– Сеньор Мартинес!

Старик с недоверием взглянул на дверь. Кого еще там черт принес?

Он никого не ждет!

Тотчас послышался стук – решительный, но в рамках приличия.

Кто же это?

Почему голос такой знакомый?

Сеньор Мартинес сделал небольшой шаг в сторону двери.

Он привык: любых подозрительных визитеров стоит опасаться. В былые годы, когда приходилось менять паспорта, жилища и даже страны, страх был очень острым. Но теперь, когда он осел и превратился в сеньора Мартинеса, чувство опасности притупилось.

Он верил, что теперь никому не понадобится до самой смерти.

И вот – на тебе! – кто-то пожаловал.

Хотя непонятно, кто.

Впрочем, может, и не стоит сгущать?

Может быть, это муниципалитет прислал социального работника?

Вот только отчего голос такой знакомый? Голос из прошлого…

– Сеньор Мартинес! – не унимался визитер.

Старик вздрогнул – ему показалось, что он вспомнил хозяина этого голоса.

– Я знаю, что вы дома! – продолжал настойчивый гость.

Старик беспомощно оглянулся. Будь он помоложе, стоило бы бежать без оглядки. Но сейчас силы уже не те… Кроме того, смертная казнь нынче отменена – ив этом карликовом королевстве, где он собирался дожить оставшиеся годы, и на его родине.

Но умирать в тюрьме он не собирался. Поэтому оставалось одно – дорого продать свою жизнь.

Или хотя бы попытаться это сделать.

Стук повторился.

Старик медленно подошел к столу и достал из ящика заряженный пистолет. Хорошо, что местные законы позволяли легально приобрести оружие. Холодное железо в морщинистой ладони придало ему уверенности.

Что ж, если это за ним, то один из визитеров (а наверняка их несколько, а еще кто-то, надо полагать, стоит возле окон, прикрытых жалюзи на время сиесты) получит пулю в голову.

Сразу и наповал.

Старик прикрыл пистолет лежавшей на столе газетой, прошаркал к двери – и резко ее распахнул.

Визитер был один.

И его вид заставил руку старика дрогнуть.

Он едва не выронил оружие.

– Вилли?

Старик помотал головой, отгоняя наваждение.

– Вы – внук?.. – Он никак не мог решиться произнести фамилию.

– Нет, Юрген. Не внук. Первое впечатление – самое верное, и ты об этом должен помнить. Я – это я.

Посетитель – высокий мужчина с коротко подстриженными светлыми волосами – улыбнулся.

– Как ты мог сохраниться? Ведь прошло столько лет…Или… Вы… ты – призрак?!

– А ты стал верить в привидения? – хмыкнул человек, которого звали Вилли. – Что ж, от такой жизни во что только не уверуешь!

Он бросил взгляд на скудную обстановку и покачал головой.

– Убери пушку, Юрген. – Человек произнес это по-немецки, указав на оружие, которое старик все еще держал в руке. – Сегодня она тебе не понадобится. Ведь призраков сталь не берет… Лучше присаживайся и выслушай меня.

– Я думал, что ты тогда… В Берлине. – Старик заморгал, все еще не веря, что такое возможно. – Но почему ты не состарился?

– Знаешь, дружище, – вздохнул визитер, – года два назад я выглядел похуже твоего. Передвигался лишь в инвалидной коляске! Полупаралитик, хорошо еще, что без маразма и болезни Альцгеймера. Как Рональд Рейган. – Он вновь рассмеялся. – Тем не менее уже подумывал, а не пришла ли пора выпить заранее припасенного яда – пока еще не потерял рассудок и не стал ходить под себя. И вот именно тогда мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться. И ты, Юрген, не сможешь, когда меня выслушаешь.

Мартинес посмотрел на своего собеседника.

Откровенно говоря, визитеру нельзя было бы дать и тридцати. Как будто и не было мучительных десятилетий страха и скитаний.

– Ты…

– Хочешь сказать – не лгу ли я? – Вилли нахмурился. – Мол, мистер Мартинес, покиньте на минутку ваше убежище, оставьте оружие – а вас на улице уже ждут… герр Юрген Клаус? Так, что ли? Я когда-нибудь тебе лгал?! И отыщется ли такой предатель среди оставшихся в живых – пусть даже выживший из ума?

– Хотел бы тебе верить, Вилли. Только ты говоришь о невозможном.

– А возможно ли было нищему венскому художнику стать фюрером?! Однако же стал. Погляди, если не веришь. – Он скинул пиджак, почти мгновенно закатал рукав рубашки. – Погляди…

Да, синяя татуировка в виде головы льва в диадеме, пусть и выцветшая, никуда не делась. И две руны-молнии под ней – тоже. А значит, это был и в самом деле либо Вилли… либо его призрак. Только какой-то уж чересчур материальный.

– Узнаешь? Ну, еще бы тебе не узнать.

– Но как?!

– Резвость ты утратил, любознательность – нет. – Посетитель широко улыбнулся. – Значит, так нас приглашают на службу. С нашим опытом, с нашим презрением к смерти, с нашей клятвой. Нанимателям пригодится все! Взамен – омоложение и целый мир. Да-да, Юрген, целый мир! Мир, который надо завоевать и учредить в нем порядок – тот, который мы посчитаем нужным! А в качестве приложения у нас будет своя армия и рабы. Как в старые добрые времена…

Больше всего Юргену хотелось зажмуриться. Тогда, возможно, призрак развеется и оставит его в покое.

Он и в самом деле прикрыл глаза, откинувшись в кресле-качалке, стоявшем около стола. Впрочем, это не помогло: морок и не думал рассеиваться.

– Мы ведь были молодыми богами! Разве тебе не хотелось бы воплотить в жизнь прежние мечты? У нас будет планета. Своя. Собственная. Свой мир. Повоевать придется, но это не будет сложно или страшно. В Нормандии бывало гораздо хуже. Да, учти, не все избранные – из нашей службы. Есть и бывшие враги. Когда дашь согласие, познакомишься с новыми товарищами. Мы пока называем себя штабом. Кстати, после омоложения можешь забыть о страхе преследования – ведь они ищут старых нацистов, а не молодых коммандос. Соглашайся, и ты станешь таким же, как я, Юрген. А потом года три подготовки – и вперед…

Он встал, порывистым юношеским движением шагнул к стене, на которой стрекотал кондиционер.

– Хотя бы включил, душно тут у тебя. И мрачно, как в гробу!

Юрген, он же сеньор Ромеро Мартинес, был готов поверить, что сошел с ума, что все происходящее – сон или старческий маразм. Но Вилли, человек, явившийся из прошлого, самим своим присутствием отгонял эти мысли.

– Таких, как мы с тобой, сейчас в мире уцелели единицы, – не останавливался его бывший однополчанин. – Верных, готовых на все. Поэтому я понял: место при штабе должно быть за тобой.

– Но в мире пока не существует технологий бессмертия и омоложения, – попытался было возразить Юрген.

– Так я говорю не о Земле. Считай, что это – дар богов. Их зовут не Один и не Фрейр, но суть не меняется. Да и боги они только в сравнении с нами. Не думай пока об этом. Твоя задача – спокойно покинуть вместе со мной это жилище. Думаю, сожалеть ты о нем не будешь. Дальше – машина, аэропорт, клиника на базе. А вот потом, когда песок из тебя перестанет сыпаться, тебе будет чем заняться.

…Признаться, сердце «сеньора Мартинеса» несколько раз тревожно екнуло, когда он вместе со своим спутником оказался на крыльце дома.

Померещилось, что за дверью их поджидает пятеро вооруженных парней в безупречных костюмах.

«Юрген Клаус, вы арестованы!..»

Хотя гораздо хуже, если вместо них оказались бы другие – смугловатые латиносы с черными вьющимися волосами. Вот уж от этих таким, как «сеньор Мартинес», точно ничего хорошего ждать не приходится.

Старый офицер СС не хотел признаваться в этом даже себе, но этих он боялся больше всего на свете.

Но все страхи были напрасны. Выжженная солнцем улица маленького городка была пустынной, если не считать лежащей в тени собаки, даже не соизволившей поднять голову.

Собаке было не дано понять, что на ее глазах творятся чудеса, и для двух бывших эсэсовцев здесь начинается дорога из пыльного городка в далекий мир под названием Плацдарм.

Собака зевнула и отползла поглубже в тень.

Человек прилаживал к стволу толстенного дерева рюкзак.

В дело пошли даже свисавшие липкие нити в палец толщиной, свивавшиеся где-то около верхушки в узорчатую ловчую сеть. А туша хозяина этой сети валялась сейчас у корней дерева, и его терзали какие-то мелкие зверушки.

При жизни этот древесный ткач совершенно не напоминал земного паука, скорее восьминогую болонку, вообразившую себя Аргусом и отрастившую восемь раскосых глаз с ромбовидными черными зрачками.

Винтовочная пуля разворотила ему брюхо в тот момент, когда ткач кинулся в атаку на наглого двуногого, по-хозяйски резавшего его сеть ножом.

Человек довольно хмыкнул, оценив свою работу, и начал спускаться. Для этого он уже не использовал паучьи тенета, положившись на веревку и карабин. Опустившись на землю и распугав мелких трупоедов, он снял с плеча древнюю винтовку, несколько лет назад выуженную им из болот Новгородской области далекого мира со странным названием «Земля», и налегке зашагал по лесу.

К стволу чудом спасенной от ржавчины винтовки-ветерана был примкнут штык того же происхождения. Слева на поясе в роскошных кожаных ножнах висел нож-мачете, входивший в комплект для выживания то ли космонавтов, то ли сбитых летчиков и как раз перед отправкой прошедший экспериментальные испытания где-то на Енисее. Справа с ней соседствовал славный «стечкин» в традиционной деревянной кобуре, а по заднице путешественника хлопала фляга.

Человек углубился в чащу.

Казалось, он идет к вполне определенной цели, полностью ею поглощен и оттого не обращает внимания на диковатый вид растительности вокруг.

А посмотреть меж тем было на что.

То и дело ему попадались приятно пахнущие нежно-розовые цветы, чьи пышные бутоны покачивались на стеблях метрах в трех от влажной жирной земли; древесные гиганты, вросшие в твердь на пригорках, на первый взгляд напоминавшие земные дубы, вместо желудей покачивали на ветерке разноцветными плодами величиной с кулак, напоминающими россыпь новогодних игрушек, развешанных чьей-то озорной рукой.

Роща деревьев, напоминающих земные тополя, была человеку едва не по пояс, а рядом же высился гриб, до верхушки алой шляпки которого не смог бы дотянуться и какой-нибудь знатный литовский баскетболист, даже встав на цыпочки.

Трава, правда, была по виду вполне привычная, упругая, зеленая и густая; стая пестрых птичек беспечно щебетала на лианах.

Человек, однако, был совсем не рад этой идиллии.

Оглядевшись, он положил винтовку на траву, ругнулся и взялся за ребристую рукоятку «Тайги».

Лезвие мачете утолщалось кверху, отчего нож знатного выбивальщика напоминал меч инопланетного монстра для левой клешни. Однако рубила кусты и лианы эта штуковина прекрасно.

Человек мысленно похвалил себя за сообразительность.

Ему уже не раз пришлось корить себя за мелкие упущения в снаряжении, но тут он явно не оплошал. Рассерженные птицы перелетели подальше и возобновили прерванные песнопения. Человек медленно, но верно пробирался в переплетении ветвей и листьев. Сквозь птичий гомон он разобрал рокот моря и ускорил работу.

– Все же – остров?

Он вернулся по проходу назад, пряча «Тайгу» в ножны, и, прихватив винтовку, выбрался под безжалостный свет местного светила.

Это действительно был самый что ни на есть обычный по виду морской пляж – с песочком, полосой мокрой гальки, трухлявыми бревнами, запахом разлагающихся моллюсков и даже парочкой пальм вполне сухумского вида.

Океан тоже был обычным – голубым, тихим, бескрайним.

С обратной стороны острова, где человек прошлым днем уже побывал, был виден берег континента.

Километров пять – это как, близко или далеко?

В зависимости от того, как ходят пароходы.

Пароходы здесь ходили хреново.

Не было здесь пароходов.

Первобытный мир был девственно свободен от какой бы то ни было техники, выхлопов и выбросов – вот бы порадовался какой-нибудь «зеленый», окажись он здесь вместе с другими колонистами. Гринписовца бы в первые же секунды съели комары, ну, если бы не съели, то он все равно умер бы без душа и телефонной связи, гамбургеров и рекламных щитов.

Отечественный «зеленый», пожалуй, все же подергался бы.

Интересно, лениво подумал человек, бредя по песку и волоча за ремень «маузер», каково бы было экологисту отбиваться осколочными гранатами от тутошних «леопардов-коллективистов», охотящихся стаями.

Ему пришлось выдержать подобное сражение не далее как вчера.

И пусть «леопарды» были величиной с пуделя – но их было десятка полтора, дымчатых, бешеных и дурных.

На стаю ушел весь запас гранат.

Человек остановился, задумчиво рассматривая огромные вмятины в песке, идущие от моря в глубь пляжа. Тревожно обведя взглядом песчаный берег и далекие волнистые просторы, человек пошел по следу.

Вмятина делала громадную петлю и удалялась обратно в океан. Когда, зло плюнув, человек собирался идти от греха подальше под сень леса, нога его провалилась в подозрительно податливый и рыхлый песок. Радуясь, что не вывихнул лодыжку, он присмотрелся повнимательнее. Сомнений не было – внутри виднелась скорлупа гигантского яйца, только серо-голубого и несуразно большого.

Кряхтя, странник вытащил его на поверхность.

Оно оказалось не тяжелее рюкзака.

Он повертел находку на песке и ничтоже сумняшеся разбил прикладом. Вытекла белесая клейкая жидкость, что-то зацарапалось внутри.

Человек отскочил.

Показалась зубастая голова, змеиная шея и лапы-лопасти.

– Ничего себе… – протянул человек.

С надеждами на обед пришлось распрощаться – жрать какого-то динозавра, пусть и новорожденного, было противно.

– Зря только животину сгубил. Интересно только, какого же размера у него мамаша? Целое лохнесское чудовище? – бормотал он, отступая и гадливо сплевывая, пока маленькая рептилия беспомощно копошилась в песке, свивая длинный хвост в кольца. Тут земля в паре метров от него осыпалась, и на свет выглянуло еще одно такое же чудо, покрупнее.

Оно быстро обтерло слизь, после каковой процедуры от головы до хвоста стал заметен синий, пока еще мягкий гребень, и поползло к морю, загребая ластами и вереща. Затем выполз еще один.

И еще.

Выпущенный человеком на волю змееныш уже оклемался и тоже двинулся к прибою.

Внезапно со стороны чащи послышался странный скрип и шорох.

Человек резко повернулся, поведя винтовкой на звук.

От опушки к нему деловито спешил краб, скрипя хитиновыми волосатыми лапками по шипастому панцирю. Глаза, словно перископы, торчали как-то вразнобой – один был направлен по ходу движения, второй тщился заглянуть куда-то вбок.

Панцирь его был в высоту сантиметров тридцать, в ширину – взрослому человеку не ухватить, и качался в полуметре от земли. Левая клешня, напоминавшая садовые ножницы, волочилась по песку, правая – воинственно уставлена на двуногого.

Человек ткнул его штыком.

Краб молниеносно вскинул клешню, и винтовку едва не вырвало из рук.

На хитине осталась неубедительная царапина под левым глазом, быстро юркнувшим в недра панциря. Человек попятился, прицелился и выстрелил. Коленце одной из боковых ног ракообразного разлетелось, как глиняное, но краб двинулся дальше. Человек побежал, едва не наступив на очередного вылупляющегося монстрика.

Потом, чертыхнувшись, он остановился, передернул затвор старинного оружия и заставил себя обернуться. Краб, держа добычу высоко в воздухе, как раз перекусывал ее пополам. Извивающийся хвост исчез в прихотливо устроенной ротовой полости убийцы, а малая клешня уже ухватила поперек туловища новую жертву.

Раздался громкий крик, шум ветра и крыльев.

Метрах в пятидесяти на песок опустилась невесть откуда взявшаяся громадная белоснежная птица – хвост распушен, клюв словно тонкая и длинная шпага, лапы перепончатые. Вразвалку, словно беременная утка, птица направилась по следу мамаши лохнесских чудищ и принялась тыкать в песок своим клювом, пытаясь отыскать яйца.

– Пора сваливать, – сам себе прошептал человек и попятился к лесу, с каким-то суеверным ужасом наблюдая за всем происходящим.

Уже с десяток гигантских крабов и три птицы занимались истреблением младенцев, к ним присоединился вполне земных размеров то ли варан, то ли крокодил, в воде тоже мелькали треугольники плавников и грязно-белые брюхи. Геноцид шел полным ходом, однако десятки, если не сотни свежевылупившихся динозавриков все же успевали доползти до волн и броситься в спасительную воду.

Видимо, там они были не так беспомощны…

Человек вдруг крякнул и едва поборол желание бежать не оборачиваясь.

В тучах брызг на берег вылезала крупная особь лохнесского чудовища, словно живой экспонат фильма ужасов. Оскаленная пасть, с которой потоками льется на гальку то ли слюна, то ли морская вода, над ней – вполне осмысленные глаза синего цвета. Шея – метров десять, не меньше, лапы взрывали песок, словно траки танка. Хвост еще взбивал в пену воду, а маленькая головка выстрелила вперед со скоростью, поражающей воображение, и походя схарчила краба.

– Мамаша? Тогда она просто разнесет этот участок берега.

Однако когда мародеры разбежались и разлетелись, прибывший монстр привнес масштаб в происходящее – не размениваясь на отдельно ползущих динозавриков, он лапами вскрывал целые гроздья яиц и с диким хрустом их изничтожал.

– Пожалуй, это – папаша. У нильских крокодилов такое случается. Так что в пролив можно соваться, только построив броненосец. Да и то…

Человек угрюмо побрел к своему дереву.

Приглядевшись, чем питаются птицы, напоминавшие попугайчиков, он набрал полные карманы каких-то кислых ягод.

Потом подстрелил дикого вида взъерошенную птицу, пытавшуюся пробежать мимо него по своим делам на длинных лысых ногах, не переставая напряженно думать.

Судя по маячку, на судьбу ему жаловаться не стоило.

Он находился от места «Икс» от силы в десятке километров.

Однако добрая половина этого пространства была залита водой первобытного моря.

– Есть, однако, и плюсы. Похоже, остров хоть и велик, но особо грандиозных сухопутных хищников тут не имеется. Прекрасный плацдарм для адаптации, что и говорить.

Махнув рукой на опасности леса, человек развел костер и принялся неспешно перебирать вещи в рюкзаке.

После прибрежных чудищ сухопутные жители казались сущими крохами. Слегка поколебала его спокойствие сороконожка, размером с хороший шланг от пылесоса, устремившаяся к нему из-за родного дерева с самыми, надо полагать, гнусными намерениями.

«Тайга» не подвела и тут.

Опасаясь яда и вида членистоногого вообще, человек наколол обезглавленный, конвульсивно дергающийся труп на штык и, зашвырнув его подальше, вернулся к прерванному занятию.

Он погладил рукой теплый вязаный свитер, шапочку, походный столовый прибор, потрогал руками корешки двух-трех любимых книг, странновато выглядевших на фоне буйства дикого мира, щелкнул одноразовой зажигалкой, с грустью думая, что эта нелепая игрушка вполне может для него символизировать технотронный век и далекую индустриальную цивилизацию.

Со временем этому предмету суждено стать сувениром в новом мире.

До остальных вещей дело не дошло.

Человек услыхал выстрел.

Далекий-далекий, с той длинной, уходящей в океан лесистой косы, которую он еще не исследовал.

– Ага. Прибытие продолжается!

Но человек никуда не торопился.

Он испек на углях и съел птицу. Поковырявшись в маленьком непромокаемом мешочке, достал и выпил пригоршню поливитаминов, направился к ручью и вдоволь напился.

Что и говорить – здесь он словно отдыхал от человеческого общества.

Что в лесу страшнее всего?

Человек.

Особенно вооруженный.

А все колонисты теоретически были вооружены до зубов. По крайней мере, всем была предоставлена возможность вооружиться по последнему слову техники, лишь бы на себе можно было нести.

Встреча была неизбежна, но торопить события человек не хотел.

Робинзон обнаружил своего «соседа» где и ожидал – на заросшей косе, глубоко вдававшейся в морскую гладь.

«Сосед» сидел возле костра и увлеченно наблюдал, как жарится какая-то дичь.

Человек явно был неравнодушен к пище.

Это было заметно не только по изрядному брюшку и лоснящейся физиономии, но и по россыпи опустошенных консервных банок. Робинзон, из-за кустов наблюдавший эту идиллическую картинку, хмыкнул.

Человек явно был бестолков – сам Робинзон свои запасы не трогал.

НЗ – дело святое, на случай ранения, болезней.

Облик человека был совершенно дик и контрастировал с окружающей действительностью.

Потертые джинсы, тельняшка, хотя к флоту этот товарищ ну никак не мог иметь отношения, вязаный свитерок, тщательно приведенный в негодность неумелой стиркой.

Все же следовало подойти и попробовать вместе посоображать, как выбираться на континент.

Смущало одно – с обликом «соседа» совершенно не вязалась «Сайга», маленькая, черненькая блестящая машинка, мелкокалиберный спутник профессионального телохранителя.

Такую в джунгли и пустыни населенного опасным зверьем мира мог взять только профи, влюбленный в свою трещотку, которому нипочем маломощные пули, отсутствие приклада и прочие ненужности.

Даже человек сугубо гражданский взял бы что-нибудь помощнее.

Или, допустим, рюкзак.

У бородатого «соседа» была какая-то дрянь из кожзаменителя. Где у него, интересно, хранятся магазины той «Сайги».

Даже ножа и топорика не видно.

Наверняка складная какая-нибудь игрушка с пилкой для ногтей, штопором и открывашкой. Нет, у такого – с вилкой или ложкой, а то и с обоими первейшими в джунглях предметами вместе.

Робинзону сосед категорически не понравился.

Он выполз из-за своего укрытия и направился назад, стараясь не наступить на мелких ящерок, гревшихся на антрацитово-черных овальных камнях. Не прошел он и пары десятков шагов, как «маузер» сам прыгнул к плечу – куст впереди явственно шевельнулся. Затем оттуда послышалось негромкое рычание, и на открытое место вышла собака породы боксер, слюнявая, с купированными ушами и в ошейнике.

– А мог и пальнуть, – буркнул Робинзон, опуская винтовку и садясь на четвереньки. – Ну, иди сюда, друг человека. Ты чей? Того лохматого чувака?

Собака еще раз рыкнула для порядка, но обрубок хвоста бешено завилял. Брызжа слюнями, пес упал на спину, перекатился и вскочил.

Робинзон рассмеялся, с сожалением вспоминая свои терзания – брать собаку или нет? Так и не решился.

А толковая охотничья псина как сократила бы время добычи пропитания. И стоянку бы ночью стерегла.

Это тебе не человек.

Можно и поболтать, и просто так рядом посидеть.

Собака встала и, побежав в сторону зарослей, за которыми виден был костер обжоры, зло зарычала.

Затем гавкнула, посмотрела на человека и зарычала снова.

Робинзон почесал затылок.

– Да я и сам знаю, что он козел. Значит, не евойный ты? Это что же, еще кто у меня на острове есть? Собакам предложения по отправке все же не делали, надо полагать. Где твой хозяин?

Собака села на задние лапы, тряхнула влажными брылями и завыла. Потом, собрав морщины на лбу и шевеля ушами, обежала человека, остановившись опять напротив кустов, ведущих к «соседу», и залаяла.

– Ладно, пошли, а то ты мне сюда этого приманишь, а мне с ним беседовать пока не хочется. Уж лучше динозавры и крабы.

А на другой оконечности континента еще один человек в запыленном камуфляжном костюме с громадным рюкзаком за плечами устало брел со стороны бескрайней саванны к туманному мареву над болотом, поминутно оглядываясь и поглаживая карабин.

К полудню воздух потеплел, но вместе с тем стал и более сырым.

От болота к небесам чуждого человеку мира поднимались пласты нагретого воздуха, пропитанные удушливыми испарениями.

Запах тины и медленно перегнивающих растений мог свалить с ног и слона, если бы тот вдруг оказался высажен в этом дивном новом мире.

– Однако солнце в зените. Хотя, конечно, какое же это солнце! Так, пародия. И цвет какой-то блеклый; и свет – будто не лучи, а потеки.

Он принялся выхаркивать мельчайшую пыль, досаждавшую ему на просторах саванны несказанно. Красноватый песок, без видимых колебаний атмосферы, забирался за ворот, в нос, неведомым способом оказывался в ботинках, от чего ноги путника горели так, словно он неделю бегал трусцой по наждачной бумаге.

Вскоре стали появляться поблескивающие озерца, клочками пошел фиолетовый мох с тучами мелкой гнуси, вьющейся над землей стаями, поминутно складывавшимися в серебристые призрачные фигуры.

Услышав далеко за спиной, со стороны открытой степи хриплый вой, человек заторопился. Мимо искривленного сухого дерева, желтоватая кора которого висела, словно лоскутья гниющей кожи на прокаженном, он почти пробежал, косясь на десяток здоровенных черных птиц.

Вид их был ему незнаком, как и других представителей биосферы вокруг.

Однако груда костей, отвратительная вонь, красные морщинистые шеи и крючковатые клювы наводили на мысли о санитарах природы.

– Кто вас знает, птички. Может, вы здесь многопрофильные. Лучше сидите себе смирно – и я патроны сберегу, и вам, падальщикам проклятым, спокойнее будет.

Он погрозил грифоподобным тварям кулаком.

Одна из птиц клекотнула, расправила крылья, от чего густое зловоние заставило человека отшатнуться и въехать ногой в тухлую водицу небольшой лужи, и нагло, громко и отвратительно заорала. Издевательские звуки словно бы сложились в замысловатые слова какой-то гортанной речи. Высказавшись таким образом, падальщик как-то нелепо, боком, едва не падая, слетел вниз и, подволакивая левую лапу, заковылял к человеку.

– Э! Э! Ты не очень-то!

Путник и сам был не рад, что начал задираться с местными чистильщиками – пташка была аховых размеров.

На Земле такая, пожалуй, и взлететь бы не смогла.

Человек отступил, поднимая карабин, гриф же странно, по-лошадиному, всхрапнул и гулко сглотнул, от чего комок прокатился сверху донизу по голой алой шее, утонув в коричневом пуховом воротнике. Затем падальщик склонил лысую голову на плечо и гадкой синей пленкой прикрыл левый глаз.

– Как знаешь, трупоед, как знаешь, – пробормотал человек и нажал на курок.

Башка птицы разлетелась, а тело вдруг ломанулось к своему убийце, развернув крылья и хлеща во все стороны густой кровью, но подвернуло лапу и ухнуло в ряску. Звук выстрела по сравнению с поднявшейся какофонией казался райской музыкой. С дерева взмыла вся стая, картаво выхаркивая угрозы, и закружилась над стрелком.

– Ну вот, снова нескладуха. Четвероногие-то хоть поостерегутся соваться за мной в болото, по крайней мере, хочется в это верить. А эта гнусь везде достанет. И видно их весьма далеко. Как бы еще не понабежало да не поналетело любителей падали. Блин горелый! Все не в кассу!

Беглец, не останавливаясь, перевел карабин на режим автоматической стрельбы. В голове пронеслась заполошная мысль – мол, еще не хватает все патроны на трупоедов пожечь, – а он уже несся быстрее лани, поминутно поднимая озабоченное лицо вверх и петляя меж озер.

Но тутошняя разновидность стервятников отнюдь не пылала жаждой мести.

В небесах кружила теперь только парочка особо суетливых, остальные же, по-видимому, спустились перекусить мертвым товарищем. Однако оставались еще четвероногие, что весело и жутко смеясь, весь день кружили вокруг путника, звериным чутьем догадавшись не подходить на дистанцию верного выстрела, однако умело и организованно отжимая того к трясине.

– Ничего, ничего. Вы еще не знаете, что я за тварь. И в болотце влезу, и в реку войду. Не просто будет меня догнать и сожрать. Да и об огнестрельном оружии вы понятия не имеете.

Вскоре вереница темных собакообразных силуэтов промчалась под деревом, встревожив падальщиков.

Резко заголосив, они взмыли в небеса.

Под ногами упруго пружинил мох, высокие шнурованные ботинки давили сочные гроздья крупных ягод всех мыслимых цветов, застревали в удивительно цепком, стелющемся над землей папоротнике, следы рубчатых подошв уже заполнялись мутной жидкостью.

Дышать стало значительно тяжелее – приторный аромат гниющих растений и благоухание водяных цветов вливались в раскаленные трахеи медленно и тягуче, как вода. Пару раз из-под ног бегущего вспархивали птицы, раз он едва не налетел на клубок небольших змей, а ядовито-оранжевый приземистый куст вдруг поднялся и на трех мохнатых ножках умчался к ближайшей яме, полной клубов синего пара химического вида.

Сзади вновь раздался охотничий клич стаи – дьявольское похохатывание и тявканье.

Наконец человек въехал ногой в яму, служившую входом в берлогу невесть какой твари, и, окатив себя грязевым фонтанчиком, остановился.

Дальше была трясина. Местность, открывшаяся беглецу, навевала исключительно безрадостные мысли.

Была она донельзя унылой и тоскливой.

– Печален и причудлив лик Гримпенской трясины.

При каждом слове горло человека начинали немилосердно драть попавшие туда на бегу частицы пыли.

Улыбка тоже вышла похожей на оскал.

Повсюду, куда хватало глаз, из густой жижи, подернутой ряской, топорщились тростники и камыши, через заросли змеились водяные протоки, иногда сплетаясь в самые натуральные ручейки и речушки; воздух над ними не кишел насекомыми и туманными клубами. Бежать в этом месиве было совершеннейшим безумием, верной суицидной попыткой, и отнюдь не потому лишь, что в переплетении тонких и ломких на вид стеблей мог оказаться зверь поопаснее преследователей. От зверья человек рассчитывал отбиться огнем, штыком и прикладом, но быть засосанным банальной неземной грязью в его планы не входило.

Он остановился, перевел дух, вернул рычажок на одиночную стрельбу и стал выискивать своих врагов в дрожащем мареве.

Слабая надежда, что хищники саванн оставят свою добычу в этом зыбком царстве, рассыпалась: в тумане мелькали горбатые силуэты, обходя человека полукругом. Вот самый шустрый преследователь выскочил на кочку и азартно захохотал, подбадривая дружков, и человек наконец сумел толком его разглядеть.

Размером и раскраской животное вполне годилось в родственники гиенам Африки. Правда, громадные уши, подходящие летучей мыши, с кисточками на концах, впечатляющая серебристая грива и здоровенный пучок пуха на хвосте несколько искажали образ, созданный характерным смехом. Помимо этого, твари эти были словно пародии, гротескные карикатуры на африканских королей пустыни. Все мерзости и несуразности в гиеньем облике и поведении были утрированы до последней крайности. Передние ноги, значительно длиннее и толще задних, вместе с изрядным горбом, широченной грудью и гривой формировали несказанно угрожающий силуэт. Большие глаза сияли гнойным блеском и не имели зрачков – одни красные крапинки.

Самым же неприятным оказалась походка этих тварей.

Они то семенили, дико вихляя, то подпрыгивали на месте, попеременно вскидывая то тощий, низко посаженный зад, то мощный торс.

Когда же они бежали, то в движениях сквозило что-то неуловимо обезьянье. Человек невесело захохотал, углядев, как одна из этих «собачек», старавшаяся приблизиться к нему слева, забила себя хвостом по бокам, неуклюже скакнула с кочки на камень и вдруг пошла самой натуральной иноходью, являя собой зрелище совершенно уже ненормальное.

– Ну что, сукины дети! Я на вас отвожу одну обойму, не больше.

Казалось, голос его послужил сигналом к нападению. Подпрыгивая и подскакивая от возбуждения, подбадривая себя хохотом и неожиданно визгливым лаем, гиеновидные кинулись – грамотно, по-волчьи, вразнобой.

Однако пули были быстрее.

Вторая волна атакующих совершала скорее беспокоящие наскоки. Стая начинала понимать, что добыча какая-то неправильная.

Человек выстрелил еще дважды и длинно, громко заорал. С такой тоской и злобой могло выть одно лишь существо во вселенной – «простой советский гомо сапиенс», которого злой рок загнал вначале в чужой мир, а потом окунул в болото, в компании отвратительных существ, пытавшихся съесть его, в то время как сам он вот уже двое суток не имел во рту и маковой росинки.

Пять или шесть псов озадаченно остановились, примолкли и принялись усаживаться прямо в грязь, беспокойно поводя ушами.

В тине копошились четыре раненые «гиены», одна уже замолкла, напускав в лужу кровавых пузырей из разорванного пулей горла.

Стайные хищники, такие как эти и им подобные, атакуют с ближней дистанции. Человек поэтому не промазал ни разу, однако восьмипатронный магазин карабина «винчестер-магнум» был пуст. Если бы вожак мог осознать смысл сухого металлического щелчка, то по достоинству бы оценил жертвенный наскок незадачливого стервятника, на которого ушел драгоценный выстрел.

Человек перестал орать и зашвырнул карабин за спину, не возясь с пластиковой обоймой. Атакующие вновь возбужденно заскакали и забегали, хохоча и примериваясь для нового броска. Более сообразительный вожак – даже с такого расстояния человек разглядел задорно мотающийся обрубок солидных размеров меж задними ногами – запрыгнул на гранитную глыбу поодаль и лаял на раненых товарищей. Этому престарелому самцу, доминировавшему в своре, совершенно не хотелось умирать.

Человек, держа в левой руке нож и пистолет в правой, медленно пятился.

Не стоило ему наобум соваться в чавкающую жижу, но жить хотелось сильнее.

Вот грязи стало уже по колено, вот – по пояс.

Под ногами еще чувствовалась зыбкая почва, однако возможности для маневра были ограничены.

В голове сидела совершенно неуместная мысль: «А у гиен, например, вообще – матриархат».

К болотной кромке подскочил, словно орангутанг к связке бананов, самый ретивый пятнистый охотник, хихикнул, тряхнул ушами и тронул тяжело пузырящуюся влагу. Теперь человека и скалящуюся пасть разделяло расстояние вытянутой руки. Зловонное дыхание било прямо в лицо, находившееся аккурат напротив улыбчивой гиеньей морды. Он успел еще разглядеть два необычайно длинных клыка, желтевших поверх нижней челюсти даже тогда, когда тварь не кривлялась, и дважды выстрелил. Первая пуля влетела в слюнявый зев, разорвавшись внутри гиеновидного охотника, вторая ушла в «молоко», так как человек слегка качнулся, оступился и начал погружаться в трясину.

«Кажется, все», – отрешенно подумал он, тупо разглядывая нож и пистолет, напрочь забыв об адских псах.

Влага наконец пропитала плотные штаны и добралась до тела. Ботинки уже опускались в бездну, едва не срываясь с ног.

На кромке же бесновалась, хохотала и хрюкала стая.

Молниеносный удар клыками-саблями и рывок челюстей положил конец конвульсиям застреленного первопроходца.

Гиены торопливо растерзали раненого, затем принялись бестолково метаться вдоль лужи, не решаясь лезть за строптивой добычей.

Вскоре вожак потянулся шевелящимися ноздрями к тонущему, роняя тягучую слюну, печально взвыл и потрусил назад. Минутой позже за ним вереницей устремились и остальные, досадливо хлеща себя хвостами по бокам.

Некоторое время, пока зацепившийся за корягу рюкзак удерживал человека на плаву, он слышал треск костей, урчание и грозное перелаивание гиеновидных псов, приступивших к «каннибализму».

Потом, чтобы хоть что-нибудь делать, он с трудом поднял в безразличные чужие небеса руку и медленно, с расстановкой, несколько раз выстрелил по кружащимся над маревом крылатым силуэтам. Нож безнадежно ушел в пучину, после некоторых колебаний и терзаний человек убрал теплый ствол «Макарова» от русого виска и принялся палить в голову мертвого пса, валявшегося на спасительном и, увы, уже недостижимом берегу, пока не кончились патроны. Затем, когда дурно пахнувшая вода подступила к самому горлу, он запел. Странно звучал осипший голос, странно звучал мотив и слова гимна страны, не существующей ни в том мире, из которого человек пришел, ни в том, где он умирал.

Затем наступила тишина.

Пятнистые псы, бросив прощальные и уже сытые взгляды на его бледное лицо, удалились в саванну.

Только хор земноводных да звон насекомых полнили сырой воздух.

На него села яркая стрекоза, большая, словно ворона, но человек пошевелил бровями, и она улетела.

Коричневатая жижа пузырилась и колыхалась, человек стиснул уже погруженные в нее губы, жадно дыша носом и дико вращая глазами.

Где-то далеко над болотом раздался грандиозный утробный рев, затем еще один, сопровожденный жирным всплеском, словно рухнул в воду древесный столб. В саванне раздался далекий выстрел, или это ему только показалось?

К кромке болота подползла, оставляя широкую дорожку золотистой слизи, улитка. Тело ее содрогалось и влажно блестело. Добрый десяток мягких рожек ощупали макушку человека, мягко взъерошив волосы.

Из витого домика, величиной с собачью конуру, посыпались в воду пищащие создания мертвенно-бледного цвета, тараща алые глаза и шлепая многочисленными перепончатыми лапками. Целый рой их облепил то место, где еще расходился медленный грязевой всплеск.

Потом они стали погружаться в топь.

В глубине омута началась трапеза.

Улитка терпеливо ждала.

И никто, кроме очень небольшого круга лиц, именуемого «штабом», не знал, почему будущие колонисты, которым, по замыслу, полагалось оказаться возле базы, рассыпались по всему континенту.

Что-то пошло не так.

И очень сильно не так.

Хотя избранный круг землян и предвидел подобную вероятность.

– Вероятный противник? – поднял глаза на окружающих высокий блондин истинно арийского облика. – Время перехода – одно для всех. Хозяева нас предупреждали.

– И что теперь? – поинтересовалась чернявая невысокая девушка с раскосыми глазами. В отряде она ведала медициной, и это было вполне оправданно: в свое время она получила хорошее образование во Франции. А потом с успехом применяла полученные знания в своей молодой стране – мало того, активно внедряла новые подходы. Правда, не к лечению больных – темой ее клинических исследований было изучение порога боли. Свидетелей не оставалось: все, кто поступал к ней из концлагерей, уничтожались после экспериментов.

– Теперь ждем тех, кто прибудет. Контролируем тех, кто «ошибся адресом». Заодно попробуем выяснить, кто из «случайных попутчиков» что-то знает о планах их командования.

– Ха, командование! – расхохотался круглолицый тип. – Тоже мне, да я такое «командование» в свое время…

– Главная ошибка – недооценка противника, – отчеканил ариец. – Помните, что и им помогают силы этой планеты. Если у них нет ориентации на земное вооружение – значит, в запасе есть что-то другое. И это следует выяснить.

– Непременно выясним, – усмехулась девушка.

– А трупы на здешних чудовищ спишете? – круглолицый не унимался.

– Это уж как сестра-целительница решит, – пожал плечами «ариец» Вилли.

Они струились по саванне.

Именно струились, другого подходящего слова человек подобрать не смог.

Живая река, состоящая не из одного десятка тысяч антилопьих голов, извиваясь, текла над песками и редкими кустиками, вступая в полосу высоких трав.

Дрожащий раскаленный воздух был полон пыли, топота копыт и мычания.

Поток отрезал человека и от кромки видневшихся в далекой дымке болот, куда, в общем-то и не хотелось, и от пути в обход топей, на северо-запад, куда настойчиво звал маячок. Где-то там, за морем из пыли и склоненных рогов, в нескольких дневных переходах должны были быть люди и надежда.

Человек принялся неумело, но старательно ругаться.

Досталось и немилосердному источнику света, стоявшему как раз в зените, и антилопам, кроме трехрогости, ничем не отличавшимся от каких-нибудь антилоп Томпсона, и темным силам, управляющим отправкой в чужой мир.

Расстраиваться было от чего.

Блуждать по саванне ночью, даже с прибором ночного ви́дения и вооруженным – удел безумца.

А антилопы все струились и струились, соваться под рога и копыта совершенно не тянуло. Стадо украло у человека многие часы дневного перехода, увеличивая и без того громадную вероятность проделать свой дальнейший путь по лику этого мира в желудке какого-нибудь стервятника или шакала.

Человек обреченно махнул рукой и направился к месту своей стоянки.

Это была группа деревьев и маленькое озерцо, каких немало было разбросано по окружающей степи.

Вода и убежище.

Там горел костер, жарился местный грызун, шкурка которого немилосердно смердела, но мясо, как убедился человек на вторые сутки своих скитаний, напоминало курятину.

Предстояла работа – не ровен час, так и придется здесь заночевать, получалось, надо укрепить на ветвях гамак, нарубить достаточно дров, чтобы спасительный огонь опоясывал место ночевки до самого утра.

Человек взялся за туристический топорик.

Работа шла туго и потому, что зной высасывал все силы, и потому, что путник был девушкой.

Прошло никак не менее двух часов, пока не оказалось изведено под корень несколько деревьев, и, лишь нагромоздив кучи хвороста, девушка направилась к озерцу.

Она умылась тепловатой и не очень приятно пахнущей водой, плескавшейся в этой яме, вероятно, со времен последнего тропического ливня, опасливо вздрагивая всякий раз, как на воде колыхалась ряска или проносилась крылатая тень. С местными настырными стервятниками величиной с лошадь она уже была знакома накоротке. Место привала было отбито у целой стаи с боем, и немалых трудов стоило оттащить подальше два смердящих трупа, используя новую модель старой системы Ижевского завода в качестве рычага.

Изящный пластиковый приклад, раскрашенный под карельскую березу, навеки впитал тошнотворный аромат, но во сто крат печальней было бы соседство трупов.

Затем девушка вернулась к своему костру, срезала кусок мяса с аппетитно пахнущей тушки, забралась на нижнюю развилку облюбованного дерева, выудила из закрепленного здесь же ранца мощный бинокль и принялась созерцать саванну.

Очень быстро она убедилась, что треклятое антилопье море приманило на себя множество разнообразных дневных хищников. Это был огромный минус, однако, как и у всякого явления, была тут и обратная сторона – следовало надеяться, что они уйдут по следу потока, обезопасив дневную саванну.

Когда фланги шествия парнокопытных касались колыхающихся высоких трав, оттуда нет-нет да и выскакивали гибкие кошачьи силуэты, расправляясь с потерявшими бдительность.

Ничего особенно интересного девушка не углядела.

Здешним кошачьим далеко было до земных изящных гепардов. Хищники были неуклюжими, блеклыми, раскраской под желто-красный грунт, безо всяких пятен, полос и грив, с длинными, почти собачьими мордами и короткими толстыми хвостами. Девушка отреагировала вполне философски, увидав на коре облюбованного ею дерева красно-желтую шерсть и следы когтистых лап. Огонь и «ИЖ» должны были отвадить хозяина. Боялась она совсем не тигров и им подобных.

В чистом голубом небе, кроме туч стервятников, парили над антилопьей рекой птички покрупнее, то и дело падая вниз и хватая незадачливых трехрогих, без особых усилий унося их, словно сова мышь. Бинокль не давал возможности разобрать подробности, кроме кожистых крыльев и змеиных голов. Пересекать равнину, патрулируемую этими пернатыми, было смертельно опасно.

– Надо было брать зенитный комплекс.

Девушка зябко поежилась, завороженно провожая взглядом очередную «птичку», уносящую антилопу в сторону болот.

Только она успела подумать, что страшнее змей, громадных скорпионов и этих летучих ящеров здешняя фауна ничем не располагает, как это ее неквалифицированное мнение было посрамлено.

Случайно повернувшись, чтобы хлебнуть из фляги еще земного крепкого кофе, она чуть не сверзилась вниз. С южных открытых пространств двигалась перпендикулярно курсу стада пара «тиранозавров», причем пройти они должны были едва ли не в сотне метров от убежища. Девушка судорожно сжала двустволку и принялась поправлять кобуру на поясе. Драконы приближались, взвихряя тучи красной пыли, в которой мелькали какие-то собакоподобные спутники. Но внимание испуганного не на шутку человека было полностью поглощено мощными фигурами «драконов».

Они действительно смахивали на реставрированных Кювье монстров, только вместо гладкой носорожьей шкуры были покрыты густой топорщащейся шерстью под цвет местности. Передние лапки, которым полагалось мерзко перебирать пальчиками где-то у груди, свешивались почти до земли. Полуметровые когти навевали неприятные мысли. Бугрящиеся мышцами загривки также заросли шерстью, но более светлого окраса; головы змеиные, глаза маленькие и донельзя подлые.

Пока девушка прикидывала, возьмет ли такого жакан двенадцатого калибра, дракоши ростом с телеграфный столб и весом черт знает во сколько тонн огласили воздух густым ревом и кинулись на антилоп.

В стае началась паника.

Топочущие и ревущие ящеры еще неслись в нескольких сотнях метров, намереваясь рассечь поток надвое, а желтые силуэты антилоп брызнули в разные стороны.

Этим обстоятельством не преминули воспользоваться другие хищники.

Пока место избиения окончательно не затянуло пылью, девушка увидела неожиданно большое количество кошачьих спин, устремившихся из колосящихся зарослей к потерявшим строй и порядок жертвам. Ящеры, выполнив роль тарана, топтали, рвали зубами и раздирали когтями, подбивали хвостами и падали брюхом, беснуясь почти на одном месте. Они выказывали недюжинное проворство, удивительное для таких размеров. В то же время совсем не были «тиранозавры» похожи на голливудских монстров, не оставляли они также ощущения тупой первобытной силы – сплошная скорость, верткость, сноровка.

Так ведет себя обезумевший волк, режущий овец в загоне направо и налево, или бешеный хорек, пробравшийся в курятник.

Определенных целей у чудовищ не было – они просто убивали направо и налево все, что двигалось.

Щелчок хвоста не глядя в клубы пыли – и от нахального стервятника этот колоссальный бич оставил брызги и разлетающийся ком перьев, лапы же разрывали пополам подвернувшегося кошачьего. Девушку замутило, и она отвела бинокль в сторонку, стараясь разглядеть спутников «драконов». Те деловито брали в круг и изничтожали выскочивших из этого кровавого бедлама антилоп. Шум стоял неимоверный, поэтому она не слышала мерзкого хохота, однако по ужимкам распознала родственников гиен. На таком расстоянии их уши, гривы и кисточки на хвостах вместе с кривлянием прочно ассоциировались у нее с чертями.

– Как же это я побреду по этой степи?

Она спустилась вниз, с отвращением посмотрела на подгоравшую тушку, однако, пересилив себя, сняла ее с огня, подбросив еще хвороста. В следующую секунду она упала на спину и выстрелила по верхушке дерева, на которой примостился стервятник. Тот заорал и взлетел, но пошел как-то боком, заваливаясь на крыло, и исчез из вида. Двое других, зависших над озером, словно вертолеты, взвихрили воду, но тоже отлетели. Девушка лихорадочно заряжала «ижик», шаря глазами по небу. А небо было полно всяческих птиц, в том числе и вполне вменяемых размеров. Огонь был от летающих тварей слабой защитой, и она поспешила влезть на свою развилку, где над головой ветви заботливо сплетались в надежный и прочный полог.

– Господи… да что же здесь делается. Других уже, наверное, сожрали, или сожрут. Меня еще кидануло относительно близко от опорной базы.

Губы ее задрожали, она едва справилась с биноклем, чуть не уронив его вниз. Меж тем картина прояснилась. Динозавры жадно насыщались, глотая изувеченных антилоп едва ли не целиком и не живьем. На почтительном расстоянии от них терзали свою добычу «тигры» – их было видно с добрый десяток. Пировали и гиеновидные бесы, поминутно набрасываясь друг на друга безо всяких внешних причин, огрызаясь на кошачьих и отгоняя пернатых, хотя мяса кругом навалено было страшное количество. Деловито шастали стервятники, падали с неба кожистокрылые, а от мелочи местами не видно было травы.

Что же до антилоп, то паника прекратилась так же быстро, как и началась. Поток струился дальше, сомкнув строй и мыча от запаха крови. Только русло его теперь пролегало на двести метров ближе к озерцу и деревьям. Девушку поразила стоическая философия жертв – ни одна голова не повернулась в сторону кровавого пиршества. Сунувшуюся было гиену отогнала пятерка крупных, агрессивных самцов, слаженно кинувшихся на нахалку, и «бесенок» поспешно ретировался к падали, подпрыгивая и вертясь, словно ужаленный.

Девушка почувствовала, что ее уже начинает подташнивать от выпитого кофе, немилосердной жары и всего увиденного. К тому же поднялся ветер, гоня прямо к ней с юга пыль и, что самое неприятное, жар от костра.

– Праздновать так праздновать.

Она укрепила плетеный гамак, еще раз убедилась, что огонь прогорит не скоро, положила ружье поперек тела и мгновенно уснула. Усталость и треволнения погрузили ее в тяжелый сон без всяких сновидений.

Пробудилась она рывком, словно закрыла глаза секундой раньше, чтобы дать отдохнуть зрению. Ее разбудил неясный шум и звуки выстрелов. Она схватилась за ветку и свесила ноги со своего опасно накренившегося ложа. Стреляли где-то довольно далеко на юге, причем длинными очередями, как в кино про войну. А звуки шли снизу, от озера.

– Мама моя… – воскликнула девушка, с суеверным ужасом глядя вниз. А там у озера пили воду сытые хищники. Она разглядела пять или шесть воинственно топорщившихся хвостов с кисточками гиеновидных чертяк, двух весьма и весьма крупных представителей кошачьих – один из них зашел в воду по грудь и лакал, не опуская крысиной головы. На водопое царил мир, даже ушастые адские псы почти не хохотали, деловито отмывая окровавленные брыли.

Костер почти погас, и девушка приготовилась встречать непрошеных гостей. Однако обошлось. «Тигр» учуял ее, рыкнул, побил для порядка себя куцым хвостом, однако, принюхавшись к дымку, ленивой рысцой направился в саванну. Вослед ему устремились и остальные. Девушка перевела дух и глянула на открытое пространство. Первое, что бросилось в глаза, так это отсутствие антилопьей реки. Сейчас только хвост шествия и тучу пыли можно было разглядеть на юго-востоке. Там кружились, превратившиеся в точки, пернатые бестии, туда же трусили напившиеся у озера. Динозавров и след простыл.

– Видно, ушли по саванне дальше, пожирая все на своем пути. А может, они тоже здесь пили? Бр-р. Такой и с дерева снимет…

Путь был свободен.

Волна хищников следовала параллельными курсами за верной добычей, равно как и расчетливые летуны.

Однако девушка была ужасно разбита. Она еще раз тщательно огляделась и сползла вниз. С сочным урчанием остатки ее ужина рвал какой-то зверек, по виду и размеру – чистый барсук, с двумя красными полосами от хвоста до носа. Девушка топнула ногой, и зверек отбежал, не выпуская из пасти кость. Она махнула на него рукой, принявшись подбрасывать в костер заготовленные дрова. Немного подумав, она стала швырять в оживающее пламя сырую листву и тонкие зеленые ветви, пучки травы, бледно-желтый кактус. Повалил густой и едкий дым. Она надеялась, что не ослышалась относительно выстрелов, и хоть кто-нибудь разделит с ней путь. Если в первый день она мечтала увидеть людей дней через десять – у базы, не раньше, и очень боялась встретить группу молодых веселых парней с автоматами в руках на фоне дикой природы, тот теперь рада была бы любому двуногому. Двое суток пути, бескрайняя равнина, высокое небо, чужое солнце и буйство клыков, рогов и зубов буквально раздавили ее земные привычки. Человека она воспринимала теперь как еще один ствол, еще один глаз, еще одну пару рук.

По саванне меж тем почти у самой кромки болот брели какие-то крупные туши. Бинокль показал, что степные скитальцы – местные носороги, имеющие то ли слоновьи уши, то ли костяные воротники. Эти, по крайней мере, были однозначно травоядными. Чего нельзя было сказать о стайке больших бескрылых птиц, вихрем пронесшихся в ту сторону, куда девушка не решалась двинуться сама. Птицы на бегу выуживали прямо из песка в самых неожиданных местах то остатки антилопьего мяса, в общей толчее втоптанные в плоть пустоши, то родственников зажаренного грызуна. Оперение у них, правда, было завораживающе хорошо.

Девушка увидела вдали бредущую фигуру.

Да, сомнений быть не могло.

Это был человек, несший что-то продолговатое на плечах. Шел он открыто, даже нахально, прямо на дым. Девушка загляделась на приближающегося мужчину. Царь природы, плюющий на то, что местная флора и фауна об этом не в курсе. Он не суетился, не шарил глазами по пустому небу.

«А он высокий, пожалуй, и под два метра. Борода. Тактическое обмундирование «Выдра», как и у меня, – смешное совпадение. Ранец и легкий тактический бронежилет. Сущий адский спинжак по этой жаре, свой я, наверное, выкину. Вот только что это у него на плече? Ну не бревно же в самом деле? Неужто гранатомет! Вот это мужик!.. Хозяйственный. Гранатомет придает, наверное, уверенности. Только как из него охотиться? Хотя – если по тем носорогам…»

Мысли ее были прерваны – в окуляр ворвалась стая давешних гигантских птиц. Они на бегу разворачивались полукругом, недвусмысленно собираясь атаковать путника. Секунду поколебавшись, девушка расстегнула кобуру пистолета, проверила, заряжено ли ружье, и устремилась в саванну.

Никаким птицам, пусть даже трижды хищным, она не собиралась отдавать этого человека. Сейчас он для нее символизировал что-то вечное, прочное, лежащее у корней сознания, как клад, заложенный кроманьонскими предками человечества в генное древо всех баб.

Как быстро она ни бежала, пернатые были быстрее. Они заходили серпом слева, еще не успев отрезать ее от мужчины. Девушка вскинула ружье к плечу, успокоила дыхание, затем задержала выдох.

Выстрел.

Еще один.

Расстояние было велико, от бега дрожали руки, но импортная оптика, ижевские оружейники и спортивное прошлое сделали свое дело. Птичка подломила тонкие ноги и поехала искривленным клювом по песку, вторая завертелась и заплясала, затем села в травяной островок.

Тут до нее долетел густой бас:

– Ложись! Ложись, пигалица!

Девушка распласталась на нагретом красноземе, перекатилась на бок и стала судорожно заряжать «ижку».

Раздалась оглушительная очередь.

Девушка поднялась на коленях и увидела, как падают в высокую траву три последних атакующих «страуса». Один все же мгновение позже вскочил – тогда мужчина, спокойно стоявший, расставив ноги так, словно бы собирался врасти в землю, отпустил скупую очередь из нескольких патронов своего странного громогласного оружия, которое он все также держал на плече, на манер гранатомета. Птицу словно ударил таран – полетели перья, подломилась нога, саму ее швырнуло на пару-тройку метров вперед и перекувыркнуло в пыли.

Девушка медленно пошла к мужчине, следя за копошением в траве. Раны на телах птиц были сущими воронками, но вместо отвращения они почему-то вызывали умиротворение.

– Ну, здравствуй. Хорошая у тебя трещотка. Ты бы и без меня справился, конечно. Я вот думала, глядя в бинокль, – чудак взял с собой гранатомет.

– Я иду из лесной полосы, там вот, – он неопределенно махнул рукой, откровенно разглядывая «спасительницу», – я видел таких чудищ, с которыми не то что моя пушка или гранатомет, танк не совладает. Даже я со своим неоглобализмом таких зверюг и в таком количестве не ожидал.

Они помолчали, приглядываясь друг к другу.

Оба они, хотя и не подозревали об этом, относились к тому типу людей, которые терпеть не могут случайных и даже неизбежных знакомств с гомо сапиенсами противоположного пола.

Типичные затворники-самодуры.

Встреться они в первые часы после отправки – разошлись бы, хмуро смерив друг друга взглядами. Однако в саванне нового мира требовалась какая-то другая этика, другие технологии поведения.

Ситуацию разрядила девушка. Она сделал полушутливый приглашающий жест и направилась к своему шалашу.

Мужчина молча зашагал следом.

«Забавно, насколько все же меняет оружие психику, – ни к селу, ни к городу думала девушка, идя к костру, – как там в америках говорят – «великий уравнитель»! Здоровенный двухметровый мужик, потный, бородатый, в сапожищах и пятнистых штанах вызывает лишь ленивое любопытство, а не страх. Половина неврозов была бы снята на земле, если бы все ходили со стволами».

Мужчина положил свой странный аппарат на траву и принялся по-хозяйски выуживать из ранца всякие разности.

Во-первых, появилась маленькая коньячная бутылка (мужчина посмотрел на «хозяйку», вопросительно вскинув брови, она пожала плечами и несмело улыбнулась), затем какие-то банки, шоколадная плитка, галеты, почерневший невесть в каких походах металлический чайничек.

– Нечего экономить, жлобство это. Кругом жратвы – немерено. И идти легче будет.

– Тоже верно, – сказала девушка, беря чайник и идя к озеру.

Ситуация была ей не неприятна, а для прошлой жизни это было странновато. Вернувшись, она все же заявила, что спать будет на ветвях в гамаке. Мужчина почесал бороду, озабоченно на нее глянув, затем откинулся назад и захохотал, весело и заразительно.

Девушка фыркнула было, затем тоже улыбнулась и стыдливо, вороватым движением, застегнула пистолетную кобуру. Отсмеявшись, мужчина налил по первой. Закусили, лениво глядя, как, недовольно косясь на огонь, мимо бредет одинокая пародия на верблюда.

Выпили еще.

Девушка бросила в кипящую воду пучок сухих трав из рюкзака.

– Земная трава… зверобой всякий, багульник, ромашка…

– А я прошлой ночью весь запас кофе выжрал. Такая гнусь с неба на огонь прилетела, не уснешь.

Помолчали.

Ясно было, что никуда они сегодня не пойдут.

Девушке вдруг стало впервые после отправки спокойно на душе, и база теперь уж не казалась такой уж недостижимой, а саванна – такой непроходимой.

Мужчина подтянул к себе свою адскую машинку.

– Я взял его с собой из чистого… гм, озорства. Было у меня хобби – каталоги оружия. А как принялись все собираться, так я решил соригинальничать, и не жалею. Шел – как слон через посудную лавку. Динозавров покрошил, как маньяк. Утром меня даже зауважали – три местных плюгавых шакала привязались, не так давно отстали. Нашелся, видимо, посерьезнее поставщик мертвечины.

– А что это за ужас такой? Я и в кино не видела.

– Пулемет Рассела С. Робинсона, модель 14. Единственная в своем роде игрушка. Стреляешь стоя, словно из спортивного карабина. Только – очередями и с плеча.

– А отдача? Только на такого… гм, здоровяка рассчитано?

– Да нет, идеально сбалансирован, вот только тяжел, конечно, да еще ленты эти. Не стал экономить на спичках – попер напрямик, паля во все, что атакует. А атаковало там буквально все. Не поверишь – создан еще во время Второй мировой, в Австралии. Потом в Англии пытались на самолеты водружать, но что-то не заклеилось. Себестоимость большая, детали сложные. Вот и остался известен узкому кругу специалистов. Долго я выбирал, да потом прикинул, что на базе – десять пулеметов, аккурат под эти вот патроны, а их там – вагон. Так что если я по дороге все под завязку расстреляю, а такими темпами – недолго ждать, то все равно на себе железку эту попру. Будущему государству людей в этих широтах такая боевая единица ох как не помешает.

– А что, думаешь, будет государство?

– Естественно. Тут иначе нельзя.

Человек был явным оптимистом.

Простой, сильный, веселый мужик.

Девушка еще раз посмотрела на громадное чудище с дырчатым кожухом и свисающей лентой, на открытое лицо безмятежно пьющего травяной отвар человека и звонко, весело расхохоталась.

– Альтруист, значит? Пойдем тогда вместе. С твоей пушкой ничего не страшно. Охотиться буду я. Все же – КМС по стрельбе, да и оружие более… деликатное. А кончатся ленты – будешь им, как дубиной, глушить, идет?

– Да я, в принципе, еще всякого разного с собой волоку. Коллекционер-любитель…

– Так значит – нет?

– Так значит – да.

Долгое время они молчали, думая каждый о своем.

Костер догорел.

Раз на верхушку соседнего дерева пыталась усесться здоровенная летучая мышь со змеиной головой, но девушка, расчетливо прицелившись, раздробила ей когтистую лапу. Издав леденящее душу шипение, летучая тварь понеслась к болоту.

– КМС, говоришь? – насмешливо прищурился бородач.

– Не хочу свое озеро поганить.

– Тоже верно. Пойду я дровишек еще наберу. Ночи тут хоть и короткие, но неприятные. Обложимся огнем, будем по очереди дежурить. А то я все шел и думал – суток десять не посплю, и никакой пулемет не поможет.

Девушка вытянулась на песке и, закрыв глаза, стала напевать что-то задумчивое. Мужчина ворочался у воды, волоча сухие коряги, затем, тихо ступая, вернулся к огню с дровами.

Огненный шар катился к закату.

– Ну, я даю.

Девушка проснулась, потянулась и хмыкнула, разглядывая наваленный вокруг хворост.

– Ничего удивительного, свежий воздух, волнительные пейзажи, стрельба по движущимся мишеням, чувство опасности и остроты жизни. Однако твоя вахта первая. Еще часок-другой, и я отключусь.

– Заметано.

Девушка походила внутри укрепления, поглядывая на кружащиеся в небесах силуэты, и решила не спать в гамаке.

Мудрая птичка могла снять ее с развилки, не долетая до языков пламени. Вот и пригодился бронежилет. Из него вышло небольшое креслице, в комплекте с причудливой корягой, странной, как фантазии доктора Фрейда.

От нечего делать она вертела в руках «Бобра» из комплекта выживания. В комплект входили три предмета. Метательный нож в форме лаврового листа с рукоятью, обмотанной шелковой стропой, сам «Бобр» – внушительный тесак с волнистым лезвием, которым одинаково можно было рубить дровишки и драконьи головы, и «нож Робинзона». В понимании российских конверсионных мыслителей, без этого странного стального треугольника с ажурными дырками разной конфигурации на необитаемом острове делать нечего. Чудо техники величиной с ладошку младенцев могло делать следующие необходимые штуки: пилить по металлу, вскрывать бутылочные пробки, служить консервным ножом, быть плоской отверткой, гаечным ключом, гнуть и ломать проволоку, при случае мог подхалтурить напильником и что-нибудь измерить пятисантиметровой линейкой. А еще, наверное, у приплывающих охотников за головами на эту блестящую штуковину можно было выменять связку бананов или слоновий клык.

– Ага, тоже нравится? Я хохотал до упаду, и взял весь комплект. А что, швырялка по имени «Оса» очень хороша, мачете – не хуже короткого меча или твоего вон топорика. А эту штуку мы будем показывать лет через тридцать детям и внукам, пытаясь объяснить им, вернувшимся с охоты на мамонта с копьями в руках, что это за волшебная штука. Это – когда вся техника опорной базы износится, а патроны кончатся.

– Думаешь дожить до полтинника и внуков, весельчак?

– Это на свежем-то воздухе? Да запросто. Ну все, я – спать.

Услышав треск ветвей и уловив, что между деревьями мелькают косматые тени, человек нашел в себе силы подняться, чтобы подбросить в догорающий костер дров. Это были последние поленья, и он с надеждой посмотрел сквозь густую листву на восток, где небеса понемногу розовели.

Он встал поудобнее и поднял двустволку к плечу, потом коротко и несколько истерично рассмеялся, опуская ее к ноге.

На поляну вылетел зверек, встал столбиком и огляделся. Видом своим и размерами он напоминал зайца. Вот только не настоящего, а плюшевого, и весьма упитанного к тому же. Кроме того, он явно был зайцем сумчатым – из складки на брюхе высовывалась неожиданно крупная уморительная мордаха.

Самым же главным в этом сумчатом зайце были уши. Они у него были чебурашечьи, мохнатые, очень мягкие и теплые на вид.

Вслед за первым выскочила еще парочка зверьков и, не останавливаясь, припустила дальше, смешно подбрасывая зады и суча в воздухе розовыми пятками, несколько косолапо, но в то же время грациозно и весьма шустро.

Человек еще раз невольно рассмеялся, когда мимо его стоянки проскакали еще пятеро «зайцев».

«Ну как тут стрелять. Это – не добыча, умора, да и только. Кстати, а кто это их так шуганул?» – подумал человек и сразу же получил ответ на свой вопрос. Показались и преследователи.

Их было двое.

Это были желтые волки, с толстыми бесшерстными хвостами, несколькими темными полосами на спинах, сильно вытянутыми мордами. Они сильно напоминали кенгуру, отчего-то решивших пробежаться на четвереньках. Однако лысые хвосты в сочетании с длинными задними лапами придавали им отталкивающее сходство с крысами-переростками.

Вымершего на Земле сумчатого волка человек видел только на фотографиях, поэтому и не смог должным образом оценить, похожи ли они на свой австралийский аналог. Размерами они были чуть пониже и подлиннее восточноевропейской овчарки, но обводы тела и несколько странная пробежка совершенно не наводили на ассоциации с собаками. Тот, что покрупнее, вернее всего – самец, резко остановился, сделав такое движение, будто решил опереться передними лапами на невидимое стекло, но передумал и соскользнул с незримой преграды на землю. В краткий миг, пока он стоял на задних кенгурячьих ногах, он даже оперся на хвост. Раздалось неожиданно низкое и какое-то совсем уж не собачье рычание. Обнаруженный человек мысленно простился уже с патроном, когда с края поляны подала голос подруга желтого волка. Она несколько раз тявкнула и скакнула боком к стоявшему в нерешительности приятелю. Тот еще раз рыкнул для порядка, чихнул, втянув струйку дыма из костра, и ринулся дальше догонять «Чебурашек».

Человек подождал, убедившись, что волков было всего двое, затем принялся завтракать, размышляя, какую именно «Большую Воду» он углядел вчера вечером с огромного мертвенно-белого дерева, от рождения лишенного листьев, откуда его согнали назойливые стервятники. Если это был морской залив, то велика вероятность того, что мытарства его вскоре закончатся, причем раньше, чем патроны. Он с ненавистью посмотрел на свое горячо любимое на Земле охотничье оружие. Патроны к нему были архитяжелые, много взять с собой он не смог. А первые же дни в дивном новом мире быстро и жестоко убедили его в том, что стоило более внимательно отнестись к проблеме вооружения и экипировки. Он-то, простая душа, собрался, словно на охоту – рюкзак «Ермак» с алюминиевой рамой, номерной охотничий нож, которым в прошлой жизни очень удобно было перепиливать кости и снимать шкуры, куча разных мелочей и «вертикалка» шестнадцатого калибра, верный спутник кратких отпусков.

– Мог бы еще, пожалуй, ружье для пейнтбола прихватить, дятел, – громко сокрушался мужчина, в сотый раз вспоминая, как лениво листал импортные и отечественные каталоги оружия, уверяя себя, что лучше его берданки нет ничего на свете.

В начале перехода с ним был и пес – верный Джим, предприимчивый и жизнерадостный, не уберегшийся в первый же день на равнине от невзрачной плюгавой жабы, оказавшейся грозным хищником. Даже похоронить Джима человек толком не смог – ему пришлось ретироваться с места гибели пса, отстреливаясь от несущихся, словно курьерские поезда, плотоядных страусов с бронебойными клювами и великолепным тактическим мышлением.

Птички почти отрезали его от леса, «Ермак» оказался в двух или трех местах пропоротым клювами, пока густой кустарник не остановил их гибельного бега.

С трудом уцелевший человек долго бессильно ругался и клял пернатых, бегающих и летающих, наблюдая, как птицы безошибочно нашли едва заброшенную дерном яму, на дне которой покоился несчастный пес.

Страусы долго еще метались по степи, вырывая друг у друга кровавые ошметки, оставшиеся от верного спутника. До сих пор, хотя прошло уже больше восьми суток, мужчина тяжело вздыхал и чувствовал себя так, словно предал друга или продал родину агентам империализма.

Наконец человек закончил свой немудреный завтрак, состоявший из саморазогревающихся консервов и местных кислых ягод, как появился его собственный преследователь.

Из-за куста на поляну выглянула хитрющая морда. Затем на поляну, осторожно шевеля ушами, вышла тварь, которая сильно смахивала на росомаху. Она также точно косолапила, имела низкий, неинтеллектуальный лоб, хитрющие монгольские глазки и невероятно злобную морду.

Наконец человеку удалось увидеть своего преследователя близко и убедиться, что он значительно больше росомахи и чуть меньше гризли. Пожалуй, преследователь потянул бы на гималайского мишку.

Зверь подогнул лапы и упал на брюхо в десяти шагах от костра, мгновенно растекшись по земле, словно под шкурой его была разлита вода, причем проделал это совершенно нагло, разве что лапы под мордой не сложил. После чего преследователь щелкнул клыками, отгоняя назойливое насекомое, и уставился на свою жертву. И столько в этом взоре было наглости, ленивого косолапого превосходства и невысказанной уверенности в том, что добыча никуда от него не денется, что человек схватил ружье и выпалил.

Он, стреляя, знал, что не успеет.

И верно – в том месте, где картечь взрыла сырую землю, преследователя уже не было. Он стоял у кустов вполоборота, с прищуром глядя на разъяренного человека. Человек что-то бессвязно крикнул, но второй раз уже стрелять не стал. Зверь нахально почесал брюхо задней лапой и гордо удалился. Миг, и кусты замкнулись, поглотив его, словно призрак.

Человек едва удержался, чтобы не завыть от отчаяния.

Опасаясь, что начнет палить в кусты на малейшее дуновение ветерка, он отложил ружье в сторону, потом сел на скатанную плащ-палатку и обхватил голову руками.

Судя по всему, наглая тварь решила напомнить о себе, и все.

Не в первый, кстати, раз.

Правда, раньше она никогда не подходила так близко к костру. Еще три дня назад человек был уверен, что покончил с ней. Он даже позволил себе, услышав далекий взрыв, разнесшийся над лесом и вспугнувший сонмища птиц, распить единственную бутылку любимого вина, которую волок на горбу на случай встречи с людьми. Однако заряд лимонки, вложенной в соблазнительно приоткрытую банку китайской тушенки, разнес в клочья кого-то другого. Или же, что вернее, демонический медведь нашел способ подорвать заряд, чтобы, спокойно расправившись с «Великой Китайской Стеной», потрусить следом за своей наивной добычей. От него вполне можно было ожидать подобных фокусов.

Зверь первые дни, пока патронов было вволю, держался на почтительном расстоянии и вел себя все же в рамках приличий. Однако после стычки с некоей мерзостью, которая выныривала из пластов развороченной земли, словно дельфин, норовя отхватить мужчине голову, патронов стало значительно меньше.

Самым обидным было то, что по поведению выходца из глубин было неясно, возымели ли картечь и жаканы на него хоть малейшее действие. Человеку хотелось думать, что да, но в глубине души он понимал, что тут дело не обошлось без вмешательства росомахи. Именно при ее появлении «дельфин» в панике удалился, оставив после себя воронку, в которой мог бы застрять грузовик. После этого случая преследователь, словно бы понимая бедственное положение человека, вертелся поблизости, и мужчина был уверен, что временами различает на звериной морде следы злорадства в те мгновения, когда на зверя наставлялось ружье.

Конечно, он пробовал стрелять.

Однако зверь был явно заговоренный.

Картечь секла листья вокруг него, пули разносили в щепы небольшие деревца, а косолапая тварь лишь исчезала в зарослях, чтобы несколькими часами позже вновь появиться в том месте, где только что прошел человек.

При всем при этом росомаха не нападала.

Она могла рычать издалека или ронять слюну на свежий человеческий след, вертеться вокруг ночного костра, но никогда не бросалась в атаку, даже когда ружье оказывалось на плече, а костер был погашен. Она гнала его к какой-то цели, благо еще, что маршрут бегства совпадал с направлением, которое указывал «маячок».

Через несколько дней, когда человек смирился со своим неожиданным спутником, он обнаружил некоторую странность во всем происходящем. Он видел вокруг себя дикую природу, полную самых агрессивных видов флоры и фауны, которые были бы не прочь полакомиться его костями и внутренностями.

Однако прямых нападений на свою особу он не наблюдал.

Конечно, когда он неосмотрительно наступил на нечто, показавшееся ему гранитным валуном, то струя яда, брызнувшая из-под того, что казалось мхом, едва не лишила его зрения, наградив уродливыми ожогами на ладонях. Полупрозрачные гиганты, внутри которых переливались отвратительные кишки кислотных тонов, едва не растоптали его, ненароком помешавшего их брачным играм.

Но все эти опасности он сам накликал на свою голову.

Никто целенаправленно на него не охотился.

Это было непреложным фактом, опровергающим ту информацию, которую он получил вместе с маячком накануне отправки.

Никто, кроме Следопыта.

Размышляя на ходу и у костра, человек пришел к парадоксальному выводу – зверье этого мира, или этой части мира, боится становиться на пути охотника. Ничего устрашающего в его Следопыте не было. Он даже был иногда больше комичен, чем грозен. Ну – не по-звериному сообразителен, так что же с того. На равнине мужчина видел издалека таких тварей, при одном взгляде на которых хотелось бросить все и тихо застрелиться.

В поднебесье ветра носили на крыльях совершенно немыслимые силуэты, которые совершенно не походили на орлов-переростков.

А вот поди ж ты…

Если его гипотеза была верна, то зверь заслуживал некоего уважения.

«Вот оно, додумался. Так, наверное, и сходят с ума заплутавшие в тайге беглые зэки. Впрочем, о чем-то подобном я читал. Психология жертвы, которая от безысходности и ужаса начинает пламенно любить своего палача».

Действительно, без росомахи ему становилось одиноко. И человеку с некоторого времени стало наплевать, придумал он себе сказку о том, что никто не хочет становиться на тропе косолапого загонщика, или нет. Он брел по диким краям, не столько ужасаясь опасным зверям, попадавшимся на его пути, сколько поражаясь бесконечности форм, которыми манипулировала здешняя природа в процессе эволюции. И за ним брела в тени деревьев приземистая фигура, упорно и целеустремленно, словно бы ожидая того мгновения, когда жертва сама, отбросив ружье, бросится на ее клыки и когти.

Человек не знал, что попал в число тех несчастных, кого игра слепого случая забросила на почти максимальное расстояние от опорной базы, куда звал маячок. Не знал, что десятки ему подобных, гораздо лучше вооруженных, находящихся ближе к заветной цели, были растерзаны, задушены и заклеваны.

В конце второй недели пути он подошел к реке, которую уже окрестили те, кто первыми вышел на ее топкие берега.

Река называлась Небесной Змеей, и до ее дельты, впадавшей грязевыми ручьями в соленые воды морского залива, было далеко. А преследователь был все время рядом, иногда не показываясь сутками, иногда раз за разом подходя к костру все ближе и ближе. Мужчина несколько раз встречался глазами со злобными угольками, сверкавшими из-под низкого, заросшего коричневой шерстью лба, и отводил смущенный взор.

В этом звере что-то было не так.

Росомаха не делала попыток залечь впереди него над тропой на низко растущей ветви или кинуться из густых зарослей, хотя косматая шкура Следопыта не раз мелькала впереди его движения, словно бы тварь точно знала, куда он идет. И человек гнал непрошеные мысли о том, что не он выбирает оптимальный путь через джунгли, а росомаха отыскивает тропы, на которых нет других, кроме нее, опасных для человека хищников.

Однако мысль эта настойчиво его преследовала.

От нечего делать мужчина принялся вспоминать, как впервые встретил пугающую тварь. История с преследованием началась, когда человек был привлечен тихой на вид рощей, источавшей дивный медовый аромат. Аромат был в полном смысле слова неземной. Углядев тучи здоровенных пчел, вполне, впрочем, привычного вида, человек сглотнул слюну и двинулся в ту сторону. Услышав треск и чавканье, он приготовил ружье.

«Медведи тут, наверное, есть. Ничего страшного, русского человека косолапым не испугаешь. Эка невидаль, медведь. Разве что, может, побольше наших будет». Так подумал мужчина, входя под сень кустистых деревьев, поминутно отмахиваясь от растревоженных пчел.

Вначале он увидел поваленное дерево, на корнях которого висела трава и комья черной земли. В тучах сердито жужжащих пчел стоял на задних лапах и заразительно чавкал зверь. Вся морда у него была в пахучем меде, мед тек по мохнатому брюху, обрубок хвоста от очевидного удовольствия без остановки вилял. Зверь чавкал, урчал и, кажется, тихонечко повизгивал.

Мужчина неосторожно наступил на сухой трескучий мох, и зверь вздрогнул всем телом.

Тут бабахнул выстрел.

С такого расстояния он никак не мог промахнуться, но когда развеялся дым, зверь все так же стоял на задних лапах.

Правда, теперь вилять хвостом он перестал.

Шарахнул второй ствол.

На этот раз мужчина явственно увидел, как конвульсивно дернулся бок животного. Тут медоед рассвирепел всерьез. Он встал на четыре точки, низко и не очень громко зарычал и заковылял к охотнику, мотая головой, словно похмельный, и, отчаянно косолапя, совершил прыжок.

Человек бежал тогда без оглядки.

Почему-то он испугался мохнатого потешного медведика больше, чем всех летающих и бегающих гадов нового мира. Медведь устремился следом, неторопливо облизывая остатки меда с брылей. Совершенно непостижимым для человека обстоятельством было оставление заманчивого медового дерева. Похоже, что медведик просто не привык к столь наглому отношению к себе и бросил все свои дела, чтобы догнать и покарать обидчика.

С тех пор неторопливая, наводящая суеверный ужас погоня не прекращалась ни на миг.

Если бы мужчина вдруг смог бы взлететь на крыльях в знойное небо, где кружили стервятники и редкие облака, то он увидел бы довольно странную картину.

Во-первых, до встречи с людьми ему оставалось совсем чуть-чуть.

В одном километре высилось раскидистое дерево, под которым сидел у огня и жарил на костре тушку «чебурашки» еще один скиталец. Трое других спали неподалеку, завернувшись в спальные мешки.

Однако встреча с ними у него не состоялась никогда.

Слева от него мстительный медведик пятился в реку, ощетинив шерсть на загривке и жалобно скуля. Он являл собой смесь крайней животной ярости и страха, который был превыше инстинктов. К нему двигалась шеренга существ, вид которых мог бы привести в трепет кого угодно. Это была нелепая и устрашающая пародия на людей, у которых тела вдруг покрылись шерстью, а вместо голов появились волчьи или собачьи морды. Но не этих существ испугалась росомаха. Существа шли на него под защитой четырех живых холмов. Словно бы танки, покрытые тиной и грязью, колоссы ползли на росомаху. Из-под камуфляжа этих живых холмов вылетали синие и зеленые разряды, превращавшие мокрый песок речного берега в стеклянные лужи.

Росомаха, наконец, не выдержала натиска.

Она фыркнула, обнажила клыки и бросилась в воду.

Некоторое время псоглавцы следовали за ней вдоль берега, пока медведик не повернул к песчаной отмели в противоположной стороне Небесной Змеи. Тогда прогнавшие его существа повернулись в сторону ничего не подозревающего мужчины.

Человек же размышлял, не построить ли ему плот, когда вдруг обнаружил, что его маячок заглох. Он некоторое время вертел в руках предмет, который был его единственным проводником в этом мире. Разумеется, он не мог взлететь на крыльях в небеса, а потому не видел идущих к нему сквозь заросли существ. Не видел он и еще одного участника событий.

Когда мокрая росомаха выбралась на противоположный берег Небесной и принялась кататься по траве и отфыркиваться, из зарослей вышел человек.

Он был высок, одет так, что вряд ли его можно было бы причислить к колонистам – куртка и штаны из кожи, высокие сапоги, огромный плащ, из-под которого выглядывали обтрепанные ножны.

Росомаха подбежала к нему и потерлась о ноги, жалобно скуля. Человек некоторое время слушал ее, словно бы хорошо понимал, о чем ему рассказывает зверь. Потом он указал рукой в заросли.

Росомаха, поминутно оглядываясь, двинулась к кустам. Потом она наткнулась глазами на пролетавшую пчелу и косолапо скакнула следом, разом забыв про фигуру на берегу. Вскоре она нашла гнездо диких пчел и принялась за давно прерванную трапезу.

Человек же вдруг шагнул к воде, раскинув руки, плащ за его плечами распахнулся, и он медленно поплыл над водой. Один из тех землян, что сидели под деревом несколько в стороне от событий, как раз вышел к реке, чтобы наполнить котелок. Он долго вглядывался в даль, тер глаза и матерился. Из воды в полуметре от него высунулась клыкастая безглазая башка какого-то зверя, и человек со всех ног кинулся к костру. Добежав до своих спутников, он напрочь забыл о померещившейся ему над волнами крылатой фигуре.

Меж тем мужчина, повернувшийся к затрещавшим кустам, вскинул ружье. Он ожидал своего привычного преследователя и потому тихо вскрикнул. Убежать он не сумел. Один патрон ушел в «молоко», один раздробил бедро псоглавому погонщику. Потом синяя молния выбила из его рук ружье.

Когда на поляне появилась крылатая фигура, человек представлял собой нечто, похожее на мошку в янтаре. Он был залит какой-то клейкой, быстро затвердевающей субстанцией. Мало того, в таком виде он медленно исчезал в недрах косматого облака, которое в нарушение привычных законов мироздания стелилось по траве.

Человек откинул свой диковинный плащ и прикоснулся руками к ножнам. В тот же миг туча, поглотив кокон, взмыла в небо.

Черная молния, появившись из ножен, располосовала один из живых холмов. Второй холм вдруг стал погружаться в землю. Два других швыряли в крылатую фигуру разряды, которые стекали в землю, бессильные даже спалить траву. Вскоре и с ними было покончено. Собакоголовые, завывая, бежали в заросли. Обладатель черной молнии не преследовал их. Он с тоской и ненавистью глядел в небо, в котором уже трудно было различить облако, похитившее человека.

Некоторое время на поляне еще можно было различить странный силуэт, замерший словно бы в задумчивости. Потом он стал таять, будто клочок ночи, которого коснулся первый утренний луч.

Ночь прошла довольно спокойно, по контрасту с днем, конечно.

Видимо, существовал какой-то допустимый предел количества смертоубийств в этом агрессивном мире, который был пройден во время массового избиения мигрирующих антилоп.

Да и пылающее кольцо вокруг стоянки мужчины и женщины выполнило роль магического оберега.

Вот только ближе к полуночи, когда обе здешние луны – одна похожая на земную, вторая – побольше, неправильной формы и бирюзовая – выкатились в середину звездной россыпи, ожило тихое озеро.

Что-то там забурлило, заволновалось, стало извиваться, расплетаясь и шлепая по воде. Что-то такое, на что девушка не решилась посмотреть в свой инфракрасный бинокль. Когда поднялась меж деревьев грандиозная тень, полупрозрачная, сквозь которую можно было разглядеть лишь слегка выцветшие созвездия, она упала лицом вниз и закрыла уши.

Какой-то древний инстинкт, рудиментарная память, стайка крыс в подвалах сознания уверили ее, что прямой, физической опасности ей и мужчине нет. Но вот душевное нездоровье вполне может постигнуть дитя дарвинистского мира при одном взгляде на вылезающее из воды.

Раздался звук, словно вылетела пробка из-под шампанского, только бутылка от которого была величиной с баллистическую ракету, хлынула шумно вода, возвращаясь во взбаламученный омут, а на небе стало одной косматой тучей больше.

От финального всплеска проснулся мужчина, грузно, словно горилла в пампасах, завозился, ругнулся, извинился и сел, мутным взглядом обводя пространство вокруг.

– Все путем. Вот эти, – она указала на кольцо ярко горящих глаз, окружавших стоянку, – у нас что-то вроде ночной стражи. В огонь не суются, особенно не шумят. Прочапало что-то здоровенное, но далеко. Пару раз снижалась крылатая нечисть, да, убоявшись огня, слиняла, так что я даже не стреляла.

– Угу. У тебя, кажется, кофе оставался. Ага, и кипяток. Ну что же. Если полезет кто, я так шумну из своей дуры, что и будить не надо будет.

Она полезла было в спальник, однако стояла немыслимая жара, а кроме жирных противных бабочек, ничего кровососущего в воздухе не было, так что разлеглась на куче из многочисленных компонентов «Выдры», пристроив легкие «броники» под голову.

Мужчина примостился под деревом, пренебрежительно откинув ее бинокль и напялив на нос очки ночного ви́дения.

«Вот зачем нужен был бы глушитель, а я, дурак, забраковал, не взял. Очень удобно на стоянке отстреливаться, но кто же знал. Потом – к пулемету глушак не приделаешь. А пистолета маловато будет».

Последняя мысль пришла ему в голову, когда одна из пар жадных глаз поднялась вдруг на несколько метров от земли где-то за границей четкой видимости и гулко, утробно сглотнула. Потом неведомый зверь опустился и притих. Человек разглядывал вторую луну, сняв очки, дивился какой-то «подводной» пейзажности вокруг, припомнив чье-то выражение: «Цепенящий лунный свет обтекал предметы, струился по ним, собираясь в дрожащие лужицы». Так оно примерно и было, только в глубоких ультрамариновых тонах.

Потом ему стало некогда любоваться незнакомыми созвездиями и спутниками – в воздухе захлопали крылья, замелькали расплывчатые тени.

Атаки, впрочем, не последовало. Мужчина выпил чайник кофе, мурлыкая себе под нос что-то бравурное, гадая, от чьих горящих глаз хотела защититься спящая девушка, положив под голову красивый и мощный пистолет «зигзауэр» на боевом взводе.

Его или хищников?

Над стоянкой проплыл силуэт ската ошеломительных размеров, совершенно безмолвно. Вскинув голову, человек успел разглядеть белесое брюхо и тонкий длинный хвост, зацепивший листву соседнего дерева. На дереве тоже горели глаза, целый рой, и неясно было, сидела там стая зверей или один терпеливый паукообразный.

Под утро, когда неописуемой красоты заря принялась прогонять с неба звезды, вызвав на мгновение что-то подобное северному сиянию, одна из косматых туч вдруг надвинулась, набухла, опустилась, и мужчина, сорвав очки, прикрыл глаза, бормоча какую-то ахинею. Неправильной, рваной формы полупрозрачная клякса обрушилась в озеро, вызвав водоизвержение, на этот раз разбудившее девушку. Как ни странно, об этом событии они друг другу не рассказали ничего.

Определить, что за охотники выслеживали их за стеной огня, возможности не представилось – к утру поблизости от стоянки шныряли бодрые и жизнерадостные грызуны, спешившие по своим делам, пока не явились их дневные мучители да полуенот-полубарсук подбежал к самым угольям, хрюкнул, почесался, упав на мохнатую задницу, и, пыхтя, удалился.

Девушка и мужчина, наскоро перекусив, двинулись в путь, стараясь находиться на приличном расстоянии от колыхавшихся травяных островов и поваленных деревьев. С болот потянулись перепончатокрылые гиганты, первый облет совершали стервятники, мелькала парящая мелюзга.

Неподалеку от россыпи крупных слюдяных образований девушка засмотрелась на рваный, какой-то механический полет кожистокрылых змееголовов, погнавшихся за неразличимой пернатой мелочью, и едва не наступила на череп. На крик подбежал мужчина, все время косясь влево, где в сотне метров трусил параллельным курсом «тигр», делая вид, что его здесь нет.

Череп был самый обычный, банальный даже, словно из кабинета анатомии или лаборатории патологоанатома. Остальные кости человека были тут же, изуродованные, разгрызенные, высосанные, в гроздьях червей. Клочья куртки-«афганки» в бурых пятнах валялись поодаль, на них грелась тусклая змейка. Ранец был изуродован и выпотрошен. Даже банки с тушенкой были надкусаны, выдавлены, сплющены. Мужчина тем не менее, не слушая протестующих воплей девушки, прицепил к ее рюкзаку кожаный пояс с простым номерным охотничьим ножом и курносым револьвером, положив в свои и без того забитые наплечные карманы коробки с патронами. Потом, побродив в колючей траве, нашел и принес автомат, без приклада, с прямым магазином, неуловимо похожий на «калаш».

Мужчина поискал глазами «тигра» и присвистнул.

Вокруг кошачьего собралась целая свора куцехвостых шакалов и тройка жизнерадостно смеющихся «чертей». Кошачий как раз вполне в духе своего земного домашнего собрата, по-йоговски заложив лапу за ухо, лизал свои впечатляющие гениталии. Мужчина выпустил в преследователей целый магазин, вставил новый, перевел на одиночную стрельбу и добил дергающуюся «гиену». Прихрамывая и оглашая окрестности обиженным ревом, «тигр» припустил подальше, сопровождаемый четырьмя оставшимися в живых шакалами.

– Берем.

– Зачем?

– Береги честь смолоду, а патроны – к ночи. Свои жалко, идти нам долго, а эти – расстреляем на ближайшем привале по излишне любопытным и кинем железку.

Стараясь не приближаться к болоту, от которого тянуло густым зловонием и где в дымной толще над трясинами то и дело слышались титанические всплески и стоны, они прошагали еще час.

Мужчина сверялся с маячком.

Хитрая штуковина зазывала их аккурат в царство зыби. Девушка крикнула, указывая вверх:

– Смотри!

Низко, с натугой ворочая лысыми коричневыми крыльями, летел змееголов – экземпляр не из крупных, волоча в лапах продолговатый туристический рюкзак. Алюминиевый каркас блестел в лучах, груз тянул летуна вниз. Мужчина поднял было пулемет, но покачал головой, и закричал:

– Это для «кэмээсов».

Девушка вскинула ружье и выстрелила.

Затем – еще раз.

Тварь выпустила ношу, кувыркнулась в воздухе, извернулась совершенно по-змеиному, стараясь лечь на воздух и восстановить равновесие, но мужчина, положив тяжелое оружие, полоснул его из чеченской самоделки. Рюкзак рухнул в густую траву метрах в пятидесяти, спугнув сидящего в засаде «тигра». Лишь мелькнула, удаляясь, гибкая спина. Удирал он, словно нашкодившая кошка – задрав хвост трубой.

Девушка и мужчина подошли к рюкзаку.

Когти прорвали в нескольких местах синтетическую ткань, удар об землю полностью искорежил раму. Рядом заинтересованно запрыгали по земле приземлившиеся стервятники. Мужчина выпустил в них остаток магазина с каким-то новым для него чувством остервенения.

– Мы становимся похожими на них, – задумчиво протянула девушка, глядя, как дрыгают когтистыми лапами упавшие поодаль птицы.

Мужчина ничего не сказал, разглядывая рваные лямки и влажно-алые пятна.

– «Змееголов» схватил его и понес. Он вывалился из рюкзака, но уже был мертв или смертельно ранен. У этой сволочи морда приходится прямо туда, где была бы у человека голова. И вот эти пятна…

Он не сказал вслух, что там была не только кровь, но еще прилипший клок волос и желтоватая кашица.

А волосы были женские.

Океан!

Сегодня наша группа вышла на пустынный песчаный берег.

Боже мой – все скакали и орали, словно дети. Из чащи могло набежать какое-нибудь зверье, здесь же была эдакая иллюзия безопасности. Расположившись на привал, по-братски поделились последними запасами земной еды – маячки дружно мигали, показывая, что до опорной базы осталось всего ничего.

Кажется, выжили.

Осмотрели раненых, я встал на часах.

Неведомые демоны, закинувшие нас в этот дикий мир, помогите нам не потерять больше никого в двух шагах от победы!

В воде, в опасной близости от нашей стоянки, что-то крупное плескалось и ревело некоторое время, вызывая в мозгу самые неприятные ассоциации.

Но пронесло.

Пришла заспанная Татьяна. В изорванном джинсовом костюме, в волосах неземные репейники, в руках – автомат. На фоне довольно-таки прохладного морского ветерка, песочка и подступающего кое-где к самой линии прибоя леса, где ни одного знакомого извива ветвей или запаха, – чистая валькирия. Или, там, русалка. В ореоле каких-то громадных бабочек, слетевшихся к костру. Чем-то все это напомнило мои военные приключения. Беготня по ботаническому саду с гранатометом, рев знаменитых на весь мир сухумских гамадрилов, морской бриз, и бестолковая, но весьма кровавая война черт-те кого черт-те с кем.

И баба с автоматом.

Сменять она меня не стала, а уселась рядом, отложив «АКМ», безотказный даже в этих тропических и далеких от Земли широтах, «калаш» звякнул о россыпь ракушек. Она откинула со лба волосы, поежилась и, приобняв меня, прошептала:

– Почти дошли. Завтра – уже люди… Где-то там должен быть мой благоверный. Если выполз. Нехорошо, наверное, но мне что-то не верится. Как представлю его – в очочках, с брюшком, дурацкой двустволкой в том болоте, помнишь? Где гнездовье тех летающих зубастиков. Где Слава остался…

– Выкарабкается, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать, вдруг спохватившись, что за эти десять дней как-то привык думать о ней ну совершенно не как о девице, у которой где-то может оказаться «благоверный», к тому же в очках и толстый.

Вообще, как я ни материл всю дорогу папоротники, хвощи, плауны, чешуйчатых монстров и розовых зайцев, по вкусу весьма напоминающих некогда пожранных с голодухи сухумских обезьян, однако впервые за многие годы я вновь чувствовал, что живу. В руках безотказная трещотка, за спиной – полтора десятка людей всех полов и возрастов, которым без меня никак. Дичайшая и смертельно опасная местность, чудища, норовящие тебя пожрать, в которых можно разряжать рожок за рожком, совершенно не думая о конвенциях и экологиях. Пляж, постоянное ожидание нападения, ладная деваха безо всяких лишних задвигов, показавшая себя, кстати сказать, в том же болотном гнезде «зубастиков» лучше иных мужиков, даром что детский врач. Все это окончательно вскружило голову. В темной морской дали вновь плескалось и булькало что-то из бредового сна, над костром кожистокрылые стремительные силуэты пикировали на разлапистых бабочек, рядом радостно пищал спасительный маячок, а мы….

В общем, не важно…

Утро явилось в виде страшенного ветра, от которого мы явно отвыкли, блуждая под сенью лесов. Холодные порывы едва не сбивали с ног, причудливые деревья на опушке стонали и гнулись, а волны дохлестывали едва ли не до самого лагеря, так что пришлось в темпе сворачиваться.

Никто и не был против.

У самых израненных, перепуганных и просто «сломавшихся», шедших лишь по инерции, тупая покорность судьбе сменилась настоящим азартом. Даже чертов Малахольный сказал что-то неопределенно бодрое и лихо вщелкнул последний магазин в свой автомат, который я его едва ли не пинками заставлял снова и снова чистить на привалах, не зная иного способа от депрессии и пораженческих разговоров. Тут же подскочившая Таня быстрым движением отщелкнула магазин, да так ловко, что я аж крякнул от самодовольства. Вот тебе и первые плоды «дружбы». Малахольный было возмутился, дескать, нет такого закона, чтобы личное оружие отнимать. Ишь как запел. А ведь когда мы его обнаружили на раздвоенной волосатой пальме, куда его загнал какой-то зверь, заставляющий вспомнить о земных геральдических чудищах, автомат этот мы потом долго искали, перелопатив голыми руками не одну тонну голубоватой жижи, отдирая с зудящих пальцев какую-то мелкую болотную нечисть. А когда нашли, убедились, что сей мирный сын своего времени и взял-то с собой всего пару рожков, да один высадил в первый же день по какому-то «синему оленю», на которого он, видите ли, охотился. На вопрос, где же сей странный зверь, снятый с пальмы Малахольный ответил коротко – «съел» и надолго замкнулся в себе. В стычке с волками и в гнезде «зубастиков» толку с него было не больше, чем с моего рюкзака. Татьяна до сих пор твердо убеждена, что человек погиб по его вине. А теперь – на тебе – оружия возжаждал. Танька, молодец, цыкнула на него:

– Не будет тебе больше никаких законов. Радуйся, плесень, что чуть ли не на себе волокли, от динозавров этих твоей тушей не откупились.

Она права, на опорной базе патронов мало, в основном к пулеметам.

– А по какому праву, собственно… Это же вроде как валюта будет – там, среди людей.

– Урод… – сквозь зубы процедил Гриня, в той, навек потерянной жизни бывший простым советским ментом-участковым. – А я сколько извел этой вот «валюты» в болоте, тебя, гниль культурную, спасая? Усохни, правовед. Бери патрончики, командир, мы еще далеко не закончили свой поход.

– А по-моему, надо отдать ему рожок и трещотку, и пусть один оставшиеся десять километров идет.

Это воинственная Лера. Весьма визгливая дама, глянувшаяся Грине и отдавшая ему все свое нехитрое стреляющее снаряжение, собиралась волочь под ручку раненого и набиралась адреналина на последний рывок.

– Я там буду жаловаться, – как-то неуверенно сказал Малахольный, но покорно пошел в конец процессии и без дальнейших дискуссий впрягся в носилки. На носилках заворочался Леня, пуская кровавые пузыри, к нему тут же кто-то метнулся с водой и участием. Любо-дорого было смотреть на эту идиллию в двух шагах от спасения. Уверен, не пройдет и двух дней, и половина моего маленького, с бору по сосенке, отряда будет прятать друг от друга блудливые глазенки, вспоминая, какими угрозами и пинками я и мент заставили их не бросать покалеченного гигантской пестрой змеей Леню. Одного таки, помню, пришлось выгнать. Интересно – дошел ли?

– Кому он, мешок с дерьмом, жаловаться будет. Там – такие же люди, только вряд ли это хоть немного напоминает государство с его инстанциями, в которые можно на что-то жаловаться.

Это опять Лера… Я отдал команду выступать, краем глаза следя, не скрою, с законной гордостью, как четко, без единого слова рассыпались в стороны шестеро крепких парней, чутко шаря по зарослям глазами и стволами. В центре волокли раненых, а трое не стоявших ни разу в ночных караулах орла перли рюкзаки и мешки. Я, как командир и первопроходец, выступал в авангарде и первым скрылся от морского ветра под пологом джунглей.

Час шли хорошо. Зловредного кустарника, иступившего оба имевшихся в отряде мачете, как и подозрительной паутины толщиной в руку, здесь не было. Деревья и привычные уже разлапистые папоротники росли довольно редко, под ногами не хлюпало, и морские ветры унесли куда-то звенящие тучи комарья и гнуса. Крупных зверей, к счастью, уже не попадалось, лишь над головами с ветки на ветку перепархивали плюшевые зверьки величиной с нашу белку да на разные лады распевали арии невидимые в густой листве птицы.

Наконец попался самый натуральный «след человека»! Кружок почернелой земли, обложенный закопченными камнями, консервная банка, довольно дико выглядевшая среди свисающих вокруг лиан и бирюзовой травы, твердой, как проволока. Пара-тройка стреляных гильз. Народ обступил место привала гомо сапиенсов, разглядывая его с суеверным восторгом, куда там Робинзону.

– «Беретта», однако, – сказал, подобрав гильзы, Гриня, в котором ментовское начало еще не полностью успело отмереть. – Тут трое ночевали.

Появился один из носильщиков, потирая натруженные руки и плечи, и буднично сказал:

– Они, наверное, уже у опорной базы.

Я среагировал быстрее, чем другие, и гаркнул «привал». Побросали все и вся и загомонили. Признаться, и меня распирала целая гамма чувств. Потому я не сразу и почувствовал, как мои верные преторианцы – бывший участковый и бывшая детский врач – теребят за рукава.

– Пойдем, разговор есть, командир.

Мы отошли на пару десятков шагов и уселись на поражающий воображение древесный ствол, поваленный то ли циклоном, то ли циклопическим зверем, по уже въевшейся привычке держа автоматы в полной готовности, прислушиваясь к птичьему гомону – не дрогнет ли слитное пение, не изменится ли тональность самых голосистых, выдавая приближение чего-то жуткого.

– Ну? – спросил я, примерно представляя, что гнетет моих гвардейцев.

– Баранки гну, – автоматически отреагировал Гриня, лихо размазывая прикладом по коре небольшую ящерку с неприятными розовыми бородавками на спине, которые вполне могли оказаться начиненными ядом, валящим с ног слона. Местная фауна была вооружена куда как серьезно.

– Как ты думаешь, что мы там застанем? Разграбленную базу и полную анархию? Остолопы, которые примкнули к нам ввиду врожденной стадности, желая спасти свою шкуру, тут же вольются в гущу, но за человек семь-восемь я ручаюсь. Если что…

– Бабы все за командира, уж я-то знаю, так что совсем даже не семь-восемь, – обиженно буркнула Таня и как-то по-собачьи преданно посмотрела на меня. Такой взгляд я видел у нее только в самый первый день отправки, когда набрел на ее костерок, где юная врачиха, обложившись горящими головешками со всех сторон, усталая, грязная и перепуганная, целилась во все движущееся, держа автомат так, что он представлял опасность для нее самой. По сердцу расползлось приятное тепло и гордость за себя, за то, что взял это создание с собой. За то, что дал себя уговорить волочь за собой по жутким зарослям многие сутки хвост из абсолютно беспомощных и, чего греха таить, весьма неприятных людишек, вырастая в ее и в своих глазах. За то, что лихо палил от бедра в совершенно немыслимых зверей и рептилий, выраставших из болотной тины и зарослей словно грибы после дождя, слыша за спиной визг и одобряющие вопли; за то, что тот же Гриня и другие крепко сбитые субъекты, выходившие на костер, без колебаний признали мое лидерство и взялись охранять уязвимую колонну калечных и слабосильных. Хотя вполне добрались бы без шума и пыли до базы, не взваливая на плечи чужие рюкзаки и не кидаясь грудью на динозавров, спасая шкуру вечно скулящим и ссорящимся штатским.

Тут я встрепенулся и осознал только что услышанное и то, что стояло за этими фразами.

– Ого, милые вы мои, вы что же, готовите захват опорной базы и всерьез решили, что ваш бравый командир и тут не подкачает?

– Ну почему же захват, – вяло отмахнулся Гриня таким тоном, что было яснее ясного, что как минимум речь идет и о захвате контроля над всеми запасами земных колонистов. – Я просто пытаюсь помыслить логически.

– Только в темпе, Гриня, в темпе. Нам совершенно не нужно приходить к базе в сумерках. Давай уж по-быстренькому.

– Так вот. Таких сплоченных отрядов, как наш, больше нет. Где же найти в этих джунглях идеалистов, умеющих обращаться как с автоматами, так и с психикой себе подобных, да еще таких глупых, что они позволили толпе никчемных людишек увязаться за собой. Преимущественно колонисты добираются до опорной базы в одиночку, короткими перебежками. Или если друзья.

– Вряд ли. Всех раскидало по всему континенту совершенно хаотично.

– И хорошо, если только по этому континенту. Придут пары, тройки и одиночки, с огромными интервалами. Что будут они делать, добираясь до пункта назначения?

– Мы не знаем толком, что там, в этом пункте прибытия. Может, все это что-то типа теста на выживание. Дошел, сокрушив толпу монстров и переплыв кучу рек, а там сидит такой зелененький, с рогами, копытами и горбачевским пятном промеж лба, и говорит «Хвалю, силен род человеческий, сам убедился. Вот вам банка варенья и ящик печенья и валите отсюдова на фиг, ребятки».

Это я сказал. И тут же Гриня:

– Читал я что-то подобное.

Потом Татьяна:

– Там – оружие, правда, такое, что можно использовать лишь скопом. Медикаменты, палатки, масса полезного инвентаря, который в здешних условиях не соорудить и через век, а главное – еда, спирт, одежда. Так вот, если каждый пришедший туда начнет тащить, как сорока в гнездо…

Я, поняв, куда клонят они, особенно Гриня, сказал:

– Вы рассуждаете как менты. Все будет разворовано, растащено, выпито, а остальное – понадкусано. При таком взгляде на человечество прямой вывод – войти на территорию, где расположено наше общее достояние, то есть опорная база, под развернутыми знаменами, вооруженной рукой прекратить анархию и устроить справедливую раздачу слонов населению. Лозунг диктатуры отряда будет такой: «Каждому выжившему – по справедливости, членам отряда же – по труду». Или что-нибудь еще в этом роде.

– Ты меня «ментом»-то не обидишь, горжусь, знаешь ли, бывшей работой. Скажи общественности: если мы застанем на месте базы аморфную массу вооруженных людей, которые ведут там себя, как на завоеванной территории – пьянствуют, насилуют баб, проедают общие консервы под крик умирающих раненых…

– Воображеньице у тебя, Гриня…

– Не перебивай. В таком случае, будешь ли ты пытаться навести там элементарный порядок?

– При условии, что организованной силой командуешь единолично, как и в походе, опираясь на верящих в тебя людей? – встряла Таня. Взгляд у нее был, как у змея-искусителя.

– Пожалуй. Если дела будут настолько плохи, что опорная база окажется похожей на обезьяний питомник… Давайте второй вариант, чувствую, есть он у вас. Хотя и так все ясно. Как вести себя, если к месту Икс вышла спаянная группа законченных мерзавцев… Нет, даже если и возможна шайка, резвящаяся на вышеуказанный манер, то она сложилась уже на месте, из тех, кто вышел поодиночке…

– Именно. Посидят, скажем, первые прибывшие и решат присвоить себе опорную базу.

Мысль Грини шла проторенными ментовскими путями, по которым прошли поколения и поколения советских мизантропов.

Татьяна проводила испуганными глазами здоровенную змею, неторопливо влезшую на тот же ствол метрах в трех от нас и разлегшуюся с самым непринужденным видом. Представительница гуманнейшей из профессий перевела было автомат на одиночную стрельбу, но, вспомнив о том, что запас патронов на этой планете во веки вечные невосполним, опустила «калаш» вдоль ноги.

– Значит, так, ребята. – Я потянулся и, косясь на змею, прошелся вдоль поваленного древесного гиганта, поглядев мимоходом в сторону шумящих на весь лес членов отряда. – Я не хочу и дальше скитаться по этим негостеприимным пущам и хочу иметь шанс выжить. Это возможно только в большом человеческом сообществе, которое централизованно использует ресурсы базы. И свою долю от общих «богатств» я просто так каким-то бандерлогам не отдам. Посему благодарю за доверие всех заговорщиков и заявляю следующее. В случае попыток разграбления базы, анархии, пьянства и прочего бардака – буду действовать жестко, опираясь на десяток стволов с целью коллективной, так сказать, выживаемости. В случае, если у опорной базы мы застанем шайку мерзавцев, отгоняющих выстрелами других претендентов на всенародные богатства и чинящих иные непотребства в отношении женщин, детей, раненых и прочих, – будем действовать по обстоятельствам. Если нас выбьют куда-нибудь в джунгли, обещаю устроить партизанскую войну. Все.

– Сережа, ты прелесть, – взвизгнула Таня. Я только отмахнулся от нее – все же девчонка, не понимает, насколько все сказанное страшно серьезно и ох как вероятно.

– А что? – оживился Гриня. – Вряд ли нас кто сможет открытой военной силой вытеснить, но если что – будем собирать остальных колонистов, агитировать, – я карту помню, особо им деваться с полуострова некуда, разве только бросив базу. Осадим…

– Будем надеяться, что не придется переть с трещотками да пистолетами, к тому же почти без патронов, на тяжелое вооружение с опорной базы с неограниченным боекомплектом.

– Ладно. Объявляем тайный заговор с целью захвата…

– Заткнись, Танька! – Я впервые так грубо ее срезал. Она так и замерла с воздетым автоматом – ну прямо подруга Че Гевары. – Никакого захвата, речь идет о том, чтоб навести порядок, если его там нет стихийно, оборониться в случае чего и добиться, чтобы люди не стали на развалинах опорной базы стадом лысых обезьян из дарвинистских галлюцинаций.

– Да, действительно, Тань, какой «захват»! База-то общая. – И Гриня тут же хитро осклабился. – Только, Серега, «стихийного порядка» не бывает, бывает только хаос стихийный.

– Извини, Таня, но не кидайся словами. Я понимаю – джунгли, автоматы, романтика, надежды и страхи. Захватчики вы мои… Пошли, пора уже двигать.

– А жалко, такая картина роскошная мерещится – врываемся мы на полуостров, а там несколько десятков пьяных и передравшихся за тушенку колонистов – больше-то вряд ли успели уже дойти. Шли мы быстро, да и основную массу, по прикидкам, на большем радиусе раскидало. Так вот, врываемся мы туда, водружаем мою драную джинсовку заместо знамени, организуем «комитет по встрече» с пулеметами и лозунгом – кто против власти нашего командира, милости просим назад в джунгли! А ты, Серега, со временем стал бы типа вождя дикарского племени.

– А я и так уже вождь кочевнической орды.

Мы уже болтали на ходу. При виде нашего приближения пирушка стала сворачиваться. Я добавил:

– Дикари у опорной базы могут быть интересными – с автоматическим оружием, в брезентовых палатках, с энергоустановкой, – но с перьями в волосах.

– Да-да, с перьями во всех местах, где их можно воткнуть, в бусах из раковин и с кольцами в носах. И я буду плясать вокруг тебя с ожерельем из ушей непокорных, которые будет отрезать Гриня.

– Причем исключительно бензопилой, – хохотнул Гриня, навьючивая на себя грандиозный рюкзак, – я все забывал спросить, что же в таком диком количестве он на себе прет. – На базе, кроме пулеметов и палаток, еще и бензопилы есть, и немного горючего. Ну что, командир, если что – дашь портфель министра МВД в своем племени?

– Конечно, даст, если я – первая любовница, наложница и царица вождя – нашепчу ему в ухо, подливая в кокосовый сок технический спирт с опорной базы.

– Наложница и любовница, говоришь? А как же благоверный? Или его тоже – бензопилой по горлу, и в колодец?

Татьяна задумалась о своем и притихла, делая вид, что увлеченно обжимает разболтавшуюся застежку пижонского шведского рюкзака.

– Вождь, а вождь… – Я обернулся. Это был хмурый, но надежный, как скала, парень с темной биографией по имени Димон. Он неслышно подошел и встал рядом, поигрывая израильским «узи». Странный выбор для человека, углубляющегося в неосвоенные человеком дебри, кишащие всяческим зверьем, на которое надо охотиться и которое будет охотиться на тебя. Когда я в первый день знакомства спросил его об этом снаряжении, Димон буркнул: «А я зверей не боюсь. И не ем. Вегетарианец. Оружие – на человека. На всякий случай».

То, что он не ест и не боится, стало заметно сразу: охотно стоял в ночных дозорных, отгоняя страшилищ из мрака камнями да матерком. Единственного «зубастика», кстати, уложил тоже он, правда, голыми руками, сломав тому тонкую змеиную шею, когда птеродактиль с клекотом и визгом пытался взмыть вверх от растерзанного Сашки. «На человека» у Димона был еще совершенно однозначный нож, тонкий, узкий, совершенно непригодный ни для охотничьих надобностей, ни для заготовки сучьев. Рядом с ним висели красноречивые гранаты, которые он ни под каким видом не согласился расходовать на «рыбалку», аж три штуки, со свинченными запалами.

Я долго к нему присматривался, соображая, уж не наш ли советский Рэмбо идет с нами, но на первом же привале он заголил крепко сбитый торс, весь перевитый синюшными рисуночками, и все стало ясно. Гриня, с видом знатока осмотревший все купола и кресты, до сих пор косил на него взглядом по старой привычке, что воспитанный криминалом угрюмый колонист воспринимал совершенно безразлично. Я же для себя подметил, что Димон – единственный из всех встреченных в лесах и болотах мужиков, прикинув что-то свое, молча отобрал у ближайшей девицы рюкзак, и побрел, слегка шатаясь, – и ни в какие дискуссии про лидерство или «знание» местных джунглей не вступал. В отличие от того же Грини, который первые дни все же лез вперед поперек батьки и явно взвешивал, не бросить ли ему всех этих калек и баб и не вдарить ли налегке. Такая вот у нас была компания. Пестрая.

– Чего тебе, Димон? – спросил я, соображая, означает ли обращение «вождь» легкий намек на то, что лагерный сиделец тоже участник заговора, или он просто услышал обрывок нашего трепа и подыграл. Хотелось бы, конечно, первого. Очень мне льстило, что, может быть, примкнул к нам Димон, почуяв во мне «вожака», а не только из-за женщин, беззащитных книжных червей и покалеченных. Кто его знает, у этих подчас чувство абстрактного долга, чести, бывает повыше, чем у тех, кому в прошлой жизни полагалось пылать человеколюбием за зарплату и по долгу службы.

– База близко. Маячки глохнуть стали. Зверья крупного тут уже вряд ли встретим. Если что – отобьемся. Послать бы вперед разведку.

– Зачем? Риск только, для разведки, да для раненых – пара-тройка стволов может многое решить.

– На всякий случай, – спокойно произнес Димон свою любимую фразу. Видно было, что он тоже ожидал увидеть местность вокруг опорной базы в самом наихудшем виде. Скажешь «нет», так ведь один вперед уйдет, вольному-то воля. Однако и вляпаться может в двух шагах от цели, да и отношения точно испортятся. Плох тот «неформальный» командир, кто в нужный момент, даже без очевидной пользы для дела, не согласится с доводами надежных соратников.

– Ладно, считай – уговорил. Бери «на всякий случай» его вон… и его… и дуйте. Рюкзаки оставьте, допрем уж как-нибудь. И это, Димон… ты уж там, у базы… даже если надо будет сильно, постарайся без пальбы.

– Я умею стрелять, но очень не люблю, – буркнул он, поманил пальцем названных мной ребят и нырнул в заросли. Я автоматически прислушался к маячку. Маячок был в восторге от близости источника сигнала, едва не дрожал. Но мерзкий писк уже утих.

– Как там раненые?

– Я даже на карачках доползу – больше ни одной ночи в этих зарослях.

Это вновь Лера. Тоже врач, но – нейрохирург. В этом мире – мгновенно вымершая профессия. Зато ходячий философ. Когда ее очки упали в мох и были раздавлены чьим-то каблуком, она отнеслась к этому совершенно здраво, рассудив, что лучше она не будет видеть здешних монстров столь отчетливо, а зрение от свежего воздуха быстро восстановит ей недостающие восемь или девять жалких диоптрий. Даже с носилок раздалось какое-то бормотание – в сознании, значит, наш самый обременительный груз, и одновременно наша гордость. Трое суток этого бодибилдинга напополам с фильмом ужасов сплотили нас, заставили как-то остро почувствовать, что мы не жалкие дети жалкой технотронной цивилизации, которых может пожрать любой встречный звероящер и которые вымрут без горячей воды, метро и телевизоров. Но и не стадо голых обезьян со стрелковым оружием и саморазогревающимися консервами.

– Тронулись, колонисты!

Маячки безумствовали, знаменуя скорое окончание бесконечного перехода. Наша разведка время от времени напоминала о себе то заботливо расчищенной дорожкой сквозь шипастые кусты с приторно пахнущими фиолетовыми цветами в кулак величиной, то зарубками, отмечающими все чаще и чаще встречающиеся следы людей, вышедших из джунглей раньше нас.

Иногда это были втоптанные в мох окурки или стреляные гильзы, которые мы впопыхах могли пропустить, иногда – следы давних маленьких костров, размытые дождями и заросшие неимоверно живучими сорными травами. Без сомнения, мы были далеко не первыми на этой финишной прямой. Кто-то оказался далеко от смертельно опасных болот и степей, где двуногому негде было укрыться от хищников, и поблизости от места «Икс».

Шум прибоя давно был проглочен лесным гомоном.

Я откровенно радовался тому обстоятельству, что поблизости от опорной базы не видно особо опасных представителей местной флоры и фауны. Лишь раз в двух шагах от носилок с густого зеленого полумрака сверху сверзился черный скорпион с добрую овчарку величиной. Спрыгнул ли он сам или был кем-то сброшен, мы не разобрали. Зверюга ушибла клешню, противно зашипела, провернувшись на месте, словно подбитый танк, и была положена на месте скупой очередью, так и не успев приготовиться к нападению или бегству.

Я остановил процессию и весьма грубыми фразами и жестами вывел из эйфории своих спутников, напомнив, что мы не на пикничке в летнем садике. Разговоры смолкли, лица стали сосредоточеннее, оружие в руках вновь заплясало, однако, хвала несуществующим богам, выражение загнанной безнадежной тоски более не вернулось ни к кому.

Час шли довольно-таки ходко, пока боковое охранение не натолкнулось на след. След был как след, залитый темной водицей. Три пальца, острая короткая пятка, когтистая и какая-то цыплячья, полное отсутствие ступни.

Однако размеры впечатляли.

В образовавшуюся после шага неведомого существа яму мы запросто могли положить носилки да еще закидать оставшееся свободным место рюкзаками и вещмешками. Зоолог быстро-быстро зачесал кончики ушей и, наморщив лоб, ринулся в кусты, словно такса, узревшая жирную крысу, я устремился за ним, сжимая автомат и ругаясь на чем свет стоит. Однако наш ученый, словно бы вышедший из-под жюльверновского ехидного пера, ломился вперед, едва не обнюхивая влажную землю и совершенно не глядя по сторонам. В тот раз нарушение походной дисциплины сошло нам с рук – спикировавший нам на голову зверь, обладающий костлявым тщедушным телом, кожаными крыльями и великолепным набором когтей, зубов и шипов, понятия не имел об автоматическом оружии.

Я прервал его затяжной и весьма красивый полет двумя выстрелами.

Незадачливый охотник едва не шлепнулся бездыханным на голову зоологу. Но даже это событие не смогло хоть как-то впечатлить нашего штатного Паганеля. Он стоял в полной прострации над следующим следом того же колосса и, судя по шевелению бледных губ, пытался прикинуть, сколько же метров может быть в его шаге и чему подобен сей зверь.

К отряду его пришлось волочь едва ли не за шкирку.

Кто бы ни оставил эти следы, какими бы размерами он ни обладал, в обозримом пространстве вокруг не было ничего подобного. Следовало спешить, и я быстро пресек начавшиеся дискуссии и повел процессию дальше.

Вскорости меня осторожно окликнул Димон:

– Там впереди, метрах в трехстах, озеро.

– Ему давно пора появиться. – Мне не надо было доставать карту местности вокруг базы, чтобы примерно представлять себе, где мы находимся. – Если это, конечно, не сам залив. Могли и проскочить впопыхах прямо к полуострову.

– Это озеро, Серж. Чуть дальше пройдете, и будете как раз на возвышении – слева озеро, справа, чуть дальше, океан, а прямо – там и база, и людишки собираются. На озере – лодка. Надувная, спасательная! (Я, понятно, вздрогнул.) И в ней трое. В бинокли пялятся вокруг, стволов не видно, я имею в виду – пулеметов с базы. Но на воде дальше к югу самопальные буйки. Значит – сети. Я думаю – никто с собой сети не пер.

– Ага. Значится – кто-то уже вовсю эксплуатирует народное добро. Мотора на лодке нет?

– А что, на базе и мотор должен был быть? Не знал. Хотя – соляра есть… Нет, борта больно уж высоченные. Короче – это и передовой пост, и рыбалка. Что делаем? Поговорим, или дальше нам шмыгнуть, с высоток оглядеться?

– Н-да, задачка. Эй, Тань, становитесь на привал. Уши востро, я пойду оглядеться.

Мне пришлось грубо схватить рванувшегося мимо Малахольного и швырнуть назад.

– Вот доведу до места, и будешь свободный человек. А пока не рыпайся. Остальных тоже касается. Мы не знаем – там мирный туристический лагерь, или вокруг разграбленного поезда хозяйничает какая-то свежеиспеченная банда.

Мы с Димоном пошли.

Я скинул свой рюкзачок, предварительно прихватив с собой оптику и попутно ухмыльнувшись сам себе. Помнится, перед самой отправкой отругал себя за расшатанные в «горячих точках» нервишки и выложил кучу полезных машинок, заменив их консервами да сигаретами, решив – это добро и на краю Вселенной всяко пригодится. Хорошо – военная косточка взяла верх, оптика со мной.

То ли воздух здешний был каким-то особенным, то ли еще что, но меня, всю жизнь высасывавшего по полторы-две пачки злого табаку в день, курить совершенно не тянуло, только на привалах, да и то по привычке, когда кто-то рядом смолил как паровоз.

Вышли на высотку, раздвинули влажные папоротники, и солнечный свет после лесной мути резанул по глазам.

Действительно – озеро.

Или лиман.

По карте, к тому же попавшей в руки всем колонистам за трое суток до отправки, не больно-то и определишь. Ширина в самом широком месте, которое как раз и находилось аккурат напротив нас, – где-то с километр. Длина, наверное, километров пять. От этого места оно, сужаясь и изгибаясь к западу, тянулось на юг и терялось в сизом дрожащем тумане. Дымкой затянут был и противоположный берег, сквозь дрожащий кисель виднелись зеленые пятна редких деревьев. Наш берег, усыпанный крупной галькой и поросший какой-то сиреневой дрянью, напоминавшей отсюда, с опушки леса, плесень на рокфоре, был в двух десятках метров. На спокойной глади действительно покачивался спасательный плотик ядовитых оттенков, чтобы издалека в море было видать.

Кажется, все-таки ни мотора, ни пулеметов.

А вот наведя свою оптическую машинку дальше, я разобрал не только буйки, кстати, сделанные из тех самых коробочек, в которые было упаковано кое-что из мелочей с базы, но и верхушечки капроновой сети.

Так…

Трое из нашего передового охранения оживленно обсуждали, как начнут откручивать головы тем, кто, не дождавшись остальных, приступил к дележке.

– Цыц. Дележкой тут пока еще и не пахнет. Может, кто пришел первым, решил пособить остальным. Юр, одного оставляй тут, другого – вот на ту возвышенность, сам – дуй к отряду, смотри, чтоб там не расползались, Татьяна с Гриней могут не управиться. Я пройду по высоткам меж озером и океаном и поглазею на базу и лагерь.

– Ну а если там все путем, пара вагонов слегка распатронена, три десятка палаток да кострики палятся, что тогда?

– Тогда – окликаем лодку, пущай раненых перевозят. Километр есть километр, по этим колдобинам мы ни в жисть носилки не протащим, только парня погубим. А дальше осмотримся. Будем держаться друг друга до ясности, из вагонов выволочем пару палаток и разместимся, как и шли. Только уже Малахольного и прочих нервных на все четыре стороны…

– Это правильно. Лады, командир. Побрел я.

Димон аккуратно сложил в футлярчик роскошный бинокль (такая же универсальная штука, как и моя – с дальномером, инфракрасным ви́дением, на солнечных батарейках), упрятал в рюкзак и пополз в чащу, бросив:

– Ты там аккуратнее, командир… мало ли что.

– Не веришь ты в людей, Димон.

– Не верю.

Сплюнул, коротко, зло выматерился и растворился в листве..

Лодочка спокойно покачивалась на редкой волне.

Мы пробрались во влажных зарослях чуть севернее и, скрытые первыми холмиками от наблюдения с воды, спокойно поднялись и двинули на запад. Вскоре появился океан, налетел лютый ветер. Кажется, на водных просторах пошла свистопляска – волны катили, словно татаро-монголы на штурм Козельска, а в небе черные грозовые башни сходились и расходились, меж ними погромыхивали громы и змеились молнии.

Я оставил своего спутника на удобной позиции с рядом бесполезных, в общем-то, наставлений и пошел дальше, особенно не таясь. Вблизи лагеря вряд ли резвятся особенно крупные звери. В то же время никаких часовых тут быть не должно – нужен весьма сплоченный коллектив, чтобы разбрасываться в первые же дни, да и опасно – так далеко от опорной базы.

Я шел и думал много всякого разного – опасности пути, ожидаемые, но тем не менее чрезмерные, как-то отодвинули простой вопрос: «А что потом?» – на второй план. Важнее было дойти.

Потом дотащить других, свалившихся на голову.

«Главное – ввязаться в драку, а там поглядим, что из этого выйдет», – вспомнил я незабвенного вождя.

Чуяло мое сердце, что подобной логикой будут руководствоваться очень и очень многие.

Наконец-то я сориентировался по карте.

Мы пришли с востока.

Слева был лиман. Там качался плотик.

Справа – океан.

Я шел по узкой косе, которая должна была закончиться базой. А вдавалась эта холмистая коса как раз в залив.

Наконец я прошел поросшие местным мхом холмики и вступил в лабиринт выветренных известняковых глыб. Ветер выл в сложном переплетении ходов странными голосами, сами глыбы напоминали полуразрушенные замки, фигуры людей, персонажей картин сумасшедших кубистов, некоторые были воплощенным подсознанием фрейдиста. Растительности тут не было никакой – песок, камни да ветер, из живности мне на глаза попались лишь то ли шести-, то ли восьминогие нежно-розовые ящерицы, стремительно уносящиеся при малейшей попытке к ним приблизиться.

В одном месте холодными глазами глядела куда-то вбок крупная змея с изящной черной короной на угловатой башке, похожей на древнее стенобитное орудие. Ее я обошел стороной. К моменту, когда я окончательно решил, что буду скитаться в этой грандиозной горе ломаного печенья до седых волос, показалась западная сторона лабиринта. Я тут же, вздымая неосторожным движением кучи пыли, взлетел на показавшуюся надежной вершину валуна, похожего на цветочный горшок, и жадно уставился вдаль.

Передо мной как на ладони был виден сложной формы полуостров, на западной стороне которого угадывалась опорная база.

Вот и место «Икс».

Полоса земли, берущая начало от каменного лабиринта, где я сейчас находился, меж океаном и заливом, и уходящая дальше на запад, расширяясь и приобретая довольно странную форму.

Место, прекрасно защищенное самой природой. Но сейчас эти проблемы, в том числе и отличный вид, меня не занимали.

Я видел базу.

Видимая с моего поста черточка – железнодорожное полотно, вернее – его кусок, без начала и конца, рухнувший в этот мир откуда-то из бездны Вселенной, как и мы все; на нем десяток железнодорожных вагонов, в которых находилось все, что хозяева мироздания сочли нужным выделить колонистам. Неожиданным было обрамление опорной базы. Вокруг нее раскинулся самый натуральный лагерь. Армейские палатки – одинарные, тройные, «пятерки», десятиместные и двадцатиместные, – брезентовые коробочки с опорными шестами, колышками и прочими натяжными канатами. Все это, как я знал, хранилось на опорной базе. На две с половиной тысячи рыл.

Я протер глаза, достал было бинокль, затем с остервенением убрал его. Такого попросту не могло быть. Конечно, кое-кого и выкинуло поблизости от базы, в одном-двух днях пути, ну – в пяти. Но их, по теории вероятности, должно было быть не так уж и много. Кроме того – неизбежные потери в пути, задержки, ранения. Народ-то самый обычный, не подготовленный к войне за выживание народ. А палаток тут развернуто – почитай, тысячи на полторы, а то и на две. Кто тут старался и зачем? Выходить все должны были по одному. Ну там, случайно встретились и не поссорились. Максимум – парами, тройками. Это по логике вещей. А дойдя – валиться без задних ног. Ничего не понимаю.

Я навел бинокль. Точно – туда-сюда по лагерю прошлись несколько человек, кое-где горели костры. На волнах залива я разглядел еще одну лодку с опорной базы. В общем-то – людей не много, как и должно быть на десятый день с момента отправки.

Однако пора было и к своим. Стрельбы в палаточном лагере было не слыхать, вагоны – насколько можно рассмотреть – грабителями, как муравьями, не увешаны. Я побрел назад, беспечно закинув автомат за спину.

Гриня вытянулся в шутовском приветствии.

– Мон женераль! Вышли к берегу, подозвали лодку. Натурально – из лагеря, бдят, ожидают выползающих из лесу колонистов, рыбачат. Говорят – раненых возьмут.

– А что у базы, расспрашивал? – Я устало привалился к изъеденному червями пню и, вытянув ноги, начинал понимать, как же я разбит и измучен.

– Не очень-то они разговорчивы. Что я успел понять – там уже почти две сотни народу. Сильно удивились, что мы вышли организованной группой – народ прет в основном поодиночке. Какая-то организованность у них там есть, на уровне нормального туристического лагеря.

– А это для первобытной местности и огромной концентрации оружия и ценностей – немало.

– Да. Вот, скажем, по распоряжению какого-то штаба распатронили вагон, вывели лодки – народ по берегам собирать и рыбку отлавливать централизованно. Живо интересовались, не видели ли мы в окрестностях лагеря чего-нибудь представляющего угрозу лагерю. Типа того, что была пара прецедентов, и все мужики с оружием выдвигались в эти вот холмики.

– Штаб, говоришь?

Лицо Димона выражало вековечное варнакское «фе» любым институтам власти, а особенно – самопровозглашенным.

– Ладно, там разберем, на месте. Давайте – раненых к лодке, бабы… эй, бабы, вы пехом или с комфортом?

Я был приятно удивлен – даже хромоножку нашу еле удалось уговорить загрузиться в спасательный плотик. Остальные весьма подозрительно отнеслись ко всем остальным колонистам, пришлось уступить. Пошли с нами.

Малахольный, пошептавшись о чем-то с тремя «плотоводами» и сгрузив им на борт рюкзак, подошел ко мне и визгливым голосом потребовал автомат и патроны. Таня протянула ему «калаш», притороченный во время пути к носилкам, от щедрот присовокупив свой рожок. Пара-тройка патронов в нем еще должна была остаться.

Малахольный развернулся и, ни слова не говоря, направился пешком вкруг озера и вскоре пропал в холмах.

– Вот так, ни спасибо, ни до свидания, – сказал я совершенно безразлично. Честно говоря, уже не раз и не два сдерживал себя, чтобы не надавать тому оплеух и не выгнать в лес.

– Это еще ничаво… – протянул один из лодочников таким голосом, что было непонятно – куражится он, или всамделишный деревенский ванька, в свои неполные двадцать говорящий рассудительно, с оттяжечкой. – Тут такие шизы из лесу вылазят, хоть назад заворачивай. То ли натерпелись там с непривычки, то ли от роду такие. Один так вааще увидел палатки – и давай в воздух садить очередями. Мы ему орем – дурак, дескать, патроны девать некуда, так ты нам дай, их больше неоткуда брать. А он увидал лодку и полоснул по нам, козел. Ладно еще – дыры не сделал.

– А вы-то что? – спросил Димон, завистливо рассматривая на плече одного из лодочников «СВД», славную спутницу советских снайперов.

– А мы – по нему влупили, – буднично ответил хозяин «эсвэдэшки».

– Как? – вырвалось у нашего мента.

– Как, как. Одиночным, понятное дело. Экономим. Все одно, маху дали. Серж, дубина деревенская, стрелял. Ногу ему раздробил – волокли потом до санчасти, как барона. Стрелял бы я – так в лоб, и весь разговор.

– А по какому праву? – Гриня уже и сам понимал, что порет чушь.

– Права, братила, они на Большой Земле остались, – сказал ему Димон, теряя всяческий интерес к разговору и отворачиваясь.

– Точно, – заржал розовощекий Серж. – Он по нам-то чего стрелял, еще убил бы кого ненароком. Таких вообще надо в лес гнать. Вот всех соберем, поселок отгрохаем, а всю шизу – назад, к динозаврам.

– Это ты сначала собери всех да отстрой, – ткнул его в бок «снайпер». – Ладно, хорош болтать – плывем. Вы, мужики, – давайте по берегу. Если бабы с вами – так я могу рюкзаки прихватить. Десять дней прете, как-никак.

– Э нет, – махнул рукой Димон, закидывая за плечи лямки. Остальные, включая меня, даже не отреагировали на просьбу, начав с каким-то остервенением навьючиваться и прикидывать в уме, у кого сколько осталось боеприпасов. Мы уже прочно сжились с мыслью, что нет ничего дороже в этом мире, чем вещи, привезенные на своем горбу с Земли. Любимым занятием у привального костра было перечисление того, что тот или иной колонист собирался с собой прихватить, да забыл.

– А зря, – кинул напоследок «снайпер», отталкиваясь от берега. – Отвезли бы в охраняемую зону. Там никто бы и пальцем не тронул.

И лодка отчалила. Мы некоторое время брели молча. В основном все вертели головами, поминали карту и радовались, что маячки наконец заглохли и перестали мигать. Первым нарушил молчание Димон:

– Вот так, значит. Штаб. То есть нашлись шустрые, кто власть сбацал. Только как они авторитет-то держат, ума не приложу. Все ж при оружии, и всем база нужна.

– Думается, те, кто дошли первыми. Палатки нас ждут, говоришь? Рыбка свежая? Вот так авторитет и зарабатывается. Скажем так, складывается что-то навроде мафии из первоприбывших. Ну что ж, мафия – это лучше анархии.

– Н-да, – сказал я. – Санчасть в разговоре упоминалась. На опорной базе есть медицинское оборудование, да только его так просто не расконсервируешь. И чтоб в нем разобраться, спецов надо несколько и время. Значит – своими силами что-то обустроили.

– А я рада, – сказала Таня, весело перепрыгивая с камня на камень, словно и не было за плечами долгой и страшной дороги. – В принципе, могло и так быть – дошел человек, бух, и спать. Потом – жрать. Кончились консервы – поплелся к базе. Там его разумные люди завернули – он в лес с ружьецом намылился. Самотек.

– Или взял бердан и получил, что хотел, – буркнул Димон.

– Ну, это ты по злобе… – Кажется, Гриня весьма и весьма был доволен ходом вещей. – Хотя…

– Вот только – что значит «охраняемая зона»? – сам у себя спросил я, но все услышали и примолкли. Больно уж заковыристое слово было, из лексикона той, оставленной за кормой жизни.

Поглядим…

Наконец появился и палаточный городок. Показались и люди. Кто кучками у костров, кто – поодиночке. Пестрота, как в нашем отряде. Женщины, мужики – от едва достигших половозрелости до сорокалетних. Мелькнула пара собак. Кто был с оружием, кто – просто так. Никакой особой угрозы в воздухе не висело. Кто махал нам ручкой и улыбался, кто – безразлично и сухо отворачивался.

Наконец от костра, где на вертеле аппетитно поджаривалось что-то поросенкообразное, к нам подошел разболтанной походкой огненно-рыжий юнец, от которого, кстати, попахивало алкоголем, и сообщил, что «с моря да с залива тянет ветерком, занимать следует палаточки по центру, пока есть свободные». Гриня и Димон, шедшие в авангарде, тут же нырнули в ближайшую. За ними вереницей устремился и весь отряд. Через минут десять заглянул все тот же рыжий:

– Эй, народ! Айда двое-трое со мной, покажу, где еще дрова напиленные есть. Консервы, дамочки, лучше спрячьте, еще пригодятся. Скоро с залива лодочки будут, рыбка здесь – объеденьице.

– Слышь, малой, – Гриня освободился и от рюкзака, и от куртки, и теперь счастливо потягивался, играя мышцами, – а где этот ваш штаб?

– Да вы передохните, они вас сами найдут.

– Ну ладно. Айда за дровами, потом, когда бабы еду забацают, сходим на базу глянуть. Проведешь?

Рыжий долгим взглядом провел по всем нам, затем обратился все-таки снова к Грине, видимо, приняв его за старшего:

– Вот к базе как раз и не надо бы. Нет, вы не подумайте сдуру, что кто-то ее присвоил или еще что. Договоренность есть у нас – пока всех не соберем, да кое-какие проблемы не решим – ничего не трогать.

– Ну, то у вас договоренность. Мы вот ни с кем не договаривались. – Гриня скорчил свирепую рожу. – Или штаб ваш не пустит? Мне бы только одним глазком глянуть. На тот вагончик, где спирт.

– Зря вы так, – как-то грустно и устало сказал паренек и опустился прямо на землю возле входа, скрестив ноги. – Насчет спирта – точно зря. Я свою водку волок по лесам. Ты вот, скажем, лишний цинк с патронами положил, а я – водки. Так что… Был у нас вчера эпизод. Пришли трое. Взвинченные, один и вовсе с изжеванной невесть кем ногой. И туда же – подавай ему его долю с базы. И с автоматами в руках – к вагонам. Уж им и кричали, что решили со стволами западнее трещины не лезть… Так они – вперед. Из-за вагонов по ним дали предупредительную… они залегли и давай, значит, отвоевывать свое добро, кретины. Брата вот моего зацепили. Придурки, в общем. Короче, шмальнули в них гранату – одного насмерть, двое лежат в санчасти покореженные.

– Дела. Резкие тут ребята собрались, – протянул я.

– Резкие из лесу выходят. Ежу ж ясно – не выживем, если на полуострове дележ с автоматами устраивать. Или все вместе, или дожрут нас за один месяц. Вот с этими «путчистами» всем миром придется решать что-то. Пока их оружие и вещи в штаб отволокли.

Я вскочил, привесил к поясу пистолет, с сожалением отложив автомат, и потянул рыжего за плечо.

– Пошли в твой штаб. Вроде дело ты говоришь, а вроде бы мы все одинаковые, кроме совсем шизиков, и никого над собой не ставили.

– И отдыхать не станешь?

– Не стану. Так уж вышло, что я за эти полтора десятка морд отвечаю. А вы, ребята… Гриня, организуй все с дровами, девочки, походите-разузнайте, как тут насчет рыбки – глядишь, и обломится с дороги.

Рыжий вышел и, сунув руки в карманы, с независимым видом намылился меж шатров. Димон вышел следом и молча встал рядом. Оружия с себя он так и не снял, так и остался – увешанный с ног до головы.

– Поглядывай тут. Пушки всехние в один угол сложи, что ли. Не думаю я, что… в общем, сам знаешь – на всякий случай.

Димон, ничего не сказав и не изменившись лицом, повернулся и молча исчез в недрах палатки. Я же пошел за пареньком. Тот, видно, изрядно приняв на грудь, болтал без умолку. Из беспорядочного потока его болтовни я вынес, что он один из счастливчиков. Кидануло его буквально в нескольких километрах к югу от залива, прям на бережок какой-то мелкой речушки. Парень оказался шустрый – быстренько сориентировался, сколотил плотик и комфортно сплавился в залив. Всех приключений было только – несколько кайманов, решивших поиграться с его плавсредством, словно со щепкой. Однако несколько выстрелов из «М-16» в открытые слюнявые пасти мгновенно привели тех в чувство.

Еще с середины залива, молясь, чтобы его не перевернуло волнами, Рыжик разглядел в районе точки «Икс» дым от костров – были, значит, еще счастливее.

Под эти разговоры мы подошли к «охраняемой зоне». Ничего особенного здесь не было. Узенькая трещинка, на дне которой колыхалась ряска, в полшага шириной, пересекавшая эту часть полуострова, была той самой символической чертой, за которой могли находиться с оружием в руках только штабисты. А метрах в пятидесяти, где полуостров сильно и резко сужался, находилась опорная база. А перед ней – два самых натуральных редута на некотором расстоянии друг от друга. Пять-шесть бревен в высоту, невесть как скрепленные и поставленные тупым углом к обитаемой части колонии. Кое-как присыпано землей, видны бойницы… Ага, там и там – деревянные грубые турели, на них – по тому самому тяжелому пулемету с базы. Весело. Впечатляет, хотя и не очень эффективно – проще было вырыть пару окопов. Но смотрится эдаким островком стабильности после хаоса болот и джунглей. Рыжик потоптался-потоптался у трещины и, сунув пальцы в рот, отрывисто, по-разбойничьи, свистнул.

– Не будешь же оружие снимать? – спросил он весело.

– Не буду.

– Ну что ж, гордый, если никого из штаба там нет, то жди.

– Погодь, а кто в этих башнях сидит?

– Да, в общем, мы и сидим. Старенькие, кто в первые пять-шесть дней прибрел. По очереди, кто не на охоте. Вот – палатки еще ставили. Ты не думай – любой идет в «дружину». Просто приходит и говорит согласен я стрельбы в лагере не чинить, базу блюсти, баб защищать.

– Вроде тимуровцев? – ухмыльнулся я, заложив руки за ремень и глядя, как из одного укрепления выскакивает и несется здоровенная кавказская овчарка.

– Можно и так сказать. Ты не боись, это Тайга, она меня знает. Эх, в который раз жалею, что псину не взял. Да, так вот. Был тут случай: ночью – крик, свист, ор. Прибегаем – точно, двое, только-только их через залив на лодках привезли, нажрались, бабу поймали, завалили уже и тряпки рвут…

Овчарка тем делом подлетела к нам, для порядку рыкнула на меня и заплясала вокруг Рыжика, едва не повалив того в трещину. Я посторонился – очень, знаете ли, неприятные у меня воспоминания о «кавказцах», очень. С пограничной еще службы. Мне до заставы надо было чесать через вполне дикие горы, а там разместилась стая вот таких вот одичавших пастушьих волкодавов. А стрелять вблизи границы тогда еще как-то было не принято. Так что по деревьям я налазился… Ну да это все в прошлом.

– Шлепнули?

– Шлепнули, конечно. Без оружия их гнать в лес – чистое убийство, с оружием – самим боязно.

Тюрьмы у нас тут нет, даст бог – не будет. Жребий кинули и пообещали друг другу забыть, кто стрелял. Нас тогда еще полсотни было. Не одобряешь?

– Почему же, – сказал я и пожал плечами.

– Ладно, Сергей тебя, кажется? Пойдем. Я как ветеран дружины тебя под своим крылышком проведу. В принципе, все это так…

– На всякий случай? – подсказал я.

– Точно. Вижу – ты мужик с нормальной психикой, вон народу сколько выволок. Еще, поди, сам в штаб войдешь.

– Не пойму я что-то, – сказал я, вышагивая следом за Рыжиком, стараясь не касаться вертящейся под ногами овчарки, – из кого штаб состоит и чего он штаб? Революционного восстания?

– Зачем? Дружины. А дружина – это те, кто, скажем, на сегодня согласился на постах париться, или, там, в лес бежать, от местного зверья «выползней» отбивать, было и такое.

– A-а. «Выползни», значит.

– Да ты усом-то не шевели, какие из вас «выползни». Вы сами пришли, под развернутыми знаменами, можно сказать. Поди, будь вы первыми, сами бы штаб и сколотили. Оно так и было – первые человек десять – пятнадцать засели за вагонами и всех встречных мирно так уговаривали. Давайте, ребята, всем остальным – палаточки развернем, костриков запалим, прикинем график и по ночам подежурим. Небось все насмотрелись, что тут за монстры шастают. Вот. А потом выбрали штаб дружины, чтоб, значит, координация была. Если что не так, можно всем вместе собраться…

– На вече, значится.

– Ага! – радостно согласился Рыжик, обходя бастион и пропуская меня вперед. – Пока что без надобности было, но ежели что, мы с них спросим, с самых первых «выползней». А допрежь – их самих, крыс штабных, никому в обиду не дадим. Вот и дошли.

– Кстати, нашего полку прибыло, Богдан Савельевич. Этот вот хмырь – тоже погранец, только беглый. Ушел к контрактникам.

– Привет, Юрген.

Я, признаться, едва не прослезился, признав знакомого. Указанный Богдан оказался упругим, как мячик, низеньким толстячком, румяным, веселым и насквозь штатским на вид. На заставе таких и не сыщешь. А имя Юрген… Наверное, из казахстанских немцев.

– Беглые мы теперь все, – продолжал Богдан.

– Ну вот и славненько, а то я волновался – «выползни», поодиночке качающие права, нам уже не страшны, тусовок и группировок у нас еще нет, придет еще время, а вот такой вот «самостийный» спаянный отряд… – Рыжик запнулся. Но я за него продолжил, усевшись на чурбачок рядом с Юргеном и Богданом, уже не обращая внимания на овчарку:

– Мог быть угрозой нашей молодой государственности? Умники вы. А что – и мог быть. Угрозой.

Очень мне не понравились эти «штабы», «закрытые зоны», «дружины», расстрелы.

– Ну ладно, Рыжик, давай на пост, – сказал Богдан Савельевич и едва не вытолкнул поскучневшего паренька из бастиона – тот явно нацелился послушать что-нибудь о границах, которые остались на замке где-то там, дальше самых дальних звезд.

– На пост, – повторил я, задумчиво глядя вослед удаляющемуся симпатичному, в общем, парню. – Особист ты у нас, Богдан Савельевич.

– Есть немного, – самодовольно ухмыльнулся толстяк и полез во фляжку. – Считай – был. А что, скажешь, бездарно он тебя обрабатывал?

– Да ничего, в принципе. Для джунглей сойдет. Ну, кто первый рассказывать будет?

– Давай ты, – сказал Юрген, отвинчивая горлышко роскошной стеклянной фляги времен Первой мировой, предмет моей зависти по «той» жизни.

Из фляги пахнуло чем надо.

Это был самый настоящий тропический ливень.

Налетел невесть откуда, исхлестав реку крупными каплями, и кончился столь же внезапно, как и возник.

Ветер еще гнал на юг громадные, иссиня-черные тучи, а небо над рекой уже блистало чистотой и глубокой синевой. В темную воду вливались многочисленные грязевые ручейки. Там, где ливень размыл глинистые пласты, они превращались в целые водопады грязи. Берегов все так же, как и утром, не было видно из-за густых мангровых зарослей. Сочно-зеленые, красные, бледно-синие стебли росли с самого речного дна. В полуметре от воды они начинали куститься, а выше был сплошной хаос из лиан, листьев, цветов и сухих бутонов.

Володя, сидевший в носовой части плота, зорко глядел вперед, боясь пропустить песчаную мель или крупного водоплавающего. Раннее утро едва не ознаменовалось для него крушением и неизбежной смертью.

Проведя беспокойную ночь «на якоре», а попросту говоря, привязав плотик к коряге посреди потока, он от усталости поздно обратил внимание на десяток темных расплывчатых пятен у восточного берега. Вернее, глянул туда и, не видя явной опасности, принялся возиться с рыболовной снастью, установленной на «корме», и за весла взялся тогда лишь, когда над быстро приближающимися пятнами водяные круги превратились в буруны, несущиеся к его утлому суденышку.

Выстрелы их не остановили, а лишь раззадорили.

Показав над водой здоровенный дельфиний хвост, один из нападающих исчез с поверхности: и тут же по дну плота что-то проскрежетало. Остальные подплыли ближе и показались. Это были отвратительные бульдожьи морды с маленькими красными глазками.

Каждая величиной с рюкзак.

Они принялись кружить вокруг плота, словно забавляясь. Они, поднятые резвящимися гигантами волнами, могли послужить трагическим финалом плавания. То и дело мелькали над вспененной водой ласты, блестящие черные спины, в морщинах и каких-то лишайных пятнах.

Володя, отложив бесполезную тевтонскую снайперскую винтовку, балансировал на коленях рядом с рюкзаком, стараясь впопыхах вспомнить, где же гранаты. Содержимое рюкзака, однако, последним поиском в нем любимой сгущенки было приведено в состояние первозданного гностического хаоса… Тем временем один из игривых водяных слонов водрузил свою морду на бок плота, опасно его накренив. Володя покатился по бревнам и очутился на карачках прямо напротив мокрой образины. Усы твари, жесткие, как колючая проволока, хлестнули по лицу. Некоторое время две формы жизни сверлили друг друга глазами, однако водоплавающий бульдог-левиафан не выдержал первым и отвел взгляд.

Плот тряхнуло, и Володя вновь покатился, на этот раз в обратном направлении, успев обнять летящий за борт рюкзак.

Огласив окрестности ревом, долженствующим, вероятно, продемонстрировать всем, кто самый крутой на реке, гиганты отчалили.

Володя встал, потирая ушибленное во многие местах тело, и, сквернословя, тут же замолк, похолодев.

Бундесверовский бердан исчез.

Свалился за борт, наверное, во время крена.

Тут человек полностью дал волю своим чувствам. Сжав зубы так, что с них едва не скрошилась эмаль, он дрожащей рукой расстегнул кобуру, выхватил пистолет и принялся палить по темневшим вдали тушам. В себя он пришел только тогда, когда раз десять услышал сухие щелчки ударного механизма. Эффект от стрельбы, понятное дело, был нулевым, лишь слегка встревоженный крайний водоплавающий бульдог взревел и начал выбираться на берег, колотя ластами по мокрой траве и сворачивая необъятным дрожащим брюхом кусты и папоротники.

«Кольт», автоматический пистолет, стоящий на вооружении полиции США, остался единственным стрелковым оружием колониста.

Самым обидным было теперь осознавать, как много места занимают патроны утраченной снайперской винтовки.

Но худа без добра не бывает, как вскоре убедился путешественник. Вопреки самым мрачным его ожиданиям, река оказалась местом довольно-таки мирным. То и дело мимо плота меланхолично проплывали местные кайманы, больше похожие на гигантских игуан. Пару раз он даже видел в разрывах мангровых зарослей целые отмели, кишащие этими тварями, однако плот их почему-то совершенно не волновал. Несколько раз он видел невесть чьи плавники и хвосты, внушающие невольное уважение своими размерами, в полдень в выступающее бревно вцепилась клыкастая змеиная пасть, но тут же без единого всплеска погрузилась в пучину, оставив задумчивому человеку развлечение – созерцать желтоватый кривой зуб, вонзившийся в мокрую древесину. Охотничий кинжал был раза в полтора больше него, однако это не утешало.

Форсировали реку кабаны – весьма похожие на земных собратьев, какие-то парнокопытные, участь которых была печальна – игуаны специализировались как раз на такой дичи. Из доброй сотни жалобно блеющих скакунов западный берег увидели едва шесть десятков, а воды кипели и бурлили, окрашенные галлонами крови, среди которой безумствовали пресмыкающиеся. Володя даже попытался на некоторое время переквалифицироваться в стервятника – зацепить одного из плывущих мимо обреченных, но не преуспел.

Однажды он едва спас судно от крушения.

Его несло на торчащий из воды грандиозный скелет, густо облепленный разными птахами. Череп невесть кем загубленного колосса покоился на дне, так что удовлетворить свой естествоиспытательский голод он не сумел. Лишь мельком отметил, проносясь в опасной близости мимо костяка, что ребра у неведомого чудища были едва ли не толще, чем бревна неведомого дерева, пошедшие на его плот.

Не раз человек возносил хвалу своей смекалке и терпению, видя, что за звери выходят из джунглей напиться. Основная опасность на реке грозила ему со стороны летающих тварей.

Его атаковали все кому не лень.

И стрекозы, величиной с детскую модель вертолета, и птицы различной окраски и размеров, а самыми зловредными были «летучие обезьяны», как он их окрестил. Эти кидались из ветвей нависающих над водой деревьев, причем целыми стаями, по пять – десять особей. Они действительно смахивали на бандерлогов, вдруг овладевших секретами воздухоплавания, совместив это дело с генной инженерией – тела их были вживлены в громадные кожаные дельтапланы, а на хвостах, тонких и облезлых, колыхались рули в форме русалочьих хвостов. Промахнувшись с лету, они на втором вираже высаживали десант прямо на борт.

Человек выдержал два форменных сражения и несколько раз был легко ранен – подбитая тварь, волоча собственные кишки по палубе, подкралась и прокусила ему икру, другая располосовала когтями физиономию.

«Афганка» была превращена ими в сплошные лохмотья, и Володя успел уже пожалеть, что поленился напялить на себя бронежилет.

Спас его кинжал.

«Кольт» в обоих случаях успевал расстрелять свою обойму еще по летящим «обезьянам» и служил в рукопашной чем-то средним между кастетом и дубинкой. И хотя твари на «земле» были не так проворны, как на лету, ростом доходили человеку едва до груди, а сложением напоминали студентов гуманитарных вузов, к концу баталии Володя привязал плот к торчащей из ила коряге и лег без сил, тихо матерясь.

Несколько раз реку посещали летуны покрупнее и пострашнее – словно смерчи, они рушились из-под облаков прямо в воду, через миг взметаясь ввысь в ореоле брызг, неся в когтях то подвернувшуюся игуану, то здоровенную рыбину, то змею толщиной с ногу Тайсона.

Человек едва не поседел, ожидая столь же сокрушительную и молниеносную атаку на свою персону, которой ему нечего было противопоставить, но вскоре решил, что эти птички – узкие специалисты, и их глаза устроены с поправкой на рефракцию воды. Дичь, находящаяся не под водой, их не волнует.

Однажды Володя стал свидетелем события, наглядно подтвердившего, что внешняя схожесть некоторых представителей флоры и фауны с земными аналогами лишь подчеркивает инаковость всего здешнего мира.

Над джунглями на западном берегу послышалось хлопанье крыльев, сравнимое лишь со звуками, услышанными Синдбадом-мореходом при подлете птицы Рух.

Верхушки пальм накренились, примолк птичий гомон и перекликивание какой-то древесной мелочи, и на воду выплыл по воздуху самый натуральный воздушный змей. Три пары кожаных крыльев, растущих из одного корня – сине-зеленого горба у основания шеи, позволили твари зависнуть над заросшим заливом. Внизу, в воде, свешивались толстые у основания и по-крысиному мелкие у когтистых кистей лапы. Чешуйчатая шея раздваивалась, и оба конца реки обозревали две крупные змеиные головы, видимо, создававшие противовес для баланса в полете. Хвостов было аж три, тонких и очень хватких. Зверь, чьи размеры трудно было оценить на таком расстоянии, обвил ближайшие кусты этими хвостами, сложил крылья и обрушился в тину.

Секунда, и появились головы.

Левая шла порожняком, в правой трепыхалась рыбина с изумрудно искрящейся чешуей.

В залив с тела летучего змея бежало множество маленьких водопадиков, создавших на миг плотную дождевую завесу, сквозь которую человек не сразу разглядел еще одного участника игры. Дракон вдруг рванулся с места, да так резво, что выронил добычу, а один из хвостов вырвал с корнем куст. Из воды к всполошившемуся летуну устремились щупальца.

Целый каскад…

Они притянули к телу змея крылья, ловко свернули одну из голов. На мгновение бинокль Володи запечатлел серо-синее студенистое тело и щелкающий попугайский клюв, перекусивший добычу пополам, затем оба неземных создания взбесившейся природы погрузились в топкий омут залива.

Володя был так поражен игрой титанических сил, что едва не прозевал атаку боевой тройки «летучих обезьян». Те вынырнули безмолвно из мангрового ада, развернулись над рекой и уже пикировали на застывшую в тупом созерцании добычу. К счастью, летуны понятия не имели, что такое головной убор. Удар швырнул человека на колени, на голове от мелких острых зубов остались кровоточащие царапины, а великолепная панама с архаической красной звездочкой понеслась по реке в пасти «командира звена». Две других «обезьяны» проскочили мимо, хлопая крыльями и визжа, зависли над водой, словно вертолеты огневой поддержки, и тут Володя начал стрелять. Стрелок он был неважный. Лишь разрядив обойму, он оборвал грозное пике последнего летуна, выплюнувшего шляпу и кинувшегося мстить за товарищей. Как и раньше, к месту падения устремились какие-то инопланетные родственники амазонских пираний и пара невесть откуда взявшихся игуано-крокодилов.

Володя печально зарядил последнюю обойму калибра 45, ругая себя последними словами.

Судя по маячку, плыть ему было еще далеко; кроме того, река через семь-восемь дней должна была его вынести или в океан, что значительно хуже, или в залив, который предстояло пересечь на пути к полуострову, на котором находилась опорная база и те счастливчики, которые оказались в нескольких днях пути от места «Икс».

Он с сожалением выкинул за борт всю выловленную рыбу и поплелся к рюкзаку за консервами. С таким жалким боезапасом, как «кольт» да три гранаты, нечего было думать о том, чтобы приставать к берегу и разводить костер. Наблюдения показали, что именно прибрежная тина таила самые страшные сюрпризы для путешественника или глупых животных, пришедших похлебать водицы.

В прошлой жизни колонист был купцом.

Самым обычным русским купцом – как много их природа наплодила!

Он был еще из тех, кто грудью попер на рэкетирские пистолеты и ментовский беспредел, тупо сколачивая начальный капитал. Вскоре он убедился в правоте марксистской максимы, что все современные крупные состояния нажиты нечестным трудом. Не имея опыта и соответствующих родственников и связей, он только и делал, что барахтался на поверхности.

Тонуть не тонул, но сил хватало лишь на поддержание на плаву.

Идею колонизации чего-то далекого и опасного воспринял сразу, но, обладая специфической хваткой, создал следующую философию:

«Выживут немногие. И выживут благодаря созданию некоего подобия общества. Общество это через год-два потратит все, что было прихвачено с собой из нашего мира, включая сокровища опорной базы. Прошедшие первичную адаптацию, в шкурах и с копьями, выше всего будут ценить «земные цацки». Мой талант – торговля. А в безденежном обществе предметом торговли может быть опыт – знания, которых у меня нет, труд – штука везде малооплачиваемая и малопочетная, воинская или, вернее, охотничья доблесть. Тут мне никак не стать достойным конкурентом бывшим таежникам, ветеранам всамделишных войн и служившим в разных хитрых войсках и конторах. В этом мире мое место было где-то в паре шагов возле параши. В новом уж я возьму свое…»

Из такой вот нехитрой философии и, в общем-то, верных футурологических построений он вывел тот странный список вещей и предметов, которые взял с собой.

Тут было не оружие.

Он прекрасно понимал, что мало что в нем смыслит, кроме того, найдутся энтузиасты, которые понесут на себе в дивный новый мир целые арсеналы машин смерти; не медикаменты – все же на базе, судя по слухам, имелся запасец. Это были, так сказать, «предметы роскоши». Каждый вид продукции он обдумывал часами. «Общество – это женщины. А женщины…»

Короче говоря, он навьючил на себя свой груз, который должен был стать поистине бесценным лет эдак через пяток, и пошел по звездным тропам, шатаясь и еле ворочая ногами. В первые же минуты, оглядевшись и застрелив какую-то яркую ящерку, истекающую при виде человека слюной, он тщательно зарыл хитрый контейнер в весьма живописном месте и направился дальше налегке, радуясь от перспективы стать местным Ротшильдом. На себе он имел самый минимум, положившись на милость Гермеса – покровителя торговцев.

«Пусть Рэмбо и психопаты прут напрямик. Торопиться мне не имеет никакого смысла. Главное – выжить. А основы общества пусть закладывает кто угодно. Представляю, какие будут драчки и перестрелка над треклятой базой. Благодарю покорно. Я свое уже отвоевал».

Не обращая внимания на сигналы маячка, он спокойно лопал принесенный НЗ. Не отвлекаясь на рискованную охоту, короткими перебежками от дерева с дуплом, отбитого у мелкого ублюдочного медведя, до сухой пещеры, от пещеры, откуда его выгнала нахальная птица-землеройка величиной с волкодава, – к хвосту процессии, состоящей из местных динозавристых носорогов. Так он скитался туда-сюда шесть суток, хладнокровно изводя запасы и читая на привалах книгу Поля Брегга «Лечебное голодание» в качестве успокоительного, пока не наткнулся на реку. Пробродив целый день, отстреливаясь от тех, кого брала немецкая винтовка, и удирая от тех, кто крупнее или проворнее, он набрел на кучу поваленных каким-то неведомым гигантом деревьев, и тут уже взялся за дело. Не особенно перетрудившись, он с помощью топорика и мотка веревки создал плавучий дом, загрузился и, примерно сориентировавшись, предал себя воле течения. Река могла течь только к океану.

Потеря винтовки и бешеные атаки обезьяноподобных летяг лишили его до некоторой степени веры в завтрашний день.

«Черт, стоило все же побольше думать об оружии, а не только о будущем припеваючем бытии в первобытном мире юного государства. Хотя бы к «кольту» взять, что ли, побольше патронов. И «броник» бы с касочкой не помешали – вода и не такое унесет. А у базы можно было бы презентовать какому-нибудь «нужному» человеку…»

Эти упаднические мысли были прерваны звуками выстрелов. На восточном берегу явно шел нешуточный бой. Очереди сменились двумя разрывами и страшенным ревом раненого чудища. Целые тучи встревоженных птиц метались над джунглями и рекой. Над плотом пронеслась даже стайка ретирующихся «крылатых обезьян» – сейчас им не было дела до Володи.

– Разумный риск – удел мудрых, – изрек негоциант, дождался, когда возникнет легкая пауза, и произвел один выстрел из пистолета.

Затем он, пользуясь самодельным веслом, принялся править к берегу, посматривая на прибрежные камыши. Кажется, ничего опаснее двух встревоженных беспокойных игуан там не было. Да и те при виде плота скользнули в воду и погребли по течению, оборачиваясь и смешно выгибая шеи. Вскоре раздался выстрел и окрик.

– Эй, там, на плоту, сможешь ближе подойти? У меня раненый.

– Можно попробовать.

Вскоре, когда плот скрежетал по затопленным ветвям кустарника и камням, из зарослей показался человек, волокущий другого. Вдвоем с Володей они втащили находящегося без сознания на бревна. Видимых повреждений на нем не обнаружилось.

– Это его хвостом долбануло и об дерево жахнуло. Ну и вниз он летел с хорошей высоты. Кости, наверное, долго будут заживать. Погоди, я сейчас, за снаряжением, негоже тут бросать…

«Хороший был хвост, наверное. Не маленький, это точно. Нет, молодец я все-таки. Не царское это дело по суше чапать. Кроме того, все разумные люди будут выходить к воде. И по берегам, и на воде я еще много кого встречу, чем ближе к базе, тем гуще пойдет гомо сапиенс. Это тебе не степь и не лес. Да и в устье, наверное, скопилось народу, если мыслить логически».

Вскоре вернулся, волоча два ранца и оружие, человек. У Володи отлегло от сердца, когда он разглядел рядом со стандартной охотничьей двустволкой забавный и странный автомат новейшей российской разработки «Кедр». С такой штукой по лесам мог ходить только профессионал по свержению реакционных режимов где-нибудь в странах Юго-Восточной Азии. Или законченный пижон… Новый спутник, однако, на пижона похож не был совершенно. Как-то походя, словно отмахиваясь от назойливой мухи, он подстрелил ринувшуюся к ним из тростников гигантскую водомерку, из рукотворного «лифчика» извлек инопланетного вида магазин и, только положив «Кедр» рядом, склонился над раненым, кинув небрежно:

– Ну, трогай, что ли.

Некоторое время, пока плот выбирался из густой прибрежной грязи и тины в спокойные и безопасные воды середины реки, они молчали. Володя наблюдал, как попутчик сноровисто заголяет раненому руку и вкалывает ему в вену шприц, не забывая коситься на открытые небеса. Потом тот разговорился.

– Я выстрел услыхал, когда сквозь кусты в полукилометре отсюда продирался. Выстрел и собачий лай. Там у него еще пес был. Схавала его эта зверюга. Выбежал на поляну – а этого аккурат хвостом по грудине, словно хлыстом. Ну, тут я устроил тому музыку… Положил конечно, только гранат жалко, последние.

– Гранаты у меня есть. У меня пол-обоймы только к этой пукалке, остальное бегемот утопил.

Спутник взял охотничье ружье, переломил его, покачал головой, аккуратно, стараясь не разбудить тяжело дышащего раненого, отстегнул его патронташ. Потом зарядил и протянул Володе со словами:

– Владей, ему еще долго не понадобится. Добрая машина, главное – калибр подходящий. Для ближнего боя моя трещотка сгодится. Кончатся патроны – вон его рюкзак. Потроши, потом сочтетесь.

Ночью было не в пример спокойнее. Днем еще, по настоянию спутника, они пристали в тихом местечке к берегу и соорудили деревянные лубки для многочисленных переломов забывшегося после укола раненого. «Учили нас. Хорошо учили», – буркнул спутник, возясь с перевязкой, в ответ на невысказанный вопрос Володи. Потом негоциант сидел один, благоговейно поглаживая винтовку, слушая дружный храп случайных попутчиков. А уж как пала ночь, он, наконец, выспался. Сквозь сон он видел фигуру назвавшегося Робертом парня. В темноте тот мог вполне сойти за марсианина – с очками ночного ви́дения, в плащ-палатке и аккуратненьком шлеме, на который были прицеплены матерчатые разноцветные лоскутья. «Кедр» время от времени стрелял во тьму густо-красным лучом лазерного прицела. Время от времени вслед за «лучом бластера», стегающим то водную гладь, то небеса, звучали глухие хлопки – из гуманизма, что ли, Роберт надел «глушак».

«Звездные войны», прямо. Однако приходится признать, что спутник мне попался подходящий. Глядишь, и выберемся к морю».

Утро подарило им еще спутника, вернее – очаровательную рыжую спутницу. Ее тоже обнаружили по густой пальбе. На этот раз, правда, Володя видел, что за противник у невидимого за мангровой изгородью человека: над джунглями парили ослепительно белые птицы, в которых, казалось, не было ничего угрожающего, кроме размеров. То и дело твари ныряли вниз с резким клекотом навстречу автоматным очередям… Они подплыли ближе и поддержали огнем невидимого бойца-одиночку. Вскоре из лесу выбежала девушка – огненные волосы развеваются на бегу, спортивного покроя костюм весь изорван и кое-где заляпан кровью, в одной руке – рюкзачок, не очень большой, с оторванной лямкой, в другой – небольшой изящный автомат без приклада. Не раздумывая, она бухнулась в воду и побрела, с трудом ворочая ногами в тине, к плоту. Следом за ней устремилась по земле, неуклюже переваливаясь и неприятно крича, птица, запросто могущая потопить утлое суденышко одним взмахом крыла. В распахнутый клюв ударил тонкий, как игла, алый луч, и стрекотнула очередь. Птица подавилась и затрясла головой. Девушка, развернувшись, что-то отчаянно-весело заорала и принялась палить в свою преследовательницу, мстительно, прицельно, в крыло. Ворох белоснежных перьев усеял кусты, а Володя уже стоял по пояс в зеленой тухлой жиже и тянул девицу к плоту.

– Чем ты им не угодила, ласточка? – спокойно спросил Роберт, ведя стволом вслед вьющейся над плотом паре птиц. Остальные, не довольные ретирадой противника, опустились где-то за зеленой стеной.

– Да жрать захотелось, просто страсть. Набрела на гнездо. Только примерилась к яйцу – на тебе, вся стая. Уж не знаю, телепаты они, что ли.

Девушку трясло, она нелепо хихикала – видно было, недалеко до истерики. Володя не нашел ничего лучшего, как залепить ей хорошую пощечину. Девица сморгнула и с развороту заехала негоцианту в челюсть. Володины ноги оторвались от досок, и он пребольно жахнулся загривком о бревна. Девица словно и не заметила его полета – помотала головой и сказала лежащему и вращающему глазами Володе:

– Спасибо. Я уже в норме.

Роберт невозмутимо отвернулся от берега, куда все же убрались мстительные птахи, оглядел представшую картину и скупо улыбнулся:

– Знакомство состоялось? Есть у меня фляжка с чем надо. Я себе пообещал – на людей набреду, с ними и разопью. Вы как?

– Я не пью, но все равно «за». Надо же когда-то начинать. – Девица наконец поняла, что послала спасителя в нокдаун, и склонилась над ним, гладя по голове.

– За что? Впрочем, ладно, с перепугу и не такие феномены бывают.

Володя уже поднимался, осторожно щупая быстро вспухающую челюсть. Роберт откровенно улыбался, разглядывая маленькую бойкую рыжую девицу. Та заметила внимание и покраснела, хихикнула, но уже совсем не так, как похохатывала минуту назад. Повернувшись к Володе, бросила притворно-обиженно:

– Никаких феноменов. Могло и хуже быть, да у вас тут бревна неудобные, недолго и в воду полететь. У меня медаль по кикбоксингу. Чемпион, между прочим, Тюмени. В наилегчайшем.

– Пригодится, когда патроны кончатся, – проворчал Володя.

– А у меня уже кончились. Я этот вот вместе с мешком вчера в степи нашла. Там… от хозяина, в общем, мало что осталось.

– А свой мешок где? – спросил Володя, берясь за весло – впереди больным зубом торчал камень.

– Еду съела, а все остальное пришлось бросить. Там, на равнине, есть такие ящерки… Сами небольшие, с меня, только стайные. Огня, как я убедилась, совершенно не боятся. Пришлось ретироваться по какой-то трясине. Туда они не сунулись.

– Тогда ясно, а то я смотрю – не коллега ли, – пробормотал Роберт, укладывая маленькую машинку девушки на ее мешок. – Тогда ясно. Коллега, конечно, был, ну – может не коллега, а собрат по разуму. Автомат «Клин», прошу любить и жаловать. Недавняя разработка, в продажу и в войска еще не поступала, разве что на черный рынок. Родной брат моего «Кедра». Ну ладно, давайте из фляжки глотнем…

Фляжка оказалась что надо. Полуторалитровый сосуд из каких-то странных полимеров, пластичный, носимый на брюхе. Внутри, понятное дело, тоже что-то особенное.

– «Огненная вода». Пятидесятиградусная самогонная водка с перчиком и всякими травами, ядом горных пчел и еще с чем-то, уж не помню, – пояснил Роберт, разливая напиток в пластмассовые стаканчики. – Латиноамериканские товарищи приучили в походы брать.

Пьянка и впрямь получилась латиноамериканская, в духе Панчо Вилья. Время от времени закусывая консервами, они выпивали «огненную воду», сбивая очередями и одиночными выстрелами атакующих летунов. Каждое падение супостата в воду мгновенно захмелевшая валькирия сопровождала диким вагнеровским хохотом. Однако, дабы не жечь попусту боезапас, Роберт вскоре запретил Володе и девушке прикасаться к оружию, взяв функции охраны полностью на себя.

Ночью Володя мучительно думал, не полезет ли доморощенный Рэмбо к девице, и что ему, простому российскому «купи-продай», в таком случае делать. Латиноамериканские товарищи его ничему полезному не учили, кикбоксингом он тоже не занимался. Однако обошлось. Роберт оказался аскетом, что даже оскорбило рыжую. Она пыталась хихикать и подсаживаться к нему, но мрачный после выпитого боец невидимого фронта надел очки, каску и плащ-палатку, став недоступным, как космонавт Леонов, первым из людей вышедший в открытый космос. Повесив нос, девица ушла спать, шатаясь и поминутно рискуя свалиться за борт.

Ночь прошла спокойно. «Кедр» тарахтел всего-то пару раз да орала где-то в зарослях на берегу какая-то нечисть. На следующий день девушка давала торжественные пионерские клятвы никогда больше не пытаться научиться пить, кормила Ихтиандра, норовя выпасть за борт. Хмурый Роберт возился со сборкой арбалета из углепласта и умолял всех стрелять только при прямой угрозе для жизни, а Володя мечтал о том, как будет припеваючи жить в этом прекрасном диком мире лет через пяток. Один раз они слышали далекие глухие выстрелы, но на высоком берегу нагло спал, свесив когтистые лапы и тупую щучью морду, какой-то желтый, в дымчатых полосах «тигрокрыс», как окрестила его девица, размерами самую малость уступавший электровозу, так что они проплыли мимо. Под вечер разглядели впереди лодку. Шла она на пределе видимости бинокля, то и дело прячась за песчаными косами, островками и зарослями, потом пропала за поворотом реки.

– Уж будьте покойны, не одни мы такие умные. Только это совсем не лодка, а что-то навроде нашего плота, только половчее сколочено, – сказала рыжая. Володя за свое детище обиделся и молчал до самых сумерек.

Ночью Роберт лишился своей каски – психованный «летучий обезьян», игравший, наверное, в камикадзе, подлетел в стоявшем над рекой густомолочном тумане и ударил ножными когтями, сорвав шлем в воду. Роберт вскочил, ругаясь какими-то непонятными словами, наверное, как учили латиноамериканские товарищи, пробежал прямо по Володе до конца плота, но все же схватил «обезьяна» за хвост и размозжил его о плот. В остальном все было тихо, наверное, из-за тумана. Только девушка вздрагивала и охала, когда в воде начинало что-то пузыриться, плескаться и утробно вздыхать.

Наутро они опять мельком видели плывущих впереди. На этот раз удалось разглядеть, что в лодке двое. Их как раз атаковали какие-то неясные летучие твари, но те, отстреливаясь, пристали к берегу. Однако догнать их не удалось.

Днем умер раненый. Умер тихо, без единого слова, так и не придя в себя. После короткой и яростной дискуссии все же пристали к берегу и предали тело земле, завалив его камнями. Роберт подстрелил и сноровисто приготовил какую-то ящерицу. К удивлению Володи, девушка уписывала пресмыкающееся за обе щеки.

– Книжка у меня была. Про бразильских коммандос, которые в сельве воюют уж не помню с кем. Так там была выдержка из устава по выживанию. В вольном пересказе: если не знаешь, что есть в джунглях, смотри, что ест обезьяна: все то же самое может есть и человек. Но лучше – поймай и съешь обезьяну.

– Правильно, – одобрил Роберт, – только они не коммандос назывались. А вот у кубинцев, которые воевали в Анголе, к нашим штык-ножам от «калаша» были приделаны раскладные рогатки. Для кузнечиков. Кузнечик – чистый белок. Так вот, они считают, что есть можно вообще все. Только грамотно – у змей, скажем, головы отрезать.

Утром впереди они увидели густой столб дыма.

Рыжая, вмиг проснувшись, прыгала и визжала от восторга:

– Я же говорила! Говорила! Значит, река впадает в тот самый залив, а там – база, люди.

– Я бы не стал раньше времени радоваться, – проговорил угрюмо Роберт, вертя в руках собранный многозарядный арбалет из какой-то ультрасовременной пластмассы, снабженный разными приборчиками – не хватало только держателя для бутерброда, как выразился Володя.

– Не порти девушке настроение раньше времени, Рэмбо. Это – сигнал. Значит…

– Ничего это не значит.

Роберт был совершенно не расположен шутить. Он даже отвернулся от сигнального дыма, следя за джунглями, даром что всю ночь напролет дежурил. Вскоре действительно показалась пара пернатых, решивших погоняться за плотом, и арбалет сухо захлопал. Птицам выстрелы пришлись не по вкусу. Обронив в воду кучу перьев, они умчались назад и скрылись над лесом с возмущенным клекотом. Одно из перьев девица вытащила из воды и воткнула в волосы. Перо было здоровенное, серое, с каким-то металлическим отливом, словно выпало из оперения стимфалийской птицы.

Меж тем они увидели полоску морской воды – впереди действительно река впадала в залив. Берега были пустынными, плот как раз миновал последние островки джунглей. Слева и справа расстилалась саванна. На восточном берегу, на пределе видимости двигалось стадо антилоп, над которым вились разного рода летающие и парящие хищники и падальщики. Прямо по курсу было человеческое жилье, вернее – целое укрепление, над которым стоял черный дымный столб. Плывущая впереди них лодка, наверное, уже доставила счастливцев к себе подобным. По берегам реки росли высокие тростники, но вокруг маленького поселения они были выжжены. Река разбивалась на несколько десятков языков, меж которых белели песчаные островки и темнели заболоченные клочки земли. Поселение располагалось на центральном острове, овальном, по площади – полкилометра, наверное. Там зеленели несколько палаток. Было какое-то подобие изгороди из колючего сухого кустарника, который колонисты, вероятнее всего, не поленились натаскать из саванны. Была рукотворная вышка, с которой как раз пялились на них в бинокль. То же делал и Роберт, беззвучно шевеля губами. Володя и девица подошли к нему поближе, прислушиваясь.

– Кустарник оплели спиралью бруно… грамотно, на безрыбье, как говорится. На вышке турельный пулемет, значит – кто-то уже принялся базу раскурочивать. Следовало ожидать. Кто не успел, тот опоздал. Палаточки – тоже с базы, многоместные, хорошие палаточки. Так-с, вот и спасательный плотик, один из десяти… а вон и посудинка, что впереди нас шла… ну что же, если по ним не стреляли, значит, и по нам не будут.

– А с чего ты, собственно…

– Считаешь, кто-то может захапать себе опорную базу, а остальных оставить с тем, что прихватили на горбу? – в один голос заговорили Володя и Рыженькая, но боец невидимого фронта продолжал оглядываться, не обращая на них ни малейшего внимания. Течение здесь словно бы усилилось, их несло так быстро, что вскоре пришлось упираться баграми в песчаные островки, чтобы замедлить продвижение и не проскочить в залив. С укрепленного островка им махали руками и что-то кричали. Наконец удалось причалить. Роберт выскочил первым, по привычке обшарив небеса. Володя, влюбленный в свой плотик, заботливо привязывал его к заблаговременно выструганному колышку. Рыжая восхищенно глядела на группу мужчин и женщин, вышедших из палатки.

Первым представился молодой крепкий парень, единственный из присутствующих, который был без оружия:

– Сергей. Я здесь главный. Поздравляю, как видно, раненых нет, вид бравый.

– Раненый был. Не уберегли. Я – Владимир. Это вот – Роберт. Он у нас – главный. А это – Рыженькая. Ей так нравится, без имен.

– Тут вещи с базы… а сколько людей уже вышло… когда можно будет – на полуостров… – затараторила девица. Роберт хранил настороженное молчание. Володя забеспокоился – не вышло бы какой дурацкой ссоры. К ним шагнул низенький, но неимоверно широкий в плечах крепыш, на котором грязная футболка и спортивные трусы смотрелись как-то неуместно, а вот укороченный отечественный автомат, небрежно переброшенный через руку, выглядел как нельзя кстати.

– Евгений. По прошлой жизни – прапорщик отдельного противодиверсионного батальона ракетных войск. Что ж ты такой хмурый? Другие радуются, что целыми вышли из передряги, братан…

– Ой, военный. Роберт у нас тоже, как и вы… то есть, это, наоборот, – засмущалась Рыженькая.

– Коллега. Почти. То есть наоборот. Роберт, в общем.

– Понятно, – протянул Евгений. – ГРУ или КГБ? Впрочем, какая теперь разница. Это хорошо. Сергей, надо парня в дружину агитировать. Роберт, дай «Кедр» хоть подержать, я их и не видел…

И Женя бесцеремонно потянулся к тщательно лелеемой Робертом машинке, потом углядел арбалет и разинул рот, словно ребенок. Сергей улыбнулся и жестом пригласил всех в проход, не заставленный вязанками кустарника и колючей проволоки. Диверсант и противодиверсант, похоже, нашли общую тему и так и остались у плота.

– Ситуация такая, – говорил Сергей, указывая на свободную палатку. – Здесь у нашей, так сказать, колонии, форпост. Нас тут, дружинников, десять человек с тяжелым оружием да несколько девушек, кто в медицине разбираются. По реке многие выходят, или – вдоль нее. Мы их через залив в главный поселок отправляем, или оттуда плотик приходит.

Но они еще все побережье обследуют, так что не каждый день бывают. Сейчас вот накопилось тут с полсотни человек. Раненые, понятное дело, надолго тут застрянут, ну и те, кого сагитируем.

– Значит, есть какая-то власть на базе? Или кто что урвал? – спросил Володя, заглядывая в палатку и кидая на утоптанный пол рюкзаки.

– Ни в коем случае. Слава богу, нашлись умные люди, и шустрые. Из тех, кто первыми выбрались. Никому к базе хода нет, кроме, понятное дело, дружинников.

– Это что же – вооруженные отряды трудящихся, да?

– Навроде того. Добровольцы в основном, конечно, бывшие военные, охотники, спасатели, хотя попадаются и просто энтузиасты. Надо же кому-то других вытаскивать, кому не так повезло.

– Звучит романтично. Рыцари нового порядка. Прелесть… – Рыженькая села на свой мешочек, потом встала, прошлась, вышла и уселась по-турецки прямо на траве.

– Короче, так. Есть штаб. Предупреждая вопросы – никто никого не выбирал. Это первые десять человек. Судьба. Они сагитировали бесхозных вояк вроде меня и вашего Роберта в дружину. В поселке стационарный госпиталь, тоже из добровольцев, пока ни один раненый не умер. Посты. Палатки развернуты, дрова заготовляются. Конечно, основную часть опорной базы никто не трогает, пока все не соберутся, но… Лодки вот уже не одну сотню жизней спасли. Тяжелое вооружение стараемся в ключевых точках располагать. Оружейный вагон пришлось вскрывать. Проволока… Консервы выдаются централизованно, штабистами. Нам вот запасец подкинули, еще есть вынесенные далеко от поселка посты, туда тоже.

– А остальные, они как?

– Ну, возмущается кое-кто. Но это только в первые дни могло плохо кончиться. Сейчас все понимают, да и мы присматриваем, чтобы штаб наш не обижали. Они не для себя работают. А так… как живут. Уж не знаю, каждый сам за себя. Пока мы их охраняем, а базу – от них, почти уже полная тысяча рыл живет в палатках, купаются, на пляжике валяются, строят планы всеобщих выборов чего-то там, чтобы базу, значит, на всех поделить. По паре гвоздей, патронов, по банке сгущенки…

– И по куску от энергоагрегата, осколку бензопилы, стакану спирта и полстакана солярки, – подхватил Володя.

– Наш человек, – усмехнулся Сергей, начинавший уже куда-то торопиться. – Не продажная шкура, значится?

– Я – честный торговец и мастеровой. Можно сказать – идейный. И с врагами ничего общего не имел в прошлой жизни и не буду иметь в этой.

– Ладно, отдыхайте, потом к вам тут придут… захотите переправляться – ждите парома. А вечером у нас тут что-то типа общего собрания будет, может, кого из вас сагитирую с собой. Стол общий, в центре форта, там навес… рыбка тут – объеденьице. И патроны зазря больше не палите. Если не жалко – отдайте нашим. Вон, хотя бы на вышку. Тут до вас приплыли трое, израненные, голодные, еле живые. Так они все отдали Женьке. И правильно. Ну ладно, я побежал.

Пришел повеселевший Роберт, бросив «Кедр» и арбалет, порылся в своих вещах, вытащил письменные принадлежности и бросил Володе:

– Хошь, пойдем, этот противодиверсант карту набросает.

– Не, я лучше осмотрюсь.

– Ладно. Паром придет, ты уж не уплывай, идея есть. Нечего там делать.

И Роберт убежал. Они походили по форту. В основном люди спали. Кто-то, впрочем, возился с дровами, поддерживая сигнальный огонь, кто-то чистил рыбу. Рыба была здоровенная, с костяным шлемом на голове, почти без чешуи. Рядом спал невозможно довольный жизнью пес. Лайка. На вышке стрекотнул пулемет, и раздался голос:

– Воздух! По палаткам.

Володя вгляделся в небеса. Там летел ровный клин каких-то красных птиц, быстро снижаясь.

– Давай под навес. Это они к заливу, рыболовы херовы. На равнине-то от них спасу нет. Кидаются слаженно, здоровенные, не всякая пуля оперение пробьет. Правда, они больше рыбу уважают, – сказал среднего роста и возраста человек, чистивший рыбу самопальным ножом, выполненным в стиле тюремного дизайна, с наборной пластмассовой ручкой. Лайка мгновенно взвизгнула и убралась в ближайшую палатку, откуда раздались протестующие женские крики. Переждали налет, поболтали. Вспоминать дни после отправки, впрочем, не хотелось обоим. Рыженькая ушла в палатку с ранеными – ее сманила санитарка – подержать брыкающегося. Потом Володя забрался на вышку, но его оттуда быстро согнали, чтобы не отвлекал часового. Пару раз видел Роберта – тот бродил вместе с Женей и что-то чиркал на листе бумаги. Володя наслаждался ощущением безопасности и какой-то твердой уверенности, что все худшее уже позади. И небо нового мира не казалось таким чуждым, и ослепительно блестевший залив радовал глаз. «Наш мир», – подумал первый раз Володя, провожая взглядом громадный треугольный плавник, мелькнувший в солнечных бликах на воде одной из проток, и подивился этому словосочетанию. На земле была «наша улица». «Наш город». «Наша страна». Это не для всех, понятно. Но – «наш мир»… Это было что-то новое. Целый мир. Володю охватило чувство былинки, вокруг которой кружатся мириады звезд, континентов, зверей, птиц, стихий, морей, деревьев и которая является не только частью всего этого, а – совладельцем.

– А молодец я, что дошел, – сказал он себе. Он знал, что навеки влюблен в этот мир, в будущие деревни и города, леса и поля, далекий полюс и экватор, и что он не отдаст этот мир, как была отдана Земля, на откуп этим. Этих он готов был рвать зубами, как только встретит, чтобы не расплодились и не устроили тут такого же угрюмого вонючего кавардака из пластмассы, горелой резины, шоколадок и конституции. Этим – фокусу, в котором сходилась вся гнусь покинутого, дряхлого, издыхающего Острова Земля, – лучше было не попадаться Володе. Он был уверен, что узнает их сразу. Может, случится чудо, и в этом дивном и цветущем, целостном и живом мире у них будут, наконец, положенные им свиные рыла, рога, трупные пятна на щеках и синий, дряблый вываливающийся язык, как у Эйнштейна или страдавшего тиком Бердяева. «А пожалуй, я не пойду к базе. Там много таких. Сидят и ждут, когда же все само собой станет как надо. Что-то Сергей говорил о других постах. Будут, наверное, экспедиции вглубь… а сидеть и ждать палки, под защитой стволов энтузиастов – б-р-р. Хочется жить. И жить полной жизнью!..» Накативший восторг так и не унялся до самого вечера. А в «форт» шли и шли колонисты. За несколько часов прибрело человек десять, один приплыл по реке. Володя помогал раненым, потом подвернулся под руку Жене и был отправлен за дровами вместе с целой группой и парой дружинников с автоматами. По возвращении он обнаружил небольшую карту, явно Робертовой работы, пришпиленную к опорной балке пулеметной вышки. У карты толпились мужчины, и Сергей что-то им терпеливо объяснял. Володя подошел и прислушался.

– К основному поселению посуху есть всего две дороги. Одна – по холмам между лиманом и океаном. Там развернуты сейчас работы с привлечением техники опорной базы. Командует мой кореш Юрген, место пока назвали Трущобами. Есть и второй путь посуху к базе – между заливом и лиманом, узкая полоса. Там будет форт. Организую его я. Можете и тут остаться. Здесь царь и бог Евгений, вон тот, в трусах и майке. Реку уже окрестили Небесной Змеей, а это место – Змеиным Языком. Кто согласен идти со мной – подумайте, завтра, когда пойдет паром с моим отрядом, можете присоединяться. Только уговор. Я командир, как на войне. Пулемет будем тащить, еще всякое. Проволоку и остальное по воде доставят. И на месте уже работы будет много. Стены ставить, охота для главного поселка – пока через нас будет. Ну и селиться будем там. Нечего всем у вагонов пастись. Там уже – ног не провернуть. Женщин тоже касается, особенно кто в медицине смыслит. Не обидим, у меня с этим строго. А вот на полуострове, сами понимаете… Штаб – это не диктатура, полиции у нас нет и не будет, а народ весь при оружии. Всякое бывает. Я не пугаю, но дальновидные, думаю, просекут, что к чему. А раздачи коврижек не будет. Не хватит на всех коврижек.

– Что там, на базе-то? – подал голос кто-то из толпы.

– Я сейчас скажу, что знаю. Штаб еще толком инвентаризацию-то не проводил. А на будущее запомните, нет там ничего такого, что можно по кускам с хоть какой-нибудь пользой раздать. Что на горбу перли и что сами здесь соорудим, вот и все.

Сергей перечислял, одновременно рисуя на бумаге вагончики, делая записи и ставя черточки. Только несколько месяцев спустя, когда штаб провел полную инвентаризацию, удалось составить полный список.

Всему со временем нашлось применение.

Когда штабисты распахнули створки отсека № 10, на них обрушилась волна живых существ. Дюжина самых натуральных коней и кобылиц! Четыре буренки и громадный, жуткий, угольно-черный бык, словно сбежавший из кельтского эпоса. Пара баранов и четыре овцы. Бодучий самоуверенный козел и три белоснежные козочки дополняли картину Ноева ковчега.

Следует остановиться здесь и сказать кое-что о проблеме домашних животных.

В уложении, данном всем колонистам за три месяца до отправки, было прямо оговорено, что они могут брать с собой все, что душе угодно, но должны быть в состоянии переместить свой груз хотя бы на десяток метров к мерцающему порталу. Про неорганику все ясно, но ни слова Древние не сказали о живом. Так вот и получилось, что домашние животные были редкостью среди «подвергшихся отправке». Экспериментировать начали только те, у кого в момент появления Канала они оказались под рукой, то есть хозяева кошек и собак.

Таким образом, в колонии нового мира оказалось-таки некоторое количество собак, кошек и ряд совершенно экзотических зверей. Например, выяснилось, что переход в другой мир и «первичную адаптацию» по дороге к месту «Икс» прошли: пять морских свинок, хорек, две лабораторные крысы, сквернословящий на многих языках Земли попугай. Бывший цирковой работник, уволенный за пьянку, ввалился под неземные небеса с целым выводком. У него было три дрессированные болонки, дог, умеющий считать до десяти, мартышка и медведь. Будучи, по обыкновению, пьян, он глупо хихикнул, увидав, как ползавшая по комнате маленькая черепашка спокойно прошла барьер и тупо поползла по красной траве, свистнул, распахнул клетки своего домашнего зверинца, и вся труппа оказалась за миллионы парсеков от Подмосковья. Жену, впрочем, он не взял.

Следует помянуть, что колония стала обладательницей нескольких малых детей, которых фанатичные мамаши тащили чуть ли не в рюкзаках. Древние все же корректировали отправку, ибо таковые героини очухались в одном переходе от опорной базы. Звездой на некоторое время стала женщина с романтическим именем Федосья, которая забеременела аккурат за три месяца до отправки, то бишь – сразу же, как оказалась поставленной перед фактом вывалиться в неизвестный мир. Она ходила меж палаток, поглаживая себя по животу, и рассуждала, что это будет «специальный ребенок», звездный, и советовалась со всеми, как бы половчее его назвать. Спустя какое-то время, впрочем, выяснилось, что многие колонистки умудрились «залететь» накануне, однако за Федосьей осталась пальма первенства, ибо ребенок был сознательно запланирован как Венценосный Младенец. (А злые языки говорили, что получится в итоге Омен.)

Десять членов штаба выгодно отличались от остальных. У каждого был молодой, натасканный и на охоту, и на «человека» пес, экипированный устрашающего вида шипастыми доспехами, и объезженная лошадь. Специфика Коридора и Ворот оказалась такова, что в момент прохождения сквозь пласты реальности невозможно было протащить на животных ни грамма поклажи, кроме их собственной сбруи. Тяжело сгибаясь под тяжестью очень и очень многого, штабисты проделали десять страшных шагов. Зато потом можно было смело навьючивать на животных все, что угодно. Была бы зима, не обошлось бы дело без собачьих упряжек. Но было лето. Однако о штабистах – разговор особый…

Кроме них на скаковых животных оказались двое. Была девушка Инна, фанатка конного спорта, которая прощалась со своей любимой Звездочкой за несколько секунд до начала отправки. Каковая Звездочка и устремилась за ней в космическую неизвестность, несказанно облегчив жизнь Инны.

Вторым был истинный герой земной колонии – цыган Рамир. Заядлый конокрад, напрочь забывший про какую-то там отправку, он увлеченно уводил шестерку угольно-черных коней элитных кровей с поместья некоего «нового русского». В момент, когда указанный «новый русский», в котором, как водится, не было решительно ничего нового и совершенно ни капли русского, вскочил в свой джип и, паля из пистолета, погнался за цыганом, тот запрыгнул без седла на спину понравившегося скакуна и вжарил по морковному полю умирающего совхоза. Он не обратил ни малейшего внимания на мерцающий квадрат, проступавший словно бы из ниоткуда прямо перед мордой коня. Так и ворвался он в новый мир во главе краденого табунчика, с пулей в бедре и карманным ножичком за голенищем рваного сапога. Как удалось лихому вору не потерять при переходе ни головы, ни коней, сказать трудно. «Кентавра» отловил в степи противодиверсант Евгений.

Таким образом, к концу первого месяца освоения нового мира колония имела в своем распоряжении аж двадцать девять лошадок.

Вернемся, однако, к последнему отсеку опорной базы. Вскрыт он был «золотой десяткой», составившей штаб дружины, в первый же день отправки. Затем про него забыли и даже использовали как убежище при налете птеродактилей с болот. Позже удалось обнаружить за стальными листами обшивки стандартные листы писчей бумаги. Несколько тонн!.. Там же располагались бутыли с чернилами, две механические пишущие машинки югославского производства, пластиковые папки, линейки, циркули, рулон миллиметровки, клей. Словом, материальная база внеземной бюрократии, вскорости пышно расцветшей в колонии.

В углу лежали пять сотен луков из углепластика, мощных и дальнобойных, слегка загаженных доместикусом.

Вот, собственно, и все, чем обладала колония.

Но поначалу никто этого не знал.

Ходили среди колонистов самые нелепые слухи. Долгое время перешептывались о цистернах спирта, водки, коньяка. Ходили слухи о гастрономических оргиях в охраняемой части полуострова, куда ход имели только избранные. Дольше всего, конечно, обсуждали отсутствие патронов к имевшемуся у всех огнестрельному оружию.

Военные быстро смекнули, бегло ознакомившись с содержанием соответствующего вагона, что мизерный боезапас к малому количеству «тяжелого вооружения» может использоваться только централизованно, а полнейший разнобой в вооружении колонистов, где всяк брал все, что угодно, делал невозможными и бессмысленными какие-либо серьезные реквизиции социалистического образца.

Впрочем, в кругах людей, стоявших у колыбели постоянной дружины, муссировались различные планы. Из общих соображений и поверхностного наблюдения было ясно, что самыми ходовыми были советские патроны 7.62 и 5.45, кроме них – стандартный «натовский» патрон, бывший почти на всех импортных игрушках.

Однако в первые же дни с момента отправки колонисты столь щедро поливали окружающую действительность свинцом, что этих патронов оказалось – кот наплакал.

Володя, не дослушав Сергея, ушел на ближнюю к заливу часть острова и задумчиво глядел на сизые, в пенных барашках волны, птиц, камнем падавших из поднебесья и уносящих в когтях непривычного вида рыб.

Закрыв глаза, он видел будущее этого мира: горделивые замки, всадников, несущихся галопом, развевающиеся плащи, лай собак, звуки охотничьих рогов, клекот ловчих соколов и кречетов, стяги с причудливой геральдикой.

Необъятная тишь моря, дышавшего как одно живое существо вместе с ним, Володей, небесами, болотами, джунглями и степями, наполнила его уверенностью и знанием. Все земное, тленное, суетное отомрет, отвалится, словно мертвая кожа, сморщившаяся и растрескавшаяся куколка.

Время и море живо справятся с этой задачей.

Он готов был плакать, кататься по песку и рукоплескать Древним, подарившим ему эту вторую жизнь.

Я был необычайно горд.

Новый мир словно воскрешал дни блаженной юности, когда мнилось, что ты всем очень нужен, без тебя просто никак.

В первый же день, как я привел свою валящуюся с ног, но целую группу к опорной базе, был разговор с одним из «золотой десятки». Парень оказался неожиданно молод, однако хватка у него была железная.

«Ты лидер, Сергей, – сказал представившийся смешным словом «комендант» парнишка. – Только не говори, что ты готов сейчас, почувствовав свой удельный, так сказать, вес, просто раствориться в толпе. У тебя есть два пути. Собирать вокруг себя людей и организовывать конкурирующую со штабом группировку или идти к нам. Я не буду рассказывать тебе о Судьбе, исторической роли и прочем. Эфемерной пока что власти и людям вообще нужен такой вот человек, пассионарий».

«Сам ты – пассионарий», – подумал я и согласился.

Двое суток, правда, лежал в палатке, слушая россказни о себе, быстро расползающиеся по лагерю, затем – закрутилось.

Вместе с Юргеном (оказывается, они с комендантом, как я понял, были неплохо знакомы на Земле) и десятком энтузиастов провели «зачистку» холмов, скал и пещер между океаном и лиманом, так сказать, центральный вход к опорной базе. Потеряли двоих – из подземных щелей, куда мы напустили дыма, полезли полчища скорпионов, сколопендр, пауков.

Но овчинка стоила выделки.

Штабные утверждали, что зима в этих краях будет отнюдь не тропическая, а колония обзавелась целым подземным городком. Пещеры были сухими, многие – с водой.

Следом за «чистильщиками» прибыли «рабочие». Сутки работ топорами и бензопилами, небольшой взрыв энтузиазма на фоне пропагандистской кампании, весьма профессионально организованной Богданом Савельевичем, – и сотня человек, из тех, кто принимал участие в «коллективном созидании», вселились в Трущобы. Атаки с воздуха тут были не страшны, как и грядущие холода, тем более что во многих местах имелись бревенчатые перекрытия. Ближайший лесок вывели под корень, и глаз «выползней» радовал мощный частокол с заостренными кольями.

Юрген стал комендантом Трущоб.

На двух башнях поставили пулеметы, в его землянке пищал один из передатчиков, лежало главное военное сокровище – пять десятков винтовочных гранат с базы. В его же распоряжении был «лиманный флот» – один из плотиков, превращенный с помощью миномета и пулемета в плавучую батарею, способную огнем контролировать большую площадь. У коменданта хранился нераспечатанный контейнер с одним из подвесных моторов, небольшой НЗ с солярой для двух бензопил и мотора.

По всему было видать, что его Трущобы вскоре станут самым безопасным и желанным местом из контролируемых штабом территорий.

И народ у него оседал толковый.

Маленький отряд не испытывал пока недостатка ни в боеприпасах, которые бодро сдавали ему «мирные граждане», ни во всеобщем внимании. На лимане, где, в отличие от залива и моря, не выявлено было никаких опасных монстров, шастали самопальные лодочки рыбаков и охотников, бивших в плавнях мелкую птицу и очень вкусных водоплавающих грызунов.

Ратники на глазах пухли на подношениях.

Вскоре я встретился с еще одним штабистом. Этот был ни много ни мало – адмирал. (Долго мне рассказывал, что звание происходит от арабского «эмир-аль-бахр», стало быть, он – «военный повелитель морей». Между прочим, какой-то легкий южный акцент у него присутствует, вполне возможно, что и в самом деле – «эмир».)

Адмирал выявил солидное количество бывших морячков, которые скептически смотрели на дружинников с сухопутным прошлым. Смешно, но в новый мир перекочевала и профессиональная неприязнь. Однако люди они были деятельные, тертые, видели, что без усилий и сверхусилий в любую секунду все может пойти прахом.

В охраняемой зоне я с ними строил «Ктулху», главный наш корабль, по замыслу штабистов, – плавучую батарею.

«Ктулху» предстояло контролировать залив, а в перспективе – и морское побережье. Иной раз высовывались из воды и пытались выползти на сушу совершенно жуткие океанские твари, державшие палаточный городок в постоянном напряжении.

«Ктулху» вышел на славу.

Возведение его стало чем-то вроде символа торжества человека над стихией. На третий день к верфи стали прорываться бывшие плотники, какие-то скульпторы, столяры, даже археологи с идеями по дизайну. Благодаря им на носу флагмана нашего флота появилась резная драконья морда, которая вполне могла испугать не слишком смелого океанического динозавра. Но при этом скопированный с каких-то норманнских образцов дракоша был свой, земной и домашний.

Пять пар весел, мачта с обычным парусом, а на кормовом возвышении – пластиковая шестигранная труба, динамо-машина и винт, благодаря чему «Ктулху» при дующем в любую сторону ветре мог развивать медленную, но постоянную скорость без весел. Два турельных пулемета, многоствольный миномет.

Словом – красавец.

Появился утвержденный штабом и принятый морскими волками капитан с характерной кличкой Флинт. Глаз у бывшего командира субмарины был на месте, повязка не требовалась. Зато имелись и сквернословящий попугай, и роскошнейший кальян, и черная бандана.

К сожалению, к моменту спуска флагмана на воду, вылившемуся во всенародный праздник, я уже был далеко.

Комендант, адмирал и еще двое штабных собрали короткий военный совет, на котором было решено выдвинуть бастионы вооруженной обороны подальше от уязвимого поселка. Колонии уже начала угрожать скученность, и одними Трущобами в этом смысле было не отделаться. Я, Юрген в Трущобах, Евгений в Змеиных Языках и Флинт на «Ктулху» становились заметными фигурами, автономными от дружины в основном поселке.

Накануне выступления, на военном совете, мы – четверо, вместе с круглолицым Богданом Савельевичем, который курировал группу людей под устрашающим названием «особый отдел штаба дружины», дали присягу.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, не настало время запечатлеть на бумаге весь ее текст. Богдан все собирается написать мемуар, дабы развеять нелепейшие мифы о первых месяцах существования колонии, ему и карты в руки, язык у него подвешен куда как лучше моего. Скажу только, что мы договорились не заниматься ерундой типа переворотов и попыток раскола колоний. До тех пор пока не будет сколь-нибудь демократичных выборов правительства – подчиняться штабу, беречь оружие как зеницу ока.

Может, когда придется к слову, попробую объяснить, что нами двигало, что чувствовали те, кто стоял у истоков нынешней власти. Одно скажу – я был ужасно счастлив, когда увидел на палубе горделивого «Ктулху» почти в полном составе ту группу, которую я вывел из болот к месту «Икс». Кроме еще не пришедших в себя раненых, пары преклонного возраста женщин, затерявшихся в палаточном городке и чертова Малахольного, все были здесь. Несколько огорчили меня Димон и Гриня. Мент и уголовник остались при чекистском ведомстве. Если бывшего участкового понять было просто, то Димон меня поразил словами:

– Серый, я и мне подобные, живущие «по понятиям», на Земле воевали с беспределом. А тут этих самых беспределыциков хватает. Мне муторно по ночам, когда представлю, как бродят по лесам одичавшие людишки, а на ржавых кучах, оставшихся от вагонов, пируют стервятники и гиены.

Что ж, не все странное неестественно.

Хотя угрюмого и крепкого Димона мне потом сильно не хватало.

На флагмане везли и технику, однако она должна была направиться к месту будущего форта по воде: зато в саванне я должен был встретиться с летучим отрядом, в составе которого, как сказал Флинт, имелось аж трое штабистов. Это был первый конный рейд по лику нового мира, первая централизованная экспедиция.

Ручейки «выползней» таяли.

Из второй тысячи до нас дошли три сотни, но штаб отказывался верить, что семьсот человек были сожраны зверьем. Вернее всего, отчаявшись быстро дойти и поучаствовать в «дележе коврижек», они попрятались по диким прериям. По общему мнению, выжить, не перемещаясь вслед за сигналом маячков, было существенно легче. Словом, простившись с Женей, я двинулся от Языков Лазоревой Змеи на юго-восток.

На песчаной косе, меж лиманом и заливом, я заложил форт.

Заканчивался первый месяц на Плацдарме, когда я встретился с «кавалерией», и мы ушли в саванны, на поиски тех, кто припозднился…

У нас – осень.

Заканчивается четвертый месяц, похолодало.

Океан и залив стали беспокойными, несколько раз разыгрался самый настоящий шторм, даже по лиману и Лазоревой Змее блуждали серые, словно взбесившиеся слоны, волны. Хотя в этом были и свои плюсы. Хищные птицы и летающие ящеры перестали нас беспокоить совершенно. Кто-то говорит, подались, мол, в теплые края. Сомнительно, но может, и так.

Я думаю, что причиной тому резкий порывистый ветер. Дует он здесь почему-то поверху. То есть внизу тоже не сладко, однако в поднебесье творится что-то совершенно уж жуткое – с ураганной скоростью текут по небу свинцовые тучи, и днем, и ночью. Картина жутковатая и красивая. С непривычки в первые дни ветра многие, глядя в небо, могли забыться и простоять разинув рот едва ли не час. Мое мнение – в этом движущемся киселе ни одна из тяжелых птиц просто не может нормально охотиться.

Свою долю в исчезновении налетов сыграла, конечно, и памятная многим «карательная» экспедиция по болотам, организованная в конце первого месяца. Погибли страшной смертью шесть человек и множество собак, пожжено боеприпасов, словно при военной кампании, однако штаб добился своего – десять крупных гнездовий змееловов оказались уничтоженными. Кроме того, штаб обнаружил запасы горючих сланцев и торфа, а это – дело уже стратегической важности, и не только в вопросе о топливе. Приходится привыкать к мысли, что мы тут навсегда, а за нами будут еще и еще поколения, которым не выстоять без элементарной технической базы. Вернее, должны быть другие поколения…

Правда, поиски залежей металла пока не принесли успеха. Слишком дорогой ценой обходится каждая экспедиция. Хорошо было Жюль Верну городить чушь, жизнь оказалась далека от фантазий французского романиста.

Цивилизация созидается, мягко говоря, с трудом.

Итак, попробую описать, чем стала юная колония.

Из двух тысяч отправившихся с Земли на сегодняшний день вокруг опорной базы собрались тысяча триста пятьдесят человек. Цифра, разумеется, приблизительная, ибо с вопросом учета и контроля нам далеко до социализма. Последняя сотня тянулась весь третий месяц. Испуганные, израненные, голодные, фактически без всякого снаряжения, бредущие по джунглям и саваннам, словно лемминги, которых неведомая сила все гонит и гонит вперед… Совсем недавно рейдерские отряды штаба привели, скорее всего, последний десяток. Из тех, кого судьба зашвырнула дальше, чем на месяц прямого безостановочного пути, выживал едва ли каждый второй.

Впрочем, адмирал лелеял мечту выйти в океан на «Ктулху» и прочесать острова. Однако штаб корабль не отпускал.

Страшно было потерять нашу плавучую батарею и всю технику, кроме того, в залив то и дело прорывались океанические драконы, и тут без Флинта и его посудины было не обойтись. Так что Большое Плавание планировалось «когда-нибудь потом».

Но надежда, что где-то уцелела еще сотня-другая людей, оставалась.

Главным источником власти, понятное дело, продолжал оставаться штаб. Опорой стали наши «удельные бароны» – командиры отрядов самообороны. Основных, так сказать, было трое – Юрген, воротивший дела в Трущобах, Сергей, обеспечивавший покой и уют Главного полуострова на юге лимана, да Евгений, прочно оседлавший Змеиные Языки. У каждого из них была часть техники с базы – рации, пулеметы, минометы, бензопилы, стальные лопаты, прочий инвентарь. Все это находилось в их руках с ведома штаба. Оружие при этом сгруппировалось у десятка-другого их единомышленников, в основном представителей земных героических профессий, инвентарь же выдавался во временное пользование живущим вокруг военных лагерей колонистам.

Надо отметить, что эти колонии-спутники нашего карликового государства имели самый ценный человеческий материал. Передний край обороны обязывал, и люди «удельных княжеств» в первые месяцы отгородились от агрессивного внешнего мира частоколами, башнями, рвами. Фортификация быстро перешла в капитальное строительство к зиме. Трущобы, те вообще превратились в форменный город благодаря причуде природы. Форты Сергея и Евгения напоминали скорее средневековые крепости с частоколами, бастионами и множеством землянок. Народ тут подобрался работящий, как некоторые говорят – пассионарный. Тут были те, кто постоянно участвовал в крупных охотах. Каждый из «удельных баронов» обладал собственным «флотом» – парой спасательных ботиков с тяжелым вооружением и «экстренным» лодочным мотором. Под их защитой расплодились рыбаки. Дружинников Юргена, Сергея и Жени население «спутников» любило, кормило, сдавало им едва ли не самое дорогое – патроны, каковых с каждым прожитым днем становилось все меньше и меньше.

В Трущобах разместилась самая большая группа: три сотни человек; на юге лимана – две, на островке в дельте Небесной – полторы сотни колонистов. Как я уже говорил, это были самые толковые, лично преданные трем «баронам» люди. Здесь ощущалась близость первобытного мира, отсюда уходили в глубь неизведанного экспедиции, сюда в последний месяцы продолжали выходить последние счастливцы, выскользнувшие из когтей судьбы. Любой из жителей «спутников» ежедневно убеждался, что в условиях, когда быстро исчезают запасы огнестрельного оружия, охота и рыбалка, а кроме них – просто физическое существование невозможно без дружин профессионалов, живущих «на дармовщину».

Деятельность выдвинутых в глубь враждебного мира крепостей курировал генерал штаба, наш главком сухопутных сил.

Адмирал заведовал морским ведомством, тогда еще не проявившим себя так широко, как в последующие времена существования колонии. Ударной силой адмирала был экипаж «Ктулху» во главе с бравым Флинтом. Это был всеобщий любимец. Сколько раз люди сбегались на берег Главного полуострова поглазеть на титанические схватки нашего флагмана с ихтиозаврами и прочими плавающими колоссами, старавшимися добраться до людских поселений. Кроме этих истребительных схваток, Флинт поспевал повсюду. Он был королем залива и морского побережья полуострова. Его пулеметы и минометы прикрывали и фланги фортов Сергея и Жени, огнем поддерживали дружину Юргена, служили относительно безопасным мостом между разбросанными очагами «цивилизации». В распоряжении адмирала находились и имеющиеся акваланги, пять десятков бывших моряков, водолазов, морских пехотинцев. Это был самый мощный военный кулак колонии по тем временам.

Адмирал был еще и главным кормильцем поселений, ибо весь первый год едва ли не основным рационом была разнообразная морская и пресноводная рыба, водившаяся здесь в абсолютно немыслимых количествах и не требовавшая для своей поимки серьезного риска.

Остается отметить еще особый отдел, возглавляемый Железным Богданом. У него был постоянный круг преторианцев – полтора десятка бывших блюстителей порядка из различных контор, доставшихся нам в наследство от былого советского тоталитаризма. Но главная сила Богдана была в добровольцах из Палаточного лагеря. Функции особистов были самые разнообразные, начиная от поддержания порядка в основном поселении и охраны опорной базы до централизованного расселения «выползней» в первые месяцы. Конечно же, популярностью Железный Богдан не пользовался, совсем даже наоборот. Однако его высоко ценили «моряки» и «три барона», равно как и штабисты, так что он не жаловался.

Большой скалистый полуостров, весь изрытый гротами и пещерами не хуже, чем Трущобы, в народе окрещен был Золотым. Здесь был лагерь «морских дьяволов» и пристань флота, располагался штаб, интеллектуальный и технологический центр колонии. Тут же был и опорной базы. Словом, запретная зона.

Стоит помянуть огромный грот, где наш замечательный цыган и несколько его помощников содержали коней и прочую животину, выгоняя их пастись на затерянную в гранитных скалах Золотого полуострова поляну, неуязвимую для зверья с суши и моря. Функцию «цыганского пэвэо» при нашем питомнике выполнял Бородач – забавный малый, приволокший с Земли дикого и грозного вида наплечный пулемет, повергнув в изумление даже искушенных в современном оружии военных. Бородач проживал с женой, обретенной в драматическом переходе по саванне. Говорили, что спит он на куче патронов, персонально выделенной под его агрегат самим смотрителем опорной базы.

Юмор у Бородача был своеобразный. Он уставил окружающие скалы черепами сбитых им птеродактилей, когда же их стало слишком много – во время «лебединой песни» пернатых агрессоров прямо перед Болотным Рейдом, стал сваливать их в кучу. Скоро вход в его семейное гнездышко стал напоминать вход в логово Кащея. Груды белесых костей, дочиста обглоданных муравьями, наводили на размышления о вечном…

Была в охраняемой зоне и кузница. В первые месяцы никто как-то серьезно не воспринимал перспективу скатывания человечества, в лице колонии, к средневековому вооружению, но четверо фанатиков трудились не покладая рук. Уже к концу второго месяца те немногие, кто был вхож в каменные лабиринты Золотого полуострова, могли лицезреть первое строение из тутошнего кирпича – здоровенный горн. Черные мастеровые ежедневно терроризировали штаб на предмет поиска каменного угля, в ожидании которого извели под корень целую рощу, пережигая красноватые стволы деревьев с неизвестным людям названием в древесный уголь.

База оказалась богата на кузнечную справу, и ребята потихонечку раскурочивали вагоны и рельсы, вздымая в небо адские клубы дыма, воздвигая холмы шлака и окалины.

Кузня, равно как ждущие своего часа дельтапланы, воздушные шары и все прочее наукообразное снаряжение, находилась в ведомстве астронома – тогда еще не очень-то известного широкой публике члена штаба, отвечавшего, так сказать, за прогресс или, вернее, старавшегося сделать технологический регресс более мягким и приятным. А вот грот, «цыганское пэвэо», небольшой собачий питомник, цирковая труппа были под крылышком старшей смотрительницы животных. Была еще и младшая смотрительница животных, но эта юная фурия носилась по саванне на своем скакуне в сопровождении закованного в броню датского дога, занимаясь сбором информации о флоре и фауне, и ее видели в первые месяцы немногие.

Третья штабная девушка, назвавшаяся колонистам целительницей, неотлучно находились при энергоотсеке и медицинском пункте. Это был «добрый ангел» поселка. В первый месяц, пока из джунглей не повыползали серьезные медицинские чины, она спасла не один десяток жизней. Теперь даже бывший директор клиники всесоюзного значения не стеснялся ходить у нее в подчиненных, ибо окружающая действительность внесла некоторый нюанс в протекание болезней, а никто лучше Сестры в этом не разбирался.

Бюрократический аппарат, понятное дело, находился в группе пещер, именуемых Бордовым Дворцом, на самой дальней оконечности Золотого полуострова. Здесь, среди живописных сталактитов и сталагмитов, на берегу невозможно голубого подгорного озера, при свете факелов, не переставая, трещали обе пишущие машинки. Тут суммировались скудные знания землян об окружающем, строились футурологические проекты, один безумнее другого, работал картографический отдел. Неподалеку от неизбежного маховика бюрократии, под застывшим тысячи лет назад каменным водопадом, сидели радисты. Сюда тянулись кабели от энергоотсека. С вершины этой скалы били во все стороны прожектора, если на колонию велось серьезное нападение, и тогда Золотой полуостров и его пики напоминали инопланетный крейсер.

Кто еще ютился в охраняемой зоне, я не знал, был там всего несколько раз. Излишнее любопытство здесь не поощрялось. Десять угрюмых головорезов, которых к осени возглавил наш бондоподобный Роберт, не особенно давали шастать по скалистому лабиринту ни людям, ни зверям. Роберт проживал по соседству с Бородачом, вместе с рыжей кикбоксершей, в чем было мало удивительного.

В общем, мне кажется, что больше сотни человек на Золотом полуострове никак не могло быть, включая отряд «морских дьяволов» и особистов. Таким образом, мы получаем цифру в семьсот пятьдесят человек вместе с колонистами «трех баронств». Это наша армия, флот, охотники-рыболовы, интеллектуальный центр. И наиболее быстро приспособившиеся к реалиям нового мира колонисты, разбежавшиеся от опорной базы по городам-«спутникам». Эти последние, немного обустроившись, начинали стремительно обзаводиться семьями.

В первые же месяцы, да что там, в первые же дни, еще на марше от точек отправки к опорной базе процесс адаптации начался, и сейчас, пожалуй, уже закончился. Тот, кто имел твердое место в пьесе по имени судьба, занял его. Откровенно слабые особи, если изъясняться в ницшеанском духе, просто не дошли до места «Икс». В основном это были те, кто брал с собой водку, любители музычки, детективчиков и прочих прелестей цивилизации. По крайней мере, таков итог моих нынешних размышлений об отправке. Дойти было вполне возможно, ведь дошли многие, включая беременных женщин и цыгана с перочинным ножичком. А то, что оказалось трудно, так жизнь и не должна быть легкой, иначе она будет чревата свободой, правами и вырождением…

Пожалуй, хватит философствовать, лучше вернусь к моей нехитрой хронике.

Оставшиеся шесть сотен «выползней» так и жили в палаточном лагере на Центральном полуострове. После прибытия тут началось сущее столпотворение, затем начался отток. Комендант и Тамплиер – еще два деятеля штаба – назвали палаточных сидельцев «китайцами». Видимо, за многочисленность. Чувствовал себя Китайский Квартал прекрасно. Под защитой «спутников» и «Ктулху» его жители быстро подзабыли кошмар своих переходов. Еда (в основном рыба) имелась. Узкая полоса желтого песка на обращенной к заливу части Главного полуострова в солнечные дни напоминала пляж морских котиков. «Китайцы» загорали, плавали, рыбачили помаленьку. Два ключа весьма вкусной воды убирали еще одну серьезную проблему. Время от времени в воде на какого-нибудь забывшегося пловца нападала водомерка. Или прорвавшийся змееголов уносил в болота. Тогда умнейшие из «китайцев» приходили в себя и начинали лихорадочно сдавать патроны в палатку Богдана Савельевича, снабженную соответствующим плакатиком. Впрочем, чем дальше, тем больше патронов бестолково расстреливались в воздух. Нервы у «китайцев» были ни к черту. КПД пистолетно-ружейной стрельбы «дачников» был чрезвычайно низок и только злил военных. Я доподлинно знаю, что Сергей, Юрген и Женя с трудом были урезонены комендантом и Железным Богданом, когда собирались устроить тотальную реквизицию боеприпасов в Китайском Квартале. Свара тогда в верхах колонии вышла изрядная, однако до продразверстки дело не дошло.

Такая вот получилась картина, почти по руссоистскому общественному договору. Пляжно-палаточные жители колонии делали вид, что не особо замечают «прихватизации» опорной базы, получая с этого дивиденды в виде безопасного и сытого существования. Верхушка же старалась не идти на поводу у буйных и не скатываться к прямому военному насилию. Так было до начала холодов.

Прежде чем описывать события последних пяти дней, коснусь состава «китайцев». Штаб, не способный даже с помощью особистов Богдана Савельевича эффективно контролировать ситуацию в палаточном лагере, где не раз уже были перестрелки, драки, воровство и прочие эксцессы, убедил переселиться в охраняемую зону тех, у кого с собой были малые дети. Отселены были и беременные. Штаб выискивал и заманивал консервами, относительно комфортными пещерами и разговорами о спасении человечества «спецов» в тех областях знания, которые имели хоть какую-нибудь пользу и смысл. Их брал под свое крыло астроном, казавшийся в сравнении с прочими штабистами самым настоящим «ботаником».

Затем следует упомянуть три группы, несколько отличающиеся от населения «китайского» болота.

Богдан Савельевич в коловращении и мельтешении первых месяцев проглядел, а вернее, не обратил особого внимания на диковатых людей с бледными лицами, горящими глазами и невразумительными разговорами о летающих тарелках, бермудских треугольниках и прочих снежных людях. Когда, по известному выражению, «процесс пошел», выяснилось, что отправку прошли и выжили, благодаря непонятному казусу природы, любители околонаучных бредней о внеземных разумах, инопланетянах и биополях. В клоаке Китайского Квартала варились несколько всамделишных уфологов, пара экстрасенсов и один псих, некогда похищенный черным НЛО прямо с морковного поля родного колхоза. Вокруг указанных непростых людей с воспаленным воображением и ушибленными школьной физикой головами «процесс» и закрутился. В общем-то, это были глубоко несчастные люди с шаткой психикой, которую явление Древних и портала пошатнуло окончательно.

Я совершенно не разбираюсь в том, что они несут. Знаю только, что как только дело дошло до попыток разложить сигнальные костры для того, чтобы пришельцам легче было сесть в Китайском Квартале, в дело вступил штаб. Психам было предложено получить некоторое количество вещей с опорной базы (неслыханная щедрость, стоившая штабу изрядной склоки с «удельными») и убираться ко всем чертям. Они было отказались, вернее, из-за ожидания разверзающихся небес и зелененьких марсиан просто не заметили вежливого предложения, но вскоре их начали бить. Причем били их сами народные «китайские» массы. Но вооруженный уфолог, как выяснилось, штука опасная. Пошла бестолковая пальба, кому-то прострелили ногу, помощнику Богдана Савельевича съездили прикладом по спине. Каша заваривалась густопсовая.

В этой каше проявились не сожранные, видимо, по причине отвращения зверья к тухлятине, сторонники демократии и прав. Они орали о засилье военщины, диктатуре, терроре, правах человека. Выискался самый натуральный депутат. Они припомнили штабу все: и разворованное народное добро, и создание «чека», каковое в глазах демократической общественности Китайского Квартала само по себе означало зло, и все остальное, вплоть до птеродактилей, которых «чекисты» специально пропускают, чтобы они ели демократическую общественность.

Что характерно, штабные на него не отреагировали никак. Нужен он им для чего-то, что ли?

Пришлось Железному Богдану с товарищами спешно ретироваться к бастионам у опорной базы.

Народ пошумел-пошумел и разошелся, но этот день справедливо можно считать днем проявления первых откровенно шизоидных тенденций в Китайском Квартале.

Буквально на следующий день в штаб явился батюшка. Самый натуральный батюшка, я о нем слышал от Юргена, но своими глазами не видел. Он так и вышел из джунглей – в рясе, с крестом на брюхе, без оружия в руках. Злой на язык Юрген в мистику не верил. Он сказал, что хитроумный служитель культа спрятал автомат где-нибудь в часе ходьбы от сигнальных костров. Не знаю, правду ведает только сам отец Агафангел. Так вот, батюшка заявил штабу, что немалая община верующих во Христа желает жить отдельно от язычников, на лоне природы, каковую все верующие любят. Но раз сама здешняя природа не понимает провиденциальной роли сынов человеческих, то общине требуется некоторое количество оружия и помощь властей для возведения церквушки и поселения.

Комендант немедленно вызвал Богдана Савельевича. Тот сказал, что да, есть верующие, собираются, молятся, поговаривали, что многовато пальбы и злобы, требовали покаяться и не жить звериным обычаем. Особисты занимались поиском местного «чикатилы» (завелся и такой) и не особо отвлекались на мирных служителей благого бога. К маргиналам приставили своих соглядатаев из их же среды, а вот паству батюшки, наоборот, сочли совершенно невредной, даже полезной, эдаким светлым лучом среди «китайцев». Человек штаба, именовавшийся почему-то Тамплиером и курировавший неформалов-маргиналов, вел с батюшкой длинные разговоры. Суть разговоров сводилась к тому, что Власть жаждет православного государства для колонии. Можно церквушку поставить – ну хоть вон там вот. Вера, Надежда, Любовь – это здорово, и т. п. На что батюшка, глядя на штабистов чистыми добрыми глазами, говорил примерно так «Сказано, дьявол есть Князь Мира Сего. Сказано было не только о том греховном мире, каковой мы покинули, но вообще. И об этом – в частности. Кто нас сюда закинул? Неясно. Зачем? Непонятно…»

Любая власть греховна, он вот, отец Агафангел, убежден, что всякая власть в этом веке вообще от дьявола. Нет, он не хочет ничего сказать такого, тем более подстрекать верующих к неподчинению. Простое выживание требует, наверное, простых мер. Но власть, полученная штабом и военными от попахивающих серой Древних, не будет осенена крестом. Церковь будет располагаться среди неоскверненных лесов и полей по ту сторону пролива, равно как и маленькая община. Туда можно будет приходить на службу, на исповедь.

Конечно, святых людей зверь трогать не посмеет, но вот нетвердых духом… так что желательно бы общине помогать оружием, но располагаться она будет все же подальше от государства, правители которых получили власть невесть от кого, а граждане которого – поголовно язычники и греховодники.

Вот так вот. По этому поводу экстренно был собран не только весь штаб, но и совет колонии. То бишь три коменданта форпостов, капитан «Ктулху» и Богдан Савельевич. Приглашали из Китайского Квартала выявленных бравой спецслужбой историков и культурологов, но те приглашения не приняли. До широкой общественности дошла только суть. Споры были – хуже некуда, однако победил авторитет тех, кто решил не ссориться с распятым богом и его адептами. Вызвали батюшку, еще раз попробовали его отговорить оставлять паршивое стадо без пастырей, приводили аналогии с ковчегом.

Тщетно.

Комендант собирался провести «зачистку» западного берега и прилегающих болот, однако Агафангел вступился за «ни в чем не повинных тварей божьих», и «Ктулху» перевез самого батюшку и три десятка человек из его «общины» через пролив. Сергей, Женя и Юрген вместе с Богданом Савельевичем и Флинтом обязались по очереди откомандировывать на десять дней по три дружинника со своим оружием для защиты строящейся церкви. Штаб выделил батюшке рацию, обязался изыскивать иную помощь, направил было отряд «внутренней охраны» на строительство, но набежавших доброхотов оказалось так много, что помощи властей, в общем, больше и не понадобилось. Как ни упрашивали отца Агафангела расположиться у побережья, чтобы плавучая батарея колонии могла в случае чего помочь, у христова служителя оказались свои резоны, и он ушел в глубь лесов, прихватив оторванный Смотрителем базы от сердца пулемет и ящик с винтовочными гранатами.

Западный берег залива, таким образом, стал прибежищем «раскольников». Это была довольно большая территория, изрезанная причудливой формы озерами; некоторые из них сообщались меж собой, некоторые стояли особняком. Кругом были леса, совершенно не похожие на восточные джунгли, без лиан, мангровых зарослей и прочих сухопутных водорослей. Благодатный, в общем-то, край. Однако штаб считал, что удаленность от воды, где мы были особенно сильны благодаря «плавучим батареям» и опорной базе, делала его весьма уязвимым в случае реального нападения.

Да, именно когда обсуждался вопрос о «раскольниках», на каковое обсуждение меня направил вместо себя Сергей, и прозвучали первые упоминания о «потенциальном противнике». Кажется, комендант или генерал обмолвился: дескать, как знать, единственные ли мы носители разума и огнестрельного оружия на этой замечательной планете? Все уже давно привыкли, что наши правители обладают гораздо большей информацией о новом мире, чем простые смертные, и выдают ее постепенно, исходя из каких-то своих резонов. Все услышали, хмыкнули и приняли к сведению.

Короче говоря, на западном берегу расселились раскольники, почитатели благого бога, удалившиеся от основной колонии аж на пять дневных переходов, шайка шизанутых энэлошников, которых удалось в конце концов спровадить с полуострова, да наиболее горлопанистые сторонники прав и свобод. Эти последние, уже находясь в Краю Великих Озер, передрались меж собой и организовали два поселка. Вернее, не поселка, а лежбища. Они устроили прямо среди леса нечто вроде палаточного лагеря, микрофилиала Китайского Квартала. Даже не стали утруждать себя вырубкой. Уход их сопровождался пятью днями бреда, а штаб показал когти. На бурлящий Маленький Китай были наведены прожектора, у океанского берега покачивался «Ктулху», со стороны залива подошли спасательные плотики, откуда на толпу смотрели едва ли не поверх стволов «морские дьяволы». С башен Трущоб, откуда полуостров простреливался едва ли не насквозь, как бы невзначай ударили поверх голов несколько пулеметных очередей, а над Золотым полуостровом взвыли ввысь привязанные к земле канатами красивые воздушные шары, в корзинах которых тоже что-то такое поблескивало.

Китайский Квартал побулькал-побулькал, словно забытая на огне и подгорающая манная каша, и разделился на две неравные половины. Большая часть бездельников разошлась по палаткам от греха подальше, наиболее упертые болваны, кричавшие о «справедливом дележе» и каких-то выборах, притихли у своих плакатов, тараща очочки на столь недвусмысленную демонстрацию силы.

Громкоговоритель со стороны базы голосом Железного Богдана вежливо попросил особо буйных опустить на землю автоматы, ибо могут произойти прискорбнейшие случайности, что и было после некоторого колебания проделано. Тогда появился штаб во всей красе: все десять штабистов на конях, в сопровождении своих боевых псов. Дружина на плаву, на башнях и в небесах встретила их радостными воплями и несколько театральной, хоть и скупой, пальбой в воздух. С «депутацией» разговаривали, не слезая с седел. Да, энергоустановку поделить нельзя, как и многое другое. Остается кое-что из еще нерастраченного вооружения да остаток консервов. Вас тут десятка три, вот и посчитайте, какой процент от всех колонистов вы представляете. Штаб выдаст вам положенное, палатки и все такое, и убирайтесь к черту на рога, и где-нибудь милях в пятидесяти займитесь выборами парламента. Из всей античной демократии мы берем на вооружение только «остракизм» – процедуру демократического изгнания негодных сограждан. Как будете зимовать? Вот астроном предлагает – постройте, если сумеете, статую Свободы и пляшите вокруг нее в трескучий мороз. Нет, партий не будет. То есть вот пройдет зима, и от каждого поселения будет несколько делегатов для обсуждения общих вопросов, если такие назреют. Мы решим сами. Как это – без воли народа? А вы сходите к охотникам, или рыболовам, или вон – к «морским дьяволам», и спросите…

Если остаетесь здесь гнить на песчаной косе среди консервных банок и загаженного пляжа, замерзая в палатках, то никаких митингов; сдача патронов, кроме самого минимума; а нет желания – катитесь. Ах – пещеры все заняты? Так кто не успел, тот опоздал. Кому надо – уже и землянки вырыли, и дома понастроили вокруг фортов, и семьи завели. А военную и технологическую помощь штаб и дружина оказывают тем, кто за свою жизнь борется и другим помогает. И далее, в таком вот ключе. Звучит дико и несколько грубо, однако штабисты потратили немало бессонных ночей и невосполнимых нервных клеток, измышляя этот «остракизм», останавливая черную, глухую ненависть, накопившуюся у людей решительного склада характера к «либералам» еще с Земли. Поговорили и разошлись…

Еще несколько дней кипели страсти, но уже без подобной помпы. Порядок, да и то для вида и острастки, наводили пять «чекистов» и десяток «внутренней охраны». Курируемые штабными полководцами дружинники разошлись по постам, ибо ясно было, что местной «бархатной революции» не произойдет. Кое у кого из «баронов» ох как чесались руки, однако все вышло полюбовно. Самые пламенные из перманентных революционеров откочевали на ту сторону залива. Кое-какое снаряжение им дали по доброте душевной, на положенную по «равным правам» долю они сами не претендовали, ибо вступил в действие первый закон колонии: «подвергшийся остракизму получает пропорциональную часть снаряжения опорной базы, и ни он, ни его потомки не имеют права приближаться к колонии и ее спутникам ближе чем на десять километров под страхом смерти и на них не распространяется защита военно-технологического и медицинского характера со стороны штаба дружины».

– Одно плохо, – печально сказала младшая смотрительница животных, глядя, как исчезает в лесу последняя кучка либеральной интеллигенции. – Пропал западный берег для охоты.

– Это навряд ли, – ответил Тамплиер, силясь в бинокль прочитать надпись на транспаранте, понуро свисавшем с плеча последнего «раскольника». – Много они там настреляют, разгильдяи… Их самих бы половину насчитать по весне. Как, впрочем, и у Агафангела. Но у того хоть народ дельный есть, да и охранять их Евгений своих парней послал.

Как уже я говорил, демократических заимок было две. Я все домогался у Богдана, которому по долгу службы полагалось иметь и там, и там свои глаза и уши, есть ли там Гринпис, но ответа так и не получил. Вместе с последователями батюшки Агафангела и вскорости ушедшими в леса энэлошниками испарился и неуловимый «чикатило», попортивший Феде, Грине и Димону немало крови. Уж не знаю, подался ли наш серийный убийца, вскрывавший своим жертвам животы привезенным с Земли скальпелем, в монастырь или занялся разглагольствованиями на тему пропорциональной и территориальной системы выборов…

Богдан Савельевич, констатировав прекращение диких ночных убийств в Китайском Квартале, произнес историческую фразу, за что был Малахольным зачислен в «фашисты»: «Когда я слышу слово «демократия», моя рука тянется к гигиеническому пакету». А Малахольный остался, как остались и еще сотен пять «китайцев». Правда, перепуганные перипетиями ухода «раскольников», они поутихли.

Тихая колония хиппарей, быстро разнюхавшая, какие местные грибы можно с толком есть, нюхать и какими натираться, нежилась на пляже. Кое-кто взялся за ум и принялся утеплять палатки и возводить шалашики. Полным ходом шла меновая торговля чего угодно на что угодно. Правда, отвечающий за «болото» член штаба взялся за них всерьез. Как приперли холода, было заявлено – или сами отправляйтесь строить лодки и ловить рыбу, или поставочки прекращаются. Кто-то ушел к рыбакам, кто-то – к охотникам, самые ленивые и упрямые выменивали дрова, рыбу и мясо на патроны, ножи, детали обмундирования, собак и т. п.

Время от времени отсюда уходили к Сергею, Юргену или Евгению оженившиеся. Хотя там «китайцев» принимали куда как неохотно: все путевые места были забиты и обжиты. Уже накануне первых морозов на «раскольный» берег ушло с десяток семей, образовавших наш западный щит – цепь отдельных избушек, дугой отсекавших подступы со стороны Великих Озер к узкой части пролива. Чуткий, как паук, комендант немедленно посетил их и после долгих переговоров от души вооружил хуторян, выдав им зерновой запас и уговорив высаживать на пробу по весне земные культуры.

К первому снегу в обязанности «внутренней охраны» Роберта входил и регулярный рейд вдоль хуторков с целью отстрела опасных тварей. Младшая смотрительница животных договорилась со всеми хозяевами собак направлять щенков именно туда.

Обезлюдевший Китайский Квартал все больше напоминал большую и бестолковую индустриальную деревню. Там завелся свой собственный деревенский дурачок, тот самый Малахольный, так портивший кровь Сергею. Этот был из самых завзятых либералов. Он даже собратьев по разуму из западных палаточных лагерей считал почти что реакционерами и по вечерам шастал меж шатров Китайского Квартала с жестяной кружкой чая, рассуждая о военном коммунизме, установленном штабом. Комендант обязал Богдана пестовать его и спасать от неизбежных избиений, ибо Малахольный служил чем-то вроде падальщика, могильщика демократии, замечательно дискредитируя саму идею. Осмелев, тот даже развешивал изредка какие-то листовки, а раз, не найдя на что бы выменять у рыбаков еду, даже объявил голодовку. Однако на пятом часу бурчания в животе над ним сжалился наш бравый цыган и вручил ему несколько явно украденных из общих запасов банок с консервами.

Еще Малахольный сочинял примерную схему разного рода референдумов, систем выборов то ли конвента, то ли верховного суда, набросал пару проектов конституции, причем бумагу ему через третьи лица подбрасывали Богдановы орлы, не особо и скрывая этот факт от общественности. А общественность «китайская», в общем-то, довольная существующим режимом, но по привычке любого «болота» ждущая подвоха от властей, втихаря обсуждала у костров, что «военщина» готовит «переворот», в том смысле, что колония в одночасье под дулами автоматов может ухнуть в демократию. Комендант потирал ладони и ходил по Золотому полуострову веселый и румяный, прослышав, в каком негативном контексте говорят в палаточном лагере о грядущем «демократическом путче».

– Еще немного, и толпа начнет суды Линча. Тут уж ты, Богдан Савельевич, не проворонь. Ведьмовских процессов и самосуда нам не надо. Малахольного пестуй. От него пользы не меньше, чем от всех наших минометов.

В общем, конечно, Китайский Квартал был чугунным ядром на ноге колонии. Бароны и Флинт, дня не проходило, начинали орать, что пора перестать без толку жечь патроны, и пусть птицы да рыбы выжрут каждого второго в палатках, а уцелевшие обустроятся где-нибудь еще.

Но на то и штаб, дабы феодализм вдруг в одночасье не перешел бы в бандократию.

И форты-«спутники» исправно охраняли подходы к полуострову, ибо, как сказал Тамплиер, наряду с патронами, человек в своей голой абстрактной натуре – тоже наше наиважнейшее достояние, кое никак нельзя разбазарить!

А вскоре пришла наша первая зима.

Наверняка колонисты из числа посвященных обрадовались бы, узнав, что и у потенциального противника завелся собственный маньяк. Поэтому к боевым потерям, пусть пока минимальным, прибавились и «бытовые» – убийца, кто бы он ни был, поражал свои цели далеко не в случайном порядке.

И это было ясно.

В середине зимы лиман, по крайней мере наша южная его оконечность, стал удивительно красивым.

Буквально все – и густые тростники по берегам, и сухие и ломкие без листвы заросли кустарника, и заболоченные берега – было осыпано крупными снежными кристаллами.

Снег здесь был редок.

Не сравнить местную зиму даже со средней полосой России. Но когда снег шел, особенно в безветренную погоду, от красоты захватывало дух. При лунном ли, при солнечном ли свете громадные хлопья, медленно, как во сне, опадавшие с белоснежных облаков, успевали окрасить берега нежнейшими оттенками всех цветов. Будто бы сам воздух и краски здешней природы играли на льдистых гранях снежинок. Бывало, что снег ложился пластами, совсем тогда не отличаясь от земного. Но чаще он таял, пока мороз не прихватывал тонкий, не покрывающий полностью землю слой наиболее стойких снежинок, и тогда трудно было заставить себя наступить на них. Они казались удивительно живыми, хрустальными, хрупкими. Сверкающая паутина и пух покрыли густые островки ряски и цветов, стойких к холодам.

«Озеро засахарилось!» – восхищенно воскликнула Татьяна, впервые увидав такое диво.

Вместе со снежным покровом в лимане появились «сирены». Или же они были тут и раньше, просто не обнаруживали себя.

Это были весьма забавные, неповоротливые звери с телом беременной рыбины и мордой бегемота, словом – небольшие копии земных ламантинов и дюгоней. Целое стадо из нескольких десятков особей плавало под стенами нашего форта, мешая спать характерными стонами-вздохами, с которыми из громадных ноздрей вылетали у них струйки пара. Собаки бесновались и едва не грызли забор, стремясь добраться до источника этого непреходящего шума. Никакие иные звери, частенько рыскавшие под частоколом, так не выводили их из себя, как «сирены».

На то я и был командиром, чтобы не только любоваться здешними красотами, но видеть в окружающем источник жизненных сил для населения форта и его окрестностей.

В одном отношении к зиме мы были готовы плохо.

Нам явно недоставало жира.

Светильники и факелы, мыло – все эти мелочи требовали непрестанно убийства младших собратьев по планете. «Китайцам» и жителям Золотого полуострова в этом плане было легче. У них под боком всегда был «Ктулху» и его неунывающая команда, которой нет-нет да удавалось пустить по заливу кверху брюхом какого-нибудь местного левиафана. Тут уж со шкурой, костью и жиром был полный порядок. Мы же перебивались охотой, но к зиме вокруг колонии рыскали одни хищники, с которыми непонятно: кто на кого охотится. К тому же они были по зиме тощие, голодные и злые, а насчет жира – полный пшик, даже у крупных особей. Мы с Юргеном и Евгением мечтали о лежбище моржей и выброшенных на берег китах.

Мечты, мечты…

Теперь на беду обнаружившим себя «сиренам» должно было прийтись туго.

Я сбежал по ступеням из своей башенки во внутренний дворик, на ходу запахиваясь в летную куртку – дар генерала, из запасников опорной базы.

Ко мне тут же подбежал молодой заспанный ратник из «тревожной смены».

Я бросил ему на бегу:

– Дуй к радисту, пусть свяжется или с Трущобами, или со Змеиными Языками.

– Что такое? В смысле, виноват, смену поднимать?

– Ах, они у тебя спят? Засранцы. Растолкай для порядка. Охота намечается. Давай… ну кого? Да хотя бы нашего охотоведа ко мне. И рыбаков толкни.

Парнишка, топая великоватыми ему прыжковыми ботинками, умчался в полумрак меж землянками.

Первым явился охотовед.

В прошлой жизни – самый настоящий генерал-отставник. В новом мире в вояки не пошел. И по возрастным параметрам, да и с его-то спесью подчиняться бывшим майорам, капитанам, рядовым, а иной раз и штатским, и непонятно каким штабным было западло. И штаб не мог предложить ему работенки по специальности – не было тут бронетехники, хоть убей. А на покой он ушел еще давно – на дачку, поближе к березкам, грибочкам и, между прочим, кабанчикам да оленям. Так что к моменту нежданной-негаданной отправки набил руку на земной охоте и обзавелся парой роскошных зверовых лаек и берданкой, с каковой и набрел на мой, тогда еще находившийся в стадии строительства, форт. Прижился, а вскорости возглавил охотничье ведомство…

К нему потянулись с Китайского Квартала едва ли не все имеющиеся в колонии отставники-пенсионеры, так что форт Южный был теперь еще и филиалом Общества ветеранов МО и ВМФ. Старички были сварливые, лезли с советами и дисциплинарными идеями, однако зверя били – на зависть иным молодым.

– Война?

Отставник был заспан, слепо таращился на желтые языки дежурного костра и все пытался механически застегнуть ворот несуществующего кителя или шинели. Получалось плохо, так как на нем были истрепанные камуфляжные штаны, тельняшка и собственноручно изготовленная из шкуры какой-то рептилии куртка.

– Нет, охота. На плавающую дичь. Так что буди своих пенсионеров – и к лодкам. Я пошел, свяжусь с Юргеном и с Женей. Загонять будем на мелководье.

– Это свиней этих, водоплавающих? Знатные кожи, знатные могут выйти, если сильно не дырявить.

– Вот и побеспокойся, чтоб сильно не дырявили. Нам бы с них еще жир, так что – все стадо под нож.

И вот по удивительной искрящейся воде лимана стали расползаться наши лодочки. Тут были и спасательные плотики, и вполне пристойные новоделы. Не знаю уж, как там командовал наш великий охотник бронетехникой в прошлой жизни, но ныне он показал себя истинным тактическим гением.

С помощью нехитрого маневра и нескольких выстрелов он смог загнать стадо на мелководье, прижав его к дальнему от Южного форта берегу.

Здесь и развернулась охота. Лодочки, идя на расстоянии три – пять метров друг от друга, широкой дугой охватывали стадо, неумолимо тесня его на береговые камни. Поднырнуть под нами или прорваться меж лодками у несчастных «сирен» не было никакой возможности – повсюду их настигали наши гарпуны. Вода вскоре оказалась окрашенной алым. К гарпунам, острогам и стрелам были привязаны поплавки, не дававшие зверям уйти на глубину, стеснявшие им маневр и выдававшие нам их местоположение.

Я стоял на носу ботика, жадно вглядываясь в воду в том месте, где покачивался мой поплавок и растекалось жирное бурое пятно.

Вот показались огромные ноздри, из которых вырвались струйки пара, за ними – и безобразная морда «сирены».

С расстояния в четыре метра я выпустил твари в голову всю обойму «макара». От волн, вызванных конвульсиями гиганта, плотик едва не перевернулся, однако победа была за нами – мы подтянули к борту и закрепили необъятную серую тушу. Там и сям на лимане продолжалось избиение – мелькали лодки, слышались выстрелы и азартные крики.

К охоте, хотя и с опозданием, присоединились лодки, посланные Юргеном из Трущоб и Евгением из Змеиных Языков. В азарте некоторые ретивые и неудачливые охотники принялись палить по «сиренам», которым удалось вовремя сориентироваться и, устремившись на камни, выброситься на берег.

Там они, нелепо ворочая ластами и жалобно мыча, ползли к зарослям. С большим трудом удалось приструнить развоевавшихся.

Появились и хищники: с моей лодки было видно, как на несчастных, выбравшихся на непривычную сушу, устремились желтые сумчатые волки, по-крысиному подпрыгивая и хлеща себя лысыми хвостами по тощим с зимы бокам.

Было похоже, что мы перебили едва ли не все стадо.

Только громадному вожаку и нескольким «сиренам» помельче удалось опрокинуть две Юргеновы лодки и прорваться в середину лимана. Экипажи пресноводного флота Трущоб отделались легким испугом и холодной ванной, только одному незадачливому охотнику пробила бедро молодая водомерка. Она, однако, после зимы была какая-то вялая и еще не успела нагулять яда, так что наш Отставник разнес ее в клочья из своего знаменитого на все пресноводное побережье бердана, окончательно закрепив за собой первенство в этой столь удачной охоте.

Пока мы буксировали десятки и десятки серых туш к нашему берегу, флотилию дважды пытались атаковать очумевшие от голода птахи, однако плотный огонь заставил их ретироваться на берег, где они принялись задираться с пирующими волками.

До самого форта нас провожал птичий гомон и тявканье волков, перемежаемое предсмертным мычанием сжираемых заживо «сирен».

Вода вокруг лодок и серых туш буквально вскипела – десятки и сотни хищных рыбешек бились друг с другом за право вгрызться в аппетитные бока нашей добычи. Заядлые рыбаки даже жалели, что не взяли с собой сетей – удалось бы сразу же наловить и несметное количество рыбы. Пришлось им выдать все потроха и прочие плавники для устройства царской рыбалки.

На радостях они попросили и взрывчатки. Вначале я спорил, уверяя, что рыба и так уже в глотку никому не лезет, кроме того, сетей вполне достаточно, однако вскоре махнул на фанатов рукой:

– Ладно, будь по-вашему. Нет на вас рыбнадзора. Дня через три получите свой динамит.

На берегу меня ждал радист. Вызывал Евгений. Там у него уже были Юрген и Флинт. Сказано было – «отметить кой-какой праздничек». Я пожал плечами и принялся собираться. Все дела по «сиренам» я возложил на Отставника, а с собой прихватил Володю. Хитрый негоциант давно уже стал у меня если не помощником (в деле военном, как и в любом другом, где требовался жесткий характер и морда топором, он был бесполезен), то советником. Иной раз у него бывали стоящие идейки. Да и в целом личность оказалась колоритнейшая.

Оказался он здесь с самым минимумом вещей для выживания, надеясь черт знает на что, а вот с собой имел едва ли не сто кило полезного груза, каковой тут же и закопал. Прошло полгода, ситуация наша несколько утряслась, и он явился ко мне, требуя выделить ему добровольцев и орудие для экспедиции бог знает куда по Реке Змеиной. Я было решил, что имею дело с явным шизиком, повернувшимся на вещах с Земли. Таких хватало, да и не мудрено: самая обычная расческа или пластиковая мыльница стали величайшей ценностью, не столько благодаря особой нужности, сколько из ностальгических соображений. Однако когда он мне показал список вещей, хранившихся в его кладе, и объяснил, какую пользу из них может вынести наш форт, я согласился на эту авантюру.

Четверо добровольцев направились к месту появления на Плацдарме Володи – разумеется, вместе с ним самим. Это был самый конец осени, время, когда штаб то и дело направлял отряды в саванну и вдоль морского побережья в надежде найти недостающих колонистов или, по крайней мере, собрать бесценное снаряжение. К одной из таких рейдерских бригад и примкнул Володя. Последний отрезок пути им пришлось проходить уже самим. Тут они и хлебнули горя. Самого Володю ужалил какой-то удивительный цветок, шипы которого несколько дней приносили ему ужасные страдания, продолжая в ранах шевелиться и словно бы вгрызаться в плоть. Отважному негоцианту пришлось самолично вырезать из себя здоровенные куски мяса охотничьим ножом, дабы извлечь похожие на пиявок семена.

Семена эти были доставлены в штаб, и обе смотрительницы животных пришли в неописуемый восторг от данной находки. Их вечно интересовала самая гадкая и опасная разновидность местной флоры и фауны. Володе же пришлось худо – раны загноились, начался жар. В довершение всех бед добровольцы, ребята смелые и решительные, но не обремененные излишками ума, на основании поверхностных расспросов решили, что цель их похода – могучий оружейный склад, зарытый прозорливым колонистом. Посему они щедро расходовали боеприпасы, не утруждая себя какими-либо тактическими и иными хитростями.

В результате, когда выяснилось, что самым боеспособным предметом из заначки Володи является серебряный столовый прибор, отряд остался почти без патронов. Благо, Владимир прихватил с собой из прошлой жизни изрядный запас медикаментов и через трое суток беспокойного сидения в шалаше на дереве пришел в себя настолько, что велел соорудить плот и сплавлялся по Змеиной тем же путем, которым он в первый раз выходил к базе вместе с Робертом.

В этот раз с ними не было лихого диверсанта, а с боезапасом проблема оказалась серьезной. Плавание получилось чрезвычайно насыщенным – от атак «летучих обезьян» отбивались штыками, ножами, прикладами и едва ли не кулаками. Искомый контейнер едва не был унесен ночью какой-то речной разновидностью спрута. Словом, не наткнись на них маленькая охотничья партия со Змеиных Языков, вряд ли отважная, но бестолковая пятерка добралась бы до нас и вынесла драгоценный груз.

Что было в контейнере? Там не оказалось военных грузов – столь предусмотрительными были только законченные профессионалы типа Роберта, Евгения, меня и еще нескольких милитаристов. Володя к ним не относился. Не было там и крутых медикаментов: на базе был запасец, и Евгений это знал. Все просто – там оказалось то, что совершенно невозможно изготовить при нашем отсутствии технологических мощностей. А именно – много-много табака. Разного. Был тут ароматный трубочный, горькие сигары, сигареты и папиросы всех мастей, злая махра. До сих пор в штабе подозревают, что часть той конопли, каковая имела зимой хождение в деградирующем Китайском Квартале, прибыла в дивный новый мир в Володином контейнере. Наверняка не знаю, посему злословить не буду. Далее – дикий запас мужских бритвенных принадлежностей, некоторое количество спиртного – насколько известно, самый большой запас изо всех, прибывших с Земли. Даже законченные алкаши не приперли на горбу столько бутылок… И – интимные женские принадлежности. Вот им-то и не было цены в новом мире. Это Володя просчитал верно. Были в его контейнере и другие мелочи, однако именно последние упомянутые мною аксессуары стали фундаментом его благосостояния. Правда, один из его спутников, прознав, что рисковал жизнью «за пачку тампаксов», чуть не оторвал негоцианту голову, но Володю вовремя спасли из лап разъяренного добровольца и доставили ко мне. Тут уж наш купец и развил бурную деятельность.

В Китайском Квартале был открыт торг. Вернее, там и без него меняли все, что угодно, но даже до тупоумных жителей палаточного городка стала доходить истинная ценность патронов, ножей, оптики, и к зиме они сделались прижимистыми. Многие даже кинулись бестолково охотиться, рыбачить, вырубать дровишки, лишь бы не выкупать их посредством грабительской меновой торговли у заготовителей Золотого полуострова. Но перед негоциантовым товаром – табаком, коньяком и туалетными принадлежностями – Китайский Квартал не устоял. Ко мне в форт потянулась тонкая, но постоянная струйка патронов, ножей, биноклей, пистолетов, даже автоматов. Тамошние женщины спешили избавиться от тяжелого вооружения в обмен на Володины сокровища. На Володю даже случилось нападение «грабителей», открывших пальбу из-за пачки папирос, и к нему пришлось приставить охрану. Юрген и Евгений, а вместе с ним и остальные наши начальственные и приблатненные военные истекали слюной и желчью, видя, как растет огневая мощь моей дружины и иссякают, казалось бы, неистощимые закрома «китайцев».

У меня в форте дружинники, души не чаявшие в главном добытчике боеприпасов, отгрохали негоцианту первоклассную землянку, да и вообще, он пользовался немалой популярностью в нашей части колонии. И не только благодаря тому, что был фактическим монополистом на табак или стал приближенной ко мне особой. Характер у него был общительный, живой… Словом, я выдвинулся в Змеиные Языки вместе с негоциантом.

– Евгений, Юрген, Флинт и ты, значится, – бурчал Володя, протирая вспухшие веки. Всю охоту он, понятное дело, проспал. – Не иначе, готовите военный переворот.

– Поговори-поговори, у Железного Богдана уши длинные… Всполошишь штаб ненароком.

Мы стояли на берегу залива, у примитивного причала, наблюдая, как громадные, с таксу величиной, стрекозы на бреющем полете выхватывают из воды зазевавшихся рыбешек.

– То-то я смотрю, ни Роберта, ни Богдана… – Володя попытался пнуть пролетавшую в опасной близости от его стоптанного ботинка стрекозу, но та увернулась, и мне пришлось поддержать его за плечо, иначе непроспавшийся бизнесмен рухнул бы в ледяную воду. Ничуть не смутившись, он продолжал:

– А о чем это говорит? Это говорит мне вот о чем: хоть они и ваши друзья, и военные, но стоят слишком близко к «золотой десятке», а речь на сходке пойдет о чем-то таком, о чем штабу лучше и не знать.

– Мой многомудрый советник, помолчи пока, вон уже плотик показался. Помнишь, что можно знать о нас соседям, а что им знать совершенно не обязательно?

– Помню. Конспираторы вы… Все, молчу, молчу. Только, скорее всего, меня на вашу сходку не пустят, будь я хоть трижды твой советник.

– Ну, это мы еще посмотрим. Может, я без своей свиты – дурак дураком… А вот это нам совсем ни к чему…

Последние слова вырвались у меня, когда со стороны Форта показалась Таня. Она неслась над песком и галькой, словно не касаясь тверди ногами. Лицо ее было раскрасневшимся, моя плащ-палатка билась на ветру, как темные крылья. Следом поспешал бравый дружок Отставника, помогая себе карабином, словно дорожным посохом. Его сивая борода также развевалась на ветру, и было в них обоих что-то библейское.

Я автоматически обшарил сизые небеса и, не найдя явных плотоядных, пошел им навстречу. В левой руке Тани был все тот же «калаш», что и при отправке. Хотя почти все женщины нашего поселка давно расстались со стволами, взвалив дело своей защиты на мужей и хахалей, моя Таня так прикипела к «АКМу», что все попытки конфискации боеприпасов разбивались, словно волны о мол. Очень уж она сжилась с образом бандерши и старательно изображала из себя мамашу всей моей маленькой дружины. По крайней мере, те из вояк, кто так и не обзавелся устойчивой семьей, чуть ли не ежедневно отлавливались ею, насильно кормились и обшивались. Тут уж ничего нельзя было поделать. Вместе с Володей она была у костра дежурной смены столь же необходимым атрибутом, как и дикого вида жестяной чайник, водруженный над угольями в час, когда в саванне прямо за частоколом начинали разгораться в густеющих сумерках желтые глаза хищников.

Я, ввиду специфики своей «баронской» жизни, не мог уделять Тане должного внимания и вынужден был смириться с ее ролью главной наседки дружины. Особенно после того, как посланный Евгением с благословения штаба рейдерский отряд принес из джунглей неоспоримые свидетельства гибели ее благоверного, не дошедшего до Змеиных Языков одного километра. Пережила она это известие довольно-таки стойко. Слез и соплей, равно как и напускного ледяного холода, я не увидел. Она стребовала с Володи, на правах «баронши», треть бутылки коньяка и пачку сигарет, уединилась в рыбачьей палатке – те как раз были на вылазке – и наутро была все той же Таней. То есть распекала Виктора за то, что тот опять питается одними белками, брезгуя местной растительностью, зашивала чей-то прорванный камуфляж… Была, правда, слегка задумчива.

К вечеру она сказала: «Может, и нехорошо так говорить, но все к лучшему. Шведской семьи бы из нас не вышло, а излишние разборки ни к чему». Я только вздохнул, внутренне соглашаясь и чувствуя себя при этом законченным мерзавцем. Впрочем, тоску мою развеял Володя, философ модели «не унывай, корыто». Как дважды два он пояснил мне, что у благоверного не было и шанса выжить и дойти до опорной базы.

– Посуди сам, Сергей. Вот ты, к примеру, знаешь еще хоть одну семейную чету, перенесенную сюда? Нет! И я не знаю. И Богдан Савельевич для Тамплиера с комендантом собирал информацию. Нет. Это была аномалия, космическая, если угодно, случайность. Я убежден, что это была шероховатость отправки. Что там говорили те орлы? Снаряжение лежало на полянке, аккуратно упакованное, неестественно чистое, а сам человек словно бы испарился? Вот я и говорю – зачистили, довели напильником, если можно так выразиться.

– Что ты несешь, зараза?

– То и несу. Поверхностный анализ состава колонии говорит нам, что, каков бы ни был нам пока неизвестный параметр выбора кандидатов на отправку, он не включает, а скорее исключает семейные связи. Что, кстати, разумно. Представляешь, будь мы все с семьями, какая бы началась «перестройка» в этом вопросе? Рукой машешь, матом ругаешься, солдафон. А ты подумай: на какой процент прочность – хлипкая, отметим в скобках, – земных семей зависит от совершенно внешних показателей: социальная роль и значимость каждого члена семьи, положение, культурная ячейка, хобби, общее и раздельное времяпрепровождение, клубы по интересам? На девяносто девять процентов, уверяю тебя. А именно эти параметры здесь бы рассыпались. Нет их. Зато в дело вступили совершенно другие факторы: первобытная воля к власти, умение защитить, вытащить, выволочь, накормить… Не все так грубо? Глупости. Ты, Сергей, как и все малокультурные люди, – жертва чахоточного гуманизма. Теоретического гуманизма, самого худшего из имеющихся…

И далее в том же духе.

Я быстро утонул в этом словоблудии и не сильно сопротивлялся. Между мной и муторным чувством вины за что-то, не мною совершенное, встала стена из парадоксальных Володиных фраз.

Смешно, но Татьяна внимательно слушала эти его разглагольствования, находя в них какой-то особый, доступный ей одной смысл, приближавший ее к мучительной тайне нашей заброшенности в этот дикий уголок мироздания, напичканный опасностями сверх всякой меры.

– Лодка на подходе, командир, – вполголоса сказал Володя, глядя на пляшущие по волнам пенные барашки и клубящиеся над заливом тучи. – Шторм – тоже. Так что, братский поцелуй в щеку и – банзай.

Хотя дождь закончился еще утром, с густых зарослей над тропой с каждым легким дуновением ветерка рушился целый каскад больших теплых капель, вместе с которыми падали на раскисшую землю бесчисленные насекомые.

Роберт с отвращением тряхнул рукой, и с рукава куртки в лужу шмякнулась красная сороконожка, принявшая в жидкой грязи форму скрипичного ключа. Рядом вполголоса переругивались бойцы его десятка, обступившие мертвое тело.

Труп уже успел окоченеть.

С трудом оторвали от белесого корня мертвенно-белую руку, вцепившуюся в него в предсмертной конвульсии. Из спины, чуть пониже правой лопатки, торчала палка. Она не была оперена, и вообще, была какая-то дикая, пугающе-примитивная, с неочищенной корой, сучками, скорее оторванными или откусанными, чем срезанными; не вполне прямая.

Для стрелы – уж очень длинна, для копья – чересчур легка.

Роберт наклонился и потянул ее из спины убитого. Палочка подалась поразительно легко, и он едва не плюхнулся в лужу с сороконожкой.

– А наконечник, стало быть, внутри, в ране… – пробормотал Кононенко, бывший на Земле специалистом по экстремальной медицине, аккуратно вытаскивая из аптечки скальпель и вопросительно глядя на командира. Роберт кивнул и отступил в сторону, задумчиво вертя в руках странное оружие.

Народ в десятке «внутренней охраны» Золотого полуострова был тертый. Двое быстро двинулись дальше по тропе и затаились впереди, растворившись в разбухшем от влаги папоротнике, остальные, поглядывая, как Кононенко деловито вскрывает рану, принялись торопливо перекусывать.

К Роберту подошел Сидор – правая рука батюшки Агафангела, служивший ныне проводником отряда и, собственно, поднявший тревогу.

– А луков или каких самострелов я у них не видел, командир, – произнес он, опираясь на двустволку. В своей самодельной, но весьма колоритной одежде он напоминал бессмертных героев Фенимора Купера – куртка и брюки из оливковой шкуры местного оленя, кожаная же шапочка, скорее напоминавшая капюшон, оторвавшийся от плаща, нож и патронташ. Сапоги также изготовлены были умельцами из христианского поселения. Полноту образа портили лишь весело посверкивавшие очочки, бородка а-ля Феликс Эдмундович да широкий пояс из вульгарного кожзаменителя с позеленевшей бляхой, на которой виднелся полустертый якорь.

Три дня назад с колокольни отец Агафангел лично разглядел подозрительный жирный дым, поднимавшийся над лесом к югу от общинных земель, аккурат там, где располагались ближайшие, хоть и не любимые соседи – один из опекаемых комендантом земледельческих хуторков.

Дым был очень уж густой и тревожный, так что отец-настоятель сразу же после утреннего молебна направил туда Сидора.

Главный охотник и добытчик общины до соседей не дошел – забравшись на дерево, дабы оценить, насколько весеннее половодье повлияло на торфяное болото, он разглядел группу из двух дюжин особей, вид которых поверг Сидора в трепет.

Руки у незнакомцев были неестественно длинными, и здоровенные кулаки волочились едва не по самым болотным кочкам; были они то ли сильно сутулы, то ли – слегка горбаты. Одеты в необработанные шкуры и мех, зверовидные и очень неприятные морды, вытянутые по-волчьи или по-медвежьи, раскрашены или же покрыты пятнами, похожими на трупные. В руках – узловатые дубины.

Хотя расстояние до этой группы, шедшей явно со стороны хутора соседей, было велико, когда подул ветер, бредущий впереди вожак вдруг вскинулся и посмотрел Сидору едва ли не в глаза. И столько было злобной тоски и нечеловеческой пустоты во взоре этих маленьких красных буркал, сверкавших угольками из-под низкого скошенного лба, что наблюдатель скатился с дерева и кинулся наутек, совершенно себя не помня.

Отец Агафангел, выслушав доклад трясущегося Сидора, немедленно закрыл ворота, выпустил во внутренний двор свору свирепых кудлатых псов, поставил ключника на колокольню с пулеметом и ринулся к рации.

На связь немедленно вышел Тамплиер.

Он сообщил, что десяток Робертовых головорезов как раз направился в Край Великих Озер на первую по весне экспедицию по отстрелу опасного зверья.

– Свяжитесь с Робертом, пусть немедленно оповестит всех, – срывающимся фальцетом орал в эфире не на шутку встревоженный Тамплиер, безбожно картавя и путаясь в самых обычных фразах.

– Батюшка, у вас самое укрепленное место по ту сторону залива. Штаб просил бы вас принять всех, кто находится в ближайшей округе. Сколько у вас людей от «баронов»? Вот и замечательно. Передайте им немедленный приказ – всем пятерым брать ноги в руки…

С Робертом связались довольно быстро – он как раз выдрался из неимоверно раскисшего от дождей торфяника где-то между первой и второй заимками «изгнанников». Здесь все те немногие, кто пережил зиму и нашествие голодных сумчатых волков, как раз дозрели до идеи возврата в Китайский Квартал или же решили идти дешевой рабсилой в хуторки. Уяснив ситуацию, Роберт немедленно направил насмерть перепуганных «изгнанников» к побережью, сам же он ускоренным маршем двинулся к северу. Радиоаппаратуры у хуторян не было, так что Роберту пришлось оповещать всех пешком, утопая в грязи и кормя обезумевших насекомых. Проходя через хутора, он требовал немедленной эвакуации.

Кое-где его слушались – зарывали готовое к севу зерно, прятали неподъемное имущество. В двух крепких хозяйствах, где уже приступили к вырубке и корчеванию будущих полей, похмыкали, вытребовали боеприпасов и остались. Остались, поругивая батюшкину паству, каковая зимой соорудила самогонный аппарат и теперь вообще может увидеть на болотах стаю бесов или косяк летящих на метлах баб. Говорят, в общине без баб и при наличии самогонки ох как тяжко…

Раньше Роберт в этих краях не был. Нужды не было – с мелким зверьем справлялись гарнизоны, посылаемые «баронами» к Агафангелу, а крупный зверь, словно глубоко и серьезно уверовав в неуязвимость или полную несъедобность христиан, эти земли обходил стороной. Имелся, правда, проводник. Но толку с Сидора пока особого не было – оттепель и десятидневный мелкий дождь до неузнаваемости исказили знакомый ландшафт, понатыкав там и сям новых омутов, лужи мелких озер, кишащих личинками насекомых.

– Это пущено не из лука и не из арбалета, – протянул Роберт, вертя в руках странное оружие. Левая его щека, небритая и иссеченная колючками, нервно подергивалась, выдавая нешуточное волнение, хотя движения командира штабных сил быстрого реагирования, как всегда, были расслабленными и плавными, словно он шел глубоко под водой, раздвигая видимые только ему одному водоросли.

– Луков, говоришь, у них не видел?

– Уж больно здоровенные были ручищи – что дубовые ветви. Чтоб такие, да эдакими вот щепками кидались… – с сомнением протянул Сидор. Вверху со ствола на ствол перемахнул мелкий пушистый зверек, и на головы им обрушился омерзительно теплый водопад. Сидор принялся отряхиваться, словно собака. Роберт же словно бы и не заметил душа. Он поковырял большим пальцем оба измочаленных конца палки, в которых были видны еле заметные углубления.

– Они и не кидались этой штуковиной, вернее, кидались, но с помощью рычага. Как эти, как там их, австралийские аборигены, или пигмеи, не припомню точно. А называется такая штукенция…

Он не успел договорить – их тихим свистом подозвал Кононенко, закончивший вскрытие. На ладони, перепачканной густой черной кровью, лежал белый наконечник. Был он величиной с ладошку младенца, широкий, грубо зазубренный, с шипом сзади. Роберт аккуратно, чтобы не перепачкать пальцев, взял его у Сергея и вложил этот шип в одно из углублений на конце смертоносной палки.

– Костяной. Он специально приделан так хреново, – лишенным всяких эмоций голосом произнес Кононенко, оттирая руки пучком лиловой травы, – чтобы наконечник оставался в ране.

– Если зверь палку выдернет – все равно… – пробормотал Сидор, глупо улыбаясь и нервно сжимая запотевший от лесной влаги ствол ружья. От специфически врачебного тона Кононенко у него почему-то заболели зубы и показалось, словно бы вокруг запахло хлороформом и цементом для пломб.

– А вот эта прорезь – чтобы стрела в воздухе шипела.

Роберт спрятал в боковой карман ранца наконечник, резал ножом стрелу на мелкие куски, глядя куда-то в зеленое месиво над головой, откуда падали и падали жемчужные капли. Остальные просто молчали, ожидая дальнейших приказов. Только Сидор, словно бы очнувшись от спячки, вздрогнул всем телом и принялся прямо у тропы, проложенной неведомыми зверями, рыть могилу. Земля была податливая, корни трав цеплялись за нож, словно бесчисленные пальцы земляных карликов. Яма мгновенно наполнилась мутной, дурно пахнущей водицей. Над плечом у него раздалось хриплое дыхание. Кто-то принялся помогать Сидору, бестолково, суетно, то и дело норовя столкнуть его в полуоткрытую могилу или отхватить малой саперной лопаткой кисти рук.

– Хватит, – сам себе сказал Сидор и поднялся. Помогавший ему немолодой уже мужчина с блестевшей от пота и дождевых капель лысиной с чавканьем вогнал лопатку в пористую кору ближайшего дерева и двинулся в заросли.

– Куда? – спросил его голос со стороны притихшей группы, сгрудившейся на тропе вокруг мертвеца.

– Камни, – буркнул лысый проводник, возясь в папоротнике, словно грузный зверь. Вслед за ним устремились двое, сминая сапогами траву. Пока они волокли, пыхтя и ругаясь, глыбы ссохшейся глины, которые норовили ежесекундно рассыпаться, словно были склеены густой жижей, покойника положили в яму. Сидор принялся читать молитву. Остальные, швыряя комья грязи, кто сапогом, кто руками, диковато косились на сосредоточенного Сидора, отчего тот поминутно сбивался и начинал сначала. Роберт, стоявший в каком-то отупении несколько в стороне, едва не застрелил собственного часового, вынырнувшего вдруг из туманного сырого воздуха, дрожавшего над тропой.

– Придурок, я же мог тебя… ты что, условные сигналы все забыл? – накинулся на него Роберт.

– Да ладно тебе, ладно. Не убил, и ладушки… Смотри лучше, что мы с Васьком в кустах нашли, – сказал дозорный, протягивая Роберту недлинный костяной крючок. Величиной он был с дамский зонтик в сложенном виде. Древесный остов, такой же неряшливый, как и выпущенный посредством него снаряд, и изогнутый хвостик, словно бы из пожелтевшей пластмассы…

– Копьеметалка, – пробормотал Кононенко. – Я такие по «ящику» видел.

– Папуасское оружие, – сказал Роберт, скребя пятерней подбородок. – Ко всему этому не хватает бумерангов, бубнов и людоедства.

– Этого-то не сожрали. – Сидора изрядно трясло и знобило, хотя от его куртки поднимались струйки теплого пара, а на лбу блестел липкий и горячий пот.

– Знал его, что ли? – без всякого выражения и заинтересованности спросил часовой, продолжая вертеть в руке копьеметалку.

– Да нет, видел пару раз на хуторе у Толстого. Толстый, как хозяйство поставил, пришел к изгнанным на заимку и давай тамошних калачами заманивать. Они зимой померзли, поголодали, шизуха несколько схлынула. Этот вот пошел на хутор батрачить. К нам приходил насчет самогонки.

– И дали? – Роберт решительно спрятал в ранец метательную снасть.

– Отец Агафангел у нас мужик хозяйственный, пока пяток ножей и десяток выделанных шкур не стребовал, нипочем не давал.

– Хорош трепаться. Кононенко – дуй к Ваську, пойдете по тропе головным дозором. Дистанция до нас – метров сто, не больше. Сигналы прежние. Сидор – ты с ними. Дорогу показывай, но под ногами не путайся. Если заваруха – залегай, где стоишь, и жди нас. Кононенко, где можно углы срезать – сходите с тропы.

– Что, Роберт, думаешь – заминировали? – спросил щуплый на вид паренек, спина которого горбилась под переносной рацией. Но хмурый командирский взгляд вмиг стер улыбку с его лица.

– Дойдете до хуторка, если все спокойно – Сидора к нам. Если не все спокойно, действовать по обстоятельствам.

– Это уж как водится, – буркнул Кононенко и за локоть поволок Сидора вперед. Остальные двинулись неторопливо, проверив оружие и попрыгав на месте, чтобы ничего ненароком не брякнуло.

Шагов через тридцать, у того самого поворота, откуда дикарская рука метнула дротик в спину спасающемуся бегством экс-«изгнаннику», отстали двое. Им предстояло прикрывать тыл маленькой колонны. Еще дальше вправо и влево ушли боковые дозоры. По тропе теперь шагали Роберт, радист и здоровенный детина по кличке Кацап, навьюченный без всякой меры резервными боеприпасами, каковые брали с собой «на всякий пожарный» и за которые, в случае растраты, пришлось бы держать ответ перед штабом.

– Надо было «цыганское пэвэо» брать, – произнес через какое-то время неугомонный радист, которого начала угнетать тишина, повисшая над еле заметной тропой в удушливых испарениях. – Бородач со своим монструозным пулеметом мигом бы…

– Заткнись, Тюля. Не на рыбалку идем.

– Точно, – мрачно буркнул Роберт, и в следующую секунду они услышали сигнал головного дозора – короткий птичий свист, и потом длинную автоматную очередь.

– Тюля – дождись арьергардных, тут и замрите. Кацап – за мной!

Роберт и его ведомый бросились влево, петляя меж деревьями, радист же присел за оранжевым кустом, поводя коротким стволом и тихо матерясь. Вскоре слева от него раздался треск ветвей и тихий свист. На тропу вывалился боковой дозор. Тюля знаком показал им в ту сторону, куда скрылись Роберт и Кацап. Ни слова не говоря, двое боевиков Золотого полуострова рванулись следом. Лес меж тем наполнился выстрелами и нечеловеческим воем.

– Черт с ней, с экономией, – тихо пробурчал Тюля и дрожащей рукой принялся навинчивать на автомат винтовочную гранату. Сзади забухали сапоги. Подбежали еще двое и расположились за трухлявым стволом могучего дерева, сломленного невесть каким чудищем.

– Эй, Тюля, ты автомат-то переведи на одиночный, если гранатой собрался пулять, – подал голос один из вновь прибывших.

– Заткнись!

– Молчок, кто-то идет.

Сквозь царящий в нескольких десятках метров от них гвалт и пальбу они еле разобрали опознавательный свист. Пучина леса исторгла богатырскую фигуру Кацапа.

– Орлы, получай энзэ и – ноги в руки! – Бухнувшись в мокрую грязь на колени, он дрожащими руками принялся отстегивать непослушные клапаны вещмешка.

– Что там у вас? Словно бесы голосят… – Тюля торопливо распихивал по карманам магазины.

– Бесы и есть. Выросли словно бы из ниоткуда, у самой кромки болота, пустили стрелы – и как заорут. Полоснули мы по ним пару раз – они растворились, словно и не было. Потом у головных стрельба вспыхнула – там над тропой, на дереве один сидел, или двое, Кононенко разве поймешь. Сидора этого задело, у Васька стрела в рюкзаке торчит. Ну все, поскакали.

– А боковые? – уже на ходу спросил радист.

– Так они, видно, из-за боковых-то и утекли в болото. А так бы мы их зажали и покрошили.

Лес испуганно утих, только надвинулся с боков, и воздух как бы уплотнился, не давая двигаться вперед и вздохнуть полной грудью. В стороне от тропы земля оказалась усыпана бурой крупной хвоей, которая впитала всю влагу, так что луж не было. Однако идти по раскисшему ковру было неприятно, словно вот-вот под ногами разверзнется чавкающая трясина. Наконец деревья раздвинулись, и они увидели своих.

Отряд залег редкой цепочкой по краю болота. В яме, оставленной вывороченным с корнем деревом, копошился Кононенко. Рядом с ним тихо постанывал Сидор, держась за обломок стрелы, торчащий справа между нижними ребрами. По совершенно белым губам его бежали алые пузыри, стекая за распахнутый ворот куртки. В это время коротко стрекотнул Робертов «Кедр». На болоте, среди гниющего на корню хвоща и кустов дернулась и замерла фигурка существа, словно бы сбежавшего из кошмарного сна, навеянного сытным мясным ужином. Противник, похоже, залег средь хвощей и кустарника.

– Им надо подниматься перед замахом, иначе копьеметалки не сработают. Тут как в тире, так что сам справлюсь… Не тратить патронов! – раздался спокойный и какой-то ужасно отстраненный голос Роберта. – А если поднимутся сразу несколько – Кабан и Степаша, короткими очередями.

Разглядеть врагов было мудрено. Они мастерски прятались за бугорками и чахлыми кустами, перекрикиваясь какими-то лающими, надсадными звуками. Время от времени то одна, то другая нелепая фигура поднималась, и короткая автоматная очередь ломала ее пополам. Затем слышался утробный всплеск, и трясина поглощала очередную жертву, оставляя на месте ее гибели черное колышущееся оконце.

– Командир, может, свяжемся с Агафангелом? – подал голос Кабан. – Он вышлет людей, оцепят болото с той стороны да запалят торфяник. Всех делов-то?

– Во-первых, не вышлет. Во-вторых, загорится или нет – еще неизвестно. В-третьих – заткнись и смотри вперед.

Не успела отзвучать фраза Роберта, как на болоте произошло еле уловимое движение, раздался короткий свист, а затем дикий крик. Степаше стрела, пущенная мастерской рукой, прибила к земле ногу. Ответные пули лишь всколыхнули густую грязь. Кононенко кинулся к новому раненому. Сидор уже затих, потеряв сознание, а за кустами раздался торжествующий многоголосый вой.

– У-у, черти! – взревел Степаша, поднимаясь на одном колене и отпуская по болоту длинную очередь. В следующий миг над торфяниками взметнулся едва ли не десяток корявых силуэтов. Свист стрел слился с автоматным стрекотанием, однако не все пули достигли цели. С тупым звуком в грудь Степаши ударили сразу три стрелы, опрокинув его на землю. Тюля похолодел, когда что-то звякнуло по рации у него за спиной и с шорохом упало в траву. Кононенко слабо ойкнул и сел рядом с мертвым Степашей, держась за бедро, из которого хлестала кровь.

– Хватит! – раздался вновь спокойный голос Роберта. – Васек, Кабан – прижмите их к болоту.

Затарахтели щедрые очереди, и торжествующие завывания смолкли.

– У кого гранаты навинчены?

Голос Роберта был напрочь лишен интонаций.

– Я! То есть у меня, – услышал свой неожиданно писклявый голос Тюля. Слева и справа от него послышалось еще два отзыва.

– Достаточно. По моей команде лупите по тем вот пням. Кацап и остальные – перевести оружие на одиночный бой!

Когда два прижимавших врага к земле автомата смолкли, израсходовав патроны, раздался истошный клич «Банзай!», затем змеиное шипение, и три дымные полосы потянулись туда, где начали подниматься фигурки дикарей. Раздались взрывы, и болото начало разверзаться, словно бы дунул великан и порвал тонкую зеленую пленку. В дымных клубах замелькали улепетывающие фигурки, и тотчас же им вслед захлопали сухие одиночные выстрелы. Наконец и они стихли.

– Баста, – произнес севшим голосом Кацап, поднимаясь во весь рост. Болото жадно поглощало трупы. Кое-где вокруг тонущих фигурок в темной воде что-то билось, расплеталось, змеилось. Обитатели трясины терзали добычу. Поднялся и Роберт, пряча бинокль в потрепанный кожаный футляр.

– Что невесел, командир? – Кацап по-ковбойски дул на ствол своего автомата.

– Двое утекли.

– Ну и ладно, не по грязи же за ними нестись.

– Так они там сели на каких-то, каких-то… – Роберт наморщил лоб, ища подходящее к увиденному выражение.

– На осьминогов, что ли? – заржал Кацап, поднимая с земли и переламывая об колено нелепую дикарскую стрелу.

– Да, очень похоже, что именно на осьминогов.

Роберт прошел мимо оторопевшего Кацапа. Все остальные уже молча стояли вокруг нелепо скрюченного Степаши.

– Кончился, – сказал хрипло кто-то. Рядом тихо застонал Кононенко, и Роберт рывком к нему повернулся. Врач отряда, белый как мел, руками и зубами перетягивал раненую ногу, однако кровь еще сочилась сквозь бурую тряпицу.

– Аптечку мне, там она, в яме, возле Сидора.

Тюля метнулся за аптечкой, мимолетно глянув на следопыта, который лежал, тщательно перебинтованный, в глубочайшем обмороке. Затем Тюля помог Кононенко перетянуть артерию.

– Хочется верить, что они ничем не обрабатывают наконечники, – слабо улыбнулся Кононенко и затих, стиснув зубы.

– Положеньице…

Роберт прошелся взад-вперед, теребя подбородок.

– Значит, так. Тюля – вызывай штаб и излагай, как дело было. Останешься тут вместе с раненым и… Кабаном.

– Это почему? – возмутился тот, по обыкновению, от волнения всхрюкнув – дар, который ему помогла обрести румынская осколочная граната где-то в районе Тирасполя, контузив и повредив что-то в голосовых связках.

– Суетишься много, – отрезал Роберт. – Эти двое, на осьминогах, вряд ли вернутся. Оставим Кабану боезапас, потом со штабом решим вопрос. Остальные – за мной, к хутору.

– А как мы без Сидора-то? – Васек с ненавистью оглядывал пузырящееся болото и, казалось, не ждал ответа.

– Уже рукой подать, хуторяне у кромки болот вырубку делали. Больше никого не зацепило?

Васек передернул плечами, почувствовав, как мокрая от пота и выступившей крови рубашка отрывается от царапины на спине, оставленной стрелой, пробившей вещмешок. Роберт пытливо на него посмотрел:

– Ранен? Чего молчишь, бугай чертов. Распустил я вас!

– В вэдэвэ нет больных и здоровых, есть живые и мертвые. Я еще жив, – отчеканил Васек.

Кацап сплюнул в болотное оконце, Роберт же скривился, словно бы у него во рту вдруг образовалось грамм тридцать лимонного сока.

– Показушники вы в вэдэвэ, все как на подбор, были и остались. Да и нет тут у нас никакого воздушного транспорта. Так что – в обоз!

– Ах вы, спецура долбаная!

Васек сел рядом с Кононенко и принялся ножом яростно счищать с могучей подошвы прыжковых ботинок комья глины. Роберт постоял над ним для острастки, пережевывая губами какие-то испанские ругательства, затем сказал спокойнее:

– Поговори мне еще, поговори, будешь тогда с воздушных шаров прыгать, а не в моем отряде геройствовать. Все, пошли. А вы – смотрите в оба.

Примерно в это же время противники штаба и тех, кто связал свою судьбу с базой, столкнулись с гораздо более страшной опасностью. Хотя и куда более приятной глазу.

Те существа на зверолюдей похожи не были.

Да и вообще сравнение с людьми могло прийти в голову разве что тому, кто видел их издалека. Скорее они напоминали эльфов из старинных легенд.

Но вот близко с ними знакомиться не стоило. После близких контактов с этими существами выжили далеко не все.

И что самое неприятное, псевдоэльфы как раз очень стремились к близкому знакомству с людьми и их поселением.

Пожалуй, у колонистов не нашлось бы ни оружия, ни возможности сопротивления этим существам, которые за какие-то считаные дни научились подражать человеческим голосам, выманивая людей и убивая их.

Но противников штаба выручило как раз то, что презирали «настоящие мужики» – воображение, фантазия и любовь к чтению фантастики. Недаром Георгий, собиравший свою команду, намеренно проигнорировал профессионалов по выживанию. Потому что не факт, что эти «выживалыцики» здесь смогли бы выжить. В конце концов, все их умения были заточены под дикие уголки совсем другой планеты… А вот не знающие жизни толкинутые ролевики каким-то образом исхитрились справиться и с этой напастью…

Подготовка к схватке двух человеческих поселений продолжалась.

Но до нее было еще очень и очень далеко…

Таким образом, наша колония была поставлена перед фактом неотвратимости войны.

Когда зима оказалась позади, наши «заговорщики» – а именно трое «удельных князьков», Флинт, загадочный Робинзон и ваш покорный слуга, автор этих строк, были готовы потребовать от «золотой десятки» объяснений по ряду совершенно непонятных фактов, всплывших на памятном совете у Змеиных Языков.

Нас интересовало – действительно ли они, в отличие от всех остальных, поставленных перед фактом за три месяца до времени «Икс», имели полтора года на подготовку к отправке?

Являлось ли появление десяти первых «выползней» и фактический захват опорной базы актом их личного произвола, или же Древние создали им изначально благоприятные стартовые условия для того, чтобы негласно руководить колонией?

Кто такие эти Древние Хозяева, какова, в конце концов, цель всей операции по отправке на Плацдарм?

Имеют ли штабные с ними какую-либо связь?

И многое, многое другое.

Как своего рода единственный летописец колонии, я вправе развеять несколько странных и вредных легенд, циркулирующих среди колонистов с тех времен, и заявляю, что речь ни в коем случае не шла о попытке заговора против штаба. Да, простым колонистам придача гласности откровений Робинзона может спустя годы показаться чуть ли не преступлением, особенно ввиду войны. Власть штаба, державшаяся на весьма условном коллективном договоре, лишалась легитимности. Относительный порядок в колонии вытекал из красивой легенды о «добровольной дружине», в первые дни бардака утвердившей зачатки власти, которая признала пальму первенства за первыми десятью «выползнями», которым посчастливилось дойти до опорной базы. Судьба, слепой рок или пресловутая игра случая – вот кому отдали обыватели право вручить власть штабу. Вероятно, каждый втайне считал, что могло повезти ему, и он, окажись одним из первых, нашел бы в себе мужество стать одним из столпов государственности.

Рассказ Робинзона развенчал эту красивую сказку.

Но для упомянутых «заговорщиков», не понаслышке знавших, как созидались власть и порядок в колонии, власть продолжала оставаться гарантией выживания странного нашего общества, и не был так уж важен источник ее – туманная судьба или же прямой произвол Древних. Психологически все было сложнее: и Сергей, и Флинт, и Евгений – люди весьма решительные и властные, были возмущены тем, что «золотая десятка» даже их держала в неведении о скрытых пружинах происходящих процессов.

Вставал вопрос – а какой еще информацией владеет штаб? В головах крутились самые гротескные и неприятные мыслишки и сценарии.

Кроме того, всем в тот миг на память пришли проповеди отца Агафангела, в которых батюшка намекал на то, что данная власть дана верхушке колонии как бы в аренду от Князя Мира Сего. Вряд ли батюшка был настолько глуп, чтобы нести откровенную ахинею, или же механически повторять теории о неправедности государственной власти, имевшие хождение на Земле. Сергей, например, не раз за зиму побывавший в христианском поселении, считал, что у отца Агафангела есть реальная информация о сути происходящего, исходя из которой он и действовал, уводя не самую бесполезную часть колонистов из-под фактической власти штаба.

Словом, я хочу сказать, что, сопоставив свои наблюдения с рассказом Робинзона, наше земноводное «баронство» решило выяснить реальное положение вещей. А уж только потом, на основе собранных данных, действовать тем или иным способом. Смею заверить читателя, что какие-либо силовые эксцессы в адрес штаба не планировались вовсе. Не той закваски были эти люди, чувствовавшие реальную ответственность за несколько сотен полностью доверяющих им людей, чтобы кидаться в какие-либо авантюры, грозившие анархией, гражданской войной и распылением уцелевших по лику дикой планеты.

Итак, Сергей собирался поехать к отцу Агафангелу, дабы поставить его в известность о нашем совете, и то ли попросить помощи, то ли потребовать внятных объяснений его особой позиции в отношении власти штаба и ее источника. Робинзон остановился у Евгения, который утверждал, что сюда Железный Богдан редко сует свой нос, полагаясь на одного-единственного информатора, давно прикормленного «бароном».

Флинт и Юрген были вызваны в штаб, к коменданту, по поводу начавшегося возвращения из «теплых стран» змееголовов, и с головой окунулись в эту действительно важную проблему.

Так прошло некоторое время – ставшие уже привычными рейды по окружающим лесам и болотам для отстрела потенциально опасных зверей, выставление пикетов с тяжелым вооружением в местах, отведенных астрономом и смотрительницей животных под посевы, охоты, облавы, рыбалки и прочие хозяйственные заботы.

Отправка пришлась на середину местного лета. Миновала осень, зима. Весной, на девятом месяце Нового Мира, в чем отец Агафангел углядел странный символизм, штаб нанес своего рода упреждающий удар. В Бордовый Дворец – зал совместных заседаний штаба – были вызваны «удельные князьки», Роберт, Богдан Савельевич, Флинт, некоторое количество прикормленных на Золотом полуострове «спецов», а также всякая иная мелочь вроде вашего покорного слуги, главного кузнеца и обслуги грота во главе с цыганом. Присутствовала и вся «золотая десятка». Надо сказать, следуя истине, что прежде чем следовать по экстренному вызову, «бароны» наши собрались келейно. И порешили взять с собой Робинзона и отца Агафангела, дабы стребовать у штаба правды. Каких-либо военных приготовлений, еще раз повторяю, не проводилось и проводиться не могло. Отец Агафангел, однако, на вызов не откликнулся по одной ему известной причине, Робинзон же пошел легко и охотно.

Был достаточно унизительный обыск при проходе в грот, замершие, словно истуканы, солдаты Робертовой внутренней охраны, и боевые собаки «золотой десятки», рвущиеся с цепей. Был громадный гулкий грот с каменным водопадом, факелами и озером темной воды посередине; символический круглый стол, в отдалении от которого возвышалась резная трибуна, за которой стояли десять довольно дикого вида тронов, занятых штабом. Был Бородач, отказавшийся сдать свой чудо-пулемет и выпровоженный из зала. Цыган, пронесший то ли по привычке, то ли из принципа нож в ботинке. Дурацкая потасовка с внутренней охраной, в ходе которой цыгану сломали ребро, а он прокусил кому-то щеку. Было много чего забавного, померкшего в свете дальнейших, не побоюсь этого слова, эпохальных откровений.

В начале, когда атмосфера была изрядно накалена, в бой кинулся пылкий Юрген, которому хотелось покричать, побыть трибуном и подраться с охраной. Он бросал в лица штаба обвинение за обвинением, ругался и вообще вел себя предельно безобразно. Он кратко пересказал суть сказанного Робинзоном. «Золотая десятка» слушала все это молча, с каменными лицами, только левое веко Тамплиера дергалось не в пример чаще да целительница корчилась при каждой новой казарменной фразочке бывшего пограничника.

Затем поднялась старшая смотрительница животных. В тот день она была чудо как хороша. Каштановые волосы струились на новенькую рубашку военного образца из загашников опорной базы, поверх которой была накинута куртка из сверкавшего в факельном свете меха тигрокрыса-альбиноса, застреленного Отставником и презентованного в конце осени. Оружия у нее не было, в отличие от остальных штабистов. Она принялась рассказывать. Это была обратная сторона повести Робинзона.

Вот краткая суть, которую можно доводить до ушей более широкого круга людей только теперь, когда тайное стало явным.

Да, десять человек, именуемые в колонии членами «золотой десятки», были информированы об отправке и ее условиях за два года до того, как об этих условиях узнал любой из двух тысяч потенциальных колонистов. Да, «золотая десятка» изначально готовилась прибыть к месту «Икс» раньше остальных и, изобразив «естественность» происшедшего, встать у кормила власти. Отсюда и их удивительная разносторонность – конечно, в медицине они разбирались чуть хуже классных земных врачей, и в военном ремесле слегка пасовали перед такими волками, как Роберт, да и в плане спортивной подготовки вряд ли могли бегать быстрее спортсменов-профи. Но никто из узких специалистов в данных областях не мог похвастаться такой широтой кругозора и разнообразием талантов, а от простых колонистов они отличались просто разительно. Конечно, Древние не могли им дать серьезной форы – выбросило их, как и всех, весьма хаотично. Однако никто из остальных не был настроен на резкий рывок с места в карьер, никто не обладал более или менее точными картами местности. Опять-таки, вопрос экипировки. За два года они надрессировали десять внушающих ужас псов, снабдив их соответствующей сбруей и ухватками, объездили лошадей. Так что, перейдя радужную вуаль, они немедленно закопали поистине колоссальные запасы, прихваченные с собой (на этом аспекте Повелительница Зверей не стала останавливаться подробно), и в сопровождении псов, верхом, ведя в поводу запасных коней, ринулись наперегонки с ветром к базе.

Здесь следует остановиться для комментариев. В тот миг нам стал понятен смысл первых «рейдерских» экспедиций в глубь опасных земель, организованных штабом – в основном небольшие и отлично вооруженные посредством запасов опорной базы отряды искали контейнеры «золотой десятки», а спасенные в ходе этих рейдов «выползни» – не более чем случайность. Оставим в покое моральный аспект и перейдем к следующему вопросу.

Первые дни у опорной базы. Юрген, довольно рано выбравшийся сюда вместе с группой еле живых колонистов, застал начало разворачивания палаток и уже действующую власть. Благодаря усилиям Богдана, который оказался у базы едва ли не одиннадцатым, если считать от первого в «десятке», нам не удалось найти более ранних свидетелей. Однако некоторые соображения говорят за то, что власть устанавливалась не без помощи плотного автоматного огня и цепных псов. Кто знает, какие тайны хранят воды внутреннего залива и желудки ихтиозавров? Я далек от мысли упрекать в этом штаб. Не важно, поручили им дело устройства общества Древние или же слепая судьба, готовились они к этому холодно и расчетливо или действовали в горячке из идеалистических соображений. Не будь элементарного порядка в начале, мы потонули бы в волнах хаоса и были бы проглочены агрессивной природой. Впрочем, данного вопроса я уже касался, так что вернемся к изложенному смотрительницей животных.

Нам было сообщено, что «должности» в «десятке» были поделены еще на Земле, сообразно которым каждый из штабных и готовил себя к будущим испытаниям. Концепция обороны полуострова, исходя из ресурсов опорной базы, им заранее известных, была разработана буквально по шагам довольно давно. Они имели с собой нечто вроде краткой энциклопедии местной флоры и фауны, что-то наподобие «справочника сейсмической и атмосферной активности» и другие мелочи. Кроме того, «земные» профессии штабных были в основном относящиеся к делу: кроме врачей и геологов – несколько историков и социологов, специализировавшихся конкретно в деле развития малых групп и неформальных сообществ. Что вкупе со значительными знаниями, полученными от Древних, и стало их основным оружием.

Для примера я скажу, что комендант с первых дней подбирал людей, подобных Богдану Савельевичу, сколачивая нашу «чекушку», умея прогнозировать возможные варианты кристаллизации людей, враждебно настроенных к идее централизации, внедрял своих людей в такие еще не сложившиеся группы, или же сам провоцировал их появление.

Тут следует сказать, что превращение сообществ «изгнанников» в маргиналов было заранее спланированной стратегией. Богдан Савельевич и иже с ним были лишь профессиональным орудием, посредством которого таковая стратегия и была приведена в действие. Пожалуй, то же можно сказать и про наших христианских раскольников – туда оказались вытеснены те, кто по самым разным причинам не мог ужиться в контролируемой штабом колонии.

Столь же долго можно говорить о астрономе, выхватывавшем, словно коршун, из водоворота Китайского Квартала толковых «интеллигентов» и ставившем их на службу государству. О генерале и адмирале, которые с первых же дней неукоснительно приводили в исполнение блестящий военный план обороны поселка от врага внешнего и возможного внутреннего. Впоследствии Флинт подтвердил, что его профессиональным механикам, спортсменам-парусникам и просто людям, не один год нюхавшим соленые брызги, не пришло бы в голову столь быстро и качественно разработать и построить «Ктулху» и другие, более мелкие суденышки. Штаб же, имевший на Земле неограниченные финансовые средства, просто поручил специалистам спроектировать весь наш воздушный, морской и речной флот. И разработать концепцию обороны с канонерками, фортами, воздушными шарами и импровизированным пэвэо. Дальнейшее было делом техники, каковую и продемонстрировали наши пассионарные «бароны».

В тот момент мы были слишком взвинчены, чтобы трезво рассуждать, но спустя месяцы все присутствующие признали довольно простой, но убийственный факт. Да, всех нас провели. Заставили быть марионетками в чужом спектакле, где невозможно отступление от сценария. Однако провели нас не боги, демоны или ангелы, не силы таинственного неизведанного космоса или некая тайная организация. Заставили нас плясать под свою дудку десять парней и девушек от восемнадцати до тридцати трех лет от роду. С двумя ногами, двумя руками и точно таким же объемом мозга, как и у любого из нас.

На сем речь смотрительницы животных была закончена. Поднялся Тамплиер. Говорил он долго, пламенно, отчаянно жестикулируя. Не имеет смысла пересказывать все его тирады. Суть их свелась к тому, что только профессионализм здесь присутствующих, человеколюбие и альтруизм позволили установить то относительно нормальное положение дел, которое мы имеем. Речь была пересыпана цитатами из мыслителей разных эпох и оттенков, изобиловала личными дифирамбами в адрес каждого из «баронов» и прочих «оплотов новой государственности» и, скорее всего, была заготовлена еще на Земле.

Следом поднялся несколько обалдевший кузнец. Он не был в курсе даже сотой доли тех фактов, которые были приведены предыдущими ораторами. Однако он задал всех мучивший вопрос, сформулировав его, правда, несколько туманно, сумбурно и зверски нецензурно. Короче говоря – зачем все это нужно, и кому все это нужно, и как быть дальше?

– Как быть, как быть? – проворчал астроном после некоторой паузы. – Жить дальше. Мощно жить. Красиво и нахраписто, кто же мешает? И что, собственно, меняет эта информация? Да ничего. Она лишь расставляет точки над «i». Агафангел, наш пастырь божий, прав в одном – власть эта дадена нам, скажем так, свыше. Да, у нас есть прямая связь с Древними. Кстати, она не может быть установлена ни с кем другим, так что, если у кого появятся соображения, когда все утрясется, сковырнуть нас за ненадобностью, рекомендую оставить эти мысли. Вот, собственно, и все.

Тогда вскочил я. Точно уж не помню, однако, вернее всего, уши и щеки у меня в тот миг пылали, а язык заплетался:

– А кто они такие, эти Древние Хозяева. Зачем мы им? Или – они нам?

Астроном махнул рукой младшей смотрительнице, мол, рассказывай. И она стала рассказывать. Тут-то у всех челюсти и отвисли, настолько все это было похоже то ли на сказку, то ли на бред сумасшедшего энэлошника. Хотя разве не похожа на то и на другое, если не на что еще похуже, вся планета? Не естественно ли, что и предыстория всего этого странна, туманна и слегка безумна?

Теперь, спустя годы, когда правда, вернее, то, что принято считать по этому вопросу правдой, известно всем, стоит сказать, что эмоциональный шок от рассказа был силен. Расползлись мы из грота, словно десяток битых при Ватерлоо Бонапартов, мучимых к тому же недельным похмельем. Не вспыхни буквально на следующий день война с дикарями и не бросься мы спасать Роберта – кто знает, приняли бы мы все это как должное или попросту свихнулись бы.

В тот вечер я все сказанное младшей смотрительницей записал в эдаком окололитературном виде – пожалуй, это единственный оставшийся нам письменный пересказ легенды о нашем мире и Древних.

К чему присовокупляю и «легенду», не меняя в ней ни полслова с той моей записи, несколько эмоциональной, но точной.

«Посреди мерцающего звездного океана, в пучине безвременья, жили два брата. Они были богами, могучими и статными. Властно шествовали они средь холодных созвездий. От их поступи колыхался предвечный сумрак, волны древнего хаоса в испуге устремлялись прочь, заслышав их беззаботный смех.

Откуда появились они и куда ушли – не скажет никто.

Да и богами они были лишь для более слабых созданий.

Братья любили странствовать, прыгая с одного скопления звезд на другое, забираясь все дальше и дальше от упорядоченной части Вселенной, от обитаемых миров и изначального животворного света, все дальше и дальше во тьму.

Там, посреди безымянных пустынных просторов, вышел у братьев спор – кто сильнее.

Они начали биться, поначалу в шутку, однако быстро разъярились.

Гром разорвал непроглядную тишь сумерек, шевелящийся мрак расчертили ветвистые молнии. Хлопая крыльями, сгустки мрака расступились, когда сшиблись две пылающие кометы.

Никто не знает, как долог был поединок братьев – год, век, миллиард лет…

Да и какая разница нам, смертным?

Но поединок так и не выявил лучшего, одинаковы по силе оказались братья.

Тогда младший разжал ладони, и сквозь пальцы его просыпался звездный дождь. Глядя на него, он обратился к старшему брату, все еще танцевавшему в пустоте и швырявшему молнии.

Вслушиваясь, темный лик старшего прояснялся.

И он внял словам своего противника.

Братья понеслись вместе дальше, в самый густой мрак, и там сотворили мир. На ночных светилах воздвигли они свои троны, дабы с высоты виден был им каждый камушек сотворенной тверди, каждая капля дождя и каждая волна океана, в котором утопала твердь.

Затем, в потоке времени, водоворотом кружившемся в сияющем сотворенном шаре, спустились помощники богов, созданные на солнце и лунах нового мира.

Братья набрались терпения ждать разрешения своего спора. На солнце и лунах нового мира созданы были слуги богов.

Они-то и создали жизнь на планете, уже тогда поименованной Плацдармом.

Развлекались боги.

То и дело они погружались в мир своих грез, вызывая оттуда при пробуждении одно чудовище страшнее другого, одного зверя могучее другого, одну тварь – смешнее самой злобной и жалкой.

Поначалу они заставляли свои призрачные творения сражаться, но эта забава вскоре наскучила братьям – фантомы были слишком предсказуемы, слишком скучны, не имея собственной воли, двигаясь лишь по желанию и приказу бога, но стоило божественному вниманию ослабнуть, и они таяли без следа.

Над бушующим штормовым океаном носились громадные меднокрылые птицы. В пустыне, вздымая лапами смерчи и плюясь огнем, ползли драконы. По горам вышагивали бронированные колоссы, о чьи панцири разбивались метеориты и по которым стекали в ущелья молнии. Из океанских пучин всплывали, выдыхая облака пара, сине-черные кракены, силясь дотянуться щупальцами до грозовых туч.

Это была великолепная забава для богов – следить, как их мимолетные фантазии облекаются плотью и жизнью в ткани времени. Она пришлась по душе братьям. Но этого было мало, и они торопили своих рабов.

И тогда решили они – пусть существа с других миров, принесенные их слугами, сражаются здесь друг с другом. На дрожащей от землетрясений и извержений вулканов земле появились маленькие фигурки – дрожащие от ужаса разумные существа далеких обитаемых миров.

Боги потирали руки, предвкушая начало грядущей забавы.

Миллионы и миллионы лет доставлялись в новый мир разумные существа. Все новые и новые игрушки появлялись на ристалище. За них брались цепные демоны нового мира. Боги хохотали, и небеса лопались от молний, и град дробил камни. Боги хмурились, и облака чернели, источая искры и снег из раскаленного пепла. А их несчастные рабы пытались выживать, убивая.

Каждому слуги вручали оружие, у каждого незримо присутствовали в думах, подсказывая и советуя. Но только один из тысяч обреченных пробивался сквозь кракенов, драконов, василисков и грифонов, сквозь пустыни и джунгли, горы и болота к центральной горе континента. У подножия горы крылатые божественные слуги поднимали счастливца ввысь, к самой кромке небес, и упокаивали в золотом дворце, что на самой вершине, плывущей в дымке над миром.

Сколько же было несчастных узников, коли в золотом дворце были тысячи и тысячи гротов, залов, усыпальниц, где качались прозрачные ледяные глыбы. Боги с небес могли хорошенько рассмотреть каждого своего героя. Каждого из них братья нарекали воином Света или воином Мрака – по цветам своих одежд и тронов. Два враждующих начала, два враждебных цвета. Так же по замыслу должны были быть одеты две рати, что сойдутся на ристалище.

Раз в несколько столетий герои пробуждались, выходя из ледяных усыпальниц, приходя в себя средь фонтанов и цветущих садов. Бесплотные руки подносили им полные чаши, бесплотные пальцы перебирали струны и бесплотные губы дули во флейты, играя прекрасную музыку, птицы их родных миров щебетали на серебряных и золотых ветвях.

Счастливцев было мало.

Большинство воинов усеяло своими костями пески и камни, сгнило в болотах и растаяло в безднах океана.

Братья неустанно измышляли все новые и новые ловушки на пути странников. Старались и слуги.

Мир становился опасным.

Даже камни и травинки стали источником скорой и лютой смерти для скитальцев. С каждым веком все больше и больше становилось демонов из фантазий богов. Каждый был воплощением идеи убийства разумной твари. Рабы Плацдарма могли лишь преследовать, терзать, рвать, проникать в сны и выпивать тепло тел на расстоянии. Но это они делали хорошо – благо жизни в ее истинном понимании в них не было ни искорки.

Слуги богов сбились с ног и износили бесплотные крылья, разнося все новых и новых воинов по отдаленным островам и вторичным континентам, забрасывая их в гиблые пустыни, ослепительно-ледяные пустоши, в центры бушующих бурь.

Меж тем на самой тверди и в глубине океана нового мира стала зарождаться жизнь. Слишком поздно спохватились братья.

С гневным изумлением следили Светлый и Темный со своих тронов, проносясь над планетой на двух ночных светилах, как моря и реки полнятся рыбами, воздушные потоки – птицами, как на голых камнях, песке и глине пробиваются несмелые ростки.

Светлый брат в гневе уничтожил десять слуг, рассмотрев на их переливчатой сверкающей шкуре споры растений и икринки рыб далеких миров, из которых странницы несли в когтях игрушки для Плацдарма. Однако было слишком поздно – Темный собрался уже обратиться в стену огня и очистить ристалище от «сорняков», когда присмотрелся повнимательнее к тварям.

Это были страннейшие из живых существ, когда-либо им виденные. Бог знал точно – ни в одном из бесчисленных обитаемых миров нет ничего подобного.

Это были дети Плацдарма.

Ему стало интересно, и он велел слугам принести ему воды из океана, песка из пустыни и горсть земли.

Светлый нахмурился – даже в самой мельчайшей пылинке из плоти планеты он видел принесенные нерадивыми слугами споры чужой жизни. Но Темный как зачарованный смотрел на мельчайших тварей, зародившихся в плоти его творения. Он не позволил старшему выжигать ристалище.

Слуги были вызваны к престолам и получили новое задание. Теперь они приобщали новоявленную жизнь к делам Плацдарма. Множество зверей, птиц и гадов стали сторожить тропы, по которым двигались фигурки рабов-гладиаторов. Вначале слуги использовали только тех тварей, которые были плоть от плоти планеты, но затем сбились со счета и при попустительстве богов стали делать убийц из всех животных без разбора. Виды, по каким-либо причинам не выполнявшие задачи воспитания воинов из разумных иномирных существ, безжалостно уничтожались.

Наконец, смирился и Светлый брат.

Охота на принесенных слугами пришельцев стала интересней среди буйных лесов, топких живых болот, а не призрачных декораций Плацдарма. Многие новые твари оказались сообразительнее туповатых громоздких демонов. Кроме этого, фантазия братьев стала истощаться. Новых монстров создавать было все труднее, старые поднадоели. Да и в хрустальных усыпальницах уже полно было героев, изничтоживших на своем пути самых сильных из старых чудовищ.

Великая игра становилась все интереснее.

Новые твари, которыми кишели леса и моря, действительно оживили мир. Некоторые охотились на скитальцев стаями, чего неповоротливые колоссы первых веков делать не могли. Некоторые умудрялись повредить и иных из призрачных фантомов. Поначалу на это не обратили должного внимания, будучи всецело поглощены на своих тронах делением героев по жребию на две рати для грядущего побоища.

Мельтешение и пестрота самозваной жизни заворожила богов. В бурных потоках жизни сами слуги, рабы Плацдарма. Братья смеялись, когда в их голову приходила мысль о том, что наглая новая жизнь и не ведает, что своим существованием обязана им.

Лишь раз разгневались боги.

Какие-то мохнатые четверорукие создания, ютившиеся на ветвях жарких джунглей континента, вдруг стремительно и незаметно расплодились, слезли с ветвей, вооружились камнями, палками и огрызками костей и принялись охотиться… на слуг. Те поначалу не обращали внимания на эту забавную особенность многоруких зверушек, пока те не научились у старого поломанного дракона управлять силой огня. Раньше ни один раб Плацдарма не нападал на другого. Теперь же огонь обрушился на других демонов и даже на слуг. Горели и плавились медные крылья грифонов, сморщились и отсохли щупальца самого большого кракена.

Слуги, боясь божественного гнева, начали охоту на наглецов. Но те успешно прятались от неповоротливых демонов, избегали ловушек, рассчитанных на одиночек из иных миров. Эти твари – плоть от плоти нового мира – оказались приспособленными к войне с Плацдармом гораздо лучше, чем пришельцы-гладиаторы. Было похоже, что они ориентируются в цветущей сложности континента лучше самих демонов.

Наконец четверорукие стали убивать принесенных существ. Тут они впервые попали на глаза братьям и изрядно их позабавили. Видя радость богов, слуги отступили от многоруких зверушек. Но вскоре гнев богов заставил их прятаться на дне самых глубоких ущелий – хитрые твари завладели оружием убитых «пришельцев» и обрушили его на ловушки и цепных зверей Плацдарма. Благодаря этому несколько десятков иномирных странников без особых приключений упокоились в чертогах Забвения.

Боги разъярились.

Им нужны были бойцы из бойцов, один на тысячи. Кроме того, ни от кого они не намерены были терпеть такой наглости.

Слуги были вызваны на одну и вторую луну, примерно наказаны и отосланы с приказом – отворить до срока чертоги героев.

На обезьяноподобных существ обрушилась армия воинов, каждый из которых в одиночку преодолел изрядную часть Плацдарма. У воинов было божественное оружие, их вели слуги, а за ними следовали демоны.

Эта война оказалась удивительно долгой.

Твари планеты плодились, как кролики, были живучими и привыкли иметь дело с Плацдармом. Их не брали ни метеоритные дожди, ни лесные пожары, от армии богов они уходили по подземным тропам, лесными чащобами и болотами.

А главное – быстро учились.

Забава для богов оказалась не из последних. После истребления большей части обезьяноподобных они отозвали назад своих воинов-героев. И война превратилась в длительную кампанию. Отброшенные к прежнему животному состоянию, четверорукие растворились в джунглях, но время от времени напоминали о себе упорными нападениями на ловушки и одиноких путников. Правда, похитить божественное оружие им больше не удавалось.

Темный требовал полного уничтожения беспокоящих его мир букашек, но Светлый в пику ему включил нескольких четвероруких в свою гвардию.

Шли тысячелетия, слуги несли и несли разумных существ. Животные-убийцы и их более древние помощники-гиганты уничтожали большинство, оставляя лучших. Нетерпение богов росло. Их давний спор требовал разрешения, они ждали финальной битвы, чтобы две рати героев решили его раз и навсегда, а сама по себе игрушка-планета им уже наскучила.

Слуги богов, обладавшие определенной свободой мысли (в пределах этого мира), чувствовали, что их миссия идет к концу. Они были частью Плацдарма. Работая на финальную битву, они не торопили события, чувствуя, что после нее мир может оказаться разрушен, а они – уничтожены. Их раздражала бурно разрастающаяся жизнь вокруг, в которой троны и обслуживающие их демоны тонули и растворялись. Их пугали животные, множество видов которых готовы были совершить тот же рывок в развитии, что и четверорукие.

Они явились к богам и спросили, что будет с ними после битвы.

Боги посмеялись и пожали плечами.

Тогда слуги попросили дать им силу, подобную божественной, которая бы действовала в пределах этого мира. Светлый щедро излил на них часть своей волшебной силы, а Темный прогнал вниз.

Последние несколько миллионов лет слуги не столько занимались слежением за «воинами Света» и «воинами Мрака», сколько готовили Плацдарм к дальнейшему существованию под напором наглой самозванки-жизни, на которую богам было наплевать с высоты полета их небесных тронов.

Множество видов животных, растений и минералов было уничтожено. Целые острова расчищены от малейших следов живого. Оружие с мертвых странников снималось и уничтожалось. Однако слуги с ужасом поняли, что борьба с жизнью – дело как минимум тварей, подобных божественным братьям, которые могли создавать и разрушать миры по своей прихоти. Сила, бившаяся в слугах, была данной со стороны, а пределы ее ограниченны, чего нельзя было сказать о ростках жизни на теле мира.

И вот настал день Последней Битвы.

Чаша терпения богов наполнилась, искры давнего спора вспыхнули вновь.

Разверзлись золотые ворота, треснули хрустальные усыпальницы. Замолкли птицы на золотых и серебряных деревьях, смолкла чарующая музыка, иссякли фонтаны.

На планету-ристалище вышли две армии.

Два враждующих цвета плескались на знаменах и плащах. Каждый здесь был героем Света или Тьмы, каждый десятилетия шел по ужасным тропам Плацдарма, сквозь демонов и магические ловушки, по пустыням, джунглям и болотам.

Все бесконечные в своем разнообразии обитаемые миры отдали своих сынов.

Древний хаос в страхе замер, пульсируя вокруг сияющей сферы.

Чудесное и неповторимое оружие было у каждого. Рядом с героями шествовали облаченные плотью древние гиганты – фантазии богов. Лишь немногих смогли утаить слуги. Сами они не были званы и не присутствовали при битве, с трепетом и ужасом ожидая ее окончания.

Стояла ночь.

И ночь раскололась и лопнула.

И бысть сеча велика…

Боги с тревогой следили за разрешением крошечными тварями их давнего смертельного спора. Ради этого миллиарды лет существовал безымянный мир с Плацдармом на своем теле, ради этого метались по вселенной слуги.

Но что богам миллиарды лет?

Мгновение!

И спор был решен.

Под конец гигантского побоища континент-ристалище распался на части. Реки лавы лились по нему, с шипением выпаривая озера и реки. Пар грозил заполнить небеса. Камни оплавились, горящие леса уходили под воду, а черный пепел долго еще опадал вместе со снегом и дождями в других областях мира, разнесенный ураганами.

Чем кончилась битва и спор?

Еще одна тайна мироздания.

Герои Света и Тьмы, цепные демоны, натасканные звери – погибли. Разрушенный континент-ристалище частично ушел на дно океана.

Когда последний воин схватился с грифоном, плюющимся зеленым пламенем, престолы в небесах опустели. Куда направились божественные братья, какие провалы космоса поглотили их? Закончилась их распря или вспыхнула с новой силой? Вылился ли их спор в создание еще одного или нескольких безымянных миров?

Космос молчит об этом. Древние были.

Они – есть.

От них остался брошенный и покинутый мир.

Мир этот долго оправлялся от последствий Последней Битвы. Свинцовые облака, полные гари, душили все на земле и на море. Страшные разломы избороздили тело островов и континентов, сопредельных с погибшим ристалищем. Жизнь надолго свернулась в кокон.

Остались и слуги.

Печальными тенями они пронеслись над разрушениями, осмотрели пустующие троны, долго взывали к мигающим звездам, самым крупным и красивым в Галактике.

Боги ушли, позабыв про свою игрушку, позабыв и крылатых слуг вместе с сонмищем рабов Плацдарма, как мы забываем сны (даже ставшие явью).

Осталась, правда, магическая сила, вложенная Светлым в трех слуг.

Слуги растратили ее большую часть довольно быстро в бесплотных попытках уничтожить ростки враждебной Плацдарму жизни.

Слуги, проигравшие жизни, старались навести видимость порядка в своем царстве. Они вновь укрощали стихии, разбуженные Битвой.

Магическая сила, оставленная богами, таяла как дым. Ее с трудом хватало на то, чтобы выводить оставшихся драконов, грифонов и василисков из сонной дремы и бросать их против быстро эволюционирующих в угрожающую сторону видов. Один из слуг неустанно следил за местами магической активности, не допуская туда ненавистные ростки жизни, враждебной Плацдарму. Это были места, куда щедро излилась божественная мощь в дни изначального творения мира. Однако многие формы жизни бессознательно тянулись к этим районам, обретая свойства самих слуг.

До поры этот натиск удавалось сдерживать…

Кокон изначальных стихий, сплетенный братьями и подвешенный в пустоте, этот светлый шарик в океане Тьмы стал полноценным цветущим миром. Но на Плацдарме остались силы, враждебные бытию. Слуги продолжали чувствовать себя хозяевами планеты и вести себя соответственно, наводя порядок с жестокостью, помноженной на их титанические силы полумашин-полуангелов.

Продолжилась и война демонов Плацдарма с жизнью.

Особенно с жизнью разумной, раз за разом возникавшей в мире Плацдарма. «Этого не было в замыслах братьев-создателей», – вот и весь приговор. Вполне достаточно для истребления.

И была Богиня – младшая сестра, не принимавшая участия в споре и с ужасом глядевшая на дела братьев.

Возможно, она ушла вслед за ними, затерявшись в бесконечной Вселенной. Но, возможно, она осталась, чтобы помешать замыслам братьев и тех, кого они оставили здесь после себя.

И поэтому люди были приглашены на планету.

Небывалое началось.

Слуги собрали и переместили на планету большое сообщество смертных. И сами магические ловушки, и демоны изрядно обветшали, а расхода драгоценного «материала» Хозяева себе позволить не могли.

И вновь по лику планеты поползли звездные странники, поглощенные роком. Сама природа планеты стала для них Тропами Героев ради вживания в роль укротителей буйства жизни во славу Хозяев Стихий.

Те, кто дошли до базы, приготовленной слугами, ставшими Хозяевами, создали некое подобие общества. Они должны были подтвердить свою приверженность Хозяевам и понимание задач своего существования.

Здесь людям предстояло постепенно становиться частью Плацдарма.

Несколько поколений, выросших в условиях почитания Хозяев Стихий, – и самые достойные обретут силы, недоступные земному человечеству.

И силы эти должны будут брошены на дело сохранения существования Хозяев».

Лицо Роберта, красные от жесточайшего недосыпа глаза, многочисленные царапины от ветвей и колючек на щеках, язвы на шее, о которые терся ставший вдруг жестким ворот куртки, – все было мокрым от пота, горело от соли.

Тяжелые слои воздуха сгустились над полуобгоревшими остатками хуторка, по углам которого, средь почерневших и набухших от влаги бревен, разместился его отряд.

Близился вечер.

И без того дышать было тяжело, однако со стороны болота все наползали волны тумана, густого и липкого, наполненного сладковато-приторными ароматами гниения и разложения. Роберт испытывал странную подавленность, все тело ныло и саднило. Ему казалось, что оно так же превращается в горелую и разбухшую колоду, как и развалины домика, сарая, остатки изгороди, утыканные дикарскими стрелами.

От бессилия Роберт заскрежетал зубами.

Проклятый туман свел их преимущество в огнестрельном оружии к нулю. Еще четверть часа, и не будет видно не только истыканного стрелами человеческого тела, скрюченного у поваленной изгороди, но даже вытянутой вперед руки.

Что-то легко стукнуло его по шлему, и Роберт весь напрягся, вжимая голову в плечи, а непослушное тело – в холодную грязь.

Но тут он понял, в чем дело, и глухо застонал – благо густой воздух проглатывал любые звуки и до подчиненных долетали лишь неясные отзвуки.

Дождь.

Тяжелые капли шлепались на спину, на оружие, барабанили по бревнам. Отдельные капли сменились стремительным ливнем, и все звуки пропали окончательно, слившись в единый ровный гул.

Только этого и не хватало для полноты картины.

Роберт почувствовал, как его схватили за правую ногу, и он резко повернулся. Со звуком громкого мокрого поцелуя его живот и грудь оторвались от теплой грязи. Это был Кацап, облепленный глиной, с перемазанным лицом, больше похожий на тюленя, чем на человека. Он наклонился к уху командира и заорал, перекрикивая тропический ливень:

– Роберт, нужно прорываться. Если здесь нас застанет ночь, они вырежут нас, как хуторян. Патроны на исходе – только на скоротечный бой и прорыв. Там, сзади, у болота, наши раненые, рация…

Несколько часов назад Роберт бы взорвался, выслушивая советы от кого бы то ни было. Но несколько часов назад Кацапу и не пришло бы в голову лезть со своими советами. За это время многое изменилось.

Очень многое.

Они прошли вдоль кромки болот от места стычки с дикарями до самого хуторка, безмолвного, разворошенного, словно гнездо полевой птахи после визита голодного лиса. Они окружили его и стремительными тенями ринулись вперед, низко припадая к земле и сжимая оружие. Врагов там не было. Зато остались следы их визита. Влажная гарь, с дьявольской силой растащенные бревна сруба, следы огромных ступней. И стрелы, стрелы, стрелы. Они торчали и из древесных стволов, и из обезглавленных трупов хуторян. От удара в твердое палочки отлетали и падали на опоганенную землю, а белесые костяные наконечники торчали повсюду, словно больные зубы.

Нечеловеческая ярость аборигенов обрушилась в первую очередь на собак. Не отрубленные, а именно оторванные головы скалились с уцелевших жердей ограды двора, тучи насекомых вились над темной грудой внутренностей, запах от которых валил с ног, а шкуры псов были прибиты стрелами к четырем сторонам колодезного сруба.

В растерянности бродили люди среди дикого разрушения, наполненного запахом смерти и безумия. Шок от увиденного был настолько велик, что Роберт на несколько минут потерял бдительность, не выставив часовых. Эта его оплошность могла бы им стоить очень и очень дорого…

Боец, стоявший на коленях и разглядывавший странную, светящуюся гниловатым цветом слизь, которой было измазано все вокруг, вдруг вскочил и принялся поливать окружающие заросли очередями, крича во весь рот что-то нелепое и бессмысленное. Все замерли, когда смолкла очередь и раздался сухой щелчок отстегиваемого пустого магазина, и тогда Роберт расслышал уже знакомый змеиный шип в воздухе и заорал:

– Ложись!

Ливень стрел и дротиков обрушился на хуторок. Счастье только, что никого не задело.

Разоренный хутор оказался ловушкой. Разорители двигались со стороны болота, но стрелы летели и из окружающих зарослей. Там, похоже, прятались мелкие группки стрелков.

Их было много, очень и очень много, высоких тощих фигур со звериными мордами, которые прыгали с кочки на кочку, воя и потрясая копьеметами и дубинами. Широкая дуга атакующих охватывала отряд. В тот момент, пользуясь скорострельностью и убойной мощностью автоматов, и следовало отступить в джунгли, однако Роберт замешкался, завороженно глядя, как за цепочкой пеших врагов двигаются темные туши их союзников. Три или четыре десятка существ, принятых им за осьминогов, плыли над торфяником, оставляя дорожки слабо светящейся слизи, издавая глухие стоны и утробные хлюпанья. Это были огромные улитки, или каракатицы, служившие этим дикарям чем-то вроде вьючных животных. Ганнибал для этих же или сходных целей использовал слонов.

Огромные, с дачный дом величиной, студенистые туши сине-зеленого оттенка, с которых текла блестящая слизь, были увенчаны крупными раковинами. Над целым лесом тонких щупалец висели на прозрачных стебельках желтые глазки, а перед всем этим сгустком омерзительной мощи по кочкам шарили мощные лапы, аккурат как у осьминогов.

В голову Роберта ворвалось совершенно ненужное озарение – он цельной картиной представил себе, как эти боевые слизни сокрушали забор вокруг хуторка, растаскивали бревна дома, ловили обезумевших от ужаса людей и собак, как пули с чавканьем тонули в студенистой массе, бессильные причинить малейший вред этим монструозным улиткам. Когда слаженный огонь автоматов выкосил целую шеренгу в атакующих порядках аборигенов и те стали прятаться за кочками, кустами и полузатопленными древесными стволами, землянам пришлось узнать еще об одной способности, доступной боевым слизням, о которой понятия не имели карфагенские слоны и сам Ганнибал.

Все спрутоподобные туши вмиг замерли, и Роберт не успел разглядеть и понять, управляются ли они одним из аборигенов, или это чисто стихийная сила. Тусклые серые раковины на их спинах стали разгораться изнутри зелеными, синими и желтыми огнями. Цвета были смазанные, глухие, словно бы огни горели под слоем темной воды. Щупальца, вздымая болотную грязь, метнулись вверх, дергаясь, извиваясь и переплетаясь в неистовом танце. Над болотом стал набирать силу низкий хриплый вой, шедший словно бы из глубин земли. Он давил на уши, точно звук реактивных самолетов, бил прямо в мозг, заставляя глаза вылезать из орбит.

Повалились на землю люди, побросав оружие и сжимая руками уши, разевая черные провалы ртов в неслышном крике боли. Вой был совершенно невыносимым. Чтобы сделать хоть что-нибудь, Роберт поднялся во весь рост, дико крича, чувствуя, как в его мозгу расцветает оранжевый цветок взрыва, сродни тому, что стер с лица Земли Хиросиму. Собственный крик позволил ему противостоять адскому грохоту. Поднявшись и не переставая кричать, он принялся навинчивать на автоматный ствол гранату.

В тот миг он представлял собой идеальную мишень для костяных дротиков, однако аборигены боялись пробуждающейся силы своих грозных союзников не меньше, чем люди. Они вжимались в болотную жижу, вереща и завывая, не делая ни малейших попыток метать стрелы. Они могли бы одним броском преодолеть короткое расстояние до колонистов и раздавить их своей массой, но они смертельно боялись звуков, издаваемых слизнями, и грозных огней, которые рождались внутри панцирей.

Роберт еле держался на трясущихся от дикого напряжения ногах. Ему чудилось, что он, словно Атлант, держит на плечах небесную твердь. Одеревенелые руки с трудом выполняли знакомую нехитрую работу. Винтовочная граната чуть не выпала на землю, когда надсадный вой перерос в рев, который клокотал вокруг, словно океанские волны, затягивая слабеющий разум человека в воронку боли. Роберту хотелось исчезнуть из этого мира, от этих развалин и кучки перепуганных людишек, занятых непонятной суетной деятельностью, и бежать, бежать, бежать…

Кацап, с трудом подняв бледное и напряженное лицо, увидел, что командир мучительно медленно переключает рычажок автомата на одиночную стрельбу, откидывает приклад, становится на корточки, упирая приклад в землю, зачем-то поглаживая зеленый цилиндр гранаты – и все это с идиотической блаженной улыбкой, неприятно исказившей его скупое на мимику лицо. Шлем с его головы упал. Из левого уха текла блестящая алая струйка. А кругом ревел и бушевал грохот, поднятый чудовищными слизнями. Шум перешел уже болевой порог и оставил после себя только тупую боль в голове и ровный, словно гранитная стена, фон, сквозь который не могла пробиться ни единая мысль, ни единый другой звук.

Роберт замер, словно бы действительно видел приятное сновидение. Воронка серой мучительной боли и глухие разрывы в голове отступили, оставив лишь легкое беспокойство и скованность в членах, словно бы забывших, что миг назад они совершали какую-то чрезвычайно важную деятельность. Перед внутренним взором человека колыхались безмятежные волны далекого Карибского моря, слышалась тихая музыка, мелькали смуглые гибкие фигуры в ритмичном танце, какие-то дурацкие пальмы и фонтаны.

На болоте же темные туши слизней наливались грозными огнями всех цветов, от панцирей некоторых валили искры. Кацап, борясь с болью и не переставая кричать, потянулся к автомату.

И вдруг шум стих. Слизни сияли так, что сине-зелено-желтые круги огня, которые отбрасывали их панцири, метались по болоту. Теперь они дрожали, беззвучно и яростно, щупальца опали и слабо шевелились в ряске. Тогда стали подниматься двуногие. Они двигались не торопясь, словно бы прекрасно зная, что враги парализованы жутким ревом. Цепи удивительно безобразных силуэтов, все больше густея, двинулись к хутору. Еще ни одна стрела не вспорола воздух, ни один выстрел не прогремел…

Люди со стонами возились на земле, слепо шаря руками вокруг в поисках оружия, трясли головами, терли уши, моргая красными, ничего не видящими глазами. Только Кацап поднялся на одно колено, дрожащими руками перезаряжая автомат и глядя, как улыбается Роберт, окаменевший на середине действия. А дикари уже бросились вперед, хрипло рыча. Полетели первые дротики.

А на Роберта навалился кошмар. Если бы он мог оглядеться вокруг, он увидел бы в нескольких сотнях метров от себя фигуру вожака безобразного народа, который вперился в него угольками яростно горящих глаз. Из этой волчьей, низколобой башки исходил и впивался в самую сердцевину существа жертвы поток концентрированного страха, парализующего волю. Подобный поток мог пленить крупного оленя, заставить того испуганным храпом выдать охотникам место своего расположения; мог заставить птицу потерять контроль над взмахами крыльев и упасть едва не в самую пасть вожака… Но чаще всего он использовался на войне. Когда одних только стрел, дубин, когтей и клыков было недостаточно, чтобы сломить сопротивление неприятеля, в ход шла конденсированная ненависть и страх целого племени.

Сейчас, после того как психика человека оказалась отключенной, контуженной после атаки слизней, вожак вторгся в мысли своего врага, стремясь сломить, запугать, согнуть его.

Но Роберт всего этого не знал и не видел. Он стоял на коленях, держа готовый к выстрелу автомат, уперев его в землю прикладом, и стремился побороть приступ дикого, беспричинного ужаса.

Боль от рева отхлынула, уступив место темным волнам, которые вожак всколыхнул с самой глубины души человека, с того дна, куда за тысячи и тысячи лет цивилизации не заглядывали лучи сознания. В первобытные страхи, утерянные рефлексы, обрывки общевидовых воспоминаний – туда была направлена животная воля вожака, оживляя призраки.

Цепенящий ужас искал Роберта повсюду. Для него не существовали больше ни хутор, ни реальность боя, ни доверившиеся ему люди. Хлопали кожистые крылья в ночи, шептали бесплотные губы, холод сковал кости перед бесформенным сгустком злобы, что искала его теплую кровь, жаждала изорвать плоть, расщепить кости и высосать мозг.

Сквозь пелену бессознательного и оттого непобедимого страха Роберт услышал далекие звуки стрельбы и людские крики. Парализованное сознание все еще боролось, пытаясь откинуть иррациональную панику загнанного животного и покинутого ребенка, чтобы идентифицировать ситуацию, вырваться из хаоса в мир пространства, времени и реальных событий. Рука его легла на спусковой крючок автомата.

Это была та самая зацепка, хватаясь за которую, его сущность вырвалась из тенет вожака. В цепенеющем мозгу вспыхнула цепочка мыслей-утверждений. Роберт целиком превратился в девятимиллиметровую пулю, которая проходит по каналам нарезки ствола, ускоряясь и ускоряясь, врывается в канал, просверленный в корпусе гранаты, который затем закрывается самовосстанавливающейся мембраной, а пуля, ведомая волей Роберта, летит дальше, в окружающую пустоту, в то время как образовавшиеся при выстреле пороховые газы выталкивают винтовочную гранату…

Затем Роберт упал лицом вниз, теряя связь и с траекторией пули, и со злобой вожака, и со своей спасенной образом пули психикой.

Кацап радостно слышал, что огонь ведет не только он один. Еще несколько автоматов косили густые цепи атакующей стаи. На бегу копьеметалки работали из рук вон плохо – ни одна стрела пока не попала в колонистов, в то время как пули хлестали и хлестали по рядам воющих человекозверей. Их натиск иссяк так же внезапно, как и начался. Двуногие охотники залегли, и земляне увидели светящиеся туши колоссов на болоте, которые таили в себе неясную, но ощутимую угрозу. Казалось, сам воздух сгустился и стал горячим, а крылья невидимой, непонятной и от того еще более пугающей смерти распростерлись над отрядом.

В этот миг руки Роберта сами собой нажали на спуск, раздался знакомый вой, и над центральной улиткой, начавшей полыхать изнутри языками жемчужного пламени, вспух разрыв гранаты. Слизня кинуло набок, купол-ракушка раскололся, и нереальный багровый пламень вырвался оттуда и растекся по болоту.

Дикари заголосили, разбегаясь, но многие оказались охвачены языками пламени и метались теперь над торфяником, словно болотные огни. Видя, что командир упал, Кацап вдруг взревел:

– Слушай мою команду, так-растак! Винтовочные гранаты к бою! Без команды – по слизням пли!

Двое успели среагировать и последовать примеру нового командира. Минуту спустя над болотом полыхнули еще три разрыва, опрокинувшие и уничтожившие двух слизней. Атакующий строй потерял четкость и раздался. Пылающие изнутри улитки сторонились своих горящих и конвульсивно дергающихся собратьев.

Никто тогда не увидел, что пуля, пустившая в спасительный полет Робертову гранату, на излете ударила вожака зверолюдей в левый глаз, поразив мозг. Вожак, повязанный по собственной воле с командиром людей невидимой дорожкой пылающей злобы, умер мгновенно, уронив тяжелую седую голову в болотную грязь, в последний раз щелкнув полуистершимися клыками.

Три разрыва, нарушившие порядок расположения слизней, спасли отряд. Не успел Кацап скомандовать людям: «В укрытие!», как ракушки на спинах болотных спрутов мгновенно погасли, а над хутором стала вспухать невиданная туча, сотканная не столько из пара и влаги, сколько из волокнистых световых пятен всех цветов радуги. Вместе с тем туча эта, мерцая и переливаясь, была какой-то грузной на вид, весьма и весьма материальной. Вся округа озарилась безумной пляской калейдоскопически бегущих разноцветных красок. Затем в туче громыхнуло.

Кацап видел только, что все вокруг померкло, будто облитое чернилами, а развороченный сруб и фигурки людей стали прозрачными, словно бы сделанными из бумаги, двумерными. Затем в колодец ударила синяя молния, за ней – зеленая, желтая. Целый водопад разноцветных болотных огней проливался на землю. Повинуясь могучему инстинкту, Кацап отвернулся и упал на землю, закрывая нестерпимо болевшие глаза.

Когда от удара вздрогнула и заколыхалась земля, Роберт очнулся и рывком сел. Вокруг стояла невиданная тишина. По болоту уползали слизни, уже теряясь в клубах испарений. За ними спешили двуногие нападавшие, жалобно голося на своем зверином наречии. Растерянно стояли бойцы его отряда, глядя, как курится белесый дым над воронкой в том месте, где недавно был колодец.

Подволакивая ногу, ушибленную при падении, Кацап подошел к месту, куда пролилась из цветастой тучи неясная мощь, едва не уничтожившая отряд. Края воронки были оплавлены и пузырились, стекленея. В глубину она была метра в три, в ширину – раз в пять больше.

– Вот такие пирожки, ребята.

Роберт тряс головой, пытаясь понять, слышит ли его левое ухо. А тот колонист, что поднял стрельбу первым, медленно и отстраненно, словно сомнамбула, раскладывал вокруг пустого магазина от «АКСу» стреляные гильзы. Разложив их ровным полукругом, как стояли и пылали изнутри слизни несколько минут назад, он постукал костяшками пальцев по окруженному магазину и указал взмахом на сгрудившихся вокруг людей:

– А мы с вами были аккурат в фокусе. Если бы не командир… Если бы не гранаты… Мы им, кажется, слегка сбили прицел.

Кацап сел на корточки и услужливо потрогал ему лоб. Кто-то несмело хихикнул. Роберт видел перед собой только маленькие, горящие злобой глазки существа, глядевшего ему прямо в душу с дальнего болотного бугорка. Руки предательски тряслись.

– Скажем так – противник применил артиллерию. Но – неудачно, – притворно бодрым тоном произнес Кацап, поднимаясь и делая попытку отряхнуть колени от налипшей грязи.

– Так! – объявил Роберт, пытаясь придать голосу нотки металла. – Быстро перекусываем и отступаем отсюда к чертям собачьим. Людей мы уже не спасем, а воевать с противником, о числе и возможностях которого мы ничего не знаем, глупо. Вызовем по рации подкрепление, оцепим болото… Впрочем, пусть штаб решает.

Перекусить им не дали. Только Кацап и Роберт отошли за изгородь, чтобы поподробнее разглядеть убитых врагов, в изобилии скошенных шквальным огнем в упор, как на болоте появились новые цепи атакующих. Над лесом в тылу подозрительно засуетились птицы, взлетая в тяжелый от испарений воздух целыми стаями, а посланная туда разведка подтвердила – пути к отступлению отрезаны.

В течение угасающего дня они отбили еще три штурма. На этот раз технология нападения была ясна, и Роберт оказался на высоте. Они подпускали атакующую свору на расстояние убойного огня, затем хладнокровно, экономя боеприпасы, расстреливали. Давали время слизням построить свой боевой порядок, и несколькими выстрелами, с помощью винтовочных гранат, расстреливали «вражеской артиллерии» прицел. Так как примерное время «выстрела» было вычислено, колонисты успевали отбежать подальше от фокуса, в котором концентрировались невидимые силовые линии колдовского огня гигантских улиток. Остывшие воронки послужили прекрасными окопами для трех лучших снайперов отряда, бивших одиночными на выбор. От титанического гула, предшествующего «световой атаке» слизней, они спасались, затыкая уши кусочками промасленной ткани, запасенной для чистки оружия. Горы убитых дикарей вокруг хутора росли и росли.

Ближе к вечеру, однако, Роберт стал все чаще хмуриться и глухо материться по-испански. Поступила команда стрелять только одиночными. В отражении последней атаки, самый интенсивный фронт которой находился со стороны леса, приняли участие уже и пистолеты, и две или три ручные осколочные гранаты.

– Правильно, – сказал Роберт, проходя внутри сруба и видя, как Кацап методично выглаживает лезвие здоровенного ножа об миниатюрную коричневую пластину, похожую на шоколадку. Роберт знал, что в качестве прави́льного камня Кацапу служит кевларовая пластинка из выпотрошенного бронежилета. Такая же точно была и у него, и у всех остальных в отряде. «Внутреннюю охрану» Золотого полуострова составляли бывшие бойцы контртеррористических и диверсионных подразделений, у которых еще с Земли осталось весьма скептическое отношение к громоздким «броникам». Сейчас Роберт про себя вздыхал – в данной ситуации и против данного противника бронежилеты им ох как не помешали бы. Вряд ли костяная стрела справится с кевларом, да и утыканные каменными осколками дубинки приятнее принимать «на грудь», защищенную бронежилетом, а без рукопашной, видимо, не обойтись.

Кацап подкинул на ладони пластинку, хохотнул и рубанул ножом воздух:

– Что пригорюнился, командир? Не война, а тир.

– Тир, говоришь? То-то и оно, что тир без патронов. У меня вот только револьвер. Автомат сложил да запрятал в рюкзак. У остальных – в лучшем случае по нескольку патронов да по гранате.

– Пуля дура, штык молодец, командир. Нам бы еще «броники», или лучше – кольчугу.

– Кольчуга, это да… – протянул довольно безразлично Роберт, глядя в пустоту перед собой и представляя себе морду вожака. Хвала здешним богам, подобная психическая атака больше не повторилась, видимо, у стаи зверолюдей был только один такой специалист в наличии.

– Вот штабные, они молодцы, основательно затарились на Земле, – продолжал неунывающий Кацап, не замечая состояние командира.

– Что ты говоришь? – встрепенулся Роберт, словно бы выныривая с холодного дна темного колодца.

– Говорю, штабные – народ предусмотрительный. Я ходил в экспедицию на восточные болота, через Сергеев форт, так с нами были комендант и младшая смотрительница животных, да еще этот, начальник наш…

– Генерал, – подсказал Роберт, присаживаясь на мокрое бревно и принимаясь править свой нож.

– Ага. Так вот, были они, значит, с нами, оба-трое. Так мало того что, как обычно – с псами, на конях и вооружены до зубов, так на каждом – кольчуга и шлем. Не каска, а именно шлемак, как в кино. Я еще, помню, спросил генерала – неужто кузница на полуострове так складно работает?

– А он? – безразлично спросил Роберт, водя хищно изогнутым лезвием туда-сюда по кевларовой пластинке.

– А он – нет, говорит, это мы с Земли прихватили. Ты вот, говорит, Кацап, поди, окромя табака, водки, презервативов да патронов, ничего с собой и не брал? А мы вот, понимаешь, прихватили. Говорю – а на хрена эта железная рубаха нужна, окромя, понятно, выкаблучивания. А он плащик свой из тигрокрысы откидывает, а под ним – самый натуральный меч. И у младшей тоже, только поизящнее. Да она сама поизящнее этих штабных.

– Угу. Не отвлекайся. – Роберт отложил пластинку, снял широкий ремень и принялся выглаживать кромку лезвия совсем уже нежно, трепетно, с задумчивым лицом, выражение которого портил только высунутый кончик языка.

– Говорит – вот кончатся у нас патроны, гранаты, усохнут наши пулеметы-минометы, что ты тогда, Кацап, дескать, делать будешь.

– Ну а ты? Не ударил в грязь лицом за весь спецназ перед младшенькой? – ехидно спросили сбоку. Но Кацап даже не обернулся, слегка насупившись. Все в отряде знали, что он откровенно неравнодушен к очаровательной и диковатой смотрительнице животных. Останавливала его не столько закрытость штаба от всего внешнего мира, сколько тот факт, что она – «начальство». А с начальством, как выражался Кацап, никакой эротики быть не может, одна порнография, лай и контры.

– Я, говорю, могу и саперной лопаткой воевать, и штыком, и прикладом, и вообще…

Рядом загоготали. Кацап не глядя швырнул туда горсть грязи, в ответ полились цветастые ругательства, каковые он проигнорировал, по-бычьи нагнув могучую шею, и продолжил:

– И вообще, нас учили всякий подручный предмет обращать в оружие – ручки, бритвы, зонтики, расчески. А они посмеялись, комендант как заверещит – где ты, глупая спецура, тут зонтики возьмешь… Я ему говорю – так у вас кузнецы чего надо сделают из холодного оружия. Да и вообще, не скоро еще боезапас-то кончится, надо полагать. А смотрительница говорит – скоро, Кацап, скоро. Я ей возражаю – какой прок тыкать в волка мечом или пытаться заколоть шпагой тиранозавра? Тут, говорю, рогатины нужны. Потолще и помощнее. Пусть кузнецы стараются…

– Так и сказал – «потолще и помощнее»?! – не унимался тот же голос. Кацап побагровел и начал приподниматься, но Роберт, схватив его за рукав, с силой усадил на место.

– Да ладно, командир. Собака воет – караван идет. Мне комендант так ответил – кузнецы, говорит, работают. К весне, сейчас уже то есть, будут и рогатины, и стрелы, и топоры. Только вот противник у нас вполне может оказаться с двумя руками-ногами. А против такого ни зонтиком, ни лопаткой воевать несподручно. Нужно вот это. – Кацап гулко хлопнул себя по необъятной груди, как бы показывая, как комендант ударил по доспеху. – И вот это… – Кацап показал жестом, что вытаскивает из ножен на боку меч. – И еще, говорит, мы этим делом на Земле запаслись. Вряд ли наши доморощенные кузнецы смогут сделать кольчугу из титанового сплава, да аккурат в размер. А о мечах – и говорить не приходится. Это искусство трудное, почти забытое. Такие клинки, как у нас, это, значится, штабных, в колонии сделают разве что лет через сто. Из булата да из Дамаска.

– Ясное дело. Мой вот – из Дамаска. Толедская выделка. – Роберт с любовью погладил свой нож. – Век, наверное, восемнадцатый. Один опытный марксистский работник в сельве Амазонии подарил. И надо сказать – было за что.

Кацап пригляделся и кивнул:

– Точно. Такие же узоры и разводы у них на клинках. Как на березе кольца.

– Эх ты. – Роберт взъерошил давно нечесаную гриву Кацапа. – Береза!.. Это, брат, тысячи слоев разных сортов стали. Одни дают твердость, но вместе с тем и хрупкость, почти как у стекла. Другие дают вязкость. И все это сотни раз переплетено и проковано. Клинок и затачивается в ноль, не то что ваши кухонные ножики, и сломается «не вдруг». Гибкий.

Все загалдели, споря. Принялись сравнивать клинки. Кто-то поминал дедовскую шашку, кто-то показывал афганский кинжал с посеребренной ручкой. А Роберт задумался, и задумался крепко, над бесхитростным рассказом Кацапа.

Разумеется, Роберт знал об истинном положении дел – что штаб еще на Земле, задолго до операции, был готов к захвату власти, что и совершил без особого труда. Комендант считал неразумным держать не в курсе дела «чека» в лице Богдана Савельевича и «внутреннюю охрану» в лице сразу же приглянувшегося ему молчаливого диверсанта. Так что и про Древних, и про истинную историю данного мира, и про сущность штаба друг «латиноамериканских товарищей» узнал гораздо раньше, чем Сергей, Евгений, Юрген и Флинт в узком кругу выслушали Робинзона, и раньше совета в Бордовом Дворце. Новым было не это. И не кольчуги, мечи и прочее вооружение членов штаба. За месяцы охраны Золотого полуострова Роберт насмотрелся на их экипировку достаточно.

Насторожило Роберта в рассказе Кацапа совершенно другое.

«Значит, мало того, что штаб знал о флоре и фауне этого мира, так они еще и планировали столкновения с местными гуманоидами?»

Конечно, он краем уха слышал о каких-то полуразумных тварях, скитающихся по планете. Но для него все это было сказочкой, далекой от конкретики жизни, чем-то вроде официальной идеологии правящей верхушки колонии, сотканной из произвольно подобранных фактов, взятых под странным углом зрения. Теперь он припоминал, что у космической силы, закинувшей их всех сюда, была некая цель: а именно охранять некий Плацдарм от посягательств бурно развивающихся местных форм жизни. Так как же с этой концепцией сопоставить ничем не спровоцированное нападение зверолюдей и их осьминогов на хуторок? Не располагается же тот самый Плацдарм где-нибудь в погребе несчастного Толстяка?

«А, к черту! – в сердцах Роберт стукнул себя по колену. – Пробьемся назад, возьму коменданта или еще кого из начальства за горло, и пусть рассказывают, что утаили. Вернее всего, генерала. Он наш министр обороны, значит, он втихую и готовился к войне с тутошними дикарями. Выясню всю подноготную. А пока мы имеем явное нападение, ничем не спровоцированное. Каковое следует пресечь».

Роберт был истинный человек действия, воин божьей милостью, кшатрий, а не брахман. Чуждыми и далекими для него казались отвлеченные размышления и абстрактные политические доктрины. Даже будучи не просто свидетелем, но фактически жертвой сокрушительной власти Древних, он почитал их, а вместе с ними и все теории, касающиеся их деятельности, «официозом», в котором следует рыться только «политикам». Но он-то считал себя не политиком, а настоящим мужчиной. Идеологию он всегда презирал, как и ее служителей.

В новом мире он занял привычную нишу – служил колонии, молодому государству. Все и всяческие Древние, Плацдарм, «большая цель» оставались для него не только абстрактными, но и подсознательно враждебными.

Но раз уж есть реальный враг, угрожающий людям, которых он взялся защищать, он готов. Сейчас для Роберта была одна цель – защитить колонию землян, и один враг – собакоголовые нелюди, разъезжающие на электрических слизнях по болотам.

– Они идут! К оружию! – раздался голос часового.

И все завертелось по новой.

В ранних сумерках зверолюди подползли на опасно близкое расстояние и бросились вперед. На этот раз с ними не было слизней, а сами они не останавливались, чтобы метать свои весьма неэффективные стрелы. Бросились молча, с разных направлений, плотно сбитыми кучами, ощетинившись дубинками, копьями и коваными топорами. Они были уставшими не меньше, чем люди, стрелы у них также подошли к концу, но их все еще приходилось штук по пять-шесть на каждого колониста.

С первых же секунд дело дошло до рукопашной схватки.

Роберт поднялся навстречу стае, держа револьвер в левой руке и нож в правой. Дабы каждый патрон находил цель, он не стал стрелять, ринувшись на сближение с воющими от предвкушения драки нелюдями, хотя слева и справа от него гремели выстрелы и разрывы.

В пылу схватки он услышал, как смолкли последние выстрелы.

Значит, патроны кончились у всех.

Затем началась жестокая резня, где в ход пошли приклады, ножи, кулаки и зубы.

– И это все?

Отставник уже не в состоянии был удивляться.

Он только безнадежно оглядел жиденький отряд Робинзона, состоящий из раненых, нескольких молодящихся стариков, двух мужиковатых девиц и неимоверно серьезного подростка, волочащего могучий охотничий самострел.

– А чего ты, собственно, ждал? – огрызнулся Робинзон. – Остальные на южной стене, у пролома. У этих, по крайней мере, еще боеприпасы есть.

– Ага… – бесцветным голосом произнес Отставник, рассматривая самострел.

Рука его, перебитая палицей в суматошной ночной рукопашной у пролома, была аккуратно подвязана к шее цветастым платком. Левая нервно теребила ремень охотничьей винтовки.

Всем было известно, что патроны у него давно закончились, но седовласый гордец так и не расставался с любимицей.

Юнец спокойно выдержал взгляд главного охотника, а потом задрал подол самопальной кожаной куртки, показав внушительного вида кобуру.

– Ну, тогда пошли, да побыстрее. На сибирские дивизии битвы под Москвой вы никак не тянете.

– А на кого же мы тянем? – спросил раздраженный голос из хвоста маленькой колонны.

Отставник и ухом не повел:

– На инвалидную команду.

– Ну, ты не очень-то, не очень… – задыхаясь от одышки, прохрипел еле поспевающий за остальными воин, едва ли сильно младше самого Отставника.

Они обходили слабо курившуюся воронку – след одного из ночных ударов «дьявольского хоровода» неандерталов. Откуда, кстати, взялось название для зверолюдей, осадивших колонию, Робинзон не знал.

Говорили, породил его Тамплиер, когда Робертовы ребята приволокли на Золотой полуостров полумертвого пленного, который выл и лязгал клыками.

Неандерталами их и прозвали.

Словечко, за неимением другого более точного и столь же краткого, прижилось. Так же как и название для «артиллерии» зверолюдей. Огнеметные колонны болотных спрутов прозвали «осьминожьим огнем» со слов Вовки-Негоцианта.

Обойдя воронку, они увидели тент санитарной службы; одновременно ветер вместе с запахом гари принес до боли знакомый и изрядно подзабывшийся запах йода, спирта, какой-то химии.

Колонна обошла богадельню, однако все невольно задержали шаг, вглядываясь в раненых. Тут были те, кто пострадал от ночной атаки со стороны болота, когда вдруг из тумана к частоколу двинулись, кружась в нелепом танце, громоздкие тени, вспыхнули адскими огнями и ударили молнией в основание деревянной башни, ближней к саванне.

Конечно, тех, кого зацепил первый или последующие удары «осьминогов», уже было не отскрести от пылающих и ломающихся спичками бревен. Под тентом лежали или обожженные, или ушибленные случайными обломками. Больше всего же было пострадавших от стрел и дубин неандерталов, ринувшихся в еще не остывший пролом вслед за «артподготовкой».

Несмотря на ответственность момента, Робинзон улыбнулся, глядя на довольно дикую картину. Раненые лежали прямо на земле, у самого края тента, сквозь ткань которого проглядывал земной Красный Крест, нашитый сверху, для вражеской, надо полагать, авиации; была развернута бизонья шкура, куда санитары швыряли извлеченные из ран стрелы и дротики. На них тупо глядел один из отвоевавшихся, смутно знакомый Робинзону по совместным рыболовецким выходам на лиман. Нога его, видимо, перебитая в бедре, была в лубке, перехваченном жгутом из брезентовых ножен мачете. А над крайним раненым нависала, словно вампир из бредового алкогольного сновидения, целительница. Некогда белый, ее халат сейчас весь был забрызган кровью, а из-под него тускло блестели кольца вороненой кольчуги. Отстегнутый меч висел на сучке одной из опорных балок палатки, а вот деревянная кобура от архаичного маузера революционных матросов была привешена к широкому поясу здешней уже, грубой выделки. Громоздкая кобура все время мешалась, и целительница раздраженно сдвигала ее к бедру, ковыряясь в развороченной грудной клетке лежащего без сознания человека какими-то железячками. Резервный отряд она оглядела быстрым взглядом ничего не видящих глаз и вновь погрузилась в свою кровавую процедуру.

Робинзон подумал, что такой смеси реалий, пожалуй, на Земле не встретишь и в дурном фильме о катастрофах.

Сюда, на северную границу форта, уже не доносились столь отчетливо звуки боя, кипевшего у пролома. Их заменили удручающие стоны раненых. Наконец запах йода пропал, и Отставник остановился в виду частокола, за которым начиналась песчаная коса.

– Передохнем, однако.

Робинзон подошел и сел рядом с проводником, положив свою старую винтовку на колени.

– А что, у нас есть время ждать? – спросил он, нервно шаря в кармане куртки в поисках патрона. Их должно было оставаться еще пять или шесть, плюс тот, что в стволе. Однако прощупывались всего три.

– Ну, во-первых, должен подойти «Ктулху» по заливу. Да еще Сергей обещал, если у пролома управятся, прислать по лиману несколько лодок. Так что пойдем по косе, как на параде, прикрытые с флангов силами вэмээф.

– А если не придут? – Робинзон наконец нащупал недостающий боезапас за подкладкой и теперь с завистью следил за Отставником, который доставал из-за пазухи розовое, идеально круглое яйцо игуаны. Его генеральша, баба удивительно хозяйственная, завела что-то вроде фермы или своеобразного курятника, снабжая население форта этими сытными и питательными деликатесами. Сейчас ферма была захвачена неандерталами, подступившими с юга к самой опорной стене, о чем, правда, Робинзон расспрашивать не решился.

– Как так – не придут? Придут, Флинт уже радировал, дескать, берет на борт боезапас, выгружает раненых и выходит. Так что дредноут наш точно будет. Вот насчет лодок – верно, это-то как раз сомнительно. Нет у Сергея больше людей, раз даже в атаку по косе он только вас прислал. А ну-ка, подержи яичко.

Робинзон взял большое, с теннисный мяч, яйцо, поставил его на камень, а Отставник пилкой своего охотничьего ножа стал аккуратно срезать макушку.

– Боезапас у штаба еще остался, надо полагать, – пробормотал Робинзон, гулко сглатывая слюну, когда показалась дрожащая оранжевая мякоть. Отставник осторожно принял яйцо, сорвал травинку пожестче и принялся взбалтывать лакомство.

– Полагать не надо. На это надеяться надо. Уж сколько патронов и прочего сегодня к полудню пожгли – как под Сталинградом. Тут уж, пока с перепугу-то оправились да про экономию вспомнили, почитай, почти все и улетело.

Вряд ли дела обстояли так страшно, как говорил сварливый и, как выяснилось, прижимистый дед-ветеран. Пока содержимое бледно-розовой скорлупы исчезало в его пасти, Робинзон вспоминал все происшедшее с ним, стараясь сопоставить увиденное с тем, что он слышал от других.

Со дня Робертовой эпопеи прошел месяц. Штабные то и дело радировали в городки-«спутники» или же заезжали самолично, требуя прекратить охотничьи и рыбачьи экспедиции. Генерал вместе с «удельными князьками» просиживал ночи и дни в главном военном гроте Золотого полуострова, где, по слухам, имелся роскошный макет окружающей местности, рельефный, сделанный из глины, торфа, камней и фигурных деревяшек, на котором, говорят, была обозначена едва ли не каждая палатка или землянка. Имеющийся в распоряжении штаба дружины авиаконструктор, за неимением более достойного объекта приложения сил, изготовил небольшого «Ктулху», который плавал в самой натуральной соленой воде игрушечного залива, причем Флинт, изваянный из крашеной глины, стоял на носу и указывал куда-то вдаль ленинским монументальным жестом. На этом макете отрабатывались возможные варианты защиты поселения от атаки.

В том, что атака, более серьезная, чем полуразбойничий наскок на хуторки, вскоре воспоследует, не сомневался никто. Штабисты отмалчивались, балансируя на грани открытого бунта «удельных князьков», однако все, а в особенности Робинзон, были уверены, что правители колонии имеют о происходящем вполне достоверную информацию из рук самих Древних.

Готовился и Богдан Савельевич. Его люди вернули назад в поселок почти всех «раскольников». Правда, перед лицом реальной и нешуточной внешней угрозы они стали гораздо податливее, чем полгода назад; кроме того, неожиданно суровая зима тоже поубавила у них спеси. Так что ударные силы штаба – отряд Роберта, «морские волки» и люди «охранки» были теперь вооружены и экипированы гораздо обильнее, за счет реквизированного добра. Кроме того, «китайцам» было вежливо приказано разбиться на десятки – разумеется, только мужчинам – и «приписаться» к личным дружинам «удельных князьков». Со скрипом и неохотой, однако без ожидаемой бучи колония была отмобилизована.

Накануне нападения у всех на душе было удивительно тяжко. Пройдет месяц, и соответствующие аналитические подразделения штаба констатируют совпадение одного и того же сна у нескольких сотен колонистов. Сюжет его, со множеством расхождений по мелким и второстепенным деталям, был таков. Клубящийся хаос, живой вакуум, зеленое мельтешение Пустоты, в которую падает огненный болид… Все сновидцы чувствовали себя этим сверкающим метеором, рухнувшим в волны первозданного Ничто. Новый мир, первобытный, кишащий, но вместе с тем и какой-то незавершенный, получает наполнение. Далее следовал целый калейдоскоп видений и воспоминаний, связанных с первыми месяцами созидания колонии. И далее ощущение, переполнившее всех, видевших этот сон, и вытолкнувшее измученных людей в объятия реальности, – огромный гигант, ассоциирующийся с окружающим растревоженным миром, зашевелился и стал подниматься, отряхиваясь и распрямляясь…

– И теперь эта гигантская пружина разжимается… – голос Отставника долетел до сознания Робинзона словно бы из далекого космоса.

– Что-что? О чем это вы… – заполошно пробормотал он, вырываясь из сонной дремы и растерянно глядя на растерянное лицо старика, на губах которого серебрилась еще пленочка игуаньего белка.

– Ну ты даешь, право слово. – Отставник вытер губы и причмокнул. – Это с голодухи. С голодухи – оно бывает. Поди, не жрал с самого утра?

– Нет вообще-то, – пробормотал Робинзон, непроизвольно сглатывая слюну. Чтобы прийти в себя от нахлынувшей дурноты, он стал зубами отвинчивать пробку фляги, жадно припал к воде. Отставник хитровато и очень по-стариковски ухмыльнулся:

– Так ты бы сказал, я тебе яичка-то оставил бы хлебнуть.

– М-м… – промычал Робинзон, зачем-то отрицательно тряся головой и думая про себя: «Дедок-то – классический вампир, чтоб ему пусто было».

– А что так? Или боишься, что и в этом мире сальмонеллез не дремлет? Зря. Я думаю, тут яички можно трескать безо всякой опаски. Нет тут сальмонеллеза.

«Точно вампир». Подумал, как диагноз поставил.

– Что там вы говорили про пружину? – спросил Робинзон, со злостью завинчивая пробку, словно бы стараясь намотать на резьбу все свое голодное раздражение. Дед спокойно дождался, пока крышка будет завинчена, и лениво протянул:

– Дай старику водицы-то. Спозаранку в горле одна пороховая гарь. Ага, спасибо. О чем это я? Да и сам не знаю, ей-богу. Просто есть такое ощущение. Ты молодой, тебе не понять. Растревожили мы некий улей, который и тревожить-то не следовало бы, если подумавши. Как бы сказать, чтобы складно вышло? Вроде как…

– Вроде как, если есть у нас пустой стакан, скажем – из-под самогона… – прошамкал, подсаживаясь рядом, еще один старичок, в немыслимо истрепанной земной одежде, но с аккуратненьким блестящим карабином Симонова на ремне. – Подвиньтесь-ка, дай и мне, молодой человек, водички.

Робинзон что-то прошипел, протягивая флягу незваному собеседнику, и все раздражение из него вместе с этим шипом вышло, как из проколотого мяча. Глядя, как последние глоткй исчезают в тощем горле, по которому прыгал костлявый кадык, весь в черных редких щетинках, словно бы обгорелые перья опаляемой на огне птицы, Робинзон только тихо рассмеялся. Отставник строго на него посмотрел, будто бы молодой человек допустил невесть какую скандальную бестактность.

Новый собеседник меж тем напился, утер бескровные губы тощей куриной ладонью и продолжил: с таким пафосом, словно бы все вокруг изнывали от ожидания:

– Стакан. Из-под самогону. Пустой, значится. Вот мы его залили до краев…

– И-и – жах! – Отставник сделал такой вид, словно бы действительно бахнул стопарик.

– Э нет, дурья твоя башка, ни шиша не жах.

Отставник скорчил по-детски обиженную и удивленную одновременно мину, будто бы опять оказался оскорблен в лучших чувствах, а его дружок продолжал, обращаясь к Робинзону:

– А нам вот надо еще самогона налить. Ну надо – и все. Вот мы льем, льем, льем… – И тут он вскочил и уставил на опешившего Робинзона кривой тощий палец, да так резко, что у того едва дыхание не сперло. – И что тогда?

– Да ничего! – словно бы отбиваясь от неожиданно наскочившей собаки, выплюнул Робинзон, моргая тем глазом, в который, казалось, метил скрюченный перст старца.

– Как так? – Старец хлопнул себя по худым ляжкам и глянул на Робинзона, словно на законченного безумца.

– Выливаться будет, вот что, – снисходительно слащавым тоном школьного учителя произнес Отставник, показывая кистью здоровой руки нечто вроде спирали. – Я про это и говорил, только без стакана. Реакция, понимаешь, опоры.

В голове Робинзона откуда-то сама собой всплыла пылающая по краям букв печатная фраза: «ДʼАртаньян почувствовал, что тупеет».

– Именно так. Растревожили улей, бухнулись в этот мир, словно сквозь крышу курятника, и теперь вокруг будут пух да перья лететь.

– Дело не в том, как именно мы бухнулись, а в том, что вообще нельзя влезть в чужой мир со стороны, ибо любой мир сам для себя – полный. И все через край течет.

– Что – все?

– Мы и течем.

Старики яростно заспорили. С ужасом взиравший на них молодой человек понял, что для них сейчас не существовало ни тысяч и тысяч неандерталов, штурмующих укрепленные окраины поселения, ни предстоящей самоубийственной атаки на север от форта по песчаной косе, ни самого его, Робинзона.

– Верно говорят, у стариков в новом мире крыша едет, – произнес неизвестно откуда появившийся юноша.

Робинзон на него нехорошо покосился – мало ему было двух ветеранов войны и труда, изображающих из себя даосов, но чтобы еще от молодежи терпеть болтовню…

– Тебе чего?

Парень долго-долго посмотрел в глаза Робинзона, и тому отчего-то стало неловко. «Черт знает, что сегодня со мной. Или со всеми», – зло подумал он. Подросток, казалось, видел все его душевные терзания как на ладони. Молодое и задорное лицо его разгладилось, и стало видно, что этот парень слегка нервничает перед атакой. Но именно нервничает, а не боится.

– А мне вот кажется – справимся мы с этими неандерталами, и такая наступит житуха, только держись.

Робинзон хмыкнул, но ничего говорить не стал. У него было свое мнение по этому вопросу, однако слишком многое еще предстояло выяснить. И дожить до того времени, кстати, тоже.

– Ас чего это ты так думаешь? – спросил он, морщась, когда на башенке застрочил пулемет, бивший куда-то на север.

Парень же словно бы и не слышал сухого пулеметного лая. Он картинно оперся на свой самострел и задумался. Только он набрал побольше воздуха, чтобы изречь нечто, без сомнения, напыщенное, как заметил, что оба старца смотрят на него, и смешался, забормотал, шаря глазами вокруг, словно нашкодивший школьник.

– Ну… это… вначале на нас как бы природа ополчилась. Но мы ее того, приструнили как бы. Ну не всю, ясное дело, а самую агрессивную природу… змееголовов там, всяких драконов океанических… теперь вот – неандерталы. Они как хозяева здешние, что ли. Пришли за место драться. Вот прогоним их или, там, перебьем, и тогда – все…

– Что – все? – тупо спросил Робинзон.

Юнца словно прорвало:

– Нет, ну ты точно, как говорят, на своем острове умом повредился, уж не обижайся. Заживем, вот что. Больше нам никто не указ.

– Вот она, вот – молодежь, разъедрить твою малину! – воскликнул второй старик и вскинулся, ударившись локтем об приклад карабина. Его, однако, прервала одна из шедших с отрядом женщин. Только сейчас Робинзон заметил, что еще несколько человек столпились вкруг них.

– Совсем ты сдурел, старый. Малец сейчас с тобой вместе в атаку пойдет, а ты его малину собрался разъедрять.

– Молчи, – фальцетом взвизгнул старик. – Молчи, когда джигит с джигитом…

– Дурилка старый, – укоризненно сказала женщина и потащила юношу за рукав. – Пойдем с нами, Рыжик, хоть поешь.

– Заботливая, тоже мне, – пробурчал старик. – Попадет мальцу в брюхо стрела, будет перитонит. Его даже целительница не выходит.

Женщина сверкнула на него глазами, злобно, словно бы говорливый старик мог и впрямь накаркать ранение в живот, и вздохнула:

– Хоть ягод съешь, вон у Дашки с собой.

– Бабы, они всегда о своем.

Парень тряхнул своей огненной шевелюрой и нервно выдрал руку у женщины. Та еще раз покачала головой, но отстала. Меж тем старик, обращаясь уже только к Отставнику, разорялся:

– А о чем он говорил, о чем говорил! Вот как у них все по полочкам расставлено – природа отдельно, местные жители – отдельно. Усмирил одно, отстрелял другое – и в дамках!

Отставник одобрительно кивал и сделал рукой опять все тот же нелепый жест, словно бы ввинчивал ее в пространство, когда говорил о «реакции опоры».

– Нам, чтобы в этом всем, – второй старик отложил карабин Симонова и воздел руки, как бы пытаясь объять вселенную, – существовать, надо во что-то втиснуться, что-то вытеснить, уплотнить. А оно… оно – не хочет.

– Как твой стакан? – подсказал Робинзон, который от треволнений и голода стал находить в этой ахинее какую-то дремучую домотканую правду.

– Да-да. Ты льешь, а оно все выливается. Больше, чем надо, в пустой стакан уже не влезет.

– Это точно! – тоном знатока подтвердил один из охотников.

– Чтобы еще влить, надо что? – спросил мыслитель, поворачиваясь к Робинзону и вновь воздевая перст.

– Отлить немного, – нашелся тот, вновь моргая одним глазом.

– И-и – жах! – сказал Отставник, сопровождая сказанное соответствующей жестикуляцией. Растерянно Робинзон попытался нащупать фляжку у себя на боку и, не обнаружив ее, стал шарить глазами вокруг. Старик-философ, который все это время держал ее, пустую, в руке, резко протянул флягу Робинзону:

– На, держи.

Робинзон начал было крепить пустую емкость к поясу, когда в идиотскую дискуссию вмешалась вторая женщина, верно – та самая Дашка, с ягодами:

– Нет, ну вы их послушайте! До чего договорились – это значит, чтобы зажилось нам здесь нормально, надо некоторых из нас «отлить»? Так, что ли?

Мыслитель, кажется, сам задумался о своих словах, зачесал в затылке. Отставник же крякнул:

– Это ты и впрямь загнул. Не может такого быть, чтобы мы, для того чтобы нас тутошняя земля приняла, должны… должны…

– Проредиться! – жестко сказала Дашка. – Ну уж нет! На, поешь пока. – С этими словами она сунула опешившему Робинзону аккуратную плетеную корзинку с крупными, незнакомых цветов и непривычной формы ягодами и, поправив на груди «калаш», пошла на дедка. Тот сразу же забормотал:

– Нет. Тут дело какое – чтобы еще, значится, нам долить, надо как бы уплотниться, форму, что ли, поменять, тогда нас тутошняя земля и примет…

– Уплотняйся сам, старая шпала. А ты? – Она уперла руки в боки и посмотрела на Отставника так, что тот съежился. Под ее яростным взором вся его выправка истаяла, как дым. – Вечно вы, мужики, все через стаканы видите. Физики, блин, прости господи. Реакция опоры! – Она дико, оперно рассмеялась: – Говно бывает разное: жидкое, твердое и газообразное!

При последнем утверждении, произнесенном с интонациями инквизитора, пришпиливающего старого ведьмака к позорному столбу последним аргументом, Робинзон поперхнулся вяжущей на вкус сочной ягодой и закашлялся. Все вокруг, – а тут уже собрался маленький отряд – смотрели теперь на него, словно бы он откашливался перед важным выступлением. На вышке вновь коротко пролаял пулемет, как бы стараясь напомнить всем внизу о существовании войны. Чувствуя, что входит в тот же раж, что и предыдущие ораторы, Робинзон сунул корзинку юноше:

– На, Рыжик, поешь ягодок.

В нем заговорило давно забытое русское чувство – охваченность коллективным разговором-действом, суть коего туманна самим его участникам, и услыхав который, любой житель западной страны или эмигрант, потерявший связь с почвой, тут же бы сошел с ума, в тщетном позыве постичь постоянно ускользающий, зыбкий предмет дискуссии. Темная стихия, косматая и безликая, говорящая устами многих, но не имеющая конкретного носителя и даже имени, заворочалась в нем и выплеснулась наружу:

– А вот Древние Хозяева? Они как, по-вашему, – жидкие, твердые или, наоборот, газообразные? Снаружи стакана, внутри или сам стакан? Неандерталы – это от них, или мы под Древними ходим, а они – тутошние, среда, так сказать?

Раздалось слитное покашливание, чмоканье губ. Кто-то зачесался и вздохнул. Робинзон перевел дух.

– Я так понимаю, – солидно прочистив горло, сказал Отставник, – неандерталы – они того… Среда… С чем-то подобным мы не могли не столкнуться. Реакция опоры. Есть же в этом мире хозяин. А что до Древних Хозяев… Нет их, и все тут.

– Как так? – обалдел Робинзон. – А кто же нас сюда закинул, кто с нами до отправки говорил?

– А никто. Судьба. Природа. Не та – книжная, про которую Рыжик тут болтал, а природа вещей.

Рыжик рванулся было что-то сказать, но только промычал что-то нечленораздельное, пуская из набитого рта фруктовые цветные пузыри. Робинзон же захлопал глазами:

– Как это… Ты… вы – вы все же «Легенду» читали. Читали?

– Ну – читали, – отозвались чуть погодя два-три голоса в толпе, но без особого энтузиазма.

– Ну? – тупо спросил Робинзон, вытаскивая из кармана последнюю горсть патронов и катая их по ладони.

– А баранки гну. Брехня все.

– Да и Вовка – враль известный.

– И – спекулянт!

Робинзон переводил дикий взгляд с одного человека на другого, в немом изумлении разевая и закрывая рот.

– Мы под штабом ходим, если ты об этом, о власти, – подумав, добавил Отставник. – А не под какими-то там Древними из «Легенды» какого-то Владимира.

– Точно, – дополнил его бородатый охотник. – Да и штаб тот нам нынче не больно-то указ. У нас свое начальство есть. Сергей.

– А те… ну которые сюда заманивали, которые базу, в конце концов, сюда перенесли, они что? Тоже «судьба»? Тоже «природа вещей»? – Рыжик наконец прожевал свои ягоды. Но это он зря встрял. Тут же на него накинулись двое:

– Уж кому-кому, так не тебе, Рыжик, про судьбу говорить. Или не ты у Богдана в «охранке» первым был? Вот тебе и судьба. Судьбу люди делают, даже такие бестолковые, как ты, Рыжик. Да и зря вы ему ягоды даете, пожрет все. А потом – все, перитонит. Поди из «беспеки» за обжорство выперли, а, Рыжик?

– Это кого? Это меня? За обжорство!

Разъяренный паренек прислонил свой устрашающий самострел к камню и двинулся на обидчиков, но ему тут же кто-то повесился на плечи, а потом надавали подзатыльников. Робинзону показалось, что тут руку приложили воинственные женщины, незадолго до того пекшиеся о сытости этого самого Рыжика.

Он все никак не мог отделаться от ощущения, что разговаривает не с людьми, а с какими-то потусторонними тенями, у которых свой язык и свое понимание мира вокруг. Так он и стоял, пытаясь разобраться в хитросплетениях, в общем-то, родного языка.

«Что это за люди? Сказать, что им неинтересно, «что» да «почему», будет неверно. Но как они думают, какими словами! О чем? И к каким диким выводам приходят – уму непостижимо!» – лихорадочно думал он.

Робинзон долгое время находился в шоке от того, что его разоблачение не дало ровно никаких результатов.

С удивительным спокойствием отнеслись «бароны» к известию о том, что власть в колонии была создана еще на Земле и все роли оказались расписаны заранее. Совершенно равнодушно к этому факту отнеслись и простые люди.

Сенсационный, на его взгляд, рассказ штабистов, занесенный Володей на бумагу, стал неким анекдотом, о котором и говорить-то неприлично. Оказывается, можно вот так вот, запросто, вырвать с корнем из России несколько тысяч человек, зашвырнуть их на далекую планету и совершенно ничего им не сообщить о цели и смысле творимого. Все люди, которых он видел вокруг, продолжали существовать точно так же размеренно и спокойно, как и у себя дома.

И никого абсолютно не трогала инфернальная бездна, поглотившая их.

Мало того, они так же спокойно воспринимали и окружающих их динозавров, псоголовых неандерталов, штурмующих колонию, и прочие несуразности. Обо всем этом они могли поговорить, но именно тогда, когда нечего было делать. Например, на привале перед боем. А в другое время у них находились более существенные темы для обсуждения. Например, вопрос об игуанах-несушках или о ценах на настоящие, земные расчески из пластмассы.

Он почувствовал руку на плече.

Это был Отставник.

Он улыбался, а все остальные вокруг зашевелились, что-то оживленно обсуждая. Кажется, подходил дредноут, но теперь для Робинзона и неандерталы, и война отодвинулись на периферию внимания.

– Что растерялся-то, сынок? В таком виде в бой нельзя. В таком виде только водку жрать можно, а водки нет.

Робинзону на миг стало дурно, потом – весело. Он глупо хихикнул. Ему почудилось, что он окружен толпой восточных мудрецов, говорящих обо всем сразу, что в каждой простой фразе их заключена масса бодхисаттвических истин, имеется двойное и тройное дно.

– Отставник, ты тоже… как они думаешь? – пролепетал окончательно сбитый с толку Робинзон. Старик приподнял удивленно брови, но ясно было, что его удивление не относится к тому обстоятельству, что молодой человек вдруг перешел на «ты».

– А что тебя смущает?

– Все. Я ничего не понял, а я так не люблю. Как будто все вокруг что-то такое знают, что-то такое важное понимают, а я – дурак дураком.

Глаза Отставника светились совсем не старческим задором – в глубине двух синих озер скакали искорки смешинок.

– Не любишь, значит. А хочется – чтобы все вокруг в дерьме, и один ты – д’Артаньян?

Робинзон вздрогнул при упоминании французского дворянина, словно бы в его бредовый сон вклинился обрывок еще более сумасшедшей реальности. Он не нашелся, что ответить. Отставник сам за него продолжил:

– Про Древних? А что тут голову ломать – нет их, и баста. Что-то такое есть, конечно, но это, знаешь, как шапкой море черпать. Судьба – и баста. Так оно проще. А мы под штабом ходим. А штабные – у них, как и у нас с тобой, по две руки, по две ноги, и все прочее хозяйство имеется.

– Ну ладно, но те существа, что нас сюда тащили, их-то все видели… В «Легенде» они называются Звездными Гончими.

– А шут его знает. Может – бесы. Скорее всего и наверное – бесы. И оставь ты их в покое, дались они тебе!

– Бесы, – безнадежно повторил Робинзон.

«Просто непостижимо. Или я на своем острове окончательно и бесповоротно умом тронулся, или…»

– Ты прямо как неродной, – сказал Отставник, направляясь к уже готовому к выступлению отряду.

И тут Робинзона прорвало, прорвало по-злобному:

– А я и есть неродной. Нерусский. Немец, хоть и поволжский.

Отставник повернулся и посмотрел на него – Робинзону показалось – как-то снисходительно и ласково. Потом похлопал молодого человека по плечу:

– Это ничего. Не бери в голову.

– У нас и цыган есть, – добавил выскочивший откуда-то сбоку Рыжик. Но Робинзон уже сам себе удивлялся. Тоже мне – немец. Ни в фатерлянде он никогда не был, ни по-германски не говорил, как и его предки со времен чуть ли не Екатерины Великой…

Однако остался в душе какой-то осадок от разговора. Даже более мутный осадок, чем после его фиаско с разоблачением «узурпации власти». Говорить с уймой народу о теме – актуальней некуда, и не понять совершенно, как думает каждый из говоривших… Да, впору пришлось бы объяснение, что говорил иностранец с аборигенами, периодически упираясь в языковой барьер.

«Да полно, разве не было такого раньше? – спросил себя Робинзон, двигаясь вместе со всеми в колонне вдоль частокола. – Просто раньше не было особых причин продолжать разговор после того, как проявилось малейшее непонимание. Теперь же – все мы в одной упряжке».

Над их головами изредка хлопали одиночные выстрелы, редкие и словно бы выпущенные рукой скупердяя. Трудно определить – то ли здесь уже наступил полный кризис боеприпасов, то ли поблизости от северной части частокола на косе не было и сколь-нибудь значительных сил неандерталов. Скорее всего, верным было второе предположение – после неудачи ночного наскока со стороны юга неандерталы устроили к полудню грандиозное наступление через лиман, продолжая одновременно штурмовать с огромными потерями Трущобы и Сергеев форт. Однако основная сила переправившихся обрушилась на север, двигаясь по никем не обороняемой косе, выходя во фланг поселению Юргена. Там сейчас кипела нешуточная схватка. Шутка ли – прорвись они там, и открывался сразу незащищенный Маленький Китай и дорога дальше, в самое сердце колонии – к опорной базе и Золотому полуострову. Их отряд должен был идти на помощь Трущобам и резервным силам штаба, брошенным для ликвидации прорыва.

Робинзон же все терзался своим непониманием того, что же подразумевают колонисты под Древними и как к ним относятся, – неужели и впрямь считают их сказкой, выдуманной Вовкой на досуге? Не может такого быть. Однако…

– Слушай, мужик, – тихо обратился Робинзон к охотнику, шедшему впереди.

Тот обернулся:

– Ну, чего тебе? Если патронов – так нет у меня, да и берданки у нас разные. Гранату не дам, сразу говорю.

– Да нет, я не о том. О чем вы там говорили?..

– Где там?

– Ну, на привале.

– А… да вообще. За жисть. Чудной ты. Или мандраж перед боем?

Робинзон отстал. Вот так-то. За жисть… И он – тевтонское отродье, одичавшее на одиноком острове посреди чужого океана, видимо, ничего в этой «жисти» не понимал.

Меж тем они вышли в распахнутые ворота, держа пальцы на спусковых крючках. Ни одного живого врага. Одни мертвые. Слева темнела синяя громада волнующегося залива, справа голубел лиман. Обычный предвечерний туман висел над косой метрах в трех, но как он ни поглощал звуки – все же слышались выстрелы и крики неандерталов с той стороны, где должны были быть Трущобы.

– Нет еще Флинта, чтоб его!.. Развернуться цепью, от воды до воды. Друг друга не терять. Патроны жечь – по усмотрению, с головой. Вперед никому не вырываться. Два свистка – стой, один – вперед.

Отставник отдал свои нехитрые распоряжения и тут же двинулся вдоль жиденькой цепи влево, чтобы следить, не плывет ли клятый флагман. Люди быстро потеряли друг друга из виду в переплетении песчаных горок, выветренных глыб песчаника и жестких кустов.

Робинзон шел по неясной, то и дело пропадающей тропинке.

Два или три раза слева и справа от него слышались одиночные выстрелы, следовали свистки.

Цепь останавливалась, выравнивалась, снова ползла вперед.

Пока что им попадались только раненые неандерталы, уцелевшие после атаки через лиман.

Впереди показалось место побоища – видно было, как кружатся над мертвечиной птицы и три-четыре мелких змееголова…

Пульсирующая вокруг и внутри него боль постепенно истончалась, красная муть порозовела, постепенно прореживаясь, и сквозь нее Димон различил искривленное приземистое деревце, возле которого упал.

Он рывком приподнял голову и обвел окружающую действительность мутным взглядом.

Багровый ад отступил.

Теперь ему отчетливо стала видна вода лимана, темная полоска джунглей дальнего берега и дерево. На нижней, давно высохшей ветви расположился змееголов. Тварь вальяжно сложила перепончатые крылья, глаза были прикрыты радужной пленкой, которая часто пульсировала. Где-то над головой раздавались хриплые птичьи крики, хлопанье крыльев, но все это с трудом пробивалось сквозь густую пальбу, несущуюся со стороны Трущоб.

Димон поглядел на свою онемевшую руку, конвульсивно стиснувшую автомат без магазина.

Рука показалась какой-то чужой, неуместной и непривычно беспокоящей. С трудом удалось подчинить ее своей воле и заставить разжать пальцы. Косясь на беспокойно мечущиеся над головой силуэты, Димон нащупал пистолет, прополз еще немного и сел, прислонившись к соседнему, незанятому деревцу.

Теперь можно было осмотреться получше.

Вся видимая ему часть прибрежного пляжа была усеяна мертвыми или же мучительно умирающими неандерталами. Разглядывая их изуродованные тела, еще недавно излучавшие звериную мощь и какую-то особую омерзительную грацию, Димон испытал удовлетворение. Этим чувством он как бы мстил за тот липкий страх, охвативший его с раннего утра, когда началась атака на поселок.

Он находился на одной из сторожевых башенок восточной стены Трущоб по делам ведомства Богдана Савельевича, сейчас уже было не вспомнить, каким именно.

Вся реальность до начала бойни как-то обмельчала и отступила на второй план. Безумие началось сразу же, как примчавшиеся со стороны болота пикеты подняли тревогу.

Болото, казавшееся с высоты тонущей в предрассветных сумерках башни далеким темным месивом, колыхающимся и дышащим, было то самое, которое во время отправки миновала колонна Сергея, найдя узкую тропку сквозь папоротниковый лес вдоль моря.

Угроза, о которой вот уже месяц твердили штабисты и о которой так красочно распинались те, кто выжил в отряде Роберта, ползла оттуда.

Стоявший рядом Юрген что-то хрипло орал в рацию: подобную же картину наблюдали и на южной оконечности лимана, у Сергея, и это было плохо. Очень плохо. Вся фортификация и расположение тяжелого оружия с опорной базы были рассчитаны на воздушное прикрытие или же лобовую атаку с воды или суши. Неандерталы же благодаря вездеходности своих «кальмаров» двинулись со стороны болот.

В этот раз они были уже учены. Не переступая незримую черту, по которой, согласно боевому расписанию, пролегал рубеж огня стрелкового оружия, они неторопливо разворачивались. Разумеется, и Сергей, и Юрген начали маневр тяжелого вооружения, но он явно запаздывал. Глухо матерясь, хозяин Трущоб наблюдал, как неуязвимые для автоматного огня и снайперских винтовок наплывают на твердую почву знакомые по рассказу Роберта студнеобразные колоссы, выстраиваясь в зловещие кольца и полукружья. Было их сотни полторы, не меньше, этих «болотных вездеходов». Пара-тройка тяжелых пулеметов и минометов, вероятно, не позволила бы им столь вольготно расположиться и спокойно наливаться зловещими огнями. Однако первый удар они успели нанести раньше, чем подоспели резервы.

Полтора десятка грозовых туч странной конфигурации изрыгнули молнии почти одновременно, и многие безумцы, что, вопреки инструкциям, продолжали пялиться на это диво, лишились зрения. Страшной силы удары потрясли частокол. Основные ворота были разнесены в щепы, ближняя к болоту часть стены едва выстояла, заколыхавшись, проседая внутрь ставшей вдруг зыбкой почвы. Заостренные кверху бревна пылали гнилушками, вдоль участка длиной в пару сотен метров пробежали языки холодного зеленого огня. Особых жертв, правда, не было, однако демонстрация мощи сказалась, без сомнения, деморализующе.

Сразу вслед залпу из болотной дымки двинулись завывающие неандерталы. Эти оказались куда опаснее описанных Робертом. Все они были вооружены луками, которыми пользовались весьма эффективно.

Их бесчисленные отряды враз покрыли всю вырубку от северного берега лимана до океана. Первые мгновения казалось, что автоматно-оружейный огонь не приносит им ни малейшего вреда – темный вал катился и катился к стенам. Димону мерещилось, что болото будет исторгать их, волна за волной, бесконечно и равномерно.

Стреляли все, кто был на стенах и в башнях, много и остервенело. Стрелял со всеми и Димон. Патронов у него было вволю – с тех пор как Сергей вывел свою группу к базе, ему не пришлось сделать и десятка выстрелов. Ни на охоте, ни в саваннах и болотных рейдах он не участвовал. Так что остановился только тогда, когда бросил вниз третий по счету пустой магазин. Причем остановился не сам. Из дикого ража, своего рода гибельного восторга, его вывел Юрген, что-то яростно орущий в самое ухо. С трудом Димон понял, что от него требовалось. Он слез со стены, все косясь на накатывающие волны неандерталов, которые уже посылали пока еще безопасные на излете стрелы, и бросился к холмам. В возникшей кутерьме ему не сразу удалось найти восьмерых дружинников, осатанело волочащих два пулемета и показавшийся Димону игрушечным юаровский миномет, более напоминавший нелепый великанский револьвер.

Он вывел огневую группу на приземистый бастион, расположенный на лысой вершине меловой скалы. Они едва успели – неандерталы уже ломились через остывающие бревна на пораженном «осьминожьим огнем» участке. Пулеметы, кромсая тела, воздвигли в этом месте темный шевелящийся вал. Затем захлопал миномет, посылая свой смертельный осколочный груз через стену. Было ясно, что сейчас им при всем желании не промахнуться. Шестиствольный залп, затем еще один…

Запомнился рябой минометчик, с каплями пота на покрытом гарью лице, указывающий на командирскую башенку, откуда маленькая фигурка Юргена яростно махала флажками.

– Неужели – отогнали? – послышался вопрос хромого пулеметчика.

Первую волну отбили. Когда она откатилась, защитников поразило обилие тел, устилающих вырубку. Хотя у Юргена сложилось ощущение, что цель дикой атаки была чисто психологическая. Демонстрация удельного веса, как он выразился. Под прикрытием самоубийственного наступления «болотные кальмары» подползли ближе и вновь закрутили свой «дьявольский хоровод» спрутов.

На этот раз вольготно целиться им не дали. Миномет, хвала Древним, был хоть и маломощным, по меркам земной войны, однако весьма скорострельным. Кроме того, Юргенова дружина пришла в себя, и несколько спаянных групп, перестав без толку жечь драгоценные патроны, открыли залповый огонь винтовочными гранатами. Из «осьминогов» удалось выбить и опрокинуть семь или восемь до того, как извергающие молнии тучи вновь плюнули зеленым пламенем. Дистанция, однако, была уже не той, что раньше, и опорная стена оказалась разнесена в пылающие щепы сразу в трех местах.

Кто знает, удалось бы остановить второй вал монструозной «пехоты», если бы не своевременная помощь генерала. Со стороны Китайского Квартала навстречу беженцам из Трущоб подошли десятки «китайского» ополчения. Под прикрытием их бестолкового, но плотного огня дружина смогла без больших потерь оставить первую стену и увезти тяжелое вооружение.

На линии первых холмов и землянок колонисты исхлестали очередями сунувшуюся было волну неандерталов, загнав ее назад, к искореженной стене. Среди людей черной птицей метался Юрген, грозясь расстреливать тех олухов, кто вздумает палить очередями или метать гранаты без приказа. Постепенно наступил день. Стена догорала, неандерталы голосили, пока не переступая указанной Юргеном черты прицельного огня.

Пришло сообщение от Сергея. В стене его форта был пролом, «осьминогов» им удалось разбить и отогнать назад, в болото, однако там тоже было жарко, а до Золотого полуострова ох как далеко. В Змеиных Языках у Евгения пока все было спокойно, и он готовился оказать помощь Сергею.

Наконец, в дело вступил адмирал. Крейсер вышел из горловины пролива в открытый океан и двигался вдоль Трущоб. Пожалуй, таких аплодисментов Флинт еще не срывал. С правого фланга, по лиману, двигался моторный плотик, и его пулемет уже вступил в дело, кинжальным огнем прошивая сгрудившихся за стеной неандерталов.

Прибыл комендант, натурально, на белом коне. Кажется, именно в этот момент последовал еще один удар «осьминогов». Слизняки-громовержцы, как доложил Флинт, по ошибке далеко отошли от болота, так что удар оказался не особо эффективным. Но из-за скученности жертвы были. Одна из молний разнесла землянку, похоронив целое семейство в пылающих зеленым обломках. Комендант озверел, и Юргену вместе с генералом едва удалось его отговорить от контратаки.

– Зачем нам лезть под их стрелы? Пусть сами прут. Кроме того, первая стена нам совершенно не нужна – она под ударами «осьминожьего огня»! – орал генерал, прижимая к кровоточащей щеке какую-то негигиенично выглядевшую тряпицу.

– Они сейчас как раз в огневом мешке! – вторил ему Юрген, глаза которого светились демоническими огнями, словно у бога войны какой-нибудь архаичной земной народности. – С корабля и лодок мы насквозь простреливаем пулеметами их вытянутую поперек перешейка орду. «Слизняки» на время выключены из игры!

Уговорили… Флинт и команда плотика подплыли и встали вне досягаемости стрел, а затем принялись гвоздить шевелящийся улей. Заквакали минометы, бившие в самую гущу и с суши, и с воды.

– Бегут, бегут! – радостно вопил по рации капитан корабля.

Богдан Савельевич и Гриня, под прикрытием паники среди неандерталов, бросились к стене, вышли в поле и с нескольких десятков метров винтовочными гранатами завалили по слизню. Вернулся Богдан один, подволакивая перебитую ногу, а Гриня остался там. Тело его, истыканное стрелами, удалось утащить к своим только после того, как «осьминоги» свернулись и уползли на болото. Их последний залп был направлен в лиман, и командир плотика не успел сманеврировать, когда вода вокруг закипела и пошла радужными пузырями. Когда пар осел, колонисты поняли, что плот более не существует, а вместе с ним пропал бесценный мотор, пулемет и четверо дружинников.

Короткими перебежками люди вышли к изгороди, с остервенением добивая раненых неандерталов. Тут были зверолюди самых разных мастей – низенькие крепыши с обезьяньими головами; высокие и тощие, похожие на тех, с кем столкнулся отряд Роберта; рыжие в подпалинах, очень похожие на слегка изуродованных людей и от этого еще более омерзительные.

– Сколько их тут… не одна сотня и не две… – Комендант едва справлялся со своей лошадью, бесившейся от запаха звериной крови.

Вскоре свое слово сказал астроном – над холмами Трущоб повисли воздушные шары, с которых пулеметы держали под огнем кромку болот, а странного вида дельтаплан под восторженно-изумленные вопли колонистов пролетел над вражьей ордой, сбрасывая гранаты и взрывчатку. Неандерталы оттянулись дальше в глубь топей.

– Бог мой! – воскликнул Тамплиер. – Боеприпасов пожгли больше, чем за весь год в этом сумасшедшем мире!

– Пока еще не год, – мрачно буркнул Димон, подбрасывая на ладони предпоследний магазин.

Тамплиер посмотрел на него ненавидящим взглядом.

– Да какая разница?!

– А никакой.

– Вот и заткнись!

– Поговорили…

Пришли вести от Сергея. Там тоже отбились, но с патронами медленно надвигалась катастрофа. Туда ринулся адмирал и его сухопутный собрат с двумя десятками винтовочных гранат. В эфир прорвался Евгений. У него в начале ничего не было, потом сразу же стало хуже некуда.

Неандерталы шли по Змеиной Реке на кожаных лодках. Это были какие-то особые неандерталы. Евгений на полном серьезе утверждал, что они отводят глаза стрелку, и пули летят в «молоко». Но самым коварным врагом оказалось расположение форта. Если от диких животных бесчисленные протоки Змеиной служили прекрасной защитой, то для «осьминогов» тут было раздолье. Слизни двигались прямо по реке. Это у них не получалось так же ловко, как в трясине, потому и атака подзадержалась. Но среди заболоченных островков они сразу же стали шустрее. Форт пылал. Жертвы были ужасные. И комендант, отправив свою лошадь назад, двинулся вместе с крейсером и всеми «морскими дьяволами» туда. Похоже, угроза действительно надвигалась нешуточная.

А вот христианская община оказалась весьма боевитой. На поселение отца Агафангела наскочили остатки неандертальей орды, потрепанной Робертом. Наскочили и отскочили, скрывшись в болоте. «Борьба с дьяволом – наша прямая обязанность!» – летел из динамика голос неистового пастыря душ. Вообразивший себя цезарем нового мира, Агафангел даже предлагал отослать назад Сергею его пулеметный расчет.

И тут, после полудня, началось…

Вновь навалились, не считаясь с потерями, «осьминоги» и полчища на Трущобы и Сергееву крепость. А на песчаную косу меж этими двумя «удельными посадами» вдруг стали выходить, волна за волной, громадные, с волчьими мордами зверолюди. С них стекали тина и вода, а в когтистых лапах они несли здоровенные булыжники. Было что-то жуткое, сквозящее безнадегой в том, что несколько сотен этих нелюдей прошли по дну лимана аки посуху, причем в таком месте, которое никто и не планировал оборонять.

Вся стратегия штаба рухнула – ни Трущобы, ни крепость Сергея не были хорошо подготовлены для атаки с этой стороны. Никто не предполагал, что на косе может оказаться многочисленный неприятель. А корабль с минометами ушел к Змеиным Языкам, и связь с ним прервалась. Хорошо еще, с воздушных шаров вовремя разглядели мокрые, облезлые силуэты, выбирающиеся из воды и по-собачьи отряхивающиеся…

С помощью радиосвязи удалось хоть как-то скоординировать контратаку со стороны Трущоб и от Сергея. Тяжелое вооружение оказалось не собранным в один кулак, как мыслилось командирам землян, а распыленным. Дать время волкоголовым прийти в себя было смертельно опасно, и две горстки добровольцев бросились, очертя голову, на косу.

Это была настоящая бойня. Словно закованные в сталь конкистадоры Кортеса и Писсаро, колонисты, дав сокрушительный залп из своих «аркебуз» – винтовочных гранат, двинулись вперед.

Димон, шедший с отрядом от Трущоб, помнил, что молился всем святым, чтобы у ухров не оказалось луков. Луки оказались, но не готовые к бою. То ли тетивы промокли, то ли зверолюди сняли их перед шествием по дну, да не успели надеть. Словом, колонистов встретили лишь редкие дротики. Впрочем, у людей с патронами тоже была напряженка, и в лабиринте меж высохших деревьев, песчаных ям и дюн дело быстро дошло до рукопашной.

А в бою грудь в грудь, где в ход шли даже зубы, люди не имели, да и не могли иметь преимущества перед песьеголовыми гориллами с ухватками крокодилов. Дубины и копья против прикладов, ножей, мачете и саперных лопаток; боевое самбо и прихваты городских подворотен против звериных рефлексов и животной силы…

Этот смерч закружил Димона по песку и швырнул о выкрошенный ветром камень. Рядом лежал поджарый неандертал, хватая разинутой пастью воздух, с клыков его капала пена, а в раскуроченной груди остывали последние патроны.

Мимо, прыгая с одной песчаной кучи на другую, пронесся один из «китайских» ополченцев, размахивая винтовкой над головой, словно ревнивая жена, решившая отхлестать непутевого мужа мокрыми колготками. Приклад винтовки был разлохмачен метелкой. С неба камнем упал невесть откуда взявшийся змееголов, накрыв добровольца крыльями, словно саваном, и того не стало. Мчавшийся мимо упругими прыжками крупный неандертал походя размозжил дубиной голову рептилии. У самой воды, стоя по колено в розовой пене, в двух шагах от берега, интеллигентного вида мужчина с козлиной бородкой старался удержать собственные внутренности, а правая его рука нажимала на спуск «узи», и патроны один за другим, как показалось Димону, мучительно медленно, бились в зеленоватую влагу поодаль. Плюм-бум, плюм-бум…

По песку полз человек, в одной руке держа пистолет, в другой – дротик, вырванный из раны на бедре. За ним тянулась влажная полоса…

Сцепившись в смертельных объятиях, человек и собакоголовый кружили меж барханов, словно бы забывшись, в гротескном танце. Мужчина терзал зубами острое волосатое ухо партнера, а тот терпел, видимо, стараясь не сбиться с ритма. Раз-два-три, раз-два-три…

Три неандертала бежали куда-то вправо, подскакивая и словно бы зависая на миг в воздухе. Навстречу им выпрыгнул голый по пояс человек; живот его странно колыхался, в каждой руке было по револьверу. На стволах расцветали красные цветы выстрелов с дрожащими лепестками. Неандерталы все так же медленно промчались мимо него, как бы даже не замечая. Лишь один на миг мазнул когтистой лапой вбок – и мужчина сложился пополам, не переставая стрелять… и пропал из вида.

Димон уставился на немеющее предплечье правой руки. Так и есть – две маленькие дырочки, с булавочную головку, на расстоянии миллиметра друг от друга. Дрожащими пальцами Димон вырвал еле заметные остатки жала. Насекомые дивного нового мира продолжали свою войну с человеком. Воронки от укусов показались страшно-огромными, лиловыми, с быстро чернеющими краями.

«Интересно, паук или кузнечик какой?» – отстраненно подумал Димон, чувствуя, как красный жар переполняет его, скрывая детали распавшегося на отдельные фрагменты боя. В голове звучало «раз-два-три, раз-два-три… плюм-бум, плюм-бум…».

Димон не видел, как наступающие на север от твердыни Сергея колонисты были вышвырнуты после беспорядочной схватки назад и укрылись за частоколом. Как отступили к Трущобам остатки его добровольческого отряда, уклоняясь от стрел и отбиваясь кулаками и камнями…

Не видел, как все выходили и выходили из воды новые неандерталы, отряхиваясь и сбиваясь в плотные стаи. Не видел, как орда двинулась мимо него на север к Трущобам, хотя песок из-под когтистых лап попадал ему в волосы и за полуоторванный ворот ветхой рубахи.

Не почувствовал, как его обнюхала внимательная, вылезшая из воды то ли рыба, то ли лягушка. Ее склевала гигантская розовая чайка, приземлившаяся в фонтане брызг и песка и направившаяся лакомиться мертвечиной. Все заслонили алые кольца боли, вьющиеся вокруг укушенной руки.

Он только успел немного прийти в себя и прислониться к дереву, поводя из стороны в сторону дулом пистолета, когда растревоженные птицы с гневными криками стали подниматься в воздух над местом схватки, а крабы бочком устремились по песку в прибрежную тину.

Зыбкими силуэтами, призрачными тенями показались ему люди, цепочкой идущие с юга, с ружьями наперевес. Димон издал хриплый стон, потом выстрелил в воздух и потерял сознание.

– Один еще живой! Эй, Дашка, останься с ним, – крикнул Отставник, поднимая черный револьвер из груды окровавленного тряпья, до прилета змееголовов и пришествия крабов бывшего раненым колонистом.

– А вот и дредноут. – Робинзон наклонился и перерезал глотку слабо шевелящемуся неандерталу.

Потом вытер платком забрызганный ботинок…

Робинзон без всякого выражения смотрел на Отставника, протягивающего ему небольшую стеклянную баночку, словно бы из-под меда, полную до краев какой-то коричневатой клейковиной.

– А ты не гляди, не гляди. Ешь, и все тут. Правда, сладковато будет, но вон – лужа. Я туда хлорную таблетку бухнул, пить можно.

Отставник снял платок, но покалеченную руку держал все в том же положении, на этот раз – за отворотом своей куртки.

– А что это за гадость такая? – спросил Робинзон, окунув в банку грязный палец.

– Еще из дома. Смесь для поддержания гаснущих сил, понимаешь. Лимонник, женьшень, цветочная пыльца, травки-корешки всякие. Между прочим – потенцию поднимает.

– Очень кстати, – буркнул Робинзон, с трудом разлепив губы, и побрел к мутной луже.

Шагах в пятидесяти от них находился каменный гребень, на котором виднелись часовые. За ним, как помнил Робинзон, коса начинала расширяться.

Вправо шли тропинки к холмам и, соответственно, к Трущобам, влево – ныне эвакуированная оконечность Китайского Квартала.

Сейчас там, на поросшей ядовитыми цветами кустарников неровной площадке, тусовался последний боеспособный отряд неандерталов. Их только что отшвырнули добровольцы и дружинники Юргена, и наступило некоторое затишье. Однако оно не могло длиться вечно – с узкого пятачка неандерталам деваться было уже некуда. Даже если бы им пришло в голову отступать по дну лимана, то им пришлось бы пробиться через кордон Отставника, перекрывший косу.

Отряд его неуклонно пополнялся. С юга, от Сергея, где атаки псоголовых почти сошли на нет, подходили группами, по двое-трое, новые бойцы и располагались перед гребнем.

На начавшейся волноваться глади залива покачивался грозный «Ктулху», но на нем сейчас не было видно ни малейшего движения, только крепчающий ветер трепал неаккуратно свернутое знамя штаба.

– Если бы по уму, – рассуждал Отставник, катая по плечу тихо перещелкивающий барабан «нагана», – то нам бы сейчас вдарить отсюда, от Трущоб, от Китайского Квартала и с корабля из всех орудий, пока они там сгрудились и выплясывают вокруг костров.

– Ну ты, гений танковой войны!.. – Это подошел по песку Володя. Подошел и скинул с плеч объемистый рюкзак. – Минометных мин и прочего осталось на один мощный удар. Он должен быть последним.

– Много ты понимаешь, спекулянт. – Отставник, подсаживаясь рядом с принесенным рюкзаком и выуживая оттуда зеленые цилиндры гранат, вслух стал считать: – Раз, два, три, четыре, абзац. Это все?

– Ага. По сусекам скребли. Закрома крепости пусты.

Отставник присвистнул, а Володя вытянулся на песке и стал как-то странно дышать и ерзать, раскинув руки-ноги, словно морская звезда. На изумленный взгляд Робинзона он весело откликнулся:

– Остатки эзотерических знаний матушки Земли – наука освобождения мышц от напряжения. Вот… ага… уже и конечности холодеют. Значит, скоро наступит релаксация. Полная.

– Балаболка. Шут гороховый. – Отставник помахал рукой, подзывая тех, кому решил доверить смертоносные зеленые цилиндры.

Володя коротко хохотнул и потянулся, не вставая с земли:

– А что? Да, я, пожалуй, скоморох. Мы были всегда и всегда будем. Жил-был Вовка и работал в гарнизоне крепости скоморохом. Звучит?

Отставник отмахнулся от него и что-то начал объяснять подошедшим дружинникам. Потом снова повернулся к лежащему:

– Вот дойдет дело до рукопашной, у тебя такая релаксация наступит вместе с сублимацией, только держись.

Володя немедленно откликнулся:

– Вроде бы сублимация, ан нет, глядишь, мастурбация.

– Ты че это? – подозрительно спросил Отставник.

– Да так, ниче. Цитирую.

– Кого?

– Себя.

Робинзон с интересом разглядывал автора «Легенды».

Он уже привык к тому, что среди перепуганного стада колонистов выделялись только бывшие военспецы и представители иных героических профессий. Оказывается, есть еще один тип земного человека, на которого переход на Плацдарм оказал благотворное влияние.

Новый мир словно был скроен под этого мелкооптового торговца. С каждым месяцем он все больше расцветал и веселел. Для Робинзона это был совершенно неясный феномен. Адаптационный синдром, как его окрестила младшая смотрительница животных на совете в Бордовом Дворце, для всех категорий землян проистекал по-разному, как правило – мучительно.

Особенно плохо пришлось работягам из больших городов. Первое время они просто не знали, куда себя деть в те редкие часы, что оставляла на досуг проблема выживания. Ни тебе телевизора, ни тебе водки. Крестьяне и закоренелые интеллигенты просто «закуклились» в своем, земном еще, поведенческом амплуа. Словно бы не видя окружающего мира, одни из них с муравьиным тупым упорством пытались разбивать бессмысленные огороды и засеивать поля земными культурами, совершенно нежизнеспособными здесь, другие мгновенно воссоздали вокруг себя свою привычную инфраструктуру с посиделками, «политическими» тусовками и мелкой, бессильной злобой на власть. Те, кто был представителем уместных во всяком месте и во всякое время ремесел, нашли себя сразу же – плотники, кузнецы, врачи. Всякого рода закоренелые охотники, рыболовы, собиратели грибов, туристы-геологи-альпинисты как будто бы и не заметили особой разницы между своим миром, где они упорно искали укромные уголки, и местной обыденностью. Теперь вот Робинзон наблюдал еще одного гармонично сросшегося со средой индивида, решительно не попадавшего ни под какие классификации.

– Слушай, мифотворец, что там слышно про Змеиные Языки? – спросил один из назначенных Отставником гранатометчиков.

– Плохо там. Флинт подошел к ним уже слишком поздно.

– Как так?

– «Осьминогов» они разбить не смогли, и он за полтора часа превратил деревеньку в один большой костер. Евгений вывел людей на лодках к самому заливу, и они стали по берегу отступать на восток. Бабы и раненые на плаву, остальные берегом. «Ктулху» в момент, когда они через болотце переходили, вокруг них вынужден был огневую завесу ставить. Гранат и мин пожгли – мама, не горюй.

– Шел под красным знаменем командир полка, – тихо пропел гранатометчик. Лицо его омертвело.

Тишину нарушила одна из женщин:

– Много перебили-то?

– Много. – Володя сел и принялся отряхиваться от песчинок.

– Поселок, значит, пропал. – Отставник вздохнул. – Добра сколько сгорело!.. А что не сгорело, так то, один черт, пропало.

– Это точно, – чеканным голосом отозвался Володя, задумчиво глядя, как по лиману в их сторону скользит надувной плотик.

– Кажется, «барон» пожаловал. Дело к войне, братцы.

– Точно. – Отставник залихватски крутнул на пальце «наган», однако тот сорвался. Рефлекторно схватив его на лету больной рукой, старик скривился.

– Слушай, Володя, а чего они на запад подались? Могли ведь по саванне, там «осьминоги» не ходят, – и до нашей крепостцы? – спросил Рыжик. Он теперь выкинул свой самострел и вооружился снятым с одного из убитых Юргеновых дружинников автоматом.

– Могли. Да не смогли, – буркнул Володя. – Ты лучше автоматик-то на одиночную стрельбу поставь.

– А мне все едино – тут в магазине два патрона. – Рыжик вздохнул и принялся прилаживать штык-нож. Володя хмыкнул, полез в необъятные карманы своих бриджей и извлек обойму. Повертев ее в руках, словно впервые видел, он протянул бесценный подарок Рыжику. За время, пока он «торговал» в Китайском Квартале в пользу Сергея, Володей был скоплен изрядный запас боеприпасов.

– Спасибо, – как-то жалко улыбнулся паренек.

– Ничего. Один черт, до рукопашки дойдет. Ты держись подальше. И задницу прикрывай каской.

– Тоже мне, богатырь выискался, – обиженно надул губы Рыжик. – Уж не хуже тебя справлюсь.

Вмешался Отставник. Вид выскакивающего из лодки на берег Сергея пробудил в нем командирский раж.

– Не боись, Рыжик. Ты вот там наших прикрывай. Молчи, не петушись. И на тебя хватит зверья. Может хватить, очень даже может. В рукопашке, чтоб ты знал, главное что?

– Да чего-то такое показывали дружиннички наши, – неуверенно пробормотал парень, проделывая с примкнутым к автомату штыком какие-то манипуляции. Потом резко вскинул голову. – Да и что я, не дрался, что ли?

– С бешеными собаками величиной с медведя? Что там они тебе показывали, штыковой бой? Коли прикладом бей, два отбива, три притопа? Нет такого рукопашного боя, когда двое друг на друга налетают и бьют-колют друг дружку, ты это запомни. У всех, сынок, оружие в руках, и никому умирать не хочется.

– И что?

– А то. Кто-то струсит. Дрогнет. Сломается. Тут ты его и коли.

– Понятно, научил, – скривился парень и плюнул в песок.

Подошел Сергей. Выглядел он так, словно трижды выбирался из горящего танка. Голос, однако, звучал твердо, и ранен он, кажется, тоже не был.

– Здорово, орлы. Похоже, на сегодня последний рывок.

– И не только на сегодня. Навсегда. Судя по боеприпасам… – тихо-тихо буркнул кто-то в гуще людей, обступивших Сергея, но тот услышал и потемнел лицом.

– Вот поэтому нам и надо сегодня все закончить. Значит, идем цепью, на флангах «Ктулху» и канонерка. Там еще пулемет не сдох. Стреляем все, и гранатометчики, и остальные, по команде, залпами. Это не значит, что услышал «пли» и выпустил пулю черт знает куда. Услышал, прицелился – и только потом стреляй.

Он уставился на женщин, хмурясь еще больше.

– Так, вы остаетесь на гребне. Тихо, времени нет бабские взбрыки слушать. Если сквозь нас кто прорвется – эти уже ваши. Там, – он показал пальцем назад, на юг, где была крепость, – ни патронов, ни сил, ясно? С вами остаются те, у кого нет… словом, кто не уверен, что пойдет в рукопашную.

Поднялся гвалт. Кое-как разобрались и растянулись в цепочку. Сергей отправился на гребень, смотреть на пляшущих вокруг костров неандерталов. Робинзон потрогал острие своего «маузеровского» штыка, примкнул его и уставился в небо. Там была все та же завораживающая картина. Бешеный ветер гнал переливающиеся облака, массивные и плотные, каких-то очень чужих форм и очертаний. Отставник перемахивался с «Ктулху» флажками. Перед самим наступлением повисла тишина – даже вдали, у Трущоб, больше не хлопали выстрелы.

Вернулся Сергей вместе с часовыми, почти бегом. Вытащил из чехольчика большую саперную лопатку, крутанул ее, в левую руку взял «ТТ». Крикнул, ни к кому особо не обращаясь:

– И помните – они животные. Зверье. Просто животные.

И потом добавил тише, начиная движение:

– С богом, вперед!

Но все его услышали.

Канонерка и «Ктулху» обогнали атакующую цепь – люди еще взбирались на гребень, а уже надсадно завыли минометы, стрекотнул пулемет. Канонада раздалась и с той стороны, откуда начали атаку Юрген со своими, и «китайцы», ведомые Тамплиером и астрономом. Робинзон посмотрел вправо и с удивлением увидел, что в лодке за пулеметом сидит жена Сергея, в наброшенной на плечи лохматой синей шкуре. Ветер трепал ее волосы, и в тот миг она была похожа на самую настоящую валькирию, как ее иногда называл Сергей.

Прямо за гребнем в лицо ударил ветер с песком. На них уже мчалась завывающая орда, а ветер подгонял стрелы.

Робинзон видел все вокруг размытым, без единой параллельной или горизонтальной линии, без цвета. Только плавали какие-то блеклые пузыри, а прямо на него, словно бы выдираясь из туманного киселя, несся скачками неандертал, разевая медвежью пасть. На нем был нелепый, придававший грузность фигуре кожаный панцирь из неровных, но, видимо, очень толстых лоскутьев, а в руке – громадный лук из черных полукружьев бычьих рогов.

Во рту стоял привкус зелья, зубы словно бы навеки слиплись, дышать было трудно. Нервно передергивая затвор, Робинзон все стрелял и стрелял, но попасть в набегающего врага никак не мог. Наконец предпоследний патрон улетел куда-то за медведоподобного лучника, в серый туман, последний выскользнул из пальцев и упал под ноги. Тогда только Робинзон увидел, что в гуще теней расцветают протуберанцы. Потом он услышал звуки минометных разрывов, захлебнувшуюся пулеметную очередь и крик Сергея: «Огонь!» – и неразборчивую ругань.

Грянул нестройный залп и несколько разрывов. «Выходит, стрелял без команды один я!» – мелькнуло в голове. Несущийся скачками неандертал пробежал в стороне, а прямо перед Робинзоном из ниоткуда вынырнули двое неандерталов помельче. Один целился в него дротиком, откинув далеко за спину руку с крюком копьеметалки, второй надвигался, размахивая узловатой дубиной.

Робинзон с разбегу перекувырнулся, вскочил, отплевываясь от песка, и метнул свое ружье, словно копье, поразившись, что не выпустил его из рук при столь неожиданном и диком кульбите. Ружье ударило неандертала в мохнатый живот, а тот все старался ударить Робинзона дубиной по голове. Слева возник еще один, с большим копьем. В голове Робинзона вспыхнула мгновенная картина – как лопастеобразный наконечник распарывает живот, и внутренности начинают выпадать на песок, словно слипшиеся макароны из кастрюли. Держа копье наперевес и утробно рыча, неандертал двинулся вперед, но откуда-то сбоку раздался неслышный выстрел, и голова монстра дернулась, он стал оседать на землю.

Робинзон метнулся к своей винтовке. Убитый неандертал все так же стоял, обхватив когтистыми лапами ствол, приклад винтовки упирался в песок. Штык, видимо, засел глубоко между ребер. Рванув изо всех сил, Робинзон покачнулся и вырвал оружие. Штык, однако, обломился у самого перекрестья, и клинок остался в ране.

Вокруг стояли крики, рычание и пальба, метались какие-то фигуры. Разобраться в этой каше было решительно невозможно. Откуда-то сзади прилетела черноперая стрела и ударила в сапог. Боли человек не почувствовал, только раздражение. Секундой позже в сапоге стало липко.

Мимо пробежал Рыжик, то и дело поднимая к плечу автомат, но звука выстрелов Робинзон не уловил.

«Рыжик, почему Рыжик здесь, он же должен быть на гребне?» – подумал Робинзон и в следующую секунду споткнулся о тот самый гребень. Это спасло ему жизнь – стрела взъерошила волосы на голове и застряла в ветвях разлапистого куста.

В глубине окружающего иллюзорного тумана послышалось конское ржание, или это ему только показалось?

Страшный удар выбил из рук винтовку, руки загудели и потеряли всяческую чувствительность. Огромный, с песьей головой нелюдь вновь поднимал свою палицу. Робинзон снова кувыркнулся в сторону, почувствовав спиной, что сбивает кого-то с ног. Удар пришелся мимо. Тут, наконец, в голове человека щелчком что-то включилось. Он вскочил и снова распластался по земле, упав на этот раз на задницу в футбольном приеме, называемом «подкат». Только вместо мяча сошла нога неандертала. Тот взвыл и, выпуская палицу, грохнулся загривком о камни.

За спиной мгновенно вскочившего неандертала появился Сергей. В следующую секунду сверкнула лопатка, и голова твари распалась на две половины. Робинзон все так же сидел на пятой точке. Упавший труп едва не раздавил его. Сергей вытер зачем-то лопату о шерстистую спину неандертала, поднял пистолет и дважды выстрелил куда-то за спину Робинзона.

– Ну, ты прямо как Гойко Митич… Вставай.

Робинзон послушно вскочил, схватил палицу и пару раз воинственно ею взмахнул. Сергей куда-то пропал. Врагов вокруг тоже не было. Несколько неясных, каких-то переломанных и помятых на вид силуэтов копошились на истоптанном песке. Но вот из-за кустов показалась одна из женщин, держа за середину спортивный карабин. Потом появился Отставник, нянча свою искалеченную руку. Еще какие-то люди шли вдоль кромки воды, волоча слабо дергающееся тело.

Они находились там же, откуда начали наступление – в двух десятках метров от гребня. За ним еще слышались редкие выстрелы.

– Внимание! – сиплым голосом взревел Отставник.

Через гребень перевалили и побежали в их сторону пять или шесть неандерталов. Только в руках одного из них был лук, остальные оказались безоружными. Увидев людей, они шарахнулись к кромке воды. Грянул одинокий выстрел, и лучник упал. Остальные кинулись в объятия лимана. Робинзон увидел, что в полусотне метров от берега торчат из воды еще три или четыре песьи головы, быстро удалявшиеся к дальнему берегу.

Следом за убегающими неандерталами гребень перемахнули два всадника и резко осадили коней. Это были генерал и старшая смотрительница животных. Всадница помахала им клинком и умчалась назад. Через некоторое время через гребень стали перебираться дружинники Трущоб. Лица их были, словно гипсовые маски, глаза смотрели невидяще.

«Наверное, у меня сейчас такая же деревянная морда», – подумал Робинзон, бессильно валясь на камни и отбрасывая варварскую дубинку. Появился Сергей и пошел к гребню, раздвигая дружинников окровавленной лопаткой. Один из них с омерзением отдернулся и принялся тереть испачканное плечо пучком жесткой травы.

– Слышал, астронома с Тамплиером ранило. А может – и совсем…

Рядом присел Володя. Руки его тряслись, лицо было все расцарапано, а под глазом наливался могучий кровоподтек.

– Один с коня свалился, до сих пор ищут, – стрелой сбили. Другому, в смысле – астроному, копье доспех пробило.

– Плевать, – сказал Робинзон, ища глазами знакомую лужу.

– Зря ты так, – Володя укоризненно покачал головой. – Они могли отсидеться на Золотом, а вишь…

– Все равно плевать.

Разрезанный ножом сапог полетел в сторону, и Робинзон с сожалением проводил его взглядом.

Хороший был сапог.

Целительница колдовала над раной, что-то бормоча сквозь зубы.

Вся ее миловидность исчезла, лицо стало осунувшимся, костистым, только глаза сверкали безумным блеском нездоровой синевы вокруг глазниц. Чтобы не чувствовать боли, он отвернулся и уставился на астронома, которого «латали» рядом. Роскошный доспех – кольчуга с нашитыми на груди пластинами – лежал на земле.

Странный был дизайн у спасшей штабиста сбруи.

Тонкая ковка, ручное плетение, драконьи чешуйки набедренников, пояс в варварских бляхах, но при этом обилие совершенно индустриальных креплений – застежек, кнопок, липучек. Сталь, титановый сплав, резина и кожа соседствовали в этом изделии запросто, придавая хозяину вид звездопроходца из фантастического боевика, невесть откуда рухнувшего в грязь, гарь и гной полевого лазарета.

Копье неандертала не справилось с пластинами, однако сила корявой звериной лапы была так велика, что астронома вышвырнуло из седла, и уже на земле ему досталось дубинами. Изящный гребень псевдоантичного шлема из перьев земных птиц был вырван напрочь, на клепаной поверхности зияли вмятины и борозды. У астронома была сломана ключица, повреждена шея, и явно не обошлось без сильного сотрясения.

Находившиеся рядом раненые, которым перепало еще при утреннем штурме, ожидали перевязки и переговаривались между собой.

Робинзон скрипнул зубами от боли и стал через силу прислушиваться к их беседе, чтобы не различать дикого хруста, с которым неандерталья стрела ворочалась в кости.

– А больше всего они сдрейфили, когда на них пошли конные и собаки. Смешно – минометы и автоматы, вишь, на них не подействовали, а вот животные…

– Так то уже не стрельба была. Слезы…

– Все равно. И утром, когда мы гвоздили почем зря, эти все перли и перли, как зомби.

– А может, они и есть зомби. Что-то в них есть неживое.

– Однако собачки их впечатлили. Да и меня тоже. Ученые песики рванулись к месту, где валялся астроном, и встали над ним как вкопанные. Пасти окровавлены, у дога стрела из шеи торчит, у остальных тоже попоны истыканы, а они – все равно, знай, отгоняют, как волков от овцы. А слева да справа штабные и цыган как принялись шашками махать, что твои буденновцы… Любо-дорого было смотреть!

– Конечно, любо-дорого, раз вам самим не пришлось руку толком приложить. А этим вот досталось. Вся свора на них кинулась. Ух, говорят, и месилово было…

Зашипела перекись, выгоняя из раны грязь. Вся нога до бедра враз онемела. Целительница поднялась с колен. Ее кольчуга лежала сейчас под опорным столбом, грязный халат был надет, похоже, на голое тело, и Робинзон задумался – по нынешней ли дикости она не признает лифчиков, или же не носила их и на Земле.

Целительница перехватила его взгляд, но не сделала и попытки застегнуть пуговицу. Только улыбнулась. Получилось похоже на волчий оскал.

– Все. Ногу я тебе оставляю. Носи на здоровье… Эй, вы там, хорош лясы точить! Киньте-ка ему бинты. Ты уж перевяжись сам…

Робинзон кивнул, поймал брошенный пакет первой помощи и принялся неловко приматывать быстро намокающий тампон.

– Рентгеновский аппарат в «санитарном вагончике». Когда все уляжется, приковыляй, глянем, целы ли связки. А пока все. На вот стрелу на память.

И она направилась к астроному. Робинзон спрятал в нагрудный карман наконечник в форме акульего зуба. Да в форме ли? Скорее всего, это и был клык какой-нибудь болотной бестии. Глаза его, тем не менее, упрямо стремились проникнуть под грязный халат штабистки.

«Неужто она кольчугу на голое тело носит? Холодно же. И соски, поди, натирает…» – размышлял он, делая последние витки бинтом.

Один из болтливых раненых проследил его взгляд и хохотнул.

– И ты туда же? Ты, брат, полегче, а то рубанет мечом. Когда она попону-то свою снимала, упарившись с нами, Лешка попытался ее за ноги хватануть. Так она ему пальцы сломала. Сама едет, сама давит, сама помощь подает… Огонь баба!

И точно, у одного из парней рука была загипсована. Правда, вместо белого привычного материала использовали голубую глину, а вместо бинтов – какие-то неопрятные тряпки.

Робинзон посмотрел на «попону», о которой шла речь, и посмеялся в душе. Это была так называемая подкольчужная рубаха, из плотной кожи, скроенная, словно пижама, чуть ли не с рюшечками и завязочками. Словом, видно было, что у этой странной одежды именно хозяйка, а не хозяин. Даже вырез имелся и какие-то накладные чашечки из поролона, уж явно не для того, чтобы увеличить объем бюста.

– Ты… это… – все не унимался больной. – Сапог-то твой накрылся, сними с покойника. Вон он лежит. Ему уже без надобности – час уже, как кончился. А ботинки отличные… Он альпинист был, даже в баню, наверное, в шипастых говнодавах ходил.

– Спасибо, – буркнул Робинзон, чувствуя, как пульсирующая боль возвращается и лезет по ноге вверх, терзая измученную плоть. Он лег, вытянувшись, и стал смотреть на облака. Вспомнив Володю, попытался распустить мышцы, выкинуть всякое напряжение. Задышал ровно, надолго задерживая дыхание и с шумом выдыхая.

Руки тяжелеют… вначале кисти… вдох на счет три, всем животом, задержка – тепло ползет к плечам. Мышцы лица текут, покидая форму мучительного болевого оскала… выдох… боли нет, есть тепло и тяжесть в членах… тело плывет, подхваченное ласковыми волнами, вселенная кружится, меркнет, уносится вдаль… покой… боли нет…

Разговоры и стоны раненых вокруг исчезли. Сознание Робинзона покинуло набухшее бесчувственное тело, покружилось над палаткой; с высоты полета змееголова он взглянул на поле битвы.

Перед Трущобами, там, где сутки назад еще стояла первая опорная стена, теперь громоздились горы убитых. Черные кучи были и на песчаной косе. Сюда уже слетелись трупоеды со всех окрестностей. Каких тут только не было – похожих на летучих мышей и с привычными глазу обводами беркутов и грифов, шестикрылых, словно серафимы, и бескрылых, левитирующих, ползающих, передвигающихся скачками, вспенивающих прибрежный ил лимана. Люди с опаской обходили эти места, хотя зверье теперь довольствовалось легкой добычей.

Такая же картина наблюдалась вокруг крепости Сергея. Только там еще из болота потянулись кусты с лапками, улитки, какие-то скачущие и бегающие рептилии, змеи, сумчатые волки и бесподобные гиены, уже давно покинувшие окрестности колонии, но явившиеся на это небывалое пиршество.

Смотреть на все это было отвратительно, и сознание Робинзона метнулось через залив, несясь над пенными барашками, к мутной полосе пресной воды великой реки. Здесь, где был оплот Евгения, сейчас виднелась одна плесень, мокрый пепел и груды мертвечины. Саванна и джунгли исторгали из себя стаи и стада чистильщиков. Перебирался через один из Змеиных Языков тиранозавр, оглашая окрестности титаническим ревом; с омерзением отфыркиваясь, плыли в зеленоватой воде тигро-крысы. Местами могло показаться, что через реку воздвигнуты мосты, гати, или какие-то безумцы пытались перегородить мощный поток плотиной. Это были спины кайманов и прочих речных санитаров.

К юго-востоку от русла реки чернело стойбище неандерталов. Тут были крупноголовые рыжие бестии, шествовавшие по дну лимана, мелкие криволапые лучники, завалившие своими телами подступы к Трущобам, хорошо спаянные стаи пятнистых гиеноподобных неандерталов, вооруженных деревянными мечами, в края которых смолой были вделаны костяные и каменные пластины. Эти последние были из стаи, сломившей сопротивление Змеиного Форта. Тут собрались все, кто уцелел после неудачной атаки. По саванне тянулись к стойбищу последние из оставшихся в живых – те, свору которых потрепал Роберт, и кого позже турнули воинственные последователи кроткого земного бога.

В предвечерних сумерках пылали жаркие костры, зверолюди вели на заклание быков и антилоп, плененных темным звериным колдовством и покорно бредущих к огню, вокруг которого плясали голодные бойцы битого воинства.

Ни одного слизняка-молниеносца тут не было. Целые полчища их расползались сейчас по укромным местам болот и топей. Склизкие туши тонули в тумане и тучах мелких насекомых, вьющихся над гниющей тиной. Тотальная мобилизация охранных сил нового мира закончилась, и ополчение расходилось по домам.

Сознание Робинзона, на миг зависнув над лагерем измученных людей Евгения, разбитым в сухой балке, где недавно была стоянка уфологов, устремилось дальше, прочь из этого мира.

Бескрайний черный простор без горя и радости, вне времени и пространства, разделяющий Землю и колонию ее пасынков. Пылающие кометы со сверкающими хвостами, скопления жарких звезд, сгустки тьмы и вихри пустоты…

Сознание провалилось внутрь себя, оборачивая время вспять.

Пузырь, внутри которого билась боль, высился покореженный деревянный частокол, покачивался на волнах странный корабль по имени «Ктулху», скакали бесчисленные, как песчинки моря, стада антилоп, хлопали кожистые крылья, рычали хищники и гремели выстрелы, – наконец лопнул. Робинзон вновь оказался на Земле, в российской глубинке. Он как бы еще не знал, что через год все тревоги и волнения перманентных реформ станут для него всего лишь легкой дымкой.

…Робинзон чихнул и пришел в себя.

Он лежал под тентом, вокруг властвовала ночь. Его лицо вылизывал черный пес. Неподалеку стонал штабист, переломанный после падения с лошади, а его собака, словно сгусток угольной черноты, ходила среди раненых и умирающих.

Новый мир засыпал…

Целительница спрятала флакончик с нашатырем в карман.

– Спи и не ори. Ты не один. Спи спокойно.

На следующий день штаб получил информацию, что неандерталы отступили «по всем фронтам». Этому не было объяснений, впрочем, как и самому нападению. Ясно было только, что оно обошлось нам недешево. Около сотни колонистов были ранены тяжело, пятьдесят человек погибли или оставались при смерти, несмотря на все героические старания целительницы.

Как показал печальный опыт, всего нашего военного потенциала, которым мы так кичились, над которым и так и эдак колдовали наши лучшие умы, – хватило всего на день настоящего, полноценного боя.

Все пулеметы были срочно конфискованы из «удельных княжеств» и доставлены на Золотой полуостров. В дальнейшем строгой военной тайной стала информация о количестве патронов к ним. То же самое касалось и минометов. Лишь один только «гигантский револьвер на треноге», как кто-то окрестил нашу артиллерию, остался на борту дредноута, но не скоро еще мы услышали его выстрелы.

Плачевным было положение и с личным оружием. Дружина поиздержалась. Богдану Савельевичу пришлось едва ли не насильно разоружать «китайское» ополчение. По большей части у людей сохранилось по горстке патронов да по паре обойм к пистолетам и револьверам, которые надолго стали самым ходовым оружием землян.

«Карманная артиллерия», то бишь винтовочные гранаты, если и оставалась еще среди охранников «золотой десятки», то на вооружение более не поступала. Я не слышал их характерного воя и глухого звука разрыва долгие годы, если не считать единственного залпа, сделанного во время генерального сражения, о котором я и собираюсь рассказать.

Словом, положение было не ахти.

Военные наши просто скисли. Мало того что лучшие люди Сергея, Юргена и Евгения были убиты или ранены, так остальные оказались почти безоружными. А как доложила разведка, военные действия были далеко не закончены.

Огромное стойбище неандерталов раскинулось в саванне восточнее развалин форта в Змеиных Языках. Правда, что внушало определенный оптимизм, «осьминожьего огня» больше не предвиделось. Страшные улитки-вездеходы вдруг, словно по мановению волшебной палочки, расползлись, будто бы потеряв всякий интерес к дальнейшей судьбе своих союзников. Было похоже, что и неандерталов это достаточно сильно смутило. Мы покрошили их немало – стервятники всех мастей, терзавшие трупы, не дали возможности точно подсчитать, однако речь шла о сотнях, если не тысячах убитых. Своих раненых они добивали с тупой, методичной жестокостью.

Но их еще оставалось много.

Очень много.

Пожалуй, тысячи полторы, не меньше.

Здоровых бестий, вооруженных, завывающих бесами, несломленных. Нас не покидало ощущение, что атака была остановлена какой-то иной причиной, нежели наша доблесть на песчаной косе. И Юрген, и Сергей сходились во мнении, что неандерталам достаточно было поднажать, чтобы ворваться в Трущобы и в крепость на юге лимана. Однако последовала какая-то непостижимая команда, и стая отхлынула, щеря клыки и ероша загривки, а вовсе не поджав хвост.

Тогда мы не знали, есть ли у зверолюдей объединенное командование, или их стая – просто стихийное образование. На мысль о хаотичных импульсах, в броуновском духе мечущихся от своры к своре, наводили бессмысленная, хоть и впечатляющая атака по дну лимана и, как его назвал Отставник, «психическое наступление» на Трущобы. Они шли в полный рост, выкашиваемые пулеметами и раздираемые на части минометным огнем, словно бы что-то несоизмеримо более страшное гнало их на врага, и смерть являлась своего рода избавлением. Тогда еще никто не мог предсказать, насколько близки наши догадки к жутковатой тайне нападения…

В поисках общения с гипотетическим вожаком или советом старейшин к стойбищу то и дело метался генерал, однако всякий раз его встречал вой и ливень стрел. Под ним убили коня, и младшая смотрительница животных еле успела выхватить штабиста из-под носа у разъяренной своры, перебросив через седло и умчавшись тяжелым галопом, с рваной раной от клыков ниже колена.

Штаб потребовал полной мобилизации сил.

Они-то знали, что конец неандерталам самой судьбой уготовлен именно в этот день. «Удельные» сопротивлялись, ссылаясь на явную абсурдность мысли атаковать орду столь впечатляющих размеров.

Удалось вынудить только Флинта.

Его «морская пехота» до конца бойни на косе так и оставалась мобильным резервом генерала, наполеоновской гвардией, не брошенной в огонь, не востребованными сибирскими дивизиями Сталина. Флинт выставил в поле двадцать пять молодцов, вооруженных до зубов моряков, морпехов и боевых пловцов советского флота. Это была сила если не количественная, то качественная.

«Китайцы», очухавшись от страха, вновь, как только непосредственная угроза отступила от их палаток, затянули старую волынку: дескать, мы вам не штрафбаты, а неандерталы – тоже люди, у них права имеются. Вы – правительство, вот и защищайте наши национально-государственные интересы и не забудьте про личные права граждан…

В одном они были правы – в предстоящей рукопашной схватке толку с маргиналов было бы мало, а в роты штрафников их превратить оказалось невозможно по одной простой причине: не было в распоряжении штаба заградотрядов НКВД. Все боеспособные «чекисты» Богдана, в полном соответствии с текстом известной песни о том, что их служба и опасна, и трудна, вышли на поле боя. Их была ровно чертова дюжина… Малахольный утверждал, что остальные «сотни ментов», переодевшись в гражданское, рыщут по палаткам в поисках боеприпасов, тушенки и крамолы, но в тот момент даже законченным кретинам было не до него.

Роберт все еще отлеживался под капельницами, а из его ударной бригады явились пятеро. Как выяснили потом – вопреки прямому приказанию раненого командира. Они руководствовались старым, как мир Земли, принципом кровной мести.

В такой вот обстановке и началась генеральная битва. На поле перед полуразрушенным частоколом крепости Сергея через пролом, залитый человеческой и неандертальей кровью, стали выдвигаться ударные силы.

Я стоял как раз рядом с «удельными» и слышал, как Юрген сказал Сергею:

– Не война, а чистый бардак.

Строем выехали штабисты.

Две смотрительницы, старшая и младшая, комендант, генерал и адмирал.

За ними – цыган и еще двадцать рыл из малоизвестных сидельцев Золотого полуострова. Штабные – в своих земных доспехах, остальные в продукции местной кузницы. Рельсы и металлические прутья были перекованы в мечи и шашки, навершия копий и пластины для кожаных панцирей. Великолепные скакуны радостно ржали при виде открытой саванны, нисколько не думая о предстоящей битве. Наша панцирная кавалерия не держала на виду огнестрельного оружия, усиливая впечатление безумия от своего торжественного марша, в виду стократ превосходящего неприятеля.

Следом выехала тачанка, и тут Юрген, не стесняясь, выругался.

Это была могучая повозка, плод работы лучших плотников колонии, запряженная тройкой лошадей (даже с колокольчиком!), обшитая броневыми листами, взятыми из одного из отсеков опорной базы. На тачанке гордо восседал Бородач и его жена. «Цыганское пэвэо» ехало на войну с комфортом, а знаменитый наплечный пулемет сиял в рассветных лучах.

За боевой колесницей вырвалась свора псов, оглашая окрестности нервным лаем. Мы все посторонились, памятуя, как терзали и рвали эти собачки неандерталов над местом падения астронома. Псы, впрочем, пометавшись и налаявшись, расположились вокруг конных штабистов, буднично почесываясь и высунув кроваво-красные языки.

Целительница все еще хлопотала над ранеными, едва не теряя сознание от напряжения, астроном лежал в коматозном состоянии, но его воинство тоже вышло на генеральную битву.

Четыре быка выволоклись в пролом и двинулись в глубь саванны, тяжело волоча по песку катапульту, с которой готовился к запуску наш дельта-планерист-штурмовщик Пушкин. (Человек, имевший в прошлой жизни совсем другую фамилию, по недомыслию назвался коменданту по первым буквам имени и отчества: А. С. Александр Сергеевич, разумеется, тут же сделался Пушкиным. В совершенстве освоив дельтаплан, он стал настоящим асом, первым летчиком нового мира.)

Юрген все кривил губы, скептически глядя на большие косы, укрепленные на ободьях колес боевой повозки, и на сдутые еще воздушные шары, в корзинах которых уже разгорались горелки, готовясь поднять три шара со снайперами над пестрым воинством штаба.

– Бардак. Но смотрится ничего! – бодро сказал Отставник.

– Н-да, красиво, – согласился Сергей.

Юрген промолчал, оглядывая жиденькую цепочку вооруженных автоматами и ружьями пехотинцев, собранных со всех боров по сосенке. Он пялился на них с таким видом, будто увидел перед собой белых лабораторных крыс, решивших вдруг затравить уссурийского тигра.

– А где, собственно, дрессированный хорек? – вдруг спросил он.

– Хорек в резерве, – ответил ему из-под забрала шлема выехавший из пролома Тамплиер, да так, что не ясно было, шутит он или действительно цирковой зверь находится в резерве этого нелепейшего воинства.

Видно было, что Юрген совершил над собой колоссальное усилие, подавляя желание спросить про бодучего козла из грота. Мысль напрашивалась сама собой.

Тамплиер поднял забрало и подмигнул нам:

– Ну как, не желаете присоединиться?

– Нет уж. Неандерталы сами сюда подойдут чуть погодя. Мы их тут подождем.

Сергей был слегка нервен и бледен лицом. Тамплиер театрально пожал плечами. Стальные наплечники звякнули о титановую кольчугу.

– Как знаете. Сегодняшнюю битву мы обязательно выиграем. Только – без вас.

Сергей пожал плечами, подражая штабисту, и сплюнул. Спорить ему не хотелось.

– Слушай, а может, ему при падении с коня мозги-то отшибло? – понизив голос, зашептал Отставник.

Юрген даже не улыбнулся.

– Всему штабу сразу? Нет, на это безумие их что-то подвигло. Хотелось бы знать, что за тузы у них в рукаве?

– Про один туз, вернее – джокер, я знаю, – сказал я. – На Золотом полуострове я видел Сидора, того, что у Агафангела проводником работает. Он да еще один парень из банды Евгения участвовали в разработке плана наступления.

– Да? – без всякого интереса сказал Сергей. – Ну и что? У Жени людей мало осталось, с патронами, наверное, еще хуже, чем у нас. А у батюшки… Христово воинство, будь я неладен. Ну, выведут они в поле пару десятков людей, с моим, кстати сказать, пулеметом. Ну, ударят по стойбищу с другой стороны. Все равно…

Все помолчали. Между тем силы штаба уже двинулись по степи. В боевом порядке пехота, с правого фланга – «техника», в лице боевой повозки и катапульты, с левого – кавалерия с собаками. Воздушные шары постепенно поднимались над саванной, однако ветер был совершенно не в нашу пользу, и их сносило назад.

Сквозь пролом вынеслись еще два всадника. Я даже присвистнул. Оба штабных затворника тоже решили принять участие в гибельной атаке. Это были Смотритель базы и Хозяин Стихий. Оба в доспехах, поперек седел – автоматы, и можно было не сомневаться, что с солидным боекомплектом. Астроном в счет не шел, целительница тоже. Похоже, штаб все поставил на карту.

На один из воздушных шаров спикировал двухголовый болотный дракончик. Неясно было, какая нелегкая занесла его так далеко от Змеиной Реки. Бешеная природа нового мира в эти дни не упускала случая напомнить о своем существовании. Дракончика подстрелили, однако его когти пробили обшивку шара, и корзина вскоре тяжело бухнулась в степь. Остальные шары неуклонно сносило в сторону залива.

В степи меж тем громыхала канонада. Сергей и Юрген постояли некоторое время, вслушиваясь, потом ушли готовить свои истрепанные дружины к неизбежной, как они полагали, обороне колонии.

Здесь уместно будет пересказать те сведения о генеральном сражении, которые были собраны впоследствии. События в саванне развивались стремительно. Едва из стойбища заметили приближающиеся шеренги людей, неандерталы неорганизованными толпами ринулись на них, охватывая кучку землян широкой темной дугой. Пока на нашей стороне было преимущество дальней дистанции, все шло хорошо. Остатки боеприпасов плотно легли в шевелящуюся массу. Затем поступила команда адмирала – пехоте отступать. Похоже, что штаб решил заняться плагиатом и устроить зверолюдям небольшой геноцид. Скупо отстреливаясь, пешие колонисты принялись пятиться, а между тем в дело вступил фактор нашего превосходства в маневренности. Штабисты гарцевали вокруг орды, расстреливая ее издалека. Бородач, поднявшись во весь рост на своей тачанке, поливал неандерталов свинцом. Подойти на дистанцию выстрелов лучников или копьеметчиков они не давали. Собаки то и дело кидались плотной сворой, когда старшая смотрительница животных видела, что нашу пехоту настигают враги.

Неандерталы нервничали. Похоже, что именно псов они воспринимали как главное наше оружие… Так мы и пятились, пока не дошли до воздушных шаров, наконец стабилизировавших свое положение и вставших на якоря. Оттуда снайперы били на выбор, словно в тире. Сработала катапульта, и наш «ас» совершил головокружительный полет над ордой, расшвыривая взрывчатку. Неандерталы заголосили, и воздух наполнился стрелами. Кажется, одна из них зацепила крыло хрупкого летательного аппарата. Пушкин не смог развернуться и полететь к лиману, как было предусмотрено планом. Опасно накренившись, он отлетел от места основного сражения совсем чуть-чуть, и его штурмовик запрыгал по песчаным горкам. Туда кинулась целая стая пылающих жаждой мести волкоголовых.

Как выяснилось позже, Пушкин сломал себе ногу. Над его телом вспыхнула схватка. Десять конных фигур метались вокруг переломанного дельтаплана, рубя направо и налево. Там же мелькали собаки. Летательный аппарат пришлось бросить. Пушкина, словно куль с картошкой, вывезли из кровавой свалки, а песьеголовые оставили от столь насолившего им дельтаплана-штурмовика пух и перья.

С востока подошли небольшие отряды Агафангела и Евгения. Третий «удельный барон» обладал странным чувством юмора. Он шел впереди своих парней с перевязанной головой (был ранен при эвакуации форта) и под красным знаменем, словно легендарный Щорс, совершающий героический переход через занятый противником район. Его отряд двигался не в тыл орде, а к покинутому становищу. Тачанка Бородача «огнем и гусеницами» прокладывала ему путь. Косы, укрепленные на ободьях колес, оставляли в плотных рядах неандерталов кровавые просеки и горы изуродованного мяса.

Цель этой атаки открылась нам позже, вернее, основная цель. Тактическая же задумка состояла в том, чтобы уничтожить запасы стрел и дротиков, кучами сваленные меж гаснущих костров в лагере противника. Вражьи запасы вспыхнули, как только жители разоренного форта Змеиных Языков добрались до стойбища.

Евгений, Агафангел и Бородач закрепились на месте пожарища, и вскоре вал орды обрушился на них. Штабисты приказали пехоте втянуться в пролом. Она уже выполнила свою задачу, израсходовав патроны, а рисковать людьми в рукопашной схватке вожаки не стали. Неандерталы несколько раз наскочили на крепость Сергея, но ничего у них не вышло. Сами того не желая, они подставились под огонь «Ктулху», который стоял у самого берега. Тявкнул миномет, и, словно обжегшись, орда отхлынула от залива в саванну.

Теперь конница била их, словно куропаток. Ни стрел, ни дротиков у зверолюдей не осталось. Стальные кентавры в сопровождении собак метались по полю, выбивая неандерталов на выбор. Тем же занимались стрелки из корзин воздушных шаров. Штаб не давал неандерталам сбиться в плотную стаю, поэтому атаки на позиции Евгения оказались разрозненными и легко отбивались.

– Ну а что дальше? Пока, паче чаяния, все путем. Даже грамотно… – бурчал Отставник, массируя руку, и в голосе его прорезалось нескрываемое уважение к штабистам.

– Не знаю. Я ни черта не понимаю в такой войне.

Сергей перестал уже костерить «золотую десятку», однако способа выиграть эту битву по-прежнему не видел.

– Это позиционный тупик. Конников неандерталы догнать на своих кривых лапах не могут. Но их все еще очень и очень много. Чтобы убить всех до единого, нужно каждого изловить и заколоть штыком или, там, зарубить шашкой. На это, увы, у нас кишка тонка. А отступать неандерталы не собираются.

– Точно. Животные, одно слово. Только животные без инстинкта самосохранения.

– И откуда только они такие взялись, и чего им от нас надо?!

Отставник и Сергей замолкли. В их тактических рассуждениях зияла изрядная брешь, но они о ней не знали, так как далеко не все было видно с южной оконечности лимана. Не видно было стойбища, где держалась из последних сил горстка храбрецов и где тачанка, завязнув колесами в телах врагов, превратилась в неподвижный бастион. Кони были убиты, а Бородач отстреливался, с ужасом понимая, что патронов почти не осталось.

К нам подошла целительница. На этот раз она была без халата. Черная кольчуга спускалась к коленям, меч свисал вдоль бедра, шлем она держала на согнутой левой руке, у груди. Отставник тут же к ней пристал, словно и не было в нескольких сотнях метров побоища:

– Что ж ты не спишь, пигалица? Ведь с ног же валишься!

– Сегодня великий день, дедуля.

– Э, да у нас что ни день, то великий, – махнул рукой Отставник.

Целительница ничего ему не ответила, но пробормотала, обращаясь сама к себе:

– Если Евгений не захватил штандарт, мы пропали.

Именно в этот момент на поле боя произошел решающий перелом, хотя простым смертным трудно было понять, в чем он, собственно, состоял. Евгений пробился к поваленной повозке, помог встать жене Бородача, попытался вытащить самого начальника «цыганского пэвэо» из-под обломков, но в этот момент на него напрыгнул костлявый неандертал, до того притворявшийся мертвым.

Женя почувствовал, что на шее смыкаются когтистые лапы. В следующий миг человек резко упал на колени, бросая противника через себя вперед. Отточенным на сотнях тренировок движением Евгений вскочил и упал на неандертала коленями, чувствуя, как хрустят, ломаясь, неожиданно хрупкие кости. Затем он автоматически ударил напряженными пальцами туда, где должен был находиться кадык. Хорошо отработанный прием в этот раз дал сбой. У длинного неандертала, скроенного совсем не так, как человек, в том месте оказалась совсем не глотка, и пальцы пронзила мгновенная боль. Затем монстр попытался отгрызть человеку кисть. Наверное, это бы ему удалось, если бы не подоспевший Агафангел. Батюшка хладнокровно разрядил в разверстую пасть остатки обоймы «стечкина».

– Хоть один бы оставил патрончик, – произнес задыхаясь Евгений, не в силах встать с колен. – Застрелиться…

– Нам нельзя. И тебе не советую. Поднимайся, да поживее.

Тут только батюшка заметил, что убитый неандертал оказался особью весьма примечательной. Шкура у него была вся седая, тело невероятно измождено. А в левой лапе, неестественно вывернутой из плечевого сустава вследствие броска Евгения, зажат дикарский штандарт.

Это была корявая палка с сучками, с которых свисали какие-то кожаные ремешки с узлами, камешками и вулканическими стекляшками. На верхний конец палки был водружен череп змееголова, а к самому древку ссохшимися от времени растительными волокнами прикручен металлический медальон.

Отец Агафангел дрогнувшей рукой разорвал путы, удерживающие овал из странного бело-голубого металла, повертел его в руке. Металл этот, без сомнения, требовал высокой технологии для выделки, а вот рисунок на нем был нанесен грубой и неумелой рукой. С трудом удавалось разобрать в неровных царапинах и извивах фигурку «болотного слизня», верхом на котором восседала антропоморфная фигурка с шакальей головой.

Вокруг них собрались остатки отряда – человек восемь. Это было все, что осталось от добровольцев-христиан и людей из Змеиных Языков. Пулемет давно замолк, погребенный под трупами своих и чужих, грозная машина Бородача тоже оказалась бесполезна. Люди ощетинились штыками, ножами и подобранными звериными копьями. Евгений все так и стоял на коленях на трупе седого неандертала, Агафангел вертел в руках медальон, а на них двигались неандерталы. Свора за сворой, одиночки, организованные ватаги…

– Что ж, нельзя сказать, что абзац подкрался незаметно, – проговорил «удельный барон», поднимаясь на ноги. – Есть у кого «калаш»? Ага, на вот лопатку мою. Да, и штык отстегни, мне он не понадобится.

Евгения охватил тот самый гибельный восторг, о котором было спето множество песен на старушке-Земле. Он взял автомат, притопнул каблуком, одновременно взъерошивая волосы, и пошел на ближайшую кучку неандерталов. Никто не стал его останавливать. Все подумали, что всяк волен в такую минуту выбирать себе смерть по вкусу. Не все ли равно, умрет он вместе с остальными или как-то по-особому?..

Неандерталы замерли от такой наглости, слегка переминаясь на кривых лапах. Евгений же медленно шел на них, вразвалочку, едва ли не пошатываясь из стороны в сторону, как русский тотемный медведь. Потом он, перейдя какую-то одному ему видимую черту, бросился вперед. Приклад разбил одну из волчьих морд, в то время как мощная мушка славного советского автомата погрузилась в мякоть под челюстью второго. Рывок – и урочья голова свесилась набок, полуоторванная. На том же движении, ударом пустого магазина Евгений оттолкнул неандертала к его собрату, уже замахнувшемуся дубиной.

Говорят, картина была завораживающая… Бывший противодиверсант уже не старался сохранить себе жизнь. Он просто собирался унести с собой в могилу как можно больше врагов, причем в максимально изуродованном виде. Он бросался всей массой вниз, ломая лапы в коленных суставах, перекатывался, вскакивал, бил прикладом, стволом, магазином, рвал и терзал мушкой, пинал врагов бронированным носком и каучуковой подошвой своих ботинок. Удары неандерталов он не отбивал, а пускал по автомату вскользь, поощряя начатое движение, закручивая и швыряя бьющего о землю.

Хотя длилось это избиение всего несколько секунд, всем казалось, будто Евгений неторопливо, как ловец жемчуга среди водорослей и рыб, движется среди замерших манекенами врагов. Можно было поразиться медлительности и беспомощности неандерталов, бьющих по каким-то призракам или теням за спиной человека, проваливавшимся в пустоту, падающим от чрезмерной силы собственных неточных ударов. А автомат «гасил» налево и направо. Евгений использовал в нем все – каждый изгиб, каждый угол. Ствол выбивал глаза, мушка рвала брюшину, подсекала колени, отрывала головы, приклад работал, словно кузнечный молот. Дабы разнообразить происходящее и скрасить монотонность кровавого действа, Евгений выхватил из-под ствола «АКМа» шомпол и вогнал его в ухо псоглавцу, наметившемуся прыгнуть на него сбоку.

Наконец остатки ватаги разбежались, оставив Евгения одного. Он огляделся и вновь медленно пошел вперед. И тут с разных сторон полетели копья. Тяжелые, с каменными наконечниками, величиной с лопасть лодочного весла… Евгений уже перевел свое существование в тот скоростной режим, в котором человек может разглядеть даже полет пули, но за которым – порог самой жизни. Ствол автомата закрутился сверкающей воронкой, в которую втянуло несколько копий. Переломанные, они упали на песок. Однако следующую пернатую стаю дротиков не отбил бы и пропеллер вертолета…

Одно копье ударило его в спину, другое – в бедро. Евгений зашатался и упал. Тут кто-то из его дружинников взревел и тоже бросился на неандерталов, затем еще один, и еще. Однако волкоголовые боя не приняли. Их круг раздался, они лишь издалека скалили клыки и завывали.

В этот момент медальон в руках батюшки вдруг налился тяжестью, сделавшись едва ли не раскаленным, и Агафангел с богохульными словами отбросил его прочь. В небе громыхнули невесть откуда появившиеся молнии. Люди и неандерталы посмотрели вверх, где синеву прорезали разноцветные сполохи.

– Это Древние Хозяева. Мы спасены, – сказала целительница рядом со мной, и я повернулся за комментариями.

К месту падения Евгения рванулись по полю конные силуэты. Собаки еле поспевали за своими хозяевами. Орда замерла в оцепенении, в котором чувствовалось нечто иное, превыше страха перед природной силой. Стальные кентавры рубили их в капусту, стаптывали конями, собаки рвали тела на части, прорываясь к месту, где мерцал талисман. Неандерталы превратились в слабо шевелящиеся чучела. Вся их бесноватая отвага и звериная подвижность растаяли как дым.

Первым к талисману подлетела младшенькая. Она на скаку спрыгнула с седла и подхватила алый, как угли костра, овал. Дог, сопровождавший ее огромными скачками, остановился как вкопанный и завыл так же, как выли теперь все неандерталы вокруг. Затем подлетел Хозяин Стихий, снеся пару-тройку волчьих и медвежьих голов. Он неторопливо слез на землю, вытер полой фиолетового плаща свою массивную саблю, засунул ее в ножны и взял талисман.

В небесах снова громыхнуло, и все смолкло. Только звенели уздечки штабистов, подъезжающих медленным шагом. Молчали неандерталы, собаки, люди. Притихли даже раненые. Вся саванна вдохнула полной грудью – и задержала дыхание.

Хозяин Стихий поднял руку с талисманом и что-то закричал низким хриплым голосом. Из талисмана во все стороны потянулись золотые и серебряные лучи.

Дальнейшее я пересказываю со слов одного из бойцов отряда Роберта, известного в колонии под кличкой Кацап. Этот детинушка был в генеральном сражении в рядах нашей жидкой пехоты, а потом вертелся у пролома. Целительница, завидев всполохи в небе, кликнула своего коня и собралась нестись к своим. Не знаю уж, как ему удалось уговорить штабистку взять его с собой. Продувная бестия!.. И он находился на поле боя до самого конца странного действа, истинное значение которого мы осознали лишь спустя энное время.

Хозяин Стихий с помощью отбитого у врага талисмана начал творить нечто такое, что шло вразрез со всей школьной физикой. По мановению его руки в кольчужной перчатке, сжимающей сверкающий овал, ветер начал собираться в громадные столбы из сгущенных атмосферных слоев и взвихренного песка. Эти смерчи раскачивались по всей саванне, словно башни исполинских замков. Внутри туманных колонн что-то искрило и светилось, в точности как в тучах, конденсируемых «болотными слизнями».

Неандерталы – я уже об этом писал – вмиг лишились воли к сопротивлению. Они скулили и жались друг к другу, хотя их вокруг было столько, что им в тот миг ничего не стоило раздавить землян, втоптать в землю вместе с собаками, конями и разряженными автоматами. Шевеля мохнатыми ушами и мерзко подрагивая, они благоговейно взирали на Хозяина Стихий. Тот вдруг принялся издавать какие-то лающие звуки, которые, усиленные неведомым способом, разнеслись над полем боя. Неандерталы заголосили еще громче и стали бросать оружие.

Остальные члены штаба, словно готовые к такому повороту событий, принялись отдавать команды своим конникам. Видно, цыгана и других «железнобоких» проинструктировали заранее. Однако штабу стоило большого труда вывести их из оцепенения и заставить собирать неандерталов в колонны.

Да, сотни тварей, еще недавно с остервенением бросавшихся на пулеметы, покорно позволяли своим верховым конвоирам и собакам формировать этапы. Они брели мимо землян, боясь поднять глаза на Хозяина Стихий.

Агафангел, серьезный, как стена, подошел к коменданту.

– Если мои люди больше не нужны, мы уходим. И вообще… уходим подальше от вашего демонического государства.

Комендант сделал вид, что для него это новость, принялся отговаривать, потом махнул рукой.

Агафангел был тверд:

– Мы отпоем павших и возьмем с собой тех, кто не намерен служить этой… этому… словом – той омерзительной мощи, что пляшет сейчас по равнине, словно бесы на шабаше. Призывать вас одуматься, думаю, бесполезно…

– Правильно думаешь. Ну что ж… подождите, по крайней мере, месяц. Я наведаюсь к вам и попытаюсь вразумить, объяснить некоторые нюансы.

– Знаю я ваши нюансы. Впрочем, пока у меня и у моей паствы есть еще дела в колонии.

Остатки Христова воинства, косо поглядывая на грозные смерчи, из которых сыпались молнии, удалились, прихватив с собой едва дышавшего Бородача и Евгения, в котором также еще теплились искорки жизни.

Через некоторое время начались накладки. Боевой дух оказался сломленным не у всех неандерталов. Довольно большая группа вдруг завыла и, роняя с клыков пену, пошла в атаку. Штабные еле успели вскочить на коней и отъехать на безопасное расстояние. Не будь рядом собак, порядком напуганных пульсирующими вокруг токами неясной силы, но все же по-звериному бдительных, могло все кончиться куда хуже.

Обладатель талисмана вновь повторил что-то на неандертальском наречии, затем смерчи, уменьшаясь и сгущаясь, ринулись на врагов. Те пытались разбежаться, но смерчи, по выражению Кацапа, оказались «самонаводящимися». Они метались по красноватой почве саванны, давя и сбивая с ног непокорных. Там, где черные, светящиеся изнутри башни проходили по неандерталам, оставались кучки пепла и пустые оболочки, которые разносил в пыль крепчающий ветер. Картина была устрашающая и отталкивающая одновременно…

Паника воцарилась и в покорно бредущих под конвоем группах. Неандерталы заголосили, заволновались, стали разбегаться.

Хозяин Стихий вынужден был прекратить избиение непокорных и оцепить смерчами обширный участок равнины, куда устремились беглецы. Постепенно конникам и собакам вновь удалось навести там порядок. Но заминкой воспользовались те неандерталы, что пытались взять реванш. Они, убоявшись нового столкновения с мерцающими башнями, стали отступать. Их было, по мнению Кацапа, сотни полторы, не меньше. Десять всадников, членов штаба, медленно ехали за ними. Потом один покачнулся и упал. Это был Хозяин Стихий. Мы тогда не знали, что это его первый и последний выезд «на люди».

Талисман подхватил Смотритель базы. У него не выходило так же ловко, как у предшественника. Порывы тугого ветра едва не повышибали из седел самих штабистов, из рассыпавшихся башен вновь поднялись над саванной всего несколько штук, да и те уже не были столь грозными и подвижными. Но отступающие враги и не думали переходить в контратаку. Им хватило и этого.

Кацап шел по равнине следом, тщетно пытаясь заставить себя не смотреть в мерцающие огни, плавающие внутри смерчей. Они словно гипнотизировали его, звали за собой, по капле вытягивали волю…

Наконец, показалась узкая полоса джунглей. Неандерталы, завидев ее, припустили бегом. Неслись они нестройной кучей, на ходу бросая оружие. И тут конники остановились как вкопанные. Раздались изумленные возгласы.

От границы зеленой чаши к людям и неандерталам ползло нечто. Во-первых, тварь была колоссально огромной. Едва ли сходные с нею размерами когда-либо попадались нам на глаза. Во-вторых, она совершенно не производила впечатления животного. Как-то сразу становилось ясно, что перед нами не очередной звероящер. У твари было восемь гигантских ног, которые несли высоко над землей тушу, закованную в крупную чешую изумрудного цвета. Сзади волочился толстый короткий хвост, который, резко сужаясь, переходил в аспидно-черную шипастую булаву. На длинной, по-лебединому выгнутой шее покачивалась небольшая голова, как у земного динозавра, а то и у дракона с детской картинки. А когда тварь стала разевать пасть, стало видно, что у нее устрашающего и отталкивающего вида жвала, словно у скорпиона или фаланги.

Еще раз повторяю, что сам я эту дрянь не видел, штабные о ней не очень-то распространялись, так что точность описания целиком на совести Кацапа. По его словам, за этим чудо-юдом волочились огромные перепончатые крылья. Именно волочились, оставляя в песке глубокие борозды… Кроме того, насчет гребня на спине, рогов на голове и длиннющих когтей Кацап точно не помнил, но мне кажется, это уже чересчур. Скорее всего, остальное дорисовало его потрясенное воображение. В ту минуту в его голове билась только одна мысль: «Неужели это – один из Древних?» Согласитесь, от такой идеи ум мог зайти за разум. Но еще больше Кацапа поразились неандерталы. Такое впечатление, что они хорошо знали этого монстра, но никак не надеялись встретить его тут. Вначале, как показалось нашему бравому вояке, они даже обрадовались, словно прибыл их грозный союзник, способный наказать дерзких врагов, укравших у них победу обманным путем. Однако вскоре все переменилось.

Зверь взревел и широко распахнул глаза, которые до сих пор оставались прикрыты тяжелыми веками. Дюжина неандерталов-беглецов, которые успели дальше всех удрать от конников и приблизиться к джунглям, замерла на бегу. Взгляд василиска словно обратил их в соляные столпы, заморозил, превратил в камень или что-то подобное. Затем тварь, закрыв глаза, взревела вторично, поднимаясь на задние лапы, и при этом распахнула крылья. Порыв воздуха ударил по неподвижным фигурам – и те стали рассыпаться пылью и грудой мелких осколков.

Впечатляющая демонстрация силы!.. Остальные неандерталы уже не делали попыток приблизиться к василиску. Они вертели мордами, поглядывая то на него, то в сторону преследователей. Штабные обнажили клинки, опасаясь, что волкоголовые могут ринуться назад. Однако этого не произошло.

Зверь тяжело опустился на все свои конечности, словно давая неандерталам время поразмыслить над предупреждением. Затем по его чешуе замелькали сполохи рыжего огня. Лошади с истошным ржанием принялись рваться прочь. От монстра вправо и влево потянулись черные полосы, идущие прямо по песку. Ровными, отчетливыми линиями они расчерчивали саванну на ровные квадраты. Затем зверь-иллюзионист выкинул еще одну штуку: в шахматном порядке квадраты стали проваливаться вниз, в бесконечность. Теперь неандерталов от спасительных джунглей отделял участок, где в абсолютной пустоте, ни на что не опираясь, висели квадраты песка. Кацап говорил, что зрелище было поразительным и явно рассчитанным на впечатлительную психологию животных. И оно возымело несомненный успех, особенно после того, как из пустоты стали подниматься угрожающие полупрозрачные фигуры самых разных хищников: тигрокрыс, волков, змей, скорпионов.

Неандерталы стали падать на землю, отбрасывая в сторону оружие. Их трясло от ужаса. Глаза василиска снова распахнулись, но на этот раз он не стал никого уничтожать. Даже пропавшие квадраты почвы вернулись и встали на место. Перед василиском появилась мерцающая стена, наподобие экрана, и в ней заплясали картинки.

Это были грубые, словно бы детской рукой намалеванные фигурки неандерталов, распростертых ниц, а также воющих. Затем картинка сменилась: неандерталы шли вслед за всадниками, в которых с огромным трудом можно было распознать нашу кавалерию. Затем последовали еще какие-то изображения, тоже, наверное, рассчитанные на звериную психологию. Как высказался Кацап – чехарда сцен насилия из подсознания пьяного Джека-потрошителя.

После всего этого василиск подозвал к себе Смотрителя базы. Сделано это было так появилось гигантское изображение талисмана (неандерталы при этом стали скулить еще громче), потом – конной фигурки, в поднятой руке которой билось маленькое солнце.

Медленно-медленно, точно человек, отдаваемый на съедение Змею Горынычу, Смотритель выехал к василиску и надолго замер перед ним. Мерцающий экран исчез. Неандерталы, больше не прикасаясь к оружию, заковыляли в сторону конников.

Вскоре василиск развернулся и тяжело пополз в сторону джунглей. Интересно, что неделю спустя наши охотники нашли исклеванный птицами и изглоданный зверями труп некоего весьма крупного животного; судя по останкам, это и было существо, обрекшее неандерталов на плен и рабство. Его кожистые крылья, по приказу Тамплиера, были разрезаны на аккуратные полотнища и перевезены в Бордовый Дворец. Следующие поколения наших летательных аппаратов были сделаны по большей части именно из этого странного материала.

Разумеется, это был не кто-то из Древних, а просто одно из существ того самого мифического Плацдарма, вокруг которого и выросла окружающая нас органическая жизнь. Василиск истратил всю свою жизненную силу на действо, поставившее точку в споре меж неандерталами и землянами в том, кто же теперь хозяин планеты, – и благополучно издох, исполнив свое предназначение.

Как было сказано в легенде, Плацдарму не зря понадобились земляне. Он действительно был на многое способен, но сила его постепенно уходила.

Он начинал барахлить, и вообще, порой напоминал дряхлого полоумного старикашку-деспота, уже изрядно выжившего из ума… Но вернемся к финалу генеральной битвы.

Смотритель базы вернулся к своим. И даже прежде, чем он успел снять шлем, Кацап разглядел его лицо, превратившееся в молочно-белую маску после общения с посланником хозяев Плацдарма. Уже потом обнаружилось, что штабист полностью поседел после встречи с чудовищным василиском.

Неандерталов в нашем распоряжении оказалось что-то около тысячи. Теперь это была уже не всесокрушающая орда, готовая растерзать колонию дерзких пришельцев, а просто толпа сломленных существ, которые вздрагивали всякий раз, как кто-то из людей повышал голос или совершал резкое движение; при виде кого-нибудь из «золотой десятки» они тут же падали ниц и жалобно скулили. Для конвоирования поверженных противников с поля боя хватило, смешно сказать, своры собак и двадцати конников во главе с цыганом.

В тот день штаб больше ни с кем не общался; только комендант заверил Сергея и Юргена, что можно расслабиться и выставить ночных дозорных ровно столько, сколько необходимо для обороны от зверья. Хищники, впрочем, в ту ночь, как и в последующие, предпочитали пожирать мертвечину.

На следующий день состоялся большой совет. Для начала меня заставили вновь прочитать текст «Легенды». После чего слово взял Тамплиер. Я коротко привожу здесь суть его речи, несмотря на то что с тех пор все сказанное им сделалось общеизвестным фактом, – исключительно для того, чтобы не сбиваться с последовательного изложения событий.

Итак, существует Плацдарм, древнейшее в этом мире искусственное образование, хозяева которого, Древние Хозяева, ведут борьбу с выросшей вокруг Плацдарма самочинной жизнью. На определенной стадии истории планеты один из бурно развивающихся видов существ был привлечен Древними для обороны центров Плацдарма, разбросанных далеко друг от друга. Это, собственно, и были неандерталы…

В этот момент, понятное дело, последовал шквал эмоций, общий гвалт, вызов внутренней охраны и прочее. Но я сознательно опускаю здесь все перипетии совета. Я ведь как-никак Хронист, а не собиратель коммунальных склок!

…Итак, эти существа, по уровню развития стоявшие примерно в одном ряду с земными питекантропами, были расселены вокруг ставших уязвимыми пунктов управления Плацдарма. Они долгие века, как могли, справлялись с функцией обслуживания и обороны этих пунктов от нападений извне, однако все попытки сделать их более цивилизованными провалились. Неандерталы остались всего лишь животными, которые так и не создали собственной социальной организации и довольно неумело пользовались технологиями. Собственно, дальше изготовления самого примитивного оружия они не продвинулись.

Тогда Древним Хозяевам удалось «пригласить» сюда нас, землян.

Согласно Тамплиеру, разум у Древних совершенно нечеловеческий. Он по-своему совершенен, но лишен даже малейшего намека на мораль. Именно так их действия и следует понимать и оценивать – с отстраненной рациональной позиции.

В течение года наша колония находилась на планете в таком месте, где усилиями слуг Плацдарма были созданы «тепличные условия». К примеру, пока наши организмы не оказались более или менее адаптированными к местной среде, особые создания из «свиты» Древних создавали вокруг поселков землян своего рода коконы, не пропускавшие наиболее зловредные местные микроорганизмы.

С помощью тех же неандерталов и иных существ Древние устраивали миграции «съедобных» животных и рыб в сторону поселков, и наоборот, делали так, чтобы пути особенно опасных хищников прошли стороной.

То же можно сказать и о стихиях. Нам пришлось поверить (или не поверить) Тамплиеру на слово, что за этот год нас дважды должен был смыть в океан то ли смерч, то ли тайфун; минуло нас также разрушительное землетрясение, а океанические динозавры стали откладывать яйца на сотню миль к северу от колонии.

Кроме того, как выяснилось, своры неандерталов, действуя заодно с уже виденными нами тварями Плацдарма – «болотными электрическими кальмарами» и василисками, отвадили от поселков племена местных аборигенов.

Однако у Древних и их подопечных силы не безграничны. Они были рассчитаны на непродолжительный отрезок времени, который заканчивается именно сейчас.

Первый период во взаимоотношениях землян и Плацдарма был самым трудным для Древних Хозяев. По одному им известному признаку – а может, и вовсе без всякой видимой логики – они отобрали определенное число людей для земной колонии. Все мы помним невероятные сновидения, манящие картины, что звали нас в великолепный новый мир. Помним, как тускнела обыденная реальность, уступая место всепоглощающему желанию нестись сквозь тьму к обещанной иной жизни…

Совершенно за рамками человеческих представлений находятся способы, с помощью которых Древние манипулировали нашим сознанием на Земле. Ясно только, что далось им это с огромным трудом. Например, по словам Тамплиера, нас должно было быть на тысячу человек больше, в соответствии с цифрой, каким-то образом вычисленной Древними для оптимизации построения устойчивого сообщества. Но часть землян, из тех, что подверглись гипнотическому зову нового мира, успешно могли противостоять ему, если оказывались связаны тесными семейными узами. Вот почему среди переселенцев в большинстве своем оказались люди одинокие, которых «дома» ничто не удерживало.

Понимая, что земляне должны сами экипироваться для выживания в новом мире, и будучи не в состоянии вникнуть во все тонкости технологий, Древние поступили в этом вопросе весьма мудро. Разобравшись, что на Земле можно приобрести все, что угодно, за некие цветные бумажки, они стали снабжать потенциальных колонистов товаром, который мог быть обменен на любое количество этих бумажек. Именно так и появились пресловутые мешки с бриллиантами.

Забавно было узнать, что очень и очень многие колонисты прибыли в новый мир аккурат из тюремных камер, куда угодили вследствие повышенного интереса соответствующих спецслужб к их бриллиантовым махинациям. Понятное дело, эти бедолаги оказались на Плацдарме без всякого снаряжения и в большинстве своем погибли. Я знал лишь одного такого несчастного, которому посчастливилось выжить, потому что он попался на глаза Флинту, пробиравшемуся по лесу во всеоружии. Теперь он служил на «Ктулху» юнгой и был предан капитану, как собака.

Список вещей, необходимых колонии на первое время, составили штабисты, с которыми, как известно, Плацдарм общался задолго до отправки. Критерий при выборе снаряжения был один – определенная масса и объем, который могли перенести слуги Древних. Мы много и долго обсуждали потом все содержимое опорной базы, до хрипоты споря о том, насколько удачно или неудачно, с нашей точки зрения, выбран тот или иной предмет. Но мне кажется, что выбор штабистов оказался оптимальным во всех отношениях. Учитывая все ограничения по доставке, десять отсеков базы были «упакованы» наилучшим образом – вещами, максимально полезными для нарождающейся колонии.

Военные, разумеется, возмущались, что так мало оказалось боеприпасов, однако они были в корне не правы, как позднее объяснил мне Флинт. Условия отправки были таковы, что каждый колонист сам подбирал себе стрелковое вооружение. Следовательно, среди выползших из саванны должен был наблюдаться полнейший разброд в вооружении, самых разных марок и калибров. Запасти достаточное количество патронов на любой вкус было попросту невозможно. А посему штаб пришел к выводу, что оптимальным будет взять максимальное количество патронов для тяжелых пулеметов «общего пользования», минометов и снайперских винтовок «СВД». Сверх этого, по совету Смотрителя базы, было захвачено как можно больше магазинов для всех моделей автомата Калашникова, ибо было ясно, что подавляющее большинство советских людей, по здравом размышлении, предпочтет именно эту безотказную машину. Автором идеи «карманной артиллерии» оказался комендант, решивший, что винтовочные гранаты, запускаемые одним-единственным патроном, даже холостым, даже из плохого пороха и без пули, все равно лучше, чем громоздкие пушки, гранатометы и прочее тяжелое вооружение. А обычные гранаты явно уступали «ВОГам»… Впрочем, хватит о вооружении; вернемся к совету в Бордовом Дворце.

Первый этап закончился, когда выползшие, ведомые маячками, настроенными на источник сигнала на опорной базе, двинулись по участку, расположенному в зоне «наибольшего благоприятствования».

По задумке обеих смотрительниц животных и коменданта, штаб решил поначалу сохранить в тайне от остальных все, что им было известно, и создать иллюзию случайного захвата власти первой «десяткой». Будучи социологами, они считали, что только сообщество, имеющее в качестве объединяющей идеи мысль о «справедливом общественном договоре», окажется жизнеспособным на время адаптации к планетарным условиям. Иначе непременно началась бы борьба за власть, а отдельные группы граждан и вовсе могли попытаться уйти от опорной базы, что никак не укладывалось в планы Древних Хозяев. Что ж, приходится признать, что определенная доля здравого смысла в их рассуждениях имелась. Действительно, каждый отдельный «выползень» считал, что и он вполне мог оказаться в «первой» десятке и возглавить колонию. А со временем к власти штаба привыкли. Да и работали они, надо отметить, весьма неплохо. Сказались долгие месяцы размышлений о грядущем «государственном строительстве».

По завершении отправки вокруг базы был установлен описанный выше «защитный кокон». Условно штаб называл это время «периодом консервации». За эти месяцы люди не только собрались у базы, но также смогли объединиться и создать некое подобие общества.

Древние общались со штабом с помощью некоего потока мыслеобразов, причем связь эта была односторонней. Последний сеанс состоялся в самом начале колонизации. И только сейчас Плацдарм вновь проявил себя, объявив о конце «консервации» и начале «испытания на прочность».

По замыслу Древних, колония землян была предназначена для обороны и обслуживания Плацдарма. Теперь Хозяевам хотелось удостовериться в соответствующих способностях переселенцев. Так, по крайней мере, следовало из путаных речей Тамплиера.

Кроме того, Древние уже не могли делить свое благоволение на две расы. После удачного укоренения землян на планете им следовало избавиться от «разжалованных» неандерталов. Оставить их в покое Плацдарм не мог. Зверолюди наотрез отказывались покидать свои стойбища, расположенные вокруг сегментов Плацдарма. Тогда кто-то из Древних сумел убедить бывших союзников, будто земляне – суть новый вид опасных для планеты мутантов. Охраняя свою территорию, зверолюди пошли в бой. Поначалу им была оказана поддержка, но лишь до той поры, пока дикари окончательно не завязли в военных действиях, – и тогда они внезапно потеряли своих союзников. Попытка отступления была жестоко пресечена Древними. Управлять примитивными организмами Плацдарм умел очень хорошо.

Этими обстоятельствами и объяснялось бесноватое мужество неандерталов, прущих на пулеметы и автоматы, словно мотыльки на огонь. Ужас, нагнетаемый Плацдармом, был для них страшнее смерти. Кроме того, их примитивные верования убеждали дикарей, что в следующей жизни они перевоплотятся как составная часть Плацдарма, которому племена служили вот уже многие века.

Стало быть, Древних Хозяев устраивало либо поголовное истребление неандерталов, либо их пленение. Оставшись на свободе, дикари представляли бы слишком большую угрозу упорядоченному существованию жизни на планете. Эту полицейско-карательную функцию и пришлось выполнить землянам, которых, помимо прочего, Древние как раз и проверяли «на прочность». Если верить информации, полученной Смотрителем базы от василиска, вся ситуация была под контролем Древних, и когда цель чудовищного эксперимента оказалась выполнена, вмешательство последовало незамедлительно.

– А что будет с неандерталами? – спросил Сергей, когда страсти несколько улеглись.

– Они теперь наши.

– Как – наши? Полторы тысячи волков позорных…

– Всего-то тысяча. Захотим – с кашей съедим, захотим – превратим во вьючных животных, захотим – в море потопим. Правила этой игры регламентируют только одно: мы не должны их отпускать, ибо тогда есть вероятность, что они со временем могут одичать и стать угрозой либо нам, либо Плацдарму.

– И как же мы будем держать их в повиновении?

– Благодаря вмешательству василиска и тому, что мы теперь обладаем Талисманом, их и не придется «держать». Они просто будут молиться на нас, как до того момента молились на Плацдарм.

В разговор вступил комендант:

– Пока мы их используем как дешевую рабочую силу, чтобы восстановить форт в Змеиных Языках, отстроить оборонительные стены у Сергея и в Трущобах. Потом посмотрим. У смотрительницы есть идеи использовать их в сельском хозяйстве, кроме того, они ведь неплохие охотники. А с учетом того, что мы умудрились лишиться почти всего своего арсенала, в перспективе их можно будет использовать как янычар. Впрочем, это тема отдельного совета…

Последовал вопрос – что такое этот Талисман.

– Мы пока и сами толком не понимаем. Для неандерталов он был чем-то вроде символа их служения Плацдарму. Возможно, он действовал и как передатчик, то есть принимал сигналы от Древних. Кроме того, у него есть и боевая ценность. Мы еще до конца не разобрались, но подозреваем, что Талисман помогает конденсировать специфическую энергию, используемую тварями Плацдарма, как это мы наблюдали в случае с «кальмарами» и смерчами в саванне.

– Ясно. И когда же мы должны приступить к своим «обязанностям»? – ехидно поинтересовался Сергей.

Комендант помедлил с ответом.

– Трудно сказать… Древние – они сильно, слишком сильно отличаются от людей. Мы не всегда их понимаем, кроме того, одностороннее общение имеет целый ряд недостатков. У них свои понятия о времени. Пока что, насколько нам удалось понять, их просто интересует создание при Плацдарме поселения землян. А из этого следует, что, как ты выражаешься, «приступать к обязанностям» придется только нашим потомкам, да и то весьма отдаленным.

После этого в разговор вступила целительница. По ее словам, василиск передал еще одно послание Древних. Те обещают, что успешно сформировавшееся сообщество землян будет получать некие новые технологии взамен отмирающих.

– Пока мы не можем сказать конкретно, о чем идет речь. Однако возможности Плацдарма неописуемы. Он слаб и стар по меркам всей планеты, однако для людей – это просто кладезь энергии, технологий и знаний. Что такое сам Плацдарм и где он находится? Это вопрос туманный и запутанный. Скажем просто: даже некоторые виды окружающего мира, которые мы склонны классифицировать как животных, на самом деле являются существами искусственного происхождения. Яркий тому пример – электрические кальмары… Но для нас самое важное в Плацдарме – это стационарные узлы, которые служат самым разным целям. Там аккумулируется энергия, происходит регенерация некоторых существ. Кроме того, именно оттуда Древние управляют своими подопечными. Вот эти стационары, разбросанные по всей планете, мы – или, если угодно, местное человечество – должны будем в перспективе защищать.

– Любопытно. А если мне надо добраться на другой континент – как я это сделаю? Или с помощью Плацдарма мы или наши потомки сможем воссоздать что-то вроде земной промышленности? – спросил Юрген.

– И про оружие, пожалуйста, поподробнее, – добавил Флинт.

– Скорее всего, речь идет о неиндустриальном сценарии развития. Нет, конечно, вряд ли нам кто-нибудь станет чинить препятствия в создании каких-то механизмов… Просто имеются намеки на то, что нам будут предложены технологии управления определенными видами живой природы и творениями самого Плацдарма.

– А я бы не прочь летать по небу на огнедышащем драконе или идти в бой под прикрытием десятка василисков, – мечтательно протянул дружинник, присутствовавший на совете вместо раненого Евгения.

– О чем-то подобном речь и идет. Управляемые мутации, селекция, черт знает что еще, на грани настоящей магии… именно это нам и сулят. Но пока информации слишком мало. На этом этапе нам следует бросить все силы на две проблемы, связанные с насущным выживанием. Это – оружие. И снятие «защитного кокона»…

Я оставляю вопрос об оружии – достаточно будет сказать, что между группами Сергея, Юргена, Евгения, Роберта, Богдана Савельевича и Флинта был распределен остаток патронов, спортивные луки с опорной базы, арбалеты и прочее вооружение.

Самым существенным в тот момент оказался вопрос чужеродных инфекций. Тогда, собственно, целительницей и была обнародована идея о повальных прививках. Ясное дело, встречена она была в штыки. Но через несколько дней действительно начались странные болезни, совершенно не имевшие аналогов в земной истории. Дармовой иммунитет, полученный всеми по прибытии на планету, окончательно истощился, «защитный кокон» с окрепшей колонии был снят Плацдармом. Штаб немедленно забил тревогу. Целительница собрала общее собрание в Китайском Квартале и публично вколола себе лошадиную дозу какой-то дряни. По ее словам, это была ею же и разработанная сыворотка с добавлением каких-то местных растений. Заболевшие, терять которым все равно было уже нечего, немедленно согласились на инъекцию – и чудо не замедлило свершиться. Зараза отступила.

Прививки прошли все обитатели колонии, кроме христиан. Собственно, вакцинация и послужила последним аргументом в пользу того, что Агафангел назвал «исходом праведников». Община кроткого земного бога, провожаемая недобрыми взглядами колонистов, в полном составе удалилась в неизвестность.

Прививки, которые делались силами штаба, стали негласным гарантом против мятежей – куда более действенным, чем любое оружие. Даже Китайский Квартал вдруг стал намного лояльнее к штабу. Наконец, все проекты «золотой десятки» в области государственного строительства сдвинулись с мертвой точки.

Именно вакцина, а также дармовая сила пленных неандерталов совершили подлинный переворот в колонии. Теперь наше сообщество приобретало все более цивилизованные черты.

Я пишу что-то наподобие летописи, может быть, для тех самых наших «потомков», и потому уделяю внимание лишь тем проблемам, которые действительно были важны для всей колонии, тогда как в реальности в ту пору мы могли потратить куда больше времени на грызню из-за пары ящиков гвоздей, нежели вопросу поиска каменного угля и развития кузнечного дела.

Тем не менее я оставляю в стороне эмоционально проходившую дискуссию о дележе земных сокровищ, как ранее оставил за кадром длинно и болезненно обсуждавшиеся животрепещущие темы вроде того «знал или не знал штаб», «какое имели право Древние» на то или иное свое непостижимое деяние, «за что погиб Вася». К тому же со временем многие из этих вопросов из обычных эмоциональных выплесков превратились в идеологическую платформу целых группировок.

Скажем, «тарелочники» вдруг воспылали к штабу совершенно неподдельной любовью. Смешно, но ваш покорный слуга пользовался среди этой категории «китайцев» немалым авторитетом как автор вдруг востребованной обществом «Легенды». Если обычные граждане отнеслись к ней совершенно несерьезно, взирая на положение вещей и на мир в целом с точки зрения, не нуждающейся ни в какой мифологии, то бывшие уфологи словно вдруг обрели второе дыхание. Для них все стало ясно как день. Далекий космический разум наделил их некоей великой миссией вселенского масштаба. «Китайцы» отныне взирали на штабистов, как на посланцев какой-нибудь Шамбалы. Они встречали каждое их появление одобрительным гулом, сделались на удивление податливыми и, вообще, стремительно социализировались.

Снятие «кокона» ознаменовалось несколькими чудовищными смерчами, пришедшими с океана и разметавшими, словно кучу соломы, штабеля бревен, заготовленных неандерталами для починки крепостной стены в Трущобах. Однако там появился седой, ссохшийся Смотритель базы, который с помощью пресловутого Талисмана сумел рассеять смерчи где-то над торфяниками.

Зрелище, как говорят, было впечатляющее, но сам я ничего не видел, так что врать не буду…

Зато пару раз мне довелось наблюдать, как прямо серебристые лучи, идущие от Талисмана, бьют из окон Бордового Дворца – именно там располагались покои «повелителя стихий», который после генеральной битвы больше на людях не показывался. Эти лучи довольно успешно отгоняли разыгравшиеся шторма, что угрожали береговым постройкам Китайского Квартала и отстроенных Змеиных Языков. Таким образом, власть штаба в глазах обывателей еще более упрочилась, а для уфологов «десятка» стала предметом почти религиозного обожания.

Жизнь шла своим чередом.

Вскоре горести скоротечной войны отступили на второй план, сменившись повседневными заботами. Подлечившийся астроном с помощью «китайцев» изваял монумент в честь защитников колонии и водрузил его на самой высокой скале Золотого полуострова.

Под скалой находилась братская могила, куда в любое время по узкой тропе могли прийти все, кто желал поклониться праху павших.

Мы не забывали о прошлом.

И все же сейчас все наши мысли были о будущем…

Феодальная верхушка относилась к жителям Китайского Квартала с презрением. Отчасти это было понятно.

Но только отчасти.

Таинственные штабные, которые предпочитали откликаться не на имена, а на клички и звания, а равно и их друзья-приятели – кто уголовник, кто наемник из «горячей точки», а кто и вовсе бывший чекист, считали всех этих «сторонников демократии, разброда и шатания» чем-то несерьезным.

И от того повторили ошибку многих земных предшественников, забывших золотое правило, которое гласит: нельзя недооценивать противника, каким бы слабым он ни казался.

Естественно, больше всего внимание привлекали крикуны из Китайского Квартала. Да и любители НЛО – как правило, тихие и не от мира сего люди – также не вызывали симпатии. А все прочие выглядели сплошной серой массой.

Вот в этом-то и таилась ошибка.

Иногда господа из штаба проводили свои совещания, практически никого не стесняясь и особенно не таясь. Естественно, в них принимала участие не только «золотая десятка», но и несколько «своих».

И вот где конспирация не соблюдалась. Тем более что рабочим языком группы был немецкий – ну а кто ж его сейчас знает-то? Все давно на английский перешли.

Посему особых опасений насчет чужих ушей и не было. Ну а коли таковые обнаружились бы, дальнейшую судьбу их обладателя всегда можно списать на не пойманного до сих пор маньяка. Его наличие было весьма удобным для штабистов.

Колонисты расслабились не в меру.

Оттого и упустили лазутчика.