн был последним человеком на земле, с кем Кэмпфферу хотелось бы столкнуться. В присутствии Ворманна он не мог изображать того офицера СС, каким хотел казаться. Ворманн видел его насквозь и знал, что под личиной бесстрашного эсэсовца скрывается до смерти перепуганный восемнадцатилетний мальчишка. Тот день под Верденом был поворотным в их судьбах…

Англичане внезапно прорвали линию обороны немцев и били по ним, не давая поднять головы. Кэмпффер, Ворманн и вся их рота под пулеметным огнем противника… непрерывные атаки англичан… гибнущие рядом товарищи… единственно верное решение — перегруппироваться и отступить, но нет команды… командир, видимо, убит… Рядовой Кэмпффер не видит возле себя никого из своего отделения, кроме новобранца, совсем зеленого шестнадцатилетнего добровольца по фамилии Ворманн, слишком молодого для сражения… жестом предлагает юнцу следовать за собой и отойти… Ворманн качает головой и ползет к пулемету… сначала раздаются короткие захлебывающиеся очереди, затем стрельба становится все уверенней. Кэмпффер уползает прочь, зная, что позже англичане зароют мальчишку…

Но Ворманна в тот день не похоронили. Он сдерживал натиск врага достаточно долго, пока не подошло подкрепление. Его повысили в звании и наградили Железным крестом. К концу войны он был уже кандидатом в офицеры и ухитрился закрепиться в тех жалких остатках немецкой армии, которые было дозволено иметь Германии после Версальского мира.

А Кэмпффер, сын чиновника из Аугсбурга, оказался после войны на улице, до смерти перепуганный и без гроша в кармане, один из многих ветеранов проигранной войны и разбитой армии. Они не были героями — они были обузой. Тогда он присоединился к нигилистам из Фрайкорпс Оберлянд, а уж оттуда было рукой подать до вступления в НСДАП в 1927 году. В 1931 году, доказав свое чисто арийское происхождение, Кэмпффер вступил в СС, и с этого момента СС стали для него домом. Свой родной дом он потерял во время войны и тогда поклялся, что больше никогда не будет бездомным.

Уже в СС он освоил технику террора и пыток, а также искусство выживания — как подсиживать начальство и одновременно скрывать собственные слабости от подчиненных. Таким образом он сумел продвинуться до должности первого заместителя коменданта Освенцима Рудольфа Гесса, самого беспощадного истребителя евреев.

И здесь он проявил себя настолько прилежным учеником, что получил чин штурмбаннфюрера и задание создать концлагерь в Плоешти.

Кэмпфферу не терпелось поскорей попасть в Плоешти и приступить к выполнению возложенной на него миссии. Только ворманновские убийцы-невидимки стояли у него на пути. Придется сначала разобраться с ними. Это даже не проблема, а так, маленькая помеха. Ему хотелось покончить с этим как можно быстрей не только потому, что он рвался в Плоешти, но и потому, что жаждал отыграться на Ворманне. Быстрое решение проблемы — единственный способ одержать над ним верх. Он навсегда заткнет Ворманну рот, и тот не посмеет больше упоминать об этом верденском инциденте. Если Ворманн попытается публично обвинить его в трусости, то он, Кэмпффер, всегда сможет сказать, что капитан просто ожесточился, не справившись с задачей, и теперь из зависти клевещет на одержавшего победу Кэмпффера.

Он погасил стоящую на полу лампу. Да… ему нужно срочно найти решение здешней проблемы. Впереди еще масса дел, важных и требующих полной отдачи.

На самом деле больше всего его настораживало то, что Ворманн по-настоящему напуган. А капитан Клаус Ворманн не из пугливых.

Майор закрыл глаза и стал потихоньку погружаться в сон. Он почти совсем было заснул, когда что-то вырвало его из этого блаженного состояния. Кэмпффер вдруг обнаружил, что сон улетучился, а сам он весь в холодном поту от внезапно охватившего его животного ужаса. Что-то находилось в коридоре прямо за дверью. Он ничего не видел, ничего не слышал, но тем не менее точно знал, что оно там. Что-то, окруженное такой сильной аурой зла, холодной ненависти и злобности, что он ощутил его присутствие даже через массивную дверь и каменные стены. Оно было там, двигалось по коридору, прошло мимо двери и удалилось прочь. Прочь…

Пульс майора начал успокаиваться, дрожь прошла. Не сразу, но все-таки эсэсовец смог убедить себя, что это был всего лишь кошмарный сон, очень яркий, из тех, которые могут разбудить едва заснувшего человека.

Кэмпффер встал с постели и начал быстро снимать белье. Во время кошмарного сна у него не выдержал мочевой пузырь.

Бухарест

Вторник, 29 апреля

10 ч 20 мин

В дверь барабанили с такой силой, что чуть не сорвали ее с петель.

— Открывайте!

Магда не узнала собственного голоса, когда спросила: «Кто там?» — заранее зная ответ и замирая от ужаса.

— Немедленно откройте!

Девушка в своем мешковатом свитере поверх длинной ночной рубашки стояла перед дверью. Она беспомощно оглянулась на отца, который сидел в инвалидной коляске за столом.

— Лучше открой, — произнес он с кажущимся спокойствием, которое — она знала это наверняка — стоило ему колоссальных усилий. Его изможденное лицо оставалось бесстрастным, но в глазах застыл страх.

Магда открыла замок и отскочила назад, словно боялась, что ее укусят. И хорошо сделала, потому что дверь широко распахнулась и в проеме возникли двое солдат из Железной гвардии — румынского варианта немецких штурмовых отрядов — в касках и с ружьями на изготовку.

— Здесь живет Куза, — произнес тот, что стоял сзади.

Вопрос прозвучал как утверждение, словно кто-то пытался возражать.

— Да, — ответила Магда, подходя к отцу. — Что вам угодно?

— Нам нужен Теодор Куза. Где он?

Говоривший уставился на Магду.

— Это я, — сказал старик.

Магда стояла рядом, положив руку на деревянную спинку коляски, словно оберегая отца. Ее трясло. Уже давно она с ужасом ждала этого дня, втайне надеясь, что он никогда не наступит. Но он наступил, и, похоже, теперь их отправят в какой-то лагерь, где отец не протянет и ночи. Они все время боялись, что установившийся в Румынии антисемитский режим примет форму узаконенного кошмара, как это случилось в Германии.

Гвардейцы уставились на старика. Стоявший позади, вроде бы старший, приблизился и достал из кармана листок бумаги. Заглянув в него, он снова посмотрел на отца:

— Вы не Куза. Кузе пятьдесят шесть лет, а вы глубокий старик.

— И тем не менее это я!

Теперь солдаты смотрели на Магду.

— Это правда? Это и есть профессор Теодор Куза, бывший сотрудник Бухарестского университета?

Магда кивнула. От страха у нее перехватило дыхание, и она не могла промолвить ни слова.

Гвардейцы заколебались, явно не зная, что делать дальше.

— Что вам от меня нужно? — спросил профессор.

— Мы должны доставить вас на вокзал и сопровождать до пересадки в Кампине, где вас встретят представители Третьего рейха. А оттуда…

— Немцы? Но почему?

— Не ваше дело! А оттуда…

— Видимо, они и сами не знают, — услышала Магда бормотание отца.

— Вас доставят на перевал Дину.

На лице отца, словно в зеркале, отразилось ее собственное удивление, когда он услышал о месте назначения, но профессор быстро овладел собой.

— Я с удовольствием принял бы ваше предложение, господа, — сказал Куза, сплетя пальцы в хлопковых перчатках, — поскольку мало на земле есть мест, столь интересных, как перевал Дину. Но в настоящий момент, как вы могли уже заметить, я не совсем в форме.

Гвардейцы молча стояли, глядя на старика в инвалидной коляске. Магда прекрасно понимала их растерянность. Отец напоминал живой скелет, обтянутый серой прозрачной кожей. Почти лысый череп, скорченные распухшие пальцы, что было видно даже в перчатках. Его руки и шея были настолько тонкими, будто с костей удалили все мясо. Он выглядел хилым и совершенно обессиленным. Восьмидесятилетний старец. Они же ожидали увидеть человека пятидесяти шести лет.

— И все же вам придется поехать, — произнес наконец старший гвардеец.

— Но он не может! — закричала Магда. — Он не выдержит такой поездки!

Гвардейцы переглянулись. Ход их мыслей был совершенно очевиден: приказано найти профессора Кузу и доставить его как можно быстрей на перевал Дину. Конечно, живым. А этот немощный старик вряд ли способен добраться даже до вокзала…

— Если мне обеспечат квалифицированную помощь моей дочери, — услышала вдруг Магда, — то я, пожалуй, справлюсь с этим.

— Папа, нет! Ты не можешь! Боже, что он такое говорит!

— Магда… Эти люди хотят меня забрать. И чтобы я выжил, ты должна поехать со мной. — Он смотрел на нее, и в его взгляде Магда прочла приказ. — Ты должна.

— Хорошо, папа.

Она не понимала, что он задумал, но должна была подчиниться. Ведь он — ее отец.

Профессор пытливо посмотрел на дочь.

— Сообрази, в какую сторону мы едем, дорогая?

Он явно на что-то намекал. И тут Магда вспомнила: сон! Сон, приснившийся ей неделю назад, и наполовину собранный чемодан, все еще лежавший у нее под кроватью.

На север!

Гвардейцы ехали вместе с ними в купе и тихо переговаривались между собой, то и дело поглядывая на Магду и буквально раздевая ее глазами. Профессор сидел у окна, сложив на коленях руки в двух парах перчаток — кожаные поверх хлопковых. Бухарест остался позади. До Плоешти было пятьдесят три мили и оттуда — еще восемьдесят на север до Кампины. Дальше дорога предстояла тяжелая, и Магда молила Бога, чтобы с отцом ничего не случилось.

— Понимаешь, почему я хотел взять тебя с собой? — спросил профессор своим хриплым голосом.

— Нет, папа. Я вообще не понимаю, зачем мы туда едем. Ты вполне мог отказаться. Достаточно было их начальству увидеть тебя, чтобы понять, что ехать ты не можешь.

— Для них это не имеет значения. Но я гораздо крепче, чем кажется, — не здоров, конечно, но и не живой труп, каким выгляжу.

— Не говори так!

— Я давно перестал себя обманывать. Врачи ошиблись. У меня не ревматический артрит. Что-то посерьезнее. Но я смирился. Надежды никакой, да и жить осталось немного. Поэтому я решил использовать отпущенный мне срок с максимальной пользой.

— Но зачем сокращать этот срок, позволяя им тащить тебя на перевал?

— А почему бы и нет? Я всегда любил перевал Дину. Вполне можно умереть и там. К тому же они все равно не оставили бы меня в покое. Зачем-то я им нужен, и они поволокли бы меня туда даже на катафалке. — Старик пристально посмотрел на дочь. — Но знаешь, почему я настоял, чтобы ты поехала со мной?

Магда задумалась. Отец всегда оставался учителем, всегда изображал Сократа, задавая вопрос за вопросом, подводя слушателей к выводу. Магду это частенько раздражало, и она старалась найти ответ как можно быстрее. А сейчас к тому же слишком нервничала и ей было не до игры.

— Чтобы быть твоей сиделкой, как всегда. Для чего же еще? — огрызнулась Магда и тотчас пожалела о своих словах.

Однако отец не стал спорить — уж очень ему хотелось довести свою мысль до конца.

— Да, — сказал он, понизив голос, — пусть считают, что мне не обойтись без твоего ухода. Но я имел в виду другое. Это твой шанс покинуть страну! Там, на перевале, при первой же возможности ты сбежишь и укроешься в горах.

— Нет, папа!

— Послушай меня! — Отец придвинулся к самому ее уху. — Такой возможности больше не представится. Мы с тобой не раз были в Альпах, ты хорошо знаешь перевал. Скоро лето. Укроешься там на время, а затем уйдешь на юг.

— Куда?

— Не знаю, куда угодно! Лишь бы покинуть страну. В Европу! Поезжай в Америку! В Турцию! Азию! Куда хочешь!

— Женщина, путешествующая в одиночку в военное время! — Магда смотрела на отца, стараясь скрыть скептические нотки в голосе. Он просто плохо соображает. — И как далеко я смогу уехать?!

— Ты должна попытаться! — Его губы тряслись.

— Папа, в чем дело?

Отец долго смотрел в окно, а когда заговорил, голос его был едва слышен:

— Для нас все кончено! Они сотрут нас с лица земли.

— Кого!

— Нас! Евреев! В Европе у нас не осталось ни малейшего шанса. Может, где-нибудь еще…

— Не будь так…

— Это правда! Вот уже и Греция капитулировала! Пойми, с момента нападения на Польшу полтора года назад они не потерпели ни единого поражения! Больше шести недель никто не может выстоять. Ничто их не остановит! А этот маньяк, их фюрер, задался целью уничтожить нашу расу. Слышала, что творится в Польше? Скоро то же самое произойдет и в Румынии. До сих пор им было не до нас — этот предатель Антонеску и Железная гвардия сцепились друг с другом. Но, похоже, за последние месяцы они утрясли свои разногласия, так что конец наш не за горами.

— Ошибаешься, папа, — быстро возразила Магда. Такие разговоры ужасали ее. — Румынский народ этого не допустит.

Он повернулся к ней, его глаза сверкали.

— Не допустит? Посмотри на нас с тобой! Посмотри, что творится! Разве протестовал кто-нибудь, когда власти начали «румынизацию» всей собственности и промышленности, принадлежавшей евреям? Разве хоть один из моих университетских коллег — верных друзей на протяжении десятилетий! — сказал хоть слово по поводу моего увольнения? Никто! Ни один! И зашел хоть раз кто-нибудь из них меня проведать? — Голос отца дрогнул. — Ни один!

Он замолчал и снова отвернулся к окну.

Магда хотела как-то утешить отца, но не находила никаких слов. Она знала, он заплакал бы сейчас, если бы болезнь не иссушила его слезные железы. Не отрывая глаз от зеленого ландшафта за окном, отец снова заговорил, но сейчас голос его звучал спокойно.

— Два румынских фашиста собираются передать нас немецким фашистам. Нам конец!

Магда смотрела в затылок отца. Как он ожесточился, каким стал циничным! И неудивительно.

Болезнь медленно, но верно скручивала его тело в узлы, разрушала пальцы, превратила его кожу в сухой пергамент, высушила глаза и рот, ему даже трудно стало глотать. Крупнейший специалист в области румынского фольклора, первый кандидат на должность заведующего кафедрой истории. Профессора с многолетним стажем уволили из университета. Конечно, все выглядело в высшей степени благопристойно, якобы из-за прогрессирующей болезни, но папа знал, что его выгнали, потому что он еврей. Просто выбросили, как последний хлам. Это не могло не сказаться на его здоровье. Ведь его лишили возможности заниматься историей Румынии — любимым делом, а теперь увозят из собственного дома.

Он знал, что машины, предназначенные для уничтожения его народа, уже весьма эффективно работают в других странах. Скоро придет черед Румынии. И это больше всего угнетало профессора. Было от чего ожесточиться, размышляла Магда. Она тоже вправе ожесточиться. Ведь это ее народ, ее наследие они хотят уничтожить. А вскоре убьют и ее.

О нет, только не ее. Она не может с этим смириться. Они отняли у нее всякую надежду стать кем-нибудь еще, кроме секретаря и сиделки собственного отца. Это ей достаточно красноречиво объяснил редактор, отвергнувший сборник ее песен. Магде стало невыносимо тяжело. После смерти матери одиннадцать лет назад она на собственном опыте убедилась, как нелегко прожить женщине в этом мире. Трудно, если ты замужем, еще трудней, если нет, потому что тогда тебе не на кого опереться. Женщину, имеющую какие-либо интересы помимо домашних дел, никто не принимал всерьез. Если ты замужем, то и занимайся домом, если не замужем, то, значит, что-то в тебе не так. А если к тому же ты еврейка…

Она бросила взгляд на гвардейцев. Почему меня лишают права оставить след на земле? Пусть небольшой, хотя бы царапинку. Мой сборник песен… Не обязательно ему стать популярным, но, может быть, однажды, спустя сотни лет, кто-нибудь натолкнулся бы на него и сыграл одну из записанных там песен. А потом глянул бы на обложку и прочел мое имя, и тогда я бы словно ожила. Кто-то узнал бы, что когда-то жила на этой земле Магда Куза.

Девушка вздохнула. Нет, она не собирается сдаваться. Во всяком случае, пока. Конечно, все плохо, а будет еще хуже, но это еще не конец. Надежда умирает последней. Однако Магда знала, что одной надежды мало. Должно быть что-то еще, только она никак не могла определить, что именно. Но прежде всего надежда.

Поезд шел мимо расписных кибиток, стоящих вокруг большого костра. Специалист по фольклору, отец приобрел много друзей среди цыган и записывал их устное творчество.

— Посмотри! — воскликнула она в надежде поднять его настроение. Он любил этот народ. — Цыгане!

— Вижу, — ответил отец без всякого энтузиазма. — Попрощайся с ними, потому что они тоже обречены, как и мы.

— Папа, прекрати!

— Но это так. Цыгане всегда были кошмаром для властей и поэтому тоже подлежат уничтожению. Они любят свободу, шум, смех, праздность. Это претит фашистскому менталитету. Они родились в кибитке, прямо на земле, у них нет постоянного адреса, постоянного места работы. Даже постоянного имени. Их у цыган три: одно для чужаков, другое для своих и третье, тайное, которое им шепчет при рождении на ухо мать, чтобы обмануть дьявола, если он придет. Для фашистского режима они просто ужас во плоти.

— Возможно, — ответила Магда. — Ну а мы? Почему мы для них ужас?

Профессор наконец отвернулся от окна.

— Не знаю. Думаю, никто этого не знает. Мы законопослушные граждане, где бы ни жили. Может быть, такова наша судьба. Мы изобретательны, развиваем торговлю, исправно платим налоги. — Он покачал головой. — Я пытался в этом разобраться, но не смог. Как не могу понять, зачем нас тащат на перевал Дину. Единственное, что там может представить интерес, это крепость, да и то лишь для таких, как мы с тобой. Не для нацистов.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Вскоре он уже спал, слегка похрапывая, и проспал все время, пока они ехали мимо нефтехранилищ и дымящихся заводов Плоешти, проснулся, когда проезжали мимо Плоешти, и снова заснул. Магда же в это время мучительно размышляла о том, что их ждет впереди. И зачем, собственно, немцам понадобился отец на перевале Дину.

В конце концов, глядя на пролегающие за окном равнины, Магда предалась своим любимым мечтам: она замужем за красивым мужчиной, любящим и умным. Они очень богаты, но тратят свои деньги не на тряпки и драгоценности — для Магды это просто игрушки, а на книги и раритеты. Дом их похож на музей, заставленный артефактами, представляющими ценность лишь для них двоих, а сам дом находится в далекой стране, где никто не знает, что они евреи. И вообще это не имеет значения. Ее муж — крупный ученый, а сама она уважаема и знаменита благодаря своим музыкальным аранжировкам. Отец живет с ними, ему обеспечен самый лучший уход, самые лучшие доктора и сиделки, и у нее хватает времени на занятия музыкой.

Губы Магды тронула горькая улыбка. Красивая сказка, вот и все. Ее время ушло. Ей тридцать один, и какой же достойный внимания мужчина сделает ее своей избранницей, женой, матерью своих детей. Разве что любовницей. Но на это Магда никогда не согласится. Лет двенадцать назад она встретила молодого человека.

Михаил…

Один из папиных учеников. Они нравились друг другу, и, возможно, что-нибудь из этого и получилось бы. Но умерла мама, и Магде пришлось полностью посвятить себя отцу, так что для Михаила уже не оставалось места в ее жизни. У нее не было выбора — отец был буквально сражен смертью матери, и только Магда могла его поддержать.

Магда вертела тоненькое золотое колечко на правой руке. Мамино. Если бы она не умерла, все было бы совсем по-другому. Михаил давно женат, у него трое детей. А у Магды никого нет, только отец.

С маминой смертью все изменилось. Магда сама не заметила, как случилось, что вся ее жизнь сосредоточилась на отце. В те годы около нее вертелось много мужчин, но Магда их не замечала, никак не реагируя на знаки внимания и ухаживания. Все эти годы она металась, сама не зная, чего хочет: стать знаменитой или, как все женщины, завести семью и детей. А теперь уже поздно. Впереди нет ничего — с каждым днем она все больше в этом убеждается.

А могло быть совсем иначе! Гораздо лучше! Если бы только мама не умерла. Если бы не заболел отец. Если бы она не родилась еврейкой. В последнем она ни за что не призналась бы папе. Это убило бы его. Но это правда. Не будь они евреями, не ехали бы сейчас в этом поезде, папа по-прежнему работал бы в университете и будущее не было бы настолько мрачным и безысходным.

Равнины медленно переходили в возвышенности, и рельсы постепенно шли вверх. Солнце стояло высоко над Альпами, когда поезд вполз на последнюю возвышенность перед Кампиной. Они проехали мимо небольшой фабрички, и Магда начала натягивать на отца свитер. Затем повязала голову платком и пошла за его коляской, стоящей в хвосте вагона. Младший гвардеец последовал за ней. Магда все время ощущала на себе его раздевающий взгляд, который, по мере того как они удалялись от Бухареста, становился все более наглым.

Перегнувшись через спинку коляски, чтобы поправить подушку, она почувствовала, как он ухватил ее за ягодицы под плотной тканью юбки, пытаясь одну руку просунуть ей между ног. Приступ дурноты не помешал девушке выпрямиться и повернуться к солдату лицом, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в физиономию.

— Я думал, тебе понравится, — сказал он, обнимая ее. — Для еврейки ты достаточно хороша, и я уверен, тебе нужен настоящий мужчина.

Магда глянула на него. Гвардеец был кем угодно, только не «настоящим мужчиной». Лет восемнадцати, от силы двадцати, над верхней губой усы, скорее похожие на грязную полоску. Он еще крепче прижался к ней, подталкивая к двери.

— Следующее купе — багажное. Пошли туда.

— Нет.

Магде удалось сохранить самообладание.

Он толкнул ее:

— Двигай!

Пытаясь сообразить, что же делать дальше, Магда с трудом преодолевала охватившие ее страх и отвращение. Надо было сказать что-нибудь, но она не хотела его дразнить, а то еще захочет доказать свое «я».

— Разве ты не можешь найти девушку, которая хочет тебя? — спросила она, глядя ему в глаза.

Он моргнул.

— Конечно могу.

— Тогда зачем связываться с такой, которая не хочет?

— Потом скажешь «спасибо», — проговорил он, буквально пожирая ее глазами.

— Но зачем тебе?

Некоторое время он смотрел на нее, потом отвел глаза. Магда не знала, что последует дальше. Она уже готовилась закатить сцену с воплями и дракой, если он попробует все же затолкнуть ее в соседнее купе.

Но в это время поезд начал замедлять ход. Они подъезжали к Кампине.

— Жаль, не успел, — сказал гвардеец, оставив Магду, чтобы взглянуть на перрон.

Он выпрямился и указал за окно.

— Думаю, по сравнению с ними я показался бы тебе нежным любовником.

Магда тоже выглянула наружу, и у нее подкосились ноги. На платформе стояли четверо мужчин в черной военной форме. Эсэсовцы! Она столько слышала о них, что распознала с первого взгляда.

Кабабурун, Турция

Вторник, 29 апреля

18 ч 02 мин

Рыжеволосый мужчина стоял на молу, чувствуя, как постепенно уходит тепло заходящего солнца по мере того, как удлинялась отбрасываемая сваей на воду тень. Черное море. Глупое название. Оно было синим и похожим на океан. На берегу до самой кромки воды лепились друг к другу двухэтажные домишки из кирпича и глины. Их черепичные крыши были почти такого же цвета, как предзакатное солнце.

Лодку он нашел без труда. Улов здесь, как правило, богатый, но местные рыбаки почему-то бедствуют, еле сводя концы с концами.

На сей раз это был не быстроходный катер контрабандиста, а неуклюжая посудина для ловли сардин, сплошь покрытая солью. Не совсем то, что ему нужно, но ничего лучшего здесь не найти.

На катере контрабандиста он дошел до Силиври, местечка западнее Константинополя, — нет, теперь, кажется, его называют Стамбул. Он вспомнил, что нынешний режим переименовал город примерно лет десять назад. Пора бы уже привыкнуть, но старые привычки трудно менять. Рыжий тогда причалил к берегу, выпрыгнул на сушу со своим длинным плоским ящиком под мышкой и оттолкнул катер, отправив его дрейфовать по Мраморному морю вместе с телом владельца до тех пор, пока его не найдет какой-нибудь рыбак или военный корабль.

Затем он проделал двадцатимильный путь по вересковым пустошам европейской части Турции. На южном побережье лошадь было купить так же легко, как нанять лодку здесь, на северном. Правительства здесь постоянно менялись, деньги в любой момент могли оказаться ничего не стоящими бумажками. Только золото открывало двери.

И вот теперь он стоял на берегу Черного моря, притопывая ногой и постукивая пальцами по плоской коробке, ожидая, пока нанятую им посудину заправят горючим. Он боролся со жгучим желанием сбежать вниз и пинками заставить владельца поторопиться, хотя знал, что это бесполезно. Этих людей не заставишь двигаться быстрее — привычный для них темп жизни куда медленнее его собственного.

Отсюда двести пятьдесят миль на север до дельты Дуная и оттуда еще почти двести миль на запад в глубь территории до перевала Дину. Если бы не эта дурацкая война, он нанял бы аэроплан и давно был бы на месте.

Что же там произошло? Бои на перевале? По радио ничего не говорили о военных действиях в Румынии. Не важно. Что-то произошло. А он-то думал, что решил проблему раз и навсегда.

Рыжий скривился. Навсегда? Но он лучше, чем кто-либо другой, знает, что ничего вечного в этом мире нет.

И все же он надеялся, что дело не зашло слишком далеко и все еще можно вернуть на свои места.

Замок

Вторник, 29 апреля

17 ч 52 мин

— Вы что, не видите, в каком он состоянии! — кричала Магда. Гнев и жгучее желание защитить отца вытеснили страх.

— Мне плевать, даже если он на последнем издыхании, — бросил эсэсовский офицер, которого называли майором Кэмпффером. — Пусть расскажет все, что ему известно об этом замке.

Путь от Кампины до замка был сплошным кошмаром. Их затолкали в кузов грузовика, приставив двоих солдат, еще двое сидели в кабине. Папа быстро распознал в них солдат спецкоманды и объяснил Магде их функции. Даже без отцовского разъяснения она нашла их отвратительными — эти люди обращались с папой и с ней как с багажом. Они не говорили по-румынски, пользуясь вместо этого языком тычков и ударами прикладов. Но Магда скоро распознала за их привычной жестокостью кое-что еще — сильную озабоченность. Казалось, они были рады оставить хоть ненадолго перевал Дину и очень не хотели туда возвращаться.

Поездка была особенно тяжела для отца, который сидел на лавке, идущей вдоль борта грузовика. Машина подпрыгивала, болталась и дергалась на дороге, совершенно не предназначенной для колесного транспорта. И каждый толчок болью отзывался во всем теле старика. Магда видела, как он морщится и скрипит зубами от почти нестерпимой боли, но ничего не могла сделать. Лишь когда грузовик затормозил перед мостом, пропуская отару овец, девушка помогла отцу пересесть обратно в коляску. Не имея возможности видеть, что происходит снаружи, она делала все очень быстро, зная, что надо успеть, пока шофер нетерпеливо жмет на клаксон.

Всю остальную дорогу она придерживала коляску, чтобы та не каталась по всему кузову, одновременно стараясь не свалиться с сиденья сама, как только машина вновь тронулась.

Конвоиры лишь хмыкали, глядя на нее, но помочь и не думали. К тому времени, когда они достигли замка, Магда была вымотана не меньше, чем отец.

Замок… Что-то в нем изменилось. Он выглядел таким же ухоженным, как всегда, но, как только они въехали в ворота, девушка ощутила это — какую-то грозную ауру, даже воздух стал тяжелым и гнетущим, давил на психику и вызывал дрожь.

Отец тоже это заметил, потому что вдруг поднял голову и огляделся, как бы пытаясь разобраться в своих ощущениях.

Немцы, похоже, очень спешили, и в замке было полно солдат — одни в серой форме, другие — в черной. Двое в сером откинули задник грузовика, как только машина остановилась во дворе, и начали торопить их:

— Schnell! Schnell![1]

Довольно сносно зная язык, Магда обратилась к ним по-немецки:

— Он не может ходить!

Что в данный момент соответствовало истине — отец был на грани полного физического истощения.

Солдаты в сером не колеблясь залезли в кузов и аккуратно и быстро спустили на землю отца, вынесли коляску и все их вещи. Но через двор Магда везла отца уже сама. Следуя за солдатами, она чувствовала, как у нее за спиной сгущаются тени.

— Что-то здесь не так, папа, — шепнула она ему на ухо. — Ты чувствуешь?

В ответ он лишь слабо кивнул.

Она вкатила коляску на первый этаж сторожевой башни. Там их поджидали два немецких офицера, один в сером, другой в черном, стоя возле стола под единственной свисавшей с потолка лампой.

Вечер только начинался.

— Во-первых, — начал отец на великолепном немецком, отвечая на вопрос майора Кэмпффера, — это сооружение не является замком. Твердыня, или донжон, как еще называют такого рода сооружения, то есть последнее внутреннее укрепленное сооружение замка, последний оплот, где жил хозяин замка со своей семьей и ближайшим окружением. Это строение, — он сделал руками легкий жест, — совершенно уникально. Я не знаю, как его можно назвать. Для обычного сторожевого поста оно слишком изысканно и добротно построено, но при этом слишком мало, чтобы его выстроил уважающий себя феодал. Его всегда называли замком за неимением более подходящего названия, так что, я думаю, остановимся на нем.

— Мне наплевать, что ты думаешь! — рявкнул майор. — Меня интересует, что ты знаешь! Историю замка, легенды, с ним связанные, — короче, все!

— Нельзя ли с этим подождать до утра? — спросила Магда. — Отец очень устал и плохо соображает. Может быть, к утру…

— Нет! Мы должны выяснить это немедленно!

Магда перевела взгляд с блондинистого майора на второго офицера, темноволосого и плотного капитана по фамилии Ворманн, все время хранившего молчание. В глазах у обоих было то же выражение, что и у остальных немецких солдат. Теперь она могла его определить. Страх! Этими людьми владел страх. Офицеры и рядовые — все были смертельно напуганы.

— А в связи с чем, собственно, вас это интересует? — спросил отец.

Наконец заговорил капитан Ворманн:

— Профессор Куза, за неделю, что мы здесь находимся, убито восемь человек.

Майор уставился на капитана, но тот невозмутимо продолжал, то ли не замечая недовольства эсэсовца, то ли попросту игнорируя его:

— По одному человеку каждую ночь, кроме вчерашней, когда глотки были вырваны сразу у двух солдат.

Магда молила Бога, чтобы отец своим ответом не привел немцев в ярость. Но старик ни о чем подобном и не помышлял.

— Я далек от политических кругов и не знаю никаких группировок в этих краях. К сожалению, ничем не могу вам помочь.

— Политика здесь ни при чем, — заявил капитан.

— Тогда что же?

Казалось, слова капитана причинили старику боль.

— Мы даже не уверены, что убийца — человек.

Магде показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она увидела, что губы отца слегка приоткрылись, а потом расплылись в улыбке, отчего лицо его теперь напоминало лицо мертвеца.

— Вы верите в потусторонние силы, господа? Только потому, что не можете отыскать убийцу ваших людей и не желаете признать, что румынские партизаны обвели вас вокруг пальца? Если вам действительно нужен мой…

— Заткнись, жид! — громыхнул эсэсовец с неприкрытой яростью, шагнув вперед. — Единственная причина, почему ты здесь, единственная причина, по которой я не приказал расстрелять тебя и твою дочь прямо на месте, — это то, что ты знаток местного фольклора. И твоя жизнь напрямую зависит от того, насколько ты нам будешь полезен. Пока что толку от тебя никакого, и я не уверен, что не напрасно тащил тебя сюда!

Отец сразу перестал улыбаться, взглянул на дочь, потом на майора. Угроза достигла цели.

— Я сделаю все, что смогу, — серьезно сказал он, — но сначала вам придется рассказать мне подробно, что здесь произошло. Возможно, тогда я смогу дать какое-нибудь более реальное объяснение происходящему.

— Надеюсь. Ради спасения собственной жизни.

Капитан Ворманн рассказал о двух рядовых, которые нашли крест, сделанный из золота и серебра, а не из латуни и никеля, выломали его и проникли по лазу в темницу, о вышибленной стене в коридоре, о том, как провалился в подвал пол, о судьбе рядового Лютца и других. Рассказал капитан и о всепоглощающей тьме, которую видел собственными глазами две ночи назад, и, наконец, об эсэсовцах, которые каким-то образом пришли в комнату майора Кэмпффера после того, как им вырвали глотки.

При других обстоятельствах Магда лишь посмеялась бы, услышав нечто подобное. Но атмосфера замка и серьезные, озабоченные лица обоих офицеров придавали истории достоверность. Девушка испугалась, слушая капитана, она вспомнила, что сон о поездке на север видела как раз в ту ночь, когда погиб первый солдат.

Но она не могла сейчас об этом думать, нужно было позаботиться об отце. Она следила за выражением его лица, видела, как постепенно исчезает с него усталость. И к тому моменту, когда капитан Ворманн закончил свой рассказ, отец из старого немощного калеки снова превратился в профессора Теодора Кузу, эксперта, учуявшего сенсационное открытие на своем любимом поприще.

— Наиболее вероятным, — произнес отец, когда капитан замолчал, — является предположение, что нечто было выпущено из темницы в подвале, когда первый солдат проник туда. Насколько мне известно, до этого момента в замке никто никогда не погибал. Я мог бы подумать, что это работа патриотов, — он выделил последнее слово, — если бы не события двух последних ночей. А вот почему погас свет на стене и каким образом могли двигаться трупы, тут я не нахожу разумного объяснения. Поэтому нам, видимо, придется искать объяснение происходящему за пределами реального.

— Именно для этого ты здесь и находишься, жид, — буркнул майор.

— Наиболее простым решением было бы покинуть замок.

— Исключено!

Отец проглотил сказанное.

— Я не верю в существование вампиров, господа.

Магда поймала его быстрый остерегающий взгляд — она-то знала, что это не совсем так.

— По крайней мере, с некоторых пор не верю. Так же как в оборотней или в привидения. Но я всегда считал, что этот замок какой-то странный. Он долго был загадкой. Даже если откинуть необычность архитектуры, все равно остается неизвестным, кто его построил. Его содержат в прекрасном состоянии, и при этом никто не заявляет о своих правах на него. Нигде нет сведений о владельце — я знаю это совершенно точно, потому что потратил годы на то, чтобы узнать, кто его построил и содержит.

— Мы сейчас занимаемся выяснением этого вопроса, — заметил Кэмпффер.

— Вы хотите сказать, что связались со Средиземноморским банком в Цюрихе? Не тратьте зря время, я там уже был. Деньги поступают с трастового счета, открытого в прошлом веке, когда банк был основан. Деньги на содержание замка выплачиваются с процентов по вкладу. А до этого, я полагаю, они поступали с такого же счета в другом банке, возможно, из другой страны… Записи местных корчмарей в течение поколений оставляют желать лучшего. Но все дело в том, что невозможно найти родственников или доверенных лиц тех, кто открыл этот счет и кому должны выплачиваться проценты по нему in perpetuum[2].

Майор Кэмпффер стукнул кулаком по столу.

— Проклятье! На что ты тогда нужен, старик!

— Моя персона — это все, чем вы располагаете, господин майор. Но позвольте мне продолжить: три года назад я написал прошение румынскому правительству — тогда при короле Кароле — с просьбой внести замок в список национальных сокровищ и объявить государственной собственностью. Надеялся, что подобная национализация de facto заставит владельцев объявиться, если они живы. Но мне было отказано. Перевал Дину сочли слишком далеко расположенным и слабодоступным. К тому же, поскольку никакие события румынской истории не были связаны с этим замком, его нельзя официально признать национальным сокровищем. И наконец, и это самое главное, если признать замок национальным сокровищем, то это повлечет за собой использование государственных фондов на его содержание. А зачем тратить государственные деньги, когда частный капитал прекрасно с этим справляется? Такого рода аргументам я ничего противопоставить не мог. И я сдался, господа. Ухудшающееся здоровье вынуждало меня оставаться в Бухаресте. Таким образом, мне пришлось утешиться тем, что, исчерпав все возможные источники, я стал крупнейшим ныне здравствующим авторитетом, знающим об этом замке больше, чем кто бы то ни было. То есть практически ничего.

Магда морщилась от отцовского постоянного «я, я, я». Ведь почти всю работу для него проделала она. Она знала о замке столько же, сколько и он. Но девушка промолчала. Она не должна противоречить отцу; не при посторонних, во всяком случае.

— А что вы можете сказать об этом? — Капитан Ворманн указал на кипу свитков и томов в кожаных переплетах, сваленных в углу.

— Книги? — Отец изумленно поднял брови.

— Мы начали разбирать замок, — пояснил Кэмпффер. — У этой штуки, которую мы ищем, скоро не останется места для укрытия. Мы выставим каждый камень на свет. Где тогда прятаться?

— Неплохая идея, — отец пожал плечами, — при условии, конечно, что вы не выпустите еще что-нибудь похуже.

Такая мысль не приходила майору в голову.

— Но где вы нашли книги? В замке никогда не было библиотеки, а деревенские едва умеют прочесть свое имя.

— В скрытой нише одной из стен во время демонтажа, — объяснил капитан.

Отец повернулся к Магде:

— Пойди посмотри, что там есть.

Магда прошла в угол и опустилась на колени перед кучей книг, счастливая от возможности хоть ненадолго присесть. Единственным сидячим местом в комнате была папина коляска, и никто не предложил ей стул. Она посмотрела на книги, ощутила знакомый запах старой бумаги. Девушка любила и сами книги, и их запах. Их было около дюжины, некоторые частично сгнили. Одна была в виде свитка. Магда медленно склонилась над ними, дав мышцам расслабиться, прежде чем снова выпрямиться, и взяла в руки объемистый том. Заглавие было на английском. «Книга Эйбон». Не может быть! Это, должно быть, какая-то шутка! Она стала быстро перебирать остальные книги, Переводя названия с различных языков, на которых они были написаны, с возрастающим изумлением и беспокойством. Все — подлинники! Она поднялась и отошла назад, чуть не запнувшись в спешке о собственную ногу.

— В чем дело? — спросил отец, взглянув на нее.

— Эти книги! — Она не в силах была скрыть шок и отвращение. — Они не имеют права на существование!

Отец повернулся к столу, где лежало несколько книг.

— Принеси их мне!

Магда взяла две книги. Одна называлась «De Vermis Mysteris» («О таинственных червях») Людвига Принна, вторая — «Культ Гули» графа д’Эрлетта. Обе очень тяжелые. От одного лишь прикосновения к ним по телу Магды пробежали мурашки. Любопытство обоих офицеров было настолько велико, что они тоже подошли к книгам и перетащили их на стол.

Дрожа от охватившего его нетерпения, отец что-то бормотал себе под нос, перед тем как произнести вслух название каждой книги.

— «Некромантские рукописи» в свитках! Перевод дю Норда «Книги Эйбон», «Семь тайных книг Хасана»! А вот «Культ немых» фон Юнца! Эти книги бесценны! Их запрещали и уничтожали на протяжении столетий, их сжигали, а названия их передавались лишь шепотом! В отношении некоторых под сомнение ставился сам факт их существования! И вот они все здесь, возможно, последние уцелевшие экземпляры!

— Пожалуй, их не зря запрещали, папа, — сказала Магда, которой очень не понравился блеск, появившийся в глазах отца.

Находка потрясла ее. Она знала, что в них описывались странные ритуалы и контакты с силами, находящимися за пределами разума и здравого смысла. И то, что они действительно существуют, что они сами и их авторы — не просто мрачный вымысел, не могло не тревожить. Это подрывало все устои.

— Пожалуй, пожалуй, — кивнул отец, даже не глянув на нее. Он стянул зубами кожаные перчатки, надел на указательный палец правой руки поверх матерчатых перчаток резиновый колпачок и, поправив очки, начал перелистывать страницы. — Но тогда были другие времена. А сейчас на дворе двадцатый век, и я не думаю, что в этих книгах есть что-то такое, с чем невозможно справиться.

— А что в них такого ужасного? — поинтересовался Ворманн, придвигая к себе толстый кожаный том с металлическими застежками. Это был «Культ немых». — Посмотрите-ка, здесь на немецком.

Он раскрыл том и, пролистав примерно до середины, начал читать.

Магда хотела было остановить его, но передумала. В конце концов, она этим немцам ничем не обязана. Она видела, как капитан вдруг побледнел, изменился в лице и резко захлопнул книгу.

— Какой же больной, извращенный ум мог сочинить такое?! Это же… Это… — Он не находил слов, чтобы выразить свои эмоции.

— А что вы взяли? — спросил профессор, отрываясь от книги, названия которой еще не произнес вслух. — О, книга фон Юнца… Она была впервые издана частным образом в тысяча восемьсот тридцать девятом году в Дюссельдорфе. Причем очень маленьким тиражом, где-то порядка дюжины экземпляров…

Тут он запнулся.

— Что-нибудь не так? — полюбопытствовал Кэмпффер. Все это время он стоял в стороне, мало интересуясь происходящим.

— Да… Видите ли, замок построен в пятнадцатом веке… Это я знаю совершенно точно. А все эти книги написаны намного раньше, все, кроме книги фон Юнца. Это означает, что где-то в середине прошлого века, может, чуть позже, кто-то привез ее сюда и положил вместе с остальными.

— Не вижу, какой нам прок от этого открытия, — хмыкнул Кэмпффер. — Это не сможет уберечь от смерти ни одного из наших солдат, — тут он ухмыльнулся пришедшей в голову идее, — так же как тебя самого или твою дочку нынче ночью.

— Но это проливает новый свет на всю нашу проблему! Книги, лежащие перед вами, на протяжении веков были прокляты как несущие зло. Я с этим не согласен. Эти книги не несут зло, а только описывают его. Вот эту, которая у меня в руках, боялись особенно сильно. Это «Аль Азиф» в оригинале — на арабском.

— О нет! — ахнула Магда. — Эта книга действительно самая ужасная.

— Да! Я, правда, не очень хорошо разбираюсь в арабском, но вполне в состоянии перевести название и имя поэта, сочинившего ее. — Он перевел взгляд с Магды на Кэмпффера. — И ответ на ваш вопрос вы вполне можете найти на страницах этих книг. Я займусь ими сегодня же. Но сначала я хотел бы взглянуть на трупы.

— Зачем? — На этот раз заговорил капитан Ворманн. Он наконец пришел в себя после знакомства с книгой фон Юнца.

— Я хотел бы посмотреть на раны. Может быть, их смерть имеет отношение к каким-либо древним ритуалам.

— Мы тебя немедленно туда доставим, — согласился майор и вызвал двоих эсэсовцев.

Магде не хотелось идти, ее совершенно не прельщала перспектива смотреть на мертвецов, но она боялась оставаться одна в этой комнате. Поэтому она взялась за ручки коляски и покатила ее к лестнице, ведущей в подвал. Возле самой лестницы эсэсовцы отстранили ее и, следуя приказанию майора, перенесли профессора вместе с креслом вниз по ступенькам. Там было страшно холодно. Магда пожалела, что пошла.

— Что вы можете сказать об этих крестах, профессор? — спросил капитан Ворманн, пока они шли по коридору. Коляску снова катила Магда. — Что они могут означать?

— Не знаю. С ними даже не связана ни одна местная легенда, кроме той, которая гласит, что замок построил один из пап. Но пятнадцатый век был кризисным для Священной Римской империи, а замок расположен в области, которая находилась под постоянной угрозой нападения со стороны оттоманских турок. Поэтому такая теория просто нелепа.

— А турки не могли его построить?

— Невозможно, — покачал головой профессор. — Это совсем не их архитектурный стиль, а кресты вообще далеки от турецкой символики.

— А что это за форма крестов?

Похоже, капитан серьезно интересовался замком, поэтому Магда ответила за отца. Проблемой крестов, весьма интересовавших ее самое, она занималась в течение нескольких лет.

— Этого никто не знает, — сказала девушка. — Мы с отцом перевернули груды литературы по истории христианства, римской истории, славянской истории, но нигде не обнаружили ничего подобного. Если бы мы нашли исторический прецедент, связанный с такой формой креста, это дало бы возможность выдвинуть гипотезу о создателях замка. Но мы не нашли ничего. Кресты уникальны, как и сам замок.

Она хотела продолжить — это отвлекало ее от мыслей о том, что предстояло увидеть в подвале. Но капитан, похоже, не очень-то ее слушал. Может быть, его больше занимал пролом в стене, к которому они подошли, впрочем, Магда чувствовала, что причина в другом — в том, что она женщина. Магда вздохнула и умолкла. Она по опыту знала, что женщину редко принимают всерьез. Похоже, у немецких мужчин много общего с румынскими. Может, вообще все мужчины одинаковы?

— Еще вопрос, профессор, — обратился капитан к отцу. — Как вы думаете, почему в замке совсем нет птиц?

— Честно говоря, я никогда прежде этого не замечал.

Тут Магда подумала, что действительно никогда не видела здесь птиц, но ей не казалось это странным… до настоящего момента.

Обломки возле проломленной стены были аккуратно собраны в кучи. Катя между ними коляску, Магда почувствовала, как повеяло холодом из дырки в полу за стеной, и вытащила из кармана на спинке коляски кожаные перчатки.

— Лучше надень их, — сказала она, остановившись и протягивая их отцу.

— Но на нем уже есть перчатки! — рявкнул Кэмпффер, раздраженный задержкой.

— Его руки очень чувствительны к холоду, — пояснила Магда. — Это связано с его болезнью.

— А что, собственно, это за болезнь? — поинтересовался Ворманн.

— Склеродерма, — ответила Магда.

Недоумение на лицах немцев было вполне естественным. Это название ничего им не говорило.

Уладив вопрос с перчатками, отец пояснил:

— Я сам впервые услышал об этом заболевании, лишь когда мне поставили диагноз. Вообще-то говоря, первые два врача, обследовавшие меня, тоже ошиблись с диагнозом. Ну, я не буду вдаваться в подробности, а если вкратце, то эта болезнь поражает не только руки.

— Но как она действует на ваши руки? — настойчиво продолжал Ворманн.

— При резком падении температуры в пальцах сразу нарушается кровообращение, практически совсем прекращается. Мне сказали, что руки надо беречь, не то разовьется гангрена и придется их ампутировать. Поэтому я и ношу перчатки круглый год, за исключением, может быть, только самого теплого летнего месяца. Не снимаю их даже ночью. — Он огляделся по сторонам. — Ну-с, я готов.

Магда поежилась от холода, идущего снизу из подвала.

— Мне кажется, там слишком холодно для тебя, папа.

— Ну уж ради него мы не станем тащить трупы сюда, — бросил Кэмпффер и махнул рукой солдатам.

Эсэсовцы вновь подхватили коляску вместе с седоком и протащили сквозь пролом. Капитан Ворманн с керосиновой лампой шел впереди. Майор Кэмпффер, тоже с лампой, замыкал цепочку. Магда неохотно двинулась вперед, держась поближе к отцу. Она опасалась, как бы солдаты не оступились на скользких ступеньках и не уронили его, и лишь когда колеса коляски коснулись твердой поверхности пола, вздохнула с облегчением.

Один из эсэсовцев покатил коляску к каким-то восьми предметам, накрытым простынями. Магда осталась у подножия лестницы на маленьком освещенном пятачке. Предстоящее зрелище было не для нее.

Она заметила, что капитан Ворманн чем-то явно смущен: подойдя к загадочным предметам, оказавшимся мертвецами, он наклонился и начал расправлять на них простыни. Этот подвал… Они с отцом облазили весь замок вдоль и поперек за эти годы, но даже не подозревали о существовании еще одного подвала. Магда потерла ладонями локти и плечи, пытаясь согреться. Ну и холод!

Она внимательно огляделась, ища следы крыс. В новом районе Бухареста, куда они вынуждены были переехать, подвалы буквально кишели крысами, чего нельзя было сказать об их прежнем доме возле университета. Магда патологически боялась крыс и понимала, что это смешно, но ничего не могла с собой поделать. Один их вид вызывал омерзение… то, как они двигались, голые, волочащиеся по земле хвосты — Магду просто тошнило от всего этого.

Но, к счастью, здесь их не было. Капитан одну за другой приподнимал простыни так, чтобы была видна голова и шея, и что-то говорил при этом. Но Магда, слава богу, ничего не видела и не слышала.

Наконец мужчины вернулись к лестнице, и она услышала голос отца:

— …Вряд ли эти раны связаны с каким-то ритуалом. За исключением обезглавленного солдата, все остальные умерли от разрыва основных кровеносных сосудов шеи и гортани. Следов зубов, звериных или человеческих, я не обнаружил. Но при этом совершенно очевидно, что раны не нанесены каким-либо острым или режущим предметом. Глотки просто разорваны или даже вырваны, если хотите. Но каким образом, я определить не в состоянии.

«Ну как может отец спокойно рассуждать о таких страшных вещах!» — ужаснулась Магда.

Голос майора Кэмпффера прозвучал уверенно и угрожающе:

— Опять ты умудрился наговорить кучу слов и при этом не сказать абсолютно ничего путного!

— У вас недостаточно материала для работы. Может быть, есть что-нибудь еще?

Майор двинулся наверх, не потрудившись ответить, однако капитан Ворманн, словно вспомнив что-то, щелкнул пальцами и воскликнул:

— Слова! Слова на стене — те самые, написанные кровью на языке, которого никто не понимает!

Глаза профессора мгновенно загорелись.

— Я должен их немедленно увидеть!

Коляску подняли наверх, и Магда снова поплелась в хвосте до выхода во двор. Там она опять взялась за ручки и покатила коляску вслед за немцами к задней стене замка. Вскоре они оказались в конце тупикового коридора перед буро-коричневой надписью на стене.

Буквы были разной толщины и, совершенно очевидно, написаны пальцем. От этой мысли Магда вздрогнула и стала изучать надпись. Она узнала язык и была уверена, что сможет ее перевести, если, конечно, сосредоточится и перестанет думать о том, что автор надписи использовал вместо чернил.

— У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет? — спросил Ворманн.

— Да! — кивнул профессор и замолчал, уставившись, как загипнотизированный, на письмена.

— Ну! — нетерпеливо рявкнул Кэмпффер.

Магда понимала, насколько ненавистна этому эсэсовцу зависимость от какого-то еврея, который к тому же еще и медлит с выводами. Только бы отец не вывел из себя немца каким-нибудь неосторожно сказанным словом.

— Здесь написано: «Чужаки, оставьте мой дом!» Это повелительное наклонение, — произнес профессор бесстрастно, как автомат.

Что-то в этой надписи встревожило старика.

Кэмпффер хлопнул рукой по кобуре:

— Ха! Значит, все-таки это убийства по политическим мотивам!

— Возможно. Только, видите ли, это предупреждение или требование — называйте как хотите — написано на безукоризненном старославянском языке. А это — мертвый язык. Такой же мертвый, как латынь. Буквы нисколько не отличаются от тех, что писали в глубокой древности. Это я знаю точно, поскольку видел много подлинных рукописей.

Теперь, когда отец назвал язык, Магда смогла наконец сосредоточиться на словах. И тут поняла, что так встревожило отца.

— Ваш убийца, господа, — продолжал между тем профессор, — либо великий ученый, либо человек, которого пятьсот лет назад заморозили и теперь он проснулся.

— Похоже, мы впустую потратили время, — раздраженно бросил майор Кэмпффер, вышагивая кругами и попыхивая сигаретой.

Все четверо снова находились на нижнем этаже башни.

Стоя в центре комнаты, Магда устало привалилась к спинке коляски. Она чувствовала, что эти двое играют в своего рода перетягивание каната, но не могла понять ни правил этой странной игры, ни замысла игроков. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, — от результата этой игры зависела жизнь отца и ее собственная.

— Не согласен. — Капитан Ворманн стоял, прислонившись к стене возле двери, скрестив на груди руки. — Насколько я понимаю, сейчас мы знаем гораздо больше, чем утром. Хоть и маленький, но все-таки прогресс… Сами мы не продвинулись бы ни на йоту.

— Этого недостаточно! — рявкнул Кэмпффер. — Мы не узнали практически ничего!

— Что ж, в таком случае мы должны покинуть замок немедленно, поскольку никаких других доступных источников информации у нас нет.

Кэмпффер промолчал, продолжая нервно курить и мерить шагами комнату.

Профессор, пытаясь привлечь к себе внимание, негромко кашлянул.

— Не лезь, жид! — гаркнул эсэсовец.

— Почему же, давай послушаем. Ведь за этим ты его сюда и приволок, разве нет? — вмешался Ворманн.

Постепенно до Магды дошло, что офицеры враждуют друг с другом. Кажется, и отец это понял и теперь пытался воспользоваться ситуацией.

— Пожалуй, я смогу вам помочь. — Профессор указал на лежавшие на столе книги. — Как я уже сказал, не исключено, что ответ на ваш вопрос можно найти в этих книгах. И если это так, то я единственный, кто — с помощью дочери, конечно, — сможет этот ответ отыскать. Если хотите, я попробую.

Кэмпффер перестал вышагивать и посмотрел на Ворманна.

— Пожалуй, стоит попытаться, — пожал плечами Ворманн. — Во всяком случае, у меня никаких более ценных идей нет. А у тебя?

Кэмпффер бросил окурок на пол и медленно растер носком сапога.

— У тебя ровно три дня, жид, чтобы выдать что-нибудь стоящее.

Он быстрым шагом прошел мимо них и вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Ворманн отвалился от стены и тоже направился к двери.

— Я прикажу сержанту выдать вам пару спальных мешков. — Он окинул взглядом хилое тело профессора. — Других постелей у нас нет.

— Ничего, я смогу обойтись и этим, благодарю вас.

— Дрова. Нам понадобятся дрова для камина, — произнесла Магда.

— Здесь ночью не так уж холодно, — покачал головой Ворманн.

— Это нужно для отца. От холода у него могут окоченеть руки, и он не сможет переворачивать страницы.

Ворманн вздохнул.

— Хорошо, скажу сержанту, пусть придумает что-нибудь. Возможно, еще остались какие-нибудь деревяшки.

Прежде чем выйти, он обернулся.

— Позвольте сказать вам обоим вот еще что: майор раздавит вас с такой же легкостью, как только что раздавил окурок. У него свои, довольно веские причины поскорее решить проблему, у меня — свои: я не хочу, чтобы мои люди гибли. Избавьте нас от смертей хотя бы на одну ночь, избавьте от существа, убивающего солдат, покажите, на что вы способны, и я сделаю все возможное, чтобы отправить вас в Бухарест и обеспечить вам безопасность.

— Сделаете? — переспросила Магда, внимательно глядя на капитана. Неужели он действительно хочет дать им надежду? — Может, сделаете. А может, и нет.

Капитан помрачнел и повторил, словно эхо:

— Может, сделаю, а может, и нет.

Приказав доставить дрова в комнаты на первом этаже башни, Ворманн задумался. Вначале ему показалось, что старик и девушка просто несчастные люди. Дочь, прикованная к отцу, и отец, прикованный к инвалидной коляске. Но теперь, узнав ближе, ощущал в них какую-то скрытую силу. Это хорошо. Поскольку обоим нужна стальная броня, чтобы выжить здесь, в этом замке. Если уж сильные вооруженные мужчины не могли себя защитить, как спасутся беззащитная женщина и калека?

Внезапно Ворманн почувствовал на себе чей-то взгляд. Чувство было совершенно отчетливым, хотя источника капитан не знал, и оно не доставило ему удовольствия, особенно здесь, где творилось бог знает что и сильно било по нервам.

Ворманн покосился на ступени, ведущие направо. Никого. Выглянул во двор. Везде горел свет, пара часовых несла службу.

Ощущение, однако, не проходило.

Он направился к лестнице, надеясь стряхнуть наваждение, когда окажется в другом месте. Так оно и случилось. Стоило ему подняться к себе, и все прошло.

Не прошел только страх и сознание неотвратимости очередной смерти ночью.

Замок

Среда, 30 апреля

06 ч 22 мин

Капитан Ворманн решил бодрствовать всю ночь напролет, но не выдержал. Он сел к окну, выходящему на двор, с «люгером» на коленях, хотя очень сомневался, что девятимиллиметровый парабеллум поможет при встрече с тем существом, которое обитало в замке. Однако бессонные ночи, компенсированные лишь кратким дневным сном, подточили силы, и он уснул.

Внезапно капитан проснулся, как от толчка, и не сразу сообразил, где находится. На мгновение ему показалось, что он в Ратенау и сейчас Хельга внизу готовит на кухне яичницу с колбасой, а мальчики уже давно встали и пошли доить коров. Но это был всего лишь сон.

Увидев, что небо светлеет, Ворманн вскочил со стула. Очередная ночь миновала, а он жив. Он пережил еще одну ночь. Однако радость была недолгой. Значит, умер кто-то другой. Где-то на территории замка лежит окровавленный труп, и теперь остается лишь его найти.

Засунув «люгер» в кобуру, он вышел из комнаты. Все тихо. Ворманн сбежал вниз по лестнице, потирая на бегу глаза и похлопывая себя по пухлым щекам, чтобы окончательно проснуться. Едва он спустился на первый этаж, как открылась дверь в комнату, где находились евреи, и в коридор вышла девушка.

Капитана она не замечала. С озабоченным лицом она несла куда-то металлический горшок. В глубокой задумчивости прошла мимо капитана во двор и свернула к подвалу. Ворманн сперва насторожился, но тут же сообразил, что в подвале стоят цистерны со свежей водой и девушка, уже бывавшая здесь не раз, это знает.

Ворманн вышел во двор и стал наблюдать за ней. Было что-то эфемерное в этом зрелище: девушка, освещенная солнцем, идет по вымощенному булыжником двору, окруженному мрачными серыми стенами, со множеством металлических крестов, а над ее свежими следами клубится легкий туман. Похоже на сон… Интересно, а ведь под всеми ее одеждами скрыта неплохая фигурка… Изящная и естественная походка с плавно покачивающимися бедрами ему тоже понравилась. И мордашка вполне симпатичная, особенно хороши громадные карие глаза… Если бы она сняла косынку и распустила волосы, то была бы просто красавицей.

В другое время и при других обстоятельствах ей пришлось бы туго в подобном окружении — пять взводов солдат, изголодавшихся по женскому телу. Но им сейчас не до нее: они боятся темноты и смерти.

Ворманн собрался было пойти за девушкой следом, чтобы убедиться, что ей действительно ничего не нужно, кроме свежей воды, но увидел, что к нему мчится сержант Остер.

— Капитан, капитан!

Ворманн вздохнул и приготовился выслушать новости.

— Ну, кого на сей раз мы потеряли?

— Никого! — Сержант помахал списком личного состава. — Я поименно проверил — все живы-здоровы!

Ворманн не спешил радоваться — он уже обжегся на этом недавно, но в душе у него все же затеплилась надежда.

— Вы уверены? Это точно?

— Так точно! Я проверил всех, кроме господина майора. И евреев.

Ворманн невольно взглянул на окно Кэмпффера. Неужели?..

— Я решил проверить офицеров в конце, — извиняющимся тоном пояснил Остер.

Ворманн кивнул. Он почти не слушал сержанта. Неужели? Неужели жертвой этой ночи стал Эрих Кэмпффер? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ворманн никогда не думал, что способен так возненавидеть другое человеческое существо, как он возненавидел Кэмпффера за последние два с половиной дня.

Со смутным чувством тревожного ожидания Ворманн неохотно двинулся к резиденции эсэсовца. Если Кэмпффер действительно мертв, мир станет лучше и чище. А он, Ворманн, как старший по чину после Кэмпффера, уже к полудню уведет отсюда своих людей. Эсэсовцы могут либо идти с ним, либо оставаться здесь и умирать, дожидаясь прибытия нового офицера СС. Но он ни секунды не сомневался, что они тоже охотно уедут.

Если же, паче чаяния, Кэмпффер остался жив, то и это обстоятельство имеет свою положительную сторону: впервые с момента их приезда сюда это будет ночь без смертей. Отлично! Сей факт сильно поднимет моральный дух людей. И возможно, появится крошечная надежда покончить с этим нависшим над ними проклятием.

Ворманн шел через двор, сержант топал следом за ним.

— Вы считаете, это евреи сделали? — спросил Остер.

— Что сделали? — нахмурился Ворманн.

— Ну, что этой ночью никто не умер…

Ворманн остановился и уставился в стену между головой Остера и окном Кэмпффера. Похоже, Остер не сомневался, что штурмбаннфюрер жив.

— Что вы говорите, сержант? Каким образом они могли это сделать?

Остер моргнул.

— Не знаю… Но люди в это верят… Во всяком случае, мои, то есть, я хотел сказать, наши солдаты в это верят. Ведь, в конце концов, до их появления здесь мы каждую ночь теряли кого-то. Может быть, они что-то нашли в тех книгах, которые мы откопали?

— Может быть. — Ворманн открыл дверь в задней секции замка и взбежал на второй этаж.

Интригующе, но маловероятно. Старый еврей с дочкой вряд ли могли так быстро что-нибудь обнаружить. Старый еврей… Похоже, я начинаю излагать, как Кэмпффер, подумал Ворманн. Вот ужас!

Подходя к комнате Кэмпффера, Ворманн дышал как паровоз. «Слишком много ем и мало двигаюсь», — вновь повторил про себя капитан. Он было потянулся к ручке, как дверь распахнулась и на пороге возник Кэмпффер собственной персоной.

— А, Клаус! — произнес он с притворной радостью. — Мне послышалось, что сюда кто-то идет.

Кэмпффер поправил черную офицерскую портупею на груди и кобуру на бедре. Убедившись, что все в ажуре, он вышел в коридор.

— Как приятно видеть тебя в добром здравии, — сказал Ворманн.

Кэмпффер, пораженный столь явной ложью, остро глянул на капитана, потом на Остера.

— Ну, сержант, кто на этот раз?

— Простите, не понял, господин майор?

— Погиб! Кто погиб этой ночью? Кто-нибудь из моих или из ваших? Я хочу, чтобы еврея с дочкой повели к трупу и чтобы они…

— Извините, господин майор, но этой ночью никто не погиб.

Брови Кэмпффера изумленно взлетели вверх, и он повернулся к Ворманну.

— Никто? Это правда?

— Раз сержант говорит, значит, правда.

— Выходит, нам удалось! — Кэмпффер стукнул кулаком по ладони, его распирало от гордости, при этом он стал выше на целый дюйм. — Нам удалось!

— Нам? Не будете ли, дорогой майор, столь любезны объяснить — что именно «нам» удалось?

— Как! Ночь прошла, и никто не погиб! Я же говорил — если мы продержимся, нам удастся одолеть эту тварь!

— Допустим, мы продержались. — Ворманн тщательно подбирал слова. — Но не скажете ли, каким образом? Точнее, что именно защитило нас? Я должен знать точно, и тогда, отдавая приказы, смогу обеспечить повторение этого чуда будущей ночью.

Весь восторг и самолюбование Кэмпффера испарились так же внезапно, как и возникли.

— Пошли навестим этого жида, — буркнул он и, оттолкнув Остера и Ворманна, быстро направился к лестнице.

— Я думал, вы сразу сообразите, — заметил Ворманн, неторопливо следуя за эсэсовцем.

Едва они спустились во двор, как Ворманн услышал женский крик, доносящийся из подвала. Слов разобрать он не мог, но было ясно, что девушка зовет на помощь. Крик стал пронзительней и громче. В нем звучали страх и гнев.

Ворманн кинулся ко входу в подвал. Там, внизу, он увидел дочь профессора — Ворманн вспомнил, что ее зовут Магда, — зажатую в угол между лестницей и стеной. Ее одежда была спущена с плеча, обнажая белую круглую грудь, которую тискал эсэсовец, в то время как девушка яростно колотила его ногами и кулаками, пытаясь вырваться.

На мгновение оторопев при виде этой сцены, Ворманн в следующий миг уже слетел вниз по ступенькам. Солдат, поглощенный своим занятием, даже не услышал его приближения. Стиснув зубы, Ворманн изо всех сил двинул эсэсовца ногой в бок. Это было приятно — дать пинка одному из этих подонков. Но этим Ворманн и ограничился, хотя и с большим трудом.

Эсэсовец взвыл от боли и развернулся, готовый дать сдачи. Но, даже увидев, что перед ним офицер, все еще колебался — связываться с ним или нет.

Ворманну на какой-то момент даже захотелось, чтобы солдат полез в драку, он уже готов был выхватить свой «люгер». Капитан никогда бы не подумал прежде, что сможет застрелить немецкого солдата, но что-то побуждало капитана сделать это, выместить на нем всю свою злость за то, что нацисты сделали с фатерландом, с армией и карьерой самого Ворманна.

Солдат опомнился и замер по стойке «смирно». Ворманн почувствовал, как уходит охватившее его напряжение.

Что с ним творится? Прежде ненависть была ему чужда. Он убивал людей в сражениях, на расстоянии и в рукопашной, но без ненависти. Это было непривычное, выбивающее из колеи чувство, как будто в доме поселился нежеланный гость, от которого никак нельзя избавиться.

Пока солдат приводил в порядок форму, Ворманн смотрел на девушку. Магда уже оправила на себе одежду и поднялась на ноги. Вдруг она шагнула к эсэсовцу и отвесила ему такую оплеуху, что у того мотнулась голова. От неожиданности солдат отступил, споткнулся о ступеньку и не упал лишь потому, что уперся рукой о стену.

Магда сказала что-то по-румынски, причем выражение ее лица и интонация не оставляли сомнений в смысле сказанного. Гордо подняв голову, она прошествовала мимо Ворманна, прихватив по дороге горшок с водой.

Ворманну потребовалась вся его прусская сдержанность, чтобы не зааплодировать. Вместо этого он повернулся к солдату, который разрывался между необходимостью стоять «смирно» в присутствии офицера и желанием разобраться с девушкой.

Девушкой… Почему он называет ее девушкой? Она лет на двенадцать моложе его самого и лет на десять, как минимум, старше сына, Курта, а его он считает взрослым мужчиной. Возможно, из-за того, что в ней есть какая-то нетронутая свежесть, невинность. Что-то, что просто необходимо сохранить как драгоценность. Защитить.

— Ваше имя, рядовой?

— Рядовой Лееб, спецподразделение, господин капитан.

— Для вас в порядке вещей — насиловать женщин, будучи в карауле?

Ответа не последовало.

— То, что я сейчас наблюдал, входит в ваши обязанности здесь, в подвале?

— Она всего лишь еврейка, господин капитан.

Он произнес это таким тоном, словно считал, что сам по себе этот факт позволял ему сделать с девушкой все, что угодно.

— Вы не ответили на вопрос, рядовой! — Ярость Ворманна подходила к точке кипения. — Является ли изнасилование вашей служебной обязанностью?

— Никак нет! — На сей раз ответ прозвучал лаконично, хоть и с вызовом.

Ворманн приблизился к солдату и сдернул автомат с его плеча.

— Вы будете наказаны, рядовой…

— Но я…

Ворманн отметил, что солдат обращается не к нему, а к кому-то, стоящему позади него. Не было необходимости оборачиваться, Ворманн и так знал, кто это, и, не прерываясь, закончил:

— …за то, что оставили свой пост. Сержант Остер назначит вам дисциплинарное наказание… — Ворманн сделал паузу, поглядев в глаза стоявшего наверху Кэмпффера. — Если, конечно, у господина майора нет для вас какого-нибудь особого наказания.

В принципе, Кэмпффер был вправе вмешаться, поскольку каждая группа солдат подчинялась своему командиру и Кэмпффер находился здесь по распоряжению командования. К тому же формально он был старшим по званию. Но в данной ситуации майор ничего поделать не мог. Отпустить рядового Лееба безнаказанным означало простить солдату, что он оставил без приказа пост. Ни один офицер не мог допустить подобного. Кэмпффер оказался в ловушке. Ворманн все прекрасно понимал и собирался извлечь из этого максимальную выгоду.

— Заберите его, сержант, — строго сказал майор. — Я разберусь с ним позже.

Ворманн передал «шмайссер» Остеру, который повел сникшего эсэсовца вверх по лестнице.

— На будущее, — злобно прошипел Кэмпффер, когда сержант с солдатом отошли за пределы слышимости, — я запрещаю вам читать мораль и отдавать приказы моим подчиненным! Они находятся в моем распоряжении, а не в вашем!

Ворманн медленно поднялся наверх. Подойдя вплотную к майору, он яростно бросил ему прямо в лицо:

— Тогда потрудитесь держать своих вонючих псов на цепи!

Майор побледнел при виде такой вспышки нескрываемой ненависти.

— Слушайте, господин офицер СС, — продолжал Ворманн, выплескивая всю свою злость и отвращение, — и слушайте внимательно. Я уж и не знаю, как сказать, чтобы до вас наконец дошло. К разумным словам у вас прямо-таки железный иммунитет. Поэтому на сей раз я попытаюсь обратиться к вашему инстинкту самосохранения — а нам с вами известно, насколько сильно он у вас развит. Вдумайтесь: этой ночью никто не погиб. А единственное отличие этой ночи от всех предыдущих в том, что в замке появились эти двое евреев из Бухареста. Здесь должна быть взаимосвязь. В любом случае, хотя бы потому, что появился шанс, что они смогут найти объяснение происходящим здесь убийствам и способ прекратить их, вы должны держать своих скотов подальше от них!

Чувствуя, что может не совладать с собой и дать Кэмпфферу пинка для ускорения мыслительного процесса, если немедленно не уйдет, Ворманн, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел к сторожевой башне. Пройдя несколько шагов, он услышал, что Кэмпффер медленно бредет следом. Капитан подошел к комнате на первом этаже, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Вежливость, конечно, хорошо, но он собирался поддерживать непререкаемость авторитета своей власти в глазах этих двух гражданских.

Профессор едва удостоил взглядом вошедших офицеров. Он сидел в своей коляске перед столом, заваленным книгами, и потягивал воду из оловянной кружки. Складывалось впечатление, что он не двигался с места и всю ночь просидел в той же позе, в какой его оставили вчера вечером. Ворманн подумал, а двигался ли за ночь старик вообще. Капитан взглянул на кипу книг и отвел глаза. Он вспомнил прочитанный им вчера отрывок в одной из них… о подготовке к жертвоприношению какому-то божеству, чье имя состояло из непроизносимого сочетания согласных. Его передернуло от воспоминания о том, что должно было быть принесено в жертву и как эту жертву подготавливали. Как можно спокойно читать такие вещи — и чтобы при этом не выворачивало наизнанку…

Он оглядел комнату. Девушки видно не было. Вероятно, она сидела в соседней комнате. Помещение казалось меньше, чем двумя этажами выше, где жил он сам. Возможно, из-за сваленных книг и багажа…

— Хотелось бы знать, будет ли повторяться сегодняшний инцидент постоянно, как только мы попытаемся раздобыть питьевой воды? — холодно поинтересовался старик. Лицо его походило на восковую маску. — Будут ли ваши солдаты нападать на мою дочь каждый раз, когда ей понадобится выйти из комнаты?

— Мы с этим уже разобрались, — быстро ответил Ворманн. — Солдат будет наказан. — Он выразительно посмотрел на Кэмпффера, вышагивающего в противоположном конце комнаты. — Могу вас уверить, подобное впредь не повторится.

— Надеюсь, — сказал Куза. — В этих книгах довольно трудно найти что-либо и в более благоприятных условиях. Но работать под угрозой физической расправы… разум восстает и отказывается.

— Лучше пусть не отказывается, жид! — рявкнул Кэмпффер. — Лучше пусть повинуется!

— Мне трудно сосредоточиться, если я вынужден все время опасаться за дочь. По-моему, это вполне понятно.

Ворманн чувствовал, что профессор явно чего-то хочет, причем от него, но никак не мог понять, чего именно.

— Боюсь, с этим ничего не поделаешь, — сочувственно сказал он старику. — Ваша дочь — единственная женщина на военной базе. Мне подобное положение вещей нравится не больше, чем вам. Женщине здесь не место. Хотя… — Ему вдруг пришла в голову отличная мысль, и он повернулся к Кэмпфферу. — Мы можем поселить ее в корчме. Она возьмет с собой пару книг, изучит, а потом обсудит с профессором.

— Исключено! — отрезал Кэмпффер. — Она останется здесь, под нашим присмотром.

Он подошел к сидевшему у стола Кузе.

— А теперь говори, что тебе удалось выудить в этих книгах, отчего прошлую ночь все остались в живых?

— Не понимаю вас…

— Нынче ночью никто не погиб, — пояснил Ворманн.

Ему хотелось увидеть реакцию старика, но на его высохшем, почти мумифицированном лице невозможно было что-либо прочесть. Хотя Ворманну показалось, что веки профессора слегка дрогнули, будто от удивления.

— Магда! — крикнул старик. — Иди сюда!

Дверь в заднюю комнату распахнулась, и девушка вышла. Она уже успела переодеться и как будто пришла в себя после приключения в подвале, но Ворманн заметил, что руки у нее все еще дрожат.

— Да, папа?

— Этой ночью никто не умер! — воскликнул профессор. — Должно быть, сработало одно из заклинаний!

— Значит, все живы? — В глазах девушки мелькнула растерянность, но было в них и что-то другое — мимолетное выражение ужаса при воспоминании о прошлой ночи. Но тут она встретилась взглядом с отцом, заметила его легкий кивок и, видимо, поняла, что он имел в виду. — Чудесно! Интересно, какое именно заклинание сработало?

— Заклинание? — Еще в прошлый понедельник Ворманн лишь посмеялся бы над подобной чепухой.

Все это смахивало на чародейство и черную магию. Но теперь капитан был готов поверить во что угодно, лишь бы и на следующее утро все остались живы. Во что угодно…

— Дай мне посмотреть это заклинание, — потребовал Кэмпффер с загоревшимися глазами.

— Пожалуйста. — Куза протянул ему увесистый том. — Это «О таинственных червях» Людвига Принна. На латинском. — Профессор глянул на эсэсовца. — Вы знаете латынь, майор?

В ответ Кэмпффер лишь скрипнул зубами.

— Стыдно, — сказал старик. — Ну что ж, тогда я вам переведу…

— А ведь ты мне врешь, жид, верно? — Голос Кэмпффера звучал подозрительно мягко.

Но Кузу было не так уж легко напугать, и Ворманн восхитился его мужеством.

— Ответ лежит здесь! — воскликнул профессор, указывая на книги. — Прошлой ночью вы могли убедиться в этом. Я пока не знаю, что за существо обитает в замке, но через некоторое время выясню это, конечно, если мне дадут спокойно работать и не будут мешать. А теперь всего хорошего, господа!

Он поправил очки и решительно придвинул к себе очередной том. Ворманн ухмыльнулся про себя, глядя, как Кэмпффер бесится от бессилия, и, прежде чем тот успел ляпнуть очередную глупость, быстро заговорил:

— Полагаю, сейчас самое лучшее оставить профессора в покое и предоставить ему возможность заняться тем, ради чего он, собственно, сюда и приехал. Не так ли, майор?

Кэмпффер в ярости заложил руки за спину и молча вышел. Ворманн внимательно посмотрел на профессора, затем на его дочь. Они явно что-то скрывают, эти двое. Что-то, касающееся самого замка либо этой смертоносной твари, бродящей ночами по коридорам. Точно Ворманн определить не мог. Да и на данный момент это не имело значения. До тех пор пока его люди живы, пусть тешатся на здоровье своим секретом. Он не очень-то интересовал Ворманна. Но если убийства возобновятся, он потребует полного отчета.

Дельта Дуная, Восточная Румыния

Среда, 30 апреля

10 ч 35 мин

Снова на горизонте показалась земля.

Бесконечные шестнадцать часов, когда каждый час казался вечностью, подходили к концу. Рыжий стоял на носу потрепанного бурей суденышка и смотрел в сторону берега. Они спокойно прошли по Черному морю, лодка двигалась на хорошей скорости, но недостаточно быстро для того, кто спешил к своей цели. Хорошо еще, что встретившиеся им два патрульных катера — один русский, другой румынский — не остановили их. Проверка могла обернуться для рыжего катастрофой.

Прямо по носу лежала дельта Дуная, который множеством протоков вливался здесь в Черное море. Болотистый и заросший зеленью берег был усыпан бесчисленными бухточками. Высадиться здесь несложно, а вот пройти через трясину до берега, возможно, проблема. И времени совсем нет!

Придется искать другой путь.

Рыжий оглянулся на старого турка, сидевшего у руля, затем стал снова смотреть в сторону дельты. Плоскодонка имела высокую посадку и могла легко пройти дальше по реке — ей вполне хватило бы четырех футов глубины. Значит, на ней можно пройти по одному из протоков вверх к основному руслу, а оттуда подняться выше, скажем, до плеса восточней Галаца. Придется, конечно, идти против течения, но все равно это значительно быстрей, чем тащиться пешком несколько миль через трясину.

Он сунул руку в пояс с деньгами и достал две золотые мексиканские монеты по пятьдесят песо. Обе они весили около двух с половиной золотых унций. Опять повернувшись к старику, рыжий показал ему монеты и сказал по-турецки:

— Кямиль! Получишь еще две монеты, если подбросишь меня вверх по течению!

Рыбак молча уставился на монеты, закусив нижнюю губу. Он получил от своего пассажира уже столько золота, что стал самым богатым человеком в деревне. На какое-то время, во всяком случае. Но ничто не вечно, и скоро ему снова придется выйти в море и забрасывать сети. Так что две монеты совсем не лишние. Кто знает, сколько еще дней потребуется провести в море, сколько новых шрамов появится на руках, насколько сильней заболит спина и сколько пота придется пролить, разгружая улов на консервном заводе, чтобы заработать такие деньги.

Рыжий спокойно наблюдал, как Кямиль взвешивал в уме все «за» и «против», и в свою очередь обдумывал возможные опасности этого мероприятия. Придется идти днем, вблизи от берега из-за узости фарватера на большей части пути, плыть в румынских водах на турецкой лодке.

Чистое безумие. Если даже им каким-то чудом удастся добраться до Галаца, вряд ли Кямилю так же повезет на обратном пути. Его обязательно поймают, лодку конфискуют, а самого отправят за решетку. Для рыжеволосого риск невелик. Если их и поймают и доставят в порт, он найдет способ сбежать и продолжить свой путь. Но вот Кямиль в лучшем случае потеряет лодку. А возможно, и жизнь.

Игра не стоит свеч. К тому же это просто нечестно по отношению к турку. Рыжий убрал деньги как раз в тот момент, когда Кямиль уже потянулся за ними.

— Пожалуй, не стоит, Кямиль. Лучше высади меня на берег где-нибудь здесь, как мы и договорились.

Старый рыбак кивнул скорей с облегчением, чем с сожалением. Вид золотых чуть было не спровоцировал его свалять дурака.

Лодка повернула к берегу. Рыжий перекинул через плечо веревку, которой был связан узелок с пожитками, и взял под мышку длинный плоский футляр. За фут или два от зарослей тростника и мшистых кочек, песка и грязи, которые служили здесь берегом, Кямиль выключил двигатель, и рыжий, перемахнув через борт, шагнул на сушу.

Сделав несколько шагов, он оглянулся и посмотрел на старого турка. Кямиль помахал рукой и начал потихоньку отчаливать.

— Кямиль! — закричал рыжеволосый. — Лови!

И одну за другой кинул обе золотые монеты рыбаку. Тот ловко поймал их на лету смуглой мозолистой рукой.

Сопровождаемый громкими словами благодарности именем Магомета и всего прочего, что было свято в исламе, рыжий начал пробираться по болоту. Тучи насекомых, ядовитые змеи, бездонные трясины и коварные плывуны ждали его впереди, а за ними — солдаты Железной гвардии. Остановить его они не могли, но отнять драгоценное время — вполне. Но эта опасность была ничтожной по сравнению с тем, что ждало его на перевале Дину.

Замок

Среда, 30 апреля

16 ч 47 мин

Ворманн стоял у окна, наблюдая за солдатами во дворе. Вчера они все были вместе, вперемешку серые и черные, солдаты СС и люди Ворманна. Сегодня же держались порознь, как будто их разделила невидимая линия.

Вчера у них был общий враг, убивающий независимо от цвета мундира. Но этой ночью никого не убили, и ко второй половине дня они уже вели себя как победители, причем каждая сторона приписывала победу себе. Вполне естественное соперничество. Эсэсовцы считали себя элитными войсками, специалистами по особым видам военных действий. Солдаты же регулярной армии полагали, что только они — настоящие воины, и, хотя и побаивались черной формы СС, считали эсэсовцев просто отборными полицейскими.

Началось за завтраком. Все шло спокойно до тех пор, пока во дворе не появилась Магда. Сразу пошла шутливая толкотня, каждый пытался протиснуться к ней, пока она шла, набирая пищу для себя и отца. Никаких инцидентов не произошло, но само ее появление во дворе во время завтрака положило начало разделению солдат на два лагеря. Эсэсовцы считали, что, поскольку она еврейка, они вправе поступать с ней как заблагорассудится. Солдаты же регулярной армии полагали, что такого права не имеет никто. Она была красавицей. Ни старая косынка на голове, ни бесформенное тряпье, в которое она была одета, не могли скрыть ее женственности. Гладкая нежная кожа, тонкая грациозная шея, изгиб губ, огромные лучезарные карие глаза. Она была достойна внимания любого мужчины, и каждый настоящий солдат считал делом чести заполучить ее первым.

Ворманн не сразу понял, но первые трещины в отношениях между двумя группами солдат появились именно в тот момент.

В обед снова началась возня между серыми и черными — и снова в то время, когда девушка проходила между рядами. В возникшей толчее двое даже упали, и Ворманн вынужден был послать сержанта, чтобы срочно навести порядок, пока не завязалась настоящая драка. К этому времени Магда уже взяла еду и ушла.

Вскоре Ворманн снова увидел ее во дворе. На сей раз она искала его. Она сказала, что ее отцу нужен крест или распятие для работы с книгами. Не мог бы капитан одолжить? Он мог — маленький серебряный крестик, снятый с одного из убитых.

Солдаты, свободные от наряда, сидели во дворе, а остальные продолжали разбирать стены в задней части замка. Ворманн напряженно обдумывал, как избежать неприятностей во время ужина. Не лучше ли относить еду старику и дочери прямо в башню? Чем меньше девица будет мелькать во дворе, тем лучше.

Тут его внимание привлек шум прямо у него под окном. Ворманн глянул вниз. Там опять была Магда, которая, чуть поколебавшись, решительно вздернула подбородок и двинулась с ведром к подвалу. Солдаты сначала просто следили за девушкой, затем вскочили и направились к ней, окружив со всех сторон, — их тянуло к Магде, как тянет мотыльков на огонь.

Когда она вышла из подвала с полным ведром, они обступили ее и, отталкивая друг друга, пытались протиснуться поближе, чтобы получше ее рассмотреть. Они окликали ее, вертелись под ногами, мешая пройти к башне. Один из эсэсовцев преградил ей путь, но его тут же оттолкнул армеец, который с нарочитой галантностью выхватил у нее ведро и понес вперед. Обиженный эсэсовец со злости пнул ведро ногой, но выбить не сумел, лишь на ноги армейцу полилась вода.

Черные заржали, а армеец побагровел от злости. Ворманн мгновенно понял, что за этим последует, но предотвратить события с высоты третьего этажа не мог. Капитан успел увидеть, как солдат в сером бьет со всего размаха эсэсовца ведром по голове, а в следующую секунду уже летел вниз по лестнице.

Пробегая первый этаж, он заметил мелькнувший подол юбки перед тем, как дверь в комнату евреев захлопнулась, а выскочив во двор, увидел самое настоящее побоище. Ему пришлось дважды выстрелить в воздух, чтобы привлечь к себе внимание дерущихся. Он пригрозил пристрелить того, кто посмеет нанести еще хоть один удар. Лишь после этого драка прекратилась.

Девушку надо было срочно убирать из замка.

Замок

Четверг, 1 мая

02 ч 17 мин

Теодор Куза терпеливо и напряженно ждал, уверенный, сам не зная почему, что тварь, которая приходила прошлой ночью, обязательно вернется сегодня. Ведь он говорил с ней на древнем языке. Непременно вернется. Нынче ночью.

Это единственное, в чем он уверен. Возможно, он раскроет тайну, над которой ученые бились столетиями, если, конечно, доживет до рассвета. Профессора била дрожь — как в предчувствии открытия, так и от страха перед неизвестностью.

Все готово. Он сидит за столом, слева от него аккуратная стопка книг, справа — коробочка с талисманами, согласно преданиям, отпугивающими вампиров, перед ним — кружка с теплой водой, без которой он не может обходиться. Под потолком, прямо над головой, — лампочка, единственный источник света. И полная тишина нарушается лишь его дыханием.

Вдруг профессор понял: он не один.

Прежде чем Куза смог что-либо разглядеть, он ощутил уже знакомое чувство близости зла, где-то за пределами видимости, не поддающееся описанию. Оно просто было здесь. Потом стала сгущаться тьма. На этот раз все происходило иначе. Если прошлой ночью тьма поглощала в комнате все пространство и шла отовсюду, то сегодня вползала другим путем — просачиваясь сквозь стены, постепенно обволакивая их и кольцом подкрадываясь к креслу.

Куза прижал ладони к крышке стола, чтобы не было заметно, как сильно трясутся руки. Он слышал стук собственного сердца — настолько громкий и сильный, что даже испугался, как бы оно не разорвалось. Наконец-то наступил долгожданный момент. Существо здесь!

Стены исчезли. Тьма окружила его эбонитовым сводом, свет от лампочки не шел дальше края стола. Стало холодно, но не так сильно, как в прошлый раз, поскольку не было ветра.

— Где ты? — спросил профессор на старославянском.

Ответа не последовало. Но в темноте, там, куда уже не доставал свет лампы, что-то стояло в ожидании и, казалось, оценивало обстановку.

— Покажись, прошу тебя!

Наступила томительная пауза, затем из темноты раздался голос, произнесший с сильным акцентом:

— Я умею говорить и на более современном языке.

Профессор сразу распознал вариант дако-румынского диалекта, на котором говорили в этих краях в те времена, когда был построен замок.

Из темноты появился один угол стола, а вместе с ним и контуры фигуры. Куза мгновенно узнал лицо и глаза вчерашнего посетителя, прежде чем увидел его полностью. Это был мужчина гигантского роста, не меньше шести с половиной футов, широкоплечий, с гордой осанкой. Он стоял с вызывающим видом, расставив ноги и положив руки на пояс.

Черный плащ до самого пола был застегнут на шее золотой пряжкой с камнями. Под плащом Куза разглядел широкую красную рубаху, скорее всего шелковую, свободные черные штаны, похожие на галифе, и высокие сапоги из грубой коричневой кожи.

Воплощение силы и жестокости.

— Откуда ты знаешь старый язык? — спросил пришелец.

— Я… я долго его изучал, — заикаясь, ответил Куза. Голова была словно в тумане, он плохо соображал и забыл все, что собирался спросить, обдумывая это весь день. — Я думал, вы придете во фраке, — в отчаянии сказал он первое, что пришло на ум.

Густые черные брови почти сошлись на переносице.

— Я не знаю, что значит «фрак».

Куза мысленно дал себе пинка — просто удивительно, насколько сильное влияние может оказать один-единственный роман, написанный в прошлом веке каким-то англичанином, на восприятие чисто румынской легенды. Он наклонился вперед:

— Кто вы такой?

— Я — виконт Раду Моласар. Когда-то эта часть Валахии принадлежала мне.

Он явно имел в виду, что в свое время был феодалом.

— Боярин?

— Да. Один из немногих, кто оставался с Владом, с тем самым, кого прозвали Цепеш — Колосажатель, — до самого конца, до самой его смерти под Бухарестом.

Хотя Куза и ожидал услышать нечто подобное, все равно был потрясен.

— Но это же произошло в тысяча четыреста семьдесят шестом году! Почти пятьсот лет назад! Неужели вам столько лет?

— Я был там…

— А где вы находились с пятнадцатого века?

— Здесь.

— Но почему? — Страх профессора уступил место возбуждению, мысли полетели вскачь. Он хотел знать все, и немедленно!

— Меня преследовали.

— Турки?

Моласар прищурился, сверкали лишь черные дыры зрачков.

— Нет… другие… сумасшедшие, готовые преследовать меня до самого края света, только бы уничтожить. Я знал, что в конце концов они настигнут меня. — Тут он улыбнулся, обнажив длинные желтоватые зубы, не очень острые, но все равно устрашающего вида. — Поэтому и решил переждать. Выстроил этот донжон, позаботился о том, чтобы за ним следили, а сам скрылся.

— А вы… — Этот вопрос Куза хотел задать с самого начала, однако не решился, но теперь просто не мог удержаться. — Вы — нежить?

Опять улыбка — холодная, почти насмешливая.

— Нежить? Носферату? Морок? Возможно.

— Но как же вы…

Моласар нетерпеливо махнул рукой:

— Довольно! Хватит с меня глупых вопросов! Мне плевать на твою любознательность. Но ты сам мне не безразличен, потому что мы — соплеменники, а на нашу землю пришли завоеватели. Почему же ты с ними? Ты предал Валахию?

— Нет! — Страх, исчезнувший было, снова вернулся к профессору, таким гневом дышало лицо Моласара. — Они привезли меня сюда вопреки моей воле!

— Зачем?

— Думают, что я могу узнать, кто убивает их солдат. И мне кажется, я узнал… Или нет?

— Да. Узнал. — Гнева как не бывало. Моласар улыбнулся. — Они нужны мне для восстановления сил после долгого отдыха. Причем нужны все, чтобы вернуть прежнюю силу.

— Но вы не должны! — выпалил профессор.

Моласар снова рассвирепел.

— Не смей указывать мне, что я должен, а чего не должен делать в собственном доме! Тем более когда его поганят захватчики! Я позаботился о том, чтобы ни один турок не сунулся на перевал, пока владел этими землями, а теперь, проснувшись, обнаруживаю, что в моем доме полно немцев!

Он бушевал, расхаживал взад-вперед по комнате, сопровождая каждое слово взмахом огромного кулака.

Куза воспользовался моментом, открыл коробочку и вынул осколок зеркала, который накануне добыла по его просьбе Магда. Пока Моласар в гневе метался по комнате, профессор попытался поймать в зеркале его отражение. Но в зеркале отражались только книги, хотя Моласар стоял рядом. У боярина не было отражения.

Внезапно зеркало вырвали у него из рук.

— Все еще любопытствуешь? — Моласар поднес зеркало к лицу. — Да, в сказках говорят правду — я не отражаюсь в зеркале. Хотя когда-то давно был как все. — На мгновение его глаза затуманились. — Но теперь уже нет… Что у тебя там еще в коробке?

— Чеснок. — Куза сунул руку под крышку и достал головку. — Говорят, он отпугивает нежить.

Моласар протянул руку с волосатой ладонью.

— Дай сюда! — Он взял у профессора головку чеснока, поднес ко рту, откусил половинку. Остальное швырнул в угол. — Люблю чеснок!

— А серебро?

Старик вынул серебряный медальон, оставленный Магдой.

Моласар взял его и потер между ладонями.

— Какой же боярин боится серебра!

Казалось, ему нравилась эта игра.

— А вот это? — спросил Куза, доставая последний талисман. — Говорят, самое сильное средство против вампиров.

Это был серебряный крестик, одолженный Магде капитаном Ворманном.

Испустив нечто среднее между хрипом и воем, Моласар отшатнулся и отвел глаза.

— Убери!

— Он действует на вас? — изумился профессор. Сердце сжалось при виде съежившегося Моласара. — Но почему? Как…

— Убери это!!!

Куза тотчас же убрал крестик в коробку, плотно прикрыв ее крышкой.

Моласар готов был броситься на старика и, оскалившись, злобно прошипел:

— Я думал, что найду в тебе союзника в борьбе с иноземцами, но вижу, что ты такой же, как они!

— Я тоже хочу, чтобы они убрались! — испуганно воскликнул профессор, вжимаясь в спинку коляски. — Даже больше, чем вы!

— Будь это так, ты не принес бы эту мерзость сюда, в комнату! И уж во всяком случае, не стал бы мне ее показывать!

— Но я же не знал! Это могла быть очередная сказка, как чеснок и серебро!

Необходимо, чтобы Моласар поверил ему. Моласар помолчал.

— Возможно. — Он повернулся и зашагал во тьму, ярость его немного поутихла. — Но я все равно в тебе сомневаюсь, калека.

— Не уходите! Пожалуйста!

Моласар ступил во тьму и, когда она начала медленно его обволакивать, повернулся к профессору. Но ничего не сказал.

— Я ваш союзник, Моласар! — крикнул Куза. Нельзя позволить ему уйти просто так, ведь осталось еще столько вопросов! — Пожалуйста, верьте мне!

Теперь во мраке виднелись лишь глаза Моласара. Остальное поглотила тьма. Неожиданно из темноты возникла рука, и указательный палец погрозил профессору.

— Я буду следить за тобой, калека! И если увижу, что тебе можно доверять, снова приду. Тогда и поговорим. Но если предашь наш народ, я убью тебя.

Рука исчезла. Затем — глаза. Но слова, сказанные Моласаром, остались висеть в воздухе. Тьма постепенно отступила, втягиваясь в стены. Вскоре комната стала такой, как прежде. Единственным свидетельством посещения Моласара являлась надкушенная головка чеснока, валявшаяся в углу.

Долгое время Куза сидел не шевелясь. Потом ощутил сильную сухость во рту, сильней, чем обычно. Он взял кружку и сделал несколько глотков — привычные действия не требовали умственных усилий. Как обычно, с трудом проглотив жидкость, профессор потянулся к коробочке. Несколько мгновений задумчиво водил пальцами по крышке, прежде чем взять ее. Уставший мозг восставал против необходимости достать то, что лежало внутри, но он должен был это сделать. Сжав губы в узкую полоску, Куза поднял крышку, достал крестик и положил перед собой на стол.

Такая маленькая вещица. Серебряная. На концах что-то вроде орнамента. Не распятие. Просто крест. Символ человеческой жестокости.

С высоты тысячелетних традиций и из глубины своей культуры Куза всегда смотрел на ношение креста как на варварский обычай, признак незрелости веры. И действительно, христианская религия была относительно молодой по сравнению с иудейской. Ей нужно время. Как Моласар назвал крест? «Мерзость»? Нет, это не так. Во всяком случае, для него, профессора Кузы. Гротеск, возможно, но не мерзость.

Однако теперь эта вещица приобрела иной смысл, впрочем, как и многое другое. Стены комнаты, казалось, давили, заставляя сконцентрировать внимание на крестике. Кресты очень похожи на амулеты, которыми пользовались народы с примитивной культурой, чтобы отвадить нечистую силу. У жителей Восточной Европы, особенно у цыган, амулетов было великое множество, от икон до чеснока. Поэтому профессор и положил крестик вместе с остальными талисманами в коробочку, не видя причин относиться к этому символу христианской веры с большим пиететом, чем к остальным талисманам.

Но Моласар испугался именно креста… не мог вынести одного его вида. Традиционно считалось, что крест отпугивает демонов и вампиров, поскольку символизирует конечную победу добра над злом. Куза всегда считал, что если нежить и существует и крест имеет над ней какую-либо власть, то лишь благодаря человеку, который верит в силу креста, а не самому кресту.

Оказалось, что он не прав. Моласар — зло во плоти. Это аксиома: любое существо, убивающее людей, чтобы продлить собственное существование, несомненно несет в себе зло. А когда Куза показал крест, Моласар сгинул. Куза не верил в силу креста, однако крест имел власть над Моласаром.

Значит, сила заключена в самом кресте, а не в человеке, который им пользуется.

Руки профессора тряслись, голова шла кругом, а мысли разбегались. Мозг пытался переварить информацию. Поистине ошеломляющую.

Замок

Четверг, 1 мая

06 ч 40 мин

Две ночи, одна за другой, без покойников. Застегивая на поясе ремень, Ворманн почувствовал приступ эйфории. До самого утра он спокойно спал и проснулся в отличном настроении. И вовсе не оттого, что замок стал более светлым и уютным. В нем по-прежнему ощущалось присутствие злых темных сил. Нет, изменился он сам, капитан Ворманн. Вдруг почувствовал, что у него появился шанс вернуться домой, в Ратенау, живым и невредимым. В какой-то момент он усомнился было в этом, однако плотный завтрак и ночь без убийств разогнали сомнения. Все возможно. Даже отбытие Эриха Кэмпффера с его головорезами.

Против ожиданий картина нынче утром не вызывала беспокойства. Тень в углу полотна, которую тогда заметил Кэмпффер, по-прежнему походила на висельника, но сейчас это нисколько не волновало Ворманна.

Капитан сбежал на первый этаж как раз вовремя. Кэмпффер, еще более самоуверенный, чем обычно, и, как всегда, без всяких на то оснований, направлялся через двор к профессору.

— Доброе утро, майор! — дружелюбно приветствовал его Ворманн, решив забыть о вражде между ними, поскольку отъезд Кэмпффера был не за горами. — Похоже, нас с вами посетила одна и та же мысль: вы собираетесь выразить глубочайшую признательность профессору Кузе за то, что он снова спас жизни немецких солдат.

Все-таки Ворманн не мог удержаться от ехидства.

— А кто сказал, что это его заслуга? — рявкнул Кэмпффер, чей победоносный вид после слов Ворманна мгновенно испарился. — Он и сам на это не претендует!

— Но с тех пор, как он здесь, убийства прекратились. Вам не кажется, что тут есть какая-то связь?

— Чистое совпадение! Ничего больше!

— Тогда зачем вы к нему идете?

Кэмпффер на секунду остановился:

— Чтобы допросить жида о том, что он вычитал в книжках, естественно.

— Естественно.

Офицеры вошли в комнату к старику. Кэмпффер первым. Ворманн — за ним. Профессор стоял на коленях на раскатанном спальном мешке. Он не молился, просто пытался сесть в коляску. Бросив взгляд на вошедших, он снова вернулся к своему занятию.

Первой реакцией Ворманна было желание помочь старику. Вряд ли он самостоятельно справится с этим со своими изуродованными руками и слабыми мышцами, если даже ему удастся крепко уцепиться за ручки. Но Куза не попросил о помощи — ни словом, ни взглядом. Для него явно было делом чести — самостоятельно усесться в коляску. Ворманн подумал, что старику нечем особо гордиться, разве что дочерью, и решил не лишать его радости хотя бы этой маленькой победы.

Куза, похоже, хорошо знал, что делать. Стоя рядом с Кэмпффером, который — капитан был в этом уверен — наслаждался зрелищем, Ворманн наблюдал, как Куза упер коляску в стену возле камина, поморщившись от боли, когда напрягался в попытках подняться, заставляя разгибаться негнущиеся суставы. Наконец Куза со стоном взгромоздился на сиденье и в полном изнеможении откинулся на бок, весь в поту, задыхаясь. Теперь осталось лишь усесться поглубже, чтобы опереться о спинку, но самое сложное было уже позади.

— Что вам от меня надо? — отдышавшись, спросил он. Слишком сильную боль и усталость испытывал профессор, чтобы демонстрировать немцам подчеркнутую вежливость и безупречные манеры, как он это делал с первого же момента своего приезда в замок. Сейчас ему было не до сарказма.

— Что ты выяснил этой ночью, жид? — спросил Кэмпффер.

Куза откинулся в коляске, прикрыл глаза, снова открыл и, прищурившись, глянул на майора. Похоже, без очков он ничего не видел.

— Не очень много. Но есть факты, указывающие на то, что замок построен в пятнадцатом веке боярином — современником Влада Цепеша.

— И это все? За два дня ты узнал только это?

— За один день, майор, — ответил профессор с присущим ему ехидством, что не ускользнуло от Ворманна. — За один день и две ночи. Это не такой уж большой срок, если источники написаны не на родном языке.

— Меня не интересуют объяснения, жид! Мне нужен результат!

— Ну и каков он? — Ответ на этот вопрос казался важным для Кузы.

Кэмпффер расправил плечи и гордо выпрямился.

— Две ночи подряд прошли без смертей, но я не верю, что это твоя заслуга. — Он искоса высокомерно глянул на Ворманна. — Похоже, я выполнил здесь свою миссию. Но на всякий случай задержусь еще на одну ночь.

— О! Еще одна ночь в вашем обществе! — воскликнул Ворманн, возликовав в душе. Еще одну ночь он мог вытерпеть все, что угодно, даже Кэмпффера.

— Вам нет необходимости задерживаться, господин майор, — произнес Куза, и лицо его просветлело. — Уверен, другие страны гораздо больше нуждаются в ваших услугах.

Губы Кэмпффера искривились в усмешке.

— Я вовсе не собираюсь покидать твою любимую страну, жид. Отсюда я еду в Плоешти.

— В Плоешти? Зачем?

— Скоро узнаешь. — Эсэсовец повернулся к Ворманну: — Завтра на рассвете я отбываю.

— Я лично распахну перед вами ворота и придержу створки.

Кэмпффер метнул на капитана злобный взгляд и выскочил из комнаты. Ворманн задумчиво смотрел ему вслед. Он чувствовал, что проблема осталась нерешенной, что убийства могут возобновиться в любой момент. Просто наступила короткая передышка, своего рода мораторий. Они так ничего и не выяснили, ничего не добились. Но капитан не собирался делиться своими мыслями с Кэмпффером. Он хотел, чтобы майор убрался из замка, так же сильно, как хотел этого сам Кэмпффер. Ворманн не собирался предпринимать ничего такого, что могло бы отсрочить отъезд эсэсовцев.

— Что он имел в виду, говоря о Плоешти? — раздался у капитана за спиной голос профессора.

— Вам не надо этого знать. — Ворманн перевел взгляд с встревоженного лица Кузы на стол. Серебряный крестик, взятый у него вчера Магдой, лежал рядом с очками.

— Пожалуйста, капитан, скажите. Зачем этот человек едет в Плоешти?

Ворманн проигнорировал вопрос. У старого профессора и без того хватает проблем. И если он узнает, что в Плоешти собираются создать второй Освенцим, ему не станет легче.

— Вы можете навестить дочь, если хотите. Только вам придется ехать к ней самому. Ей сюда вход запрещен. Он пригодился?

Куза бросил взгляд на крестик и быстро отвел глаза.

— Нет. Совсем нет.

— Могу я его забрать?

— Что? Нет-нет! Он может еще пригодиться. Оставьте его.

Неожиданная напряженность в тоне профессора поразила Ворманна. Что-то в этом человеке изменилось со вчерашнего дня, он был уже не так уверен в себе. Ворманн не понимал, в чем дело, но что-то было не так.

Капитан положил крестик на стол и вышел. Ему и без того хватало проблем, чтобы еще задумываться над тем, чем же так встревожен профессор. Если Кэмпффер все-таки уедет, нужно обдумать, что делать дальше. Остаться в замке или уйти? Одно совершенно ясно: необходимо заняться отправкой тел погибших в Германию. Они и так слишком долго здесь пролежали. Во всяком случае, избавившись от Кэмпффера, он снова сможет рассуждать логично.

Занятый своими мыслями, Ворманн покинул профессора не попрощавшись. Закрывая дверь, капитан увидел, что Куза подъехал к столу, водрузил на нос очки и замер, глядя на зажатый в руке крест.

Рыжий уселся возле окна, чтобы послушать дальнейший разговор, но чуть в глубине, так, чтобы Магда его не видела, если вдруг вздумает поднять голову. Один раз он уже допустил оплошность, облокотившись на подоконник, чтобы лучше слышать. И, застигнутый врасплох, решил, что лучший способ защиты — нападение, и спустился вниз, прямо к ним.

А сейчас, похоже, разговор увял. Услышав скрип колес инвалидной коляски, он выглянул и увидел, что Магда увозит отца. Девушка катила коляску и внешне казалась спокойной, хотя рыжий прекрасно понимал, какие чувства бушуют у нее в душе. Высунувшись из окна, он смотрел им вслед, пока они не исчезли за поворотом.

Не раздумывая, рыжий выскочил в коридор, быстро пересек его, открыл комнату Магды и прошел прямо к окну. Магда катила коляску по тропинке, ведущей к мосту.

Ему хотелось на нее смотреть.

Девушка заинтересовала его еще при первой встрече, возле рва, когда без тени страха спокойно стояла перед ним в ночной темноте, на всякий случай сжимая в руке увесистый камень. И позже, уже в корчме, когда твердо отказалась уступить ему свою комнату. Тогда рыжий впервые увидел ее при свете, с горящими от ярости глазами, и почувствовал, что выстроенная им за долгие годы защитная стена рушится. Ему нравилось в Магде все: темно-карие глаза, румянец на щеках… а особенно улыбка. Правда, она всего лишь раз улыбнулась… А волосы… Золотисто-каштановые прядки, выбившиеся из-под платка… Она была бы просто красавицей, если бы распустила волосы.

Но это не просто физическое влечение. Она сделана из добротного материала, эта Магда… Он смотрел, как она подвезла отца к воротам и передала охране. Ворота закрылись, и девушка осталась одна на мосту. Когда девушка пошла обратно, рыжий отступил в глубь комнаты, чтобы она случайно не увидела его в окне. Она хорошо знала, что со стен замка за ней наблюдают сотни глаз, что солдаты буквально раздевают ее взглядом, но шла, гордо выпрямившись, не торопясь. Она прекрасно владела собой и шагала с таким видом, как будто только что вручила бандероль и отправилась по следующему адресу. А ведь внутри у нее, наверное, все дрожало.

Рыжий покачал головой в молчаливом одобрении. Он уже давно научился прятать свои мысли за щитом непробиваемого спокойствия. Это позволяло ему сохранять отчужденность, избегать слишком близких отношений, уменьшало вероятность импульсивных действий. Выработанная им манера поведения позволяла сохранять ясное и трезвое восприятие действительности, даже если кругом царил хаос.

Магда же, как он теперь понимал, относилась к той редкой породе людей, которым удавалось проникать за его защитную оболочку, нарушать спокойствие. Его влекло к этой девушке, к тому же она заслужила его уважение — а на это мало кто мог рассчитывать.

Но любовь для него непозволительная роскошь. Он должен сохранять дистанцию. И однако… у него давно не было женщины, и Магда пробудила в нем чувства, которые, казалось, давно умерли. И это было приятно. Она сумела пробить его оборону, а он — рыжий прекрасно это понял — смог проникнуть в ее защитный кокон. Было бы так здорово…

Нет! Ты не можешь сейчас влюбиться! Не можешь позволить себе беспокоиться о ком-либо! Когда угодно, но не сейчас! Только сумасшедший…

И все же…

Рыжеволосый вздохнул. Лучше сразу завязать свои чувства в крепкий узел, пока ситуация не вышла из-под контроля. Или последствия будут ужасны. Для них обоих.

Магда уже подходила к корчме. Рыжий вышел из комнаты, тщательно закрыв за собой дверь, вернулся к себе и лег на кровать, закинув руки за голову. Он прислушался, ожидая услышать ее шаги на лестнице. Но так и не дождался.

К своему собственному немалому изумлению, Магда вдруг поймала себя на том, что по мере приближения к корчме все меньше думает об отце и все больше — о Гленне. И устыдилась. Она оставила своего больного отца одного в окружении нацистов, ему предстоит нынешней ночью встреча с нежитью, а она думает о каком-то незнакомце. Обходя корчму, девушка почувствовала стеснение в груди, и пульс участился при одной только мысли о Гленне.

Это просто от голода, подумала Магда. Ведь она ничего не ела сегодня.

Вокруг не было ни души. Только стул, принесенный Гленном, одиноко стоял, освещенный солнечными лучами. Магда глянула на окно. И там никого.

Магда понесла стул к дверям. Она не хотела признаться себе, что испытала разочарование. Просто хотелось есть. Вот и все.

Тут она вспомнила, что Гленн собирался позавтракать. Может быть, он еще там? Магда ускорила шаг. Да, ей очень хочется есть.

Зайдя в столовую, она увидела Юлиу. Он отрезал толстый ломоть сыра и запивал его козьим молоком. Похоже, он ел не меньше шести раз в сутки.

Юлиу был один.

— Домнишоара Куза! — окликнул ее корчмарь. — Не хотите ли сыра?

Магда кивнула и села за стол. Аппетит как-то сразу пропал, но она решила что-нибудь съесть для поддержания сил. К тому же ей надо было задать Юлиу несколько вопросов.

— Ваш постоялец, — начала девушка, снимая с протянутого ножа ломтик сыра, — должно быть, ему принесли завтрак в комнату?

Юлиу удивленно поднял бровь:

— Завтрак? Он не просил никакого завтрака. Многие путешественники возят еду с собой.

Магда нахмурилась. Почему же он сказал, что попросит Лидию его накормить? Предлог, чтобы уйти?

— Скажите мне вот что, Юлиу. Похоже, вы уже успокоились с вечера? Чем вас так расстроил этот Гленн, когда приехал?

— Ничем.

— Юлиу, но вы весь дрожали! И я хочу знать почему, тем более что его комната напротив моей! Я должна знать, не опасен ли он.

Корчмарь с преувеличенным усердием резал сыр.

— Вы посчитаете меня за идиота.

— Нет, не посчитаю.

— Ну, ладно. — Юлиу положил нож и продолжил заговорщицким тоном: — Когда я был ребенком, мой отец владел корчмой и, как и я теперь, выплачивал деньги смотрителям замка. Однажды, когда часть золота, предназначенного для уплаты, исчезла — была украдена, по словам отца, — он не смог выплатить полную сумму. То же самое случилось и в следующий раз — исчезла часть денег. И вот однажды ночью приехал незнакомец и стал бить отца. Он гонял его по всей комнате и тряс, как соломенную куклу, требуя найти деньги. «Найди деньги! Найди деньги!» — кричал он. — Юлиу надул и без того круглые щеки. — И мой отец, стыдно сказать, нашел пропавшие деньги. Оказалось, он спрятал их. Незнакомец был в ярости. Он снова начал избивать отца, сломал ему обе руки.

— Но какое это имеет отношение…

— Поймите, — Юлиу наклонился к Магде и понизил голос почти до шепота, — отец был порядочным человеком, а в начале века в наших краях происходило нечто ужасное. Он взял лишь немного денег, чтобы семья не голодала грядущей зимой, надеясь вернуть их, как только наступят лучшие времена. Никогда ничего подобного он не делал.

— Юлиу! — нетерпеливо прервала Магда старика. — Какое это имеет отношение к вашему постояльцу?

— Он как две капли воды похож на того, домнишоара. Мне было в ту пору десять лет, но я на всю жизнь запомнил того, кто избил отца. У него тоже были рыжие волосы, и выглядел он в точности как этот. Лет на тридцать, не больше. Но, — Юлиу хихикнул, — с тех пор прошло сорок лет. Так что вряд ли это тот самый человек. Однако вчера вечером, при свечах, я подумал… подумал, что он сейчас начнет избивать меня.

Магда удивленно подняла брови, и корчмарь поспешил объяснить:

— Нет-нет, у меня все золото в целости и сохранности. Но дело в том, что смотрителей не пускают в замок, и они, само собой, не работают, а я продолжаю им платить. Никто не может сказать, что я присвоил хоть одну монетку! Никто!

— Ну конечно нет, Юлиу. — Магда взяла еще кусочек сыра и встала. — Пойду, пожалуй, к себе, отдохну немного.

Он улыбнулся и кивнул:

— Обед в шесть.

Магда буквально взлетела наверх, но, проходя мимо двери Гленна, замедлила шаг, прислушиваясь. Интересно, что он делает, если, конечно, он вообще там?

В комнате было душно, и Магда оставила дверь открытой. Плеснув в таз немного воды из фарфорового кувшина, стоявшего на тумбочке, Магда умылась. Она чувствовала себя совершенно разбитой, но знала, что не сможет уснуть. Слишком много мыслей роилось в голове.

Вдруг внимание ее привлекло громкое чириканье за окном. В кроне дерева у северной стены корчмы птицы свили гнездо. Магда разглядела четверых крошечных птенцов, состоявших, казалось, из одних глаз и широко раскрытых клювов. Они вытягивали свои тоненькие шейки, ловя пищу, которую принесла им мать. Магда ничего не понимала в птицах. Это была какая-то серая птаха с черными полосками на крыльях. Дома можно было бы посмотреть в справочнике. Но сейчас Магде было не до птиц.

Напряжение не проходило, и девушка бродила по крошечной комнате, не находя себе места. Поискала фонарик, который привезла с собой. Работает. Это хорошо. Ночью пригодится. Возвратившись в корчму, девушка приняла решение.

Магда бросила взгляд на лежавшую в углу у окна мандолину. Взяла ее, села на кровать и, настраивая, стала перебирать струны, потом заиграла. Сначала неуверенно, потом все смелей, смелей, народные мелодии сменяли одна другую. Она настолько сроднилась со своим инструментом, что играла почти машинально, уставившись в пространство, пальцы сами летали по струнам. Напряжение постепенно спадало. Увлеченная игрой, Магда забыла обо всем на свете.

Движение в дверях вернуло девушку к действительности. На пороге стоял Гленн.

— Вы так хорошо играете, — произнес он.

Она обрадовалась, что это он, что он ей улыбается и что ему понравилась ее игра.

— Не очень, — застенчиво улыбнулась девушка. — Я была невнимательна.

— Возможно. Но ваш репертуар великолепен. Я знаю только одного человека, который может сыграть столько песен.

— Да? И кто же он?

— Я.

Ну вот, опять он демонстрирует свое превосходство. Или же просто разыгрывает ее? Магда решила принять вызов и протянула мандолину.

— Докажите!

Ухмыляясь, Гленн вошел в комнату, пододвинул трехногий табурет поближе к кровати, сел и взял мандолину. Чуть подстроив инструмент, он заиграл. Магда слушала в немом изумлении. Такой крупный мужчина с такими большими руками, а как нежно касается струн. Он явно рисовался, играя те же самые вещи, но в более сложной манере.

Магда изучающе глядела на него. Ей нравилось, как туго обтягивает голубая рубашка широкие плечи. Рукава были закатаны до локтей, и она смотрела на игру мышц на его руках, исполосованных шрамами, начинавшимися от самых ладоней и уходившими вверх, под рукава. Она хотела спросить, откуда шрамы, но не решилась — слишком это был интимный вопрос.

А вот песни другое дело.

— Последнюю вы сыграли неверно, — сказала Магда.

— Какую же?

— Я называю ее «Жена каменщика». Слова варьируются в разных местностях, я знаю, но мелодия везде одна и та же.

— Не везде, — ответил Гленн. — В оригинальном исполнении она звучала так, как я ее сыграл.

— Вы уверены?

Опять эта раздражающая самоуверенность.

— Меня обучила этой песне деревенская певица, далеко не молодая, ее давно уже нет в живых.

— Из какой она деревни?

Магда не могла сдержать возмущения. В самом деле, она была экспертом. Кто он такой, чтобы поправлять ее?

— Краних… недалеко от Сучевы.

— А… Молдавия. Возможно, отсюда и различие.

Магда подняла глаза и перехватила его пристальный взгляд.

— Вам одиноко без отца?

Магда задумалась. Вначале ей и в самом деле было очень одиноко, она была растеряна и просто не знала, куда себя девать. Но сейчас, сидя рядом с Гленном, слушая его игру и даже споря с ним, она чувствовала себя совсем неплохо. Вообще-то напрасно она его впустила, хотя он сам зашел — дверь была открыта, — с ним, по крайней мере, ей не было так страшно. К тому же он ей нравился, особенно его ясные синие глаза, однако Магда мало что могла прочесть в его взгляде, так искусно скрывал он свои чувства.

— И да и нет, — ответила наконец девушка.

Гленн засмеялся.

— Что же, вполне честный ответ!

Оба замолчали, и Магда вдруг осознала, что Гленн — яркий представитель своего пола, из плоти и крови, при этом хорошо сложен. От него исходила такая аура мужественности, которую она ни у кого другого не встречала. Ночью и утром Магда этого не заметила, но здесь, в тесной крохотной комнате эта аура заполнила буквально все пространство. Она ласкала девушку, вызывая у нее странное, специфическое чувство. В общем-то достаточно примитивное. Магде приходилось слышать о животном магнетизме… может быть, это она и испытывала сейчас? Или просто все дело в том, что он полон жизни? Жизненная сила била из него ключом.

— У вас есть муж? — спросил Гленн, глядя на тоненький золотой ободок на правой руке — обручальное кольцо ее матери.

— Нет.

— А любовник?

— Конечно нет!

— А почему «конечно»?

— Потому что…

Магда заколебалась. Она не решилась сказать ему, что давно уже рассталась с мыслью о личной жизни, разве что иногда мечтала о ней. Все мужчины, с которыми ей приходилось встречаться последние годы, уже женаты, а неженатые либо заядлые холостяки, либо люди недостойные, с которыми никакая порядочная женщина не согласится связать свою судьбу. Но одно Магда хорошо понимала. Все, кого она до сих пор знала, блекли перед сидевшим здесь мужчиной.

— Потому что я уже вышла из того возраста, когда это имеет значение, — ответила девушка наконец.

— Да вы совсем еще ребенок!

— А вы? Вы женаты?

— В данный момент нет.

— А были?

— Много раз.

— Сыграйте еще! — в отчаянии попросила Магда.

Гленн явно подшучивал над ней, предпочитая увиливать от ответов.

Через некоторое время они перестали музицировать и возобновили разговор. Они говорили о многих вещах, но все так или иначе касалось Магды. Девушка вдруг обнаружила, что рассказывает буквально обо всем: о музыке, о своем любимом цыганском и румынском фольклоре, о знакомых цыганах и румынских крестьянах по всем городам и весям, которые были источником ее поисков, о своих надеждах и чаяниях. Вначале из нее трудно было вытянуть хоть слово, но постепенно, поощряемая Гленном, неожиданно для себя самой она разговорилась. И Гленн слушал. Слушал с искренним интересом, в отличие от большинства мужчин, которые так и норовят перехватить инициативу в разговоре. Гленн же, наоборот, больше молчал и слушал.

За окном уже стало темнеть. Магда зевнула.

— Прошу прощения, кажется, я сама себе надоела. Хватит обо мне. Давайте поговорим о вас? Откуда вы родом?

Гленн пожал плечами:

— Вообще-то я всю жизнь переезжал из страны в страну, исколесил почти всю Западную Европу, но вы можете считать меня англичанином.

— Вы говорите по-румынски просто великолепно — почти как румын.

— Я часто здесь бывал, даже жил в румынских семьях.

— А не опасно для вас, как для британского подданного, находиться в Румынии? Особенно если учесть, что рядом нацисты?

Гленн, поколебавшись, ответил:

— Видите ли, на самом деле я не имею никакого гражданства. У меня множество документов, подтверждающих мое подданство в различных странах, но родины у меня нет. Здесь, в горах, это совершенно не важно.

Человек без родины? Ничего подобного Магда никогда не слыхала. Кому же он сохраняет верность?

— Будьте осторожны: рыжеволосые мужчины не часто встречаются.

— Верно. — Улыбаясь, он провел рукой по своей огненной шевелюре. — Но немцы сидят в крепости, а Железная гвардия не лезет в горы. Себе дороже. К тому же я не собираюсь ни с кем контактировать и долго здесь не задержусь.

Магда почувствовала разочарование — ей было приятно его общество.

— А как долго вы здесь пробудете?

Девушка понимала, что поспешила с вопросом, но не смогла удержаться. Она должна знать.

— До тех пор пока Германия и Румыния не объявят войну России.

— Этого не может…

— Это неизбежно. И очень скоро.

Гленн поднялся.

— Куда вы?

— Отдыхайте! Вам это просто необходимо.

Он сунул мандолину ей в руки. На мгновение пальцы их встретились, и по телу Магды пробежал электрический ток. Она задрожала, но руки не отняла… О нет… она хотела, чтобы это ощущение и это тепло, разливавшееся до самых кончиков пальцев на ногах, подольше не исчезало…

Магда видела, что Гленн тоже почувствовал нечто подобное.

Но он заставил себя отпустить руку Магды и пошел к двери. Ощущение исчезло, осталась только слабость. Магде хотелось остановить Гленна, схватить за руку, попросить остаться. Но само это желание шокировало ее. Кроме того, она никак не могла разобраться в своих чувствах, ничего подобного она никогда не испытывала.

Когда за Гленном закрылась дверь, тепло, согревающее душу и тело, уступило место пустоте. Некоторое время Магда неподвижно сидела. Может, оно и к лучшему, что Гленн оставил ее одну. Ей нужно поспать. Предстоит трудная ночь.

Магда твердо решила, что не позволит отцу встретиться с Моласаром один на один.

Замок

Четверг, 1 мая

17 ч 22 мин

Капитан Ворманн сидел у себя в комнате, наблюдая, как на замок ложатся тени, до тех пор пока солнце не скрылось совсем. С каждой минутой беспокойство его росло. В принципе, наступление темноты не должно было волновать капитана. В конце концов, две ночи подряд прошли без покойников. Можно было надеяться, что и нынешней ночью ничего не случится. Однако у него появилось предчувствие.

Моральный дух солдат за последние два дня значительно вырос. Они снова почувствовали себя победителями, что явствует из их поведения, что можно прочесть на их лицах, в глазах. Им грозила смертельная опасность, многие погибли, но они выстояли, и замок по-прежнему у них в руках. Девушки в замке нет, солдаты больше не гибнут, и между эсэсовцами и серыми установилось что-то вроде взаимного доверия. Они, конечно, не подружились, но образовалось некое товарищество — они ведь победители. Но Ворманн обнаружил, что почему-то не в состоянии разделить их оптимизм.

Капитан посмотрел на полотно. У него пропало всякое желание работать над картиной дальше, не хотелось и другую начинать, не говоря уже о том, чтобы закрасить тень удавленника. Он остановил взгляд на злополучном пятне. С каждым днем оно проступало на холсте явственней. Сегодня контуры тела стали темней, а голова — более резко очерченной.

Ворманн встряхнулся и отвел взгляд. Нонсенс!

Нет… не совсем нонсенс. В замке по-прежнему что-то не так. Конечно, за последние два дня никто не погиб, но сам замок не изменился. Зло не покинуло его, оно лишь… отдыхает. Отдыхает? Подходящее ли это слово? Не совсем. Скорее сдерживается. Воздух все так же тяжел, в нем витает угроза. Солдаты стараются не думать об этом, похлопывают друг друга по спине, весело болтают. Ворманн так не может. Достаточно взглянуть на картину, и становится ясно, что убийствам не будет конца, что это лишь перерыв, который может кончиться в любую минуту, даже сегодня. Никакой победы! Зло здесь, оно затаилось и ждет подходящего момента, чтобы нанести удар.

Капитан распрямился, стараясь унять охватившую его дрожь. Что-то произойдет, и очень скоро. Он нутром это чувствовал.

— Еще одну ночь… дай мне всего одну ночь, — молил он.

Если до утра смерть не нанесет удара, Кэмпффер уедет в Плоешти. И тогда Ворманн сможет действовать по собственному усмотрению, не оглядываясь на СС. И если снова начнутся проблемы, он уберет отсюда всех своих людей.

Кэмпффер…

Интересно, а чем, собственно, сейчас занят дорогуша Эрих? После обеда его что-то не было видно.

Как только за дочерью задвинулась каменная плита, Куза повернулся к Моласару и обнаружил, что тот уставился на него из темноты своими бездонными черными глазами. Профессор всю ночь ждал этого момента, чтобы задать Моласару интересующие его вопросы, в частности прояснить те противоречия, на которые обратил внимание рыжеволосый незнакомец. Но Моласар появился с его дочерью на руках.

— Почему вы это сделали? — спросил профессор, глядя снизу вверх на Моласара.

Тот молча в упор глядел на него.

— Почему? Я думал, она для вас всего лишь очередной лакомый кусочек!

— Не испытывай моего терпения, калека! — Лицо Моласара побелело еще сильней. — Я не могу спокойно стоять и смотреть, как двое немцев насилуют женщину моей страны, так же как не мог пять столетий назад равнодушно наблюдать, как то же самое делают турки! Поэтому я и стал сподвижником Влада Цепеша! Но сегодня немцы зашли куда дальше турок — они пытались совершить акт насилия в моем собственном доме! — Он вдруг успокоился и довольно ухмыльнулся. — И я получил немало удовольствия, оборвав их никчемные жизни.

— Так же, как получали удовольствие от союза с Владом.

— Ему нравилось сажать людей на кол, и это давало мне превосходную возможность удовлетворять свои желания, оставаясь в то же время в тени. Влад доверял мне. И в конце я был одним из немногих бояр, на кого он мог полностью положиться.

— Я вас не понимаю.

— А никто от тебя этого и не ждет. Ты на это не способен, я выхожу за рамки твоей компетенции.

Куза попытался сосредоточиться и привести в порядок путающиеся мысли. Столько противоречий… все не так, как должно было быть. Но больше всего тревожило сознание того, что безопасностью, а может, и самой жизнью единственной дочери он обязан нежити.

— В любом случае я ваш должник.

Моласар не ответил.

Поколебавшись, Куза все-таки начал исподволь подводить Моласара к тому самому вопросу, который мучил его сильнее всего.

— А существуют ли еще такие, как вы?

— Ты имеешь в виду нежить? Морок? Раньше были. А сейчас — не знаю. После пробуждения я почуял, что никто не желает признавать моего существования, так что за истекшие пять веков люди сумели, видимо, уничтожить всех остальных.

— А остальные тоже боялись креста?

Моласар напрягся:

— У тебя ведь нет его с собой? Предупреждаю, что…

— Нет, он далеко. Но меня удивляет ваш страх. — Куза указал на стены. — Вы окружили себя крестами из латуни и никеля, тысячами крестов, и вдруг прошлой ночью запаниковали при виде крошечного серебряного.

Моласар подошел к ближайшему кресту и оперся на него рукой.

— Здесь заключена небольшая хитрость. Видишь, как высоко расположена крестовина. Настолько высоко, что это практически и не крест вовсе. Такая форма не вызывает у меня отвращения. Я встроил тысячи таких в стены замка, чтобы запутать моих преследователей, когда решил укрыться здесь. Они и предположить не могли, что существо, подобное мне, может скрываться в постройке, где стены усеяны «крестами». Но данная форма креста имеет для меня особое значение. Позже я тебе объясню, в чем дело, если, конечно, ты заслужишь мое доверие.

Куза упорно пытался обнаружить нечто странное в страхе Моласара перед крестом. Однако надежда на это, едва родившись, умерла. И вновь им овладели тяжелые сомнения. Надо хорошенько подумать. Удержать Моласара и выудить у него что-нибудь еще. Нельзя позволить ему уйти. Пока нельзя.

— А кто они такие? Кто вас преследовал?

— Тебе что-нибудь говорит слово «глэкен»?

— Нет.

Моласар подошел ближе.

— Совсем ничего?

— Уверяю вас, никогда прежде не слышал этого слова.

«Почему это для него так важно?» — подумал профессор.

— Тогда, возможно, они больше не существуют, — пробормотал Моласар, обращаясь скорее к самому себе, чем к старику.

— Пожалуйста, объясните, что такое «глэкен»?

— Глэкены — это секта фанатиков, начавшая свою деятельность от имени церкви еще в Средние века. Ее члены насаждали христианство и в самом начале подчинялись только Папе Римскому, но довольно скоро стали сами себе хозяевами. Они стремились проникнуть во все эшелоны власти, подчинить своему влиянию все королевские династии, чтобы в конечном счете завладеть всем миром — единая вера, единая власть.

— Но это невозможно! Я один из крупнейших специалистов в области европейской истории, в частности Восточной Европы, и никогда не слышал о такой секте.

Моласар придвинулся еще ближе и ощерился.

— Ты смеешь уличать меня во лжи в моем собственном доме?! Безумец! Что ты смыслишь в истории! Ты когда-нибудь слышал обо мне или мне подобных, пока я сам не предстал перед тобой? А много ли ты знаешь об истории замка? Ничего! Глэкены — тайное братство. Ни одна королевская семья даже не догадывалась о них, а потом, церковь, если и знала об их существовании, ни за что не признала бы этого!

Куза отвернулся, чтобы не чувствовать смрадного дыхания Моласара, к которому явственно примешивался запах свежей крови.

— А вы как узнали об их существовании?

— Были времена, когда для тех, кого вы называете нежитью, мало что оставалось неизвестным в этом мире. Мы узнали о замыслах глэкенов и решили действовать. — Моласар гордо выпрямился. — На протяжении веков мы противостояли глэкенам. Срывали их планы — они задались целью уничтожить нас всех до единого. Убивали власть имущих, попавших под их влияние.

Он возбужденно заходил по комнате.

— Вначале глэкены даже не были уверены, что мы существуем. Но как только убедились в этом, начали с нами тотальную войну. Один за другим мои братья гибли. И когда я понял, что кольцо вокруг меня сжимается, построил замок и решил сохранить себя в нем, чтобы пережить глэкенов с их планами мирового господства. И похоже, это мне удалось.

— Очень мудро, — согласился профессор. — Вы окружили себя псевдокрестами и впали в спячку. Но все же ответьте мне: почему вы боитесь креста?

— Я не желаю об этом говорить.

— Но вы должны мне сказать! Мессия — Иисус Христос — был ли…

— Нет! — Моласар отшатнулся и, задыхаясь, прислонился к стене.

— Что с вами?

Моласар уставился на Кузу.

— Не будь ты моим соотечественником, я вырвал бы тебе язык!

«Даже само имя Христа приводит его в ужас!» — подумал Куза.

— Но я никогда…

— Не произноси больше этих имен, если тебе дорога моя помощь!

— Но это всего лишь слова.

— НИКОГДА! — Моласар уже овладел собой. — Я тебя предупредил. Никогда, или твой труп ляжет в подвале рядом с телами немцев.

У профессора голова пошла кругом. Необходимо что-то предпринять.

— А что вы можете сказать об этих словах: «Йитгадаль веитгадаш шемей раба беальма дивера хиреутеи, вейямлих…»

— Это еще что за абракадабра? — спросил Моласар. — Какое-нибудь заклинание? Или молитва? Пытаешься от меня избавиться? — Он подошел ближе. — Уж не переметнулся ли ты к немцам?

— Нет, — только и смог произнести профессор дрогнувшим голосом.

В голове у него зашумело, и он судорожно вцепился в ручки коляски. Казалось, комната перевернулась вверх дном и земля уходит из-под ног. Это был сущий кошмар! Чудовище боялось креста, приходило в бешенство при одном лишь упоминании Христа, а древние иудейские молитвы за упокой души, произнесенные на иврите, для него пустой набор слов. Непостижимо! И все же это так.

Моласар тем временем продолжал говорить, не обращая никакого внимания на вихрь чувств, захвативших профессора. Куза попытался вникнуть в смысл его слов. Это очень важно для спасения Магды и его самого.

— Мои силы растут не по дням, а по часам. Они вливаются в меня. Очень скоро — самое большее через две ночи — я смогу очистить замок от чужеземцев.

Куза мучительно размышлял: силы… через две ночи… очистить замок. Но в голове у него вертелось совсем другое: «Йитгадаль веитгадаш шемей», — и это мешало слушать Моласара.

Вдруг у входа в башню раздался громкий топот, кто-то бежал вверх по лестнице, а со двора доносились испуганные гневные крики. Лампочка на потолке мигнула, и свет стал слабее — это означало, что замок полностью освещен.

Моласар осклабился в волчьем оскале:

— Похоже, они нашли мертвецов.

— И сейчас появятся здесь и обвинят меня в этом, — добавил Куза, выведенный из ступора охватившей его тревогой.

— Ты ведь умный, — сказал Моласар, шагнув к стене и толкнув привычным жестом каменную плиту, которая легко повернулась. — Вот и воспользуйся этим умом.

Куза беспомощно смотрел, как Моласар растворяется в темноте открывшегося прохода, жалея, что не может последовать за ним. Как только проход закрылся, профессор развернул кресло к столу и склонился над «Аль Азифом», сделав вид, будто поглощен чтением, ожидая и дрожа от страха.

В комнату ворвался Кэмпффер.

— Ты, жид! — заорал он, с угрожающим видом тыча пальцем в лицо профессора и размашистым шагом направляясь к столу. — Ничего у тебя не вышло, жид! Я так и знал!

Куза с недоумением смотрел на майора. Сказать было нечего. И не было сил. Он чувствовал себя несчастным, больным и разбитым не только физически, но и душевно. Болела каждая косточка, каждый сустав, каждая мышца. Он все еще не мог прийти в себя после разговора с Моласаром. Мозг отказывался работать. Во рту пересохло, но он не решался прикоснуться к воде, потому что при одном только виде Кэмпффера сразу заныл мочевой пузырь.

Нет, такие стрессы не для него. Он педагог, ученый, человек умственного труда. Он не знает, как вести себя с этим наглым щеголем, от которого теперь зависит его жизнь. С какой радостью Куза нанес бы ответный удар, но не смел об этом даже мечтать. Так стоит ли за такую жизнь бороться?

Сколько еще он сможет выдержать?

Но у него есть Магда. И нельзя лишать ее даже самой маленькой надежды.

Две ночи… Моласар сказал, что у него будет достаточно сил через две ночи. Сорок восемь часов. «Смогу ли я продержаться так долго?» — спрашивал себя Куза. Но он должен продержаться до субботнего вечера. Вечер субботы… Шаббат закончится… хотя что теперь значит для него Шаббат? Да и все остальное тоже?

— Ты меня слышишь, жид? — Голос майора сорвался на визг.

— Да он понятия не имеет, о чем вы толкуете, — раздался еще один голос.

В комнату вошел капитан. Было в этом человеке что-то порядочное, какое-то благородство. И Куза это чувствовал. Качества, никак не присущие офицеру германской армии.

— Ничего, скоро узнает! — Очутившись у стола, майор склонился к старику так низко, что его физиономия «истинного арийца» оказалась всего в нескольких дюймах от лица профессора.

— Что случилось, майор? — спросил Куза, изображая недоумение и стараясь ничем не выдать своего страха. — Что я такого сделал?

— Ничего ты не сделал, жид! В этом-то все и дело! Две ночи торчишь тут со своими паршивыми книгами и морочишь нам голову, будто благодаря тебе прекратились убийства. Но сегодня…

— Но я никогда… — начал было Куза, однако майор не дал ему продолжить и грохнул кулаком по столу.

— Молчать! Сегодня еще двоих моих людей нашли в подвале с разорванным горлом.

Перед мысленным взором профессора предстали два трупа. Он уже прежде видел убитых с вырванными глотками и радовался в душе: эти двое пытались изнасиловать его дочь и заслужили подобную участь. Даже страшнее. Хорошо, что Моласар выпил их кровь.

Но теперь и сам он в опасности. Майор в бешенстве. Нужно что-то срочно придумать, иначе вряд ли он доживет до субботнего вечера.

— Теперь ясно: в том, что две ночи прошли спокойно, твоей заслуги нет. Я не вижу никакой связи между твоим пребыванием здесь и двумя сутками без смертей — для тебя это просто счастливое стечение обстоятельств! Но ты пытался убедить нас в обратном. Что же, это лишний раз подтверждает истину, которой нас учили в Германии: никогда не доверяй жиду!

— Я не приписывал эту заслугу себе.

— Ты пытаешься задержать меня здесь, жид! — прищурившись, прошипел Кэмпффер. — Делаешь все возможное, чтобы помешать мне выполнить мою миссию в Плоешти, да?

Куза растерялся от такого оборота дела. Этот человек безумен… Безумен не меньше, чем сам Абдул аль-Хазред, написавший «Аль Азиф», книгу, которая лежит сейчас перед ним.

И тут профессору в голову пришла блестящая мысль.

— Но послушайте, майор! Я наконец нашел кое-что в одной из книг!

Услышав это, Ворманн шагнул вперед.

— Нашли? И что же вы нашли?

— Ничего он не нашел! — прорычал Кэмпффер. — Еще одна жидовская уловка, чтобы продлить себе жизнь!

«Вы совершенно правы, майор!» — подумал Куза.

— Господи, дайте же ему сказать! — гаркнул Ворманн и повернулся к профессору: — Так что вы нашли? Покажите мне.

Куза указал на «Аль Азиф», написанную арабской вязью. Книга датировалась восьмым веком, и в ней не было ни слова ни о замке, ни о Румынии вообще. Но профессор надеялся, что немцы никогда об этом не узнают.

Взглянув на рукопись, Ворманн с сомнением вскинул бровь:

— Я не понимаю эти каракули.

— Да врет он все! — не унимался Кэмпффер.

— Эта книга не лжет, майор, — тихо произнес Куза. Он на секунду замолчал, молясь про себя, чтобы немцы не отличили турецкий язык от арабского, затем вдохновенно продолжил: — Она написана турком, который вторгся сюда вместе с Мухаммедом Вторым. Автор пишет, что существовала маленькая крепость — описываемые им кресты не оставляют сомнений, что речь идет именно об этом замке, — которой владел боярин из древнего валашского рода. Призрак хозяина позволяет ночевать в замке только местным жителям, а ежели чужеземцы или завоеватели осмелятся войти в ворота его бывшего жилища, он убивает по одному из них каждую ночь. Вы понимаете? То, что происходит с вами сейчас, происходило и с турецкими солдатами пять столетий назад!

Куза замолчал и внимательно посмотрел на офицеров. Он сам изумился, насколько складную сказку сумел сочинить, используя свои собственные познания об истории края и сведения, полученные от Моласара. Конечно, не все в его рассказе было ладно, но немцы вряд ли это заметили.

— Чушь собачья! — фыркнул Кэмпффер.

— Не уверен! — вмешался Ворманн. — Сами подумайте: в те времена турки постоянно наведывались в эти места. И подсчитайте трупы: с учетом сегодняшних, начиная с двадцать второго апреля, то есть с момента моего прибытия, как раз получается по покойнику в день.

— И все равно… — Кэмпффер не закончил фразы, его уверенность таяла на глазах, и он с сомнением смотрел на профессора. — Значит, мы не первые?..

— Нет. Во всяком случае, если учесть то, что здесь написано. — Куза кивнул на книгу.

Сработала! Самая чудовищная ложь, какую только можно себе представить, к тому же сочиненная на ходу, сработала! Немцы не знали, чему верить! Ему хотелось смеяться.

— И как же они решили проблему? — спросил Ворманн.

— Ушли.

Наступила долгая пауза.

Наконец Ворманн повернулся к Кэмпфферу:

— Я вам это твержу вот уже…

— Мы не можем уйти! — завизжал Кэмпффер, он был на грани истерики. — По крайней мере, до воскресенья. — Тут он повернулся к профессору: — И если к этому времени ты не найдешь решения, жид, я прослежу за тем, чтобы ты вместе со своей дочерью сопровождал меня в Плоешти.

— Зачем?

— Там узнаешь. — Кэмпффер секунду поколебался, потом продолжил: — Впрочем, нет, скажу прямо сейчас. Пусть это будет для тебя дополнительным стимулом. Ты, надеюсь, слышал об Освенциме, Бухенвальде?

У Кузы перехватило дыхание.

— Лагеря смерти!

— Мы предпочитаем называть их центрами переселения. А в Румынии их до сих пор нет. И моя задача как раз и состоит в том, чтобы исправить эту оплошность. Такие, как ты, плюс цыгане и масоны, а также прочий человеческий мусор пройдут обработку в центре, который я построю в Плоешти. Но если ты окажешься мне полезен, я, пожалуй, отсрочу твой визит в этот лагерь, и, может быть, ты даже умрешь своей смертью. А попробуешь задержать меня здесь, тогда вместе с дочерью удостоишься чести быть нашим первым клиентом.

Куза беспомощно обмяк в коляске. Он шевелил губами, но не мог издать ни единого звука. Услышанное потрясло его до глубины души. Не может такого быть! Однако зловещий блеск в глазах Кэмпффера говорил о том, что это чистая правда.

— Зверь! — только и мог произнести профессор.

Кэмпффер расплылся в улыбке:

— Как ни странно, но в устах еврея это слово не является для меня оскорбительным, а только доказывает, что я успешно справляюсь со своими обязанностями. — Майор направился к выходу и уже у самых дверей обернулся. — Так что проштудируй как следует свои книги, жид. Потрудись для меня хорошенько. Найди ответ. От этого зависит жизнь не только твоя, но и твоей дочери тоже.

Он повернулся на каблуках и вышел.

Куза умоляюще посмотрел на Ворманна:

— Капитан…

— Я не в силах что-либо сделать, господин профессор, — едва слышно ответил он с нотками сожаления в голосе. — Единственное, что я могу вам посоветовать, — это продолжить работу с книгами. Вам удалось найти упоминание о замке, значит, есть шанс откопать еще что-нибудь. И пусть ваша дочь найдет убежище более надежное, чем корчма… Может быть, где-нибудь в горах…

Профессор не мог признаться капитану, что он соврал, что замок не упоминается в книгах и что вообще нет никакой надежды найти упоминание о нем. А насчет Магды…

— Моя дочь очень упряма. Она останется в корчме.

— Так я и думал. Но мне нечего добавить к сказанному. Я бессилен что-либо сделать и уже не контролирую обстановку в крепости. — Ворманн поморщился, как от зубной боли. — Если вообще когда-нибудь ее контролировал. Доброй ночи.

— Подождите! — Куза с трудом извлек из кармана крестик. — Возьмите его. Он больше не нужен.

Крепко зажав в кулаке крестик, Ворманн пристально посмотрел в глаза старику. Потом повернулся и вышел.

У Кузы начался приступ депрессии. Положение казалось безвыходным. Если Моласар перестанет убивать немцев, Кэмпффер благополучно отбудет в Плоешти и начнет массовое истребление румынских евреев. Если же убийства не прекратятся, Кэмпффер не оставит от замка камня на камне и увезет их с Магдой в Плоешти, где они станут первыми жертвами. Он представил, что будет с Магдой, когда она попадет эсэсовцам в руки, и вспомнил старое изречение: бывает судьба страшнее смерти.

И все-таки должен быть выход. Дело не только в нем или в Магде. На карту поставлены сотни жизней, возможно, миллионы. Должен быть способ остановить Кэмпффера! Нужно ему помешать. Кажется, ему необходимо быть в Плоешти не позднее понедельника… Потеряет ли он свой пост, если задержится? Если да, то все обреченные получат отсрочку…

А что, если Кэмпффер никогда не покинет замка? Что, если с ним произойдет несчастье? Как? Как остановить его?

Профессор заплакал от собственного бессилия. Он всего лишь старый калека, к тому же еврей, а вокруг только немцы. Ему нужна помощь. Нужен ответ. И немедленно. Профессор опустил голову.

Господи, помоги рабу Твоему найти ответ во имя спасения других Твоих рабов. Научи, как помочь им. Укажи путь к их спасению.

Беззвучная молитва прервалась, профессор впал в глубокое отчаяние. Что толку молиться? Сколько тысяч погибших от рук нацистов вот так же обращались к Богу, моля о помощи. Где они теперь? В мире ином. И где окажется он, если будет ждать ответа от Бога? Там же, где они. А Магду ждет еще худшая участь.

Он неподвижно сидел, охваченный отчаянием.

Но все же еще оставался Моласар.

Замок

Пятница, 2 мая

07 ч 32 мин

Магда ждала у ворот замка, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Несмотря на ясное солнечное утро, ей было холодно. Леденящее душу ощущение зла выплеснулось за стены замка и, казалось, начало заполнять перевал. Ночью оно преследовало Магду почти до самой воды, а сейчас, утром, нахлынуло, едва она ступила на мост.

Высокие деревянные ворота были распахнуты настежь и открывали короткий арочный проход, напоминавший туннель. Магда переводила взгляд от входа в башню, откуда должен был появиться отец, на открытый вход в подвал, расположенный прямо напротив главных ворот. Там группа солдат разбирала стену. Если вчера они работали не спеша, почти лениво, то сегодня двигались очень быстро, как-то судорожно. Как сумасшедшие, насмерть перепуганные сумасшедшие.

Почему они не уйдут отсюда, думала девушка. Она никак не могла понять, что заставляет их оставаться здесь день за днем, каждую ночь теряя людей. Это казалось совершенно бессмысленным.

Магда сильно тревожилась за отца. Что они сделали с ним, обнаружив тела несостоявшихся насильников? На подходе к мосту ей вдруг пришла в голову ужасная мысль — а вдруг они его расстреляли? Но страх рассеялся, когда часовой у ворот на ее просьбу увидеть отца согласно кивнул и быстро пошел к башне. И вот теперь, когда она немного успокоилась, в голову полезли разные мысли.

Утром Магда проснулась от тупой боли в колене и голодного писка птенцов за окном. Она лежала в постели, одетая и укрытая покрывалом. Прошлой ночью она была совершенно беззащитна, и Гленн мог легко воспользоваться ее состоянием. Но он не сделал этого, хотя понимал, что девушка сама хочет близости.

Магда вся внутренне сжалась, вспомнив вчерашнее, изумленная собственным бесстыдством. К счастью, Гленн оттолкнул ее… нет, не оттолкнул — просто заколебался. Размышляя об этом, она и радовалась, и огорчалась. Хорошо, что он ничего себе не позволил, но слишком уж легко преодолел соблазн. И ей обидно. Но почему? Она никогда не считала себя сексапильной. Однако сейчас где-то в дальних уголках мозга копошилась гнусная мыслишка, что как женщине ей, видимо, чего-то недостает.

А может быть, она тут ни при чем. Может, Гленн голубой и его больше привлекают мужчины! Впрочем, Магда хорошо понимала, что это не так. При одном лишь воспоминании об их единственном поцелуе ее бросало в жар.

И все равно он отверг ее. А если бы не отверг? Как смогла бы она сегодня смотреть ему в глаза? Униженная сознанием собственной распущенности, Магда избегала его, лишая таким образом себя удовольствия общения с ним. А она так этого жаждала!

Прошлой ночью на нее явно что-то нашло. Такое никогда больше не повторится. Просто она очень устала и физически, и морально. Нападение эсэсовцев, встреча с Моласаром, грубость отца — было от чего помутиться рассудку. Это не она, Магда Куза, лежала прошлой ночью с Гленном в постели, а кто-то другой, совершенно ей незнакомый. Нет, ничего подобного она впредь не допустит.

Как хотелось ей постучаться к нему, когда утром, прихрамывая от боли в колене, она проходила мимо его комнаты, поблагодарить за помощь, извиниться за свое поведение. Но в комнате было тихо, Гленн, видимо, еще спал, и Магда не стала его будить.

Девушка пошла прямо в замок. Она хотела убедиться, что с отцом все в порядке, но еще больше — высказать свою обиду. Пусть знает, что он не имел права так ее оскорбить и что теперь она, возможно, воспользуется его советом и покинет перевал. Последнее, конечно, было пустой угрозой, но ей хотелось причинить ему ответную боль, заставить понять свою ошибку и хотя бы извиниться. Девушка тщательно все продумала, что именно скажет, каким тоном, и была готова к разговору.

Наконец она увидела, как немец катит коляску отца. Стоило ей увидеть его, как обида и боль исчезли бесследно. Вид у него был ужасный. Казалось, он состарился лет на двадцать и выглядел еще более слабым, если вообще это было возможно.

На его долю выпали нечеловеческие страдания. Противостоять своим соотечественникам, своей болезни, а теперь еще и немецкой армии. Не может же она пополнить ряды его противников. Солдат оказался вежливее того, что привозил отца накануне. Он довез отца до Магды, передал ей коляску и лишь тогда ушел. Девушка молча повезла отца через мост. Но не прошли они и двенадцати футов, как отец поднял руку.

— Остановись, Магда.

— Что случилось?

Девушке не хотелось задерживаться, здесь еще ощущалось исходящее от замка зло. Но отец, казалось, этого не замечал.

— Я глаз не сомкнул нынче ночью.

— Они не давали тебе спать? — Девушка опустилась перед отцом на корточки. Ей хотелось его защитить, как защищает мать своего ребенка. В сердце не осталось места для обиды. — Они причинили тебе боль?

Отец посмотрел на нее полным страдания взглядом.

— Нет, они не тронули меня, но причинили другую боль.

— Каким образом?

Куза перешел на цыганский диалект, которым оба хорошо владели.

— Слушай меня внимательно, Магда. Эсэсовцы здесь лишь проездом. Они направляются в Плоешти, чтобы создать там лагерь смерти для нашего народа. Так сказал майор.

Магде стало дурно.

— Ох, только не это! Не может быть! Правительство никогда не позволит немцам прийти и…

— Они уже пришли! И строят укрепления вокруг нефтеперерабатывающих заводов в Плоешти, обучают румынских солдат. Так почему бы им не обучить тех же солдат уничтожать евреев? Насколько я понял, майор большой специалист в этом деле. И очень любит свою работу. Из него выйдет прекрасный учитель. Это я могу сказать совершенно определенно.

Не может быть! Она и в Моласара не верила. Конечно, в Бухаресте ходили слухи о лагерях смерти, о творящихся там ужасах, о бесчисленных смертях, которым вначале никто не верил. Но все новые и новые факты заставили поверить даже самых скептически настроенных евреев. Не верили только богачи, им ведь ничто не грозило. Поверить в подобное не отвечало их интересам. К тому же было невыгодно.

— Трудно найти для лагеря смерти место лучшее, чем Плоешти, — продолжал отец безжизненным голосом. — Там легко нас собрать. А если противник решит нанести по нефтехранилищам бомбовый удар, то вспыхнувший пожар сделает за нацистов всю работу. Впрочем, именно это соображение может предотвратить бомбежку, правда, я сильно в этом сомневаюсь.

Он помолчал, подумал с минуту.

— Кэмпффера нужно остановить.

Магда поднялась, поморщившись от боли в колене.

— Уж не собираешься ли ты взять эту миссию на себя? Они тебя тут же убьют, ты и пальцем не успеешь пошевелить!

— Я должен найти способ. Речь теперь идет не только о твоей жизни — о жизни тысяч людей. И их жизни зависят от Кэмпффера.

— Не будет его, пришлют другого!

— Да. Но на это понадобится время, а любая отсрочка пойдет нам на пользу. Может быть, за это время Россия нападет на Германию или наоборот. Рано или поздно два таких бешеных пса, как Гитлер и Сталин, вцепятся друг другу в глотки. Это неизбежно. И в новой войне, может быть, забудут о создании лагеря в Плоешти.

— Но каким образом можно майору помешать? — Она должна заставить отца мыслить логически, понять все безумие этой затеи.

— С помощью Моласара.

Магда ушам своим не поверила.

— Нет, папа, только не это!

Отец жестом остановил ее.

— Погоди, ты не дослушала. Моласар предложил мне стать союзником в борьбе с немцами. Не понимаю, какая ему от меня польза, но сегодня ночью надеюсь узнать и в свою очередь попрошу Моласара заняться Кэмпффером.

— Но нельзя заключать сделку с чудовищем! Где гарантия, что потом он не убьет и тебя?

— Мне не дорога моя жизнь. На карту поставлено гораздо большее. Кроме того, у Моласара есть какой-то свой кодекс чести. Пожалуй, ты судишь о нем слишком сурово. Как женщина, а не как ученый. Моласар — продукт своей эпохи, а то были кровавые времена. К тому же ему присуще чувство национальной гордости, и само присутствие немцев здесь, в замке, претит ему. Этим я и собираюсь воспользоваться. Он считает нас своими соплеменниками-валахами и расположен к нам. Разве не спас он тебя от немцев, на которых ты налетела прошлой ночью? А ведь он легко мог сделать тебя третьей жертвой. В общем, надо попытаться. У нас просто нет выбора.

Магда молча стояла перед ним, стараясь найти еще какой-нибудь вариант, но ничего не могла придумать. То, что предлагает отец, отвратительно, но вселяет хоть какую-то надежду. Может быть, она и впрямь несправедлива к Моласару? Возможно, он стал таким потому, что сильно отличается от них? И воплотил в себе не просто зло, а какие-то более значительные силы? Вот Кэмпффер, тот истинное воплощение зла! Разве не так? Магда мучительно искала ответ и не находила.

— Все это мне не нравится, папа, — только и могла сказать девушка.

— И не надо. Никто не обещал нам легкого решения — вообще никакого решения, уж если быть точным. — Куза не смог подавить зевок. — А теперь я хочу вернуться к себе. Выспаться перед ночным разговором. Набраться сил, чтобы заключить сделку с Моласаром.

— С дьяволом, — прошептала Магда. Никогда еще ей не было так страшно.

— Нет, дорогая. Дьявол носит черный мундир, имеет серебряный череп вместо кокарды на фуражке и называет себя штурмбаннфюрером.

Замок

Пятница, 2 мая

21 ч 37 мин

Капитан Ворманн сел к мольберту с благим намерением закрасить тень, похожую на удавленника. Но теперь, держа палитру в одной руке и тюбик краски в другой, он вдруг обнаружил, что желание это пропало. Пускай остается как есть. Не имеет значения. Все равно он оставит картину здесь, чтобы ничто не напоминало об этих местах, когда он уедет. Если, конечно, удастся уехать.

Из окна он видел, что в замке горят все лампы, часовые ходят парами, вооруженные до зубов, готовые стрелять при малейшем шорохе. Пистолет же самого Ворманна лежал в кобуре на кровати, напрочь забытый.

У капитана была собственная теория относительно замка. Не то чтобы он очень уж верил в нее, и все же она единственная хоть как-то объясняла происходящее и тайну самого замка. Замок живой, решил капитан. Поэтому никто ни разу не видел убийцу, его невозможно было ни выследить, ни обнаружить его убежище, несмотря на разобранные стены. Замок сам убивал людей.

Правда, эта теория не объясняла одного факта. Причем основного. Когда они прибыли сюда, замок не казался таким зловещим. Во всяком случае, это не чувствовалось. Конечно, здесь не гнездились птицы, но в остальном все было в порядке, пока не взломали стену подвала. И вот тогда началось. Замок превратился в кровожадное чудовище.

Никто так и не исследовал до конца нижний подвал. Не было тому причин. Когда наверху убили солдата, в подвале находились часовые, но они не заметили, чтобы кто-то прошел через пролом в полу. Может быть, все же надо было обследовать подземелье? Может быть, в этих пещерах скрыто сердце замка? И именно там следует искать? Впрочем, нет. На это, пожалуй, уйдет целая вечность. Пещеры могут тянуться на многие мили, и, честно говоря, никто не рвался туда. Там царила вечная ночь. А ночь стала злейшим врагом. Только трупы могли спокойно там находиться.

Трупы… В запачканных сапогах, под смятыми простынями. Они приходили на память в самые неподходящие моменты, как сейчас, например, и не давали покоя. Весь день с момента, когда последних двух солдат уложили рядом с остальными покойниками, эти грязные сапоги вызывали ужас и сумятицу в мыслях.

Грязные, заляпанные сапоги… Почему они так тревожат его?

Ворманн продолжал смотреть на полотно и не двигался.

Корчма

Суббота, 3 мая

10 ч 20 мин

Счастье.

Вот что это такое. Магда никогда не думала, что это так прекрасно — проснуться в объятиях любимого. Испытать чувство умиротворенности и безопасности. И потому что рядом с ней Гленн, наступивший день обещал быть радостным.

Гленн лежал на боку, к ней лицом. Он все еще спал, и, хотя Магде не хотелось его будить, она не могла удержаться, чтобы не прикоснуться к нему. Девушка нежно провела рукой по его плечу, пробежала пальцем по шраму на груди, легонько взъерошила волосы. Потом прижалась к нему. Под одеялом было так тепло и уютно и так приятно оттого, что они лежали, тесно прижавшись друг к другу. В Магде постепенно разгорался огонь желания. Хоть бы Гленн поскорей проснулся!

В ожидании девушка изучала его лицо. Ей еще так много предстоит узнать об этом человеке. Откуда все-таки он родом? Как прошло его детство? Почему он здесь? Почему возит с собой этот меч? И почему сам он такой чудесный? Она почувствовала себя маленькой школьницей и сама себе удивлялась. Никогда в жизни она не была так счастлива.

Ей хотелось, чтобы отец познакомился с ним поближе. Они должны хорошо поладить. Неизвестно только, как отец отреагирует на их отношения. Гленн не еврей… Она не знала, кто он, но уж точно не еврей. Не то чтобы для нее это имело какое-то значение, но отец всегда проявлял щепетильность в этом вопросе.

Отец…

Внезапно чувство стыда охватило Магду и погасило разгоравшуюся страсть. Пока она наслаждалась в объятиях Гленна, упиваясь экстазом, отец сидел в одиночестве в холодных каменных стенах, окруженный дьяволами в человеческом обличье, ожидая встречи с существом из преисподней. Как же могла она не испытать стыда?

С другой стороны, разве она не имеет права на каплю счастья? Она ведь не бросила отца. Она по-прежнему в корчме. Он прогнал ее из замка прошлой ночью, а днем вообще отказался покинуть крепость. А согласись он отправиться в корчму, она не оказалась бы в комнате Гленна и они не были бы сейчас вместе.

Странная штука — жизнь!

Но ни вчерашний день, ни нынешняя ночь ничего не изменили в судьбе ее и отца. Изменилась лишь она сама. Как и накануне, как и третьего дня, они с отцом во власти немцев. Они по-прежнему евреи. А немцы — по-прежнему нацисты.

Магда выскользнула из теплой постели, прихватив простыню, и, когда подошла к окну, обернула ее вокруг себя. Да, многое в ней изменилось, рухнули многие запреты, как отпадают куски земли с бронзовых артефактов, найденных при раскопках, но все-таки она по-прежнему была не в состоянии стоять средь бела дня голой у окна.

Замок — она почувствовала его присутствие еще до того, как подошла к окну. За ночь исходящее от него зло достигло деревни, как будто сам Моласар пришел сюда за ней. Замок возвышался над ущельем, серый камень под серым, хмурым небом, окутанный постепенно рассеивающимся туманом. На стенах ходили часовые, центральные ворота были открыты настежь. И кто-то или что-то двигалось по мосту к корчме. Магда прищурилась, пытаясь разглядеть, что это такое.

Инвалидная коляска. А в ней отец. Но его никто не вез. Он ехал сам. Быстрыми сильными ритмичными движениями он вращал ручки колес, и коляска довольно быстро катилась по мосту.

Совершенно невероятно, и все же глаза ее не обманывали. Отец ехал прямо к корчме!

Разбудив Гленна, Магда заметалась по комнате, собирая разбросанные вещи и одеваясь на ходу. Гленн мгновенно вскочил, подшучивая над ее растерянностью, стал вместе с ней отыскивать различные предметы туалета. Магде же было не до смеха. Кое-как приведя себя в порядок, она стремглав вылетела из комнаты, чтобы встретить отца внизу.

— Ты готов?

Куза даже не удивился. С того самого момента, как погасли последние солнечные лучи, он с нетерпением ждал появления Моласара. При звуке этого наводящего ужас голоса профессор поднялся с инвалидной коляски преисполненный благодарности за то, что в состоянии был это сделать. Весь день он только и ждал захода солнца, проклиная небесное светило за медлительность.

И вот срок настал. Сегодняшняя ночь будет его ночью, только его. Куза ждал ее. Она принадлежала ему. Никто не сможет лишить его этой ночи.

— Готов! — бодро ответил профессор, поворачиваясь к Моласару, оказавшемуся уже рядом и едва различимому при слабом пламени свечи, горевшей на столе. Лампочку на потолке Куза вывернул. При свечах он почему-то чувствовал себя гораздо лучше, чем при электрическом освещении. Более уютно. К тому же в полумраке он больше ощущал свое единство с Моласаром. — Благодаря вам я теперь в состоянии оказать помощь.

Моласар невозмутимо посмотрел на него.

— Твою болезнь вылечить легко. Будь я тогда сильней, излечил бы тебя мгновенно, а так на это ушла вся ночь.

— Но врачи не смогли бы этого сделать за всю свою жизнь! За несколько жизней!

— Ерунда! — отмахнулся Моласар. — Я обладаю силой убивать, но и могуществом исцелять. Во всем существует равновесие. Всегда.

Куза подумал, что Моласар сегодня пребывает в не свойственном ему философском настроении, однако сам профессор этой ночью был совершенно не расположен философствовать.

— И что же мы теперь будем делать?

— Ждать, — ответил Моласар. — Еще не все готово.

— Ну а потом? Что потом? — Куза с трудом сдерживал нетерпение.

Моласар приблизился к окну и долго молча смотрел на горные вершины. Наконец, прервав затянувшееся молчание, тихо начал:

— Сегодня я собираюсь доверить тебе источник моей власти. Вынесешь его из замка, найдешь в горах потайное место и спрячешь там. Смотри только, чтобы никто не отнял его у тебя.

Куза был сражен.

— Источник вашей власти? — Он судорожно рылся в памяти. — Но я никогда не слышал, чтобы нежить обладала чем-либо подобным!

— Потому что мы не хотели, чтобы кто-то об этом узнал, — пояснил Моласар, повернувшись к профессору. — Он — источник моей власти, но в то же время и самое слабое место в моей защите. Он позволяет мне существовать, но, попав не в те руки, может стать причиной моей гибели. Поэтому я всегда держу его поблизости, чтобы оберегать.

— Но что это? И где…

— Талисман, спрятанный в глубине подземелья. Ведь я собираюсь покинуть замок, но не могу оставить его здесь без присмотра или взять с собой в Германию. Поэтому я вынужден отдать его на сохранение тому, кто заслужил мое доверие.

Он подошел ближе.

Кузу бросило в дрожь под пристальным взглядом чудовища, но усилием воли он заставил себя не отводить глаз.

— Вы можете полностью довериться мне. Я найду такое место, где никто не сможет его отыскать. Клянусь!

— А ты сумеешь? — Моласар подошел еще ближе. Пламя свечи падало на его бледное лицо. — Ведь это будет самое важное задание, которое ты когда-либо получал.

— Я смогу. Теперь смогу, — сказал Куза, сжав кулаки, в которых ощущал не боль, а силу. — Никто не отнимет его у меня.

— Да и вряд ли кто-нибудь попытается. К тому же никто из ныне живущих не знает, как им воспользоваться против меня. Талисман сделан из золота и серебра, и если кто-нибудь найдет его и расплавит…

Куза заколебался.

— Знаете, ничто нельзя прятать вечно…

— А вечно и не нужно. Лишь до того момента, как я покончу с воеводой Гитлером и его свитой. Талисман должен быть в сохранности до моего возвращения. А уж потом я снова сам о нем позабочусь.

— Он будет цел! — Уверенность вновь вернулась к профессору. На несколько дней он может спрятать в этих горах все, что угодно. — Он будет дожидаться вашего возвращения. Гитлер умрет — какой это будет счастливый день! Свобода Румынии, свобода евреям. А для меня — оправдание!

— Оправдание?

— Моя дочь… Она считает, что я не должен вам доверять.

— Не очень-то мудро обсуждать наши дела с кем бы то ни было, даже с дочерью, — прищурившись, произнес Моласар.

— Она жаждет уничтожения Гитлера, как и я. Просто не может поверить в вашу искренность. К тому же на нее оказывает влияние один человек, боюсь, он стал ее любовником.

— Что еще за человек?

Кузе показалось, что Моласар вздрогнул, а его и без того бледное лицо стало еще белей.

— Я мало что о нем знаю. Его зовут Гленн, и он явно интересуется замком. Но что касается…

Внезапно Куза почувствовал, как полетел вперед, а потом вверх. В мгновение ока Моласар схватил его за пиджак и буквально оторвал от земли.

— Как он выглядит? — сквозь зубы прошипел боярин.

— Он… Он высокого роста! — пробормотал Куза, до смерти перепуганный невероятной силой ледяных рук, вцепившихся в него всего лишь в нескольких дюймах от шеи, и близостью длинных желтых клыков. — Почти такой же высокий, как вы, и…

— Волосы! Какие у него волосы?!

— Рыжие!

Резким движением Моласар отшвырнул старика так, что тот пролетел через всю комнату и с грохотом шлепнулся на пол. Из глотки Моласара вырвалось слово, и Куза сумел разобрать, несмотря на искаженный от ярости голос:

— Глэкен!

Куза прислонился к стене и замер на несколько секунд, а когда пришел в себя, к своему великому удивлению, заметил на лице Моласара страх.

«Глэкен? — думал Куза, боясь пошевелиться и произнести хоть слово. — Разве это не название тайного братства, о котором рассказал Моласар две ночи назад? Фанатики, которые преследуют его? Те самые, от которых он спрятался в замке?»

Профессор молча следил за Моласаром. Тот подошел к окну и с непонятным выражением лица уставился на лежавшую внизу деревню. Наконец он повернулся к Кузе. Губы его были сжаты в узкую полоску.

— Как давно он здесь?

— Три дня, приехал в среду вечером, — ответил Куза и не удержался от вопроса: — Что-нибудь не так?

Моласар ответил не сразу. Он мерил шагами комнату в темноте, там, куда не доставал свет, — три шага туда, три шага обратно, — глубоко погруженный в свои мысли. Наконец он остановился.

— Значит, братство глэкенов все еще существует, — произнес он глухим голосом. — Я должен был догадаться! Они всегда добивались своего, их желание завладеть миром слишком сильно, чтобы они могли вымереть! Эти нацисты, о которых ты толковал… этот Гитлер… теперь все становится понятным. Ну конечно!

Куза понял, что может встать без опаски.

— Что становится понятным?

— Глэкены всегда предпочитали действовать скрытно, прячась за спинами других, что позволяло им оставаться в тени и не показывать своих истинных намерений.

Моласар потряс своими огромными кулаками.

— Теперь я понимаю. Воевода Гитлер и его приспешники — всего лишь прикрытие для глэкенов. Какой же я дурак! Ведь должен был сразу понять, в чем дело, когда ты рассказал мне о лагерях смерти! И изогнутый крест, который нацисты везде рисуют, — это же очевидно! Глэкены были когда-то церковным воинством!

— Но Гленн…

— Один из них! Причем не марионетка, как нацисты, нет, он из Малого круга. Настоящий член братства глэкенов — один из элитных убийц!

У Кузы перехватило дыхание.

— Но почему вы так думаете?

— Все убийцы из секты глэкенов выглядят одинаково: голубые глаза, оливковая кожа, рыжие волосы. И они владеют всеми способами убийства, включая и уничтожение нежити. Этот Гленн сделает все, чтобы я никогда не покинул замка!

Куза прислонился к стене. У него подкосились ноги при мысли, что Магда в объятиях человека, представляющего силу, стоящую за Гитлером. В это невозможно поверить! И в то же время все вроде бы сходится. В этом-то и весь ужас — все сходится! Немудрено, что Гленн так огорчился, когда узнал, что Куза собирается помочь Моласару сокрушить Гитлера, и хотел заставить профессора усомниться в словах Моласара. Недаром он, Куза, сразу же возненавидел рыжеволосого. Чудовищем был не Моласар — чудовищем был Гленн! А ведь сейчас Магда наверняка с ним! Необходимо что-то срочно предпринять!

Куза выпрямился и посмотрел на Моласара. Он не мог позволить себе впасть в панику. Но, прежде чем на что-то решиться, нужно получить ответ на некоторые вопросы.

— Каким образом он может вам помешать?

— Он знает способы… способы борьбы с подобными мне, выработанные его сектой на протяжении столетий. Он — единственный — сумеет использовать мой талисман против меня. И если завладеет им, уничтожит меня!

— Уничтожит вас…

Куза замер.

Гленн мог все разрушить. Если он уничтожит Моласара, значит, будут еще лагеря смерти, армии Гитлера завоюют еще земли… а евреев истребят как нацию.

— Его необходимо убрать, — продолжал Моласар. — Я не могу рисковать, не могу оставить здесь источник моей власти, пока глэкен находится рядом.

— Так уберите его! — воскликнул Куза. — Убейте, как убили других!

Моласар покачал головой.

— Я еще недостаточно силен, чтобы противостоять ему. Во всяком случае, не за стенами замка. В замке я сильней. Если бы его можно было завлечь сюда, я позаботился бы о том, чтобы он больше не вставал на моем пути. Никогда!

— Придумал! — Кузу внезапно осенила блестящая мысль. На редкость простая. — Его сюда притащат!

Моласар с любопытством и в то же время с сомнением посмотрел на профессора.

— Кто притащит?

— Майор Кэмпффер. Он будет весьма рад оказать эту услугу! — засмеялся Куза и сам изумился. А почему бы и нет? Будет над чем посмеяться! Майор СС помогает уничтожить нацизм!

— А с какой стати он станет это делать?

— Предоставьте это мне!

Куза уселся в коляску и покатил к двери. Мозг лихорадочно работал. Главное — найти правильный тон в разговоре с Кэмпффером, внушить ему, что Гленна просто необходимо доставить в замок. Куза выкатился из башни во двор.

— Стража! Стража! — закричал он.

Немедленно подлетел сержант Остер в сопровождении двоих солдат.

— Позовите майора, — сказал Куза, изображая одышку. — Я должен с ним срочно переговорить!

— Я передам вашу просьбу, — ответил сержант, — но не рассчитывайте, что он немедленно примчится.

При этих словах солдаты ухмыльнулись.

— Скажите ему, что я узнал нечто весьма важное о замке, нечто такое, что требует немедленного решения. Завтра может быть поздно!

Сержант глянул на одного из солдат и кивнул в сторону задней части замка:

— Быстро! — а второму указал на коляску профессора: — Позаботимся о том, чтобы майору Кэмпфферу не пришлось слишком далеко идти.

Кузу повезли через двор настолько далеко, насколько позволяли разбросанные обломки стен, и оставили дожидаться майора. Профессор спокойно сидел, обдумывая предстоящий разговор. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Кэмпффер появился в дверях. Он был без фуражки и явно раздражен.

— Что ты хотел мне сказать, жид?

— Это очень важно, майор, — ответил Куза нарочито слабым голосом, заставляя Кэмпффера прислушиваться. — И это не для посторонних ушей.

Пробираясь через обломки к профессору, Кэмпффер что-то бормотал себе под нос. Скорее всего, крепко ругался.

Куза и предположить не мог, какое удовольствие доставит ему затеянная игра.

Кэмпффер наконец добрался до коляски и жестом велел всем убраться.

— Надеюсь, это и в самом деле что-то стоящее, но если ты заставил меня лезть сюда из-за какой-то чепухи…

— Мне кажется, я обнаружил новый источник информации о замке, — сообщил профессор тоном заговорщика. — В корчме поселился один человек. Я разговаривал с ним сегодня. Мне показалось, что он интересуется происходящими здесь событиями. Слишком интересуется. Судя по тому, с каким пристрастием расспрашивал меня обо всех подробностях.

— А почему это должно меня интересовать?

— Видите ли, он сделал несколько замечаний, показавшихся мне странными. Настолько странными, что по возвращении я сверился с найденными здесь книгами и обнаружил там сведения, на которые он ссылался.

— Что же это за замечания?

— Сами по себе они не важны. Но дело в том, что он знает о замке гораздо больше, чем хочет показать. Видимо, он связан с людьми, оплачивающими содержание замка.

Куза замолчал, чтобы дать возможность майору переварить услышанное. Не стоило перегружать его информацией. Выдержав достаточную паузу, профессор добавил:

На вашем месте, майор, я пригласил бы этого господина сюда поболтать. Может быть, он окажется настолько любезен, что сообщит нам что-нибудь ценное.

Кэмпффер ухмыльнулся.

Я — не ты, жид, и не собираюсь тратить время на то, чтобы приглашать всяких олухов и тем более дожидаться утра!

Он подозвал сержанта.

Быстро пришлите сюда четверых солдат!

Затем обернулся к Кузе:

— А ты поедешь с нами и укажешь, кого нужно взять.

Куза с трудом сдержал улыбку, так просто все оказалось. Чертовски просто!

Магда медленно приходила в себя, чувствуя, как кто-то дергает ее за одежду и больно давит на правую руку. Она с трудом открыла глаза. Звезд видно не было. Над ней нависла темная тень и тянула ее за рукав.

Где она? И почему так болит голова?

Память медленно возвращалась к ней… Гленн., мост… автоматные очереди… ущелье…

Гленн мертв! Это не сон — Гленн погиб!

Застонав, она села, и тот, кто пытался ее раздеть, испугался и, вскрикнув, побежал обратно в деревню. Когда мир вокруг перестал кружиться, девушка потрогала шишку у правого виска и поморщилась от боли.

И тут же почувствовала пульсирующую боль в безымянном пальце правой руки. Кожа возле материнского кольца была ободрана и саднила. Мародер пытался снять кольцо! Кто-то из деревенских! Должно быть, подумал, что Магда мертва, и перепугался, когда она зашевелилась.

Магда с трудом поднялась на ноги, и мир снова закачался. Когда же земля перестала уходить из-под ног, отступила дурнота и звон в ушах превратился в тихий гул, она пошла вперед. Каждый шаг отдавался болью в голове, но девушка продолжала идти, пересекла дорогу и стала продираться сквозь кусты. Из-за облаков выплыл месяц. Прежде его не было. Сколько же времени она пробыла без сознания? Необходимо отыскать Гленна!

Он жив! — твердила себе Магда. Он просто обязан быть жив! Девушка не могла представить его мертвым. Но как он мог уцелеть, получив такое количество пуль… да еще свалившись в ущелье?

Магда заплакала. Она оплакивала не только Гленна, но и себя, охваченная горем невосполнимой утраты. Она презирала себя за такой эгоизм, но ничего не могла поделать. Мысли о том, что между ними было и чего никогда больше не будет, поглотили девушку. На тридцать втором году жизни она наконец-то нашла человека, которого смогла полюбить. Она провела с ним всего один день — двадцать четыре незабываемых часа, открывших ей настоящее счастье, — и этого человека у нее отняли, жестоко убили!

Как несправедливо! Девушка подошла к каменной осыпи в конце рва и замерла, вглядываясь в поднимающийся со дна туман. Можно ли возненавидеть сооружение из камня? Магда ненавидела замок. Он был для нее олицетворением зла. Обладай она колдовской силой, отправила бы это сооружение в ад вместе со всеми его обитателями! Даже вместе с отцом! Да, да, вместе с ним! Но замок медленно плыл по призрачному морю тумана, молчаливый и жестокий, освещенный изнутри, мрачный и темный снаружи, и ему не было до нее никакого дела.

Девушка решила спуститься вниз, как и две ночи назад. Всего две ночи… Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Туман поднялся почти до края ущелья, и спуск стал еще опасней. Настоящее безумие — рисковать жизнью, чтобы попытаться найти тело Гленна. Но сейчас жизнь уже не имела для нее такого значения, как несколько часов назад. Она должна отыскать его… должна коснуться его ран, прижаться к холодной груди и не услышать биения сердца… Должна убедиться, что ему уже невозможно помочь… Иначе ей не найти покоя…

Спустив ноги вниз в поисках опоры, Магда вдруг услышала совсем рядом шум скатывающихся по откосу камешков. В первый момент она подумала, что это под тяжестью ее тела оторвался и упал кусок глины. Но через секунду звук повторился. Девушка замерла и прислушалась. И уловила еще один звук: чье-то тяжелое дыхание. Кто-то карабкался вверх сквозь туман!

Перепугавшись, Магда отскочила от края рва и укрылась в кустах, готовая к мгновенному бегству. Она затаила дыхание, увидев, как появилась рука, судорожно вцепившаяся в рыхлую землю на краю обрыва, за ней вторая, а потом и голова.

— Гленн!

Магда сразу узнала его. Казалось, он не услышал ее голоса, изо всех сил стараясь вылезти на ровную поверхность. Магда кинулась к нему. Подхватив под мышки и чувствуя прилив сил, о существовании которых и не подозревала, вытащила Гленна наверх, где он распластался ничком, хрипя и задыхаясь. Магда беспомощно опустилась подле него на колени, не зная, что делать дальше.

— Ох, Гленн, ты же… — Залитые кровью руки девушки блестели в тусклом свете луны. — Ты истекаешь кровью!

Это было более чем очевидно, и этого следовало ожидать. Слова прозвучали на редкость глупо, но ничего другого в данный момент не пришло ей на ум.

Ты не можешь быть жив! — едва не вырвалось у Магды. Не надо произносить этих слов вслух, а то он и в самом деле умрет! Вся одежда на Гленне была насквозь пропитана кровью. Он получил столько смертельных ран! Просто чудо, что он еще дышит, не говоря уже о том, что смог вылезти из ущелья. И все же вот он, лежит распростертый перед ней… живой. Если он смог протянуть так долго, возможно…

— Я приведу врача! — («Надо же такое ляпнуть! Откуда на перевале Дину врачи?») — Я приведу Юлиу и Лидию! Они помогут мне перенести тебя в корчму.

Гленн что-то пробормотал. Магда склонилась ниже, прижавшись ухом к его губам.

— Сходи в мою комнату, — с трудом прошептал он, и Магда ощутила запах крови у него изо рта. Господи, у него внутреннее кровотечение! — ужаснулась девушка.

— Мы перенесем тебя в корчму, как только я найду Юлиу!

«Но захочет ли корчмарь помочь?» — мелькнула мысль.

Его пальцы вцепились ей в руку.

— Послушай меня! Возьми футляр… ты видела вчера… тот, в котором лежит клинок…

— Но тебе это сейчас не поможет! Тебе нужна медицинская помощь!

— Ты должна! Больше ничто меня не спасет.

Магда выпрямилась, все еще колеблясь, затем вскочила на ноги и понеслась к корчме. В голове снова застучало, но теперь девушка почти не ощущала боли. Гленну нужен клинок. Это казалось полной бессмыслицей, но в его голосе звучала уверенность… требовательность. Она должна принести клинок, раз он просит.

Магда не замедлила бега ни у дверей корчмы, ни у лестницы, взлетела наверх, перепрыгивая через ступеньки, и остановилась, лишь войдя в темную комнату Гленна. Когда она вынула из шкафа футляр, петли скрипнули и футляр раскрылся. Господи, она же забыла закрыть его вчера, напуганная внезапным появлением Гленна. Клинок стукнулся о зеркало, и осколки посыпались на пол. Магда быстро сунула клинок обратно в футляр, тщательно закрыла застежки, выпрямилась и охнула: футляр оказался невероятно тяжелым. Выходя, она сорвала с кровати одеяло, потом заскочила к себе за вторым.

Юлиу и Лидия, встревоженные шумом, с удивленными лицами стояли у лестницы.

— Не пытайтесь меня остановить! — крикнула Магда, пробегая мимо.

Видимо, что-то в голосе Магды заставило их пропустить ее без единого слова.

Сгибаясь под тяжестью футляра и одеял, Магда пролетела сквозь кусты, то и дело цепляясь за ветки, и подбежала к Гленну, моля Бога, чтобы он был еще жив. Гленн лежал теперь на спине, еще слабей, чем до ее ухода, голос стал еще тише.

— Клинок… — одними губами прошептал он, когда девушка склонилась над ним. — Достань его…

На какой-то ужасный миг Магде показалось, что он сейчас попросит покончить с ним одним ударом, чтобы избавить его от страданий. Конечно, она сделала бы для него все, что угодно, — все, что угодно, только не это! Не стал бы желать смерти тот, кто, весь израненный, так отчаянно старался вылезти из ущелья. Девушка решительно открыла футляр. Внутри лежали два больших осколка зеркала. Отбросив их прочь, Магда обеими руками подняла холодный темный клинок, чувствуя ладонями выгравированные руны.

Она протянула клинок Гленну и тут же едва не выронила, увидев, как от его пальцев по краям лезвия побежало голубое пламя, как при газовой сварке. Когда Магда отпустила клинок, Гленн кивнул. Он весь как-то расслабился, словно боль отпустила, на лице появилось умиротворенное выражение. Он напоминал путника, очутившегося наконец в родном теплом доме после изнурительного и долгого путешествия по морозу.

Гленн положил клинок вдоль своего избитого, пробитого пулями, окровавленного тела, при этом острие почти достигало лодыжек, а штырь, на котором должна была крепиться рукоять, практически упирался в подбородок. Скрестив руки поверх клинка, Гленн закрыл глаза.

— Не нужно тебе здесь оставаться сейчас, — чуть слышно произнес он. — Придешь попозже.

Гленн помолчал. Дыхание его стало ровнее, казалось, он заснул. Магда пристально разглядывала лежащего перед ней человека. Призрачный голубой свет от клинка начал расходиться по всему телу, полностью охватив руки. Магда накрыла Гленна одеялом, чтобы согреть и чтобы свечения не увидели в замке. Потом отодвинулась, накинула на себя второе одеяло и прислонилась к большому валуну. Мысли, которые до сих пор лишь смутно возникали в сознании, теперь зароились в голове.

Кто же он на самом деле такой? Как сумел выжить под градом пуль, со смертельными ранами, которых бы хватило на целый взвод, и после этого еще взобраться по склону, достаточно крутому даже для сильного здорового мужчины? Что за зеркала он прячет в шкафу вместе с древним мечом без рукояти? Кто лежит сейчас перед ней, прижав к груди странный меч и балансируя на грани жизни и смерти? Как могла она полюбить такого человека, доверить ему свою жизнь? Ведь она решительно ничего о нем не знает!

Ей вспомнились злобные выкрики отца: «Он принадлежит к тайной группировке, которая управляет нацистами, использует их в своих мерзких корыстных целях! Он сам хуже нациста!»

Может быть, папа прав? Неужели она так ослеплена страстью, что не могла или не хотела этого замечать? Гленн, несомненно, человек необычный. И у него есть тайны — он не был с ней до конца откровенным. Возможно ли, чтобы Гленн оказался врагом, а Моласар — союзником?

Девушка плотнее закуталась в одеяло. Ей ничего не оставалось, как ждать.

Глаза у Магды стали слипаться — от чрезмерной усталости и размеренного дыхания Гленна. Она не могла больше бороться со сном и смежила веки. Лишь на секундочку… чтобы дать отдых глазам…

Магду разбудила стрельба в замке. В первый момент она испугалась, подумав, что немцы прознали о планах отца и решили его расстрелять. Но эта страшная мысль тут же исчезла. Это была беспорядочная стрельба, а не залп по команде. Скорее всего, там произошел короткий бой.

Съежившись на сырой земле, Магда заметила, что звезды на светлеющем небосклоне потускнели. Эхо последних выстрелов вскоре растаяло в холодном предрассветном воздухе. Кто-то или что-то одержало в замке победу. Магда была уверена, что победил Моласар.

Девушка поднялась и подошла к Гленну. Лицо его было в поту, он учащенно дышал. Она откинула покрывало, чтобы взглянуть на раны, и вскрикнула: Гленн плавал в голубом сиянии, исходившем от клинка. Она осторожно коснулась его — свет не обжигал, а приятно грел руку. Под разорванной рубашкой Гленна она нащупала какой-то маленький твердый предмет, похожий на наперсток, и осторожно взяла его в руки.

В тусклом утреннем свете Магда не сразу поняла, что катается у нее в ладони. Кусочек свинца. Пуля.

Магда провела руками по телу Гленна. И обнаружила еще много пуль. А вот ран стало гораздо меньше. Они почти все исчезли. На месте кровавых дыр, в которые свободно пролезал палец, остались небольшие шрамы. Магда отвернула рубашку на животе у Гленна и стала рассматривать место, где обнаружила кусочек свинца. Справа, рядом с клинком, который Гленн прижимал к груди, виднелась открытая рана с шишкой посередине. Вдруг шишка лопнула и на поверхность вышла еще одна пуля. Зрелище было и пугающим, и чудесным. Голубое сияние извлекало из тела Гленна пули и затягивало раны! Магда с немым изумлением продолжала наблюдать.

Сияние стало меркнуть.

— Магда…

От неожиданности девушка подскочила. Голос Гленна звучал гораздо уверенней. Она снова укутала его в одеяло. Взгляд Гленна был устремлен на замок.

— Отдохни еще немного, — шепнула девушка.

— Что там происходит?

— Недавно там стреляли. И сильно.

Застонав, Гленн попытался сесть. Но Магда легко уложила его обратно — он был еще очень слаб.

— Мне надо в замок… Остановить Расалома.

— А кто это — Расалом?

— Тот, кого вы с отцом называете Моласаром. Он просто перевернул свое имя. На самом деле его зовут Расалом… Я должен остановить его.

— Уже рассвело. Вампир никуда не может двинуться после восхода солнца, так что…

— Он боится солнца не больше, чем ты!

— Да, но ведь вампиры…

— Никакой он не вампир! И не был им никогда! Будь он просто вампиром, — в голосе Гленна зазвучали нотки отчаяния, — я бы и пальцем не пошевелил, чтобы его остановить!

Магду вдруг охватил леденящий ужас.

— Не вампир?!

— Он всего лишь источник легенд о вампирах, но питается вовсе не кровью. Это закрепилось в легендах, в памяти поколений только потому, что кровь — вещь материальная, ее можно увидеть, потрогать. То, чем действительно питается Расалом, нельзя ни увидеть, ни потрогать.

— Ты имеешь в виду то, о чем пытался мне рассказать прошлой ночью, перед тем… перед тем, как пришли солдаты? — Ей не хотелось вспоминать об этом кошмаре.

— Да. Он черпает силу из человеческой боли, несчастий, безумия. Он питается агонией тех, кого убивает собственноручно, но предпочитает жестокость людей по отношению друг к другу.

— Но это же смешно! Этим невозможно питаться! Это все слишком… слишком нематериально!

— Солнечный свет тоже «слишком нематериален», однако все расцветает под его лучами. Поверь мне: Расалом питается вещами, которые невидимы и неосязаемы и одна ужасней другой.

— Послушать тебя, так он прямо сам Змей!

— Ты хочешь сказать, Сатана? Дьявол? — Гленн слабо усмехнулся. — Забудь все религиозные учения, о которых когда-либо слышала. Они здесь ни при чем. Расалом появился гораздо раньше любого из них.

— Не могу поверить…

— Еще во времена Предтеч. Он прикидывается пятисотлетним вампиром, потому что это хорошо вписывается в историю замка и данной местности. И потому, что такие рассказы легко вызывают страх — дополнительное наслаждение для него. Но он намного, намного старше. Все, что он рассказал твоему отцу, — чистая ложь. Правда лишь то, что ему необходимо восстановить силы.

— Все? А как быть с тем, что он спас меня? И вылечил папу? А деревенские жители, которых майор взял в заложники? Ведь их расстреляли бы, если бы не он.

— Никого он не спасал. Ты говорила, что он убил солдат, охранявших крестьян. Но разве он выпустил арестованных? Нет! Только выставил майора полным идиотом, заставив мертвецов промаршировать в его комнату, надеясь, что тот с перепугу немедленно расстреляет заложников. Подобные ситуации и придают ему силу. А после пятисотлетнего заточения ему нужно основательно подкрепиться. К счастью, обстоятельства сложились против него и крестьяне остались живы.

— Заточения? Но ведь он сказал папе… — Магда не договорила. — Неужели и это ложь?

Гленн кивнул.

— Расалом не строил замка, как утверждает. И не прятался там. Замок был выстроен, чтобы поймать его и держать там в вечном заточении. Кто мог предположить, что замок да и сам перевал Дину вдруг приобретет стратегическое значение? Или что какой-то идиот взломает печать на дверях его темницы? И теперь, если он вырвется за пределы замка…

— Но он уже вырвался…

— Нет. Еще нет. Очередная ложь. Он хотел заставить твоего отца поверить, что свободен в своих действиях, но на самом деле он по-прежнему привязан к замку второй частью вот этого. — Гленн откинул одеяло и показал ей штырь на клинке. — Рукоять этого меча — единственное, чего Расалом боится. Что имеет над ним власть. Она связывает его. Рукоять своего рода ключ, она удерживает его в стенах замка. Без нее меч бесполезен, но, соединенный с рукоятью, может уничтожить Расалома.

Магда тряхнула головой, чтобы привести в порядок мысли. С каждой минутой эта история становилась все более невероятной.

— Но рукоять? Где она? Как выглядит?

— Ты тысячу раз видела ее изображение на стенах замка.

— Кресты! — сообразила Магда. Значит, это все-таки не кресты! Они скопированы с рукояти! Тогда ничего удивительного, что поперечина расположена так высоко! Она годами смотрела на них, но даже близко не подошла к разгадке. И если Моласар — или она теперь должна называть его Расалом? — действительно являлся источником легенд о вампирах, становится ясным, почему его страх перед рукоятью превратился в легендах в страх перед крестом. — Но где же…

— Зарыта глубоко в подземелье. И пока она в стенах замка, Расалом не сможет его покинуть.

— Но все, что ему нужно, это вырыть рукоять и избавиться от нее!

— Он не может прикоснуться к ней, даже близко подойти.

— Значит, он навечно в ловушке.

— Нет, — очень тихо ответил Гленн, глядя Магде в глаза. — Вместо него это может сделать твой отец.

Магде стало худо, ей хотелось крикнуть «нет!» во всю силу легких, но она не смогла. От слов Гленна она прямо-таки окаменела. Но это была правда, и отрицать ее девушка не могла.

— Позволь объяснить тебе мою точку зрения на происшедшее, — прервал Гленн затянувшееся молчание. — Расалома выпустили в первую же ночь пребывания немцев в замке. У него тогда хватило сил убить только одного солдата. Потом он отдыхал и приглядывался к обстановке. Изначально, я думаю, он собирался убивать их по одному и питаться отчаянием и страхом, постоянно растущим среди оставшихся в живых после каждого очередного убийства. Он вел себя крайне осторожно, не убивая слишком много за раз, и не трогал офицеров, чтобы остальные не разбежались. Вероятно, он надеялся, что произойдет одно из трех: либо немцы настолько озвереют, что взорвут замок, и таким образом Расалом окажется на свободе, либо будут вызывать подкрепление, поставляя ему тем самым жертв. И третье: он найдет какого-нибудь ни в чем не повинного человека и перетянет на свою сторону.

— Отца. — Магда едва слышала собственный голос.

— Или тебя. Судя по твоим рассказам, Расалом во время своего первого появления рассчитывал именно на тебя. Но капитан убрал тебя из замка, и ты оказалась вне пределов досягаемости. Тогда Расалом остановил свой выбор на твоем отце.

— Но он мог использовать кого-нибудь из солдат!

— Видишь ли, он черпает силы и тогда, когда ему удается уничтожить все хорошее, что есть в человеке. Разрушение, подрыв и уничтожение моральных и духовных ценностей порядочного человека дает ему гораздо больше сил, чем тысяча убийств. Это для Расалома просто пир! И тут солдаты для него бесполезны. Ветераны польской и других кампаний с гордостью убивали во славу своего фюрера. И уничтожили немало людей. Для Расалома они не представляли практически никакой ценности. А прибывшее пополнение — охранники из концлагерей! В них и так не осталось ничего человеческого, что можно еще разрушить! Немцы годились только на то, чтобы использовать их в качестве шанцевого инструмента.

— Шанцевого инструмента? — не поняла Магда.

— Ну да, чтобы вырыть рукоять. Я подозреваю, что та «тварь», которая шаркала по подземелью, когда твой отец прогнал тебя, была никакая не тварь, а группа мертвых солдат, возвращавшихся к своим саванам.

Ходячие мертвецы… сама идея была слишком гротескной, слишком фантастичной, чтобы принять ее всерьез, но девушка хорошо помнила рассказанную Кэмпффером историю о мертвых солдатах, которые прямо с того места, где их убили, промаршировали к нему в комнату.

— Но если он может заставить мертвецов двигаться, почему не может приказать одному из них избавиться от рукояти?

— Невозможно. Рукоять разрушает его чары. Труп тут же станет снова недвижим, едва коснется рукояти. — Он помолчал. — Поэтому именно твой отец вынесет рукоять из замка.

— Но разве Расалом не потеряет над отцом власть, как только тот коснется рукояти?

Гленн грустно покачал головой.

— Пойми, ведь твой отец помогает Расалому по своему желанию… и с большим энтузиазмом. Он сможет легко завладеть рукоятью, потому что действует по своей собственной воле.

У Магды все помертвело внутри.

— Но ведь отец ничего не знает! Почему ты не рассказал ему?

— Потому что это его битва, а не моя! И потому что я не мог рисковать и дать возможность Расалому узнать, где нахожусь. Не говоря уже о том, что твой отец не поверил бы мне — ведь он возненавидел меня. Расалом проделал с ним мастерскую работу, постепенно разрушая его сущность, пласт за пластом уничтожая все то, во что он верил, что было для него свято, оставив лишь эгоизм.

Так оно и есть. Магда все видела собственными глазами и боялась поверить в случившееся. Это была правда.

— Ты мог помочь ему?

— Возможно. Впрочем, сомневаюсь. Твой отец вел борьбу не только с Расаломом, но и с самим собой. В конечном итоге против зла каждый вынужден выступать в одиночку. Твой отец нашел оправдание тому злу, которое чувствовал в Расаломе, а вскоре нашел в нем решение всех своих проблем. Расалом начал с веры. Он не боится креста, но притворился, что боится, вынудив старика поставить под сомнение все наследие предков, вера и духовные ценности вашего народа потеряли для него смысл. Затем Расалом спас тебя от насильников — лишнее доказательство гибкости и быстроты его ума, — сделав таким образом твоего отца своим должником. Дальше Расалом пообещал ему уничтожить нацизм и спасти ваш народ. И наконец, завершающий удар — излечивает отца от болезни, мучившей его многие годы. Теперь у него есть послушный раб, готовый сделать все, что он скажет. Он не только уничтожил человека, которого ты называла отцом, но превратил его в послушный инструмент, который выпустит самого страшного врага рода человеческого из стен замка.

Гленн попытался сесть.

— Я должен остановить Расалома раз и навсегда!

— Да пусть идет, — махнула рукой Магда, ошеломленная несчастьем, случившимся с ее отцом по его же вине. А выстояла бы она или кто-нибудь другой перед такой атакой на свое «я»? И она продолжала: — Расалом уйдет, отец избавится от его влияния, и мы пойдем дальше своим путем.

— Да не будет у вас своего пути и жизни не будет, если Расалом выйдет на свободу!

— Но что такого может сделать Расалом, чего еще не сотворили Гитлер и Железная гвардия?

— Да ты не слушала меня! — сердито воскликнул Гленн. — Как только Расалом выйдет на свободу, Гитлер покажется тебе ребенком, с которым вполне могли бы играть твои дети!

— Ничто не может быть хуже Гитлера! — воскликнула Магда. — Ничто!

— Расалом! Он хуже! Неужели ты не понимаешь, Магда, что даже при Гитлере, каким бы чудовищем он ни был, все же есть надежда! Гитлер всего лишь человек. Он смертен. В один прекрасный день он умрет или его убьют. Возможно, завтра, возможно, через тридцать лет, но он умрет! Он контролирует лишь малую часть мира. И хотя сейчас кажется непобедимым, ему еще предстоит столкнуться с Россией. Британия по-прежнему сопротивляется. Еще есть Америка, и если американцы решат повернуть свое производство и людей на войну, ни одна страна, даже гитлеровская Германия, не сможет им долго противостоять! Так что, как видишь, даже в этот мрачный период жизни остается лучик надежды.

Магда задумчиво кивнула. Слова Гленна соответствовали ее собственным чувствам — она никогда не переставала надеяться на лучшее.

— Говорю же тебе, Расалом живет за счет человеческой деградации, черпает силы из страха и унижения. А за всю историю человечества никогда еще этого добра не было так много, как в современной Восточной Европе. До тех пор пока рукоять находится в земле, Расалом не только не может выйти оттуда, но и изолирован от внешней среды. Убери рукоять — и туда хлынет поток, весь поток отрицательной энергии от всех смертей, несчастий и массовых казней в Бухенвальде, Дахау, Освенциме и прочих концлагерях, все ужасы современной войны. А он будет впитывать их как губка — ведь для него это грандиозный пир — и станет невероятно, чудовищно силен! Могущество его разрастется до немыслимых размеров! Но этим он не ограничится. Он захочет большего. Он быстренько обежит весь мир, уничтожая глав государств, сея смуту в правительствах и превращая народы в запуганную толпу. Какая армия сможет устоять перед легионами ходячих мертвецов? И тогда надо всем воцарится хаос. И начнется настоящий кошмар. Ничто не может быть хуже Гитлера, говоришь? А представь, что вся планета превратится в огромный концентрационный лагерь!

Разум Магды отказывался воспринимать картину, описанную Гленном.

— Это невозможно!

— Почему? Думаешь, будет недостаток в добровольцах, готовых служить в лагерях смерти, созданных Расаломом? Нацисты в полной мере доказали, что всегда найдутся желающие принять участие в уничтожении себе подобных. Но и это еще не все. Ты, надеюсь, заметила, как изменились жители деревни? Все, что скрывалось в самых темных уголках их души, всплыло теперь на поверхность. Они не испытывают ничего, кроме злобы, ненависти и жажды насилия.

— Но почему?

— Под влиянием Расалома. Разгуливая по замку, он постепенно наращивал силу за счет смертей и ужаса, царящих там, а главное, за счет медленной деградации твоего отца. А пока он наращивал мощь, солдаты вдобавок еще и разрушали стены замка. Каждый день они понемногу разбирали его, нарушая целостность строения. И с каждым днем влияние Расалома распространялось все дальше за стенами замка. Замок был выстроен по старинному образцу, и изображения рукояти меча на стенах были расположены таким образом, чтобы заточить Расалома внутри, отрезать от внешнего мира и сдерживать его мощь. Теперь система нарушена, и жители деревни расплачиваются за это. А если Расалом вырвется на свободу и доберется до концлагерей, то уже всему миру придется расплачиваться! В выборе жертв Расалом не так разборчив, как Гитлер, — ему сгодятся все расы и народности, независимо от вероисповедания или цвета кожи! Расалом воистину сторонник равенства — для него нет разницы между богатыми и бедными, верующими и неверующими: богачи не смогут откупиться, благочестивые не вымолят спасения, хитрые не выкрутятся и не ускользнут. Страдать будут все, особенно женщины и дети. Люди будут рождаться в несчастье, жить в вечном отчаянии и умирать в муках. Поколение за поколением будут страдать для того, чтобы питать Расалома!

Гленн остановился перевести дух и продолжил:

— Но самое страшное, Магда, что тогда исчезнет всякая надежда! И этому не будет конца! Расалом станет непобедим и бессмертен! Станет недосягаем. Если он вырвется сейчас на свободу, его невозможно будет остановить. В прошлом его останавливал меч, но теперь, если учесть, что творится вокруг… он станет настолько силен, что даже рукоять, соединенная с клинком, вряд ли его остановит. Нельзя допустить, чтобы он вырвался из замка!

Магда поняла, что Гленн собирается в замок.

— Нет! — закричала она и обхватила его руками, пытаясь удержать. Она не могла позволить ему уйти. — В таком состоянии ты не можешь с ним драться! Он убьет тебя! Неужели больше некому? Пусть это сделает кто-нибудь другой.

— Некому! Только я! И, как твой отец, я должен сражаться с ним один на один. К тому же я виноват в том, что Расалом еще до сих пор существует.

— Но почему?

Гленн промолчал. Тогда Магда решила поставить вопрос иначе:

— А откуда вообще он взялся, этот Расалом?

— Он был человеком… когда-то. Но отдался во власть сил Тьмы, и они изменили его. Навеки.

У Магды пересохло во рту.

— Но тогда… если Расалом служит силам Тьмы, кому служишь ты?

— Другим силам.

Она заметила, что отвечает он неохотно, но не унималась:

— Силам добра?

— Возможно.

— И давно?

— Всю жизнь.

— Но как же так… — Магда боялась услышать ответ. — Почему это твоя вина, Гленн?

Он отвернулся.

— Меня зовут не Гленн, а Глэкен. И я так же стар, как Расалом. Это я выстроил замок.

Внутри башни царила кромешная тьма. Но не простая тьма, а та самая непроглядная чернильная мгла, которую мог навеять только Расалом. Тьма почти полностью поглотила Глэкена, но он все же не был совсем беспомощен. Едва он вступил внутрь башни, руны на мече тут же начали светиться мягким голубым светом. Изображения рукояти на стенах мгновенно отреагировали и загорелись желто-белым огнем, медленно пульсирующим, будто он поддерживал ритм огромного сердца. Голос Магды преследовал Глэкена. Он стоял у подножия лестницы в глубине башни, стараясь забыть о той боли, которая звучала в крике девушки. Он знал, что, если будет внимать ее зову, это лишь ослабит его. Он должен забыть о ней, как и обо всем остальном за пределами замка. Только он и Расалом! И их вечный бой должен закончиться здесь и сегодня. Уж на сей раз он не оплошает.

Глэкен впитывал в себя энергию меча. Как приятно снова держать его в руке, как бы воссоединяясь с утраченной когда-то частью тела. Но даже сила меча не могла заглушить запрятанное в глубине души глубокое отчаяние.

Ему не суждено восторжествовать сегодня. Даже если он и убьет Расалома. Он выполнит свое предназначение, ради которого существует века, и больше не понадобится Силе, которой служит.

Если он сможет победить Расалома…

Он отбросил все мрачные мысли. С таким настроением не вступают в битву. Нужно настроиться на победу, это единственный способ выиграть. А он должен победить.

Глэкен огляделся. Он ощущал присутствие Расалома где-то наверху. Но почему? Ведь оттуда невозможно убежать.

Глэкен взбежал на второй этаж и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Он по-прежнему чувствовал, что Расалом где-то далеко наверху, и все же темнота вокруг таила какую-то угрозу. Изображения рукояти пульсировали в темноте, как крестообразные маяки в густом тумане. Справа рядом с собой он видел смутные очертания лестницы, ведущей на третий этаж. И никакого движения.

Он двинулся было дальше и резко остановился. Вокруг него началось какое-то шевеление. Из темных углов и с пола поднимались темные фигуры. Окинув быстрым взглядом пространство вокруг, Глэкен насчитал около дюжины ходячих мертвецов в немецкой форме.

Так… Значит, Расалом был вовсе не один, когда скрылся в башне…

Как только мертвецы начали приближаться, Глэкен повернулся спиной к ступенькам, ведущим наверх, и приготовился. Он не боялся их, поскольку хорошо знал предел возможностей Расалома и все его уловки. Эти двигающиеся куски мертвой плоти не могли причинить ему вреда.

Но он был несколько озадачен. Чего хотел добиться Расалом таким гнусным трюком?

Мертвецы приближались, и Глэкен машинально встал в боевую стойку: слегка расставил ноги, левая чуть впереди правой, и взял меч на изготовку, держа обеими руками. Ему не нужно было сражаться с ними. Он знал, что может легко пройти сквозь них, потому что они свалятся от одного лишь прикосновения. Но этого было недостаточно. Чутье воина подсказывало, что он должен избавиться от них окончательно. И Глэкен не стал противиться своему инстинкту. Ему страстно хотелось уничтожить все, что имело хоть какое-то отношение к Расалому. Мертвые немцы разожгут в нем огонь, необходимый для последней схватки с их хозяином.

Мертвецы тем временем подошли совсем близко, образовав полукруг. Они упорно наступали, протягивая к нему руки со скрюченными пальцами. Как только первый оказался в пределах досягаемости, Глэкен начал орудовать мечом, нанося направо и налево короткие рубящие удары, отсекая руки и головы кадавров. При каждом соприкосновении с мертвой плотью клинок вспыхивал белым пламенем и меч с мягким шипением с легкостью входил в тела, из нанесенных ран вырывался желтый дымок, мертвецы оседали и валились на землю.

Глэкен делал выпад за выпадом, морщась от кошмара, участником которого являлся. Но не бледные неподвижные лица, казавшиеся серыми в сумеречном освещении, и не вонь, исходившая от кадавров, поражали его. Тишина. Не было слышно офицерских команд, криков ярости и боли, кровожадных призывов. Лишь шарканье ног, его собственное дыхание да свист клинка.

Не битва, а рубка мяса. Финальный штрих в резне, учиненной немцами между собой несколькими часами раньше. Мертвецы продолжали наступать, неустрашенные и неустрашимые, задние подталкивали передних, и кольцо вокруг Глэкена неотвратимо сжималось.

Половина трупов уже валялась на земле у его ног. Глэкен отошел, чтобы освободить себе побольше пространства, но, наступив каблуком на одно из упавших тел, потерял равновесие и стал заваливаться назад. И в это мгновение почувствовал движение наверху и сзади. Удивленный, он поднял голову и увидел двоих мертвецов, готовых свалиться на него с верхних ступенек. Уклониться он не успел. Трупы обрушились на него всей своей тяжестью, и он рухнул на пол. Не дав ему подняться, остальные мертвецы повалились на него, пригвоздив к полу доброй полутонной мертвого груза.

Глэкен сохранял полное спокойствие, хотя едва мог дышать под их тяжестью. К тому же от них исходило немыслимое зловоние — смесь горелого мяса, крови и экскрементов. Отплевываясь и кашляя, он собрал все силы, мощным рывком выбрался из-под смердящей массы и стал на четвереньки. Но вдруг почувствовал, как прямо под ним завибрировали каменные блоки. Глэкен не знал, что за этим последует и чем это вызвано, но осознавал, что нужно быстро убираться отсюда. Он поднапрягся, стряхнул с себя оставшихся мертвецов и одним прыжком оказался на лестнице.

Сзади раздался страшный скрежет. Стоя в безопасности на ступеньках, Глэкен оглянулся и увидел, что та часть пола, на которой он только что лежал, придавленный кучей покойников, исчезла. Каменный блок обрушился вниз, увлекая за собой трупы. Глухой удар возвестил о том, что камни вперемешку с плотью приземлились на первом этаже.

Потрясенный, Глэкен прислонился к стене, переводя дыхание и пытаясь избавиться от источаемого мертвецами зловония. За этими попытками остановить его продвижение что-то крылось — Расалом никогда ничего не делал зря. Но что? Повернувшись, чтобы подняться на третий этаж, Глэкен краем глаза увидел какое-то движение на полу. Валявшаяся у края провала чья-то оторванная рука ползла к нему, перебирая пальцами. Недоуменно качая головой, Глэкен пошел вверх, пытаясь вспомнить известные ему трюки Расалома и сообразить, до чего еще могут додуматься эти вывихнутые мозги. Пройдя половину пути, он почувствовал, что на лицо ему сыплется пыль и, не глядя вверх, мгновенно вжался в стену. И вовремя. В тот же миг каменная глыба обрушилась и с грохотом раскололась на том самом месте, где он только что стоял.

Одного взгляда вверх хватило бы, чтобы понять, что рухнувшая глыба вывалилась из верхней части стены. Еще один фокус Расалома. Неужели он все еще лелеет надежду искалечить или обезоружить его? Неужели не понимает, что тем самым лишь оттягивает неизбежную встречу.

Но вот исход этой встречи… он-то как раз неизвестен. Темные Силы давали Расалому значительные преимущества, благодаря которым он и побеждал. Главным его преимуществом было то, что он имел власть над светом и тьмой, а также мог подчинять себе животных и неодушевленные предметы. К тому же он был застрахован от ран и неуязвим для любого оружия, кроме меча Глэкена.

Глэкену не так повезло. Он тоже не старел, не слабел и не болел, обладал колоссальной живучестью и сверхъестественной силой, но мог погибнуть от сильных травм. Как недавно в ущелье. Никогда еще на протяжении всей своей долгой жизни он не чувствовал так близко холодного дыхания смерти. Он сумел избежать гибели лишь с помощью Магды.

Но сейчас силы практически уравнялись. Рукоять и клинок соединились, и меч находится в руках Глэкена. Расалом по-прежнему владеет колдовством, но заперт в стенах замка. Он не может удрать и отложить встречу с Глэкеном до лучших времен. Все завершится сегодня. Сейчас.

Глэкен осторожно приближался к третьему этажу. Там было тихо — ничто не двигалось, не пряталось во тьме. Пересекая площадку к следующему лестничному пролету, он почувствовал, что башня задрожала. Площадка закачалась, треснула и обвалилась чуть ли не у него под ногами. Он с трудом удержался на узеньком краю возле самой стены. Глянув под ноги, он увидел, как каменная плита летит вниз в облаке пыли.

«Можно сказать, удачно, — подумал он, переводя дух, — но не совсем».

Глэкен внимательно изучил результат действий Расалома. Обвалилась только площадка. Комнаты третьего этажа оставались на своем месте за стеной, к которой он прижимался. Он осторожно двинулся по кромке к следующему лестничному пролету, и, когда проходил мимо двери, ведущей в смежные комнаты, она внезапно распахнулась, и он оказался нос к носу еще с парочкой мертвецов. Они дружно навалились на него, обмякнув от первого же прикосновения, но сила удара оказалась достаточной, чтобы отбросить его назад. Лишь ухватившись свободной рукой за дверной косяк, он сумел избежать падения и повис, раскачиваясь над пропастью.

Трупы, не способные цепляться за что бы то ни было, инертной массой полетели вниз на каменные обломки.

Подтянувшись в дверной проем, Глэкен сел, намереваясь чуть передохнуть. «А вот это почти совсем удачно», — отметил он про себя.

Теперь, по крайней мере, он представлял, что на уме у его заклятого врага. Видимо, Расалом хотел скинуть его вниз и обрушить на него частично или целиком внутреннюю структуру башни. И если бы даже тонны обрушившихся камней не убили его, он все равно оказался бы в ловушке.

«А могло и сработать», — мрачно думал Глэкен, шаря глазами по углам в поисках кадавров. Удайся Расалому задуманное, он использовал бы оставшихся мертвецов, чтобы разгрести камни и отрыть меч. После чего ему оставалось лишь подождать, пока кто-нибудь из деревенских либо случайный прохожий — любой, кто окажется в пределах досягаемости, — появится поблизости и вынесет рукоять — с мечом или без него — за пределы замка. Может, и так, но Глэкен чувствовал, что у Расалома на уме что-то другое.

«Я ЖИВ».

Он сидел в темноте и ощупывал себя, желая убедиться, что все еще существует. Расалом исчез, превратился в горстку пыли, рассеявшуюся в воздухе. Наконец-то, бесконечность спустя, Расалома больше нет.

«А я жив. Почему?»

Он пролетел сквозь туман и ударился с такой силой, что должен был переломать себе все кости. Клинок рассыпался, рукоять стала другой.

А он жив.

В момент удара он почувствовал, как что-то вылетело из него, и лежал, ожидая прихода смерти.

Но не дождался.

Правая нога нестерпимо болела. Но он мог видеть, дышать, двигаться. И слышать. Когда он услышал, что по ущелью приближается Магда, то дотащился до потайного хода, открыл его и заполз внутрь. Здесь он затаился и ждал, заткнув уши, пока она звала его, чтобы не слышать боль и отчаяние в ее крике, и страстно желая откликнуться. Нет, он не может этого сделать, пока не убедится окончательно в том, что с ним произошло.

Глэкен услышал, как она уходит, шлепая ногами по воде, и, отодвинув камень, попытался встать. Правая нога не держала. Сломана, что ли? Он не знал, что такое перелом. Но, не в силах идти, пополз к воде. Он должен убедиться, прежде чем что-либо предпринять.

Дотащившись до воды, он заколебался. В ней отражалось голубое небо. А что он увидит, если склонится над самой водой?

— Пожалуйста, — воззвал он к Силе, которой служил и которая скорее всего, его не слышала. — Пожалуйста, пусть это будет конец. Дай прожить оставшиеся годы обычным человеком. Состариться вместе с этой женщиной, а не смотреть, как она увядает, а я остаюсь молодым. Пусть это будет конец. Я выполнил свой долг. Отпусти меня!

Стиснув зубы, он наклонился к воде. Измученный рыжеволосый голубоглазый мужчина со смуглой, оливкового цвета кожей смотрел на него оттуда. Отражение! Ему вернули его отражение!

Глэкену стало легко-легко, и душа его наполнилась радостью. ВСЕ КОНЧЕНО! НАКОНЕЦ-ТО ВСЕ КОНЧЕНО!

Он поднял голову и посмотрел на медленно удалявшуюся женщину, которую любил так, как не любил ни одну женщину за всю свою долгую жизнь.

— Магда! — Он хотел встать, но проклятая нога не повиновалась. Придется теперь ее лечить, как лечат простые смертные. — Магда!

Она обернулась и, казалось, стояла целую вечность не двигаясь. Глэкен поднял над головой обе руки. Он готов был зарыдать, если бы вспомнил, как это делается. Теперь, помимо всего прочего, ему придется заново учиться плакать.

— Магда!

Что-то выпало у нее из рук, что-то очень похожее на рукоять меча. И она понеслась к нему, понеслась так быстро, как только позволяли ее длинные ноги. На лице девушки отразились радость и сомнение, она была счастлива, но никак не могла поверить, что перед ней Глэкен, пока не прикоснулась к нему.

Но это был Глэкен, он ждал ее с раскрытыми объятиями.

А далеко в вышине синекрылая птичка, неся в клюве солому, тихонько села на окно замка в поисках подходящего места для гнезда.

Быстрее, быстрее! (нем.)

Вечно (лат.). (Примеч. пер.)

Домнишоара — барышня (рум.).

Ян и инь — светлое и темное начало в китайской философии.