Том Эгеланн — ведущий норвежский писатель, работающий в жанре исторического интеллектуального детектива, автор блестящего криптологического романа «Хранители Завета», переведенного на 17 языков.
В романе «Разорванный круг», названном критиками «норвежским „Кодом да Винчи“», мы снова встречаем археолога Бьорна Белтэ. На глазах Бьорна происходит кража только что обнаруженного на раскопках в монастыре Вернэ золотого ларца, Ларца Святых Тайн. Кражу совершает знаменитый профессор Грэм Ллилеворт, которому покровительствуют очень высокие чины в правительстве и охранных организациях Норвегии. Но на каком основании на кражу пытаются закрыть глаза как полиция, так и Инспекция по охране памятников или они являются участниками какого-то мрачного заговора? Что находится в Ларце? Как двухтысячелетняя тайна Ларца связана со смертью Чарльза де Витта и отца Бьорна, много лет назад участвовавших в экспедиции Грэма Ллилеворта и погибших при крайне загадочных обстоятельствах? В поисках истины Бьорну, пытающемуся защитить реликвию от посягательств злоумышленников, самому придется нарушить закон. Но стоило ли это того и действительно ли враги — те, за кого себя выдают, а истина — то, что непременно необходимо открыть миру?
1.0 — создание файла: Godless (4pda.ru)
Это слова, которые тайно сказал Иисус и которые записал я, Фома Иуда Петр.
Ближе к вечеру того дня, когда умирала Грета, пошел дождь.
Сквозь струйки дождя за голыми ветками кустарника я едва вижу фьорд, блестящий и холодный, скорее похожий на большую реку. Уже не один час я сижу здесь и смотрю на капли, текущие по оконному стеклу. Я думаю. И пишу. От порывов ветра на запотевшем стекле появляются изменчивые разводы.
Письменный стол я придвинул поближе к окну. Теперь можно писать, бросая взгляд на улицу. Во фьорде плавают комки гниющих водорослей. Волны лениво плещутся о прибрежные скалы. Слышны робкие покрикивания уставшей от жизни морской крачки.
Черные намокшие ветки дуба, растущего рядом с домом, торчат во все стороны. Кое-где видны редкие листочки, которые еще не поняли, что наступающая осень скоро приберет и их.
Когда папа умер, было лето. Ему исполнилось тридцать лет четыре месяца две недели и три дня. Я слышал, как он закричал.
Почти все считают, что это был несчастный случай.
В первое время после его смерти мама пряталась от мира за оболочкой тихой скорби. А после внезапной метаморфозы, которую я до сих пор не могу забыть, начала пить и перестала обращать на меня внимание. О ней стали судачить. В магазине я встречал сочувственные взгляды взрослых. Дети же распевали о ней безобразные куплеты. На асфальте школьного двора появлялись похабные рисунки с ее изображением.
Некоторые воспоминания остаются с вами навсегда.
Конечно, они уже побывали здесь, пока я отсутствовал. Обыскали каждую комнату. И уничтожили все следы ее пребывания. Словно ее здесь никогда и не было.
Но они не безгрешны. Не обратили внимания на четыре шелковых шнура, которые свешиваются со стоек кровати.
В свой дневник я записываю все, что случилось со мной этим летом.
Если бы не ноющие раны и сильное жжение, я мог бы подумать, что все события мне просто привиделись. Что все это время я просто находился в своей палате в клинике. Спеленутый смирительной рубашкой. Напичканный стесолидом. Возможно, я никогда не пойму, что со мной произошло тогда. Но это не важно. Воспоминаний мне хватит надолго.
Дневник мой — толстый том в плотном переплете из кожи. В нижнем правом углу обложки золотом вытиснено мое имя:
Есть два вида археологии. Историческая. И интеллектуальная — раскопки в собственной голове.
Перо скрипит по бумаге. Я медленно разматываю паутину воспоминаний.
Я сижу на корточках на одном из абсолютно одинаковых квадратных участков и занимаюсь поисками прошлого. Голову нещадно печет солнце. На руках мозоли, которые периодически напоминают о своем существовании резкой болью. Я весь в пыли и поту. От меня разит. Футболка прилипла к спине, словно старый заскорузлый пластырь.
Ветер и лопаты подняли в воздух огромное количество мелкого песка, который висит над полем серо-коричневым куполом. Пыль режет глаза. Во рту у меня сухо, лицо покрыто слоем грязи. Кожа кажется потрескавшейся коркой. Я издаю тихий стон. Невозможно представить себе, что когда-то я мечтал именно о такой жизни. Но ведь всем людям надо на что-то жить…
Я чихаю.
— Будь здоров! — звучит чей-то голос. Удивленно оборачиваюсь. Все заняты своим делом.
Раскопать прошлое очень нелегко. Сидя на глубине нескольких лопат ниже поверхности, я перебираю кончиками пальцев шершавую почву на носилках, стоящих передо мной. Тому культурному слою, до которого мы сейчас добрались, восемьсот лет. Смрад компоста бьет в нос. В своем учебнике «Археологический анализ древностей» — профессор Грэм Ллилеворт пишет: «Пребывающий в темноте слой земли посылает нам свою безмолвную весть». Как вам это нравится? Профессор Ллилеворт — один из самых заметных археологов мира. Но он слишком большой лирик. Приходится с этим мириться.
А сейчас профессор сидит в тени тента, натянутого между четырьмя шестами. И читает. Посасывает незажженную сигару. У него невероятно умный вид седовласого старца, полного помпезного достоинства. Иногда он переводит на нас взгляд, который говорит: «Когда-то мне тоже пришлось попотеть, но это было очень давно».
Я искоса смотрю на него через толстые стекла солнечных очков. Наши глаза встречаются, и на секунду-другую он задерживает на мне свой взгляд. Потом зевает. Тент вздрагивает от дуновения ветра. Вот уже много лет ни один человек с грязью под ногтями не осмеливался вызывающе смотреть на профессора.
— Мистер Белто? — обращается он ко мне преувеличенно вежливо. Я все жду того момента, когда какой-нибудь иностранец произнесет мое имя правильно.
Профессор знаком подзывает меня к себе. Как надсмотрщик на плантации, повелевающий рабом-негром. Я вылезаю из ямы и отряхиваю землю с джинсов.
Профессор откашливается:
— Нет ничего?
Я взмахиваю руками и становлюсь перед ним, комически изображая стойку «смирно», но это проходит мимо его внимания.
— Ничего! — выкрикиваю я по-английски.
С плохо скрытым презрением он осматривает меня и произносит:
— У вас все в порядке? Бледноваты вы что-то сегодня!
И начинает хохотать. Он ждет моей реакции, но напрасно.
Многие считают, что профессор Грэм Ллилеворт — злобный и властолюбивый человек. Ничего подобного. Его главное врожденное свойство — чувство превосходства над другими. Взгляд профессора на окружающий мир и на крохотных насекомых-людишек, кишащих у его ног, сформировался у него рано и затем застыл, словно бетон. Когда он улыбается, то в его улыбке читаются снисходительность и равнодушие. Когда слушает, то делает это из вынужденной вежливости (которую мать внушила ему палкой и угрозами). Когда говорит, легко поверить, что он выступает от лица самого Господа.
Ллилеворт смахивает пух, прилипший к его серому, с иголочки костюму. Откладывает сигару на переносной стол. Водостойкой тушью он обычно помечает заложенные шурфы.[1] С каменным лицом, сняв крышку с флакончика, он ставит на схеме, лежащей на столе под тентом из простыни, крестик у шурфа 003/157.
Затем усталым взмахом руки отпускает меня.
В университете мы усвоили, что каждый из нас может выбросить на поверхность кубический метр земли в день. Гора промытой породы около сита показывает, что полдня прошли хорошо. Ина, студентка, промывающая всю землю, которую мы доставляем ей на носилках и тачках, не нашла ничего, кроме веретена и гребня, пропущенных кем-то в слое. Она стоит в луже грязи. На ней облегающие короткие шортики, белая футболка и огромные резиновые сапоги. В руке она держит зеленый садовый шланг с мундштуком.
Она очень мила. В двести двенадцатый раз за этот день я бросаю на нее взгляд. Но она ни разу даже не посмотрела в мою сторону.
Мышцы ноют. Я опускаюсь на походный стул в тени густого кустарника, который скрывает меня от августовского солнца. Это мой уголок, где я чувствую себя в безопасности. Отсюда видна вся территория раскопок. Я вообще люблю иметь широкий обзор. Если есть обзор, можно контролировать ситуацию.
Каждый вечер после сортировки и каталогизации находок я заверяю свою опись. Профессор Ллилеворт считает, что я слишком подозрителен, поскольку настаиваю на сверке находок в картонных коробках с этой описью. До сих пор я ни разу не поймал его на расхождении. И все равно я ему не верю. Я сюда прибыл для контроля. Мы оба это знаем.
Профессор начал будто случайно поворачиваться, определяя, куда я подевался. Я тут же посылаю ему веселое скаутское приветствие — два пальца у лба. Он не отвечает.
Мне лучше всего в тени. Из-за дефекта радужной оболочки глаз яркий свет вызывает взрыв искр в голове. Для меня солнце — диск концентрированной боли. Поэтому я часто щурюсь. Один ребенок как-то сказал мне:
— Можно подумать, что у тебя в глазах фотоаппарат со вспышкой.
Повернувшись спиной к контейнеру с нашим оборудованием, оглядываю всю площадь раскопок. Белые бечевки координат образуют квадраты, которые вскрываются один за другим. Ян и Ури стоят рядом с нивелиром и теодолитом,[2] бурно обсуждают что-то и размахивают руками. Я начинаю в шутку внушать себе, что мы ведем раскопки не там, где надо. Что профессор сейчас засвистит в свой идиотский свисток и закричит:
— Стоп, мы ошиблись!
Но по их лицам я вижу, что они просто недовольны темпами работ.
Здесь тридцать семь археологов. У каждого руководителя раскопок (Яна, Теодора и Пита из Оксфордского университета, Моше и Дэвида из Еврейского университета в Иерусалиме и Ури из Института Шиммера) под началом группа норвежских студентов, специализирующихся на археологии.
Ян, Тео и Пит являются создателями совершенной компьютерной программы для археологических раскопок, основанной на спутниковом фотографировании земных структур инфракрасными лучами и локаторами.
Моше — доктор теологии и физики, он участвовал в работе группы специалистов, изучавших Туринскую плащаницу[3] в 1995 году.
Дэвид — эксперт по толкованию манускриптов Нового Завета.
Ури — специалист по истории ордена иоаннитов.[4] А я здесь для контроля.
Когда-то давно я каждое лето жил у бабушки по папиной линии в усадьбе рядом с фьордом. Дом в швейцарском стиле был окружен садом, полным фруктов, ягод и цветов. В саду лежали нагретые солнцем каменные плиты, рос густой кустарник, было полно бабочек, птиц и веселых шмелей. Воздух напоен ароматом смолы и морских водорослей. С середины фьорда доносилось пыхтение лодочных моторов. Вдали виднелось узкое пространство между Ларколленом и Булерне. За ним брезжила бесконечная гладь океана, а за горизонтом мне мерещилась Америка.
В километре с небольшим от усадьбы у дороги между Фулевиком и Моссом был расположен монастырь Вэрне. Он занимал две тысячи декаров[5] с полями, лесами и историей, начало которой теряется в королевских сагах Снорри.[6] В конце XII века король Сверре Сигурдссон подарил монастырь Вэрне монахам ордена иоаннитов. Иоанниты осветили задворки нашей цивилизации отблесками мировой истории Крестовых походов, а также культуры рыцарей-церковников. И только в 1532 году время монахов в монастыре Вэрне подошло к концу.[7]
Жизнь состоит из ряда случайностей. И теперь профессор Ллилеворт производит раскопки на одном из полей этого монастыря.
Профессор утверждает, что наша цель заключается в поисках круглого замка эпохи викингов, по-видимому имеющего метров двести в диаметре и окруженного круглым же земляным валом с деревянным частоколом. Ллилеворт якобы обнаружил его карту в одном из захоронений викингов в Йорке.
Поверить в это трудно. Да я и не верю.
Профессор Грэм Ллилеворт явно ищет что-то другое. Что именно, я не знаю. Сокровища — слишком банально! Захоронение с кораблем викингов? Остатки раки святого Олафа? Может быть, монеты из Хорезма — царства к востоку от Аральского моря? Свиток из телячьей кожи с текстом Снорри? Серебряную чашу для жертвоприношений? Магический камень с рунической надписью? Я могу только гадать. И еще добросовестно выполнять миссию сторожевого пса.
По материалам этих раскопок профессор собирается написать учебник. Финансирует исследования некий английский фонд. Владельцу земельного участка выплатили немалую сумму за возможность покопаться на его поле.
Я до сих пор не понял, как профессору Ллилеворту с его археологическими группами захвата удалось пробраться на норвежскую территорию. Видимо, действует все то же старое доброе правило — без друзей никуда, особенно без могущественных друзей.
Иностранцам, вообще-то, трудно получить разрешение на археологические исследования в Норвегии. А профессор Ллилеворт не встретил никакого сопротивления. Напротив. Директор Инспекции охраны памятников восторженно аплодировал ему. Университет с радостью предоставил самых лучших студентов-археологов для участия в раскопках. Допустили к работе в Норвегии и его помощников-иностранцев. Задобрили представителей местной власти в районе раскопок. Все — ну в самом лучшем виде. А потом выискали меня в кабинете отдела древностей Исторического музея на улице Фредериксгате. На роль контролера. Указующего перста норвежских властей. Меня, близорукого ассистента-археолога, отсутствия которого в течение нескольких месяцев в институте никто и не заметит. Чистая формальность, знаете ли, — перед профессором почти извинялись за мое присутствие, но правила есть правила.
В комнате бабушки в усадьбе стоят часы деда и тикают — исключительно в свое собственное удовольствие. С раннего детства я полюбил эти часы. Они всегда врут. В самое неожиданное время вдруг начинают бить. Без восьми минут двенадцать! В три минуты десятого! В двадцать восемь минут четвертого! Старый механизм самозабвенно раскручивает свои пружинки и колесики и возвещает: «А мне плевать!»
Почему кто-то вообще решил, что все остальные часы в мире идут правильно? Или что время можно зафиксировать движением стрелок? Я обычно думаю не очень быстро. Это связано с моей работой. Когда извлекаешь из земли древний скелет женщины, которая пятьсот лет назад прижала к себе ребенка и так и не выпустила его из рук, время словно замирает.
Порыв ветра приносит с собой соленый запах моря. Солнце уже не такое горячее. Я ненавижу солнце. Мало кто знает о том, что на этом огненном шаре идет непрерывная ядерная реакция. А я знаю. И радуюсь, что через десять миллионов лет все это кончится.
В прозвучавшем над раскопками крике слышатся восторг и изумление. Профессор Ллилеворт зашевелился под своим тентом. Словно дряхлый сторожевой пес, он насторожился и выжидает, обдумывая, стоит ли поднимать лай.
Археологи редко громогласно радуются находкам. Иногда мы что-то обнаруживаем. Но бурно проявлять свой восторг ниже нашего достоинства. После тщательной консервации и каталогизации большинство ломаных монет и веретен попадает в какую-нибудь светло-коричневую коробку в дальнем углу темного хранилища, где годами ждет своего часа. Лишь немногим за свою карьеру удается найти предмет, который будет выставлен в витрине под стеклом. Думаю, со мной согласятся почти все специалисты: последняя по-настоящему грандиозная археологическая находка в Норвегии была сделана в Усеберге в 1904 году.[8]
Кричала Ирена, студентка отделения классической археологии. Талантливая, замкнутая девушка. Я мог бы даже влюбиться в нее.
Ирена входит в группу Моше. Сегодня утром она вскрывала остатки стен фундамента, имевших форму октагона — восьмигранника. Вид девушки пробуждает во мне неясное воспоминание, но оно не успевает четко оформиться.
Никогда раньше я не видел профессора Ллилеворта в таком напряжении. Несколько раз в течение часа он выходил из-под тента, чтобы взглянуть на ее работу.
Ирена выбралась из раскопа и, стоя на краю, возбужденно машет рукой профессору.
К ней бегут другие студенты.
Профессор свистит в свой свисток.
Волшебный свисток. И все, вздрагивая, застывают на месте, словно изображения на старинной восьмимиллиметровой кинопленке, застрявшей в киноаппарате.
Все послушно ждут.
Но на меня свисток не оказывает никакого воздействия. Я подбегаю к Ирене. Профессор приближается с противоположной стороны. Он пытается остановить меня взглядом. И свистком.
Это ларец.
Продолговатый ларец.
Длиной в тридцать-сорок сантиметров. Красно-коричневое дерево слегка подгнило.
Профессор резко тормозит у самого края. Несколько мгновений я даже надеюсь, что он в своем сером костюме свалится вниз. Это было бы бесспорным унижением. Но я не из тех, кому везет.
От быстрого бега он запыхался. Улыбается. Рот открыт. Глаза широко распахнуты. Полное впечатление, что сейчас он испытывает оргазм.
Я слежу за его взглядом. Направленным на ларец.
Профессор очень медленно садится на корточки, левую руку кладет на край и спрыгивает в раскоп.
Все присутствующие издают изумленный возглас.
Кончиками пальцев — мягких пальцев, предназначенных для того, чтобы брать бутерброды, держать бокалы с шампанским и сигары да еще ласкать шелковистые груди стеснительных барышень из Кенсингтона, — он начинает разгребать землю вокруг ларца.
Профессор Грэм Ллилеворт пишет в своем учебнике «Методы современной археологии», что тщательное описание каждой находки является ключом к правильной интерпретации. «Терпение и тщательность принадлежат к числу важнейших добродетелей археолога», — утверждает он в книге «Добродетели археологии», профессиональной библии студентов-археологов. Ему следовало бы понять, что он слишком торопится. Нам некуда спешить. Если что-то пролежало в земле сотни или тысячи лет, то следует потратить несколько лишних часов, чтобы быть точным и осторожным. Необходимо зарисовать ларец сверху и сбоку. Сфотографировать его. Измерить длину, высоту и ширину. И только тогда, когда все возможные детали описаны, можно аккуратно извлечь находку с помощью совка и чайной ложки. Кисточкой смести грязь и песок. Законсервировать деревянный предмет. А если предмет металлический, то обработать его раствором карбоната. Все это известно профессору.
И на все это он сейчас плюет.
Я спрыгиваю к нему. Все остальные уставились на нас так, будто профессор только что распорядился копать без перерыва, пока не покажется мантия Земли.[9]
Руками.
Срок — до обеда.
Я торжественно, преувеличенно громко откашливаюсь и сообщаю профессору, что он слишком увлекся. Но он меня не слышит. Сейчас для него мир не существует. Даже когда мой голос приобретает властные нотки и я именем норвежских археологических властей приказываю ему остановиться, он продолжает неистово разгребать землю. С тем же успехом я мог бы сказать, что меня послал сюда Волшебник страны Оз.
Когда ларец откопан почти целиком, профессор хватает его обеими руками и начинает трясти. От ларца отваливается небольшой кусок дерева.
У многих вырывается крик. Ужаса, изумления. Этого нельзя делать! Я так ему и говорю. С любой археологической находкой надо обращаться очень осторожно.
Слова от него отскакивают как от стенки горох.
Он держит ларец прямо перед собой. Тяжело дыша, пристально разглядывает его.
— Не пора ли, — произношу я ледяным тоном, скрестив руки на груди, — описывать находку?
«Его королевское высочество» продолжает смотреть на ларец с восхищением. И с неуверенной улыбкой. Потом говорит куда-то в пространство с самым безупречным оксфордским произношением:
— This. Is. Fucking. Unbelievable![10]
— Пожалуйста, передайте мне ларец, — вежливо требую я.
Он поднимает на меня невидящие глаза. Я откашливаюсь:
— Послушайте, Ллилеворт! Вы, конечно, понимаете, что мне придется доложить об этом событии. — Мой голос приобретает холодное, официальное звучание, я сам перестаю его узнавать. — Отдел древностей и директор Инспекции по охране памятников вряд ли одобрят такое поведение.
Ни слова не говоря, Ллилеворт выбирается из раскопа и трусцой бежит к палатке. С костюма слетает пыль. Мы, все остальные, перестали для него существовать.
Но я так легко не сдамся. Я бегу за ним.
Экзальтированный голос профессора Ллилеворта звучит за гладкой полотняной стеной палатки. Я отодвигаю занавеску. В полумраке сквозь темные стекла очков я не сразу замечаю широкую спину профессора.
— Да! Да! Да! — запыхавшись, орет он в мобильный телефон. — Майкл, слушай меня. Мы нашли ларец!
Больше всего меня поражает сигара в его руке. Уж он-то превосходно знает, что табачный дым может помешать определению возраста находки радиоуглеродным методом.
В его голосе звучит истерический смех.
— Старина Чарльз был прав, Майкл! Не могу поверить! Черт побери, не могу поверить!
На раскладном столе рядом с ним стоит ларец. Я делаю шаг вперед. В тот же момент в пространстве материализуется Ян, словно некий дух, стерегущий сокровищницу фараона. Он крепко хватает меня за плечо и выводит из палатки.
— О господи, почему ты… — Я запинаюсь. Голос дрожит от волнения и возмущения.
Ян бросает на меня косой взгляд и опять исчезает в палатке. Если бы он мог хлопнуть дверью, он бы так и сделал. Но дверная занавеска только слабо закачалась.
Почти сразу выходит профессор. Он обернул ларец. Изо рта торчит дымящаяся сигара.
— Будьте любезны, отдайте ларец! — говорю я. Только для того, чтобы сказать. Но меня никто не слышит, никто не воспринимает всерьез.
Личный автомобиль профессора Ллилеворта — вытянутое сверкающее гоночное чудо. «Ягуар XJ6» цвета бордо. Двести лошадиных сил. Разгоняется до ста километров за девять секунд. Кожаные сиденья. Безупречный руль. Кондиционер. Похоже, там, в глубине мотора, под хромом и краской металлик, брезжат зачатки человеческой души и самосознания.
Ян проскальзывает в автомобиль на место водителя, наклоняется и открывает дверь профессору. Тот садится и кладет ларец на колени.
Мы все стоим в грязных футболках и джинсах, опираясь на лопаты и масштабные линейки, с песком в волосах и земляными разводами под глазами, и с изумлением наблюдаем за ними. Но они нас не видят. Мы сделали свое дело. Нас больше не существует.
«Ягуар» медленно выезжает с территории раскопок. Оказавшись на шоссе, он издает громкий рык, из-под колес вздымается облако пыли.
И он исчезает.
Мы погружаемся в тишину. Только ветер чуть-чуть шевелит кроны деревьев и студенты тихо переговариваются между собой. В этой тишине мне в голову приходят две мысли. Во-первых, меня надули. От досады я так сильно стискиваю зубы, что на глазах выступают слезы. Вторая мысль еще хуже. Я всегда был человеком послушным и обязательным. Винтиком, но необходимым, хорошо запрятанным в глубине винтиком, который никогда не должен подводить свой механизм. Норвежские органы охраны памятников доверили мне функцию контроля. И я этого доверия не оправдал.
Но черт меня побери, если профессор Грэм Ллилеворт ускользнет с этой находкой. Теперь дело не в отношениях между Ллилевортом и отделом древностей. Или между ним и Инспекцией по охране памятников. Или между ним же и прокуратурой.
Теперь нас осталось только двое: Ллилеворт и я.
У меня нет «ягуара». Моя машина больше напоминает надувную резиновую игрушку для купания, позабытую ребенком на пляже. Розовая, марки «Ситроен 2 CV». Летом на ней можно ездить с откинутой крышей. Я дал ей имя Болла. Мы живем с ней душа в душу, если это вообще возможно в отношениях между человеком и механизмом.
Сиденье скрипит, когда я сажусь за руль. Надо приподнимать дверцу, чтобы замок защелкнулся. Рычаг переключения передач похож на зонтик, который какая-то истеричка в порыве ярости воткнула в торпеду. Я включаю первую скорость, жму на газ и пускаюсь в погоню за профессором.
На автомобильных гонках я бы представлял собой жалкое зрелище. Болла разгоняется до ста километров целую вечность. Но ведь я все равно прибуду к месту назначения. Только несколько позднее. Мне не к спеху. Сначала я поеду в отдел древностей, чтобы доложить обо всем профессору Арнтцену. Потом в полицию. Нужно сообщить о происшествии таможенникам в Гардемуене. И еще на паромный причал — «ягуар» затеряться никак не может.
Я откидываю крышу машины летом, потому что люблю, когда ветер треплет ежик волос на моей голове. Тогда я могу помечтать о прогулках в кабриолете под беззаботным небом Калифорнии, о жизни загорелого пляжного красавца, окруженного девушками в бикини, купающегося в море кока-колы и поп-музыки.
В школе меня прозвали Белый Медведь. Конечно, потому, что Бьорн значит «медведь». Но в еще большей степени потому, что я альбинос.
Когда в мае профессор Трюгве Арнтцен спросил меня, не хочу ли я принять полномочия контролера раскопок у монастыря Вэрне на это лето, я только на одну десятую воспринял это предложение как возможность проявить себя. На девять десятых это был повод выбраться из замкнутого пространства комнаты. Не обязательно быть психом, чтобы внушать себе, что четыре стены, пол и потолок каждую ночь сближаются на несколько сантиметров.
Профессор Арнтцен — муж моей матери. Я бы не хотел использовать в данном случае слово «отчим».
За долгие годы общения со студентами профессор успел забыть, что каждый человек — индивидуальность. Студенты превратились для него в однородную массу. Со временем профессор привык к академическому единообразию, стал нетерпеливым и раздражительным. Отцовское наследство сделало его чрезвычайно богатым. И весьма высокомерным. Очень немногие студенты его любят. Подчиненные на него клевещут. Я их прекрасно понимаю: сам его терпеть не могу. Для этого у нас всех есть свои причины.
Сейчас я в центре Осло, в бешеном столпотворении, сопровождающем конец рабочего дня. Лето клонится к концу. Душно, в воздухе парит.
Я барабаню пальцами по рулю. И пытаюсь понять, куда едут все остальные. Кто эти люди? Что им тут понадобилось в этот час? Черт бы их всех побрал! Смотрю на часы и вытираю пот со лба. Хотел бы я остаться на дороге один! Об этом мечтает каждый из нас. Всех поразило коллективное безумие автомобилизма. Только никто этого не замечает. Это и есть главный признак сумасшествия.
Дверь профессора Арнтцена закрыта. Кто-то стащил семь букв с таблички на двери. И как ребенок, я стою и зачарованно читаю: «Про ее ор югве Ар цен».
Выглядит как тибетское заклинание.
Только собираюсь постучать, как слышу голоса за дверью. Подождем. Отхожу к окну. Подоконник покрыт пылью. Под окном, перед светофором, останавливаются машины, пешеходы едва двигаются из-за жары. На служебной автостоянке музея машин почти нет.
Похоже, я слишком торопился, когда ставил свою Боллу. Обычно я бываю внимательнее. Но сверху я все вижу. Очевидно, главное преимущество Господа Бога заключается именно в том, что он всегда имеет полный обзор. Между темно-серым «мерседесом» и маленьким «саабом-турбо» стоит «ягуар» цвета бордо.
Я осторожно прикладываю ухо к двери.
— …precautions![11] — доносится до меня голос профессора Арнтцена.
Он говорит по-английски. Интонации униженные. Надо быть очень могущественным человеком, чтобы унизить этого профессора.
Я догадываюсь, кто там.
Другой голос что-то произносит, но мне не разобрать что. Это Ян.
— Завтра утром, — отвечает низкий голос. Это профессор Ллилеворт.
Так я и думал.
Тишина.
Судя по интонации, разговор заканчивается. Они собираются уходить.
Я отскакиваю от двери и на цыпочках быстро пробегаю по коридору.
На синей табличке на моей двери белыми пластиковыми буквами написано: «Ассистент Бьорн Белтэ». Кривые буквы напоминают неровный ряд зубов.
Я запираю дверь и переношу неустойчивый конторский стул зеленого цвета поближе к окну. Отсюда я могу вести наблюдение за «ягуаром».
Ничего не происходит. Транспорт медленно движется по улице. «Скорая помощь» с трудом объезжает другие машины.
Через несколько минут я вижу на стоянке Яна и профессора Ллилеворта. У Яна прыгающая походка. Сила тяжести действует на него совсем не так, как на всех остальных людей. Ллилеворт плывет, как массивный супертанкер. Руки у обоих ничем не заняты.
Немного погодя появляется профессор Арнтцен. Через левую руку перекинут плащ, в правой — зонт. Ларца нет и у него.
На нижней ступеньке лестницы он поднимает голову и смотрит в небо. Он всегда так делает. Вся его жизнь состоит из ритуальных мелочей.
Около «мерседеса» он останавливается и начинает искать ключи. Он феноменально небрежен с ключами и постоянно их теряет. Пока ищет, переводит взгляд на мое окно. Я застываю. Отблеск оконных стекол делает меня невидимым.
Через полчаса я звоню ему домой. К счастью, снимает трубку он, а не мама. По-видимому, он сидел у телефона и ждал звонка.
— Сигурд? — кричит он.
— Это Бьорн.
— Бьорн? Вот как. Это ты?
— Мне надо с тобой поговорить.
— Ты звонишь из Эстфолда?
— Мы что-то нашли.
Пауза.
Потом он переспрашивает:
— Да?
— Ларец.
— Вот как?
Опять пауза.
— Неужели?
Каждое слово будто вязнет в смоле.
— С которым смылся профессор Ллилеворт!
— Смылся?
Профессор не очень хороший актер. Он не может даже изобразить удивление.
— Я подумал, что он, возможно, свяжется с тобой.
Новая пауза.
— Со мной?
Он пытается взять инициативу в свои руки:
— Ты видел, что это за ларец?
— Деревянный.
— Старый?
— Из слоя двенадцатого века. Но очевидно, ларец еще старше.
Он судорожно выдыхает.
— Я не успел осмотреть его, — продолжаю я. — Но мы обязаны выразить протест.
— Протест?
— Ты что, не слышишь меня? Он сбежал с ларцом! Это касается не только Инспекции по охране памятников и нас. Я — буду звонить в полицию.
— Нет-нет, никаких поспешных действий, успокойся. У меня все под контролем. Забудь об этом!
— Пойми, они сбежали с ларцом! И руководство раскопками тоже было ниже всякой критики. Я напишу, докладную! Ллилеворт мог с тем же успехом проводить раскопки при помощи динамита и экскаватора.
— А ты… что-нибудь предпринял?
— Пока ничего.
— Хорошо. Предоставь все мне.
— Что ты будешь делать?
— Спокойно, Бьорн! Я внимательно во всем разберусь. Больше не думай об этом.
— Но…
— Мне надо позвонить. Успокойся. Все будет в порядке. Поговорим завтра.
Возможно, все это пустяки. Ларец. Он пролежал в земле восемьсот лет. Вряд ли человечество много потеряет, если эту находку контрабандой вывезут из страны. Словно мы ничего и не обнаружили.
Возможно, у профессора Ллилеворта большие планы. Может быть, он думает продать ларец какому-нибудь арабскому шейху и получить за него целое состояние. Или подарить Британскому музею, который в очередной раз прославится академическим триумфом за счет чужой культуры.
И все это произойдет при безоговорочной поддержке профессора Арнтцена.
Я ничего не понимаю. Это не мое дело. Но я злюсь. Я был контролером. Меня провели. Пригласили в уверенности, что меня, подслеповатого альбиноса, легко обмануть.
За Вороньим Гнездом, где я вырос, лежало заброшенное, заросшее поле. Мы называли это место Конский пустырь. Рядом был обрыв, и зимой я любил прыгать с него, как с трамплина. В весеннюю распутицу устраивал велосипедный пробег по раскисшим от грязи тропинкам. Летом забирался на деревья и, словно белка, сидя на ветках, подглядывал за девушками и парнями, которые приходили сюда пить пиво, курить гашиш, развлекаться друг с другом под прикрытием высокой травы. В свои одиннадцать лет я был самым настоящим шпионом.
Семнадцатого мая 1977 года среди зарослей рябины была изнасилована одна девушка. Это произошло средь бела дня. Вдали звучала музыка, раздавались крики «ура» и хлопки китайских фейерверков.[12] Неделю спустя, тоже днем, была изнасилована еще одна девушка. Об этом довольно подробно писали в газетах. А еще через два дня кто-то поджег сухую траву. В этом не было ничего необычного. Дети из соседних поселений иногда жгли здесь хворост. Но на этот раз никто так и не остановил распространение пламени. Пожар охватил весь пустырь, часть леса и оставил после себя выжженную дымящуюся пустошь. Абсолютно непригодную для изнасилований. Все подозревали, что между этими происшествиями есть какая-то связь.
В школе мы долго говорили об этом. Полиция произвела расследование. Мы придумывали поджигателю прозвища: Сумасшедший Пироман, Король Огня, Мститель.
До сих пор никто не знает, что поджигателем был я.
У профессора было много разных возможностей, чтобы спрятать ларец. Но большинство мест я исключаю. Я знаком с его образом мысли.
Он мог спуститься в главное хранилище. Мог запереть ларец в несгораемом железном сейфе. Но он этого не сделал. Ведь у всех есть доступ в хранилище. А он не хотел делиться ни с кем.
Один из главных парадоксов жизни состоит в том, что мы не видим того, что на виду. Так думает профессор. Он знает, что именно в отчаянных поступках доля риска минимальна. Хочешь спрятать книгу — поставь ее на книжную полку.
Он спрятал ларец в своем кабинете. В запертом шкафу. За какими-нибудь коробками или папками. Я абсолютно уверен в этом. Моя интуиция безупречна. Я могу представить себе действия профессора так же отчетливо, как если бы видел их на киноэкране. Эту способность я унаследовал от своей бабушки.
Дверь кабинета профессора заперта, но меня это не остановит. Когда он уезжал в Телемарк на раскопки в 1996 году, он дал мне на время ключ и забыл об этом. Как и о многом другом.
Его кабинет вдвое больше моего. И несравненно величественнее. Посередине, на ковре, имитирующем персидский, возвышается письменный стол с компьютером, телефоном и чашкой для скрепок, сделанной моим сводным братом на уроках труда. Офисное кресло с высокой спинкой оснащено гидравликой. Рядом стоят стулья и столик, где профессор пьет кофе со своими гостями. У южной стены расположился стеллаж, набитый знаниями.
Я опускаюсь в кресло, которое встречает меня мягким пружинящим дружелюбием. В воздухе чувствуется резкий запах сигары Ллилеворта.
Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. Обращаюсь к интуиции. Так я сижу несколько минут. Потом открываю глаза.
Взгляд падает на архивный шкаф. Это серый алюминиевый шкаф с тремя горизонтальными ящиками и общим замком на самом верху справа. Я подхожу и тяну на себя верхний ящик.
Заперто. Конечно.
Ножницами или отверткой можно легко взломать замок. Но это вряд ли потребуется. Под скрепками в чашке на письменном столе я нахожу ключ. Запасные ключи профессора лежат повсюду. К лампе на письменном столе подвешены ключи от «мерседеса» и виллы.
Я отпираю, потом открываю верхний ящик. Зеленые вертикальные папки заполнены документами, письмами и контрактами. В среднем ящике я нахожу вырезки из иностранных журналов, систематизированные по алфавиту и по темам.
Ларец лежит в глубине самого нижнего ящика. Позади всех папок. Он завернут в мягкую ткань. Вложен в пластиковый пакет от «Лорентцена». Пакет находится внутри полосатой сумки. И сверху все это прикрыто стопкой книг. Держа сумку в руке, я убираю все остальное на место. Запираю ящики. Кладу ключ под скрепки.
Пододвигаю кресло к письменному столу. В последний раз окидываю кабинет взглядом — все ли на месте? Ничего не забыл? Потом выскальзываю в коридор и захлопываю за собой дверь. Коридор темный. И бесконечный. Смотрю сначала в одну, потом в другую сторону. Медленно крадусь к своему кабинету.
Мои шаги гулко звучат в пустом коридоре. Стук сердца тоже слышен. Я оборачиваюсь.
Я ловлю воздух ртом, пытаюсь идти как можно быстрее.
Успел! Голоса продолжают раздаваться у меня в голове. Я рывком распахиваю дверь и вваливаюсь в свой кабинет. Прислоняюсь к двери и тяжело дышу.
Осторожно вынимаю ларец из сумки и пакета, разворачиваю. Руки дрожат.
Находка оказывается неожиданно тяжелой. Два хлипких запора удерживают красноватую подгнившую крышку. Дерево превратилось в труху. Сквозь щели видно, что лежит внутри. Там еще один ларец.
Я не специалист по металлам. Но сейчас это не важно. Без всякой экспертизы видно, из чего сделан внутренний ларец. Это золото. Даже пролежав столетия в земле, оно испускает теплое желтоватое сияние.
Я ощущаю, как на меня надвигается что-то страшное.
Смотрю через грязные стекла окна на улицу и жду, пока сердце успокоится.
Два года назад я провел шесть месяцев в клинике для душевнобольных.
Мне повезло. Я получил место в том отделении, куда раньше ходил на групповую терапию. Время остановилось в этом месте. Узор линолеума не изменился. Стены были того же бледно-зеленого цвета, без всяких украшений. Звуки и запахи те же. Все так же сидел в своем кресле-каталке Мартин и восемнадцатый год подряд вязал все тот же шарф. Огромное произведение вязального искусства хранилось у него в высокой корзине под крышкой. Мартин кивнул мне, как будто я всего лишь ненадолго сбегал в киоск. А мы ведь даже никогда не разговаривали. Он узнал меня, посмотрел благожелательно, словно считал своим другом.
Мама даже не знала, что меня положили в больницу. Она так легко огорчается. Поэтому я сказал ей, что отправляюсь на раскопки в Египет.
Пришлось послать на Главпочтамт в Каире большой конверт формата А4, где лежало шесть конвертов поменьше, каждый с адресом. И письмо с просьбой о помощи. Я не знаю арабского языка. Поэтому я положил туда двадцатидолларовую купюру. Универсальный язык. Некий любезный почтовый служащий все понял и поставил штамп:
Терапия помогла мне встать на ноги. У врачей есть свои отработанные приемы. С их помощью я сумел расправить свою жизнь, как расправляют одежду, повесив ее на плечики.
Ничего экзотического в моей болезни не было. Никаких занятных фантазий типа «я Наполеон». Никаких голосов в голове. Только жизнь в абсолютной и беспросветной мгле.
Сейчас мне лучше.
В ужасе мчусь я по улицам Осло. Теперь я вне закона. Заходит солнце.
В течение какого-то времени в зеркале заднего вида мелькала «тойота». Когда она наконец свернула на боковую улицу, я вздохнул с облегчением.
Наконец впереди появляются многоэтажки. Дома не очень привлекательны, но мне их вид приносит облегчение. Я всегда радуюсь, когда возвращаюсь домой.
Я вырос в большом нелепом белом доме, окруженном яблоневым садом, на маленькой улице на окраине. Трамвай, пожарная часть, жизнерадостные соседи.
Рядом с родительской спальней располагалась застекленная веранда, на которую я мог выбираться из детской через маленькое оконце. Я часто так и делал, когда не мог заснуть. На дверях веранды, ведущих в спальню родителей, были натянуты тонкие тюлевые занавески, через которые я мог наблюдать за всем происходящим внутри. Ночные шпионские вылазки наполняли меня сладостными щекочущими ощущениями и радостью, что меня никто не видит. Однажды вечером я глядел, как в хитросплетении теней своей спальни мама и папа танцевали обнаженными. Гибкие воспламененные тела, завораживающие руки и губы. Я стоял неподвижно, ничего не понимая, опьяненный магией ночи. Внезапно мама повернулась и посмотрела прямо на меня. И улыбнулась. Но, очевидно, не разглядела моего лица среди складок занавески, потому что тут же отвернулась от окна и утопила папу во вздохах и ласках.
Мне кажется, я бы смог заинтересовать Фрейда.
В саду у двух невзрачных яблонь лежала куча компоста. Компост источал резкий запах, одновременно привлекательный и отталкивающий. Когда папу хоронили, то из могилы доносился точно такой же запах. Почувствовав дух, исходивший из мрака могилы, я понял, что запах компоста означает еще и смерть и обещание новой жизни. Тогда я не сумел выразить это словами, но мое открытие пугало и завораживало.
Всю свою жизнь я был очень чувствителен к запахам. Поэтому я избегал заходить в подвал, из которого несло тлением, плесенью и еще чем-то неприятным. Под трухлявой, полускрытой в траве дверцей подвала позади нашего дома в мире и спокойствии плели свою паутину пауки. Тончайшие сети кружевными пологами висели на каменных ступенях лестницы. Когда папа, пробравшись сквозь заросли крапивы, отпирал висячий замок и открывал дверцу, миллионы крохотных существ издавали беззвучный крик и бросались спасаться от яркого света. В подвале клубились ядовитые облака могильного смрада. Мне казалось, папа ничего не замечает. Но я-то знал, что скрывается во влажном, источающем дух разложения мраке. Привидения. Вампиры. Оборотни. Одноглазые убийцы. Все эти уродливые создания населяли мальчишескую фантазию, и только на солнце опять появлялся Винни Пух.
Я до сих пор могу вызвать в памяти запахи детства. Залитого водой поля в дождливый день. Земляничного мороженого. Нагретой солнцем пластмассовой лодки. Холодной весенней земли. Маминых духов и папиного крема для бритья. Именно из таких мелочей складываются самые дорогие воспоминания.
Остается радоваться, что я не родился собакой.
Рогерн, мой сосед с нижнего этажа, — поклонник ночи. Он ненавидит солнечный свет. Как и я. Глаза его потемнели и устали от жизни. У него черные до плеч волосы. На серебряной цепочке на шее висит перевернутое распятие. Рогерн — бас-гитарист рок-группы под названием «Наслаждение Вельзевула».
Я звоню в дверь и долго жду. Хотя квартира небольшая, мне всегда кажется, что звонок застает Рогерна в самых дальних подземных переходах древнего замка и он вынужден бегом подниматься по длинным, освещенным факелами спиральным лестницам, чтобы добраться до двери.
Рогерн — хороший парень. Подобно мне, он спрятал все страшные мысли на самом дне своей души. Они лежат там, в глубинах, и терзают его, пока нарыв не лопнет и кровь не занесет инфекцию в мозг. Это видно по его взгляду.
Не знаю почему, но я нравлюсь Рогерну.
— Бог ты мой! — восклицает он с радостным смехом, когда наконец открывает дверь.
— Я тебя разбудил?
— Ничего. Выспался. Ты уже вернулся?
— Соскучился по тебе! — ухмыляюсь я.
— Ах ты, чертова водяная крыса!
В зеркале, висящем в прихожей, я вижу себя. Да, надо было переодеться и умыться. Поднимаю сумку с ларцом:
— Можешь кое-что спрятать у себя?
— Что-что? — звучит как «чё-чё?».
— Сумку.
Он моргает.
— Не слепой. Чё в ней? — Он гогочет. — Героин?
— Всего лишь старье. Из былых времен.
Для Рогерна «былые времена» включают в себя крылатых драконов, патефоны и мужчин в напудренных париках. Одним словом, примерно 1975 год.
— Мы сделали новую запись, — говорит он гордо. — Хошь послушать?
Честно говоря, я совсем не «хошь». Но совесть не позволяет мне отказаться. Иду за ним в комнату. Занавески задернуты. Отблеск красных ламп делает комнату похожей на лабораторию фотографа. Или на публичный дом. На круглом столе из красного дерева стоит серебряный канделябр с семью черными стеариновыми свечами. Огромный ковер на полу украшен колдовскими знаками внутри круга. На стенах, над диваном, явно приобретенным на блошином рынке, висят плакаты с изображениями Сатаны и жутких сцен ада. Рогерн несколько странно представляет себе домашний уют.
У продольной стены возвышается черная громада домашнего кинотеатра, напоминающая алтарь неведомого божества, которому поклоняется хозяин. В нем CD-проигрыватель с программным управлением, цифровой PPL-тюнер с системой поиска, усилитель с савбуфером и системой позиционного звука, эквалайзером и двойной кассетной декой для быстрой перезаписи. Рядом чернеют, как скалы, четыре динамика.
Рогерн взмахивает пультом. Стереоустановка пробуждается к жизни фейерверком цветодиодов и дрожащих стрелок. В CD-проигрывателе открывается окошечко, словно волшебная дверь в арабских сказках.
Рогерн нажимает на кнопку «PLAY».
И мир взрывается.
В тот же вечер у себя в душе смываю под ледяной водой пыль и пот и охлаждаю обгоревшую полоску кожи на затылке. От мыла мозоли начинают гореть.
Иногда душ имеет ритуальное значение. После долгого дня можно смыть с себя все неприятности. Меня охватывает усталость. Кажется, сны сегодня мне не будут сниться.
У мамы есть одна особенность. Она всегда производит впечатление человека приветливого и бодрого, позвони ей хоть в половине четвертого ночи.
Сейчас как раз половина четвертого ночи.
Я набираю номер маминого телефона. Сначала отвечает профессор. Голос сонный. Говорит неразборчиво. Сердито. Все-таки что-то человеческое в нем есть.
— Это Бьорн.
— Что? — Он не расслышал.
— Позови маму.
Он принимает меня за моего сводного брата. Стеффена. Того ночью никогда не бывает дома. На его жизненном пути всегда встречаются девушки, которые не переносят одиночества в постели.
С ворчанием профессор передает телефонную трубку. Кровать начинает скрипеть, мама и профессор садятся.
— Стеффен? Что случилось?
Голос мамы. Никаких сомнений. Звучит так, как будто она всю ночь сидела и ждала звонка.
В красном бальном платье. С идеальным маникюром, помадой на губах и уложенными волосами. С вышивкой на коленях и рюмкой на расстоянии протянутой руки.
— Это я, — произношу я в трубку.
— Малыш Бьорн? — Оттенок паники в голосе. — Что с тобой?
— Я… Я сожалею, что разбудил вас.
— Что случилось?
— Мама… Нет-нет, ничего. Я…
Мама тяжело дышит в трубку. Она всегда думает о самом худшем. Об автокатастрофах. Пожарах. Вооруженных психопатах. Она решила, что я звоню из отделения интенсивной терапии больницы Уллевол. Что меня сейчас повезут на операцию. Врачи разрешили позвонить. На случай, если операция будет неудачной. Опасность чего весьма велика.
— Ой, мама, я и сам не понимаю, почему позвонил.
Я так и представляю себе эту картину. Мама, испуганная и взволнованная, в красивой ночной рубашке. Ворчащий профессор в старомодной полосатой пижаме. Борода торчит клоками. Оба полусидят в постели. Спиной прислонились к мягким подушкам в шелковых наволочках с монограммами ручной работы. На ночном столике горит лампа под абажуром с кисточками.
— Малыш Бьорн, расскажи мне, что случилось. — Она все еще убеждена, что произошло что-то ужасное.
— Все в порядке, мама.
— Ты дома?
Я угадываю ход ее мысли. Может быть, я лежу в луже собственной рвоты. В грязном пансионе. Может быть, проглотил пятьдесят таблеток рогипнола и еще тридцать валиума, запив литром дешевого красного пойла. Сижу и кручу в руке зажигалку.
— Да, мама. Я дома.
Мне не следовало звонить. Я иногда сам не свой. Когда просыпаюсь ночью, отвратительные мысли лезут мне в голову. Навязчивые идеи, как зубная боль, терзают меня в темноте с особенной силой. Но мне не надо было мучить маму. Во всяком случае, в половине четвертого ночи. Мог бы принять таблетку валиума. Вместо этого я набрал мамин телефон. Как будто надеялся на утешение.
— Я лежал. И думал. И захотел услышать твой голос. Больше ничего.
— Ты уверен, Малыш Бьорн?
Я начинаю различать нотки раздражения в ее голосе. Как бы то ни было, сейчас ночь. Они спали. Я мог бы подождать до утра. Но мне понадобился ее голос.
— Мне жаль, что я вас разбудил, — повторяю я.
Она в замешательстве. Я не имею обыкновения звонить в середине ночи. Видимо, что-то не так. Что-то такое, о чем я не хочу рассказывать.
— Малыш Бьорн, хочешь, я приеду к тебе?
— Я только хотел… поговорить.
В трубке слышно ее учащенное дыхание. Словно ей позвонил посторонний мужчина и сделал нескромное предложение.
— Вот как? — протягивает мама. Это единственный намек на ночное время, который она позволяет себе.
— Я не мог заснуть. И стал думать про то, что будет завтра. Мне захотелось поговорить с тобой.
Я жду, что она все поймет, почувствует внезапный порыв ледяного полярного ветра.
— Завтра вторник? — спрашивает она.
Нет, не поняла. Или притворяется дурочкой.
Рядом фыркнул профессор.
Я почти ничего не знаю о мамином детстве. Она никогда не желала говорить о нем. Но понять, почему папа влюбился в нее, нетрудно. Она была совсем не такой, как другие девушки в гимназии. В ней было что-то дерзкое и загадочное. Он ухаживал за ней все время обучения в гимназии. В конце концов она сдалась. На выпускной фотографии видно, что животик у нее увеличился.
В полумраке мама до сих пор выглядит как выпускница. Она легка и очаровательна, словно царица эльфов, танцующая в лунном свете.
Иногда я размышляю, что изменилось в маме с возрастом. До войны ее родители, мои дедушка и бабушка, жили на севере в домике с кружевными занавесками и клеенкой на столе. Стены пронизывал северо-восточный ветер. Маленький, я видел фотографию. Домик расположен далеко от других построек, на мысу. Кухня, где они по ночам писали в раковину, комната и спальня на чердаке. Уборная во дворе. В доме всегда было чисто и прибрано. Немцы превратили их дом в маяк. Бабушка и дедушка успели унести только фотоальбом и кое-какую одежду. Бабушка жила некоторое время в Северной Швеции, пока дедушка строил новый дом на мысу, вдававшемся во фьорд. Но прежняя жизнь уже никогда не вернулась. Потом родилась моя мама. Однако и это не помогло. Война изменила деда. Он с бабушкой и мамой переехал в Осло к своему брату. Но там никому не нужны были ни психически нездоровый рыбак, ни женщина, которая разделывает рыбу за семь секунд, лечит воспаления травами и разговаривает в темноте с умершими.
На каждом повороте их жизненного пути им встречалось какое-нибудь «но».
Тело дедушки обнаружили в море, около причала, когда маме исполнилось четыре годика. Расследование проводилось весьма поверхностно, дело было прекращено. Бабушка получила место экономки в одной зажиточной семье в Грефсене. Всегда подавленная, она бессловесно выполняла свои обязанности. Только заглянув ей в глаза, можно было понять, что она полна гордого достоинства.
Нового мужа она не нашла. Относилась к пяти фотографиям дедушки как к настоящим иконам. В шкафу лежала его рубашка, которую она не успела постирать до его смерти. Рубашка была рваная, пропахшая потом и запахом рыбы. В этой рубашке для нее сохранился муж.
Мама не была столь же преданной.
После смерти отца она вычеркнула его из своей памяти и своего прошлого. Finite. The End.[14] Уничтожила фотографии. Сожгла письма. Раздала одежду. Он перестал быть реальным существом. Мы никогда не говорили о нем. Словно он никогда не существовал. В результате маминых усилий Воронье Гнездо было полностью очищено от всяких воспоминаний о папе.
И я остался совершенно один.
В первый раз, когда мама позволила профессору переночевать в Вороньем Гнезде (дело было довольно поздно в пятницу), я спрятался в своей комнате. Чтобы не слышать их смеха и звона бокалов. Мама заглянула ко мне пожелать спокойной ночи, но я сделал вид, что сплю.
Ночью, услышав скрип лестницы, я выполз на веранду. И мой горящий взгляд проследил через занавеску, как мама и профессор прошмыгнули в спальню, заперли дверь и сбросили на пол одежду.
А в углу, неподвижный, невидимый, стоял папа.
Профессор с мамой выпили. Профессор был в игривом настроении. Мама пыталась на него шикать.
Сердце у меня в груди билось, как зверь в клетке, — от ужаса и страшных предчувствий.
В течение нескольких недель я наказывал ее тем, что перестал с ней разговаривать.
Потом были другие игры…
Через полгода после смерти отца мама вышла замуж за профессора. Коллегу и лучшего друга папы. Простите мой несколько натужный смех.
В тот год, когда родился мой сводный брат, мама и профессор продали Воронье Гнездо. Я не стал переезжать к ним. Когда я сказал маме, что буду снимать комнату, мне показалось, что она облегченно вздохнула. Так человек, одолевший самый трудный участок пути, оглядывается назад с чувством выполненного долга. Она начинала жизнь с нуля.
Мама и профессор живут на белой кирпичной вилле в Бугстаде. Они называют ее Нижний Хольменколлен. Дом высотой в два с половиной этажа выглядит так, как будто его спроектировали и построили за три недели непрерывной пьянки. За свой проект архитектор получил несколько премий. По мне же, дом — хаос из закутков, спиральных лестниц и потайных шкафов, в которых мама прячет свой арсенал полупустых бутылок. На склоне, обращенном к дороге, в огромных количествах произрастают желтые цветы лапчатки, швейцарский рододендрон, розы Лили Марлен. Но их ароматы перебивает сильный запах гербицидов.[15] Перед виллой — идеально ровная лужайка. За домом на специально привезенных из Шотландии каменных плитах под навесом стоят качели с подушками такого размера, что в них можно утонуть, огромный гриль, изготовленный одним другом профессора, и фонтан с изображением ангела, который одновременно рыгает и писает и при этом со смехом смотрит в небо. За садом следит садовник, он приходит на виллу каждую пятницу. Тогда же приходят девушки из бюро по уборке помещений. У мамы в этот день много хлопот.
Когда она открывает дверь и видит, что на крыльце стою я, невредимый и веселый (хотя и несколько бледноватый), она всплескивает руками. Я обнимаю ее. Хотя это не в моих привычках. Ласки надо дозировать. Кроме того, я ненавижу запах маминого зубного ополаскивателя, который должен заглушать запах алкоголя в ее дыхании. Мне не особенно хотелось сюда приезжать, но надо было ее успокоить. И напомнить, какой сегодня день.
Кухня светлая и большая. Сосновые половицы перевезены из усадьбы в Хаделанне. Мама варит кофе.
— Будешь чистить рыбу? — спрашиваю я в шутку, глядя на газеты, разбросанные профессором по столу.
Мама пренебрежительно смеется. Она, конечно, готовит сама, но грязную работу за нее делают другие. Она выключает приемник, стоящий на подоконнике. Мама жить не может без передачи «В девять утра». Как и без много другого.
— Ты всегда заставляла других чистить рыбу вместо себя, — произношу я. Это намек. На то, что случилось много лет тому назад. Ей должно быть стыдно.
— Слушай, только что звонил Трюгве, — говорит она.
Она следит за моей реакцией. Но ответа нет.
— Он очень взволнован. Просил, чтобы ты перезвонил ему. Что ты натворил, Малыш Бьорн?
— Натворил? Я? — переспрашиваю я с интонацией маленького лорда Фаунтлероя.[16]
— Во всяком случае, позвони ему.
— Попозже.
— Это очень важно.
— Я знаю, о чем речь.
— Он в ярости.
— Потом позвоню, — лгу я.
— У нас вечером будет бифштекс. Вчера купили у мясника потрясающе нежную говядину.
Я засовываю палец в рот и издаю неприличный звук.
— Дурачок! Придешь? Я запеку картофель с сыром и брокколи.
— У меня сегодня много дел.
— Давненько такого не было. Скажи, в чем причина? Друзья?
— Я зашел только извиниться.
— Глупости.
— Я был сам не свой.
— Да что случилось?
— Ничего. Абсолютно ничего.
Я выпиваю с ней чашку чая. Мы болтаем о том о сем. Она большой мастер таких разговоров. Мои намеки становятся все более прозрачными. Но она не улавливает их смысла. Даже тогда, когда я говорю, что схожу на могилу.
Сегодня исполнилось двадцать лет со дня смерти папы. Возможно, она вспомнит об этом в течение дня.
В то лето умер не только папа. Мама тоже лишилась своей жизни. Ее существование свелось к тому, чтобы сделать жизнь удобной для профессора и моего сводного брата. Она стала послушной хлопотливой служанкой. Она следит за тем, чтобы девушки из бюро по уборке вытирали пыль между клавишами рояля в музыкальной, комнате. Ей звонят то мясник, то торговец рыбой, когда им перепадает что-нибудь по-настоящему первоклассное и дорогое. Она стала надежной опорой для своего профессора. Его драгоценной супругой. Его прекрасной хозяйкой. Его вечно юной и безотказной любовницей. Она замечательная мама для его сыночка. Всегда готова помочь ему. Подбросить лишний стольник, когда он отправляется на гулянку. И подтереть пол, когда, пьяный в стельку и блюющий, он вваливается в прихожую на рассвете.
Иногда немного материнской заботы перепадает и мне. По отношению ко мне ее совесть нечиста. И меня это вполне устраивает.
— Ты по-прежнему вегетарианец? — спрашивает Каспар Скотт.
Необыкновенно красивый мужчина. Мое собственное отражение в зеркале не внушает мне ничего, кроме чувства неполноценности, Каспар же наделен редкой, почти женственной красотой. На него устремлены призывные взгляды всех дам в кафе нашего отдела древностей. Он делает вид, будто ничего не замечает. Но я знаю, что он собирает знаки внимания в большой котел, где хранит запас положительных эмоций на черный день.
В студенческие годы мы были друзьями. На протяжении многих месяцев делили палатку во время экспедиций в разных частях страны. Когда я позвонил ему, мы несколько минут нащупывали правильный тон, прежде чем обрели былую непринужденность в общении.
Сейчас мы сидим в кафе и пытаемся вести себя так, словно и не было этих лет расставания. Пахнет кофе, булочками, жареными котлетами с луком.
Каспар — прирожденный археолог. Даже маленькая, на первый взгляд незначительная деталь говорит ему о многом. Во время раскопок в Ларэйе он по обнаруженным нами невзрачным обломкам ключей и коробке с иголками, прикрепленной к старинному поясу, определил, что мы наконец нашли исчезнувший двор хавдинга[17] Халлстейна. В одном захоронении викингов мы обнаружили крохотный серебряный ножичек и никак не могли понять, что это: игрушка, украшение или символическое оружие. А Каспар сухо констатировал, что этим ножичком чистили уши.
Каспар читает местность, как другие люди читают книгу. У него удивительная способность отличать естественные формы рельефа от следов человеческой деятельности. Он был руководителем группы ученых, которые обнаружили остатки двух поселений позднеледникового периода возрастом более одиннадцати тысяч лет в Ругаланне и Финнмарке. Находки показали, что охотники на оленей района Северного моря, они же охотники из Колы, по-видимому, были первыми, кто пришел на освободившееся ото льда побережье Норвегии.
Довольно скоро Каспару опостылели жизнь в поле, недели и месяцы вдали от Кристины, палящее солнце и внезапные ливни, грязь и пыль. Он стал бюрократом и теперь работает в археологической секции Инспекции по охране памятников.
К своему стыду, должен признать, что поэтому и только поэтому я разыскал его сейчас.
Я прошу его рассказать о том, как проходила организация наших раскопок.
Он делает глоток кофе и корчит гримасу:
— Забавно, что ты об этом спрашиваешь. Очень странная история.
Я вынимаю пакетик чая из кипятка и напряженно смотрю на него.
— Все началось с телефонных звонков директору Инспекции по охране памятников Лоланну, — рассказывает Каспар. — Сначала позвонил Арнтцен, потом директор Виестад.
— Оба?
— Об этом и речь! От имени британского фонда СИС.[18] Это исследовательское учреждение в Лондоне. Фонд полагал, что на территории монастыря Вэрне находятся остатки круглого замка. Как тебе это нравится? Круглый замок! Я нигде не встречал ни малейшего намека на то, что около монастыря Вэрне была крепость. Их интересовало, не будем ли мы возражать, если раскопками будет руководить профессор Грэм Ллилеворт.
— И вам, конечно, показалось, что все нормально.
— Нормально? Нет. Ты ведь меня знаешь! Я ничего не мог понять. Круглый замок? Там? Можешь поверить, вопросов у меня было немало. Бог ты мой, ну откуда круглый замок в этих местах? И какой интерес у британского фонда в норвежском круглом замке? Кто будет платить за банкет? Почему такая спешка? Что они будут делать, если найдут его?
— Может быть, перевезут к себе?
Каспар смеется:
— Вполне в стиле Грэма Ллилеворта.
— Но потом что-нибудь прояснилось?
— Абсолютно ничего. Я не получил ответов ни на один вопрос. Были только поднятые брови и вздохи из-за того, что со мной так трудно. Директор инспекции смотрит на Ллилеворта как на божество. Молодые сотрудники думают, что тот чуть ли не самолично изобрел археологию. Хорошо, пусть он сделал несколько сенсационных находок и написал кое-какие важные учебники. Но, подумал я, неужели же мы дадим карт-бланш этому напыщенному империалисту Грэму Ллилеворту с его полками наемников и экскаваторами? Я сказал себе, что этот номер не пройдет. И забыл обо всем. И вдруг несколько недель спустя появилось формальное ходатайство.
— Ходатайство? Я никакого ходатайства не видел.
— Прекрасно подготовленное. С картами, печатями и нужными подписями. У нас в отделе был переполох. Не прошло и десяти минут, как меня вызвали к Сигурду Лоланну. Почему у меня отрицательное мнение? Разве я не вижу преимуществ интернационального археологического сотрудничества? Ты ведь знаешь, как может наседать Сигурд. «Это ваше решение, — сказал я ему. — Но ведь очень важно, чтобы все его поддержали. И чтобы я тоже подписал разрешение». Не спрашивай, зачем ему нужна была моя подпись.
— Может быть, потому, что ты больше всех критиковал эту идею?
— Я об этом как-то не подумал. Но если они хотели что-то скрыть, то справились с задачей великолепно.
— Ты можешь вспомнить какие-нибудь имена?
— Профессор Ллилеворт — руководитель раскопок, он отвечает за все. Но задание он получил от лондонского СИС — президент правления является инициатором исследований. Кажется, их бюджет составляет пять-шесть миллионов крон. И все это ради поисков круглого замка! Посреди норвежского поля! Бог ты мой!
— Ты знаешь, как я попал туда?
— Контролером? Это вопрос не ко мне. Мы вообще не стали заниматься этим. Я на этом настоял. Мне казалось, что тебя пригласил Арнтцен?
— Но почему именно меня?
— Потому что ты талантливый?
Сначала я смеюсь. Потом начинаю рассказывать Каспару о раскопках. О неожиданной находке. О странном поведении профессора Ллилеворта и Арнтцена. О моих подозрениях. Но я умалчиваю о том, что ларец у меня.
Когда я заканчиваю свой рассказ, Каспар начинает смеяться и трясти головой:
— Мрак! Не зря у меня было ощущение, что тут что-то не так.
Молодая женщина проходит мимо нашего стола — я припоминаю ее по какой-то давней экспедиции, — улыбается мне, как знакомому, и мурлычет Каспару:
— Что-то ты рановато сегодня обедаешь.
Он наклоняется ко мне и понижает голос:
— Знаешь что, я поспрашиваю кое-кого и попробую что-нибудь выяснить. Не заглянешь сегодня вечером к нам с Кристиной? Вместе подумаем. В более удобной обстановке, чем здесь. К тому же прошло столько лет! Кристина будет рада тебя видеть.
— С удовольствием, — соглашаюсь я. Уже при одной мысли о Кристине сердце начинает стучать чаще.
— А ты… На твоем месте я поговорил бы с Гретой. Она все знает об этих парнях.
— С Гретой?
— С Гретой! Не говори, что ты забыл Грету!
Я краснею. Я не забыл Грету.
Около моего дома огромный парень сидит сгорбившись за рулем чисто вымытого красного «рейнджровера» с дипломатическими номерами. На меня он не смотрит, хотя обычно люди на улицах провожают меня взглядом.
Я отпираю входную дверь. Автоответчик мигает. Это очень необычно.
Первое сообщение от мамы. Она напоминает, что я приглашен сегодня вечером на ужин. Впрочем, мы оба знаем, что я отказался. Потом вежливая пожилая дама долго извиняется перед автоответчиком за то, что ошиблась номером. Третье сообщение без слов. Слышно только чье-то пыхтение.
У меня возникает чувство, что я в квартире не один. Такое со мной бывает. Кто-то оставил незримые следы в моем жилище. Я осторожно вхожу в гостиную. Солнце пробивается сквозь занавески. Открываю дверь в спальню. Двуспальная кровать с водяным матрасом злобно ухмыляется, словно намекает на некое невыполненное обещание. В ванной темно. В следующей комнате у меня кабинет, забитый документами и экспонатами, которые я притащил из отдела.
Никого нет. И все же ощущение чужого присутствия не проходит. Я достаю из холодильника обледеневшую бутылку, открываю ее. Пью пиво и брожу по квартире.
Только во время четвертого обхода я замечаю
Вскоре я понимаю почему.
Передняя панель корпуса системного блока не закреплена. Кончиками пальцев я снимаю ее и заглядываю в электронный хаос, который составляет внутренности машины, ее нервы и мозг. Не нужно быть большим специалистом, чтобы заметить исчезновение винчестера.
Я мгновенно свирепею. Они побывали в моей квартире. Расхаживали тут, как будто я дал им ключи от собственной жизни.
Потом успокаиваюсь. Я все еще сильнее их. Они не нашли того, за чем пришли. Переполненный безрассудным упорством, я звоню в полицию и сообщаю о преступном проникновении в мою квартиру. После этого набираю прямой номер профессора Арнтцена.
Он тяжело дышит.
— Где ларец? — кричит он, когда до него наконец доходит, кто с ним говорит.
— Ларец? — невинно переспрашиваю я.
— Не притворяйся. Будто ты… — начинает он.
Кто-то берет у него трубку.
— Где этот проклятый ларец? — Голос Ллилеворта дрожит.
— Почему вы думаете, что он у меня?
— Прекрати этот треп собачий! Где ларец?
— Я сэкономлю вам массу времени, если скажу, что на моем винчестере нет ничего, кроме научного доклада, незаконченного стихотворения и нескольких веселых компьютерных игр.
— Где ларец?
Я кладу трубку. Беру еще бутылку пива. И жду, что произойдет дальше.
Раздается телефонный звонок. Мне нравится этот звук, но я не хочу ни с кем разговаривать. Телефон не сдается. В конце концов его настойчивость побеждает.
Звонит англичанин. Доктор Розерфорд из Лондона. Директор Королевского Британского института археологии. Он готов предложить мне деньги за экспонат, который находится сейчас в моем распоряжении.
— Находка является собственностью Норвегии, — возражаю я.
— Пятьдесят тысяч фунтов, — парирует он.
Пятьдесят тысяч фунтов — большие деньги. Но я даже не собираюсь рассматривать это предложение. Мое упрямство никогда не было привязано к здравому смыслу.
— У меня его больше нет, — лгу я.
— Нет?
— Ларец украли, — сообщаю я. — Похитили во время сегодняшнего обыска в моей квартире.
Тут доктор Розерфорд выдает себя. Он утверждает, что в квартире ларца не было. Его не нашли. Потом задумывается. Я слышу сомнение в его голосе: вдруг воры, которых он нанял, взяли ларец себе? Надули его? На всякий случай он переспрашивает:
— Вы уверены, господин Белто?
— О да, quite sure.[19]
Он медлит. Моя ложь привела его в смятение.
— Хотите обмен? — спрашивает он.
— А что вы можете мне предложить?
— Я могу рассказать вам о смерти вашего отца.
Время внезапно останавливается. Как в калейдоскопе, замелькали картинки: скала, трос, часы, кровь. Словно и не было последних двадцати лет.
Я смотрю перед собой и ничего не вижу. Со временем отец стал для меня лишь неясным воспоминанием. Только через много лет после его смерти я понял, как плохо знал его. Он редко общался со мной, все двери и окна в его внутренний мир были закрыты. Всего несколько раз я видел, как в его глазах мелькало бешенство. Но большую часть времени он был тихим, задумчивым человеком. Приходил домой со службы или приезжал с раскопок и исчезал в своей комнате в подвале, где работал над каким-то ученым трудом, о котором не любил говорить и которого я никогда не читал.
Я вижу папу глазами ребенка.
Мама о нем никогда не говорит. Профессор этого не любит. Ему трудно выносить, что его дорогая женушка когда-то страстно и безудержно любила другого мужчину. Он чувствует себя так, словно ему досталось пирожное не первой свежести. Однако мне его ревность кажется странной: мать уже прожила с ним вдвое дольше, чем с папой.
Папы мне не хватает. Но с другой стороны, любой сын хотя бы иногда вспоминает, что у его отца между ног висит мошонка, где он некогда был прыгающим живчиком, и там же болтается предмет, который, разбухая, проникает в тело матери и доставляет ей блаженство. Иногда я чувствую себя ненормальным. Может быть, кто-нибудь пришлет мне пластиковую чашку с розовыми таблетками?
Случается, что я вижу в папе самого себя. В этом нет ничего противоестественного. Я никогда не испытывал к нему почтения. Иногда меня это мучает. Мне приходилось читать об отцах, которые сформировали личность своих сыновей, но я не понимаю, что же, собственно говоря, мой папа передал мне. Меланхолический склад ума? Увлечение археологией? Это просто случайность. Я стремился к науке, требующей размышлений, к профессии, соответствующей моим наклонностям и замкнутому характеру. Когда я осмеливался войти в кабинет отца, он иногда отрывался от своих бумаг и находок, холодно улыбался и показывал мне веретено или заостренный кремень, о которых он, судя по всему, знал много чего. Я тогда еще не видел разницы между обоснованной догадкой и эмпирическим истолкованием. Но мне казалось, что папа может читать прошлое.
Его внезапно пробудившийся интерес к скалолазанию противоречил всему его складу. Он был человеком осторожным. Я и сам такой. Немного стеснительным. А заманил папу в горы не кто иной, как Трюгве Арнтцен. В очень подходящий момент, надо сказать. Поэтому я никогда не мог простить ему, что он не спас отца. Если вообще пытался. Он чрезвычайно ловко воспользовался ситуацией и принял в свое владение подержанную папину вдову.
Я рассеянно стою с телефонной трубкой в руке, время перестало существовать. Доктор Розерфорд окликает меня.
— Что вы знаете о моем отце? — быстро спрашиваю я.
— Мы к этому вернемся. Сначала ларец.
— Как он умер?
— Повторяю: когда мы получим ларец…
— Я подумаю, — откашливаюсь я. Обещаю взвесить предложение. Не спеша благодарю за внимание и кладу трубку.
Потом бегу к двери, спускаюсь по лестнице, выскакиваю на улицу. Красный «рейнджровер» исчез. Отлично. Возможно, громила за рулем просто ждал свою девушку.
Я понятия не имею, кто такой этот доктор Розерфорд из Лондона, директор Королевского Британского института археологии. И насколько легко, он рассчитывает, меня можно обмануть. Но я знаю две вещи.
Не существует такого учреждения, которое называлось бы Королевский Британский институт археологии.
И еще. Оказывается, не только я подозреваю, что смерть папы не была несчастным случаем.
Папа похоронен на Грефсенском кладбище. Простенькая плита стоит под старой березой. Мама вносит ежегодно плату за уход.
Я сижу на корточках перед плитой из красного гранита, на которой вырезано имя папы. Даты жизни не указаны.
Нет ничего, что привязывало бы папу ко времени.
В коричневом бумажном пакете у меня горшочек с желтыми лилиями. Я высаживаю их рядом с надгробной плитой. Чтобы они светились перед папой. Где бы он ни был.
В лесу, между бабушкиным домом и монастырем Вэрне, под огромными дубами есть старое захоронение. Время давно стерло все буквы с тяжелых чугунных плит, но мне бы очень хотелось узнать, что за люди покоятся под ними. Мама сказала, что когда-то им принадлежала территория монастыря Вэрне. Поэтому им и разрешили устроить погребение в лесу. Помню, я тогда подумал: «А мы, все остальные, должны покоиться на кладбище».
На парковке двое мужчин стоят, опираясь на капот красного «рейнджровера». Эту машину я наблюдал в зеркале заднего вида все время, пока ехал из дома. Когда они меня заметили, один из них пошел мне навстречу. Внешность Кинг-Конга. Я успеваю сесть в машину и закрыть дверь. Он стучит в боковое стекло. У него толстые волосатые пальцы. Перстень с печаткой какой-то заграничной школы. В другой руке мобильный телефон. Я завожу Боллу. Начинаю выезжать со стоянки. Он хватает ручку двери. Может быть, он пытается задержать мою машину. И меня бы нисколько не удивило, если бы ему это удалось.
На мое счастье, рука соскальзывает. В зеркало я вижу, что он подбегает к своей машине.
Болла создана не для участия в гонках. Нечего и пытаться. Спокойно еду к улице Хьельсос. Когда появляется красный автобус, я пристраиваюсь к нему. Получается что-то вроде кортежа. Автобус. Болла. «Рейнджровер».
На стоянке автобусов возле тупика между улицами Хьельсос и Лофтхюс я пристраиваюсь за автобусом в узком месте с односторонним движением. Здесь я внезапно торможу. И с чувством глубокого удовлетворения наблюдаю, как шлагбаум отсекает от меня «рейнджровер».
— Не может быть! Малыш Бьорн! Это ты?
Постарела. Грета всегда производила впечатление очень немолодой (хотя слово «зрелая», пожалуй, будет более уместным). Но она принимала свой возраст с врожденным достоинством. Когда мы познакомились, она лихо зачесывала посеребренные сединой волосы и носила облегающую юбку и черные ажурные чулки. Сейчас я вижу, что за последнее время она сильно сдала. Глаза по-прежнему горят, но на худом лице отчетливо проступили морщины и пигментные пятна. Дрожащие руки с тонкими пальцами похожи на коготки крохотного воробья. Седые волосы заметно поредели. Она чуть склоняет голову набок. «С тех давних пор прошло немало…» — задумчиво произносит она. Голос надтреснутый, нежный. Когда-то давно я был в нее влюблен.
Улыбка та же, что и раньше, и взгляд тот же, но очарование пропало. Она отступает в сторону и впускает меня.
Квартира ничуть не изменилась: огромная, забитая мебелью, темная, наполненная терпкими ароматами. Комнаты, комнаты, комнаты. Необыкновенно широкие двери. Лепнина на потолке. На комодах и узких полках фигурки библейских персонажей. Моисей на горе Синай. Мария с Иисусом у яслей. Нагорная проповедь. Распятие Христа. В маленьких плетеных креслицах из лыка сидят медвежата и куколки с неподвижными фарфоровыми личиками. Возможно, именно они напоминают Грете Лид-Вэйен о детстве, о котором она отказывается говорить. Кажется, у нее нет родственников. Во всяком случае, она ни с кем не поддерживает близких отношений. Грета заполнила пустоту жизни наукой. И мужчинами. Повсюду книги. Она замуровала себя в своей квартире в престижном районе Фрогнер и наслаждается одиночеством.
Она ведет меня в гостиную. Проходим мимо спальни. Через приоткрытую дверь видна неприбранная постель. Чужие постели смущают меня. Я отвожу взгляд.
Грета изменилась. Теперь она пожилая дама. Даже походка стала шаркающей.
Со стула спрыгивает кошка и исчезает под роялем. Я терпеть не могу кошек. А они не любят меня.
Грета кивает на плюшевый диван:
— Надо бы предложить тебе чего-нибудь выпить… — Она грузно опускается на стул.
Что-то случилось, я это чувствую. И все-таки не осмеливаюсь спросить.
Она смотрит на меня. С грустной улыбкой. Старинные настенные часы громко бьют два.
— Мне нужна помощь. — Я с трудом подавляю чихание. От кошачьей шерсти свербит в носу.
— Я так и подумала. Ты не ходишь по гостям без дела.
В ее словах мне слышится мягкий укор, но, возможно, она лишь констатирует факт или намекает на вечер двенадцатилетней давности, когда я набрался храбрости и признался ей в любви. Мне было двадцать. Ей много за пятьдесят. Я всегда был со странностями.
— Я постарела? — спрашивает она.
Я никогда ей не врал. Поэтому сейчас молчу. Возраст всего лишь точка на хронологической прямой. В восемьдесят шесть лет математик Кэтлин Оллереншоу разрешила древнюю математическую задачу «магический квадрат». В каком направлении ни складывай, получается всегда тридцать:
0 14 3 13
7 9 4 10
12 2 15 1
11 5 8 6
Не дождавшись ответа, Грета с тоской вздыхает.
— Я больна, — без обиняков сообщает она. — Рак. Уже два года. Благословляю каждый день жизни.
Я беру ее за руку. Впечатление такое, словно я прикасаюсь к холодной руке мертвого ребенка.
— Врач считает, что я терпеливая, — произносит она.
— Очень больно?
Она пожимает плечами, что может означать и «да» и «нет». Потом говорит:
— Душа болит. — Я сжимаю ее пальцы. — Так в чем же проблема? — Она переходит на деловой тон и отнимает руку. В голосе появляются нотки авторитарности, которые были свойственны ей во времена профессорства. Семь лет назад она завершила свою преподавательскую деятельность. — Поговорим о ней.
— Если ты плохо себя чувствуешь, то я не буду…
— Нонсенс!
— Я подумал…
— Малыш Бьорн! — Она направляет на меня пронзительный взгляд.
Я не знаю, как начать. Она помогает:
— Я слышала, ты участвуешь в раскопках в монастыре Варне?
Как и в университетские времена, она все обо всех знает.
— Мы кое-что нашли, — неуверенно говорю я. Но опять попадаю в тупик. Ищу нужные слова. Наконец меня прорывает. — И я пытаюсь понять, что произошло!
Смысла в моих словах никакого.
— Что нашли? — спрашивает она.
— Ларец.
Она выжидающе смотрит на меня:
— И что?
— Золотой.
Она наклоняет голову:
— Мир велик!
— Профессор Ллилеворт сбежал с ним.
Она молчит. Ей следовало бы засмеяться. Покачать головой. Но она молчит. Потом начинает кашлять. Сначала осторожно, потом громко, с надрывом. Кажется, что легкие бьются о стенки грудной клетки. Она прижимает ладонь ко рту. Когда припадок кончается, она некоторое время сидит неподвижно, пытаясь отдышаться. Не смотрит на меня. Это хорошо. Так она не может увидеть моих глаз.
Она кашляет и несколько раз отхаркивается. Деликатно вынимает носовой платок и сплевывает в него.
— Извини, — шепчет она.
Я все это время наблюдаю за дремлющей под роялем кошкой. Когда я был самым прилежным студентом Греты и одновременно ее поклонником, я выполнял для нее все поручения по дому. Тогда у нее был кот Люцифер. Вряд ли это тот же самый кот. Хотя он и похож на прежнего кота необыкновенно.
— Ларец подлинный? Старинный? — спрашивает она.
— Совершенно точно.
— Его не подбросили?
Я качаю головой. Иногда мы, археологи, так развлекаемся. Подбрасываем в культурный слой какой-нибудь современный предмет. Например, пульт от телевизора к сокровищам доисторического вождя или французскую булавку к обломкам керамики и наконечникам стрел.
— Грета, ларец древний. А кроме этого, — я смеюсь, — мы ведь говорим о раскопках профессора Грэма Ллилеворта. Кому придет в голову подшучивать над ним!
Грета тоже смеется.
— И он знал, что именно мы ищем, — продолжаю я. — Он знал, что ларец лежит где-то там. Он знал, что мы его найдем. Знал!
Она некоторое время обдумывает мое утверждение.
— Ты считаешь, он хочет украсть ларец? Чтобы продать подороже? — Ее голос дребезжит из-за мокроты в горле.
— Такая мысль тоже приходила мне в голову. Но все не так просто!
— Вот как?
— Здесь замешан отдел древностей.
Она смотрит на меня с неодобрением.
— И похоже, что директор Инспекции по охране памятников тоже, — добавляю я.
Она сощурилась. Наверняка думает, что бедняга Бьорн рехнулся.
— Я уверен, Грета!
— Да-да.
— И не сошел с ума!
Она улыбается:
— Тогда расскажи, зачем им все это.
— Я не знаю, не знаю…
— Ну а почему…
— Может быть, заказная кража? — перебиваю я. — Вдруг Ллилеворт входит в международную банду, занимающуюся кражей произведений искусства.
Она холодно смеется:
— Грэм? Он слишком эгоистичен, чтобы стать частью чего бы то ни было! Тем более членом банды. — В восклицании звучит горечь.
— Ты с ним знакома?
— Я… сталкивалась с ним.
— Э-э… В экспедициях?
— В том числе. И еще в Оксфорде. Двадцать пять лет назад. Почему ты его подозреваешь?
— Он собирался тайно вывезти ларец из Норвегии.
— Не может быть! Он наверняка всего лишь…
— Грета! Я знаю его планы!
— Почему ты так уверен?
Я инстинктивно понижаю голос:
— Потому что подслушал. — Выжидаю, пока смысл слов дойдет до нее.
— Я слышал, как он договаривался с профессором Арнтценом.
С потерянным видом она качает головой:
— Это похоже на Грэма. А ты, судя по всему, вообразил себя одним из братьев Харди.[20]
— Я всего лишь пробую понять.
— Что именно?
— Откуда Ллилеворту было известно, что ларец запрятан в руинах восьмисотлетнего октагона[21] среди норвежских пахотных полей?
Глаза Греты расширяются, и я чувствую, что тону в их бездонной глубине.
— Боже милосердный!
— Что такое?
— Октагон?
— Да. Мы уже частично вскрыли его.
— Я считала, что его не существует.
— Но ты знала о нем?
У нее начинается новый приступ кашля. Я наклоняюсь вперед и стучу ее по спине. Лишь через несколько минут ее дыхание выравнивается.
— Как ты? — спрашиваю я. — Вызвать врача? Хочешь, я уйду?
— Расскажи про октагон.
— Мне известно совсем мало. Никогда раньше не слышал об октагоне на территории монастыря Вэрне.
— В норвежских источниках об этом, вероятно, ничего нет. Но в зарубежной литературе об иоаннитах и о ранних христианских легендах кое-что есть.
Выходит, в свое время я пропустил важную лекцию. Я спрашиваю:
— Как ты думаешь, профессор Ллилеворт знал об октагоне?
— Похоже на то. — Она произносит это лукаво и даже кокетливо.
— Почему он ничего не сказал? Почему скрыл от нас?
— Это вряд ли было тайной. Или ты спрашивал?
— Он говорил, что мы ищем круглый замок. И ни слова об октагоне.
Она устало кивает, как будто разговор ей надоел. Складывает руки.
— А что профессор Арнтцен?
Я смотрю в сторону.
— Малыш Бьорн?
— Я этого с ним не обсуждал.
— Почему?
— Он один из них.
— Один — из — них? — Она явно сомневается.
Я смеюсь, потому что понимаю абсурдность собственного заявления, и осторожно кладу ладонь на ее руку:
— Я сам все слышал!
— Профессор Арнтцен и профессор Грэм Ллилеворт! Грабители могил? Обыкновенные грабители могил? — Она закрывает глаза с мечтательной улыбкой.
— Чему ты улыбаешься?
— Это самая удивительная часть твоей истории.
— Почему?
— Твой отец и Грэм учились в Оксфорде. В семидесятые годы. Вместе со мной. Грэм и Биргер были закадычными друзьями.
Я откидываюсь на спинку дивана. За окном на провод села ласточка. Сидит, раскачивается. Потом улетает.
— Разве тебе об этом не рассказывал Трюгве Арнтцен? — спрашивает Грета. — Или Ллилеворт?
— Вероятно, забыли. Я помню, что папа учился в Оксфорде. Но не знал, что в одно время с Ллилевортом.
— Именно твой отец познакомил Грэма Ллилеворта и Трюгве Арнтцена.
— Значит, папа и Ллилеворт учились вместе?
— Они вместе написали довольно интересную книгу.
Я замер.
— Она у тебя есть?
Грета показывает на стеллаж.
Я медленно поднимаюсь, подхожу к полкам и провожу пальцем по корешкам книг.
— Третья полка, — подсказывает она. — Рядом с атласом. Черный корешок.
Я вынимаю книгу. Толстенная. Бумага пожелтела и стала ломкой.
На обложке по-английски написано: «Сравнительный социально-археологический анализ интерконтинентальных сокровищ и мифов. Биргер Белтэ, Чарльз де Витт и Грэм Ллилеворт. Оксфордский университет, 1973».
— О чем здесь речь?
— О том, что некоторые клады, обнаруженные археологами, были довольно точно описаны в древних религиозных мифах.
Интересно, почему мне никогда не показывали этого исследования. Ведь после смерти отца в доме должно было остаться хотя бы несколько экземпляров.
Я листаю книгу. На второй странице вижу посвящение, которое залито черной тушью. Подношу бумагу к свету: «Авторы хотели бы выразить глубочайшее уважение и благодарность своим научным консультантам Майклу Мак-Маллину и Грете Лид-Вэйен».
Я с изумлением смотрю на Грету. Она подмигивает мне в ответ.
На странице 54 я читаю раздел о находке свитков Мертвого моря в Кумране. А на странице 466 — это не какая-нибудь брошюра, а огромный научный труд — я обнаруживаю объемную сноску, в которой проводятся параллели между сокровищем Хона, найденным в Верхнем Эйкере в 1834 году, и артефактами из захоронения Аджиа Фотиа на Крите. Ищу в указателе монастырь Вэрне, но там его нет. И вдруг замечаю ссылку: «Варна. С, 296–301».
Глава называется «Октагон Варна: Миф о Ларце Святых Тайн».
Пока я листаю страницы, из книги выпадает закладка. Это визитная карточка. Старомодная, респектабельная.
Я всегда читал быстро. И в течение нескольких минут я успеваю пробежать глазами текст, пересказывающий легенду о восьмигранном храме — октагоне, который орден иоаннитов построил специально для сохранения одной реликвии. Если я правильно понял, она представляла собой божественное послание, созданное то ли еще при жизни Христа, то ли в эпоху Крестовых походов. Все это очень непросто, — возможно, я что-то перепутал. Я слишком торопился.
— Можно взять ее на некоторое время? — спрашиваю я, держа книгу в руке. — Я хочу прочитать внимательно.
— Да-да, — поспешно соглашается Грета. Как будто рада избавиться от книги.
— Расскажи все, что знаешь, — прошу я.
Грета умиротворенно подмигивает и откашливается. Дрожащим голосом она начинает рассказ о крестоносце, который передал некую реликвию ордену иоаннитов в Иерусалиме в 1186 году. Эта реликвия позже получила название Ларец Святых Тайн. Иоанниты получили от папы Клеменса III приказ не только охранять ларец, но и спрятать его от разбойников, крестоносцев и рыцарей, от епископов, пап и королевских особ. Когда на следующий год Саладин занял Иерусалим, а иоанниты бежали, то следы ларца затерялись. У искателей приключений и охотников за счастьем, пытавшихся разыскать сокровище, была только одна зацепка: Святой Ларец спрятан в октагоне.
— В монастыре Вэрне? — спрашиваю я язвительно.
Она сидит откинувшись и наблюдает за мной. На лице выражение превосходства.
— А почему бы и не в монастыре?
Я не могу удержаться от смеха. Она хлопает меня по коленке:
— Малыш Бьорн, я знаю, о чем ты думаешь. Ты всегда был нетерпеливым, недоверчивым, скорым на выводы. Чему я учила тебя в университете? Разве я тебя не учила совмещать скепсис с фантазией? Понимание с удивлением? Сомнение с доверчивостью? Надо вслушиваться в мифы, легенды, сказки, предания. Не потому, что они и есть истина, Малыш Бьорн. А потому, что они сложились на основе какой-то другой, более древней истины.
Сила голоса и взгляд пугают меня. Кажется, сейчас она вручит мне ключи от вечной жизни, а затем исчезнет в облаке дыма и искр. Но она не делает ни того ни другого. Она наклоняется вперед и берет леденец из чашки на столе. Кладет в рот. Я слышу, как он перекатывается у нее между зубами.
Склоняет голову набок.
— Монастырь Вэрне — вполне подходящее место для святыни. Он расположен очень далеко от Святой земли. Норвегия была окраиной цивилизации. Историки так и не смогли объяснить, зачем это вдруг иоанниты заложили монастырь в Норвегии в конце двенадцатого века.
Она задумчиво качает головой:
— Если вы действительно нашли октагон, Малыш Бьорн, и если вы действительно нашли ларец…
Конец фразы повисает в воздухе.
— Что было в ларце? — спрашиваю я.
— В том-то и весь вопрос. Что в ларце?
— Ты не знаешь?
— Избави бог, не имею ни малейшего представления. Слухов было много. Договорились даже до того, что Меровинги[22] спрятали там сокровища немыслимой ценности. Золото и драгоценные камни, которые Церковь и королевский род собирали столетиями…
— Ну уж извини, — прерываю я ее глубоким деланым вздохом. — Спрятанные сокровища? Ты когда-нибудь слышала хоть об одном человеке, который нашел сокровища?
— Может, они ждут своего часа?
— Романтика Индианы Джонса!
— Малыш Бьорн, — она презрительно складывает губы, и я сразу догадываюсь, о чем сейчас пойдет речь, — я передаю слухи, которые циркулировали в академических кругах десятки лет. Я не доверяю им. Но и не отвергаю их полностью, как это делает один мой юный знакомый.
— Так чт
— Есть какая-то карта. И какая-то генеалогия. Зашифрованные тексты. Я не знаю всех деталей. История началась в прошлом столетии на юге Франции, в деревне Рене-ле-Шато. Один молодой священник стал приводить в порядок церковь, в которую был направлен служить. Во время реставрации он нашел пергаментные свитки и, по слухам, разбогател. Невероятно разбогател. Никому так и не удалось выяснить, что же такое он обнаружил, но говорят, рукописи хранили непостижимую тайну.
— Которая гласит?..
— Если бы я знала ее, Малыш Бьорн, это вряд ли было бы тайной, ведь так? Были разговоры о религиозных мифах. Будто бы он нашел лист Священного договора, и это вполне возможно, поскольку новое здание строилось на руинах древнехристианской церкви шестого века. Некоторые верили, что обнаружены оригиналы библейских текстов. Говорили о генеалогиях, историях древних родов. А кое-кто попросту считал, что священнику достались карты средневековых кладов.
— И при чем же тут монастырь Вэрне?
— Почём я знаю? Вдруг сокровище спрятано на территории монастыря. Или ларец содержит указания для дальнейших поисков.
— Грета, — вздыхаю я и смотрю на нее глазами растерянного медвежонка.[23]
— Евангелие Q! — восклицает она вдруг.
— Что-что?
— Евангелие Q! — повторяет Грета.
Я ничего не понял. Она продолжает:
— Не то чтобы я все знала. Это лишь догадка. Но мне всегда было любопытно, что же такого важного здесь можно найти. Если собрать вместе все фрагменты информации, то моя головоломка превращается в целостную картинку. Возможно, вполне возможно.
— Евангелие Q? — переспрашиваю я.
— Да. Q от слова Quelle. По-немецки это значит «источник».
— Quelle?
— Неужели ты никогда об этом не слышал?
— Нет, пожалуй, никогда. Что это такое?
— Предполагается, что это оригинальная рукопись на греческом языке.
— Которая содержит?..
— Все изречения Иисуса.
— Иисуса? Неужели?
— Его учение в виде цитат. Первоисточник, который Матфей и Лука использовали при создании Евангелия, в дополнение к Евангелию от Марка.
— Я вообще впервые слышу о существовании Евангелия Q.
— Может быть, его и нет. Это только теория.
— А как он мог оказаться в монастыре Вэрне?
— Спроси своего отчима.
— Он знает?
— Во всяком случае, больше меня.
— Но каким же образом…
— Малыш Бьорн! — прерывает она меня добродушным смехом. Затем она задумывается. — Хочешь прокатиться в Лондон?
— В Лондон?
— Ради меня.
Я молчу.
Она добавляет:
— И за мой счет.
— Зачем?
— Чтобы разобраться в одной старой истории.
Я ничего не говорю. Грета тоже. Она с трудом встает, выходит из комнаты, идет в спальню. Вернувшись, протягивает мне конверт. Я открываю его и насчитываю тридцать тысяч крон.
— Вот это да!
— Наверное, хватит? — спрашивает она.
— Даже слишком!
— Возможно, придется совершить и другие поездки…
— Ты с ума сошла! Столько денег хранить дома!
— Я не доверяю банкам.
Я в замешательстве.
— О чем, собственно, речь?
— Вот это тебе и предстоит выяснить.
— Грета, — пытаюсь поймать ее взгляд, но не могу. — Почему это для тебя так важно?
Она смотрит прямо перед собой. Наконец наши глаза встречаются.
— Я могла бы участвовать в этой истории.
— Этой — какой?
— Той, за верхушку которой ты зацепился.
— Но?
— Но тут кое-что случилось…
Она закусывает нижнюю губу. Ей требуется некоторое время, чтобы справиться со своими чувствами.
Я знаю, что ничего больше от нее не услышу. Но ее мотивы не столь важны. Во всяком случае, сейчас. Наступит момент, когда я сам во всем разберусь.
— Поедешь? — спрашивает она.
— Конечно.
— Общество международных наук. СИС. Лондон. Уайтхолл. Ищи президента. Майкла Мак-Маллина. Ответы у него.
Мы смотрим друг на друга. Она крепко сжимает мою руку:
— Будь осторожен!
— Осторожен? — Я вздрагиваю от испуга и боли.
— У Мак-Маллина много друзей.
Звучит как скрытая угроза.
— Друзей, — повторяю я, — таких как Чарльз де Витт?
Лицо чуть-чуть дрогнуло.
— Чарльз? — В голосе никаких эмоций. — Чарльз де Витт? Что тебе известно о нем?
— Ничего.
Она молчит, словно забыла о моем присутствии, потом произносит:
— Во всяком случае, его ты можешь не бояться.
Голос приобрел оттенок нежности.
— Ты что-нибудь знаешь о несчастном случае? — спрашиваю я.
— Пустяк, — говорит она. — Царапина на руке. В ране началась гангрена.
Я ничего не понимаю.
— Он же разбился насмерть…
Грета с удивлением смотрит на меня, на лбу появляются морщины.
— Ах, твой отец?
Только взгляд выдает скрытое напряжение.
— Абсолютно ничего. — Она с трудом сдерживает себя.
Я продолжаю стоять неподвижно:
— Да, но, Грета…
— Ничего! — выкрикивает она.
Напряжение вызывает кашель. Она долго не может прийти в себя.
— Ничего, — повторяет она тихо, уже более мягко. — Ничего такого, что тебе положено знать.
Я добираюсь до Domus Theologica за двенадцать минут. Это здание теологического факультета на улице Блиндернвейен, а вовсе не супермаркет где-нибудь в Южной Европе, хотя название вполне подходящее. У меня есть знакомый старший преподаватель с кафедры иудаистики. Возможно, он сообщит мне что-нибудь полезное.
Герт Викерслоттен ростом под два метра и худ как щепка, поэтому кажется, что он с трудом удерживает равновесие. Он напоминает большую болотную птицу. Кожа нечистая. Борода выглядит так, как будто ее натянули слишком сильно за ушами и под подбородком. Все в нем — пальцы, руки, нос, зубы — кажется чрезмерно длинным.
В течение нескольких минут мы вспоминаем время совместной учебы, болтаем об общих знакомых, кошмарных педагогах и девушках, о которых мы мечтали, но которые достались не нам. Как и я, Герт одинок. Как и я, скрывает свои неврозы под академическим высокомерием.
Он спрашивает, зачем я пришел. Я говорю, что интересуюсь сведениями о Евангелии Q.
В его глазах загорается огонек. Ничто так не радует специалиста, как возможность блеснуть своими познаниями.
— Q? Oh yesss, baby![24] Евангелие, которого нет!
— Но которое, очевидно, когда-то существовало? — добавляю я.
— Во всяком случае, многие именно так и считают.
— И ты?
— Безусловно. — Он во все стороны размахивает длинными руками, так что приходится опасаться, как бы он не порушил стены своего маленького кабинета.
— Но ведь никто не видел ни одной буквы?
— Евангелие Q вроде черной дыры в астрономии. — Он рисует в воздухе круг большим и указательным пальцами. — Ее нельзя увидеть даже в самые мощные телескопы. Но ее можно обнаружить по траектории других небесных тел.
— Так магнит воздействует на металлические стружки через лист бумаги, — подхватываю я. Он кивает, и я продолжаю: — Мне известно, что Евангелие Q написано по-гречески. И что содержит подлинные записи слов Иисуса. И что его считают первоисточником библейских текстов.
— Это и есть самое существенное в нем.
— Но объясни мне, почему так важно знать, существовало ли Евангелие Q?
— Для познания. Для науки. — Он пожимает плечами. — Ну, нашли вы, археологи, Гокстадский корабль,[25] и что дальше? Но вы нашли его, и это великолепно.
— Если Евангелие Q обнаружат, это будет иметь практическое значение?
— Конечно.
— Почему? И какое?
— Потому что Евангелие Q даст новые возможности для истолкования текстов Библии. Жизнь современного общества пронизана христианством. Христианской культурой. Христианскими законами. Христианская мораль определяет наши взгляды на человека. Все взаимосвязано.
— Само собой. Но при чем здесь Евангелие Q?
— Евангелие Q может пролить свет на историю создания Нового Завета. И тем самым способствовать истолкованию текстов. Древний богослов Ориген[26] утверждал, что слова Библии нельзя понимать буквально, как это делают сегодня многие. Надо воспринимать их как знаки или картины иной, более значимой сущности. Надо толковать Библию, исходя из целого. Когда Библия рассказывает о горе, с которой можно обозреть весь мир, это не надо понимать дословно. Хотя есть любители истолковывать каждое слово отдельно. Евангелие Q поможет нам многое прояснить.
— Когда оно было создано?
— Скоро будет две тысячи лет. Мы думаем, Евангелие Q было написано раньше первых посланий Павла, то есть через двадцать лет после распятия Христа.
— Кто его составитель?
— Неизвестно. — Он наклоняется вперед и понижает голос. — А тогда получается, что текст появился на двадцать лет раньше, чем Евангелие от Марка, и это самое интересное!
Он многозначительно поднимает одну бровь. И ждет моей реакции. Но меня не очень волнует вопрос датировки, и Герту приходится продолжать:
— Евангелие от Марка считается самым древним из всех, а значит, первым, хотя в Новом Завете стоит лишь на втором месте. Оно, очевидно, было создано через сорок лет после распятия Христа, то есть приблизительно в семидесятом году.
— Следовательно, Евангелие Q — более подлинное, чем остальные Евангелия?
— Более подлинное?
— Оно же хронологически ближе к евангельским событиям?
— Ну… — Когда Герт ухмыляется, обнажаются большие зубы и розовая десна. — Разделять по степени подлинности древние манускрипты — теперь, спустя две тысячи лет, довольно бессмысленное занятие. Речь ведь идет еще и о вере. Конечно, чем больше времени отделяет автора от событий, тем менее точным будет его описание.
— Старые добрые евангелисты были своего рода журналистами, — замечаю я.
— Вряд ли. Общественными деятелями, проповедниками, миссионерами…
— Ну вот! Журналистами! — смеюсь я. — А они имели доступ к Евангелию Q?
— Возможно. Мы думаем, что Евангелие Q циркулировало в среде христианских общин первого столетия. — Губы Герта складываются в кривую усмешку, как будто он радуется чему-то, о чем все равно мне не расскажет. — Основные споры вокруг Евангелия Q связаны с тем, что некоторые христианские общины воспринимали Иисуса вовсе не как Бога, а лишь как мудрого философа. Человека, который хотел научить евреев жить счастливо. Без Евангелий и посланий Павла христианство превращается в реформированный иудаизм.
— И так считают многие?
— Если Евангелие Q когда-нибудь обнаружат, оно будет иметь колоссальное значение, потому что его написали современники Иисуса, а не евангелисты, которые жили много лет спустя. Евангелие Q в гораздо большей степени напоминает журналистский отчет, чем красочные Евангелия. В нем Иисус изображен как апокалипсический бунтовщик и гражданин. Революционер того времени. Евангелие Q вообще не затрагивало вопроса, был ли Иисус Сыном Божьим.
— Так что же доказывает Евангелие Q?
— Оно вряд ли может доказать что-либо. Древние рукописи надо читать, имея основательные знания об этом периоде. О жизни общества.
— Я всегда считал, что теологи слепо верят всему, что написано в Библии.
— Ха! Теология — наука, а не вера! Уже в восемнадцатом веке критически настроенные теологи подвергали догмы сомнению. Профессор Герман Самуэль Реймарус низвел роль Иисуса до роли иудейского политического деятеля. В тысяча девятьсот шестом году Альберт Швейцер, следуя его примеру, написал важнейший критический научный труд. Эти теологи четко отделяли исторического Иисуса от Иисуса из проповедей. Критическая теология существует и в наши дни. Если объединить исторические, социологические, антропологические, политические и теологические знания, можно прийти к новому восприятию личности Иисуса.
— Какому же?
— Иисус родился в тревожное время. Его учение использовали с разными целями. Многие ранние христианские общины не придавали особого значения рассказам о смерти и воскресении Иисуса. Его считали своего рода вождем. Вроде Ленина или Че Гевары. Другие же древние общины делали упор на распятие и вознесение и, так сказать, забывали исторического Иисуса.
— Значит, в Евангелии Q нет ничего о божественном Иисусе?
— No sir![27] Ничегошеньки. Такое впечатление, будто авторы Евангелия Q даже не знали об обстоятельствах смерти Иисуса. А если и знали, то не придавали особого значения эпизоду распятия. Не говоря уж о воскресении. Понимаешь? Именно поэтому самые консервативные христиане категорически отрицают само существование Евангелия Q. Оно является угрозой для главных основ христианства. Авторы Евангелия Q никогда не воспринимали Иисуса как Сына Божьего, только как странствующего мудреца и проповедника. Бунтовщика! И только евангелисты позже добавили догму о воскрешении. Они не хотели признать поражения — ведь их спаситель умер, не дождавшись наступления Царства Божьего. Сам Иисус длительное время полагал, что Царство Божье наступит при его жизни.
— И все-таки почему ты уверен, что Евангелие Q существовало?
Герт поглаживает пальцами бороду, совсем как священник:
— Представь себе, что нам двоим дали перевести некий английский текст на норвежский язык. Наши версии будут похожими. Но не одинаковыми. Такими, как Евангелия от Матфея и Луки. Исследователи пришли к выводу, что не меньше двухсот тридцати пяти стихов у Луки и Матфея настолько близки, что, несомненно, происходят из одного источника. Несмотря на то что эти два текста были написаны независимо друг от друга, многие реплики Иисуса идентичны. Повторяются слово в слово.
— И что?
— Исторический Иисус говорил на арамейском, который в течение четырехсот лет был разговорным языком в Палестине. Он не говорил на греческом языке, на котором написаны Евангелия. Значит, существовал греческий первоисточник, который оба евангелиста знали и цитировали. Евангелие Q — Quelle! Источник!
— А может быть, Лука и Матфей попросту списали друг у друга?
Герт ухмыльнулся:
— Если бы все было так просто. Но это исключено. Они работали в разное время. В разных местах. Обращались к разным читательским аудиториям. В их текстах много очевидных несовпадений, которые они обязательно исправили бы, если бы только знали о них. И все же у них был общий источник.
— И это факт, — подвожу я итоги.
— Или почти что факт! — Герт качается на стуле. Если он потеряет равновесие, мало не покажется ни мне, ни ему. — Исследователи уверены, что Марк написал свое Евангелие первым. Далее, опираясь на труд Марка и Евангелие Q, но с собственными дополнениями Лука и Матфей создавали свои тексты. Это подтверждается тем, что около девяноста процентов тем Марка повторяются у Матфея.
— Как давно теологам известно о существовании Евангелия Q?
— Уже в начале девятнадцатого века исследователи Библии установили, что Лука и Матфей пользовались общим источником. Помимо Евангелия от Марка. Но только в тысяча восемьсот девяностом году этот источник был идентифицирован.
— Как Евангелие Q?
Герт кивает:
— Евангелие Q не все воспринимают с одинаковым энтузиазмом. И это легко понять. Ведь непросто восторгаться тем, что существует только в теории.
Он встает. Кажется, что он видит перед собой лекционный зал, переполненный юными восторженными студентками, которые только и мечтают что об уроках Герта по теологии и прикладной физиологии как-нибудь поздним вечером, после хорошего ужина с бутылкой вина.
Он продолжает:
— В тысяча девятьсот сорок пятом году произошло кое-что интересное. Некие братья-египтяне нашли большой запечатанный кувшин в земле у подножия скал в области Наг-Хаммади.
— И оттуда вырвался джинн, который исполнил три их желания? — смеюсь я. — Водка, женщины и новенький, с иголочки, верблюд?
Герт хитро подмигивает:
— Почти! Братья, собственно говоря, ужасно боялись открывать кувшин, потому что в нем действительно мог находиться джинн. Злой джинн. В Египте в таких кувшинах, как правило, водятся именно злые духи. Это известно каждому просвещенному археологу.
Мы смеемся. Смех у Герта клокочущий и приятный.
— Но жадность братьев в конце концов победила. Может быть, в этот кувшин духи не забрались. Но зато там полным-полно золота и бриллиантов. Они решили рискнуть и разбили его.
— Никаких духов?
— Даже намека!
— Так что же они обнаружили?
— Тринадцать книг. Тринадцать томов, переплетенных в кожу газели.
Я склоняю голову.
Герт хлопает ладонью по письменному столу:
— Находка сенсационная! И для археологов, и для теологов. Библиотека Наг-Хаммади! Среди всего прочего манускрипты содержали полный текст Евангелия от Фомы!
Я напряженно щурюсь, пытаясь вспомнить, что такое Евангелие от Фомы. По правде говоря, я никогда не был знатоком Библии. Но мне казалось, что Евангелий всего четыре.
— Евангелие от Фомы не было включено в текст Библии, — объясняет Герт.
— Не всем, однако, на долю выпадает участь быть отвергнутым Богом, — замечаю я. — А вы, специалисты, знали о существовании Евангелия от Фомы?
— Yes! Во всяком случае, в некоторой степени. Но никто не видел его целиком. До тысяча девятьсот сорок пятого года. Фрагмент Евангелия от Фомы, написанный по-гречески, ранее был обнаружен в Оксиринхосе в Египте. В Наг-Хаммади нашли полный список. И это еще не все — рукописи содержали так называемое Евангелие от Филиппа и списки диалогов Иисуса с учениками. Это почти еще один Новый Завет, сильно отличающийся от уже известного. А теперь послушай, вот что здесь самое важное! Написано все было на коптском языке!
— Да брось! На коптском?! — восклицаю я.
Мое восклицание — чистый блеф. Герт мгновенно улавливает притворство.
— Да-да, на коптском! — повторяет он. — То есть на том египетском языке, на котором говорили к концу существования Римской империи.
— Теперь, кажется, понял, — бормочу я, хотя, если честно, это преувеличение.
Герт улыбается понимающе. Видимо, такую улыбку он посылает неуверенным первокурсницам с косичками, в облегающих футболках.
— Пользуясь этим текстом, исследователи смогли реконструировать Евангелие от Фомы на языке оригинала — греческом. В отличие от тех Евангелий, которые вошли в Библию, и подобно тому, что наблюдается в Евангелии Q, Евангелие от Фомы мало говорит о рождении, жизни и смерти Иисуса. Оно содержит его изречения. Сто четырнадцать цитат, которые все начинаются так: «И сказал Иисус». Многие цитаты из Евангелия от Фомы чрезвычайно похожи на реплики в Евангелиях от Матфея и Луки. Исследователям стало ясно, что Фома использовал тот же источник, что и они. Понимаешь?
— Пытаюсь.
— Евангелие от Фомы косвенным образом подтверждает, что Матфей и Лука должны были обращаться к одному и тому же первоисточнику — тексту, который они повторяли и изменяли, создавая свою версию описания жизни и учения Христа. Самое интересное, что составитель Евангелия Q, будучи современником Иисуса, истолковывал его слова совершенно иначе, чем авторы и читатели Библии.
— Иначе говоря, это довольно щекотливый вопрос.
Герт кусает нижнюю губу и кивает:
— Еще бы! В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году группа исследователей начала реконструировать Евангелие Q, сравнивая библейские тексты Матфея и Луки со списком Фомы. Уже одна эта работа вызвала бурную дискуссию о происхождении христианства.
Я смотрю на Герта. Он на меня. Он не понимает, куда я клоню.
Я спрашиваю:
— А что произошло бы, если бы Евангелие Q нашлось?
Герт задумчиво качает головой:
— Трудно даже представить. Такое событие способно отодвинуть обнаружение «Свитков Мертвого моря» и гробницы Тутанхамона на второй план. Нам пришлось бы переписывать историю религии.
Я не могу не мучить себя вопросом: неужели именно Евангелие Q хранится в золотом ларце, который спрятан в квартире у Рогерна?
Если бы я был главным героем фильма, я бы взломал деревянную коробку и вытащил ларец, чтобы удовлетворить свое (а также публики) любопытство. Но я мыслящий человек и серьезный исследователь. Ларец, который пролежал в земле так много лет, нельзя вскрывать, будто обыкновенную консервную банку. Открывать его должны профессионалы с максимально возможной осторожностью. Примерно так, как вскрывают раковину, чтобы извлечь жемчужину, не повредив при этом моллюска.
Если я сейчас поспешу, дело кончится катастрофой. В лучшем случае я поврежу содержимое ларца. В худшем случае памятник будет безвозвратно утрачен. Старый пергамент или папирус может в течение ночи превратиться в пыль. И при этом даже не пойму, что же такое я нашел. Я не очень большой знаток древнегреческого, иврита, арамейского или коптского.
Вывод один: ларец нельзя открывать.
Обаяние некоторых женщин воздействует непосредственно на мой гипофиз.[28]
Высокая женщина, золотистые волосы, зеленые глаза, тонкие губы, чуть заметные веснушки. Юбка плещется вокруг длинных ног, широкий серебряный пояс мягко обвивает талию. Под хлопчатобумажной блузкой видны упругие груди.
Два года я был влюблен в нее. Она наверняка знает об этом. Сейчас она стоит в дверях с той самой задорной улыбкой, которая когда-то очаровала меня. Это Кристина. Жена Каспара. Внешне она похожа то ли на дизайнера, то ли на манекенщицу, то ли на артистку бродячего цирка. На самом деле Кристина — специалист по социальной экономике. Заведует отделом в Центральном статистическом бюро. Когда мы учились в университете в Блиндерне, Кристина и Каспар жили в общаге на улице Маридальсвейен. Студенческая каморка. Джаз и блюз-рок. По выходным круглосуточное веселье.
Жизнь в общаге не для меня. Судорожные попытки изобразить сплоченность. Вечное брюзжание. Гора ботинок и туфель в прихожей. Сохнущие женские трусики на веревках в ванной. Ссоры. Долгие дневные и вечерние часы в гостиной. Кто-нибудь обязательно смотрит, что ты делаешь. Слышит, как ты отправился в туалет. Хочет обсудить с тобой книгу или кинофильм. Или сыграть в карты. Или посылает тебя к черту, когда ты решаешь стрельнуть у него самокрутку. За тобой следят, чтобы ты не пропустил очередь по мытью посуды. Собрания жильцов, общение, солидарность, трения, эротика, голосование по всяческим вопросам, самокритика. Все это не мое.
Однажды в праздник я ночевал в их спальне. Каспар и Кристина стали заниматься любовью на полу рядом со мной. Было раннее утро. В комнату проникал слабый свет. Я делал вид, будто сплю. Они делали вид, будто верили, что я сплю. Я помню сдержанные стоны Кристины, колебание их тел, пыхтение Каспара, звуки, запахи. Утром мы все притворялись, будто ничего не произошло.
Они были анархистами. Я так и не смог понять, против чего они протестовали. Теперь все это в прошлом. Они стали социал-демократами. Единственное, что сейчас отличает Кристину и Каспара от остальных людей, — это странность, оставшаяся со времени проживания в коммуне: у них нет телевизора. Они не хотят его иметь. Принципиально. Пожалуйста, восторгайтесь ими.
— Бьорн! — кричит с восторгом Кристина, втаскивает меня в прихожую и одновременно с улыбкой осматривает с ног до головы. — Ты вообще не изменился!
Мы обнимаемся. Долго. Мне кажется, Кристина тоже мало изменилась. И вдруг я вспоминаю, почему я в нее влюбился.
На обеденном столе Каспар раскладывает копии бумаг, связанных с раскопками в монастыре Вэрне. Куча писем, документов, таблиц, схем, карт. Все они обросли джунглями печатей и регистрационных отметок в журналах, которые любая бюрократическая организация делает, чтобы оправдать свое существование. Тут же прошения и ответы, описания и уточнения на забавной смеси норвежского и английского языков.
— Я чувствовал себя чурбаном, когда копировал эти документы, — признается Каспар. Не знаю, шутит ли он. Не думаю. С годами он стал добропорядочным гражданином. Государство именно так воздействует на своих верных граждан. Они начинают воспринимать себя частью системы. Как будто система — это как раз они и есть. Что, впрочем, не так уж далеко от истины.
Вокруг нас порхает Кристина, как хлопотливая фея. Зажигает тысячу маленьких стеариновых свечек, отчего квартира становится похожей на затерянный в скалах Древней Эллады монастырь. Кристина разливает чай в огромные керамические кружки. И косится в мою сторону. Ее быстрые напряженные взгляды означают, что она ждет от меня каких-нибудь слов, которые помогут разрядить обстановку. Но я ничего такого не придумал. Она испекла печенье и вафли. Окружающие видят в Кристине бывалого человека, заведующую отделом, феминистку, корифея социальной экономики и бунтовщика, но в глубине души она остается обыкновенной заботливой женщиной, которая хочет, чтобы нам всем было хорошо.
Я выхватываю первое попавшееся письмо за подписью Каспара Скотта. Под шапкой Инспекции по охране памятников и государственным гербом со львом помещен следующий текст:
«В соответствии с Законом о памятниках культуры от 9 мая 1978 г., с дополнениями, последнее из которых от 3 июля 1992 г., Обществу международных наук в лице президента Майкла Мак-Маллина (далее: Правообладателю) предоставляется право на осуществление археологических раскопок под повседневным руководством профессора Грэма Ллилеворта на выделяемой территории (геодезическая карта Норвегии, квадрат 1306/123/003). В связи с тем что работы подпадают под юрисдикцию органов охраны памятников культуры, Правообладатель обязан следовать указаниям назначенного археологическими властями местного представителя (Контролера). Поиски крепостных сооружений осуществляются в соответствии с правилами, определяемыми Инспекцией охраны памятников (см. предписания о распределении профессиональных сфер), но, так как работы могут иметь и более отдаленные перспективы, отдел древностей университета в городе Осло делегирует часть юрисдикции региональному Археологическому музею».
Когда-то Каспар писал стихи. В 1986 году опубликовал стихотворение в субботнем выпуске газеты «Дагбладе». Он долго мечтал, что когда-нибудь станет писателем. Возможно, из него вышел бы толк. Жаль, что бюрократия настолько меняет натуру человека.
Тут же другие бумаги — о целях раскопок, о том, где возможные находки должны храниться и выставляться, о правах на публикацию. В них написано, что профессиональную ответственность за раскопки несет профессор Грэм Ллилеворт, знаменитый профессор археологии, автор большого количества книг и научных работ, опубликованных университетами всего мира. Что велика вероятность обнаружения круглого замка с входящими в его состав казармами. Среди прочих бумаг вижу заключение профессора Арнтцена, который одобряет проект и рекомендует меня в качестве контролера. Смотрю на печать и не поддающуюся расшифровке подпись главы института Фрэнка Виестада. Я кладу все копии на стол:
— Это все ширма!
— Для прикрытия чего? — спрашивает Кристина.
Я знаком с Каспаром достаточно давно и знаю, что он, конечно, рассказал ей все. И неплохо знаком с Кристиной, поэтому понимаю, что она умирает от любопытства.
— Ллилеворту было прекрасно известно, что никакого круглого замка мы никогда не найдем, — поясняю я.
— Потому что искал он вовсе не круглый замок, — добавляет Каспар.
— Именно! Он искал кое-что более важное.
Кристина переводит с меня на Каспара огорченный взгляд: «Как ты думаешь, это у него на нервной почве?»
— Важнее круглого замка? — спрашивает Каспар.
Я подмигиваю Кристине и изображаю хитрющую улыбку: «Я совершенно здоров».
— Важнее круглого замка, — отвечаю я Каспару.
Кристина поворачивается, чтобы взять печенье. Блузка натягивается, и под тканью отчетливо вырисовываются соски. Это отвлекает меня от разговора. Каспар замечает направление моего взгляда, и я сильно краснею.
— А почему вообще появились эти англичане? — спрашивает Кристина и быстро добавляет: — Ой, Бьорн, у тебя нет температуры?
— Конечно, они с самого начала всё знали, — приходит мне на помощь Каспар. — То, что ларец там. Ллилеворт. Мак-Маллин. СИС. Иначе зачем им ходатайствовать о раскопках?
— Именно! Они прекрасно знали, что ларец… — начинаю я, но тут же замолкаю: в словах Каспара мне слышатся удары набатного колокола. Пролистываю бумаги и нахожу письмо, которое только что прочитал. Там то же самое имя. Черным по белому. Майкл Мак-Маллин. Именно три «М» подряд пробуждают мою память. Мак-Маллин — это человек, которого Грета просила найти в Лондоне. Научный консультант, которого Ллилеворт, де Витт и мой папа благодарят в своей книге. Мир полон случайных совпадений.
Я тыкаю указательным пальцем в текст письма:
— Внимание! Кто он такой, вот этот парень? Майкл Мак-Маллин?
— Президент СИС, — отвечает Каспар.
— А также научный консультант моего отца и Грэма Ллилеворта в Оксфорде в тысяча девятьсот семьдесят третьем году! — Я рассказываю о книге и посвящении.
— Неужели? — восклицает Каспар. — Мне удалось кое-что раскопать об этом парне! Посмотрите, что я нашел, когда рылся в архивах сегодня.
Он открывает свой «дипломат» и извлекает «Норвежский археологический журнал», четвертый номер за 1982 год. Перелистывает. На шестнадцатой странице статья о междисциплинарном симпозиуме по вопросу международных исследований. Норвежским организатором был Институт археологии. Но финансировало симпозиум СИС. Желтым маркером Каспар выделил три имени: докладчиков Грэма Ллилеворта и Трюгве Арнтцена, а также открывшего дискуссию Майкла Мак-Маллина.
— Три кореша! — замечает Каспар.
— Что-то случилось в Оксфорде в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, — говорю я задумчиво.
— Ллилеворт и твой отец, очевидно, наткнулись на сенсацию.
— Вообще-то, их работа касалась сокровищ и мифов. Скорее всего, они сделали какое-то открытие. Вместе с де Виттом, кем бы он ни был.
— Открытие, которое привело их в монастырь Вэрне… — размышляет Каспар.
— Двадцать пять лет спустя.
— Видимо, оно было важнее старого наконечника копья, — констатирует Кристина. Она десять лет замужем за Каспаром, но все еще имеет довольно примитивное представление об археологии.
— Ты когда-нибудь слышал об октагоне? — спрашиваю я Каспара.
Он задумывается:
— Что-то связанное с иоаннитами? Они спрятали какую-то реликвию в восьмигранном храме? Где-то я об этом читал.
Еще один удар по моему самолюбию. Каспар тоже знаком с этой легендой. Я подавлен. Ведь я был контролером во время раскопок. Мне следовало догадаться обо всем, когда Ирена вскрывала основание стены. Но я понятия не имел об октагоне.
— Мы нашли ларец в октагоне, — сообщаю я.
— Ты шутишь? — Каспар пристально смотрит на меня. — Октагон? В монастыре Вэрне? — Он покачивает головой, вперив взгляд в пространство.
— В таком случае ты, возможно, знаком со слухами о Рене-ле-Шато? — спрашиваю я.
Он морщит лоб:
— Не уверен. Это там обнаружили какие-то старые пергаменты при перестройке церкви?
Я вздыхаю:
— Ну как это я умудрился пропустить именно эти лекции?
Каспар смеется:
— Возможно, в то время личность профессора интересовала тебя больше, чем ее лекции?
Мои щеки приобретают пурпурный оттенок. Кристина смотрит на Каспара с упреком. Приходится проглотить шутку.
— Что ты знаешь о СИС? — задаю я вопрос, пытаясь прикрыть румянец рукой.
— Немного. Некий фонд в Лондоне. Сотрудничает с Королевским Географическим обществом в Великобритании и Национальным Географическим обществом в США. И еще с университетами и исследовательскими учреждениями во всем мире. СИС финансирует Интересные проекты по всему земному шару. Из идеалистических побуждений.
— Из идеалистических побуждений? Ха! — Кристина смеется. — Не бывает добрых фей в науке.
Я рассказываю им о Евангелии Q. И о Евангелии от Фомы.
После этого наш разговор перекидывается на воспоминания о старых добрых временах. О нас самих. Даже специалистам мои теории могут показаться перебором. Я ухожу, когда Кристина начинает готовить ужин. Печенку под сливочным соусом. Приятного им аппетита.
Высокого роста худощавый полицейский явно не собирается скрывать свою подозрительность. Щеки землистого цвета, глаза слегка опухли. В прошлом он моряк. Полицейский смотрит на меня, и мне начинает казаться, что он не упустит ничего даже с закрытыми глазами. Губы его сжаты. Выражают решимость. Но как только он открывает рот, звучит тоненький голосок евнуха. Наверное, поэтому он работает в уголовной полиции, а не ловит мерзких бандитов на улицах. У него в руках большой черный «дипломат». Вместе с ним приехал энергичный полицейский, который уже несколько минут обрабатывает мою дверь макияжной кисточкой.
Заявляя в полицию о взломе, я набрался наглости и намекнул, что представляю университет Осло. И что взлом, возможно, связан с преступлением, касающимся культурных памятников, о котором наверняка захотят узнать газеты. Обычно это помогает. Не успел я повесить на плечики свою ветровку, как раздался звонок в дверь, как будто полицейские сидели в машине и поджидали меня.
Не очень настойчиво, поскольку полицейский мои гипотезы мгновенно истолкует как манию преследования, я объясняю, в чем дело. Воры, по-видимому, думали, что на винчестере моего компьютера содержатся данные о недавно обнаруженном золотом ларце, которому восемьсот лет.
Полицейский присвистывает. Восемьсот лет — это много. А любая старинная вещь, да вдобавок золотая, стоит очень дорого.
— Неужели? — удивляется он. Кажется, он не поверил мне. — Можете еще что-нибудь рассказать об этом ларце?
И я очень осторожно, чтобы не проговориться, но в то же время как можно убедительнее рассказываю о раскопках в Эстфолде. Он внимательно слушает. Вынимает протокол и заполняет его шариковой ручкой. Он человек основательный. Почерк, несомненно, вызвал бы похвалу учительницы норвежского языка. Он проходится по всем пунктам. Задает вопросы. Каждый раз, когда он смотрит на меня, мне становится неуютно.
— Чем вы занимались в монастыре Вэрне? — спрашивает он.
— Я был контролером. Раскопками руководил один английский профессор археологии. А я представлял норвежские власти, охраняющие древние памятники. Вы же знаете, формальности всегда важны. — Я пытаюсь перетащить его на свою сторону. И вдруг мне приходит в голову, что я не рассказал ему, где проводились раскопки.
— У кого-нибудь, кроме вас, есть ключи от вашей квартиры? — спрашивает второй полицейский, тот, что с макияжной кисточкой.
— У мамы, — отвечаю я и мысленно добавляю: «И отчима».
— Дверь не взломана, — сообщает он.
— Этот ларец, — пищит его начальник, — сам по себе представляет какую-нибудь ценность?
— Большую.
— Где он сейчас?
Я медлю. Оттого что он полицейский, хочется сказать ему правду. Но что-то удерживает меня.
— В университетском сейфе, — лгу я.
— Вот как?
Он выдвигает нижнюю челюсть вперед и со свистящим звуком начинает втягивать воздух между зубами и верхней губой. Потом он делает выдох, и мне чудится аромат морских трав, фукуса и ламинарии.
— Объясните, — обращается он ко мне, — почему вы думаете, что кто-то совершил налет на вашу квартиру из-за золотого ларца?
Он — из хороших полицейских. Они, вообще, могут порядком досаждать. Задают трудные вопросы. Особенно если тебе есть что скрывать. Я уже жалею, что вызвал полицию. Что они могут изменить? Только усложняют жизнь и задают неприятные вопросы. Добьются того, что ларец попадет в те руки, в которые он ни в коем случае не должен попасть.
Я говорю, что налет для меня загадка, и спрашиваю, не хотят ли они кофе. Нет, не хотят.
— Кто-нибудь посторонний знал об этой находке? — спрашивает он.
— Насколько мне известно, никто. Ларец мы нашли вчера.
— И сразу после этого кто-то запер его в университетском сейфе?
Я киваю так незаметно, что это даже трудно назвать ложью.
— Вы? — спрашивает он.
Мне это не нравится. Я заявлял в полицию о взломе квартиры. А их интересует только ларец.
— Нет, не я.
— А кто?
— Разве это имеет значение? Взлом был здесь. Не в сейфе. Ларец в надежном месте.
— Ларец в надежном месте, — повторяет он, подражая моему голосу и интонации. Получается очень похоже. Вероятно, он мог бы с успехом выступать на сцене, если бы юстиция не взяла его в оборот.
Обладатель писклявого голоса задумчиво постукивает шариковой ручкой по подбородку, и от этого ее стержень то появляется, то исчезает.
— Если я правильно вас понимаю, вы считаете, что взлом был связан с золотым ларцом?
— Есть люди, которые пойдут далеко, чтобы украсть его.
— Какие люди?
— Понятия не имею. Воротилы международного черного рынка… Коллекционеры произведений искусства… Коррумпированные ученые…
— Но ведь если ларец в надежном месте — в университетском сейфе, — значит, все в порядке. Правда? — Он с вызовом смотрит на меня.
— Но у меня украли винчестер, — напоминаю я.
— Вы занесли данные о ларце в свой компьютер?
— Нет! Но воры могли так подумать. Я не вижу никакого другого объяснения этой краже.
Он начинает щелкать ручкой еще быстрее:
— Что вы хотите этим сказать?
— Грабители, очевидно, решили, что в моем компьютере находятся данные о ларце. Что файлы зашифрованы и на их расшифровку уйдет время. Иначе я не понимаю, почему украли мой винчестер.
— Почему они украли только винчестер?
— Об этом надо спрашивать у воров.
— А вы как думаете?
— Может быть, надеялись, что я не обнаружу взлома?
— Что-нибудь другое в файлах могло заинтересовать преступников?
— Мои стихи?
— Или милые картинки с обнаженными маленькими детишками на пляже? — Голос его становится сахарно-сладким. Он из тех, кто думает самое плохое о нас, не похожих на других. Эх вы, чертовы морские волки! У меня возникает желание опрокинуть аквариум, в котором он, несомненно, проводит свои долгие одинокие ночи.
— Мне казалось, что я сообщил вам о взломе, и я не имел ни малейшего представления, что уже объявлен через Интернет в международный розыск за педофилию.
— В полицию поступило заявление о необходимости привлечь вас к ответственности, — сообщает он. Его рыбьи глаза уставились на меня, чтобы зафиксировать мою реакцию.
Меня как парализовало. Потом качаю головой, не веря своим ушам:
— Кто-то заявил на меня?
— Да.
— Обвинив в педофилии? Или распространении порнографии?
— Нет. В краже золотого ларца.
В дверь звонят. Очень настойчиво. Как будто кто-то пытается насквозь проткнуть пальцем звонок. Мы смотрим друг на друга. Я иду открывать.
На лестнице стоит профессор Ллилеворт. Рядом с ним мой постоянный спутник Кинг-Конг. Они молчат и с негодованием смотрят на меня.
— А, это ты, мудак! Ну, и где же он? — восклицает профессор Ллилеворт.
— Заходите, заходите! Будьте любезны, в помещении прохладнее. Заходите, пожалуйста!
Ошеломленные приторной любезностью, они входят в прихожую. Сначала Ллилеворт, потом Кинг-Конг, который явно ожидает, когда же Ллилеворт наконец отдаст приказ схватить меня, ломать мне пальцы и извлекать из них ногти по одному до тех пор, пока я не отдам ларец.
Они не сразу замечают полицейских.
— Это дядя-полицейский, — представляю я ласково и перевожу: — Uncle police!
Синхронный переводчик Бьорн.
Полицейские равнодушно смотрят на гостей. Пока я не рассказывал им, кто такой Ллилеворт.
— А, так это вы профессор Ллилеворт? — произносит владелец писклявого голоса на приличном английском языке и протягивает руку. — Рад вас приветствовать.
— My pleasure.[29] — Ллилеворт протягивает руку в ответ. Я стараюсь не выражать удивления, но не уверен, что у меня это получается.
— Как ваши успехи? — спрашивает профессор Ллилеворт.
Полицейский смотрит на профессора, потом на меня:
— Он утверждает, что ларец находится в университетском сейфе.
Профессор Ллилеворт сдвигает брови:
— Вот как, он это утверждает?
— Что тут происходит? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Ты украл ларец, — говорит профессор.
— Послушайте, — обращаюсь я к полицейскому, — ларец хотели вывезти из страны! Без разрешения. Они хотели украсть его!
Наступает короткая пауза.
— Насколько я понимаю, — медленно произносит полицейский, — профессор Грэм Ллилеворт руководит раскопками в монастыре Вэрне?
— Да.
— Тогда зачем ему красть собственную находку?
— Но именно это и…
— Подождите! — Полицейский вынимает документ, копию которого я видел у Каспара. — Вот разрешение директора Инспекции по охране памятников…
— Вы не понимаете! — Я прерываю его. — Мы искали круглый замок. Прочитайте текст! Они просили разрешения на исследование круглого замка. О золотом ларце здесь нет ни слова!
Полицейский наклоняет голову:
— Значит, археологам всегда заранее известны результаты раскопок?
— Нет! Не совсем так! Но профессор искал именно золотой ларец! Все время. Только ларец! Круглый замок был прикрытием! Он хотел найти ларец и вывезти его из страны! Неужели вы не понимаете? Круглый замок — только ширма!
Полицейский молчит. Ллилеворт не пытается протестовать. Тишина абсолютная. Я слышу даже эхо своих слов.
— Господа, — начинает Ллилеворт самым любезным профессорским тоном, — извините, могу я дать кое-какие разъяснения?
Он отводит полицейских на кухню. Через стеклянную дверь я вижу, что Ллилеворт показывает им визитную карточку. Размер карточки невелик, но на ней длинный список академических титулов, который производит большое впечатление на полицейских.
Ллилеворт что-то им объясняет. Полицейские слушают с уважением. Владелец писклявого голоса уставился на меня рыбьими глазами. Рот беззвучно открывается и закрывается.
Немного погодя они входят. Ллилеворт делает знак Кинг-Конгу, и тот послушно направляется к нему, как будто ему показали связку бананов.
— Я мог бы настоять на обыске, — сообщает мне профессор, — но ты вряд ли настолько глуп, чтобы спрятать ларец в своей квартире.
— Вам это отлично известно. Ваши парни уже пытались найти его, когда рылись тут, — возражаю я.
— Значит, вы признаетесь, что ларец в вашем распоряжении? — спрашивает полицейский.
— Ни в чем я не признаюсь, — огрызаюсь я.
— Продолжим позже.
Ллилеворт и Кинг-Конг выходят. Я так и не понял, к кому он обратился: ко мне или к полицейскому.
— Так-так-так, — произносит писклявый голос. Протокол исчезает в «дипломате».
— Что вам рассказал профессор? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня и ничего не отвечает. Словно я идиот. Но это, вообще говоря, верно. Оба выходят в прихожую.
— Белтэ, — старший откашливается, — у полиции есть все основания полагать, что ларец где-то у вас.
— Это обвинение?
— Я бы посоветовал вам пойти нам навстречу.
— Но я лишь пытаюсь спасти ларец от воров.
Он несколько секунд размышляет над ответом.
— Что будет дальше? — спрашиваю я.
— Ввиду особого характера данного дела я вынужден проконсультироваться с руководством, прежде чем продолжить расследование и предъявить обвинение.
— Как насчет взлома?
— А был ли вообще взлом?
— Оставим без разбирательств в виду отсутствия доказательств? — предполагаю я.
— Мы сообщим вам позже.
Наверное, этой реплике будущих полицейских обучают в школе полиции. Настолько откровенная ложь, что ее даже нельзя считать ложью. Скорее, отговорка, вроде всем известных: «Позвоню на днях!» или «А не пора ли нам наконец встретиться?».
Я открываю им дверь и стою на площадке, пока лифт за ними не закроется. С балкона я наблюдаю, как они подходят к машине. В квартире Рогерна этажом ниже грохочет контрабас.
Преступление наличествует, если нарушен закон и если есть жертва. Сейчас нет ни того ни другого. Я запутался в этих противоречиях. Ведь я пытаюсь помешать преступлению, которое в юридическом и бытовом смысле не совершено. Преступлению, в котором нет жертвы. Преступлению, которое, в строгом смысле слова, не направлено против кого-то. Единственное оправдание моему поведению — это Закон о памятниках культуры. Свод туманных параграфов. У золотого ларца нет владельца. Восемьсот лет он лежал в земле, подобно алмазу в горном массиве или неразведанной золотой жиле. Он мог бы пролежать еще восемьсот лет, если бы профессор Ллилеворт не узнал, где надо копать.
По иронии судьбы, нарушителем закона теперь оказываюсь я.
Вечер светлый, приятный, полный тихого счастья. Над кизиловой изгородью облаком роятся крохотные мушки. Поливная установка разбрызгивает облачко мелких капель. Я останавливаю Боллу над роскошным меловым склоном, в тени крон деревьев. Через откинутую крышу в мою машину проникают запахи свежескошенной травы, приготовленного на гриле мяса и всякие прочие вечерние ароматы.
Я медленно поднимаюсь по узкой тропинке и открываю кованые ворота, которые давно не смазывали. Под ногами скрипит щебень. Иду по каменным ступенькам лестницы.
Звонок в дверях издает низкий солидный звук
На нем халат с монограммой на нагрудном кармане. Седые волосы гладко причесаны. В руке рюмка коньяка. Он ничего не говорит. Только с изумлением разглядывает меня.
Он уже знает. Это я вижу по его взгляду. Он знает о ларце. Обо всем, что произошло.
— Бьорн? — удивляется он, как будто только сейчас сообразил, кто я такой.
— Вот и я!
Неизвестно почему, но я чувствую себя то ли опоздавшим вестником, то ли дерзким слугой.
— Мне надо с тобой поговорить, — обращаюсь я к хозяину.
Он впускает меня. От него благоухает коньяком «Мартель». Он закрывает за мной дверь. И запирает ее.
Я до сих пор ни разу не встречал супругу директора нашего института Фрэнка Виестада, зато часто общался с ней по телефону. Она всегда словно на грани истерики. Даже если она звонит, чтобы рассказать о самых незначительных вещах. А теперь она стоит в вестибюле на ковровой дорожке, вся в напряженном ожидании, руки сложены на груди. На двадцать пять лет моложе мужа и все еще красавица. Меня не перестает удивлять, почему талантливые и привлекательные студентки припадают к ногам седовласых педагогов. Хотя именно мне лучше бы помолчать на эту тему.
Как у нее проходит день в этом белом доме среди огромного сада? Наши взгляды на мгновение пересекаются. И за это время я успеваю проникнуть в ее мир скуки и отчаяния. Я ей вежливо улыбаюсь, пока Виестад проводит меня мимо. Она улыбается в ответ. Улыбка благожелательная, возможно, я пришелся ей по вкусу.
На стенах графические работы художника Эсполина Йонсона[30] и бурные красочные акварели с неотчетливыми подписями. Мы проходим мимо маленькой комнаты, которую Виестад обычно называет библиотекой. Люстра слегка позвякивает.
Кабинет в доме в точности такой, каким я его представлял. Стол красного дерева. Коричневые картонные коробки и прозрачные пластиковые пакеты с экспонатами. Глобус. Книжные полки забиты до отказа. На том месте, где раньше, по-видимому, находилась черная стрекотуха под названием «Ремингтон», стоит шикарный компьютер Макинтош.
— Моя пещера, — говорит он смущенно.
Из окна можно любоваться яблоневым садом и соседом, который, послав к чертовой матери всех астматиков, а заодно и парниковый эффект, сжигает на костре траву и хворост.
Директор Виестад выдвигает старинное кресло с высокой спинкой и усаживает меня. Сам он садится за письменный стол.
— Вы знаете, почему я здесь? — начинаю я.
Сразу видно, что я угадал. Директор Виестад никогда не был хорошим артистом. Зато его считают толковым администратором, он пользуется большим авторитетом. Четкий, ответственный, преданный делу. Уважает студентов.
— Где вы спрятали ларец, Бьорн?
— Что вам известно о нем?
— Практически ничего.
Я испытующе смотрю на него.
— Правда. Ничего! — повторяет он.
— А тогда почему спрашиваете?
— Вы украли его из кабинета своего отца.
Он всегда называет профессора Арнтцена моим отцом. Хотя я уже много раз просил его не делать этого.
— Это еще не доказано.
Он вздыхает:
— Бьорн, тебе придется отдать его.
— Кроме того, он мне не отец.
В его глазах появляется усталость.
— Коньяку? — спрашивает он.
— Я за рулем.
Он приносит бутылку яблочного сока и стакан, наливает, протягивает мне и отходит к своему стулу. Потом откидывается назад и массирует глаза кончиками пальцев. Приподнимает рюмку коньяка. Мы приветствуем друг друга бокалами.
— Еще новичком в университете, — произносит директор, — я быстро усвоил, что с некоторыми вещами лучше всего не бороться. Например, с ветряными мельницами, сам знаешь. С академическими истинами. Научными догмами. Не надо понимать их. Не надо любить. Я просто увидел, что есть вещи, которые больше меня.
Я неуверенно смотрю на него, не понимая, куда он клонит.
— Вы ведь верите в Бога? — спрашивает он.
— Нет.
Мой ответ приводит его в замешательство.
— Это не важно. Вы, конечно, понимаете, что христианин верит в Бога, даже если не осознает, насколько Тот всемогущ.
Диалог приобрел направление, которое меня смущает.
— Вы имеете в виду, что вся эта история имеет какое-то отношение к мифу о Ларце Святых Тайн? Или к Евангелию Q?
Вопрос действует на него, как электронный импульс, направленный прямо в мозг. Он выпрямляется на стуле.
— Послушайте меня, это не такая простая история, как вы думаете. Вы когда-нибудь складывали пазл из пяти тысяч фрагментов? Где изображены лес, замок и синее небо? Ты складываешь три кусочка. Но остается еще четыре тысячи девятьсот девяносто семь, и общую картину можно получить, только собрав все вместе.
Я уставился на него. Мои сверкающие, как фотовспышка, глаза оказывают иногда гипнотическое воздействие. И люди говорят больше, чем собирались.
Он продолжает:
— Да, старый миф о Святом Ларце — часть целого. И октагон — тоже часть целого.
— Какого целого?
— Не знаю.
— Они ограбили мою квартиру. Этого вы тоже не знали?
— Нет. Этого не знал. Но ларец для них очень важен, поймите. Важнее, чем вам кажется.
— Хотелось бы знать почему.
— Этого я сказать не могу.
— Потому что не знаете? Или потому что не хотите?
— И то и другое, Бьорн. То малое, что мне известно, я поклялся никогда никому не рассказывать.
Мы знакомы достаточно хорошо. Клятвы он воспринимает всерьез.
Где-то по соседству перестает работать электрическая газонокосилка. Только теперь, когда шум прекратился, я обратил на него внимание. Тишина начинает заполнять комнату.
— Но я могу тебе сказать, — продолжает он, — что ты должен отдать ларец. Обязан! Мне. Отцу. Или профессору Ллилеворту. И тогда тебе ничего не будет. Никаких выговоров. Никаких замечаний. Обращений в полицию. Я обещаю.
— Обо мне уже заявлено в полицию.
— Уже?
— О да. Полиция была у меня дома, пыталась что-то разнюхать.
— Ларец очень ценный.
— Но я не бандит.
— Они тоже не бандиты.
— Они забрались ко мне в квартиру.
— А вы украли ларец. Один-один. Ничья.
— Почему вы выдали им разрешение на раскопки? — спрашиваю я.
— Строго говоря, разрешение выдавала Инспекция по охране памятников. К нам обращались только для консультации.
— Но все-таки — почему?
— Бьорн… — Он вздыхает. — Мы с вами говорим о СИС. О Майкле Мак-Маллине. О Грэме Ллилеворте. По-вашему, надо было отказать самым известным археологам мира?
— Вы хорошо знаете Ллилеворта?
— Уже несколько лет. — По голосу слышно, что он о чем-то умалчивает. — Похоже, вы проводите собственное расследование?
— Особенно напрягаться не приходится. Каждый по отдельности знает очень мало. Но если поговорить со многими, то, быть может, что-нибудь и прояснится.
Он смеется:
— Видимо, не случайно слова «расследование» и «исследование» значат почти одно и то же. С кем вы успели поговорить за это время?
— В частности, с Гретой.
— О, уж она-то знает, о чем говорит.
— То есть?
— Она вела активную жизнь в Оксфорде. Во многих смыслах. — И он покосился на меня. — Читала лекции, была научным консультантом, когда ваш отец, ваш настоящий отец, писал книгу вместе с Ллилевортом и Чарльзом де Виттом. — Он поежился. Взгляд прикован к мухе на потолке.
— Эта находка принадлежит Норвегии, — настаиваю я. — Что бы ни было в ларце, откуда бы он ни был доставлен, находка — норвежская. И она принадлежит Норвегии.
Виестад тяжело вздыхает:
— Бьорн, вы словно психованный маленький терьер, который вздумал тявкать на бульдозер.
Он улыбается:
— Праведный юношеский гнев! Но вы не видите всей картины.
— Я знаком, во всяком случае, с Законом о культурных ценностях! Он запрещает вывозить за рубеж археологические находки, обнаруженные на территории Норвегии.
— Можешь мне этого не рассказывать. Я участвовал в разработке закона перед обсуждением его в стортинге[31] и назубок знаю каждый параграф.
— Ллилеворт покусился на то, что запрещается норвежскими законами.
— Все не так просто. Чистая случайность, что ларец нашли у нас.
— Что вы имеете в виду?
— Поверь мне. И отдай ларец своему отцу.
— Арнтцен — не мой отец!
— Тогда Ллилеворту.
— Профессор Ллилеворт — негодяй!
— А я? Кто я?
— Не знаю. Я не знаю, что думать теперь о людях. А кто вы?
— Я пешка. — Виестад стучит костяшками пальцев по столу. — Я только пешка. Все мы пешки. Ничтожные пешки.
— В чьей игре?
Он наливает себе коньяку. Только теперь, впервые за все время, что мы работаем вместе, я начинаю понимать, почему столь многие студентки от него без ума. У Виестада грустное лицо уставшего от жизни человека, но в минуты душевного подъема он все еще похож на американского киноактера из довоенных фильмов. Мощный подбородок. Широкие скулы. Брови взвились двумя бесцветными дугами на лбу. Темные глаза смотрят мне прямо в душу.
— Это не наша игра, — тихо произносит он.
Его внезапная доверительность смущает меня. Я делаю вид, что закашлялся.
— У меня вопрос, — говорю я.
Он молча смотрит на меня.
— Ну?
— Откуда профессор Ллилеворт узнал, где искать октагон?
— Обнаружил карту. Или какие-то новые сведения.
— Почему тогда он врал, что мы ищем круглый замок?
— А именно такой замок вы и искали. Заложенный около девятьсот семидесятого года.
— Но в действительности мы искали октагон?
— Да.
— И Ллилеворт догадывался, что там находится ларец?
— Видимо, так.
— А вам известно, что он из золота?
Судя по реакции, нет.
— Что вы слышали о Рене-ле-Шато? — спрашиваю я.
В ответ искреннее удивление:
— Не очень много. Французская деревушка в горах, где нашли что-то вроде старинных пергаментов. Пробудила псевдоисторический интерес.
— И вы ничего не знаете о сокровищах?
Его лицо становится все более и более растерянным.
— Сокровищах? Там, в Рене-ле-Шато? Или здесь, в монастыре Вэрне?
— Ллилеворт знает, что находится внутри ларца?
— Вы все спрашиваете и спрашиваете. Но вам надо понять, я только пешка. Я тот элемент головоломки, который находится в самом верху справа. Малюсенькая часть неба. — Он смеется и наклоняется над письменным столом. — Бьорн… — почти шепчет он.
И тут звонит телефон. Он берет трубку:
— Да?
Остаток разговора идет на английском языке. Нет, он не знает. Потом он несколько раз говорит «да», и по его взгляду я понимаю, что речь идет обо мне. Он кладет трубку. Я встаю.
— Уже уходите? — спрашивает он.
— Я понял, что к вам сейчас придут гости.
Он обходит стол и кладет руку мне на плечо:
— Послушайте меня. Отдайте ларец. Они не мерзавцы и не злодеи. Но у них есть свои основания. Поверьте мне. Действительно есть. Эта игра не для таких, как мы.
— Таких, как мы?
— Таких, как мы, Бьорн.
Он провожает меня до входной двери, продолжая держать руку на моем плече. Возможно, он сейчас размышляет, как не дать мне уйти. Но когда я освобождаюсь от его руки, он не пытается меня задержать. Он стоит в дверном проеме и смотрит мне в спину.
Из-за шторы в окне второго этажа — я уверен, что это спальня, — мне машет рукой его жена. Спускаясь по тропинке к своей Болле, я сочиняю историю о том, что своим жестом она приглашала меня к себе, а вовсе не прощалась. Я не всегда воспринимаю действительность адекватно.
Белая палата размером четыре на три метра. Кровать. Стол. Шкаф. Окно. Дверь. Целых шесть месяцев в них заключался для меня весь мир.
Первое время в клинике я вообще не выходил из палаты. Я подолгу сидел на кровати или на полу и раскачивался из стороны в сторону, спрятав лицо в колени и сложив руки за головой. Я не осмеливался даже смотреть в глаза сестрам, которые приносили лекарства в прозрачных пластиковых коробочках. Если они гладили меня по голове, я съеживался, словно актиния.
Каждый день в один и тот же час меня отводили к доктору Вангу. Он восседал на стуле и изрекал умные вещи. Я на него никогда не смотрел. Прошло четыре недели, прежде чем я решился взглянуть ему в глаза. Он не отреагировал и продолжал говорить. Я только слушал.
Через пять недель я его прервал.
— Что со мной? — спросил я.
— Каждому надо заглянуть в свое детство, — ответил он.
Жутко оригинально.
— Личность человека формируется в детстве, — повторял он. — Именно тогда у тебя в мозгу зарождается эмоциональная жизнь.
— Я был счастливым ребенком, — отвечал я.
— Всегда?
Я рассказывал, что рос как избалованный принц, во дворце среди пурпура и шелка.
— И никогда ничего плохого не происходило? — допытывался доктор Ванг.
— Ничего, — врал я.
— Тебя били? С тобой плохо обращались? Были случаи сексуального насилия? Тебя запирали в темной комнате? Тебе говорили что-то скверное? Тебя мучили?
— Бу-бу-бу… — не унимался он.
Перед его кабинетом в коридоре на стене висели часы. Тираны времени. Часы всего мира в моем сознании превратились в одну тикающую цепь. Но эти часы были не такие, как все остальные. Они подчинялись сигналам, которые передавались по радио от центральных атомных часов Гамбурга. Я мог подолгу следить за плавным полетом секундной стрелки по циферблату.
В начале этого лета я еще раз навестил доктора Ванга. Мне захотелось с его помощью разобраться в кое-каких воспоминаниях, всплывавших у меня в голове под покровом ночи. В обстоятельствах смерти папы. В тех мелких странностях, которые я не мог понять, когда был ребенком. Каждый маленький эпизод был ниточкой в запутанном клубке. Доктор обрадовался, когда я наконец-то рассказал ему о случившемся в лето смерти отца. Что-то, видимо, отпустило меня.
Он заявил, что теперь понимает все гораздо лучше.
— Я рад за вас, — сказал я.
Именно доктор Ванг посоветовал мне записывать воспоминания.
— Так прошлое станет реальностью, — объяснил он. — Твои мысли прояснятся, как будто ты совершил путешествие во времени и пережил вновь все события своей жизни.
— Будет сделано, — сказал я. И стал записывать.
Когда я был ребенком, меня дразнили «бледнолицым» и бросали в меня камни. Я бежал к маме и просил защиты.
Сейчас я оставляю Боллу у въезда на плитках кирпичного цвета. Яркий свет и звуки музыки из «Ромео и Джульетты» Прокофьева льются через открытое окно гостиной. Вижу, как из окна выглядывает мама. Фея, окруженная сияющим светом.
Было бы несправедливо утверждать, что мама старалась меня забыть или отвергнуть. Но вместо любви появилась рассудочная, холодная забота. Словно я дальний родственник, который приехал на каникулы в места, где провел детство.
Она стоит в дверях, когда я поднимаюсь на лестнице.
— Поздновато ты сегодня, — упрекает она. По голосу легко определить, что она весь день прикладывалась к бутылке и уже после прихода профессора пропустила пару стаканчиков.
— У меня были дела.
— Ты знаешь, что мы всегда едим ровно в половине восьмого!
— Мама, профессор Арнтцен когда-нибудь при тебе упоминал Евангелие Q?
—
— Евангелие Q? — повторяю я.
— Прекрати! Какая еще корова?[32] — хихикает она.
Мы входим в дом. Профессор кривит губы с видом мученика. Так он делает уже двадцать лет, старательно изображая нового папу, а также верного друга и преданного возлюбленного матери.
— Бьорн! — Он говорит холодно и неприветливо. И в то же время улыбается, чтобы доставить радость маме.
Я молчу.
— Где он? — повторяет он сквозь зубы.
— Мальчики, — громко восклицает мама, — вы проголодались?
Мы идем в комнату. Это настоящий оазис. Пышные ковры, мягкие диваны, обитые бархатом стены, серванты. Люстры весело позванивают под легкими порывами летнего ветерка. На полу, в самой середине, персидский ковер, по которому запрещено ходить. Двустворчатая дверь между гостиной и столовой широко распахнута. На обеденном столе горят стеариновые свечи в канделябрах, их мерцание отражается на фарфоровых тарелках ручной росписи. Из кухни раздается хруст — собака грызет кость. Из-за глухоты она с опозданием замечает посторонних. Слышно, как ее хвост ритмично постукивает о скамейку.
— Где Стеффен? — спрашиваю я.
— В кино, — отвечает мама. — С девушкой. Очаровательной девушкой. — Она фыркает. — Не спрашивай, кто она. Он девушек меняет раз в месяц. — Она произносит это кокетливо, с гордостью, словно подчеркивая, что я такой радости ей никогда не доставлял. Но зато у меня нет СПИДа и гнойных прыщей на лице.
Я не люблю своего брата. Стеффен для меня чужой человек. Он и его отец отняли у меня маму. И я остался один на крыльце в морозную ночь.
Мы с профессором садимся за стол. В этом доме у всех постоянные места. Мама и ее муж сидят друг против друга по краям стола, я — в середине между ними. Таков ритуал.
Когда мама открывает дверь на кухню и начинает стучать кастрюльками, оттуда появляется старый профессорский пес. Ему четырнадцать лет, имя Брейер. Или Бройер. Никогда не было желания уточнять. Клички у собак глупейшие. Пес смотрит на меня и машет хвостом. Потом движение хвоста останавливается. Пес со мной так и не подружился. Или ему на все наплевать. У нас довольно прохладные отношения. Он внезапно падает на пол посередине комнаты, как будто из его позвоночника выдернули стальной стержень. Изо рта текут слюни. Он смотрит на меня слезящимися глазами. Для меня по-прежнему остается загадкой, как можно любить собак.
— Ты должен вернуть ларец, — шепчет профессор. — Ты не понимаешь, во что ввязался.
— Я должен был наблюдать за сохранностью обнаруженных на раскопках артефактов.
— Вот именно!
— Профессор, — говорю я самым ледяным тоном, на какой только способен, — как раз это я и делаю.
Мама приносит бифштекс, потом бросается на кухню за соусом, а в заключение появляется горшочек с запеченными в сыре картофелинами и капустой брокколи.
— Я не виновата, если все остыло, — весело говорит она. И переводит взгляд с меня на профессора. — Что такое ты говорил про Трюгве и корову?
Профессор косится на меня с изумлением.
— Это недоразумение, — ухожу я от ответа.
Мама в прошлом году отпраздновала пятидесятилетие, но можно подумать, что она старше меня всего на несколько лет. Стеффену повезло, он унаследовал мамины черты лица.
Профессор режет бифштекс, мама наливает вина ему и себе, а мне легкого пива. Я беру капусту из горшочка. Мама никогда не интересовалась, почему я стал вегетарианцем. Но блюда из овощей она готовит изумительно.
Пес таращит на меня глаза. Мокрый длинный язык вываливается на ковер.
Профессор рассказывает старый анекдот и сам добросовестно смеется над ним. Не могу понять, почему мама решила отдать ему свою жизнь и свое тело. Мысли такого рода плохо сказываются на моих манерах.
— Ты была сегодня на могиле? — спрашиваю я маму. Она бросает быстрый взгляд на профессора. Но не находит у того ни малейшей поддержки. Профессор аккуратно разделяет картофелину на две части и отрезает кусочек мяса. Потом кладет в рот и то и другое и начинает жевать. У него есть удивительная способность делать вид, будто ничего особенного не произошло.
— А ты был? — спрашивает мама робко.
Отца хоронили в четверг. Через неделю после несчастного случая. Пол в церкви вокруг гроба был покрыт цветами. Я сидел в первом ряду. Между мамой и венками. Каждый раз, когда я смотрел на распятие на стене алтаря, я думал о том, как папа перед падением висел высоко на скале. У гроба было много венков с лентами и надписями. Белый гроб. С позолоченными ручками. Папа лежал со сложенными на груди руками. Глаза покойно закрыты в вечном сне. Тело закутано шелковой тканью. На самом деле он был искорежен до неузнаваемости: череп разбит, руки и ноги переломаны, — превратился в кровавое месиво.
— Вкусная капуста, — хвалю я.
О кладбище можно больше не говорить. Своим вопросом я даю понять им обоим, что свела их вместе бессмысленная смерть и что с мамой за столом должен сидеть совсем другой мужчина.
— Она прибрана? Могила? — спрашивает мама.
Я удивленно поднимаю на нее глаза. Вопрос выдает ее волнение. До сих пор она не возражала, когда я дерзил.
— Я посадил там лилии.
— Ты упрекаешь меня в том, что я там не бываю?
Профессор, покашливая, начинает перекладывать с места на место овощи в своей тарелке. Я очень умело изображаю непонимание:
— С чего это ты взяла, мама?
Мама ненавидит ходить на кладбище. Мне кажется, что она ни разу не побывала там после смерти отца.
— Прошло двадцать лет, Малыш Бьорн! Двадцать лет!
Ее глаза блестят от волнения. Она чувствует себя оскорбленной. Пальцы крепко сжимают нож и вилку.
— Двадцать лет! — повторяет она. И еще раз: — Двадцать лет, Малыш Бьорн!
Профессор поднимает бокал с красным вином и пьет.
— Это много, — соглашаюсь я.
— Двадцать лет, — твердит она снова и снова.
Мама любит разыгрывать оскорбленное достоинство, для нее это род искусства, в котором она постоянно совершенствуется.
Собака кашляет и отрыгивает, потом с явным удовольствием пожирает все, чем ее стошнило.
— Ты хотя бы иногда думаешь о нем? — спрашиваю я.
Это не вопрос, а злобное обвинение. Мы оба понимаем это.
Профессор откашливается:
— Соус хорош, дорогая! Воистину хорош!
Мать не слышит его. Глядит на меня.
— Да, — с трудом выговаривает она, — я думаю о нем.
Мама кладет на стол нож и вилку. Складывает салфетку.
— Конечно, я знаю, какой сегодня день, — произносит она униженно. В речи появился северонорвежский акцент. — Каждый год! Каждое лето! Не думай, что я забыла, какой сегодня день.
Встает и выходит из столовой.
Профессор растерян. Он не знает, идти за ней или наброситься на меня с упреками. Скорее всего, надо было сделать и то и другое. Но он остается на месте и продолжает жевать. Смотрит на пустой мамин стул. Потом на меня. Потом в свою тарелку. И при этом не перестает жевать.
— Ты должен вернуть его! — заявляет он.
Я поворачиваюсь к псу. Пристальный взгляд заставляет его поднять голову и навострить уши. Он начинает скулить. Из открытой пасти течет слюна, оставляющая омерзительное пятно на светлом ковре. Потом пес поднимается, с громким звуком портит воздух и уходит.
Возле своей многоэтажки я сразу замечаю красный «рейнджровер». В нем никого нет.
Мои знакомые, видимо, решили, что я поглупел. Или ослеп.
Затем я вижу Рогерна. Он сидит, покуривая, на ящике с песком у входа в дом.
Свет из квартиры первого этажа падает на него сбоку и оставляет на лице тени. Если бы я не знал Рогерна, то вряд ли обратил бы на него внимание. В любом спальном районе можно встретить подобных ему мужчин, слоняющихся по улицам и мучающихся от безделья. Длинные волосы и мятая футболка с надписью «Metallica»[33] делают его похожим на шпану, словно он только и ждет, как бы выхватить сумку из рук какой-нибудь немощной старушки или начать приставать к твоей тринадцатилетней дочери. Но поскольку обычно Рогерн не болтается у дома по вечерам, а рядом стоит припаркованный пустой «рейнджровер», я начинаю волноваться. Увидев меня, он спрыгивает с ящика.
— У тебя гости? — спрашивает он и открывает дверь подъезда.
Я смотрю на него вопросительно. Он нажимает на кнопку лифта:
— В твоей хате люди. Ждут тебя.
Мы выходим на девятом этаже, и Рогерн отпирает дверь своей квартиры. Я звоню по телефону домой. Автоответчик отключен. Кто-то снимает трубку и молчит.
— Бьорн? — спрашиваю я.
— Да? — отвечает чей-то голос.
Я кладу трубку.
Рогерн сидит на диване и вертит в руках сигарету:
— Они пришли несколько часов назад.
Я плюхаюсь на стул:
— Спасибо, что подождал меня.
Желтыми кончиками пальцев он все крутит и крутит свою сигаретку. Облизывает языком бумагу и закуривает.
— Не знаю, что делать, — признаюсь я.
— А если звякнуть в полицию? — предлагает Рогерн и хохочет.
Мы смотрим в окно и ждем, когда полицейский автомобиль свернет с кольцевой дороги и подъедет к нашему дому.
Рогерн остается в своей квартире. А я встречаю полицейских на площадке десятого этажа. Это молодые, серьезные мужчины, осознающие свою власть. Из Суннмёре. Я протягиваю им ключ и остаюсь на площадке. Абсолютно ясно, что дежурная служба не связала этот вызов с расследованием, которое ведется по моему делу. Видимо, это произойдет позже, когда утром кто-нибудь из Уголовной полиции начнет листать ночную сводку. Через несколько минут выходят
Второй — изысканный джентльмен в роскошном костюме и с маникюром.
Третий — профессор Грэм Ллилеворт.
Все трое, увидев меня, застывают на месте.
— Они сидели у вас в комнате. Вы их знаете? — Тон полицейского выдает его удивление. Можно, подумать, он готов обвинить меня в том, что эти люди проникли в мой дом.
Я долго рассматриваю каждого из них, потом качаю головой.
— Англичане, — сообщает полицейский. И ждет от меня объяснений, но я молчу.
Глаза профессора Ллилеворта сузились.
— Тебе это даром не пройдет! — цедит он сквозь зубы.
Полицейские подталкивают их к лифту. Весьма настойчиво. Хотя троица идет, не оказывая сопротивления.
Дверь лифта захлопывается.
Насекомое, попавшее в ловушку, притворяется мертвым. Иногда у меня возникает похожее желание.
Ужас и неудачи парализуют. В трудную минуту я теряю голову. Не воспринимаю происходящее вокруг. Притворяюсь мертвым, как насекомое, на короткое время. А потом пристраиваюсь в тени какой-нибудь соломинки, собираю все свои силы и мужество.
Я так долго и так пристально смотрю на Рогерна, что он смущается.
— Можно, я у тебя переночую? — спрашиваю я. Мужество и безрассудная храбрость покинули меня.
— Конечно.
— Я уезжаю за границу. Завтра утром.
Рогерн не из тех, кто пристает с расспросами.
Мы спускаемся в его квартиру. Он спрашивает, не устал ли я. Нет, не устал. Я бодр как никогда. Он ставит компакт-диск «Metallica». Приносит из холодильника несколько бутылок пива и зажигает свечу, от которой идет запах парафина. Мы сидим, пьем пиво, слушаем музыку и ждем рассвета.
Я из тех мужчин, которых женщины выбирают скорее инстинктивно, чем осознанно. Во мне они видят блудного сына.
Как-то раз, когда мне исполнился двадцать один год, мама попросила меня приехать к ней в воскресенье для серьезного разговора. В огромном доме никого, кроме нас. Профессора и моего сводного брата отправили погулять. Мама испекла печенье и приготовила чай. С кухни доносились ароматы бифштекса и квашеной капусты. И чего-то запеченного в сыре для меня. Мама усадила меня на диван и села на стул прямо напротив. Сжала руки коленками и посмотрела на меня. По покрасневшим глазам я понял, что она все утро плакала. В этот момент она была невероятно красива. Я ожидал рассказа о том, что врачи обнаружили у нее раковую опухоль. И жить ей осталось не больше полугода.
Но мама спросила, не гомосексуалист ли я.
По-видимому, она долго думала об этом. Мама вообще не понимала, как живется альбиносам. Мне кажется, она так и не обнаружила, какие недостатки имеет альбинос с красными глазами по сравнению с голубоглазыми парнями, у которых смугловатая кожа и волосы цвета спелой ржи.
Помню улыбку облегчения, появившуюся на лице мамы, когда я заверил ее, что меня всегда тянуло к девушкам. При этом я умолчал о том, что девушек ко мне влекло гораздо меньше.
Я часто размышляю, кто из нас двоих, я или мама, виноват в том, что между нами выросла стена отчуждения и непонимания. После смерти отца мне стало казаться, что она не хочет больше со мной общаться. Я почувствовал, что я — ее вечная боль, путы на ногах, и послушно смирился с ролью изгоя, несчастного горемыки, старающегося не мешать людям, для которых он всегда лицо нежеланное. Может быть, кто-то скажет, что я несправедлив к ней. Разве я когда-нибудь, ну хотя бы один раз, представил себя на ее месте? Разве я когда-нибудь подумал, что жизнь обошлась с ней жестоко, раз ей пришлось прибегнуть к помощи алкоголя и притворства? Разве легко быть женой человека, который стремится взять от жизни все, что можно?
В Лондоне я остановился в гостинице в районе Бейсуотер. Если бы из окна не было видно Гайд-парка, можно было бы подумать, что гостиница расположена на Людвигштрассе в Мюнхене или на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе. Я сочувствую классическим музыкантам и звездам рока, которые после четырехмесячного турне перестают понимать, в какой стране они в данный момент находятся.
Комнатка узкая, стены кремовые, на них невыразительные репродукции. Кровать, стол, телефон, толстая папка с рекламными проспектами и глянцевой бумагой для писем. Встроенный мини-бар. Телевизор. Пустой шкаф. Ванная, облицованная белой плиткой. От маленьких кусочков мыла в пластиковых пакетиках исходит дурманящий аромат чистоты. Я впервые в этой гостинице, но обстановка мне знакома. За свою жизнь я перебывал во многих гостиницах. Через какое-то время они начинают казаться абсолютно одинаковыми. У некоторых мужчин точно так же обстоит дело с женщинами.
На меня польстились не очень многие — из любопытства, преданности и сострадания. Всем им не выпало в жизни ничего лучшего. Ни с кем у меня не сложилось длительных отношений. Я легко могу понравиться. Но меня трудно полюбить.
Я привлекаю женщин особого типа. Они старше меня. Их зовут Марианна, Нина, Карина, Вибеке и Шарлотта. Образованные и умные. Немного невротичные. Преподаватели университета. Референты по культуре. Библиотекари. Социологи. Старшие медсестры больниц. Сами знаете таких. Сумка на плече, косыночка, очки. Они источают доброту и заботу обо всех отверженных. Зачарованно гладят пальчиками мою белоснежную кожу и объясняют, как доставить удовольствие женщине. Задыхаясь от волнения, они показывают, как приступить к делу. Как будто со мной это происходит впервые. И я не пытаюсь их переубедить.
Около часа я провожу в постели, отдыхая после дороги. Уже принял душ. Сложив руки на животе, обнаженный, лежу на гладкой прохладной простыне. Шум с улицы Бейсуотер-роуд, звуки духового оркестра из Гайд-парка сливаются в чужеземную какофонию, которая уводит меня в мир снов. Но сплю я только несколько минут.
— Чарльз… как?
— Чарльз де Витт!
Очки в виде полумесяца съехали на кончик носа женщины в приемной. Взглядом, извлеченным из самых дальних глубин морозильника, она смотрит на меня поверх оправы. В шестой раз названное имя совершает путешествие от меня к ней и обратно. Мы оба начинаем терять терпение. Ей столько же лет, сколько мне, но выглядит она на десять, да нет, на двадцать лет старше. Волосы, собранные в тугой конский хвост, натягивают кожу, и от этого ее лицо приобрело такой вид, словно хирург-алкоголик из Челси сделал ей несколько неудачных косметических операций. На ней красное облегающее платье. Она явно из тех женщин, которые под покровом ночи предаются садомазохистским играм.
— Мистер де Витт у себя? — спрашиваю я вежливо. Справиться с такой бабой можно только преувеличенной вежливостью и сарказмом.
— Я буду говорить отчетливо, чтобы вы поняли. — Она шевелит губами, как перед глухим. — Здесь-нет-никого-по-имени-Чарльз-де-Витт.
Из кармана достаю визитную карточку, которую нашел у Греты. Картон пожелтел, буквы расплылись. Но прочитать текст можно. На ней написано: «Чарльз де Витт, Лондонское географическое общество».
Я протягиваю визитную карточку. Она ее не берет, смотрит безо всякого интереса на мою руку.
— Может быть, он перестал работать здесь? — спрашиваю я. — До того, как вы пришли сюда?
По выражению лица я догадываюсь, что мой вопрос был тактической катастрофой. Передо мной за отполированной перегородкой в обшитой панелями приемной сидит Неоспоримая Владычица Вселенной. Здесь ее империя. Отсюда, из комнаты с ковром, по которому давно пора проехаться газонокосилкой, с секретарским телефоном справа и старинной электрической пишущей машинкой марки IBM слева, с фотографией мужа, очаровательных детишек и карликового шнауцера на столе, она управляет всем миром — от последнего мальчика на побегушках до генерального директора. Назвать ее секретаршей или телефонисткой было бы неслыханным оскорблением. Намек на то, что она чего-то не знает о Лондонском географическом обществе, — кощунство.
— Не думаю, — отвечает она, — что это так!
Я пытаюсь представить себе, как звучит ее голос, когда вечером она, нежная и шаловливая, подлизывается к мужу.
— Я приехал из Норвегии, чтобы встретиться с ним!
Можно подумать, что она смотрит на меня сквозь глыбу льда. То же, по-видимому, чувствовали бедняги, которых приносили в жертву, когда верховная жрица бросала на них последний взгляд, перед тем как вонзить нож прямо в сердце. Я осознаю: битва проиграна. Беру ручку со стола. Женщина ерзает на стуле. Видимо, прикидывает, много ли чернил я потрачу.
— Прекрасно, мадам, если вы все-таки вспомните что-нибудь, не будете ли вы так любезны сообщить мне, — я протягиваю свою визитную карточку, где приписано название гостиницы, — вот сюда?
Она улыбается. Я не верю своим глазам. Она сладострастно улыбается. Очевидно, она поверила, что я ухожу.
— Разумеется, — мурлычет она и кладет визитную карточку на самый краешек письменного стола.
Прямо над мусорной корзиной.
Вокруг такой, казалось бы, простой архитектурной детали, как колонна, возникла целая архитектурная наука с типологиями и таинственной лексикой.
Две мраморные колонны, вызвавшие мое восхищение, имеют ионический ордер, которому две тысячи пятьсот лет. Об ионических колоннах искусствовед скажет, например, так: «Закругленные окончания волют[34] частично прикрывают эхин»[35] или «Основа колонны образована дугообразными утолщениями и углублениями». Вуаля! Каждая наука прячется внутри своей терминологии, в словах, пугающих несведущих людей. Все мы, непосвященные, стоим снаружи, широко открыв глаза.
Над колонной — фронтон, а в тимпане, треугольном углублении, резвятся вокруг даты «1900» херувимы и серафимы.
К кирпичной стене по обе стороны от входа прикручены латунные таблички, начищенные до такого блеска, что в них, как в зеркале, отражаются машины и двухэтажные красные автобусы, проезжающие у меня за спиной. Углубления букв залиты серебром. Никто не может обвинить Общество международных наук в чрезмерной бережливости.
Двустворчатая дверь — из красного бука. Дверной молоток напоминает посетителям, что по пустякам сюда не заходят. Справа от меня — двумя метрами ниже камеры слежения — в стену вмонтировано переговорное устройство из черного пластика. Чтобы компенсировать это ужасное нарушение единства стиля, звонок сделан в виде цветка (а может быть, солнца?) из чистого золота.
Я звоню. Гудит зуммер. Меня впускают, не задав ни единого вопроса.
Огромная приемная напоминает банк такого ранга, где нужно заранее договариваться о времени визита, если хочешь сделать вклад. Раздаются негромкие голоса, быстрые шаги. Нижние части стен закрыты темно-коричневыми панелями, над ними живописные полотна, вполне достойные Национальной галереи. На мозаичных керамических плитках пола блестит лак. Сквозь скошенную стеклянную крышу видны бегущие облака. В центре зала поднимается из квадратного отверстия в полу и тянется к небу высокая пальма. Похоже, она соскучилась по Сахаре.
Единственное, что нарушает целостность картины, — это бабушка.
За письменным столом, таким огромным, что на нем вполне можно играть в настольный теннис, сидит пожилая седая женщина. Она вяжет и смотрит на меня. Прелестная, как жаворонок. Вяжет и вяжет. Видимо, из-за того, что обстановка помещения плохо сочетается с обликом бабушки, я теряюсь.
— Чем могу вам помочь? — добродушно спрашивает она. Спицы позвякивают друг о дружку.
— Что вы вяжете? — вдруг вырывается у меня.
— Носки! Внуку. Он милашка! Чем еще вам помочь?
Вопрос с юмором. Я тут же влюбляюсь в нее. В руки человека с хорошим чувством юмора я безо всяких колебаний готов положить свое трепещущее сердце.
Я называю себя и говорю, что приехал из Норвегии.
— Страна полуночного солнца, — кивает она с улыбкой. — В таком случае вы знакомы с Туром Хейердалом?[36] — Она смеется, раскатисто и звонко. — Какой обаятельный мужчина! Он частенько заезжает сюда. Так в чем же состоит ваше дело?
— Я надеюсь встретиться с Майклом Мак-Маллином.
Ее глаза увеличиваются. Она откладывает вязание.
Я чувствую себя человеком, которому отказывают в политическом убежище, а он все повторяет, что прибыл
— Боже милосердный…
— Что-нибудь не так?
— Но он… Боюсь, что мистер Мак-Маллин находится в зарубежной командировке. Мне очень жаль. У вас была договоренность о встрече?
— Строго говоря, нет. Когда ожидается его возвращение?
— Не знаю. Мак-Маллин — не какой-нибудь там… Но возможно, я смогу вам помочь чем-нибудь еще?
— Я археолог, — говорю я. Язык меня не слушается. По-английски в слове «археолог» слишком много согласных подряд. Rrr…chae…olo…gist. — Мак-Маллин принимает участие в одном проекте, связанном с раскопками в Норвегии.
— Неужели?
— Мне обязательно надо с ним поговорить. Можно его найти? По мобильному телефону?
Отчаявшись отделаться от меня, она тихо смеется:
— Сожалею. Это абсолютно невозможно. Вы думаете, что у Мак-Маллина здесь кабинет. Но ведь он уезжает и приезжает, ничего не сообщая об этом нам… — Она наклоняется ко мне и шепчет: — Нам, кто следит за всеми этими растяпами. Но быть может, вам будет полезен исполнительный директор?
— Разумеется.
— Мистер Уинтроп! Минуточку! — Она набирает на телефоне внутренний номер и объясняет, что мистер Болтоу из Норвегии приехал по делу к мистеру Мак-Маллину. — Да, конечно! Нет, без договоренности! Да, неужели нет? Можно ли ему встретиться с мистером Уинтропом?
Она несколько раз говорит «Да-да», благодарит и кладет трубку.
— К сожалению, мистер Уинтроп сегодня занят. Но в его приемной говорят, что он смог бы вас принять завтра. В девять часов утра. Подходит?
— Конечно.
— Проделать такой длинный путь из Норвегии — вот это да!
Хотя библиотека сегодня уже закрылась, бабушка дает мне разрешение заглянуть туда.
Библиотеки я люблю с детства. Местный филиал Публичной библиотеки Дейхмана был моим прибежищем после уроков, когда мама выгоняла меня на улицу к загорелым парням с хорошим зрением играть в футбол или бегать. Перед метрами библиотечных полок с корешками книг я преклоняюсь. Тишина. Алфавитные и тематические каталоги. Запах бумаги. Сказки, драматические произведения, приключения. Я часами мог бродить по библиотеке Дейхмана, вынимать книги, перелистывать их, присаживаться с заинтересовавшей меня книгой, перебирать карточки в длинных узких ящиках, вести поиск в компьютере.
В библиотеке СИС царит тот же необъяснимый покой. Как в церкви. Я стою в центре зала, скрестив руки на груди, и смотрю, впитываю впечатления.
— К сожалению, библиотека уже закрыта.
Голос — звонкий, немного язвительный. Я оборачиваюсь.
Видимо, она сидела тихо как мышь и наблюдала за мной. Очевидно, надеялась, что я сейчас же уйду. Лишь бы не подняла шум. Она устроилась недалеко от архивных шкафов. На коленях коробка с карточками.
— Женщина в приемной разрешила мне заглянуть сюда, — объясняю я.
— Тогда все в порядке!
От улыбки ее лицо сразу взрослеет. Наверное, ей около двадцати пяти. Волосы недлинные, рыжеватые. Проглядывают веснушки. Она очень мила. У нее необычные глаза. Как в калейдоскопе, мелькает ирис разных оттенков. Меня поражает, что есть цвета, которые известны только мне одному. Описать цвет невозможно. Ученый может сказать что-то о спектральном составе цвета, например, что красный имеет длину волны 723–647 нанометров. Но в конечном счете каждый цвет — это что-то субъективное. Поэтому вполне возможно, что все мы живем в мире своих собственных цветов. Привлекательная мысль.
Вот такие у нее глаза.
Девушка ставит коробку с карточками на передвижной стол. Она изящная, не особенно высокая. Ногти — очень длинные, заостренные. Маникюр темно-красного цвета, я раньше не мог себе представить ногти настолько чувственными. Смотрю на эти ногти и невольно представляю себе, как они гладят мою спину.
— Вам чем-нибудь помочь? — спрашивает она.
Интонация, взгляд, стройная фигурка — все это возбуждает меня, как будто внутри меня появилась заведенная тугая пружина, вроде той, которая заставляет тикать часы.
— Я не совсем понимаю, что мне нужно, — начинаю я.
— Да. Тогда искать будет трудно.
— Я хочу найти очень многое. Может быть, у вас уже есть наготове хороший ответ?
— А в чем дело?
— Не знаю. Но если вы найдете ответ, то я сумею точно сформулировать свой вопрос.
Она наклоняет голову и смеется. Я полностью очарован. Как мало для этого надо.
— Откуда вы взялись?
— Из Норвегии.
Ее брови взлетают вверх.
— Что-что? Ниоткуда?[37]
Я произношу раскатистое «р»:
—
— На службе у СИС?
— Как раз нет. Наоборот, можно сказать. — Я делано смеюсь.
— Вы занимаетесь здесь исследованиями?
— Я приехал поговорить с Майклом Мак-Маллином.
Она с изумлением смотрит на меня. Хочет что-то сказать, но раздумывает.
— О! — произносит она наконец. От этого звука ее маленькие губки становятся еще более очаровательными.
— У меня к нему несколько вопросов.
— У нас у всех тоже.
Я улыбаюсь. Она улыбается. Я краснею.
— А что есть в вашей библиотеке? — спрашиваю я.
— В основном научная литература. История. Теология. Философия. Археология. История культуры. Математика. Физика. Химия. Астрономия. Социология. География. Антропология. Архитектура. Биографии. И так далее…
— А, — вздыхаю я. — Тривиальности жизни.
Она снова смеется и с любопытством разглядывает меня, видимо, хочет понять, что я собой представляю, кто меня вскормил и отправил в полет.
— А вы библиотекарь? — спрашиваю я.
— Одна из них. Диана!
Она протягивает руку с красными ногтями. Я пожимаю ее:
— Я — Бьорн.
— Как теннисист? Борг?
— По-вашему, похож?
Она измеряет меня взглядом, берет в рот карандаш.
— Ну хорошо, — она решает подразнить меня, — в нем, пожалуй, чуть-чуть больше цвета, чем в вас.
Я обедаю в излюбленном месте лондонских вегетарианцев. Распалившись, я выбираю одно из самых дорогих блюд — из красной капусты, шампиньонов и спаржи с соусом из сливок и чеснока.
Мне надо думать о ларце. О наглых махинациях Ллилеворта. Размышлять о загадочном Чарльзе де Витте. Надо позвонить Грете. Она, конечно, все сумела бы объяснить. Возможно, де Витт здесь больше не работает. Визитная карточка выглядит далеко не новой.
Вместо этого я думаю о Диане.
Я представляю своей возлюбленной и будущей женой каждую женщину, поэтому я так легко влюбляюсь. Улыбка, голос, прикосновение… Меня нельзя назвать отталкивающим. Я бледный, но не отвратительный. Говорят, у меня добрые глаза. Добрые красные глаза.
Размышляя о загадках своей натуры, я съедаю капусту, шампиньоны, спаржу и выпиваю графин вина. Рыгнув напоследок, ухожу.
Учительница норвежского языка однажды задала мне вопрос.
— Если бы ты был не человеком, а цветком, Бьорн, каким цветком ты хотел бы быть?
Она любила задавать странные вопросы. Мне кажется, ей доставляло удовольствие играть со мной. Я был благодарной жертвой. Мне было семнадцать лет. Ей вдвое больше.
— Цветок, Бьорн? — повторила она. Голос нежный, веселый. Она наклонилась над моей партой. Я долго помнил ее аромат — теплый, пряный, полный чарующих тайн.
В классе тишина. Все ждали, какой цветок выберет Бьорн. Или же надеялись, что я запнусь и покраснею, как это часто бывало, когда она наклонялась надо мной со всеми своими ароматами и колышущимися прелестями.
Но в виде исключения у меня был готов ответ на этот вопрос.
Я рассказал ей о цветке «серебряный меч».
Он растет на Гавайях в кратере вулкана. В течение двадцати лет он представляет собой невзрачный шарик, покрытый серебристыми ворсинками. Он набирается сил. Но однажды летом происходит взрыв, пышное цветение, поток золота и пурпура вырывается на свободу. После этого он погибает.
Мой ответ изумил ее. Она долго стояла около моей парты и смотрела на меня.
Интересно, какого ответа она ожидала от меня. Что я — кактус?
Сообщение написано школьным почерком со множеством завитушек и финтифлюшек на гостиничном листке под готическими буквами «Сообщения для наших гостей»:
То Mr. Bulto, room 432
Pleese call Ms Grett Lindwoyen imidiatly!
Linda/Reception/Thursday 14:12 PM[39]
— Это вы Линда? — спрашиваю я девушку-портье.
— К сожалению, нет! Линда сменилась в три часа.
Значит, Линда — это длинноногая из семейства кошачьих, которая принимала постояльцев, когда я въезжал. Линда, хорек для охоты на лис. Вполне возможно, что в ней много хорошего. Наверняка она добрая и ласковая. Симпатичная. В руках опытного палача мне бы пришлось сознаться, что ее попка привлекла мое внимание. Но правила орфографии — не самая сильная ее сторона.
Держа в руке сообщение и карту-ключ, я поднимаюсь по лестнице и отпираю свою дверь.
Набираю номер, в трубке долго звучат длинные гудки.
Звуки за окном изменились. От проходящего автобуса, а может быть, грузовика оконные стекла вибрируют. Я сижу на кровати. Солнечные лучи косо падают на обои. Я сбрасываю ботинки, снимаю носки и начинаю массировать ноги. Между пальцами скопилась грязь.
Трубку снимают. Длительное время тишина.
— Грета? — спрашиваю я.
— Алло? — раздается голос Греты. Далекий, неприветливый.
— Это Бьорн.
— Да.
— Я только что получил твое сообщение.
— Да. — Она вздыхает. — Надеюсь, что я не… — Она опять вздыхает.
— Грета? Что случилось?
— А? Нет, ничего.
— Ты словно не в себе.
— Это из-за таблеток. Ты можешь перезвонить позже?
— Здесь написано, что дело срочное.
— Да. Но я… Сейчас неудачный момент.
— Грета? Кто такой Чарльз де Витт?
Она начинает кашлять. Кашель с хрипом. Она бросает трубку на стол. Я представляю себе, как кто-то стучит ей по спине. Через какое-то время она поднимает трубку и шепчет:
— Перезвони позже.
— Грета, тебе плохо?
— Ни-че-го, пройдет.
— У тебя кто-то есть?
Она не отвечает.
— Позвони врачу! — настаиваю я.
— Все — прой-дет.
— Кто у тебя?
— Малыш — Бьорн, — я — не — могу — сейчас — говорить.
Она кладет трубку.
Жизнь научила меня всегда быть настороже. Погруженный в себя альбинос умеет воспринимать тончайшие оттенки интонации. Даже сквозь потрескивание телефонной линии, которая проходит от Бейсуотера в Лондоне до улицы Томаса Хефтю в Осло по подземным кабелям и через телекоммуникационный спутник на стационарной орбите, я ощущаю страх Греты. Она мне лгала.
Я ложусь на кровать и включаю телевизор. С помощью пульта переключаю каналы.
Час спустя я звоню Грете еще раз. Она не отвечает. Я принимаю душ, смотрю по телевизору конец старинного сериала «Старски и Хатч»,[40] потом еще раз набираю номер. Насчитываю двадцать гудков.
Целый час читаю книгу, которую написал папа вместе с Ллилевортом и де Виттом. Это плохое снотворное. Их выводы настолько ошеломляют, что я начинаю сомневаться, всерьез ли это. В конечном счете, утверждают они, если будет обнаружен Ларец Святых Тайн, общественный порядок на земле переменится. Но, соблюдая обычную осторожность ученых, они добавляют столько оговорок, что их рассуждения теряют всякий смысл.
Когда я дохожу до страницы 232, из книги выпадает письмо. Написано от руки. Дата — 15 августа 1974 года. Подпись отсутствует. И нет указаний, кому оно адресовано. Сначала мне кажется, что письмо от отца. Почерк такой же, как у него. Но неужели это возможно? Впрочем, я узнаю его обычные закругления под буквами
В ночи что-то есть.
Я всегда стараюсь быстро заснуть, чтобы скорее наступило утро. В темноте все пропорции искажаются. Я чувствую себя больным. Дневные заботы предстают в виде неразрешимых проблем.
Я должен чувствовать усталость. Истощение сил. А я лежу, широко раскрыв глаза, и вглядываюсь в темноту гостиничного номера. За окном тянется непрерывный поток машин. Громко кричат гуляющие туристы. Я думаю о Грете. Я думаю о ларце, который спрятал у Рогерна. Я думаю о профессоре Ллилеворте, профессоре Арнтцене и Майкле Мак-Маллине. Я думаю о папе и маме.
Но больше всего я думаю о Диане.
В половине третьего ночи я внезапно вскакиваю и зажигаю настольную лампу. Еще не проснувшись совсем, я набираю номер Греты.
В маленькой стране, в маленьком городе, в квартире района Фрогнер без конца звонит и звонит телефон.
Есть приятные пробуждения. От поцелуя в щеку. От пения птиц. От звуков скрипичного квинтета Шуберта до мажор. От пыхтения лодочного двигателя.
Но в большинстве случаев причины пробуждений неприятные. Вроде звонящего телефона.
Хватаю телефонную трубку.
— Грета? — бормочу я.
На часах четверть девятого. Я проспал.
—
Ее голос мне смутно знаком, но я не успеваю сообразить, чей он.
— Да?
Она выжидает.
— Я из Лондонского географического общества.
Голос напряженный, холодный, недружелюбный. И в ту же секунду в голове возникает образ злой фурии за письменным столом. Любительница садомазохистских развлечений оставила кожаную юбку и хлыст дома, облачилась в шикарный секретарский костюм и снова обрела командирские ноты в голосе.
— Да?
Она опять выжидает. Этот разговор ей неприятен.
— Похоже, возникло недоразумение.
— Неужели?
— Это вы спрашивали о… Чарльзе де Витте?
Злобная ухмылка появилась на моих губах.
— Я ужасно сожалею… — Она произносит это так сухо, что слова ее можно резать на части, а буквы превращать в порошок. — Похоже, что у нас в действительности работает один Чарльз де Витт.
— Да что вы говорите? — Я наслаждаюсь ее унижением, разыгрывая изумление.
Она стиснула зубы и шумно втягивает воздух. Я в восторге.
— Вероятно, вы забыли о нем? — спрашиваю я.
Она слегка покашливает. Я прихожу к выводу, что рядом кто-то стоит и слушает.
— Мистер де Витт хотел бы с вами встретиться. К сожалению, его нет в Лондоне в настоящий момент, но мы ожидаем его возвращения утренним самолетом. Он попросил меня договориться с вами о встрече.
— Как приятно. А может быть, и вам принять участие во встрече? Заодно и вы бы с ним познакомились? — Это моя беда. Иногда я становлюсь слишком саркастичным.
Она пропускает последнюю реплику мимо ушей.
— Не могли бы вы прийти в…
— Секундочку! — перебиваю я. Хочу, чтобы мою скромную персону оценили. Иногда в меня словно бес вселяется. — Мистер де Витт может связаться со мной, когда приедет. Я очень занят.
— Мистер Белто! Он настаивал, чтобы я с вами до…
— Вы ведь будете так любезны, что дадите ему номер гостиничного телефона. Я буду дома во второй половине дня или вечером.
— Мистер Белто!
— Портье примет сообщение.
— Но…
— И пожалуйста, передайте от меня привет! Я с нетерпением жду от него весточки.
— Мистер Белто!
С громким смехом я спускаю ноги на пол. В чемодане нахожу трусы, носки и рубашку. Одеваюсь, потом звоню Грете. Меня больше не удивляет, что она не отвечает.
Иду в туалет. В моче чувствуется запах спаржи из вчерашнего ужина. Я очень удивился, когда узнал, что очень немногие могут заметить запах спаржи в моче. Я с удовольствием отмечаю все черты, которые делают меня уникальным.
— А! Загадочный мистер Болто!
Энтони Лукас Уинтроп-младший — невысокий толстяк с круглой, как шар, лысой головой. Булькающий смех делает его похожим на клоуна, которого наняли развлекать избалованных детишек на дне рождения в высшем свете. Он протягивает мне руку. Коротенькие пальчики напоминают мохнатые сардельки с золотыми кольцами. Глазки весело подмигивают мне, лицо источает сердечность и отеческую заботу.
Я ему не верю. Из-за голоса.
Бабушка с вязанием проводила меня по широким мраморным лестницам на третий этаж и привела в длинный коридор с колоннами, где гулко раздавались шаги и негромкие голоса. За углом приемная Уинтропа.
Он встречает меня и проводит в свой кабинет.
Это не кабинет. Это вселенная.
Вдали, у арочных окон, я различаю контуры письменного стола. В другом конце, у двери, стоит гарнитур мягкой мебели. А между ними плавают туманности, кометы и всякие черные дыры.
— Неужели вы вообразили себя Господом Богом? — спрашиваю я с язвительной усмешкой.
Он неуверенно смеется:
— Я астроном. По профессии.
Он взмахивает руками со смущенным выражением лица, пытаясь объяснить, почему его кабинет превратился в модель космоса.
Не так давно я прочитал в одной газете заметку об интернациональной группе астрономов. Они открыли при помощи радиотелескопа странное небесное тело на расстоянии тридцати тысяч световых лет от Земли. Довольно далеко, одним словом. Это тело, по-видимому, испускает материю, передвигающуюся со скоростью, которая выше скорости света. Если их наблюдения соответствуют истине, то это разрушает наиболее абстрактный принцип современной науки — превышение скорости света невозможно. Эта новость стала сенсацией на конгрессе в Гамбурге. Но так как для газет такая абстрактная вещь, как скорость света, не очень интересна, об этом больше не писали.
Мы бредем по Солнечной системе и углубляемся в дальний космос, минуем созвездие Кентавра и туманность Андромеды и подходим к его письменному столу. От моих шагов галактики начинают дрожать и позванивать на нейлоновых нитях.
— Я слышал, что вы сегодня встречаетесь с Чарльзом де Виттом?! — спрашивает он.
— О, разве в этом мире еще остались тайны?!
Нервно посмеиваясь, Уинтроп усаживается на неожиданно высокий конторский стул. Я опускаюсь на стул, столь же неожиданно низкий. С таким же успехом я мог бы сесть на пол. В припадке злости размышляю о том, что за блестящим письменным столом даже клоун может возвыситься до Бога.
— Мистер Болто! — восклицает он в восторге, покачиваясь на стуле и хлопая ручонками, как будто ждал этого дня всю свою жизнь. — Что мы можем для вас сделать?
— Я ищу кое-какие сведения.
— Это я понял. Но что привело вас в СИС? И к Майклу Мак-Маллину? Как вы поняли, его здесь сейчас нет.
— Мы кое-что нашли.
— Вот как?
— Я думаю, что Мак-Маллину что-то известно об этом.
— Неужели? И что же вы нашли?
— Мистер Уинтроп, — говорю я преувеличенно вежливо, — давайте не будем заниматься ерундой.
— Простите, что?
— Мы оба умные люди. Но плохие актеры. Давайте не будем играть в игры.
Его настроение претерпевает не очень большое, но все-таки ощутимое изменение.
— Все в порядке, мистер Болто. — Его голос стал деловым и подозрительным.
— Вы знаете, конечно, кто я?
— Преподаватель университета в Осло. Норвежский контролер на раскопках профессора Ллилеворта.
— И вы, конечно, знаете, что мы нашли?
Он поежился. Уинтроп не из тех, кому нравится, когда на него давят. Я помогаю ему:
— Мы нашли Святой ларец.
— Я так и понял. Какая прелесть!
— Вы можете рассказать мне о Ларце Святых Тайн?
— Боюсь, что знаю не слишком много. Я — астроном, а не историк или археолог.
— Но вы слышали эту легенду?
— Как часть Договора. Ларец Святых Тайн? Послание? Манускрипт? Не более того.
— Но вы, конечно, помните, что Ллилеворт искал именно Ларец Святых Тайн.
— Мистер Болто! СИС не занимается суевериями. Ллилеворт вряд ли мог надеяться найти именно этот предмет.
— А если речь идет не о суеверии? А, например, о золотом ларце?
— Мистер Болто! — Он вздыхает и протестующе поднимает вверх обе связки сарделек. — Вы взяли с собой артефакт? Сюда? В Лондон?
Я отрицательно пощелкиваю языком.
— Надеюсь, он находится в надежном месте?
— Естественно.
— Дело ведь в деньгах, не так ли? — начинает он издалека.
— В деньгах?
Иногда я соображаю медленно. Он смотрит мне в глаза. Я — ему. У него серо-голубые глаза и очень длинные ресницы. Я пытаюсь прочесть его мысли.
— Сколько вы собираетесь попросить? — спрашивает он.
И тут я вспоминаю, где я слышал этот голос. Я разговаривал с ним по телефону. Два дня назад. Когда он назвался доктором Розерфордом из Королевского Британского института археологии.
Я начинаю смеяться. Он растерянно смотрит на меня. Потом присоединяется ко мне со своим клоунским смехом. Так мы сидим и хихикаем, нисколько не доверяя друг другу.
Позади нас, в противоположном конце Вселенной, открывается дверь. Вплывает ангел с серебряным подносом, на котором стоят две кружки и фарфоровый чайник. Не говоря ни слова, разливает чай и исчезает.
— Прошу, — предлагает Уинтроп.
Я опускаю в чай кусочек сахара, но не трогаю молока. Уинтроп поступает наоборот.
— Почему вы отказываетесь вернуть артефакт? — спрашивает он.
— Потому что это собственность Норвегии.
— Послушайте, — раздраженно произносит он, — мистер Болто, ведь профессор Арнтцен — ваш начальник?
— Да.
— Почему же вы не подчиняетесь распоряжениям вашего начальника?
Распоряжения, предписания, декреты, приказы, законы, правила, инструкции, повеления… большинству британцев всяческие указания придают уверенность в жизни. У меня же они вызывают только протест.
— Я ему не доверяю.
— Вы не доверяете своему отчиму?
По спине у меня бегут мурашки. Даже это им удалось выяснить.
Уинтроп подмигивает и прищелкивает языком. Глаза хитрущие.
— Скажите, мистер Болто, у вас, случайно, нет мании преследования?
Меня не удивит, если окажется, что он читал мои медицинские документы. И дневник. Иногда и параноики бывают правы.
— Что находится в ларце? — спрашиваю я.
— Я уже говорил, мистер Болто, и позвольте напомнить вам еще раз: вы обязаны вернуть то, что вам ни в коей мере не принадлежит.
— Я верну…
— Великолепно!
— …как только выясню, что находится там внутри и почему так много людей жутко заинтересовано в нелегальном вывозе ларца из Норвегии.
— Мистер Болто, позвольте!
— Я был контролером на раскопках!
Уинтроп причмокивает:
— Совершенно справедливо. Но ведь никто вам не рассказывал, что, собственно говоря, было предметом поисков?
Я выжидаю. Догадываюсь, что он хочет сделать меня соучастником истории, которую мне не положено знать. Но понимаю и то, что он подсунет мне хорошо обдуманную ложь, заманчивую дорожку, ведущую в тупик.
— Карта кладов? — предполагаю я.
Его брови приобретают форму двух перевернутых букв V.
— Карта кладов, мистер Болто?
— Вы недавно были в Рене-ле-Шато?
— Где? — Он глядит на меня невинными глазами. Я произношу отчетливо:
— Рене-ле-Шато! Ну знаете, средневековая церковь? Карта кладов?
— Мне очень жаль. Я действительно не понимаю, что вы имеете в виду.
— Расскажите мне, что же такое они искали?
Поежившись, он понижает голос:
— У них была теория.
— Теория?
— Ничего другого. Всего лишь теория.
— Которая гласит, что?..
Уинтроп делает странную гримасу. Возможно, она должна была отразить всю глубину его мыслей, но в результате осталась лишь странной гримасой. Он говорит:
— Разве не удивительно, что древние цивилизации были вовсе не так примитивны, как мы о них думаем?
— Возможно.
— Они обладали знаниями в области техники и философии, которых у людей на этом этапе развития, вообще-то, не должно было быть. Они знали Вселенную лучше, чем многие современные астрономы-любители. Они были знакомы с высшей математикой. Были замечательными инженерами. Владели основами терапии и хирургии. Умели точно устанавливать расстояния и пропорции.
Я испытующе смотрю на него. Стараюсь прочитать по выражению его лица и глаз то, что он пытается от меня скрыть.
— Вот один пример. Вы когда-нибудь размышляли, зачем были построены пирамиды? — спрашивает он.
— По правде говоря, нет.
— Но вам это известно?
— Ради погребальных камер? Для прославления фараонов в веках?
— Представьте себе пирамиду Хеопса, мистер Болто. Зачем примитивная цивилизация начала такое грандиозное строительство почти пять тысяч лет назад?
— Им больше нечем было заняться в своей пустыне, — пытаюсь я сострить.
Он вознаграждает меня смешком.
— Выдвинуто много теорий. Возьмем самую известную из роскошных погребальных камер. Естественно, это захоронение в пирамиде Хеопса, высота которой составляет сто сорок четыре метра. Археологи и древние грабители в поисках сокровищ обнаружили залы для погребения фараона и царицы, шахты, галереи, узкие проходы. В совокупности установленные пустоты составляют около одного процента от общего объема пирамиды. Понимаете?
Я понимаю.
Он наклоняется ко мне над столом:
— Ученые с помощью современных технических средств начали просвечивать пирамиды. Они вскоре установили, что пустот гораздо больше, чем было замечено ранее. В действительности их там до пятнадцати процентов от всего объема.
— Ничего странного.
— Да, это так. Но ведь пятнадцать процентов, мистер Болто, — это очень много. И это еще не все: высокоточное оборудование выявило большой металлический предмет семью метрами ниже основания пирамиды.
— Клад?
— Я вижу, вас интересуют только клады. Вы, конечно, можете возразить, что все содержимое пирамиды, по определению, является кладом. Присутствие металла в египетской пирамиде, вообще-то, никого не удивляет. Но здесь ведь речь идет не о саркофаге из золота или какого-нибудь сплава. Размеры металлического объекта оказались таковы, что исследователи были вынуждены несколько раз проводить повторные измерения, чтобы избежать ошибок. Они сумели установить общий вид металлического объекта. То есть его очертания.
— И что же это такое?
Уинтроп понимается и подходит к шкафу, в который вмонтирован сейф. Он набирает код. Дверь с шумом открывается. Уинтроп вынимает черную папку и направляется к письменному столу.
— Это контур объекта, обнаруженного под пирамидой, — сообщает он.
Листок лежит внутри прозрачной пластиковой папочки, которую он протягивает мне. С первого взгляда рисунок напоминает космический шаттл.
Потом я прихожу к выводу, что это действительно шаттл.
Удлиненный корпус, небольшие крылья, хвостовые рули.
Я бросаю быстрый взгляд на Уинтропа.
— В прошлом году мы дошли до галереи, в которой находится этот корабль, — говорит он.
— Но что это?
— Вы не видите?
— Похоже на шаттл.
— Это космический корабль.
— Космический корабль?
— Именно так.
— Подождите. Космический корабль, который получил повреждения, потому что застрял под пирамидой Хеопса при неудачном приземлении в пустыне? — язвительно спрашиваю я.
— Нет-нет, вы заблуждаетесь. Это космический корабль, над которым позднее надстроили пирамиду Хеопса, — отвечает Уинтроп.
Я окидываю его печальным взглядом разочарованного пса: «И вы хотите, чтобы я поверил в этот вздор?» И глубоко вздыхаю.
Он говорит:
— Возможно, вам известны непризнанные теории швейцарского ученого Эриха фон Деникена?
— Конечно. О пришествии на Землю инопланетных существ в далеком прошлом?
— Совершенно верно.
Я смотрю на листок бумаги с изображением космического корабля, напоминающего шаттл. Потом поднимаю взгляд на Уинтропа.
— Вы это серьезно?! — восклицаю я.
Из черной папки он извлекает схемы со множеством математических формул:
— Это расчеты. — Он протягивает мне листочки. — В НАСА просчитали аэродинамические характеристики этого корабля. Расчеты будут использоваться при создании шаттлов в будущем.
Я прижимаю руки к груди. Мне плохо. Не потому, что я ему верю. А потому, что начинаю понимать, как страшна должна быть тайна, которую пытаются скрыть за такой чудовищной ложью.
— Космический корабль под пирамидой Хеопса, — усмехаюсь я. Но мой саркастический тон не производит на Уинтропа никакого впечатления.
— В это нелегко поверить, — соглашается он. Как будто он меня уже убедил.
Я поворачиваю голову налево. Потом направо. Словно у меня затекла шея. Отпиваю чай. Чуть теплый, как у богатого бедуина в шатре среди пустыни.
— Вы хотите убедить меня, что пирамиду Хеопса соорудили над доисторическим шаттлом? — Я нарочно растягиваю слова.
— Я повторяю — над космическим кораблем. Мы предполагаем, что это космическая кабина, которая была послана кораблем-маткой с околоземной орбиты.
— Ну конечно.
— У вас скептический вид.
— Скептический? У меня? Ни в коем случае. Но как объяснить, что над кораблем египтяне построили огромную пирамиду? Понятие «гараж» вряд ли существовало пять тысяч лет назад?
— Они смотрели на космический корабль как на святыню. Небесный корабль богов.
— Космическим пришельцам, вероятно, было очень не по себе, когда они вернулись и увидели, что над их кораблем построена огромная тяжелая пирамида!
Он даже не улыбается. Он — вообразил, что я ему доверяю.
— С самого начала что-то не заладилось, — говорит он. — Возможно, произошла авария. Возможно, корабль больше не мог взлететь. Песок попал в двигатель? А может быть, инопланетные астронавты умерли, попав в земную атмосферу. Или заразившись нашими бактериями. Мы пока можем только гадать.
— А ключ зажигания не пробовали найти там?
— По-настоящему мы ничего еще не пробовали. — Он медлит, потом продолжает: — И есть еще одна теория.
— Не сомневаюсь.
— Мы предполагаем, что инопланетяне с космического корабля и не собирались возвращаться. Их миссия состояла в том, чтобы высадить группу человекоподобных существ, которые должны были остаться на Земле.
— Зачем?
— Возможно, они хотели колонизировать нашу планету. Попытаться закрепиться тут. Может быть, именно эти существа стали прообразом тех прекрасных высокорослых ангелов, о которых говорится в Библии. Они были и крупнее, и выше, чем мы, люди. И необыкновенно прекрасны. Как мы знаем из истории религии, от них не раз рожали земные женщины. Так что у нас с ними, по-видимому, общие гены.
Я смеюсь.
Он молчит.
Я не выдерживаю:
— И вы в это верите?
— Приходится признавать факты, мистер Болто.
— Или ложь.
Я смотрю на него. Долго. Наконец на его круглых щечках проступает яркий, словно две розы, румянец.
— А ларец? — спрашиваю я. — Какое отношение ко всему этому имеет ларец?
— Это мы постараемся выяснить, когда вы передадите его нам.
Я фыркаю в ответ. Он продолжает:
— Мы надеемся, что содержимое ларца приведет нас к инопланетянам. Не обязательно к доисторическим пришельцам. Вряд ли они бессмертны, хотя кто знает. — Он поднимает взгляд к небу. — А к их потомкам. Генеалогия. Возможно, мы получим Весть. От них.
Я предпочитаю промолчать.
В газетах я недавно прочитал о финской даме по имени Рауни-Леена Лууканен. Врач по профессии, она не только специалист по обыкновенным земным болезням вроде воспаления гайморовой полости, но и первый друг инопланетян, прибывающих из других галактик. У нее есть телепатический контакт с гуманоидами, которые непрерывно летают по небесным просторам над нашими головами. В ее откровениях меня больше всего позабавило то, что пришельцы существуют в шести измерениях, путешествуют туда-сюда по пространству и времени, а еще их делегация приветствовала Нила Армстронга[41] во время его первых шагов по Луне. Оказывается, они вегетарианцы, как и я, а их любимое блюдо — земляничное мороженое. Очаровательно!
У меня вырывается смешок. Вероятно, Уинтроп начинает меня в чем-то подозревать.
— Можете не верить, — говорит он колко.
— Именно так я и делаю.
— Я изложил факты. Все, что мы знаем. И все, во что верим. Больше я ничем не могу вам помочь. Верьте чему хотите. Или же не верьте.
— Обещаю так и поступить.
Он откашливается и усаживается поудобнее на стуле.
— Что такое СИС? — спрашиваю я.
— А! — Он сжимает руки. Вопрос ему нравится. Совершенно безопасный. На эту тему он способен рассуждать часами на вечеринках, куда ходит со своей молодой красивой женой, которая уж конечно состоит в любовной связи с тренером по теннису. — С. И. С., — произносит он, как бы взвешивая каждую букву. — Это научное учреждение основано в тысяча девятисотом году крупнейшими учеными и исследователями того времени. Их целью было объединить достижения различных отраслей науки в общий банк знаний.
Впечатление такое, как будто он включил магнитофонную запись, предназначенную для группы школьников.
— Подумайте, какое было время! — Он взмахивает руками. — Начало столетия. Оптимизм! Рост.
— Да?
— Никто не думал ни о чем, кроме своего собственного маленького раздела науки. Общество международных наук должно было осуществлять общий надзор над развитием научной мысли, координировать, объединять тех ученых, которые могли быть полезны друг другу. Иначе говоря, собирать вместе разрозненные элементы.
— Прекрасная идея. А СИС сегодня?
— Нас поддерживают все отрасли науки. Частично нас финансируют через государственные бюджеты, а часть денег дают наши владельцы. Поступают дотации от университетов и исследовательских центров всего мира. Постоянных сотрудников у нас более трехсот двадцати. На нас работает огромное количество ученых. Мы поддерживаем контакты с крупнейшими университетами. Мы участвуем во всех серьезных исследованиях.
— Я никогда раньше о вас не слышал.
— Очень странно!
— Узнал, только когда СИС решила поддержать археологические раскопки, на которых я был — ха-ха! — наблюдателем!
Уинтроп задумчиво перекладывает какие-то бумаги у себя на столе.
— Что вы можете сказать о Майкле Мак-Маллине? — спрашиваю я.
Уинтроп смотрит на меня поверх бумаг.
— Великий человек, — произносит он с чувством уважения. — Президент СИС. Очень состоятельный пожилой землевладелец. Настоящий джентльмен. Космополит! Был назначен профессором в Оксфорде сразу после войны. В тысяча девятьсот пятидесятом году ушел из университета, чтобы посвятить всю свою жизнь СИС.
— Где он сейчас?
— Мы ждем его с первым самолетом. Скоро вы сможете познакомиться. Он очень хочет встретиться с вами.
— Какая у него специальность?
Брови Уинтропа подскакивают. Выглядит так, как будто кто-то сзади потянул брови за веревочку.
— Разве вы не знаете? Он археолог. Как вы. Как ваш отец.
Диана сидит за стойкой и щурится на экран компьютера с зелеными буквами. Она очаровательна, когда щурится. Когда не щурится, тоже очаровательна.
Лучи солнца льются через большие окна и наполняют библиотеку мягким светом. Я стою по стойке «смирно» в дверях. Мну в руке свернутую брошюру о СИС, которую мне дал Уинтроп. При расставании он засмеялся своим дурацким клоунским смехом и заявил, что его радует мое решение пойти им навстречу. Навстречу? Он, видимо, считает, что хорошо выполнил порученное ему дело. Что я уже думаю, как бы добежать до дому, найти этот чертов ларец и передать ему. Он, очевидно, думает, что меня легко переубедить. И что я довольно глуп.
С негромким покашливанием, которое эхом отдается в церковной тишине библиотеки, я делаю шаг вперед. Диана рассеянно смотрит в мою сторону. На ее лице появляется улыбка. Свет дурачит. Мне кажется, что она покраснела.
— Это опять ты? — спрашивает она.
— Я только что был у Уинтропа.
Она встает и подходит ко мне. Сегодня утром (эта картина так и стоит у меня перед глазами) она очень тщательно выбирала наряд. На ней светлая шелковая блузка, облегающая черная юбка, черные нейлоновые чулки и туфли на высоких каблуках.
— Мы называем его Человек с Луны, — хмыкает она и кладет ладонь на мою руку.
Я натужно хихикаю в ответ на ее шутку. От одного ее прикосновения мои гормоны пускаются в пляс.
— Диана, вы… ты не могла бы мне помочь?
Она медлит с ответом. Потом кивает:
— Конечно.
— Вероятно, это не совсем обычная просьба.
— Я сделаю все, что смогу. На невозможное уйдет немного больше времени.
— Речь идет о компьютерных данных.
— О каких?
— Здесь есть место, где мы могли бы поговорить спокойно? — Я резко понижаю голос.
Она нежно берет меня за руку, проводит по библиотеке и входит в комнату с дверью из матового стекла. Этот кабинет никому не принадлежит. На полках стоят толстые скоросшиватели. Древний письменный стол, на нем — роскошный светящийся монитор суперсовременного компьютера. Клавиатура, от которой отходит извивающийся по полу кабель. Пустая пепельница. Пластиковая кружка с остатками кофе и окурками. Шаткий конторский стул. Диана садится на него. Смотрит на меня снизу вверх. Я проглатываю слюну. Меня ошеломляет сознание того, что мы с ней наедине. Что я (чисто гипотетически) могу наклониться и поцеловать ее. А если она ответит на мой поцелуй и, возможно, сладострастно вздохнет, я смогу (опять-таки в теории) усадить ее на стол и овладеть грубо и жестко. А потом написать в мужской журнал о том, как это было.
— Ну, так в чем проблема? — спрашивает она.
Моя проблема в том, что у меня слишком много проблем.
Венский стул трещит под моим весом.
— Ты умеешь пользоваться поиском? — спрашиваю я и киваю в сторону компьютера.
— М-м-м, ну да. Это, как бы сказать, моя специальность.
— Мне надо собрать информацию о Мак-Маллине.
Она долго смотрит на меня. Я не могу понять выражения ее лица.
— Зачем? — холодно интересуется она.
— Я не знаю, что ищу, — честно говорю я.
Она продолжает смотреть на меня. Потом замечает, как неловко я себя чувствую, притягивает к себе клавиатуру, нажимает клавишу «F3 (Поиск)» и набирает с огромной скоростью
— Хочешь получить распечатку? Доступных файлов?
— Доступных?
— Одиннадцать файлов — закрытые. Чтобы их открыть, нужен пароль.
— У тебя нет пароля?
— Есть конечно. Но, видишь ли…
Она вводит свой пароль. На мониторе появляется надпись: «Доступ запрещен. Требуется уровень 55».
— Что это значит? — спрашиваю я.
— Система имеет несколько уровней секретности. Уровень 11 открыт для всех, даже для посторонних. Уровень 22 защищает данные, в получении которых ты имеешь обоснованную потребность, но тебе это нужно подтвердить. Например, перечень текущих исследовательских проектов Общества. Уровень 33 защищает информацию, не предназначенную для публикации. Мы, библиотекари, работаем на 33-м уровне безопасности. На уровне 44 зашифрованы сведения о сотрудниках и другие внутренние документы. А есть еще уровень 55. Только боги знают, что там хранится. И руководители СИС, конечно.
— Ваша сеть подключена к какой-то базе данных?
Диана уставилась на меня, словно я задал глупый вопрос. Да так оно и есть.
— Мы и есть база данных, — объясняет она. — Ты никогда о нас не слышал? Бюллетень СИС или
— О какого рода информации идет речь?
— О всякой! Обо всем, что имеет отношение к науке и исследовательским проектам с участием СИС. Почти обо всем. База данных включает наши собственные материалы, историю и новейшие данные, перекрестные указатели. Сюда введены все отчеты и описания полевых работ. В приложениях мы собираем интересующие нас статьи Агентства Рейтер, Ассошиэйтед Пресс, «Таймс», «Нью-Йорк таймс» и других серьезных средств массовой информации.
— И ты можешь провести поиск по любой тематике?
— Почти.
— Попробуй тогда найти что-нибудь о Ларце Святых Тайн.
— Это еще что такое?
— Одна реликвия.
Я повторяю название. Она вводит его в компьютер. Мы получаем девять упоминаний. Первое отсылает нас к книге, которую написали мой папа, Ллилеворт и де Витт в 1973 году. Другое упоминание является кратким изложением мифа:
«Ларец Святых Тайн — миф о святыне или послании, находящемся в золотом ларце. Согласно утверждению философа Дидактемуса (ок. 140 г.), послание было адресовано только „самому узкому кругу посвященных“. Содержание послания неизвестно.
Ларец хранился в монастыре Святого Креста примерно до 300–954 гг., затем был похищен. Принято считать, что крестоносцы передали ларец ордену иоаннитов в 1186 г., но надежных свидетельств о месте пребывания ларца после падения Акры в 1291 г. очень мало. Устные свидетельства гласят, что ларец, возможно, был спрятан монахами в октагоне. В соответствии с различными легендами местом нахождения октагона могут быть: Иерусалим (Израиль), Акра (Израиль), Хартум (Судан), Айя-Напа (Кипр), Мальта, Линдос (Родос), Вэрне (Норвегия), Себберсунн (Дания)». Перекрестные ссылки:
Арнтцен/ де Витт / Ллилеворт Ref 923/8608hg
Беренжер Сонье Ref 321/2311ab
Свитки Мертвого моря Ref 231/4968cc
Вэрне Ref 675/6422ie
Орден иоаннитов Ref 911/1835dl
Монастырь Святого Креста Ref 154/5283oc
Персидский шах Камбюс Ref 184/0023fv
Рене-ле-Шато Ref 167/9800ta
Туринская плащаница Ref 900/2932vy
Клеменс III Ref 821/4652om
Институт Шиммера Ref 113/2343cu
Пророк Иезекииль Ref 424/9833ma
Евангелие Q Ref 223/9903ry
Наг-Хаммади Ref 223/9904an
Для того чтобы открыть другие документы — удивительное собрание старинных европейских мифов, перечней королевских династий, генеалогий аристократических родов, сведений по оккультизму, узкоспециальных знаний и непостижимых ссылок, — нужен пароль. Диана вводит свой пароль. Компьютер отвечает: «Запрещено. Требуется уровень 55».
— Странно, — удивляется Диана. — Мы обычно не защищаем паролем общие сведения. Только личные данные о наших сотрудниках. Может быть, кто-то из королей или пророков у нас в штате? — хихикает она.
— На полставки? — предполагаю я.
Она косится в мою сторону:
— А что это еще за реликвия?
— Бог ее знает. Попробуй посмотреть на «Иезекииля»?
— Кого?
— Пророка Иезекииля. Есть такая ссылка.
Она получает четыре ссылки. Три из них закрытые. Открытая указывает на Институт Шиммера.
— Что представляет собой Институт Шиммера? — спрашиваю я.
— Это центр, где проводятся археологические и теологические исследования. Кроме всего прочего.
— Попробуй открыть: Вэрне. В-э-р-н-е.
Мы находим семь документов. Один говорит о папиной книге. Другой отсылает к ордену иоаннитов. Третий дает указание на монастырь на Мальте. Четвертый рассказывает о раскопках, проводимых в настоящее время профессором Ллилевортом. И еще один отсылает к Институту Шиммера. Три оставшиеся — закрытые.
— Поищи на Рене-ле-Шато!
Она смотрит на меня.
— Рене-ле-Шато, — повторяю я.
Она откашливается и некоторое время путается во французской орфографии.
Восемнадцать ссылок. Большинство из них закрыто.
Диана распечатывает доступную информацию, и мы читаем о бедном молодом священнике, который обнаружил старинные пергаменты. Их содержание до сих пор неизвестно. Но оно было таково, что он получил за них целое состояние. Есть намеки на Крестовые походы, рыцарские ордена, таинственные упоминания масонов и династий духовных лиц.
— Ты можешь посмотреть все раскопки с участием СИС? — спрашиваю я.
— Ты с ума сошел? Мы будем сидеть здесь до утра.
— А как обстоят дела с раскопками под руководством Мак-Маллина и Ллилеворта?
— Это можно. Но потребуется время.
На это действительно ушло много времени. Список огромен. Когда я начинаю просматривать названия и годы, мой взгляд случайно задерживается на Айя-Напа на Кипре, Цзы-фенг-коу в Китае, Тюмени в Сибири, Карбале в Ираке, Аконкагуа в Чили, Туле в Гренландии, Себберсунне в Дании, Лахоре в Пакистане, Коацакоалькосе в Мексике, Хартуме в Судане.
В примечаниях ко многим из этих пунктов упоминается аббревиатура ASSSA и какая-то дата. Диана поясняет, что ASSSA — это сокращение от названия «Археологические исследования с применением спутников на основе возможного спектрального анализа».[42] Это фотографии, сделанные со спутников с учетом магнитных и электронных измерений земной коры. Подобная геофизическая фотография может обнаружить руины на глубине многих метров под нынешним уровнем почвы. В примечаниях к
— Спутник был запущен в январе прошлого года, — говорит Диана.
— Ты можешь найти эту фотографию? Вэрне?
С терпеливым вздохом и улыбкой, которая вряд ли предназначена для великих ученых, Диана идет в хранилище, чтобы найти спутниковую фотографию. Но там ее нет.
В получении фотографии расписался лично Грэм Ллилеворт.
— Двинемся дальше, — вздыхаю я. — Что у тебя есть об иоаннитах?
Есть множество сведений. Мы находим перекрестные указания на Институт Шиммера, на миф о Ларце Святых Тайн, оттуда ссылку на монастырь Святого Креста, расположенный к юго-западу от Иерусалима. Монастырь был основан примерно в 300 году на том месте, где, как говорят легенды и библейские источники, Лот взрастил дерево из посохов трех ангелов, посланных Господом. Посохи пустили корни и стали деревом. Легенда утверждает, что Крест Иисуса был изготовлен именно из этого тройного дерева.
По легенде, здесь, в монастыре Святого Креста, ларец хранился до 954 года, когда его похитили и спрятали в другом секретном месте. Нет никаких исторических указаний на местонахождение ларца вплоть до 1186 года, когда крестоносцы передали его иоаннитам.
— Посмотри, что есть про Грэма Ллилеворта! — прошу я.
Компьютер выдает сорок документов. Почти все они — газетные статьи и упоминания о нем в специальных журналах. Но четыре последних документа зашифрованы.
— Посмотри про Трюгве Арнтцена!
Компьютер находит пять документов. Все — закрыты.
— Введи мое имя!
Диана вопросительно смотрит на меня. Потом с огромной скоростью печатает: «bjorn El belto».
Компьютер отвечает: «Найдено 0 документов».
— Попробуй написать фамилию через
Она отстукивает: «bjorn El beltoe».
Я должен испытывать чувство гордости.
Компьютерная сеть Общества международных наук зарегистрировала знаменитого альбиноса Бьорна Белтэ из Норвегии один раз.
И это еще не все. Ссылка закрыта. Информация обо мне засекречена.
— Введи-ка свой пароль, — прошу я. Мы смотрим на монитор.
«Доступ запрещен. Требуется уровень 55».
Пять слов. Не так много поводов для размышлений. Пять слов, написанных зелеными буквами, только и всего.
Говорят, что преступников, которые много лет отсидели в тюрьме, тянет туда после освобождения. Назад, к сообществу за тюремными стенами, к повседневной рутине, товариществу, абсурдному спокойствию среди бандитов и приговоренных к смертной казни насильников.
Я могу их понять. Так же у меня обстоят дела с клиникой.
Диана знает одно уютное кафе на улице, отходящей от Гувер-стрит. Мне кажется, что оно не так уж и уютно. Все декоративные украшения, столы и стойки сделаны из стекла и зеркал. Куда ни повернись, всюду моя испуганная физиономия.
Пока я рассказываю об обнаружении золотого ларца, о моих бессмысленных приключениях в Осло, о туманных намеках Греты, о цели, визита в Лондон, я наслаждаюсь тем, как она на меня смотрит и как слушает. Я чувствую себя искателем приключений, который пустился в опасное путешествие. Мне кажется, что Диана воспринимает меня так же.
Когда мы возвращаемся в СИС, чтобы захватить забытые распечатки сведений из компьютера, Диана спрашивает, какие планы у меня сегодня на вечер. От такого вопроса во мне взрывается бомба надежды. Я отпрыгиваю в сторону, чтобы не наступить на зазевавшегося голубя, и сообщаю, что особых планов у меня нет. Нет необходимости изображать полное отчаяние. Через четыре шага она спрашивает, не хочется ли мне, чтобы она показала мне Лондон. Меня наполняют одновременно чувство блаженства и паника.
— Это было бы чудесно, — говорю я.
Я жду около здания СИС, пока Диана заходит туда за распечатками о Майкле Мак-Маллине. На это уходит много времени. Когда она наконец выходит и протягивает мне пачку документов, то закатывает глаза и делано смеется.
— Прошу прощения, что я так долго! — Она издает наигранный стон. Мне начинает казаться, что она сейчас поцелует меня. Она медлит, а затем неуверенно произносит: — Послушай… Идея насчет сегодняшнего вечера, может быть, не очень удачная… — Но тут она видит мой взгляд. — Наплевать! — восклицает она неожиданно. — Паб Королевской армии. В половине восьмого!
Я еще ни разу не открыл рот. Она набирает воздуху, чтобы что-то сказать, но раздумывает.
— Знаешь что… Одна моя подруга работает в библиотеке Британского музея. Хочешь, я ей позвоню? Вдруг она тебе поможет?
— Замечательно! — благодарю я. И жду, что она меня сейчас поцелует, но этого не происходит. Она смотрит на меня. Я не могу больше выдерживать ее взгляда. Она что-то скрывает.
— Увидимся вечером! — Диана улыбается и исчезает. В магазине, заставленном полками с компакт-дисками, я покупаю альбом для Рогерна. Он называется «Дети Сатаны: Торжество мертвого металла». На обложке изображение дьявола, который играет на электрической гитаре. Языки пламени лижут ему ноги. Милая штучка, которую Рогерн сумеет оценить.
У меня тоже есть вредные привычки. Если уж ты оказался победителем в бешеной гонке от мошонки до яйцеклетки, если ты продрался через все детство и ни один пьяный водитель не сумел тебя задавить, а сам ты ни разу не заснул от лишней дозы героина на лестничной площадке, где горит синий свет, если ты выдержал шесть лет учебы в Блиндерне, а потом получил место на службе у общества, если тебя не поразила болезнь почек или опухоль мозга, — то ты, черт тебя побери, имеешь право нажимать на тюбик зубной пасты посередине и не опускать сиденье унитаза в туалете, когда пописал. Вредные привычки — неотъемлемое право свободного человека. Я очень рад, что у меня нет жены.
Я люблю, чтобы моя зубная щетка лежала на краю раковины. В этом случае я всегда знаю, где она. Хорошо, пусть это вредная привычка. Пусть это неразумно. Но мне на это наплевать.
А сейчас зубная щетка лежит на кафельном полу.
Может быть, все не так плохо. Возможно, виновата горничная. Возможно, подул ветер в форточку. Возможно, здесь прогуливался сам Генрих VIII, окутанный парами серы.
Я поднимаю зубную щетку и кладу ее снова на раковину, чтобы горничная с радостью могла поставить ее в пластиковую кружечку на полке около зеркала.
Когда я был маленьким, больше всего меня пугала вовсе не сказка о ведьмах-людоедках и кровожадных троллях, а сказка о Златовласке и трех медведях. Когда медведь рычал: «Кто спал в моей постели?» — я погружался в бездну ужаса. Думаю, уже в детстве я преклонялся перед незыблемыми правилами домашнего порядка.
Молния на моей туалетной сумке закрыта. Я всегда оставляю ее открытой. Так, чтобы легко извлечь пакетик с презервативами (сверхтонкими, без смазки), если ночью ввалюсь в гостиничный номер в окружении роя фотомоделей и манекенщиц.
Половина четвертого дня. Я набираю номер Греты на старомодном гостиничном телефоне с крутящимся циферблатом.
После десяти гудков кладу трубку.
Ощущение опасности заставляет меня позвонить Рогерну. Кажется, я его разбудил. Да, именно так. Я спрашиваю, все ли в порядке. Он что-то бормочет, я расцениваю это как положительный ответ. Я спрашиваю, в надежном ли месте ларец. Он опять бормочет «да». За его спиной кто-то хихикает.
Тогда я звоню Каспару и прошу узнать, что с Гретой.
— Где ты? — спрашивает он.
— В Лондоне.
Он тихо присвистнул. Звук похож на свист кипящего чайника.
— Будь осторожен, — предупреждает он.
— А что?
— Ты в Лондоне из-за ларца?
— А что?
— У тебя был взлом в квартире.
— Знаю.
— Вот как? А теперь попробуй угадать, кого там задержали?
— Погоди. Почему ты вообще знаешь об этом?
— Потому что директор Инспекции по охране памятников собственной персоной — я имею в виду Сигурда — был вызван в полицию и Министерство иностранных дел, чтобы извиниться перед великим и ужасным Грэмом Ллилевортом. — Сухой смех Каспара звучит как шуршание бумаги.
— Я знаю, что он там был. Я их видел.
— А ты знаешь, кто еще был с ними?
— Нет, но мне очень интересно!
— Один из взломщиков имел дипломатический статус. Что скажешь? Дипломатический статус! Ходят слухи, что он из разведки. Британское посольство устроило жуткий шум. Можно подумать, что речь идет о безопасности государства. Это беспредел, Бьорн! Вершина! Министерство иностранных дел пыталось загладить скандал, насколько это в их силах. Какого черта вы там нашли?
Я сбрасываю ботинки, вытягиваюсь на постели и разворачиваю многометровый рулон со сведениями о Майкле Мак-Маллине.
Сначала читаю краткую биографию. Время и место рождения не указаны. Получил стипендию для пребывания в Оксфорде, где стал профессором археологии в 1946 году. Читал лекции в Еврейском университете в Иерусалиме. Один из главных участников работы по переводу и истолкованию «Свитков Мертвого моря», найденных в 1948 году. Президент СИС с того же времени. Почетный профессор Института Вейсмана. Член правления Лондонского географического общества с 1953 года, Исторического общества Израиля с 1959 года. Один из создателей Общества Британского музея в 1968 году. Член правления Лондонского городского клуба финансистов и банкиров с 1969 года.
Дальше я читаю статьи, извлеченные из специализированных журналов и газет. Мак-Маллин участвовал в археологических, теологических и исторических семинарах, конгрессах и симпозиумах во всем мире. Он представлял СИС на крупнейших археологических раскопках. Через СИС финансировал ряд проектов. Когда под Кумраном были найдены «Свитки Мертвого моря», Мак-Маллин был среди первых западных ученых, кого туда пригласили. На протяжении многих лет он был посредником в спорах еврейских и палестинских ученых о праве собственности на фрагменты рукописей, которые были распределены между Еврейским университетом в Иерусалиме и Институтом Шиммера. Еще несколько деталей: с 1953 года является президентом Интернационального клуба почитателей Туринской плащаницы, а с 1956 года — членом правления Института Шиммера.
Я еще раз звоню Каспару и обращаюсь к нему с просьбой. Я прошу рекомендовать меня для стажировки в Институт Шиммера. Эта мысль пришла мне в голову совершенно неожиданно. Но у меня смутное ощущение, что это пригодится. Каспар даже не спрашивает меня, зачем это надо. Обещает послать рекомендации на следующий день.
По телефаксу. С гербовой печатью и штампом Инспекции по охране памятников. И тогда все-все двери и шкафы откроются перед любопытствующим гостем из Норвегии.
— Не так уж и легко мне выглядеть красивым.
Женщины добиваются потрясающих результатов с помощью макияжа. Некрасивые становятся красивыми. Красивые становятся обворожительными. Мужчины же могут причесаться, воспользоваться лосьоном после бритья или же отпустить бороду. Но мою внешность это вряд ли улучшит.
При острой необходимости я компенсирую этот недостаток одеждой.
Сегодня вечером я нарядился в серые боксерские трусы, костюм от Армани, белую сорочку, шелковый галстук, расписанный вручную цветками лотоса, черные носки, кожаные туфли. На рукавах золотые запонки.
Ниже воротничка я выгляжу вполне пристойно.
Прыскаю на щеки лосьон после бритья. Смазываю бриллиантином ежик волос. Когда я был помоложе, я пробовал подкрашивать свои бесцветные брови и ресницы маминой тушью. Но теперь я это бросил.
Иду в прихожую и смотрю на себя в большое зеркало.
Совсем не греческий полубог. Но и не хуже многих.
Я разрываю упаковку Cho-San и вынимаю один презерватив. Я — вечный оптимист. А в брюках кое-кто горит и надеется.
Линда, портье, оглядывает меня, когда я сдаю ей карту-ключ.
— Вы очень элегантны, мистер Болтоу, — одобрительно кивает она. Извращенка, что ли? Или обожает альбиносов? Линда, похотливая лилия. — Я не знала, что вы у себя, — добавляет она. — Я приняла для вас сообщение.
Протягивает мне листок: «Звонил Чарльз де Витт. Немедленно перезвоните, пожалуйста».
— Когда пришло это сообщение? — спрашиваю я.
— Разве я не записала? Ой, извините! Несколько часов назад. Нет, больше. Сразу после того, как я вышла на работу. Около четырех, вероятно, — произносит она кокетливо-извиняющимся тоном и смеется. Должен же я догадаться, что ей поручают дела поважнее, чем прием сообщений для ломаки-альбиноса в гостинице среднего пошиба.
Я смотрю на часы. Половина восьмого.
Поднимаюсь в номер и звоню в Лондонское географическое общество. Отвечает ночной дежурный. Он брюзжит. Видимо, только что проснулся. Он никогда не слышал о Чарльзе де Витте и предлагает перезвонить в рабочее время. Я прошу его на всякий случай просмотреть список местных телефонов. Раздается громкий треск, когда он швыряет трубку на стол. Слышу, как он листает страницы. Вдали звучит истерический голос спортивного комментатора. Он возвращается. Все так, как он сказал, никакого Чарльза де Витта в списке нет, надо перезвонить в рабочее время.
В телефонной книге я нахожу только одного человека по фамилии де Витт, это женщина — Джоселина, с Протероу-роуд. Я набираю номер.
— Резиденция де Виттов, — подходит к телефону женщина, скорее всего негритянка.
Я называю себя и спрашиваю, говорю ли я с Джоселиной де Витт. Нет, не с ней. Миссис Джоселины нет дома, у телефона домоправительница.
— Может быть, вы мне поможете. Здесь, случайно, живут не родственники некоего Чарльза де Витта?
Наступает тишина. Потом она отвечает:
— Да, это семья Чарльза де Витта. Но вам надо поговорить с миссис Джоселиной.
— Когда она вернется?
— Миссис Джоселина провела несколько дней у своей сестры в Йоркшире. Она возвращается завтра.
— А мистер де Витт?
Молчание.
— Я уже сказала, что это вам надо обсудить с миссис Джоселиной.
— Только один вопрос: Чарльз де Витт — ее муж?
После паузы:
— Если хотите, я могу сообщить миссис Джоселине, что вы звонили.
Я называю свое имя и номер телефона гостиницы.
Диана ждет меня у стола, имеющего форму бочки, в самой глубине паба. В табачном дыму я долго не могу найти ее. И только когда она начинает махать мне рукой, я замечаю ее.
Пленительная мысль о том, что есть души-двойняшки, что охота за великой любовью — это погоня за потерянной половинкой, кажется мне самой романтичной идеей метафизики. Одним словом, чистым вздором. Тем не менее это очень заманчивая идея. Нельзя полностью отвергать предположение, что Диана и есть вторая половина нашей общей души-двойняшки. Хотя я думаю так обо всех, в кого влюбляюсь.
Мужчины вокруг Дианы следят за ее взглядом. Увидев меня, они вновь обращают внимание на нее. Может быть, хотят убедиться в том, что она близорука или слабоумна. Или в том, что мы просто деловые знакомые, которые решили разочек гульнуть. Или же я заказал по телефону эту элегантную женщину в качестве эскорта.
Я прошу извинения у всех подряд, пробираясь, сквозь орущую массу людей, и втискиваюсь между Дианой и немцем, распевающим пьяные песни. В Лондоне более семи тысяч пабов. Во многие из них приходят только туристы. Британцы предпочитают свои хорошо запрятанные любимые заведения. Я их понимаю. Мы подзываем к столу официанта, размахивая меню. Диана заказывает два светлых пива. Мы их тут же выпиваем.
Транспорт проносится мимо нас металлическим потоком. Световые фонтаны неоновых реклам преломляются в стеклах очков. Я чувствую себя потерянным. Попавшим на другую планету. Диана здесь как дома. Она взяла меня под руку и о чем-то болтает без конца. Благодаря долгим часам, проведенным перед зеркалом, она полна уверенности в себе. На ней нейлоновые чулки, черная юбка и красная блузка под коротким бархатным жакетом. Я могу только фантазировать по поводу того, какое на ней белье. На ремешке, который обрисовывает грудь, маленькая сумочка. Волосы она собрала в конский хвост.
— Я не забыла поговорить с Люси. Разве я не хорошая девочка?
— Люси?
— Из библиотеки Британского музея. Она с очень большим удовольствием поможет тебе.
— Очень большим?
Диана фыркает:
— Люси интересуется всеми моими знакомыми мужчинами.
Пока Диана рассказывает о веселой Люси, я размышляю, попал ли я в разряд «ее знакомых мужчин».
Я предпочитаю тихих женщин. Немного смущенных, задумчивых. А не тех, кто бегает за мужчинами по барам. Я люблю женщин, полных сокровенных мыслей и чувств, а не тех, кто делится ими с первым встречным. Я не знаю, к каким женщинам принадлежит Диана. Не знаю, почему меня к ней тянет. Еще меньше я понимаю, что она нашла во мне.
На Гаррик-стрит расположен французский вегетарианский ресторан, который славится фантастическим картофельным меню и безбожными ценами. Если кто-то хочет предложить красивой женщине вегетарианский ужин, то в большинстве случаев его ждет полный крах.
Я уговариваю Диану попробовать фасолевую кашу под сыром. Сам я заказываю баклажанную запеканку и неразрезанную спаржу с винегретом. В качестве закуски мы оба берем шпинат и шампиньоны, которые нам неохотно порекомендовал шепелявый официант с прищуренными глазами. Одним из главных преимуществ вегетарианских ресторанов является то, что у официантов нет предрассудков. Поэтому они относятся к альбиносу абсолютно с тем же презрением, что и ко всем остальным посетителям.
После того как официант записал заказ, зажег свечи и удалился, Диана ставит локти на стол, опускает голову на руки и смотрит на меня. В полумраке ресторана мое лицо оказывается в тени, поэтому я чувствую себя увереннее и осмеливаюсь пошутить над тем, о чем принято умалчивать:
— Я знаю, почему ты согласилась пойти на свидание со мной.
Мои слова ошеломили ее. Она выпрямляется:
— А?
— Тебе интересно, как выглядят альбиносы в полночь!
Сначала она ничего не понимает. Потом начинает смеяться.
— Тогда скажи почему, — прошу я.
Она откашливается, успокаивается, глядит на меня искоса:
— Потому что ты мне нравишься!
— Я тебе нравлюсь?
— Я еще никогда не встречала такого человека, как ты.
— Вот этому я готов поверить.
— Ты не думай. Я в хорошем смысле.
— М-м, спасибо!
— Ты не из тех, кто легко сдается.
— То есть
Она тихо смеется и бросает на меня быстрый взгляд:
— У тебя есть возлюбленная? На родине?
— В настоящий момент нет. — Это не совсем верно. Но я не хотел бы, чтобы меня жалели. — А у тебя?
— В данный момент тоже нет. Но было у меня наверняка не меньше сотни. — Какое-то время она не может решить, смеяться ей или отчаиваться. Смех побеждает. — Вот засранка! — бросает она в пространство.
Я молчу. Решать любовные проблемы других людей — не самая сильная моя сторона. У меня хватает своих проблем.
Она смотрит мне в глаза. Я пытаюсь отвечать тем же. Это не очень просто. Мое слабое зрение привело к ослаблению глазных мышц. Медицинское название болезни — нистагм. Врачи считают, что она объясняется попыткой одновременно сфокусировать взгляд и распределить свет, который попадает на хрусталик. Но большинству людей кажется, что мои глаза просто нервно бегают.
— Ты не такой, как все, — повторяет она.
Приносят закуску. Мы молча едим.
Только когда официант подал второе блюдо, налил вина, прошипел:
— Так почему же ты стал археологом? — спрашивает она.
Я рассказываю, что стал археологом, потому что люблю историю, систематизацию, дедукцию, интерпретацию, осмысление. Теоретически я мог бы стать психологом. Психология — это археологические раскопки души человека. Но я слишком стеснителен, чтобы быть хорошим психологом. Кроме того, меня очень мало интересуют проблемы других людей. Не потому, что я эгоистичен, а потому, что мои собственные проблемы слишком велики для меня самого.
— А что с твоим ларцом,
Я гоняю спаржу по тарелке.
— Они что-то скрывают. Что-то очень важное.
— Что же?
Я выглядываю в окно. Микроавтобус с тонированными стеклами стоит в запрещенном для парковки месте у тротуара. Я втыкаю вилку в спаржу и вздрагиваю. Перед моим мысленным взором возникают телекамеры и микрофоны, спрятавшиеся за черными стеклами. Иногда у меня бывают параноидальные припадки.
— Огромную тайну. Они готовы на все, чтобы сохранить ее, — отвечаю я тихо.
— Кто это
— Все. Никто. Не знаю. Мак-Маллин. Ллилеворт. Профессор Арнтцен. СИС. Директор Инспекции по охране памятников. Все вместе. Возможно, что ты тоже?
Она молчит.
— Шутка, — смеюсь я.
Она подмигивает и показывает мне язык.
— Они, видимо, на что-то наткнулись в тысяча девятьсот семьдесят третьем году в Оксфорде.
— В Оксфорде?
— Все нити сходятся там.
— В семьдесят третьем?
— Да?
На ее лице появляется болезненная гримаса.
— Что-то случилось? — спрашиваю я.
Позади нас посетитель опрокинул бутылку вина. Официант мчится к нему.
Диана качает головой.
— В общем, нет, — говорит она задумчиво.
— Я никак не могу разобраться, — продолжаю я. — Очень многое не сходится.
— Может быть, ты просто не видишь связи? — предполагает она.
— Как ты думаешь, — спрашиваю я, — откуда в СИС могли точно узнать, где спрятан ларец?
Вопрос изумляет ее.
— А разве мы знали?
— Очевидно. Профессор Ллилеворт, де Витт и папа сделали предположение в своей книге тысяча девятьсот семьдесят третьего года, что Святой ларец находится в монастыре в Норвегии. И лишь в этом году его надумали там искать.
— Ничего странного. Только в прошлом году мы получили спутниковые фотографии, которые показали точное место, где расположен октагон.
Вот это мне надо было бы давным-давно понять.
— Действительность вовсе не такая, какой мы ее воспринимаем, — говорю я, — кто-то невидимый дергает за ниточки.
— Что ты хочешь сказать?
— Они ведь в точности знали, что надо было искать. И где надо было искать. И они нашли то, что искали. И тут вдруг появляюсь я и мешаю им.
— Именно это мне в тебе и нравится! То, что ты мешаешь им!
— Они от меня не в таком большом восторге.
— Пусть скажут за это спасибо сами себе.
— Я им как бельмо на глазу.
— Так им и надо!
Я смеюсь:
— Ты не слишком-то их любишь.
— Они такие… — Она качает головой и стискивает зубы.
— Понравилась фасолевая каша?
— Чудо!
— Ты могла бы стать вегетарианкой?
— Никогда! Слишком люблю мясо! — И она подмигивает мне.
Я не очень часто хожу по Лондону, тесно прижавшись к очаровательной девушке. Честно говоря, я и, вообще-то, не очень часто гуляю с очаровательными девушками.
Воздух горячий, плотный, наэлектризованный. Или же мне только так кажется. Машу автомобилям, которые проносятся мимо. Подмигиваю девушкам. Вот, прислонившись к телефонной будке, дремлет нищий. А рука Дианы в заднем кармане моих брюк.
Я не рассказывал Диане, в какой гостинице поселился. И тем не менее она ведет меня по Оксфорд-стрит, потом по Бейсуотер-роуд. Или же меня ведет туда подсознание. Я использую шанс и обнимаю ее за плечи.
— Я рад, что встретил тебя, — шепчу я.
Мы перебегаем улицу на красный свет светофора. Тут же раздается гудок «мерседеса».
— Очень рад, — повторяю я и притягиваю ее к себе.
Внезапно она останавливается и машет рукой. Я не понимаю, чего она хочет. Я пытаюсь разглядеть, нет ли здесь комаров. Если комары вообще водятся в центре Лондона. К тротуару подъезжает такси. Когда она поворачивается ко мне, на ее глазах блестят слезы.
— Извини! — говорит она. — Спасибо за сегодняшний вечер. Ты очень милый. Извини!
Она захлопывает дверь. Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но слова застревают в горле. Диана что-то сообщает шоферу. Что именно, мне не слышно. Шофер кивает. Машина трогается с места. Диана недвижима. Такси заворачивает за угол. Я потерянно стою на тротуаре и смотрю на проезжающие мимо машины.
Долго стою.
Дежурство Линды еще не кончилось. Той, что из семейства кошачьих. Линда, длинноногий леопард.
— Приятный вечер? — спрашивает она профессиональным тоном.
Я угрюмо киваю.
— У меня для вас еще одно сообщение. И письмо. — Она протягивает мне листок, исписанный ее рукой, и конверт.
Я читаю, что мне звонил де Витт, просил с ним связаться.
Поднимаясь в номер, разрываю конверт. В нем белый листок бумаги с коротким сообщением:
За ларец вы получите 250 000 фунтов.
Пожалуйста, ждите новых инструкций.
Я размышляю, за сколько им удастся купить меня. Мою гордость. Уверенность в себе. Самоуважение. Но даже 250 000 фунтов и рядом не стояли с суммой, которая могла бы меня соблазнить.
Мне, видимо, пора идти к психиатру.
— У Дианы довольно искаженное представление о мужиках.
Я сижу на жестком стуле в читальном зале библиотеки Британского музея. Купола надо мной возвышаются на высоте в тридцать два метра, отчего захватывает дух. Столы для читателей лучами расходятся от центра зала, имеющего форму круга. Зафиксированная на бумаге память англосаксонской цивилизации. На столе передо мной высится гора толстых книг. На полу стоят две картонные коробки с документами из рукописного архива. Все: воздух, моя одежда, пальцы — пропахло бумажной пылью. Но от Люси исходит аромат «Сальвадора Дали».
Я листаю страницы и делаю пометки на протяжении четырех часов. Заполнил двенадцать страниц формата А4 заметками, комментариями, наблюдениями. Люси только что вернулась. Она опустила свою милую попку на пустой соседний стул, а теперь сидит и качает ножкой. Рыжая, с подкрашенными голубой тушью ресницами, в мешковатом свитере. Совершенно ясно, что, с ее точки зрения, я недооцениваю искаженное представление Дианы о мужиках.
Я не привык, чтобы меня включали в разряд «мужиков». Я не привык, чтобы женщины вообще обсуждали меня. Если только они меня не жалеют.
— Ну что же, мужики есть мужики, — бормочу я и пытаюсь скрыть, как неловко себя чувствую.
— Они хороши только для самих себя! — мурлычет Люси.
— Нашла еще что-нибудь? О монастыре Вэрне?
— Сожалею. Больше у нас ничего нет. — У нее сипловатый голос, как будто она слишком долго и слишком часто курила. — В основном письма и ссылки в рукописях. Но зато у нас много всего об иоаннитах, если ты хочешь взглянуть. А зачем тебе это?
— Речь идет об археологической находке.
— Диана сказала, что ты археолог. Ты уже нашел нужные материалы?
— Я не знаю, что ищу.
Люси хихикает:
— Диана предупреждала, что ты чудной.
Орден иоаннитов был создан как символ милосердия в одной больнице Иерусалима в 1050 году и посвящен Иоанну Крестителю. Монахи ухаживали за старыми и больными, но потом (по примеру ордена тамплиеров, созданного в 1119 году) взяли на себя обязательство с оружием в руках охранять святые места.
Когда Иерусалим был захвачен в 1187 году, иоанниты перенесли свою резиденцию в крепость крестоносцев Акру. Отсюда они совместно с тамплиерами организовывали вылазки против мусульман. Одновременно монахи совершали рейды по всему миру. Как ни странно, даже в Норвегию. Когда в 1291 году Акра пала, иоанниты перебрались сначала на Кипр, а затем на Родос.
На протяжении столетий иоанниты участвовали во многих битвах, не раз были вынуждены бежать, переживали величие, падение и снова величие. Орден иоаннитов становился все более могучим и богатым. Они принимали дары от королей и князей. Крестоносцы привозили из своих набегов несметные богатства. Сам за себя говорит тот факт, что орден существует и по сей день.
Пока братья боролись в Европе против могущественных врагов, монахи ордена иоаннитов в монастыре Вэрне наслаждались покоем. Папа римский отдал письменное распоряжение, чтобы местное население и король оберегали их. Но вскоре обитатели в монастыре Вэрне стали встречать сопротивление. Папа Николай II написал письмо епископу Осло с просьбой вернуть монахам отнятое у них имущество. Можно только догадываться, что стало причиной такого обращения.
Великий магистр ордена признавал выше себя только папу. Три класса иоаннитов — рыцари, священники и рядовые монахи — распространили орден по всей Европе. В монастырях они по-прежнему ухаживали за старыми и больными. Но за внешней маской покорности и набожности Великий магистр скрывал честолюбивые мечты о захвате новых земель, золота и драгоценных камней, об усилении власти. Для королей, князей и духовных властей иоанниты и тамплиеры стали опасными конкурентами. В 1312 году Филипп IV французский устроил короткий процесс и распустил самый могущественный орден — тамплиеров. Более безопасные для него иоанниты получили многие богатства из сокровищниц тамплиеров. Но наслаждаться благосостоянием им пришлось недолго. Вскоре их имущество было конфисковано. В 1480 году иоанниты отбили турецкое нападение на Родос, но сдались турецкому султану Сулейману в 1522 году. Турки отпустили Великого магистра в Мессину и во время переговоров с императором Карлом V в 1530 году уговорили его отдать им Мальту, Гозо и Триполи.
Через два года после этого время иоаннитов в монастыре Вэрне кончилось.
На Люси красные нейлоновые чулки. Они меня отвлекают. Нейлон шуршит, когда она шевелит ногами. От этого звука легко включается фантазия.
Я спрашиваю:
— Кто он? Ее последний парень?
— Джордж. Засранец. Он использовал ее. А она такая легковерная. — Люси делает выразительную гримасу. — Диана наткнулась на него, когда он был с одной… шлюхой.
— И ушла от него?
— Диана? Ха! Она была от него без ума. Я ей говорила: он только тело! Тело и мускулы! Чудный осел, никаких мозгов. Но ей это нравилось.
— Вообще-то, она производит впечатление, скорее, умной девушки.
— Диана — это голова! Но даже если ты умна, ты не обязательно разбираешься в мужиках. Диана какая-то неприкаянная, ищущая. Я не знаю, что с ней. Она очень специфическая.
— Мне она показалась нормальной.
— Ну конечно. Но у нее было тяжелое детство. Это накладывает отпечаток.
— В каком смысле тяжелое?
— Диана выросла в интернате. Отец навещал ее раз в месяц. Она его боготворит. Но мне кажется, что и ненавидит тоже.
— Он ее бросил?
— Отец?
— Ее бывший. Джордж.
— Уж можешь мне поверить! Съехался с этой своей шлюхой. У которой фигурка получше, чем у Дианы. Но ума в десять раз меньше. Очень подходящая пара, надо сказать.
— А ты? Ты замужем?
— Я? — Она издает громкий крик. В полной тишине зала все читатели поднимают голову. Она закрывает рот рукой и сама на себя шикает. — Замужем? Я? — Она шепчет: — Мне двадцать три!
Как будто это объяснение.
Если бы не Люси, я потратил бы целый день только на то, чтобы получить доступ в библиотеку и в рукописный отдел. Люси добыла мне безо всякой очереди читательский билет и пропуск. Я только сфотографировался, показал мой норвежский паспорт и заполнил две страницы анкеты.
Большой в линейку блокнот уже содержит целый ряд сведений, но сейчас я не знаю, насколько они полезны. Б
Позже Люси заходит за мной и проводит в кабинет с телефоном.
Я слышу голос Дианы.
Почти шепотом она просит у меня извинения за вчерашнее. В ее голосе холодные нотки. Как будто она сама не знает, что ей надо. Она совсем не хотела уходить от меня так неожиданно, но ей стало плохо. Она надеется, что я не обиделся.
Я предполагаю, что ей, возможно, пришлось не по нутру вегетарианское угощение.
Она спрашивает, не обижен ли я.
— Обижен? — Я изображаю веселое непонимание. — Мы ведь и так собирались разойтись по домам.
Она спрашивает, может ли она исправить ситуацию. Может быть, мы встретимся сегодня вечером? У нее дома?
— Почему бы нет? — соглашаюсь я. Кажется, у меня на вечер ничего не запланировано.
Я уже некоторое время наблюдаю за ним. Это пожилой джентльмен в слишком теплом кашемировом пальто. Черты лица немного восточные, как будто одним из его предков был принц с Востока, который приезжал погулять в Лондон. Волосы, убеленные сединой, длиннее, чем обычно у мужчин в его возрасте. Ему, должно быть, около семидесяти. Он высокий и стройный. Манеры аристократические. Глаза миндалевидные, живые. Он расхаживает вокруг, берет книги и вынимает карточки безо всякой, системы, явно наугад. И все время следит за мной. Сейчас он медленно приближается к моему столу.
Я устал. Провел целый день над книгами, и документами, которые не разрешили ни одной загадки. Я одну за другой читал книги и статьи об иоаннитах, религиозных легендах и Крестовых походах. Я только что обнаружил кипу документов о событиях в Рене-ле-Шато. Я просмотрел труды о мировоззрении средневековых монахов и о постепенном изменении взглядов Церкви на материальные ценности и имущество. Я не раз спрашивал себя, зачем я это делаю. Разве это имеет значение? Может быть, гораздо проще отказаться от этого проклятого ларца? Он не принадлежит мне. Это не моя проблема. Но что-то во мне протестует. Я хочу узнать.
— Мистер Белтэ? Мистер Бьорн Белтэ?
Это первый англичанин, который сумел произнести мое имя правильно. Он четко выговаривает все звуки. По-видимому, он когда-то выучил правильное произношение. Например, потому, что был коллегой и другом моего отца.
Например, в Оксфорде.
Например, в 1973 году.
Чарльз де Витт…
Наконец-то я его нашел. Хотя, строго говоря, это он нашел меня.
Я закрываю странную брошюру о кодах розенкрейцеров (которая по неизвестной причине лежала среди документов о Рене-ле-Шато) и смотрю на него снизу вверх.
— Да, это я, — подтверждаю я и кладу брошюру на стол.
Он стоит, склонившись надо мной. Одной рукой опирается на стол. Бросает беглый взгляд на брошюру, потом переводит глаза на меня. Впечатление монументальное. Он напоминает аристократа времен минувших — лорда восемнадцатого века, перебравшегося в наше время. В обычных условиях я бы съежился под его упорным взглядом. Но сейчас я лишь дерзко смеюсь.
— С моей внешностью мне довольно трудно исчезнуть. Даже в Лондоне, — нахально заявляю я.
Я не могу в точности описать то, что происходит в следующие секунды. Собственно говоря, он просто улыбается моей иронической шутке. Но кажется, что улыбка и взгляд уносят нас обоих из Британского музея и помещают в вакуум, где время остановилось. В глубине моего сознания раздается тиканье старых часов в комнате бабушки, папиной мамы, в доме у фьорда. Я слышу, как мама шепчет: «Маленький принц! Бьорн!» — я слышу крик папы, я слышу, как Грета говорит: «Я надеялась, что ты никогда этого не узнаешь», слышу слова, голоса, все мгновенно переплетается в секундном всплеске воспоминаний.
Внезапно я возвращаюсь в настоящее и вздрагиваю. Мне кажется, что мой собеседник ничего не заметил.
— Вы меня искали? — спрашивает он.
Я думаю: «О боже, если такое повторится, мне надо будет звонить доктору Вашу после возвращения!»
— Пожалуй, искал, — бормочу я. Я взволнован и растерян. Как, черт побери, называется то, что только что случилось со мной?
— Что вы от меня хотите? — спрашивает он.
— Разве вы не догадываетесь?
Он наклоняет голову, но ничего не отвечает. Я вздыхаю:
— Все знают больше, чем говорят, и делают вид, что вообще ничего не знают.
— Так бывает.
— У нас есть общие интересы.
— У нас? Забавно! Какие же?
— У меня есть вопросы. Думаю, что у вас есть ответы.
— Все зависит от того, что это за вопросы.
— И еще от того, кто их задает.
Он поднимает голову и оглядывает зал:
— Воистину это замечательное место. Вам известно, что сэр Ганс Слоун завещал в тысяча семьсот пятьдесят третьем году Британскому музею пятьдесят тысяч книг, которые стали основой библиотеки? А в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году был выпущен каталог библиотеки музея, и только каталог составил двести шестьдесят три тома?
— Мне как-то забыли рассказать об этом.
Он произносит:
— Я сожалею, что заставил вас ждать, господин Белтэ. Я только что прибыл из-за границы. Снаружи стоит моя машина. Может быть, вы окажете мне честь и примете приглашение заехать ко мне на чашку чая? Тогда мы поговорим о наших делах в более приватной обстановке.
— Откуда вы узнали, что я здесь?
На его губах появляется смущенная улыбка.
— Я хорошо информирован.
— Не сомневаюсь.
Он живет на фешенебельной улице в доме с широкой лестницей перед главным входом и узкой лесенкой, ведущей к кухонной двери. Лимузин с тонированными стеклами подкатил к дверям Британского музея, как только мы вышли. Минут двадцать шофер, силуэт которого я видел за разделительным стеклом, крутил по лабиринту улочек. Я заподозрил, что меня хотят запутать. Поэтому, когда мы остановились, я сразу отыскал табличку с названием улицы. Шеффилд-террас.
Джоселина де Витт жила на Протероу-роуд.
Де Витт отпирает дверь. На стене заметна небольшая ниша, где должна находиться табличка с именем владельца.
Дом аристократический. И так же, как другие аристократические дома, он производит впечатление необжитого помещения, куда хозяева только что въехали. Ни мебель, ни картины на стенах, ни ковры не сделали его уютным. Ни малейшего беспорядка. Ничего личного. Ни одного бессмысленного предмета, который нарушал бы целостность интерьера, но зато доставлял владельцу радость. Все так стерильно, словно хозяин только что развелся, выехал из своего старого дома и сейчас собирается обосноваться на новой квартире.
— Значит, ваша жена оставила себе домоправительницу? — говорю я, пока мы снимаем пальто.
Де Витт с изумлением смотрит на меня:
— Моя жена?
Я готов откусить себе язык. Какое неловкое и необдуманное замечание. Типичное для меня. Такую фамильярную реплику можно позволить себе в беседе с хорошим приятелем. Но для аристократа вроде Чарльза де Витта развод — а он, несомненно, в разводе с миссис Джоселиной — является настоящей социальной катастрофой, а не предметом шуток со стороны совершенно постороннего человека.
— Я сожалею, — робко признаюсь я. — Я заглянул в телефонную книгу и позвонил ей. Вашей жене. Но ее не было дома.
— Простите, что? — переспрашивает он. Вид растерянный.
— Джоселина? — повторяю я испытующе. — Что?
— Я не застал ее дома.
— А! — вдруг восклицает он. И с улыбкой смотрит на меня. — Джоселина! Понимаю! О… Понимаю!
Мы входим в комнату и садимся у окна; в лучах солнца роятся серебристые пылинки.
— Вы хотели поговорить со мной? — спрашивает он.
— Вы, наверное, догадываетесь, о чем пойдет речь?
— Может быть, догадываюсь, а может быть, нет. Что вас привело сюда, ко мне? К нам?
— Я нашел ваше имя в книге. У Греты.
— У Греты. — Голос становится слабым, нежным. Так отец может говорить о своей дочери, живущей в далекой стране.
— Вы ее помните?
Он закрывает глаза.
— О да, — только и произносит он. Потом на лицо набегают сумрачные тени.
— Вы хорошо ее знали?
— Мы были любовниками.
Он употребляет слово
— Пожалуйста, не удивляйтесь, — смущенно смеется он, — не надо удивляться. Грета всегда была — как бы это сказать? — женщиной страстной. Горячей. И добрым человеком. Слишком ласковой и всепрощающей. Неудивительно, что у нее было много мужчин… поклонников за все годы. Сколько лет прошло с тех пор.
— Я попросил у нее совета. По поводу одной археологической находки. И наткнулся вот на это. — Я показываю его визитную карточку Лондонского географического общества.
Он задумчиво смотрит на пожелтевшую визитку. Явно пытается что-то скрыть.
— О вас там никогда не слышали, — сообщаю я.
— Это недоразумение.
— Какое недоразумение?
— Забудьте про это. Но там, конечно, должны были узнать имя Чарльза де Витта.
— Я приехал в связи с одной археологической находкой.
— Да?
— Мы нашли ларец.
— Интересно.
— Из золота.
— Вы его привезли?
— Простите?
— Мы могли бы вместе взглянуть на него?
— Вы меня не поняли. Дело в том, что я должен этот ларец защищать!
Левая бровь поднимается.
— Вот как?
— Его пытались украсть. Хотели вывезти ларец из Норвегии.
— О ком вы сейчас говорите?
— Ллилеворт. Арнтцен. Лоланн. Виестад. Мои начальники! Все! Все замешаны! Так или иначе.
Его смех звучит не очень натурально.
— Думаете, что я преувеличиваю? — спрашиваю я. — Или что я все выдумал?
— Я думаю, что вы многое поняли неправильно. Нам надо во всем разобраться. — Он смотрит на меня. — Вы мнительный человек, Бьорн. Очень мнительный.
— Возможно, я параноик. Но в данном случае у меня есть все основания для подозрений.
Совершенно ясно, что он радуется. Хотя я не понимаю чему.
— Так что же вы сделали с ларцом? — спрашивает он.
— Я его спрятал.
Опять брови взлетают вверх.
— Здесь? В Лондоне?
— Нет.
— А где же?
— В надежном месте!
— Надеюсь, что так! — Он задерживает дыхание, пытается собраться с мыслями. — Расскажите мне, почему вы пошли на это?
— Потому что все хотят отнять его у меня. Потому что я был контролером. Потому что меня пробовали обмануть.
На его лице появляется довольное выражение.
— Заступник, — шепчет он.
— Простите?
— Вы видите себя в роли заступника. Это мне нравится.
— Я предпочел бы ни за кого не заступаться ни по какому поводу.
— Само собой разумеется. Что произошло во время раскопок?
— Мы работали в поле около старинного средневекового монастыря в Норвегии. Экспедицией руководил профессор Грэм Ллилеворт из СИС. Профессор Трюгве Арнтцен, директор института Фрэнк Виестад и директор Инспекции по охране памятников Сигурд Лоланн осуществляли наблюдение за раскопками. Я был контролером на месте. Ха-ха. Мы искали круглый замок. Так утверждалось. А обнаружили руины октагона. Вы ведь знаете про этот миф? И в руинах мы нашли ларец. Сим-салабим!
— И во всем этом вы усматриваете заговор?
— Профессор Ллилеворт похитил ларец и отвез его к профессору Арнтцену. Моему начальнику.
— И все же мне представляется, что все до сих пор шло по правилам. Почему же вы вмешались?
— Потому что они запланировали вывоз золотого ларца из Норвегии.
— Каким образом?
— По-видимому, на частном самолете. Они кого-то вызвали из Франции.
— Вот как? А откуда это вам известно?
— Я подслушивал у дверей.
Он смотрит на меня и начинает смеяться:
— Теперь я понимаю! Это многое объясняет! Вы подслушивали под дверью! — Он веселится от всего сердца и никак не может успокоиться.
— Я позволил себе разрушить этот маленький заговор.
— Вот это да!
— Я сам украл у них ларец.
— Какое чувство долга!
Я не могу понять, издевается он надо мной или нет.
— А что привело вас ко мне? — спрашивает он.
— Я надеялся, что вы разъясните мне все, что связано с этим ларцом.
— А почему я вообще должен знать что-то о нем?
— Все следы ведут в Оксфорд, в тысяча девятьсот семьдесят третий год. К книге.
— Вот как? — Он задумывается.
Я потираю руки:
— Сейчас я вступлю на тонкий лед. Но вы не участвовали в раскопках, и я надеюсь, что вы мне поможете.
— Как?
— Расскажите, что вы обнаружили двадцать пять лет назад.
Он задумчиво поглаживает подбородок и смотрит на меня.
— Я буду откровенен, — говорит он. — Но рассчитываю на взаимную откровенность.
Мы оба взглядом оцениваем друг друга.
— Вы знаете, что находится в ларце? — спрашиваю я.
— Сначала я хочу узнать, где он находится.
— В надежном месте.
— Надо полагать, вы его не открывали?
— Конечно нет.
— Хорошо! Бьорн, вы мне доверяете?
— Нет.
Мой правдивый ответ опять вызывает у него смех.
— Друг мой, — восклицает он, — я вас понимаю! Я понимаю ваш скептицизм. Но подумайте сами. Вы не ведаете, что творите. Верните ларец! — Его взгляд становится почти просящим, умоляющим.
— А почему?
— Вы можете просто поверить мне?
— Нет, я хочу знать, что в нем.
Он закрывает глаза.
— Я действительно вам сочувствую. Вы любопытны. Мнительны. Не уверены в себе. Испуганы. А еще думаете, что в конечном счете все упирается в деньги.
— Такая мысль приходила мне в голову.
— Но дело не в этом.
— Тогда в чем же?
— Это длинная история…
— У меня много времени.
— Запутанная, со множеством деталей.
— Я хороший слушатель.
— Не сомневаюсь.
— Я жду объяснений.
— Это понятно. Но решение загадки имеет настолько деликатный характер, что вас просто нельзя посвящать в эту тайну. Я вынужден просить вас отступиться.
— Какое нагромождение вздора!
Мое восклицание веселит его.
— Сказано не так уж и глупо, мистер Белтэ! Должен признаться! Не так глупо! Похоже, что такому человеку, как вы, можно доверять. Кажется, у меня нет выбора. — Де Витт обращается не ко мне. Он разговаривает сам с собой. И только позволяет мне присутствовать. — Я попросту вынужден посвятить вас в нашу маленькую… тайну. Вынужден! — повторяет он. — У меня нет выбора!
Я жду. Не может быть, чтобы он опять пустился разыгрывать мелодраму. Но я ошибаюсь. Он делает попытку встать, но остается сидеть.
— Мистер Белтэ, вы можете дать мне клятву?
— Клятву?
— Я вынужден просить вас дать клятву джентльмена и ученого никогда никому не выдавать того, что я сейчас вам расскажу.
Никак не могу понять, шутит он или нет.
— Обещаете?
Я уже почти готов поверить, что в стене обнаружится дверь, оттуда выйдут с громким смехом телевизионщики из передачи «Скрытая камера» и преподнесут мне цветы. Но ничего такого не происходит.
— Ладно. Обещаю, — соглашаюсь я, но не знаю, всерьез ли.
— Хорошо! — Он по-прежнему обращается не ко мне, а к какому-то духу, который парит у нас над головами. — С чего же начать? — спрашивает он себя. — М-м-м… Можно назвать это юношеским клубом. Клубом посвященных. Клубом знатоков. Клубом юных археологов.
— Археологическим клубом?
— Но не любых археологов. Здесь только самые выдающиеся. Мы называем его просто «клуб». Он был создан Остином Генри Лейардом сто лет тому назад. Лейард собрал вокруг себя пятьдесят самых выдающихся археологов, путешественников и любителей приключений того времени. Количество членов не может превышать пятидесяти. Когда умирает кто-то из членов, остальные собираются для того, чтобы голосованием решить, кого им пригласить в свой клуб. Напоминает выборы папы римского. Хотя, конечно, это не имеет подобного значения, — добавляет он таким тоном, словно сам сомневается в серьезности своих слов.
— И вам так повезло, что вы состоите в этом клубе? — спрашиваю я.
Он пропускает мимо ушей язвительный тон.
— Я являюсь президентом клуба.
Он смотрит мне в глаза, пытаясь уловить, какое впечатление произвело на меня это сообщение. Вообще-то, никакого. Но я всегда могу сделать вид, что произвело.
— Для вас главное — понять, какое значение имеет этот маленький клуб. Неформально, в дружеской обстановке, тайно собираются пятьдесят самых выдающихся археологов. Это происходит два раза в год. Большинство из нас являются профессорами крупных университетов. Мы устраиваем дискуссии, обмениваемся опытом, оцениваем теории. И еще, чтобы не забыть, мы веселимся.
— Как, еще и веселье! — вырывается у меня.
Он взглядом ставит меня на место.
— Конечно, — подтверждает он. Мое отношение смущает его. Он, очевидно, привык, что его слушают с большим уважением и искренним восхищением.
— А у вас не найдется свободного местечка для преподавателя-альбиноса из Норвегии?
— Мистер Белтэ, не думаю, что вы говорите это серьезно.
Я смотрю на него и думаю, черт побери, что это истинная правда.
Глаза его сужаются, он смотрит куда-то в пространство.
— Дискуссии в нашем клубе касаются самых сенсационных археологических находок последних десятилетий. Естественно, все происходит совершенно неофициально. Клуб никогда не присваивал заслуг своих членов, которые совершали выдающиеся открытия. Хотя часто именно клуб был фактическим инициатором начала раскопок или указывал место их проведения. Клуб является своего рода банком знаний. Общим банком, в который каждый из нас делает вклад из своих знаний и где взамен получает проценты в виде совокупных знаний всех пятидесяти членов.
Я откидываюсь на стуле и складываю руки на груди. Иногда умнейшие люди могут нести самую банальную чепуху, рассказывая о себе и своих достижениях. И при этом сами они этого не замечают.
— Вы, вероятно, думаете, что наш клуб — собрание высушенных, лишенных чувства юмора стариков-ученых? — Он хохочет. — Друг мой, мы наслаждаемся радостями стола, пьем самые лучшие вина и пробуем самые благородные сорта шерри.
— А кое-кто из аристократической молодежи к вечерку блюет?
Он смотрит на меня с чувством оскорбленного достоинства:
— Нет. Но мы устраиваем игры.
— Игры?
— Мы организуем конкурсы. Даем задания. Совершенно уникальные. Комбинации из исторических ребусов, карт и, конечно, археологических материалов. Можете назвать это изощренным кладоискательством. Раз в пять лет мы даем новое задание. Тот, кто справится с ним и привезет артефакт, который мы запрятали, попадает в президиум клуба. В настоящее время в нем пять членов.
Я начинаю понимать, куда он клонит.
— В последний раз мы спрятали в могильник в Месопотамии палочку с рунической надписью. Очень приятный анахронизм. — Он хихикает. — Мы придумали ребус, основанный на крылатых сфинксах Лейарда с пятью ногами и головой быка из Британского музея. Поиски привели внимательного ученого в Нимруд…
— А в этом году, — прерываю я его, — вы закопали золотой ларец в монастыре Вэрне.
— Вы человек умный. Но все не так просто. В этом году мы отмечаем юбилей клуба. Поэтому мы решили поставить особо трудную задачу. Мы поручили… — он кашляет, медлит, — мы поручили составление ребуса Майклу Мак-Маллину. Он решил воспользоваться мифом о Ларце Святых Тайн. В семидесятые годы, обучаясь в университете, ваш отец вместе с Грэмом Ллилевортом написал книгу. В ней был намек, что Святой ларец спрятан в октагоне около монастыря Вэрне в Норвегии.
Он забыл упомянуть, видимо из скромности, что сам был третьим автором этой книги.
— Ребус был очень запутанным, — продолжает он. — Разрешимым, но хитроумным. Труднейшая задача.
Я угадываю, что он сейчас скажет.
— И тут что-то сорвалось, — предполагаю я.
— Совершенно верно! К сожалению, совершенно верно. И получилось ужасно неловко. Для нашего анонимного клуба. Для СИС. Для Британского музея. Для всех британских археологов. — Он делает гримасу. — Мог бы получиться скандал. Деликатного свойства. — Он впивается в меня глазами. — Но скандал еще может произойти. — Он вздыхает. — Я расскажу вам о Майкле Мак-Маллине. Он один из самых выдающихся членов клуба. Член президиума. Выдающийся профессор. Вы ведь его знаете? Он провидец. Но в то же время без тормозов. И он украл Святой ларец из Британского музея.
— Украл? Ларец?
— Золотой ларец, найденный вами, — это артефакт, который был обнаружен в Хартуме в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году и затем попал в Британский музей.
Это сообщение неприятно удивляет меня. О Хартуме в Судане папа писал в книге, которая была у Греты. Почему же все упорно скрывали, что реликвию уже нашли сорок лет назад? Неужели Грета что-то утаила от меня?
Я не хочу выдавать собеседнику свои сомнения, поэтому не перебиваю его.
— Мак-Маллин вынес ларец из музея в своем «дипломате». Очевидно, он закопал его в монастыре Вэрне.
Я мог бы уточнить, что присутствовал в раскопе, когда обнаружили ларец. Если бы сам он не был археологом, я рассказал бы ему о структуре почвы, о том, что земля и песок на протяжении столетий откладываются горизонтальными слоями, которые будут нарушены, если сделать шурф, а затем засыпать его вновь. Я мог бы объяснить, что земля вокруг ларца была нетронута. Но ничего этого я не говорю.
— Это безобразие. Мак-Маллин недопустимо превысил свои полномочия. Смею заверить, что в клубе еще никогда не было подобных скандалов. Но единственное, что нам оставалось, — исправить роковую ошибку. Мы, конечно, догадывались, где Мак-Маллин спрятал ларец. Проблема состояла только в том, чтобы узнать это совершенно точно. Нам удалось обнаружить спутниковые фотографии, которые он заказал специально. Снимки были сделаны в инфракрасных лучах, так что мы смогли расшифровать тип структуры под холмом. Там мы увидели октагон и даже… да, круглый замок на территории Вэрне. Остальное было делом техники. Операция получила кодовое название «Ларец». Мы организовали раскопки. Поскольку на основании фотографий, сделанных со спутника, предполагаемая территория раскопок получалась довольно большой, было невозможно откопать ларец потихоньку. Нас бы разоблачили. Поэтому мы сделали вид, что ищем круглый замок. Мы соблюдали правила игры. Мы ходатайствовали о разрешении. Заплатили за лицензию. Мы даже пошли на то, чтобы пригласить норвежского контролера, который совершенно неожиданно создал нам проблемы.
Он смеется и смотрит на меня.
— Британское правительство сообщило норвежским властям о деталях этого дела. Британское посольство в Осло оказывает нам содействие в работе. Мистер Белтэ, у вас вряд ли есть выбор. Вам придется вернуть ларец.
Я чувствую себя ребенком в рождественский вечер. Все подарки розданы, ты сидишь на диване в уголке, разгоряченный, опустошенный и усталый, потому что напряжение спало. Вокруг находятся твои родители, бабушки и дедушки, тети и дяди, улыбаются, прихлебывают вино из рюмок. А ты знаешь, что все кончилось, что до следующего праздника надо ждать еще год. Каким бы фантастическим ни было объяснение, оно подействовало на меня как холодный душ. Полное разочарование.
— Понимаю, — произношу я в никуда.
— Понимаете?
— Вы его получите.
— Рад слышать. Очень рад. Он при вас?
— К сожалению, нет. Он у меня в Норвегии.
Де Витт встает:
— В Стенстеде у меня стоит самолет.
— На сегодняшний вечер у меня есть договоренность. Я не могу изменить свои планы. Но мы можем поехать завтра.
— Девушка?
— Богиня.
Он подмигивает мне. Даже если годы охладили его страсть, в воспоминаниях она еще жива.
Перед уходом я заглядываю в туалет. Рулон туалетной бумаги заклеен. Мыло не использовано ни разу. Полотенце выглажено. Но на зеркале множество отпечатков пальцев и пятна жира. Никто не догадался оторвать ценник: «9,90 фунта». Очень удачная покупка, должен признать.
Де Витт протягивает мне руку, когда я ухожу. Мы договариваемся о встрече перед входом в мою гостиницу завтра утром в десять. Он благодарит меня за то, что я пошел им навстречу.
Лимузин подкатывает к тротуару, когда я спускаюсь по лестнице. Открываю дверь и сажусь. Де Витт машет мне рукой. У него вид богатого одинокого дядюшки. Лимузин трогается с места. Я не сказал, куда ехать. Но через пять минут машина останавливается у моей гостиницы.
— Завтра я еду домой, — сообщаю я.
Диана словно спряталась под стеклянным колпаком для сыра. Полное равнодушие. Смотрит на меня.
— Уже? — удивляется она. Взгляд измученный. Как будто она искала утешение в белом порошке.
Она живет в квартире на девятнадцатом этаже высотного здания с таким видом из окна, что я спрашиваю, не Эйфелева ли башня виднеется вдали. Прихожая покрыта шахматными квадратиками черного и белого цвета. На узкой стене мозаика зеркал. Под аркой вход в крохотную кухню. Огромное окно во всю стену смотрит прямо в небо. Каждое утро Диане приходится выходить на балкон и вытирать испарения облаков.
Кожаный диван блестит черным и красным. Стол сделан из такого толстого стекла, что можно спрятаться под ним, если кто-нибудь вздумает обстреливать тебя из базуки.
Я встаю у окна. Подо мной веером домов, улиц и парков раскинулся Лондон.
Я говорю:
— Роскошный вид!
Она говорит:
— Спасибо.
Что-то происходит между нами. Но я не могу понять что.
— Какая квартира! — восклицаю я. Я чуть было не добавил, что здесь чувствуется рука дизайнера. Но я не знаю, воспримет она это как комплимент или как сарказм.
— Большей частью это работа Брайена.
— Кого?
— Одного моего парня. Брайена. Он дизайнер.
Внизу, на улице, появляется синий хвост мерцающих огоньков пожарных машин.
— Люси здорово помогла мне сегодня. Она великолепна.
— Нашел что-нибудь?
— В музее — нет. Но когда я там был, кое-что произошло.
— Она звонила. Сказала, что ты милый.
— Милый?
— И очень странный.
— Странный?
Она смеется.
— Так что же случилось там, в музее?
— Человек, которого я искал, сам подошел ко мне.
— Кто это?
— Его зовут де Витт. Чарльз де Витт.
Она молчит. Но я вижу, что имя ей известно и вызывает удивление. Тем не менее я ничего не спрашиваю.
Она приготовила вегетарианское блюдо по рецепту из журнала, который все еще лежит раскрытым на кухонном столе.
— Надеюсь, что я сделала все правильно. — Она нервно сжимает руки. Характерный жест для всех, кто думает, что приготовление вегетарианской пищи требует каких-то особенных качеств, доступных только избранным.
Я сижу за круглым столом в углу комнаты. Диана порхает взад и вперед, вспоминая, что забыла то одно то другое. Я кладу себе на тарелку тыкву, запеченную в сыре, и салат. Она наливает белого вина. Протягивает мне длинный французский батон, который я разламываю пополам, и чашку с чесночным маслом. Держа руки на спинке стула, она стоит и выжидающе смотрит на меня.
— Прекрасно! — восклицаю я с полным ртом.
Она улыбается и разглаживает юбку, перед тем как сесть. Есть что-то первобытно-женственное в этом ее жесте. Она поднимает бокал с белым вином и кивает мне. Вино — очень сухое.
— Очаровательный господин, этот де Витт, — произношу я.
— Он тебе помог?
— Пытался.
— И что же он рассказал?
— Длинную историю. С множеством пропусков.
— Вот как?
— И странностей.
— Ты ему не веришь?
— Я обдумываю, что именно и почему он опустил в своем рассказе.
— В мире полным-полно лжецов. — Она едва сдерживается. Глаза ее словно стеклянные.
— Мне кажется, за мной следили, когда я шел сюда.
— Что?
— Меня преследовала от гостиницы машина. Надеюсь, это ничего не значит.
— За тобой следили? — спрашивает она возмущенно. — По дороге сюда? Ублюдки!
Она хочет сказать что-то еще, но берет себя в руки. Она впивается взглядом в меня, как будто собирается сообщить что-то неприятное. Может быть, что это приглашение я не должен воспринимать слишком серьезно. Что я зря думаю, будто мы предназначены друг другу. Что я всего лишь милый парень, которого она, может быть, припишет в конце своего списка. После Брайена, Джорджа и девяноста восьми других.
Мы едим молча. На десерт она сделала божественное суфле. На дне чашки под суфле я обнаруживаю ягоду земляники и кусочек шоколада. Она называет это блюдо «Искушение археолога».
Диана ставит на старомодный проигрыватель пластинку «Chicago».[46] Приглушает свет. Зажигает две красные свечи на стеклянном столе. Ее нейлоновые чулки поблескивают в свете маленьких огоньков.
Кожа дивана скрипит, когда она садится рядом со мной. Такой же скрип слышится в музыке. Судя по всему, она ставила эту пластинку много-много раз. Несколько минут мы сидим молча и боимся прикоснуться друг к другу. Или не прикоснуться.
Диана спрашивает, не хочу ли я выпить. Я соглашаюсь.
Она приносит из кухни джин «Бифитер» и тоник, два стакана, кусочки льда. Мы чокаемся и фыркаем при звоне стаканов. После этого пьем молча. Не знаем, с чего начать. Я пытаюсь придумать какую-нибудь романтическую тему. Ту, которая помогла бы растопить смущение.
Она опережает меня:
— Тебе не кажется, что ты уже что-то нашел? В своем расследовании?
Это не совсем романтично, но лучше, чем напряженная тишина. Я отвечаю:
— Я знаю ровно столько же, сколько на момент отъезда. Но зато я теперь еще более растерян.
Она тихо смеется:
— Странно думать, что у тебя есть… жизнь там, в Норвегии. Я ничего о тебе не знаю!
— А я о тебе.
— Расскажи о себе!
Я рассказываю. Очень бегло.
За окном мерцают миллиарды крохотных огоньков Лондона.
— Засранцы! — шепчет она тихо сама себе.
— Кто?
— Они думают, что я их собственность!
— Кто?
— Папа. И все прочие, его слуги. «Делай то, делай это! Диана, будь послушной. Диана, делай, что тебе говорят!» Тошнит от всего этого!
У Дианы бокал пустой. А у меня еще половина. По ее глазам видно, что она уже опьянела. Наливает себе еще один стакан и выбирает новую пластинку. «Отель „Калифорния“».[47]
У нее есть проигрыватель CD, но сегодня вечером она ставит только пластинки семидесятых годов.
— Ты напоминаешь мне одного знакомого парня, — заявляет она.
Я открываю глаза и молча смотрю на нее. Она делает несколько глотков из своего стакана и бросает туда два кусочка льда.
— Его звали Робби. Роберт. Но мы звали его Робби.
Я не произношу ни слова.
— Собственно говоря, только сегодня вечером я поняла, на кого ты похож. Теперь вижу. Ты похож на Робби. — Она смотрит на меня и в то же время куда-то вдаль. — Робби Бойд. Мы были вместе одно лето.
— Давно?
— Нам было по пятнадцать лет. Учились в разных школах-интернатах.
— Он был альбинос?
Взгляд изумленный.
— Ты сказала, что я тебе его напоминаю, — объясняю я.
— Не в этом дело. Вы похожи.
— Что с ним стало?
— Умер.
— Ой.
— В автокатастрофе.
— Ой.
— Я узнала об этом случайно. Никто не подозревал, что мы встречались. Я не могла никому об этом рассказать, В каком-то смысле для меня эта история не кончилась. Каждый раз, когда я бываю с каким-нибудь мужчиной, мне кажется, что я изменяю Робби. Может быть, поэтому я никак не могу остановиться на ком-нибудь. — Диана задумчиво хихикает, набирает воздух и медленно выдыхает. — Ты испытываешь когда-нибудь чувство одиночества? — Она ерошит мне волосы.
— Бывает.
— Я не имею в виду, что ты остаешься без партнера. Я хочу сказать — чувствуешь одиночество?
— Иногда.
— В юности я чувствовала себя самым одиноким человеком на этой земле. У меня никогда не было мамы. Она умерла при моем рождении. А папа — он… — Она делает глоток из бокала.
— Что с ним?
— Он… Он всегда очень далек от меня. Вел себя, как добрый дядюшка. Наверное, поэтому мне так нужен был Робби. Наконец-то я нашла кого-то, если ты понимаешь.
— Я потерял отца, когда был мальчишкой.
— Наверное, это еще хуже, — задумывается она. — Ты знал его. Ты потерял того, кого любил. Я не сразу поняла, что потеряла маму.
— Значит, и не надо было чем-то заполнять пустоту.
— Или, может быть, пустота была такой большой, что я ее не заметила. — Она смотрит на меня. — Я часто чувствую проклятое одиночество. Даже если в это время я с парнем.
— Многие чувствуют одиночество в толпе.
— У тебя было много девушек?
— Не особенно.
— А у меня много! Ну конечно, не девушек, а парней! Мужчин! И знаешь что?
— Нет.
— Это не спасает от проклятого одиночества. Даже если у тебя было сто любовников, все равно оно остается с тобой.
Я пожимаю плечами. Сто возлюбленных — это для меня такая же теория, как последний постулат Ферми: я не постигаю даже, в чем тут проблема.
Я спрашиваю:
— У тебя было сто любовников?
Она хихикает:
— У меня такое ощущение! Девяносто девять! Не знаю. В каком-то смысле у меня был только один возлюбленный. Это Робби. Все остальные были только… Ну, сам знаешь…
Она прислоняется ко мне. Левой рукой я обнимаю ее за плечи.
— Иногда я его ненавижу! — восклицает она.
— Робби?
— Нет, папу! Пойми меня правильно. Я его люблю. Но иногда я его ненавижу до глубины души! — Она вздыхает, поворачивается ко мне и смотрит прямо в лицо. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивый?
— Ну да. После двух-трех рюмок.
— Я не шучу. Тебя легко полюбить.
— Диана, я видел себя в зеркале.
— Ты милый!
— Ты тоже милая!
Она грубо смеется и тычет меня в бок указательным пальцем:
— Ты мне льстишь! Я рада, что встретила тебя!
— Почему?
— Потому что ты мне понравился. Потому что я никогда не встречала такого, как ты. Ты сам по себе. Ты посылаешь к черту весь мир. Ты уникальный.
— У меня, в общем-то, нет другого выхода.
— Ты во что-то
— Кто?
— Им кажется, что они могут… — Она останавливается. — Если бы ты только знал… Покажи им! — гневно выкрикивает она.
«Сейчас что-то будет», — думаю я.
Она наклоняется и целует меня.
Когда я поцеловал девушку в первый раз, мне было шестнадцать лет. А ей — четырнадцать. Ее звали Сюзанна. И она была слепая.
Целуя Диану, я думаю о Сьюзи. Не знаю почему. Я не думал о Сьюзи много лет. Но то, как Диана целуется (с какой-то неловкой навязчивостью, как будто она хочет и не хочет одновременно), открыло дверь в прошлое. Я вспоминаю тщедушное тело и несложившиеся формы Сьюзи, то, как мы дышим в рот друг другу.
Дыхание Дианы отдает джином. Язык ее озорничает. Не знаю, куда мне девать руки. Она немного отодвигается, берет мое лицо в свои ладони и глядит на меня. В глазах появились красные прожилочки, которые бывают у непривычных к выпивке людей. Есть и еще что-то — переживание? горе? смущение?
Ничего не говоря, она начинает расстегивать блузку. Застыв в ожидании, я слежу за каждым ее движением. Справившись с пуговицами, она берет мою руку и прикладывает пальцы к лифчику.
Бросает на меня взгляд. «
Ведет меня в спальню. Стены ярко-красного цвета. На двуспальной кровати — черное одеяло с желтой молнией. На столике у кровати — глянцевые модные журналы. Она сбрасывает одеяло, забирается на постель и, извиваясь, выбирается из юбки. Ради такого случая она приоделась. Красный прозрачный лифчик в тон трусикам. Она шевелится в кровати, ожидая, когда я приду. Я расстегиваю рубашку и мучаюсь с ремнем. У меня каждый раз проблемы с ремнем, когда надо его расстегнуть на глазах у нетерпеливой женщины. Хотя сказать, что это бывает часто, я никак не могу.
Когда я сажусь на край кровати, она наклоняется и жадно целует меня. Я чувствую себя глупым. Беспомощным. Я знаю, что мне надо делать. Но не делаю этого. Сижу неподвижно и заставляю ее страдать.
Впрочем, не очень сильно. Она открывает ящичек столика и вынимает четыре коротких шелковых шнура.
Нервно фыркает:
— Хочешь привязать меня?
Она пьяна. Безусловно, пьяна.
— Что это такое? — бормочу я.
Я правильно расслышал ее слова. Но не могу поверить.
— Привяжи меня!
Я смотрю на шнуры.
— Шокирован? — спрашивает она.
— Вовсе нет!
Как будто я в жизни ничем другим не занимался, кроме как привязывал женщин к кровати и потом любил их до безумия.
— Ты шокирован! Я же вижу!
— Вовсе нет! Я читал об этом!
— Не хочешь? Откажись, если не хочешь!
Конечно хочу. Я только не могу понять как. Она показывает мне, что надо делать. Я привязываю кисти и лодыжки к каждой из четырех стоек кровати. Она тяжело дышит. У каждого из нас свои желания.
Я никогда раньше не занимался сексом таким образом. Я человек не обидчивый. Но я всегда прямо приступал к делу.
Не очень уверенно я ложусь рядом с ней. Она уже изнемогает, когда мои пальцы прикасаются к ней.
Но тут появляется проблема. Я ведь никогда раньше так не делал. На ней все еще надеты трусики. А расставленные ноги крепко привязаны. Если я развяжу шнуры, магия исчезнет. Я мучительно думаю, как же мне разделаться с трусиками. Наконец я сдаюсь. Попросту сдвигаю их набок. И проблема решена.
Потом, когда мы, прижавшись друг к другу, лежим под периной, она спрашивает:
— Послушай, можно, я поеду с тобой? В Норвегию?
Она неправильно истолковывает мое молчание.
— Я вовсе не хочу тебе навязываться. Извини.
— Нет-нет-нет. Мне очень приятно слышать твои слова.
— У меня осталось несколько недель отпуска, — объясняет она. — Я подумала, это было бы здорово. Увидеть Норвегию. Вместе с тобой.
— Я еду домой завтра.
— Не важно. Если только ты хочешь.
— Конечно хочу.
В три часа ночи она меня будит.
— Ты хорошо его спрятал? — спрашивает она. Я не понимаю, о чем она говорит.
— Ларец! — объясняет она. — Я подумала кое о чем. О твоих словах. Надеюсь, он в надежном месте?
Я так устал, что в глазах у меня двоится. Две очаровательные сестрички Дианы.
— Хорошо, хорошо, — бормочу я.
— Ты не поверишь, насколько здорово они умеют все выяснять. Когда захотят. Против тебя задействован не кто попало.
— Почему ты это говоришь?
— Потому что хочу, чтобы ты знал: я на твоей стороне. Хотя работаю в СИС и все такое. Я думаю, что ты мне не доверяешь полностью. Но что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне.
— Конечно, я тебе доверяю.
— Надеюсь. Но ты все равно не доверяй. Может быть, у меня в сумке есть микрофон. Или что-нибудь в этом роде. Поэтому никогда не рассказывай мне, где ты спрятал ларец. Хорошо?
— Он — мой друг. Ты его не знаешь. И я доверяю тебе, — шепчу я и отворачиваюсь. Она прислоняется ко мне. Ее груди прижимаются к чувствительной коже на спине. И вот так я засыпаю.
Этого портье я еще не видел. Мужчина. Высокий блондин, похожий на арийского бога войны. Но когда открывает рот, раздается гнусавый голос со странными издевательскими интонациями. Кокетливо взглянув на меня, он сообщает, что я пользуюсь большой популярностью. Потом протягивает два сообщения. Телефакс и записку от королевы ночи Линды. Записка короткая и почти без орфографических ошибок. Звонила Джоселина де Витт.
Телефакс — письмо, написанное от руки на бланке Инспекции по охране памятников:
Бьорн! Пытался до тебя дозвониться. Какого ч… ты пропал?
Не могу поймать Грету. Sorry. Может быть, у нее есть родственники и она к ним уехала? Звякни мне, хорошо?
В номере — все как было. Почти. Перед уходом я сунул зубочистку под крышку чемодана под кроватью. Так, на всякий случай. Для того, чтобы убедить самого себя в том, что я параноик и идиот. Сейчас зубочистка лежит на ковре.
В д
Переодевшись, я решаю, прежде чем собирать вещи, позвонить Джоселине де Витт. Не потому, что я хочу с ней поговорить. А потому, что я вежливый молодой человек. И еще потому, что я — вынужден признать — любопытный.
Отвечает домоправительница. Хотя она закрыла трубку рукой, я слышу, как она рассказывает, что звонит джентльмен по поводу мистера Чарльза.
Джоселина де Витт снимает трубку другого аппарата. Я называю себя. Бьорн Белтэ. Археолог из Норвегии.
— Археолог? — восклицает она. — Понимаю. Это многое объясняет.
Голос у нее приятный и мягкий. Мне кажется, что он доносится из прошлого века.
— Что именно?
— Для Чарльза археология была самой жизнью. Хотя она стала и его… Это было давно. Двадцать лет назад.
Я почему-то сдерживаю себя.
— Не так уж и много де Виттов в Лондоне, — говорю я.
— Мой муж происходил из французского рода. Во время революции они сбежали в Англию. А в связи с чем вам был нужен Чарльз?
Я признался, что позвонил наудачу единственному человеку по фамилии де Витт, который был в телефонном справочнике Лондона.
— Конечно, мне стало ужасно интересно, — продолжает она. — Я стала гадать, что вам надо и кто вы. Вы меня извините, но Чарльз умер много лет тому назад. А чем могу помочь вам я?
Сейчас половина девятого. Через полтора часа за мной придут.
Джоселина де Витт напоминает лебедя с длинной шеей и грациозными жестами. Интонации голоса усыпляющие, в них слышится звон хрусталя, шум охоты на лис, приближение вечера в прохладной тени беседки. Во взгляде ощущается одновременно веселая и сдержанная уверенность в себе. Все в ее облике свидетельствует о том, что ей никогда не приходилось подниматься в восемь утра, чтобы подложить кокс в печь. От этого особенно странно звучат сочные словечки, которые она периодически вставляет в свою утонченную речь.
Она управляет своей цветной толстушкой-домоправительницей быстрыми движениями пальцев. По-видимому, они создали свой особый условный язык. Именно так бывает с хозяевами и слугами, если они прожили вместе так долго, что стали единым целым. Домоправительница понимает, какой жест означает «Выматывайся из комнаты и закрой за собой дверь», какой: «Принеси банановый ликер» и какой: «Почему ты не угощаешь норвежца сигарой?».
Я никогда раньше здесь не бывал. Даже улица совсем другая, чем та, куда я приходил в гости к Чарльзу де Витту. Или к его призраку.
Мы входим в комнату с тяжелыми люстрами, арочными окнами, гобеленами и толстыми коврами, мебелью в стиле барокко, громадным камином и — бог ты мой! — еще и печкой в углу.
Миссис де Витт берет меня за руку и подводит к камину, который, по причине мании величия, вздумал изображать из себя слона.
— Вот он! — восклицает она. — Мой дорогой Чарльз и все остальные. Фото семьдесят третьего года.
Она повесила сильно увеличенную фотографию в рамке под стеклом на почетное место над камином. Краски выцвели. У мужчин длинные волосы, футболки самых невероятных цветов. Кажется, что эти люди смотрят на тебя из застывшего мгновения в прошлом.
Они собрались группой у раскопа. Кто-то опирается на лопату. Кто-то обвязал голову платком, чтобы не напекло.
Справа за Гретой стоит папа.
Грету трудно узнать. Она молода и привлекательна. Игрива. Глаза блестят. Она держит руки на животе. На отвале, возвышаясь над всеми остальными, царит Чарльз де Витт, скрестивший руки на груди. У него вид надсмотрщика на плантации, которому принадлежит вся эта проклятущая бригада. Значит, это все-таки он. Пожилой джентльмен обманул не меня. Он обманул свою жену.
Не знаю, какой секрет он скрывает. И зачем он притворился умершим. Или каким образом он ухитрился прожить, спрятавшись, все эти годы. Не будучи разоблаченным. В центре Лондона.
Мне страшно рассказывать ей правду.
Она ему надоела? Он сожительствовал с другой женщиной? Или встретил какого-то очаровательного мальчишку, перед которым не устоял? Может быть, обнаружил в Оксфорде в 1973 году вместе с папой и Ллилевортом нечто такое, что заставило его покинуть прежнюю жизнь?
Миссис де Витт приглашает меня в гостиную в стиле Людовика XVI. Мы садимся. Положив ногу на ногу. Тут, словно джинн из бутылки, возникает домоправительница с хрустальным графином.
— Чуть-чуть бананового ликера? — предлагает миссис де Витт.
Я вежливо киваю в знак согласия. Миссис де Витт отлично выдрессировала домоправительницу, и та никогда не смотрит прямо в лицо. Она разливает ликер по рюмкам, не поднимая глаз. Ликер наполняет рот сладостью.
— Чертовски хорошо! — причмокивает миссис де Витт. Вряд ли это ее первая рюмка за утро. — Так что же вы хотели у меня узнать? — спрашивает она и доверительно наклоняется ко мне.
— Я уже говорил, что я — археолог…
— А зачем вам Чарльз?
— Я сделал находку, которая требует некоторых изысканий. И в этой связи появилось имя вашего… покойного мужа.
Банановый ликер напоминает по вкусу сироп. Я сижу и чмокаю.
— Каким образом? — спрашивает она.
Мне в голову приходит, что я не представляю, как ей что бы то ни было объяснить. И меньше всего хочется сообщать о том, что ее муж благоденствует и по сей день. Я пытаюсь направить разговор в другую сторону:
— Вы говорили, что семья де Виттов бежала из Франции во время революции?
— Чарльз очень гордился своими предками. Замороженные французские лягушки! Они с криком о помощи ускользнули от гильотины. Семья выскочек, скажете вы! Но они же общались с королем и аристократами, в особенности женщины. Шлюхи высшего класса! И они драпанули через Канал. Прадед Чарльза основал адвокатскую контору «Барроу, Пратт & де Витт Лимитед». Дед и отец по очереди наследовали контору. Ожидалось, что Чарльз примет дела вслед за отцом. Чарльз был… хорошо воспитанным, как вы понимаете. Он начал учиться на юриста. Но набросился на археологию. Обратил его в другую веру профессор Майкл Мак-Маллин. Для семьи Чарльза это было скандалом. Окаянной революцией! Отец с ним не разговаривал много лет.
И только тогда, когда Чарльз стал профессором, отец пришел к нему. И поздравил. Но так никогда и не простил.
— И ваш муж умер в…
— Тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, — говорит она.
Ответ заставил меня похолодеть. Перед глазами возник выступ скалы. Трос. Узел.
Она не замечает моего волнения.
— Но скажите мне, пожалуйста, молодой человек, что вас интересует? — спрашивает она.
— Что вы знаете об обстоятельствах смерти вашего мужа? — запинаясь, говорю я.
— Они искали что-то вроде клада. Психи! Он все скрывал. Обычно он рассказывал о своей работе гораздо больше, чем мне хотелось бы слышать. О-о, как он мог надоедать мне своей болтовней! Вся эта академическая словесная моча! Но на этот раз я узнала от него только то, что они искали ларец. Чертов доисторический ларец!
— Нашли? — спрашиваю я.
— Да кому это интересно? После смерти Чарльза я уехала к сестре в Йоркшир. И прожила у нее около года. Чтобы прийти в себя после шока. Вы когда-нибудь теряли дорогого человека?
— Отца.
— Тогда вы понимаете, о чем я говорю. Тяжелое время. Нужен покой. Время и тишина для воспоминаний. Надо думать. Правильно относиться к горю. Может быть, попытаться вступить в контакт с умершим через медиума. Сами знаете. Скажите мне: Чарльз оставил какие-то бумаги, которые привели вас ко мне?
— Только визитную карточку. Отчего он умер?
— От инфекции. На левой руке была рана. Строго говоря, царапина.
— От которой он скончался?
— Рана воспалилась. В любом другом месте его бы спасли.
— А он где находился?
— Далеко от людей! До того как его доставили в больницу, у него началась гангрена.
— Где?
— На руке, я же говорю! Руку ампутировали! Всю руку! Но эти безмозглые павианы — прошу прощения! — не привыкли иметь дело со сложными случаями. Он умер через два дня после ампутации.
— Но где?
— В джунглях проклятых!
Я сижу молча несколько секунд, потом переспрашиваю:
— В джунглях?
— Я так и сказала, разве нет?
— Вы имеете в виду — в Африке?
Она закатывает глаза:
— Я гарантирую, что не имею в виду Оксфордскую площадь!
— А это произошло, случайно, не в Судане?
— Зачем вы спрашиваете, если вы и так все знаете?
— Как прошли раскопки?
Она откидывает голову назад:
— Без понятия! Честно говоря, я никогда об этом не задумывалась. А если точнее, плевать я на это хотела! Перед смертью он написал мне письмо. Прощальное письмо, как потом выяснилось.
Она щелкает пальцами. Домоправительница, стоявшая до этого в углу подобно неподвижной толстенной статуе Будды, пробуждается к жизни, открывает шкатулку и подносит хозяйке коробочку. Внутри коробочки лежат пять листков, исписанных от руки и связанных черной шелковой лентой. Миссис де Витт развязывает узелок и протягивает хрупкие листки мне.
Я медлю.
— Читайте! — командует она.
Моя дорогая Джоси!
Какое невезение! По дороге от лагеря, где стоят наши палатки, к месту раскопок я был неосторожен (пожалуйста, не надо комментариев!), споткнулся о корень и упал с крутого склона из камней и глины. Не пугайся, дорогая. Падение было неопасным. Но я зашиб немного коленку, а острый камень поцарапал руку. Выступила кровь, но наш бой перевязал рану и помог мне добраться до лагеря. Тут оказалось, что мы не можем найти нашу аптечку. До чего характерно! Мак-Маллин приказал мне побыть сегодня в палатке, чтобы царапина заросла. Рана не очень глубокая, и я думаю, что необходимость зашивать ее не появится.
Но в этом происшествии есть кое-что хорошее: я сижу в палатке и скучаю, так что у меня — наконец-то! — появилась возможность написать тебе несколько строк. Да-дa-да, я прекрасно знаю, что следовало написать давно, но Мак-Маллин — не тот человек, который считает свободное время и отдых благом для человечества…
Здесь гораздо жарче, чем я предполагал. Если честно, то жара невыносима. Но хуже всего влажность, которая приклеивается к человеку, как расплавленная краска. А еще есть насекомые, да-да! (Но так как ты очень сердечно относишься к насекомым, я не буду говорить, какие они большие — огромные!!!! — здоровенные!!!!!!!!! — или же где мы их находим: в постели! В обуви! В одежде!)
Мы уже очень далеко (или глубоко, хи-хи-хи) продвинулись с нашими раскопками. Не буду утомлять тебя профессиональными разговорами, я знаю, что тебе это кажется совершенно неинтересным, но дело обстоит так: мы ищем следы, оставшиеся от персидского похода. Не знаю, сколько раз я говорил Мак-Маллину, что ларец никогда не был у персов. Что иоанниты, скорее всего, спрятали его у октагона в своем монастыре в Норвегии. Но никто меня не захотел выслушать. Один только Биргер. Мир праху его…
Упс, принесли обед! Позже продолжу, мой пупсик!
Сейчас половина второго (ночи!!!), не могу уснуть, снаружи темнота, чужие звуки и резкие запахи.
Африканская ночь имеет в себе что-то такое, чего я никогда не встречал на родине. Кажется, что она шепчет тебе, будто что-то рождается. Я говорю не о животных и насекомых, а о чем-то, что несравненно больше по размеру. Прости меня за сантименты.
По-моему, у меня жар.
Меня знобит, хотя сейчас здесь в палатке как минимум 35 градусов. А влаги — как в проклятой теплице.
Рана на руке ужасно болит. Черт, черт, черт… Попробую заснуть. Мне тебя не хватает, дружок! Чмок, чмок!
Произошло то, чего я боялся. У меня поднялась температура. Как ты думаешь, в эту чертову царапину попала инфекция?
Не переживай, Джоси! Мак-Маллин решил отправить меня в деревню, где есть больница. На это потребуется один день передвижения пешком и еще один день на джипе. Надо честно признать: я чертовски боюсь!
Целый день я лежал на носилках, как ломоть датской ветчины. Восемь человек попеременно несли меня. Все аборигены. Они болтали и смеялись друг над другом. А я ничего не понимаю в их разговорах. К счастью, Мак-Маллин послал также двух англичан, Джакоба и Кеннеди. Они составляют мне компанию. Но на этой жаре нет никаких сил для разговоров! Жара и влажность — невыносимые. Джунгли — густые, полные испарений. Многие мили отделяют меня от ближайшего моря, но у меня морская болезнь.
Я должен тебе кое-что рассказать, Джоси. Моя рана стала испускать запах. Сначала я думал, что это от пота. Но потом остальные тоже начали замечать это, а когда сняли повязку, пошла такая вонь, как будто от ядовитого облака. Не знаю, этот запах идет от бактериальной инфекции или в ране развилась гангрена. Я боюсь самого худшего. Если говорить правду, то я чувствую себя ужасно плохо. Днем меня стало тошнить. Но мы, к счастью, добрались до автомобилей. Ранее мы предполагали разбить на ночь лагерь. Но мои спутники решили, что надо немедленно отправляться в путь. Хотя ехать по этим дорогам среди черной ночи — все равно что ехать по преисподней. Я могу только уважать их самопожертвование.
Заканчиваю, сейчас поедем!
Какая ночь! Расскажу тебе, когда вернусь домой.
Когда наконец прибыли утром в больницу, там поднялся переполох. Мне кажется, что у них никогда еще не было белого пациента. Это хорошо — они будут ухаживать за мной, как за богом, который вдруг спустился к ним с небес.
Сейчас ожидаем врача. Он в деревне в нескольких милях отсюда. О боже, я взвинчен, Джоси! Вонь — ужасная. Видимо, это гангрена. Но мы, к счастью, приехали рано.
Чувствую себя совсем плохо.
О, Джоси, Джоси, Джоси!!! Должен сообщить тебе ужасную вещь! Будь храброй девочкой, обещаешь?
Мне отрезали руку, Джоси!
Слышишь? Они ампутировали мою руку! О боже! Когда я смотрю влево, я вижу обрубок с кровавым бинтом! Действительно это была гангрена, как я и боялся! О, Джоси!!
К счастью, боли не такие сильные, как можно было ожидать, но меня все время тошнит! Меня напичкали морфием!
Мне очень неприятно, что я вынужден сообщить тебе это вот таким образом!
Домой к тебе вернется инвалид! Мне надо было послушаться тебя и остаться дома!
Больше не в состоянии писать!
Тоскую по тебе! Не могу уснуть.
Очень больно.
Холодная как лед.
Дорогая самая дорогая Джоси сегодня — (неразборчиво)
и я — (неразборчиво) — перед священником
Но — (неразборчиво) — Моя Дж(оселина)
— я люблю тебя! — прости — (неразборчиво)
Сейчас (неразборчиво) —
Джоси любимая от жара я стал (неразборчиво)
так устал!!!!!
Напишу тебе поз…
Это прекрасный образец поэтического творчества. Чарльз де Витт, вероятно, злобно ухмылялся, когда изображал себя самого на смертном одре. Первая страница написана четкими буквами с правым наклоном, которые глубоко вдавлены в бумагу. Постепенно он меняет почерк, который становится все менее уверенным и плохо читаемым. Под конец буквы едва заметны.
Я откладываю листочки в сторону.
— Он умер в ночь на воскресенье, — произносит миссис де Витт.
Я не знаю, что на это ответить.
— Настоящее прощальное письмо, да? — вздыхает она.
— Наверное, очень тяжело читать такое письмо!
— В каком-то смысле. И в то же время я чувствовала, что я при этом присутствую. Я знаю, как это происходило. Что он думал и чувствовал. Если вам понятно, что я хочу сказать. Мак-Маллин сам привез письмо из Африки и передал его мне.
Она делает глоток ликера. Я встаю и подхожу к фотографии у камина. Миссис де Витт семенит за мной.
— Вам знакома эта женщина? — Я указываю на Грету.
Миссис де Витт фыркает:
— Эта шлюха? Норвежская поблядушка?
Тут она вспоминает, что и я тоже норвежец. И что теоретически женщина на фото может быть моей матерью. Возможно, выяснить это я и приехал.
— А вы ее знаете? — робко спрашивает она.
— В известных пределах — да, — вру я. — Она преподавала в университете.
— Она забеременела, — сообщает миссис де Витт.
Я стою с открытым ртом.
— Забеременела? — запинаясь, повторяю я. И спрашиваю себя: от папы? Или от де Витта? Он сам рассказал, что они были любовниками. Но я не смею задать этот вопрос.
— Все делали вид, что не замечали этого, — фыркает она.
Я показываю на Чарльза де Витта.
— А это, — спрашиваю я негромко, чтобы скрыть волнение, — это ваш покойный муж?
— Боже милосердный, нет! — смеется она. — Хотя я нисколько не возражала бы против такого мужа!
Смутившись, она показывает на невзрачного смуглого мужчину, который сидит на корточках с левой стороны фотографии. Вид у него как у обиженного испанского торговца на рыночной площади.
— Вот он, мой Чарльз! Да помилует его Бог!
— Но, — спрашиваю я, ничего не понимая, и тыкаю ногтем в мужчину, который царит над всеми на фотографии, — это кто?
— Это, — она смеется, — руководитель раскопок. Очень известный археолог и ученый. Добрый друг моего Чарльза. Разве я не упоминала его? Майкл Мак-Маллин!
Грузовик для перевозки мебели, огромный, как бензовоз, занял весь тротуар вдоль Шеффилд-террас, так что пешеходам приходится идти почти по середине проезжей части. Я прошу таксиста подождать. Полный необъяснимого ужаса перед Судным днем, я подбегаю к одному из грузчиков с тупым взглядом и мощными, как бревно, руками. Я спрашиваю его, где хозяин. Он меня не понимает и зовет другого амбала, который у них, по-видимому, бригадир. Я повторяю вопрос. Оба смотрят на меня и бесстыдно смеются над моим акцентом. Для них я всего лишь бледнолицый испуганный клоун-попрыгунчик, который дрыгает ножками перед их глазами.
— Хозяин? — повторяет наконец бригадир. — Понятия не имею.
— А кто здесь раньше жил? — повышаю голос, чтобы перекричать проезжающий мотоцикл. Они пожимают плечами. — Это важно, — настаиваю я, — я иностранный хирург. Речь идет о трансплантации сердца, очень срочно, жизнь ребенка!
Они неуверенно переглядываются. Потом бригадир входит в кабину грузовика и вызывает диспетчерскую. Когда он возвращается, вид у него растерянный.
— Ты, наверное, ошибся, приятель, эта квартира сдается внаем, — объясняет он. — Мы не знаем имени хозяина, да и не имеем права сообщать, кто наши клиенты, так ведь, господин из полиции? — Его внимание переключается на пять фунтов, которые я сую ему в карман. Он наклоняется ко мне: — И кроме того, тебе нужно говорить с теми людьми, понимаешь, которым принадлежит эта квартира. Это ведь не первая попавшаяся квартира, понимаешь?
Возможно, это просто-напросто совпадение. Совпадения бывают очень смешные. Иногда события происходят подряд, как будто между ними есть какая-то связь.
Чарльз де Витт, однокашник и коллега папы по Оксфорду в 1973 году, испустил дух в суданских джунглях августовской ночью 1978 года. Это случилось через месяц с небольшим после того, как мой отец погиб в результате несчастного случая, который полиция даже не захотела расследовать в связи с особыми обстоятельствами.
В связи с особыми обстоятельствами.
От такой формулировки у меня бегают мурашки по спине. Как будто что-то они знают. Но не всё.
Лондонское географическое общество, как всегда в субботу, закрыто. Но я продолжаю звонить до тех пор, пока из переговорного устройства мне не отвечает брюзгливый голос. Я спрашиваю Майкла Мак-Маллина.
— У нас закрыто, — отвечает охранник.
Я повышаю голос и снова требую Майкла Мак-Маллина. Вопрос важный.
— Приходите в понедельник! — огрызается охранник. Я прошу связаться с Мак-Маллином и сообщить ему, что мистер Белтэ из Норвегии ищет его по чрезвычайно важному делу.
— Что за колокольчик из ниоткуда?[49] — хрипит голос.
— Я мистер Белтэ из Норвегии! — кричу я так громко, что пешеходы испуганно смотрят на меня и ускоряют шаг. — Передайте ему, что сумасшедший альбинос хочет с ним поговорить!
Жужжание в переговорном устройстве прекращается. Я звоню еще много раз, но охранник не отвечает. Я вижу его за стеклом у экранов наблюдения. Испуганный и довольный собой, он сидит там, в безопасности, за толстенными стенами у многометрового кабеля телекамер. Я изображаю губами слова: «Немедленно позвони Мак-Маллину, сукин сын!» Может быть, он не понимает меня. Я показываю ему средний палец и бегу к такси.
Такси уехало. Шофер даже не захотел взять причитающиеся ему деньги.
— О боже! Это ты? Уже?
Даже через переговорное устройство в СИС я узнаю голос своей старой подружки — седовласой бабушки с вязанием в руках. Я изображаю перед камерой самую зубастую из всех своих улыбок и машу ей.
Забавная штука язык. Именно язык отличает нас от животных. «Уже». Такое невинное слово. Но оно что-то означает. Оно выдает, что бабушка знала о моем приходе. Потому что кто-то ей сказал, что я сюда направляюсь.
— Боже милосердный! Здесь еще никого нет. И никто не предупредил, что мне…
Разговаривая, она открывает замок, и, пока он жужжит, я вхожу, а она все еще стоит у письменного стола, держа палец на кнопке, и что-то рассказывает мне по телефону. На руке плащ. Не могу решить, пришла она только что или собирается уходить. При виде меня у нее на лице появляется тупое, перепуганное выражение. Мне ее жалко. Она не знает, что ей со мной делать.
— Вы сегодня работаете? В субботу? — спрашиваю я.
— Вовсе нет. То есть, я имею в виду, обычно нет. Но сегодня… Ух, не знаю… Так что вы хотите?
— Хочу поговорить с Мак-Маллином.
Напряженность спадает с лица. Она наклоняет голову:
— Ой, как смешно. Он уже едет. Он надеялся, что вы здесь будете. У вас ведь была договоренность? О встрече? И вы поедете в аэропорт. Он просил, чтобы, если вы… — Она спохватывается и бросает плащ на спинку стула. — Ну хорошо, он скоро приедет. Может быть, нам пока подняться в его приемную?
Она идет вслед за мной по мраморной лестнице, потом по коридору с колоннами. Акустика еще более подчеркивает, что во всем здании, кроме нас, никого нет. Мы проходим по мозаичным плиткам мимо Вселенной мистера Энтони Лукаса Уинтропа-младшего и поворачиваем еще раз за угол. И вот мы стоим перед двустворчатыми церковными вратами, которые ведут к кабинету Майкла Мак-Маллина. Маленькие, гладко отполированные латунные буковки, образующие это имя, привинчены к темной деревянной панели. Когда вся власть в твоих руках, ты можешь позволить себе быть скромным.
Приемная перед кабинетом Майкла Мак-Маллина размером с конференц-зал. Поблескивает паркетный пол. Письменный стол секретаря стоит рядом с эксклюзивными французскими креслами и диванами, где посетители могут сидеть в ожидании, пока его превосходительству не будет угодно пригласить их в святая святых. Книжные полки ломятся от библиографических редкостей. Два окна обращены на улицу, видно, что стены толстые. Огромный ксерокс и такой же компьютер деликатно запрятаны подальше от глаз. Дверь в кабинет, где царит Мак-Маллин, имеет один обыкновенный замок и два с секретом. На подоконнике металлическое покрытие. На стене мигает красная лампочка сигнализации. В любой день Майкл Мак-Маллин может испытывать счастье и чувствовать полную безопасность, словно маленькая свинья-копилка в самом безопасном денежном хранилище мира.
— Ну вот, посидите здесь и подождите! — говорит бабушка. Она переводит дыхание. Потом выходит из приемной и закрывает дверь.
Я сажусь на подоконник. Поглядывая на улицу, размышляю, что мне надо сказать Мак-Маллину.
Вскоре из-за угла выскакивает «БМВ-745» бежевого цвета. Переходившая через дорогу женщина резко отпрыгивает к тротуару. Поэтому я и обращаю внимание на машину. Я ненавижу автомобильных хулиганов.
Под окном машина резко останавливается. Взвизгивают тормоза. Из машины выходят четверо мужчин. Шофера я раньше не видел. За ним идет Мак-Маллин (он же де Витт). И мой старый добрый друг Грэм Ллилеворт.
Но только последний пассажир пугает меня по-настоящему. Мы уже встречались с ним раньше. Это Кинг-Конг.
Я задумываюсь, зачем они прихватили с собой пальцедробителя, если хотели только поговорить со мной.
Когда я приоткрываю дверь приемной, то слышу жужжание электрического замка. Пришедшие идут по первому этажу.
Голос бабушки:
— Он наверху!
Я разуваюсь и бегу по коридору с колоннами, держа в каждой руке по ботинку. Увидев четверых на лестнице, прижимаюсь к колонне. Если они сейчас обернутся, то увидят меня. Но они не оборачиваются.
Жду, когда они завернут за угол, бегу к лестнице и мчусь по ступенькам. В самом низу обуваюсь.
Бабушка поворачивается.
— Как… Это вы? — изумленно спрашивает она и ищет кого-то взглядом. — Здесь?
— Воистину это я, — отвечаю я.
Из приемной Мак-Маллина раздается вопль.
— Но… — начинает она и делает шаг в мою сторону, когда я прохожу. Как будто у нее черный пояс джиу-джитсу и она намеревается самолично уложить меня на пол.
— Задержать его! — кричит голос.
Бабушка семенит за мной до самых дверей, в испуге вереща.
Я выбегаю на улицу и растворяюсь в толпе.
Чемодан Дианы стоит в прихожей и подготовлен к отъезду. По выражению ее лица можно понять, что она сидела на нем и ждала все последние пять часов.
— Наконец-то! — выкрикивает она. — И где же тебя…
Я ее обрываю:
— Я думаю, они их убили!
Рот у Дианы остается открытым.
— Надо ехать! — напираю я.
— Кто, — заикаясь, лепечет она, — убил кого?
— Я говорю о моем отце. И де Витте.
— И кого же они убили?
— Это их убили.
— Теперь я ничего не понимаю! Почему их убили?
— Они что-то знали.
— О боже! О ларце?
— Не знаю. Но они умерли почти одновременно. В результате несчастных случаев.
— Вот как?
— Между этими событиями должна быть связь.
— Не думаю…
— Диана! Ты ничего в этом не понимаешь. Бежим! Вещи собрала? Сейчас поедем!
— К чему такая дикая спешка?
— За мной гонятся!
— Подожди немного.
— У нас нет времени!
— Кто за тобой гонится?
— Мак-Маллин! Ллилеворт! Кинг-Конг! ЦРУ! Дарт Вейдер!
— Э-э…
— Идем!
—
— Я спасся в последний момент! Они не успели меня схватить!
Она огорченно наблюдает за мной:
—
— Диана!
— Хорошо-хорошо, мы едем! Твой багаж внизу?
— Ему придется остаться в гостинице.
— Но…
— Деньги и паспорт при мне.
—
— Потом расскажу. Идем! Надо спешить, если мы хотим успеть на самолет.
— Но разве не надо сначала…
— Сначала что?
— Я должна позвонить отцу.
— Вот как?
— Понимаешь, он…
— Позвони из аэропорта! Позвони из Норвегии!
— Это займет одну минуту. Полминуты!
— Тогда звони! Быстро!
Диана берет трубку. Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. И кладет трубку.
— Не страшно, — решает она. — Позвоню из Норвегии.
В это время раздается телефонный звонок. Она растерянно берет трубку. Несколько раз произносит «да», нетерпеливо, возмущенно.
— Что ты хочешь сказать? — спрашивает она.
И слушает.
— А на каком основании? — огрызается она.
Кивает мне и поднимает к небу глаза.
— Ну что же тут объяснять? — кричит она в трубку. Потом кидает ее на рычаг. — Работа! Можно подумать, что наступит конец света, если я уйду в отпуск.
Я подношу чемодан к лифту. Диана запирает дверь, но тут же вспоминает, что ей надо в туалет. О женщины! Она отпирает дверь. Проходит целая вечность. Я удерживаю лифт, загородив чемоданом датчик закрывания дверей. Наконец мы внутри, звенит звонок, двери захлопываются. Диана нажимает на кнопку с контуром автомобиля. Лифт тихо жужжит. В животе обрывается.
В гараже она отпирает багажник «хонды». Я кладу чемодан.
Диана трогается с места. Шины взвизгивают, когда она начинает разгоняться, звук отзывается в теле. Я откидываю голову на сиденье и делаю глубокий вдох. Заныли ноги.
Нам приходится ждать, чтобы встроиться в поток автомашин, и вот Диана выезжает из гаража. Одна из проезжающих мимо машин внезапно тормозит перед входом в наш дом. Это «БМВ-745» цвета беж. Я не вижу, кто там внутри. Но ведь это не могут быть они!
Это случилось в то лето, когда умер папа.
Даже израненный делянками и линиями электропередач, старый лес устоял и по-прежнему простирается во все стороны далеко-далеко. Прошло двадцать лет. Но если я закрою глаза, я легко могу вспомнить атмосферу тех летних каникул. Скрытые от чужих глаз уголки моего личного мемориала. Долгая поездка на машине… Небо над нами переполнено светом. Нервно потрескивает радио. Впав в полудрему от долгой езды, я сидел на заднем сиденье и выглядывал из приоткрытого окна. Тучи мошек роились над высокой пожелтевшей травой на обочине… Жара была невыносимой. Холодные озера мелькали, как осколки зеркал между стволами деревьев. Помню в лесу избушку из трухлявых бревен, пораженных мхом и гниением. На ветке — пустой пластиковый пакет с рекламой кофе «Али». Брошенная автомобильная покрышка. Громадные валуны. Со стороны лесистого склона доносилось журчание ручьев, загнанных в серые бетонные трубы. Мы проезжали мимо маленьких лесных озер, окруженных кустарником. Я пытался подавить тошноту. Мама гладила меня по лбу. Папа сидел за рулем, молчаливый и далекий. Рядом с ним возлежал Трюгве Арнтцен, закинув ноги на приборную доску, жизнерадостный и громогласный. Грязные следы колес строительных машин пересекали нашу лесную дорогу. Попадались домики с заколоченными окнами и заросшие поля. Памятники прошлому. На одном таком поле на колоде сидел старик и что-то строгал. Как будто гном из забытой сказки. Или старый дед, потерявший счет времени. Он не поднял головы. А может быть, его и не было.
Тропинка извивалась среди густой травы от места стоянки вверх по склону. Под деревьями было темно. В сумраке засохшие корни деревьев напоминали окаменевших змей. Влажный мох рос на пнях. Папа молчал. Мама напевала. Трюгве шел за ней. Я замыкал шествие. Вид у нас, скорее всего, был как у потерявших дорогу проводников-шерпов.[50] Горный воздух налетал на нас свежими волнами.
— Малыш Бьорн!
Далекий и сердечный, врывается в воспоминания голос мамы. Словно ласковое прикосновение.
— Медвежонок!
Солнце проникало даже сквозь стены палатки и слепило меня. Скоро девять. Я поискал глазами Трюгве, с которым я делил палатку. Его спальный мешок пуст, обмякший, наполовину вывернутый, похожий на старую змеиную кожу. Еще не совсем проснувшись, я прячусь во влажном нутре собственного спальника.
— Маленький принц! Бьорн!
С громким треском мама открыла молнию палатки и просунула голову внутрь. Лицо ангела, обрамленное пышными волосами.
— За-а-а-автра-а-а-ак! — пропела она.
Она стала трясти меня. Я сопротивлялся. Ожесточенно. В последнее время у меня появились признаки полового созревания, что особенно чувствовалось по утрам. Но ведь не мог же я сказать об этом маме. Завтрак подавался на бумажных тарелках на пледе между палатками. Здоровые ломти хлеба, нарезанные финским ножом. Масло. Салями. Колбаса из баранины. Малиновое варенье. Яичница с ветчиной, поджаренная на примусе.
Трюгве дружески похлопал меня по плечу. Он уже несколько дней не брился.
Маме очень не нравилось, что папа увлекся скалолазанием. Папа и Трюгве продемонстрировали ей все средства страховки. Тросы и костыли, болты и карабины, крепления. Но это не помогло. Она все равно боялась, что может что-нибудь произойти.
После завтрака мы с мамой пошли на озеро купаться. Вода была черной и блестящей. Я спросил маму, нет ли в воде пиявок. Она ответила, что их, скорее всего, нет. Вода оказалась теплой. Вокруг цвели лилии, как в волшебном озере троллей. Мы поплавали и вышли на разогретый солнцем скальный островок. Мама подложила руки под голову и закрыла глаза. В лесу, судя по звуку, взлетела какая-то птица, но я ее не видел. Я лениво следил, как с мамы стекали капли. Рывками, как капли дождя на оконном стекле, они спускались по ее коже и шлепались на камень, с которого испарялись задолго до того, как добегали до поверхности озера.
А вот еще один момент.
Я поймал двух рыбок, был страшно доволен собой и всю дорогу до лагеря насвистывал, держа удочку на плече. Рыбки в пластиковом пакете плохо пахли.
Когда я вернулся, в лагере никого не было.
Я приставил удочку к дереву и повесил пакет на сломанную ветку, чтобы никакая дикая кошка или медведь гризли не похитили мою добычу.
И тут вдруг.
Я подошел ближе. Лес вокруг меня замер. Я стал духом, который носился, невидимый и неслышимый, вокруг палатки.
Ее голос стал чужим. В нем появилось что-то незнакомое. Неприятное. Не предназначенное для моих ушей.
Мягкое, нежное, липкое.
Из спального мешка доносилось негромкое радостное бормотание.
Я стоял на лугу в мертвой тишине. И слушал.
Тишина.
Задорный смех.
Тишина.
Какие-то движения.
Из глубин спального мешка раздалось рычание дикого зверя.
Пауза.
Воркование.
Тишина, полная звуков. Ветер в деревьях. Далекий шум горной речки. Птицы.
Очень долго все тихо.
Потом в палатке зашелестела открывающаяся молния. Трюгве выкарабкался наружу и осмотрелся. Увидев меня, он сладко потянулся и зевнул:
— Уже вернулся?
— Я поймал двух рыбок. Мама здесь?
— Двух? О боже! Больших?
Я снял пакет с дерева и показал их.
— Мама здесь?
— Сейчас нет. Пойдем почистим их?
Он взял меня за руку. Раньше он никогда этого не делал. Я помедлил.
— Ну, пойдем же. — Он нетерпеливо потянул меня в сторону.
Мы пошли и почистили. Очень быстро. Когда вернулись, мама уже сидела на большом камне, загорая. Улыбнулась Трюгве, с сожалением и усмешкой. Рыбки ей понравились, и она обещала испечь их на завтрак.
Когда человек думает о своем прошлом, именно мелкие эпизоды приходят на ум первыми. А то, что, казалось, будешь помнить всю жизнь до мельчайших подробностей, вылетает из памяти напрочь.
Однажды ранним утром я отправился с папой на охоту. Он разбудил меня в половине пятого. Мама и Трюгве не захотели пойти с нами. Но Трюгве весело подмигнул мне, когда я одевался. У него сна уже не было ни в одном глазу, он готов был, поднявшись, срубить хоть дюжину деревьев скаутским топориком.
Слабо светило солнце. Клочья испарений ползли по склону. А внизу, в долине, у большого озера, длинные языки тумана проникали глубоко в лес. Я дрожал. Утренний холод леденил внутренности. Усталость, словно ватные шарики, залепила глаза.
Погрузившись каждый в свои мысли, мы шли вдоль реки мимо скал, на которые отец с Трюгве обычно взбирались. От горной реки исходил холод. На плече у отца висел винчестер. Тяжелые патроны оттягивали карманы моего анорака[51] и бились друг о друга, словно камни на берегу горной речки.
Лес был дремучим и непроходимым. Упавшие стволы деревьев, расщелины, лужайки с вереском, небо, как запотевшее зеркало, над верхушками елей. В болотистой почве и ручейках под ногами хлюпала вода. Запах мха и гнилой травы. Острые концы пней, мешанина из корней, папоротник на солнечных прогалинах. Где-то высоко на склоне кричала птица. Одно и то же снова и снова. И как только она не сойдет с ума от собственного крика. Свет ярко-синий, такой, что хочется прикоснуться к нему рукой.
На полянке, которая была заросшей делянкой, папа остановился около ели, давным-давно поваленной во время бури, и осмотрелся. Кивнул. Пощелкал языком. Дал мне знак, что можно присесть. Я передал папе патроны. Он зарядил ружье. Папа надеялся подстрелить лисицу. Ему очень хотелось, чтобы у него в прихожей было чучело лисы. Чтобы он мог показать на нее и небрежно сказать: «Вот эту я подстрелил прошлым летом. Среди расщелин в скалах».
Мы лежали молча и смотрели на заброшенную делянку. Пахло листвой, травой и болотом. В тени деревьев попискивали и пощелкивали птицы. Но было еще рано, и пение звучало как-то не от всего сердца, а скорее по обязанности. Лежать тихо было не очень легко. Каждый раз, когда я хотел зевнуть, папа на меня шикал. Я пожалел, что пошел с ним. Маме тогда очень хотелось избавиться от меня.
Я первым увидел его. Он величественно появился из чащи с противоположной стороны делянки. Ветер дул в нашу сторону, поэтому он нас не почуял. Роскошный благородный олень.
Медленно и грациозно он вышел на поляну. Прихватил губами листочки с низенькой березы и стал озирать окрестности с видом хозяина. Шерсть была рыжеватой и блестела на солнце. Как бронза. Наросты на рогах имели вид настоящей короны.
Я посмотрел на папу. Он покачал головой.
Олень подошел еще ближе. Папа и я почти не дышали. Мы прижались к земле за стволом.
Внезапно олень поднял голову.
Сделал шаг назад.
Резко повернулся.
И тут прогремел выстрел.
Я повернул голову. Винчестер папы лежал между нами.
Он приложил палец к губам.
Олень опустился на колени, попытался уйти в безопасное место. Следующий выстрел был роковым. Олень упал на бок. Несколько ужасных мгновений он лежал, дрыгая ногами и дрожа.
Откуда-то из недр леса прозвучал триумфальный крик. Потом еще один.
Я собирался встать. Но папа удержал меня.
Их было двое. Браконьеров, как потом объяснил папа. Они пробрались через заросли папоротника и подлеска. Один издавал вопли индейца.
Они остановились перед мертвым оленем. Стояли неподвижно, восхищаясь им. Первый вынул фляжку со спиртным, отпил несколько глотков и протянул компаньону. На поясе у него висел длинный нож. Он вынул его из ножен. Когда напарник подсунул под шею оленя кружку — крышку от термоса, он сделал надрез на сонной артерии. Кружка наполнилась кровью. Они смешали ее с водкой.
И выпили.
Потом схватили оленя за передние ноги и перевернули на спину. Широким движением один из них распорол зверю живот. С отвратительным хлюпающим звуком стал вытаскивать кишки, метр за метром, сине-стального цвета кишки, от которых поднимался пар. Потом появились остальные внутренности. Вонь шла прямо на нас с отцом.
Браконьеры присели на корточки. Они нашли то, что искали. Горячее сердце. Человек с ножом высунул кончик языка наружу и, щурясь, стал разрезать сердце пополам.
Как будто делал очень сложную современную операцию. Здесь, в дремучем лесу. Потом отдал компаньону половину.
Они стали есть.
У меня перед глазами пошли круги. Я слышал, как они чмокали. Кровь стекала по их щекам.
Папа держал меня, пока меня рвало. Без единого звука.
Эти двое разрезали оленя и потащили тушу по полянке с гиканьем и песнями. Когда мы с трудом поднялись на ноги, то увидели голову оленя, которая лежала на возвышении и смотрела нам вслед.
Появились мухи и потребовали своей доли. Уже в лесу я услышал крики стаи ворон.
Кое-кто думает, что вегетарианцем становишься для того, чтобы выглядеть интересным в глазах других людей. Возможно, что так бывает. Но у многих из нас не было выбора. Нас к этому привела жизнь. Варварство крови.
Греты дома нет.
Я другого и не ожидал. И все же я стою минут пять, давя на звонок в надежде, что она подойдет к переговорному устройству или что вдруг сама выбежит из-за угла с изумленным криком «Привет, Малыш Бьорн!» и сумкой для покупок из магазина «Рема 100».
Трамвай из Фрогнер-парка несется мимо с таким шумом, будто везет металлолом, что, впрочем, не очень далеко от истины. Надо мной на гранитном козырьке буйствуют сладострастный сатир и нимфа. Этот сюжет напоминает мне нас с Дианой.
События вчерашнего дня похожи на фильм, который запомнился как-то не очень ясно. Словно в тумане. Я пытаюсь вспомнить безумное бегство: сначала Хитроу, потом полет на самолете, нескончаемая гонка на Болле от Гардемуена до бабушкиной дачи у фьорда. Но изображение получается нечетким.
Мы приехали на дачу под вечер. Море было спокойным. В моей комнатке в мансарде, среди книжек о братьях-сыщиках Харди, журналов и потрепанных номеров «Ридерз дайджест», в запахе нагретой солнцем пыли мы занимались любовью по-летнему жарко и энергично. Позже она нашла свои шелковые ленты и захотела, чтобы я привязал ее и повторил еще и еще раз. Пожестче. Так продолжалось некоторое время. Потом я развязал Диану и оставил шелковые ленты на стойках кровати.
Посреди ночи я проснулся оттого, что она плакала. Я спросил, что случилось. Но она сказала, что все в порядке. В теплой ночной темноте я лежал и слушал, как она дышит.
Пожилая женщина с трудом передвигается по тротуару. Внимательно посмотрев на меня, она останавливается и опускает сумку на землю.
— И что? — бросает она мне прямо в лицо. Громко и вызывающе. Как будто ей принадлежит этот дом. И тротуар. И весь центр Осло. И как будто она изобрела слуховой аппарат.
— Я ищу Грету Лид-Вэйен! — кричу я. Столь же громко. Подобным образом неразумные люди общаются со стариками и умственно отсталыми.
— Госпожу Вэйен? — спрашивает она. Как будто Грета когда-нибудь была чьей-то женой. Голос добреет. — Ее нет дома. Ее увезли.
— Кто ее увез?
Вопрос звучит слишком поспешно, чересчур возмущенно. Она с испугом смотрит на меня:
— А вы, собственно, кто?
— Друг!
— «Скорая помощь», — отвечает она.
Грета сидит на постели. Перед ней раскрытые страницы газеты «Афтенпостен».
— Малыш Бьорн!
Голос слабый. На лице обвисла кожа, словно ее слишком много. Руки дрожат, и газета шелестит, напоминает о сухих листьях под ветром ранним утром в ноябре.
— Я пытался позвонить тебе из Лондона. Много раз, — говорю я.
— Меня не было дома.
— Я не знал, что тебя положили в больницу.
— На несколько дней. Я живучая. Не хотела тебя беспокоить.
— Вот еще!
— Я знаю, знаю. Но не хотела тебе мешать.
— Как ты себя чувствуешь?
— Это не так важно. Как дела? В Лондоне?
— Жуткая неразбериха.
— Что ты выяснил?
— Что сейчас я знаю меньше, чем когда уезжал.
Она тихо смеется:
— Вот так всегда в науке.
Я сажусь на край кровати и беру ее за руку:
— Ты мне должна кое-что рассказать.
— Спрашивай, мальчик мой.
— Кто такой Майкл Мак-Маллин?
— Майкл Мак-Маллин… — тихо повторяет она.
— И Чарльз де Витт?
Веки ее медленно закрываются. Перед ее мысленным взором проплывают картины прошлого.
— Майкл… — Она делает паузу. — Это близкий добрый друг! Он был моим начальником, когда я, как приглашенный профессор, читала лекции в Оксфорде. Да. — В ее голосе появляются лукавые нотки. — Больше чем начальник. Гораздо больше. Умный, добрый человек. Если бы жизнь сложилась иначе, то, возможно, мы… — Она открывает глаза и с улыбкой прогоняет неуместную мысль. — Мы долго после этого поддерживали отношения.
— А де Витт?
— Чарльз де Витт. Друг и коллега твоего отца. Он написал книгу вместе с ним и Ллилевортом. Добрый милый англичанин, большой оригинал, был женат на бой-бабе. Он умер. В Судане. От гангрены.
— И все это ты знала? — спрашиваю я.
— Конечно. Это же мои друзья.
— Но ты мне ничего о них не рассказала.
Она с удивлением смотрит на меня:
— Как это? А ты меня спрашивал? И почему это важно?
Я слегка сжимаю ее руку:
— У меня есть еще один вопрос. — Я медлю, потому что догадываюсь, как он будет воспринят. — Его могли убить?
Грета реагирует совершенно естественно: она удивляется.
— Кто кого мог убить?
— Кто-нибудь мог убить де Витта?
— Да что такое ты говоришь? — Она испытующе смотрит на меня. — Кто мог пойти на такое ужасное преступление?
— Мак-Маллин?
— Майкл?
— Потому, что де Витт знал слишком много? Или потому, что он догадался о чем-то, о чем не следовало?
Она коротко смеется:
— Нет уж! Это слишком.
— А кто-то другой? Кто-нибудь из СИС? Ллилеворт? Не знаю. Кто-то…
Она тихо смеется:
— Ты начитался глупых книг, Малыш Бьорн.
— Что-то случилось. В семьдесят третьем году. В Оксфорде.
Она замирает. Ей явно не хочется ворошить прошлое.
— Грета, что там произошло? Что именно они обнаружили? Что-то имеющее отношение к ларцу? Что это было?
Она делает глубокий вздох:
— Если бы я хоть что-нибудь знала… Их во что-то втянули, Малыш Бьорн. Но я не уверена, что они сами это понимали.
— Кто «они»?
— Твой отец. Де Витт. И Ллилеворт.
— Двое из них умерли.
— Меня тоже могли вовлечь.
— Но?
Она отворачивается к окну. И, не глядя на меня, произносит:
— Беременность.
Тишина обжигает.
— Незапланированная, — добавляет она. — Так бывает.
— Я… — Мне никак не подобрать подходящих слов.
— Это было так давно.
— А что потом?
— Я уехала на последних месяцах беременности. Родила ребенка. В Бирмингеме. Никому ничего не известно об этом, Малыш Бьорн. Никому.
Я молчу.
— Я не могла оставить его себе, — продолжает она.
— Понимаю.
— Понимаешь? Не думаю. Но все было именно так.
— Ты когда-нибудь общалась с…
— Никогда!
— Но как же…
Она поднимает руку. Лицо обращено в другую сторону.
— Я не желаю об этом говорить!
— Это не столь важно. Я хочу сказать… Для меня… И сейчас.
— Ларец еще у тебя?
— В надежном месте.
— Надежном… — бормочет она, проверяя слово на вкус.
— Грета, что в этом ларце?
— Понятия не имею.
Мне кажется, что она сожалеет об этом.
— Но что-то ты ведь знаешь? — спрашиваю я. — Это Евангелие Q? Или что-то совсем другое?
Она садится на постели почти прямо. Кажется, будто она хочет стряхнуть с себя болезнь, слабость, немощность. От напряжения она тяжело дышит. В глазах, устремленных на меня, невероятное упорство.
— Тебе известно, что некоторые ученые думают, будто старейшие французские и британские аристократические роды происходят от дохристианских племен, которые были изгнаны с Ближнего Востока? — спрашивает она.
— Знать не знал…
— А что некоторые королевские семьи — происходят напрямую от наших библейских предков?
— Возможно, я слышал о таких гипотезах, — размышляю я. Меня сейчас больше интересует вопрос, насколько сильные лекарства дают ей врачи.
— Но откуда мне это знать… — обращается она сама к себе, как будто мое недоверие заразило ее. — Должно же быть право домысливать, не так ли? Использовать дедукцию? Рассуждать?
За закрытой дверью я слышу, как маленький ребенок радостно кричит: «Дедушка!»
— Есть некая… группа, — начинает она.
В коридоре кто-то смеется. Я представляю себе, как дедушка поднимает в воздух внука.
— Я о ней мало знаю, — объясняет Грета. Она попеременно разговаривает то со мной, то сама с собой. Как будто пытается убедить себя, а не меня. — Но она существует.
— Группа? — помогаю я ей.
— Ее члены происходят из древних французских аристократических родов. Некое объединение.
— Но чем она занимается?
— Можно назвать ее масонской ложей, если хочешь. Закрытой сектой. Тайной. Мало кто слышал о ней.
— Но в таком случае, откуда ты это знаешь? — Я начинаю смеяться. — Я хочу сказать, как ты можешь о ней рассказывать, если ее существование — большой секрет?
Она бросает на меня быстрый взгляд, сердитый, горячий. Словно я мог бы и сам догадаться, а не спрашивать. Но взгляд тут же добреет. Она объясняет:
— Может быть, я знакома с кем-то… — Она тут же обрывает себя. — К тому же даже посвященным неизвестны другие члены ордена. Каждый член ордена знает в лучшем случае двух-трех других. Каждому известен только его начальник. Структура ордена — очень сложна и хранится в секрете.
— Куда ты клонишь?
— Может быть, эти люди и охотятся за ларцом, Малыш Бьорн.
— Тайный орден?
В вопросе звучит оттенок недоверия. Или высокомерия, если быть более точным. И она на него не отвечает. Я спрашиваю:
— Ну уж они-то, во всяком случае, представляют, что внутри ларца?
Грета смотрит прямо перед собой:
— Они всегда что-то искали. Всегда. И я думаю, что искали ларец. И теперь все становится на свои места. Все части головоломки. — Ее глаза обращены в мою сторону. Но они бегают. Я не уверен, что она меня видит.
Я встаю и подхожу к окну. От яркого света начинаю моргать. Вдоль соседнего здания несколько рабочих возводят леса. Вид у лесов весьма ненадежный.
— Ты устала. Я пойду, — обращаюсь я к Грете.
— Это не имеет смысла, — бормочет она. И громче: — Я же говорила Биргеру!
Я не понимаю, о чем она.
— Я его предупреждала! Я сказала ему!
Она тяжело дышит, покрывается потом, но затем ее глаза светлеют. Кажется, что она возвращается к действительности. К своей особой действительности.
— Все на свете не такое, как нам кажется, Малыш Бьорн!
Я сжимаю ее руку:
— Мне пора уходить. Ты измучилась.
— Очень многое нам, собственно говоря, и не хочется знать. — Она смотрит на меня, как будто именно это самое главное во всем нашем разговоре.
— Я знаю, — тихо отвечаю я. — Но мне надо уходить.
— Есть много вещей, которые мы не хотим знать, — повторяет она. — Хотя нам кажется, что хотим. Много такого, о чем нам не следует знать. Много такого, о чем нам знать вредно.
— Что ты пытаешься мне сказать?
Она закрывает глаза; многократное повторение слов не делает их более понятными.
— Ты боишься, Грета? — спрашиваю я.
Она снова открывает глаза.
— Боюсь? — Она качает головой. — Ты умираешь только тогда, когда все забывают о том, что ты существовал.
По дороге из больницы я останавливаюсь у телефонной будки. Наверное, мне следовало бы купить мобильный телефон. Но мне больше нравится жить без него. Это дает абсурдное ощущение свободы. Никто не знает, где я. Никто не может меня найти. Если только я сам этого не захочу.
Сначала я звоню Диане. Только для того, чтобы услышать ее голос. Она не отвечает. Наверняка сидит на террасе.
Потом я звоню Каспару.
Он взволнован, дрожит. У него был взлом. И дома, и на работе. Он не может понять, кому могло понадобиться обыскивать его квартиру и кабинет. В один и тот же день! Он слишком не в себе, чтобы разговаривать со мной. Да, все это малоприятно.
На всякий случай я паркую Боллу на соседней улице за углом, подальше от моей многоэтажки, и крадусь к двери по тропинке между деревьями у спортивной площадки.
Десять лет назад дома строились серыми и исключительно функциональными. Были страшны как черт. Теперь архитекторы решили их украсить. Новые фасады, новые краски, новые балконы, новые окна. Но дома по-прежнему страшны как черт.
На лифте я поднимаюсь на десятый этаж и отпираю свою дверь. Меня встречает запах замкнутого пространства. Я чувствую его всегда, когда возвращаюсь домой из отпуска. Кроме того, я ощущаю аромат старой сигары.
После обыска здесь царит страшный беспорядок, все вещи разбросаны. Даже постельное белье разорвано. Книги кучами валяются на полу.
Ящики шкафов открыты.
Что-то не так. Не понимаю, что именно. Это моя интуиция. Не надо было уезжать.
Проверяю автоответчик. Четыре сообщения от мамы. Восемь из университета. Одно из СИС. На шести записях только молчание. И на трех тонкий писклявый голос с нарастающим раздражением требует, чтобы я вступил в контакт с полицией.
Как можно скорее!
Со вздохом я снимаю трубку и делаю то, что обязан сделать. Я звоню маме. Она отвечает сразу. Холодным голосом она повторяет свой телефон. Как будто ее фамилия имеет слишком личный характер, чтобы делиться ею с первым попавшимся, набравшим ее номер.
— Это я, — говорю я.
Она некоторое время молчит. Как будто не сразу может определить обладателя голоса. Как будто я и есть тот самый посторонний человек, случайно позвонивший на ее номер.
— Где ты был? — спрашивает она.
— За границей.
— Я пыталась тебя найти.
— Пришлось уехать. В Лондон.
— Э-э…
— По работе, — добавляю я.
— Ты в Норвегии?
— Только что вернулся.
— Связь плохая.
— Я тебя слышу хорошо.
— Я звонила тебе много раз. Трюгве тоже надо поговорить с тобой. Это чрезвычайно важно, Малыш Бьорн.
— Уехать пришлось без предупреждения.
— Я за тебя беспокоилась.
— Не надо беспокоиться, мама. Я только хотел извиниться.
— Извиниться?
Она делает вид, что не понимает. Но она прекрасно знает, о чем мы говорим. Мы оба знаем.
— За тот… вечер. За то, что я тогда сказал. Я был тогда не в себе.
— Ничего страшного. Давай забудем об этом.
Ее ответ меня устраивает. Потому что я совсем не уверен в искренности своих слов.
Диалог кончается привычными банальностями. Внезапно пришедшая в голову мысль заставляет меня спросить, можно ли мне забежать к ней на минутку. Я тут же раскаиваюсь, что спросил, но она так рада, что я не могу сразу сказать, что не приду. Мама говорит: «Пока!» — и кладет трубку. Я продолжаю стоять с трубкой в руке.
Звучит щелчок.
— Мама? — окликаю я.
В ответ тишина.
— Это ты? — спрашивает Рогерн.
Он и не думает спать, полностью одет. Впрочем, времени всего половина первого. В зубах сигарета. Глаза горят. Он тихо смеется и впускает меня в квартиру.
В комнате стоит сладкий тяжелый аромат. Вздохнешь пару раз — и уже на стенку лезешь. От запаха покрываешься п
На комоде кучкой лежит моя почта, которую он вынимал за меня. Среди газет, реклам и счетов я нахожу конверт от Каспара, в нем — телефакс из Института Шиммера, адресованный Инспекции по охране памятников. Они сердечно приглашают мистера
Я кладу письмо во внутренний карман и обращаюсь к Рогерну:
— У меня для тебя кое-что есть.
Он выжидающе мурлычет.
Я протягиваю ему CD. Он разрывает обертку. Прочитав все имена на оборотной стороне, сжимает кулак в знак благодарности.
— А скажи-ка, что это у тебя в сигарете? — спрашиваю я.
Вопрос вызывает у него взрыв смеха. Он кивает на что-то, что находится позади меня. Я оборачиваюсь.
Из спальни, шаркая, выходит девчушка. С первого взгляда кажется, что она ищет свою соску и розового мишку. Лет ей не больше четырнадцати-пятнадцати. Симпатичное лицо с макияжем и длинные темные волосы до талии. На ней черные облегающие трусы и рубашка Рогерна. На руках и вокруг лодыжек намотаны кожаные шнуры. На одном плече татуировка, напоминающая какую-то руну или оккультный символ.
— Николь, — представляет Рогерн.
Николь безо всякого выражения глядит на меня.
— Это Бьорн. Тот тип, о котором я тебе рассказывал.
Она опускается на диван, закидывает на стол одну ногу, подгибает под себя другую и начинает свертывать себе курево. Я не знаю, куда смотреть. Ее ногти на ногах покрыты черным лаком. Обнаруживаю еще одну татуировку. На внутренней стороне ляжки. Изображена змея, которая, извиваясь, ползет куда-то вверх.
— Конфетка, а? — Рогерн шутливо толкает меня. Я чуть не падаю. Мое лицо пламенеет.
Николь показывает Рогерну язык. Красный и острый. На кончике колечко. Она закуривает. Она выпускает дым через нос и приобретает ужасно бывалый вид. Как будто ей уже за пятьдесят и сорок лет из них она провела в публичном доме в Танжере. Ее глаза впиваются в мои. Я не в состоянии отвести взгляд. Хотя и пытаюсь. Ее взгляд — ледяной и гораздо старше, чем тело. Он проникает в меня через зрачки, потом забирается в головной мозг, начинает бродить по самым дальним закоулкам и поднимать крышки сундуков, хотя я считал, что они заперты на замок. Он скользит как по маслу в окрестностях моего гипофиза и задерживается там, отчего я вздрагиваю. Тут она отпускает меня. Улыбается. Как милая юная девица. Моя поверенная, посвященная во все мои секреты.
— У тебя снова были гости, — сообщает Рогерн.
— Гости? — машинально повторяю за ним. Я пытаюсь произвести уборку с проветриванием в своем мозгу после визита Николь и не понимаю, о чем идет речь.
— Два раза. Самое малое. Я их слышал. — Он показывает глазами наверх.
Жизнь наносит мне удар прямо в челюсть.
— Ты хочешь сказать, они проникли в мою квартиру? Снова?
— Да-с. И что чичас будешь делать? — спрашивает он.
Я не имею ни малейшего понятия, что буду делать.
— О чем это вы говорите? — спрашивает Николь.
— О всякой хрени, — отмахивается Рогерн.
— Что тут происходит? — настаивает она.
— Мужская хрень! — отметает он ее попытки.
— Бэ-э. — Николь выпячивает нижнюю губу.
В этот момент я случайно подхожу к окну и тут же замечаю красный «рейнджровер». Он на полном ходу мчится по дороге к нашему дому.
— Ах-ах! — вырывается у меня.
Рогерн следит за моим взглядом.
— Вот черт. За твоей хибарой наблюдение или что?
— Проблемы с копами? — спрашивает Николь. — Классно!
— Сумку! — тихо командую я сквозь зубы.
— Уно моменто! — отвечает Рогерн. Моя сумка с ларцом лежит в запертом комоде вместе с CD.
— Адиос! — кричит Николь нам вслед, когда мы с Рогерном выскакиваем из квартиры и мчимся вниз по ступенькам. Лестница кажется нам сейчас надежнее, чем лифт. Сумку я несу под мышкой.
На первом этаже я жду за дверью, пока Рогерн выясняет обстановку на площадке. Вернувшись, он показывает глазами вверх.
— Тачка стоит у дверей, — шепчет он. — Один сидит внутри. Лифт на десятом этаже!
Глаза его разгорелись. То, что происходит, не совсем реальная жизнь. Он сейчас участник телевизионной интерактивной игры в формате 3D.
Высоко над нами открывается дверь с площадки на лестницу. С десятого этажа выглядывают сначала одно, потом два лица. Я толкаю Рогерна в сторону:
— Выходи и спокойно прогуливайся!
Потом я звоню в дверь к фру Улсен на первом этаже. Это вдова нашего старого консьержа.
Лифт шумит, на лестнице слышны быстрые шаги.
Фру Улсен приоткрывает дверь. Стучат вставные зубы, звенят драгоценности, грохочут замки. Моргают подозрительные глаза. Вся ее жизнь крутится вокруг страха быть ограбленной в собственной квартире.
— Белтэ меня зовут! — кричу я в ее слуховой аппарат.
— Кого убьют?
— Вы меня знаете?
Она кивает весьма скептически. Раньше мы здоровались, когда шли в магазин или из магазина. Перекидывались парой слов у почтовых ящиков. Но, судя по всему, она не исключает, что за моей внешностью скрывается злой демон с красными глазами и клыками.
— Мне нужно взглянуть на ваш балкончик, — говорю я.
— Какой кончик?
— Бал-кон-чик! Есть опасность, что он может обвалиться!
— Никогда ничего подобного не слышала! — возражает она. Смотрит на мою сумку. Как будто в ней спрятаны переносные орудия пыток.
— Меня послало сюда начальство! — ору я.
Для старого приверженца социал-демократии, к которым относится фру Улсен, слово «начальник» — волшебное. Она впускает меня и ведет по квартире. Порядок идеальный, все прибрано. Как будто в любой момент с проверкой могут прийти представители Общества культуры быта. По дороге она рассказывает мне о кошмарных мастеровых, говорит, что жилищный кооператив выбросит массу денег на ремонт балконов, что она будет голосовать против и что ее Оскар, мир его праху, ни за что не потратил бы деньги на эдакую ерунду.
Я открываю дверь балкона и выхожу. Чтобы она поверила, делаю вид, будто проверяю щель между полом и стеной.
— Хорошие новости! У вас все в порядке, фру Улсен, — сообщаю я, — ваш балкон вряд ли упадет первым.
— Вряд ли? Первым? — повторяет она в ужасе.
— К тому же вы живете на первом этаже. Ха-ха! Если что-то случится, я имею в виду. Во всем надо видеть хорошую сторону!
Она хочет спросить меня о чем-то. Я кричу:
— Мне нужно проверить еще много балконов, пожалуй, я пойду короткой дорогой! — Я залезаю на перила балкона и спрыгиваю на траву. Приземление не слишком удачное. Фру Улсен смотрит мне вслед, пока я бегу к деревьям.
Там я оборачиваюсь. На десятом этаже среди отблесков света в моем окне я вижу силуэт мужчины.
В окне этажом ниже стоит Николь.
Я машу ей.
Она машет в ответ. На своем балконе фру Улсен поднимает руку и начинает медленно размахивать из стороны в сторону.
Я растворяюсь среди деревьев.
Для того чтобы запутать вражеские ракеты, запрограммированные на мое тепло, я долго мечусь по тропинкам вокруг моего дома. Весело киваю молодым мамам с колясками. Так же весело переговариваюсь с малышами, которые с изумлением рассматривают бледнолицего сумасшедшего.
Наконец я осмеливаюсь подойти к Болле. Они еще не обнаружили ее, малышку.
Сумку с ларцом я кладу на заднее сиденье. Сверху кидаю куртку.
Сад у дворца в Нижнем Хольменколлене буйствует красками. На кустах цветы. Все ужасно благополучно. Даже лужайка перед домом источает самодовольство.
Несколько минут я стою на лестнице и пытаюсь все обследовать. Потом решаюсь позвонить. Когда мама открывает дверь, я вижу, что она уже порядком поддала. Макияж лежит на тонких морщинах, как шпаклевка. Глаза потяжелели от вина и транквилизаторов. Губы растрескались. Мне кажется, что сейчас у нее вид хозяйки борделя, которую только что обратила в свою веру какая-то подозрительная религиозная секта.
— Дорогой, это ты? Уже? — произносит мама.
Это не вопрос. Она чувствует приближение чего-то неотвратимого.
— Да, я. А где профессор?
— Трюгве? Ему пришлось уехать. Совершенно неожиданно.
— Куда?
— Разве это важно? Что случилось? Чем ты сейчас занимаешься? Как ты себя чувствуешь?
Вопросы так и лезут из нее. Каждый раз, когда я веду себя хоть немного иначе, мама думает, что у меня рецидив. Что санитары из клиники бегают по городу с сетью и смирительной рубашкой и ловят меня. У меня часто такое впечатление, будто она стыдится моих нервов и предпочла бы что-нибудь более реальное. Вроде рака. Инфаркта. Болезни Крейцфельта. СПИДа. Я пытался объяснить ей, что мозг, строго говоря, ничем не отличается от сердца или почек. Переплетение нервных клеток, волокон, жиров, жидкостей. Наши мысли в конечном счете могут быть сведены к химическим и электронным сигналам. Психические болезни — это разбалансировка. Но мама принадлежит к тому типу людей, которые вздрагивают, если им советуют беречь нервы. И сразу уходят. Как будто им сообщают, что сейчас отрубят голову. И тут же съедят.
Мы идем по комнате, обходим стороной персидский ковер. Входим на кухню. Пес Бройер поднимает голову и рыгает. Хвост делает два-три удара об пол. Больше этот пес ни на что не способен. Его голова опять опускается на лапы.
Я ставлю сумку с ларцом на пол. Мама вряд ли догадывается, что внутри. Тишина.
— Так ты… хотел… поговорить со мной?
Мама совершенно не умеет притворяться. Она, конечно, надеялась, что все будет благопристойно, вроде «Ой, как хорошо, что ты забежал», но интонация выдает ее волнение.
Я обдумывал похожий разговор с тех пор, как стал подростком. Так что теперь вполне готов к нему. Я отрабатывал реплики, правил их, улучшал и полировал. Пытался предвидеть мамины ответы. Но все, что я заготовил, исчезло в пучине забвения.
Я смотрю на маму. Она смотрит на меня.
Потом я просто говорю:
— Я вас застал!
Не знаю, чего она ждала от меня. Но вряд ли этого.
— Ты нас застал? — переспрашивает она, ничего не понимая.
— Когда мы ездили с палатками.
— С палатками?
Я слышу, где-то голоса и смех, которые сбивают с толку. Оказывается, в соседней комнате включено радио. Я уточняю:
— Тем летом. Тебя и профессора.
Каждое слово подобно глубинной бомбе. Проходит несколько секунд, прежде чем раздается взрыв. Она вздрагивает. Четыре раза. Каждое слово поражает свою цель в недрах ее души.
Сначала она молчит. Глаза становятся стеклянными. Мой взгляд проникает ей прямо в мозг. Она нажала клавишу
— Ты видел нас? — повторяет она еще раз, как будто ждет, что я признаюсь в дурацкой шутке. А сейчас просто валяю дурака.
Но я продолжаю смотреть на нее.
— О господи, Малыш Бьорн! О господи, дружок.
Я чувствую, как у меня начинают бегать желваки. Она глубоко вздыхает.
— Это ерунда! — восклицает она. Тон голоса холодный, отталкивающий. Можно подумать, что она сейчас оправдывается перед отцом. — Там и тогда это ничего не значило!
— Но ты ведь вышла за него замуж. Так что не совсем ерунда.
Ее взгляд становится обиженным, раздраженным.
— Это потом. Потом у нас появилось… Но в то лето… — Она ищет слово, но не находит его.
— …ты ему изменяла, — заканчиваю я.
— Мы с папой договорились. И никогда не изменяли друг другу. И папа тоже… — Она остановилась. — Если бы папа остался жив… — Слова застревают у нее в горле.
— Он был папиным другом, — продолжаю я прокурорским тоном.
Она берет мою руку, с волнением переплетает свои пальцы с моими. Я чересчур быстро отдергиваю руку.
— Вы продолжали заниматься сексом даже во время похода. Прямо на наших глазах!
— Но Малыш Бьорн! Дружочек! Мне никогда не приходило в голову, что… Я не подозревала, что… Я думала, что вы оба не…
— Ты ошиблась!
Она пожимает мою руку. Сильно.
— О боже! Малыш Бьорн… Не знаю, что и сказать. Я не знала, что ты видел. Или догадывался. Ты ведь был такой маленький.
— Я был достаточно взрослым…
— Мне так неловко. Мы с папой были откровенны. Мы говорили об этом. Время было другое, Малыш Бьорн. Другая атмосфера. Попробуй понять.
— Сомневаюсь, что папа понял бы.
Мама опускает глаза.
— Да, — соглашается она. — Если честно, я тоже не думаю, что он понял бы. Ты никогда не знал своего отца так, как знала его я. Он не всегда был… — Она с горечью отводит от меня взгляд. — Казалось, что он все держит под контролем, но в глубине души он был совсем не…
Мы смотрим друг на друга.
— Но я уверена, что он не бросился со скалы сам, — подытоживает она. — Если ты это хочешь сказать.
Это, по-видимому, мучило ее двадцать лет. Меня удивляет, что проблема прозвучала в ее устах довольно небрежно.
— Упасть можно по-разному, — замечаю я.
Она пропускает намек мимо ушей.
— Трюгве воспринимал все это очень серьезно. Я имею в виду нашу связь. Гораздо серьезнее, чем я. Для меня это было… Не знаю. Попыткой к бегству? Флиртом? Развлечением? Отдыхом? Паузой в буднях?
Она вопросительно смотрит на меня, но уж у кого-кого, а у меня нет ответа.
Она продолжает размышлять:
— Это была любовная связь. Интрижка. Но тут произошел несчастный случай.
Какое-то время мы молчим.
— И ты об этом думал все годы? — спрашивает мама. Она обращается скорее к себе, чем ко мне.
Я молчу, давая ей возможность обдумать важность этого вопроса.
— Почему ты ничего не рассказал мне?! — восклицает она. Голос становится напряженным.
Я пожимаю плечами, отвожу глаза в сторону.
— Господи, Малыш Бьорн, и что только ты обо мне думаешь?
На этот вопрос мне не хочется отвечать.
— Когда твой папа умер, — начинает она, но не может продолжать. — Мне было очень тяжело. Каждый божий день я пыталась забыть об этом.
— И обо мне тоже?
Она наклоняет голову:
— О тебе?
Я делаю глубокий вздох, чтобы овладеть голосом.
Она помогает мне:
— Ты когда-нибудь спрашивал себя, справедливо ты относишься ко мне?
Я проглатываю слюну.
— Не только ты потерял папу, — продолжает она. — Я ведь тоже потеряла мужа. Которого любила. Несмотря на… эту историю… с Трюгве. Но мне кажется, об этом ты сразу забыл, Малыш Бьорн. Я понимаю почему. Боже, до чего же ты был несправедлив!
— Я…
Она кивает. Глаза полны слез.
— Дети никогда не должны узнавать о таких вещах. Это тебе надо понять! — восклицает она.
Я чувствую себя засранцем. Может быть, вполне справедливо.
— Это ведь было шоком для нас обоих, — бормочу я. Не очень хорошее извинение. Но было задумано как таковое.
— Трюгве никогда не рассказывает о том, что случилось в тот день, — говорит она. — Никогда. Он упрекает себя. Но не признается почему. В то утро он поменял страховочные канаты перед выходом. Потому что Биргер позаимствовал его канаты. По сути, упасть должен был Трюгве. Но я не хочу заставлять его говорить об этом. Каждый человек хочет забыть. Оставить все в прошлом.
Мама гораздо лучше меня умеет оставлять все в прошлом. Может быть, потому, что я соображаю лучше.
Голубоглазая девушка в приемной растерянно смотрит на меня и восклицает:
— Привет, Турстейн, у тебя новая куртка?
Я никогда не видел этой девушки. И зовут меня совсем не Турстейном. Я не менял куртки. Но, подмигнув и помахав ей, я проскакиваю мимо нее и открываю дверь в джунгли с кондиционированным воздухом, где великолепно чувствуют себя пальмы «юкка» и еще более великолепно — пластиковые папоротники. Здесь, в продолговатом конторском помещении, которое именуется центральной редакцией, сидят три журналиста с видом людей, которым поручили сформулировать Десять заповедей. На стенке висит рекламный плакат с изображением компьютера, показывающего мускулы на своих руках, растущих из дисплея. «„PC!“ — газета мускулов компьютерной Норвегии!» — гласит он.
Я открываю дверь с матовыми стеклами. За столом сидит точная копия меня самого.
У Турстейна Авнера бледная кожа, белые волосы, пламенеющие красные глаза. Когда люди видят нас рядом, то думают, что мы с ним близнецы. Будучи тинейджерами, мы сочиняли истории о том, как мы будем когда-нибудь обмениваться нашими женщинами. Они все равно не заметили бы разницы. Но этого так никогда и не произошло. У нас просто не было женщин для обмена.
Он моргает глазами в мою сторону через стекла очков, которые еще толще, чем у меня. И когда узнает меня в том тумане, который мешает ему видеть мир, встает и машет рукой.
— Старый орел! — кричит он и громко смеется. — Черт бы тебя побрал, неужели это ты? А я уж подумал, что у меня галлюцинации.
Мы протягиваем друг другу руки.
— Старый добрый друг Бьорн! — ухмыляется он. И крепко жмет мне руку.
Я смущаюсь.
— Давненько не виделись!
Он наконец-то выпускает мою руку. Улыбка демонстрирует полный рот зубов.
— Девушка в приемной подумала, что я — это ты, — сообщаю я.
—
Мы с Турстейном познакомились на семинаре альбиносов пятнадцать лет назад. С тех пор поддерживали контакт. Периодически. Он несколько раз заходил ко мне домой. Я тоже забегал к нему пару раз на протяжении последних лет. Он начал работать в «PC!» мальчиком на побегушках с зарплатой, поступавшей из органов социального обеспечения. Потом стал журналистом и получил собственную колонку «Г@зета @внера». Он показал мне несколько своих статей. Я не понял в них ни бельмеса. Теперь он специальный технический редактор. Тут я совсем ничего не понимаю.
— Ясно-ясно. Сдох твой винчестер? — спрашивает он.
Я чувствую себя жадным родственником, который навещает свою умирающую тетку. Каждый раз, когда я прихожу к Турстейну, у меня что-то не в порядке с компьютером.
— Мне требуется небольшая помощь, — начинаю я.
— Судя по твоему тону, помощь нужна другого размера, — хохочет он.
— Ты можешь найти мне кое-что в Интернете?
— Конечно! Что именно?
Я протягиваю ему листок со списком:
Иоанниты
СИС
Институт Шиммера
Майкл Мак-Маллин
Монастырь Вэрне
Вэрне
Рене-ле-Шато
Беренжер Сорьер
Свитки Мертвого моря
Монастырь Святого Креста
Туринская плащаница
Евангелие Q
Наг-Хаммади
— Bay! — восклицает он. — И ты уверен, что больше тебе ничего не надо?
— Это много? Некоторые слова, конечно, можно перевести на английский. Например,
— Bay!
— Мне не обязательно это нужно прямо сейчас, — оправдываюсь я.
— Дай мне, во всяком случае, один час! — просит он.
Я не могу понять, говорит он всерьез или издевается.
— Я вполне могу получить ответы завтра.
— Какой поисковик, по-твоему, лучше применить?
Я делаю вид, что обдумываю вопрос. Но если честно, то я не понимаю, что он имеет в виду.
— Yahoo? AltaVista? Kvasir? Excite? HotBot? Meta Crawler? — спрашивает он.
— Чё?
— Понимаю, понимаю. — Он хихикает. — Первые пять упоминаний каждого слова? Сделать как URL?
— А распечатки можно сделать?
— На бумаге?
— Хотелось бы.
Он закатывает глаза:
— Бьорн, Бьорн, Бьорн… Разве ты не заметил, что мы живем в мире без бумаги? Если, конечно, хотим. А мы хотим. Подумай о деревьях!
— Я знаю. Но этому я сопротивляюсь, как могу.
— Ну, давай я тебе скопирую нужные места на дискету.
— Турстейн, я бы предпочел распечатки. К тому же у меня украли винчестер.
— Бумага! — презрительно фыркает он. Как будто бумагу он считает таким же древним носителем информации, как глиняные таблички и папирус. Хотя в этом, может быть, он и прав. — Украли винчестер? — вдруг изумленно спрашивает он, но не дожидается ответа.
Прежде чем уйти, я прошу у секретарши разрешения и звоню Диане на бабушкину дачу. Лена растерянно смотрит на меня, пока я стою и слушаю гудки в трубке. Под слоями загара из солярия, кремов и красок начинает проступать слабый румянец, когда до нее доходит, что я вовсе не Турстейн.
Диана не отвечает.
По дороге к усадьбе у фьорда я прячу ларец в таком месте, где его будут искать в самую последнюю очередь. Я очень доволен своей находчивостью. И начинаю наслаждаться чувством победы. Вечерний бриз заполняет Боллу нежным соленым ароматом последних дней лета. Я еду по колее, ведущей к бабушкиному дому. В садах полно спелой сливы и вишни. Сквозь деревья виднеется спокойная серебристая гладь фьорда. С мола доносится громкий крик подростков. Неподалеку от таблички спасательной станции встала на якорь небольшая яхта. По поверхности «пенных барашков» скользит тень пролетающего гидросамолета. Я останавливаю Боллу рядом со скрюченной сосной в самом конце дороги и весело зову Диану. Дверь домика открыта. Видно, как колышется скатерть на столе террасы.
Когда я уходил сегодня рано утром, Диана спала, открыв рот. Волосы свешивались на лицо. Я пожалел ее и не стал будить. Было прохладно, стекла на окнах запотели. Я прикрыл ее обнаженное тело, поцеловал в щеку и отодвинул волосы с лица. Перед выездом написал, что поеду в Осло. А записку подсунул под стакан с водой на ночном столике — «Моему ангелу. Твой принц». Как мы милы друг другу!
Я подаю сигнал — гудок Боллы звучит, как труба в праздник 17 мая, потом захлопываю дверь и жду, что она сейчас выбежит. «
Я начинаю насвистывать и медленно, чтобы дать ей возможность закончить все дела, иду по каменной лестнице на террасу, вхожу в прихожую. Зову Диану и ищу ее на кухне. Она сходила в сельский магазин и кое-что купила на ужин. Яйца, лук, помидоры, картошку, пиво. Видимо, поэтому она и не отвечала, когда я звонил. На кухонной скамейке лежат чек, бумажные десятки и монеты по одной кроне. Я ненадолго задумываюсь, где она достала норвежские деньги. Тарелка с моим ужином прикрыта целлофаном. Ветчина, яичница, нарезанные овощи. На записке, лежащей на тарелке, большими буквами написано мое имя.
Я ищу ее повсюду. В ванной комнате, где ее зубная щетка в розовом пластмассовом стаканчике над раковиной заставляет мое сердце сильно биться. В гостиной. В бабушкиной спальне. В комнате для гостей. В мансарде, где стоит ее чемодан. В кладовке. В саду позади домика. Она, вероятно, пошла погулять. Я беру съестное и пиво и усаживаюсь на террасе. Внизу, на камне «бараний бок», стоит рыболов с удочкой. Он, по-видимому, из отдыхающих в кемпинге, потому что все жители деревушки знают, что так близко от берега рыба не ловится. На середине фьорда по воде скользит парусная лодка. На яхте, стоящей около мола, блеснул бинокль.
Ну где же она?
Съев все и выпив пиво, я опять возвращаюсь в дом. У меня появляется чувство страха. Она ни за что не ушла бы далеко, если ожидала, что я в любой момент могу появиться. Я сажусь на велюровый стул, который так любила бабушка. Скрипят пружины. Этот звук возвращает меня в детство, когда жалобное пение этих пружин загоняло бабушкиного кровожадного ротвейлера Грима под диван, где он дрожал и скулил. Уже тогда меня удивляло, что есть такие звуки, которые слышат не все люди. Если это верно, то неудивительно, почему некоторые люди способны увидеть привидение.
Я выхожу в сад за домом и опускаюсь на скамейку-качалку. Поют птицы. По воде стремительно несется глиссер.[54] Трос на металлическом флагштоке соседа бьется под ветром и издает веселый звук. Я смотрю на часы.
И только сейчас до меня доходит.
Она попала к ним.
Они знали об усадьбе. Они вели за нами наблюдение. Мое ощущение победы — иллюзия. Самообман.
Вхожу в дом и ищу что-нибудь, что она мне оставила. Записку, тайный знак. Еще раз обхожу все помещения. Голова кружится. Как будто я перепил. В отчаянии бегу к самой кромке воды. Словно боюсь найти ее плавающей у берега. С лицом, опущенным в воду.
Когда я возвращаюсь к дому, слышу звонок телефона. Я прыгаю по каменной лестнице, вбегаю в дом, но чуть-чуть опаздываю.
Достаю в холодильнике пиво. Делаю глоток. Дыхание неровное.
Пытаюсь понять. Почему ее схватили? Если именно это произошло? И почему ее? Где она? Чего от нее хотят? Использовать ее, чтобы оказать давление на меня? Я допиваю пиво большими глотками, рыгаю и ставлю пустую бутылку на подоконник среди дохлых мух.
Телефон звонит снова. Я поднимаю трубку и кричу:
— Диана?
— Все в порядке. Она у нас.
Голос низкий, незнакомый. С хорошей артикуляцией. В нем есть что-то приятное, успокаивающее.
Я не успеваю ответить. Обстановка в комнате выглядит как-то очень странно. Как будто я здесь впервые.
— Мы хотели бы с тобой побеседовать, — заявляет человек.
— Что вы с ней сделали?
— Ничего. Можешь не беспокоиться. Ты уже поел?
— Где она?
— Не думай об этом. Ей хорошо. Вкусно было?
— К черту вкус! Почему вы ее захватили?
— Успокойся. Нам надо поговорить.
— Я уже наслушался ваших разговоров. Я позвоню в полицию.
— Пожалуйста. Но это вряд ли что-нибудь изменит.
— Диана не имеет к этому никакого отношения! — ору я.
— Когда мы получим ларец?
Бросаю трубку и выбегаю на террасу. Мне душно. Голова кружится. Положив руки на перила, ловлю воздух губами.
Далеко во фьорде лодки собрались кучкой около рыбной отмели. Чайки из Ревлингена летают над лодками, испуская крики. Невидимый отсюда теплоход, направляющийся в Данию, ритмично постукивает лопастями по поверхности воды. Я закрываю глаза и массирую нос кончиками пальцев. Начинаю раскачиваться, падаю назад и оказываюсь в плетеном кресле. Меня знобит. Волны холода исходят из моей диафрагмы и достигают кончиков пальцев рук и ног. Хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.
Что со мной?
Правое полушарие мозга раздувается, его покалывает. Череп слишком мал, чтобы вместить распухший мозг.
Во рту пересохло, язык приклеился к нёбу. Я издаю ужасные звуки, хватаюсь за голову и пытаюсь позвать на помощь. Вместо этого только всхлипывание срывается с губ. Пробую встать, но ноги и руки оторвались от тела и лежат кучей на полу террасы.
По дороге к дому едет машина. Шины шелестят о гравий. Тарахтит мотор. Машина останавливается около моей Боллы. Я еще могу поднять голову. Это красный «рейнджровер».
Прижимаю руку ко рту и издаю хриплый стон.
Двери машины открываются.
Их двое. Старые знакомцы, вломившиеся в мою квартиру. Кинг-Конг. И аристократического вида мужчина в шикарном костюме.
Они поднимаются по лестнице, как будто в их распоряжении целая вечность.
— Добрый вечер, господин Белтэ, — здоровается аристократ. Британец до кончиков пальцев.
Я пытаюсь ответить, но язык не слушается, и раздается только нечленораздельное бормотание.
— Я глубоко сожалею, — вздыхает англичанин. — Мы надеялись, что вы пойдете нам навстречу. Но пришлось прибегнуть к крайним мерам.
Меня хватают под руки и тащат с террасы. Ноги стукаются о ступеньки. Меня втаскивают в машину и швыряют на заднее сиденье.
Больше я ничего не помню.
Когда я был маленьким, я всегда прекрасно знал, какой сегодня день, еще до того, как просыпался по-настоящему. Тихое спокойствие в воскресенье, тоскливое пробуждение в среду, нервное напряжение в пятницу. С годами я утратил эту способность. Как и многое другое. Теперь иногда даже в середине дня случается, что я спрашиваю, какой сегодня день. И какой год.
Закрытое на крючок окно состоит из шести квадратиков стекол, сияющих под лучами солнца.
Я натягиваю ватное одеяло на голову и в течение нескольких минут прихожу в себя. Это совсем не просто. Но вскоре я выглядываю наружу.
Комната — чужая, голая. Я тоже.
На спинку венского стула кто-то очень аккуратно повесил мою одежду. Мне становится противно: кто-то меня раздевал! Какой-то чужой человек снимал с меня одежду и укладывал меня голого в постель!
В комнате дверь и шкаф. Офорт, изображающий Иисуса с ягнятами. Литография каменного замка. И фотография Букингемского дворца.
Голова раскалывается.
На ночном столике около моих очков стакан воды. Спускаю ноги на пол. От этого движения головной мозг сразу же увеличивается вдвое. Я надеваю очки. Одним долгим глотком выпиваю всю воду, но жажда не проходит.
Мои наручные часы лежат на столике, как покойник с раскинутыми в стороны руками-ремешками. Но они тикают и идут. Сейчас половина одиннадцатого.
Встаю, ковыляю к окну. Голова кружится. Приходится держаться за подоконник. Он белый и пахнет свежей краской.
Сад не очень большой. Несколько автомашин стоят на асфальтовой полосе вдоль дома. Каштаны закрывают вид на улицу, где слышен грохот трамваев. Значит, я в Осло. На втором этаже дома с садом.
Я одеваюсь. Очень трудно застегнуть пуговицы на рубашке. Пальцы чертовски дрожат.
Они ничего не украли. В заднем кармане по-прежнему лежит записная книжка. И деньги.
Дверь заперта. Я трясу ее. С той стороны я слышу голоса и шаги. Как в тюрьме, звенят ключи на связке. Затем ключ поворачивается.
— Привет, мой друг!
Это Майкл Мак-Маллин. Или Чарльз де Витт. Или кто-то третий, кем он захочет быть сегодня. Секунды тянутся долго. Наконец я говорю:
— Для человека, который умер двадцать лет назад, вы выглядите удивительно свеженьким!
Обычно у меня бывают затруднения с наглыми репликами. Эту я сочинял в самолете из Лондона. Я все время был уверен, что когда-нибудь мы снова встретимся.
— Я все объясню.
— Где Диана?
— В надежных руках.
— Что вы с ней сделали?
— Попозже, дружок, попозже. Мне действительно очень жаль!
Мне начинает казаться, что он действительно так и думает.
— Не будете ли вы так любезны пройти со мной? — спрашивает он.
«Так любезны»?
В коридоре бархатные обои и маленькие бра между старинными портретами королей и королев, аристократов, рыцарей, крестоносцев и пап римских. Каждый из них провожает меня пристальным взглядом.
Мягкая дорожка приводит нас по длинному коридору к широкой лестнице. Затем тяжелая дверь. Не знаю, как назвать это помещение: залом заседаний, курительной или гостиной. Предо мной роскошный, с явным избытком мебели, салон, бук и палисандр на стенах, тяжелые шторы и люстры. Запах политуры[55] и сигар.
Первое, что успевает ухватить мой взгляд, — огромное живописное полотно, изображающее двух друидов у Стоунхенджа. Второе — длинный, хорошо отполированный стол, на котором лежат зеленые фетровые подкладки для письма напротив каждого из двенадцати стульев с высокими спинками. Третье — два человека в углу на креслах. Я их обнаруживаю только тогда, когда замечаю поднимающийся дым от сигар. Оба обернулись и внимательно смотрят на нас.
Это Грэм Ллилеворт и директор Инспекции по охране памятников Сигурд Лоланн.
Оба встают. Лоланн никак не может решить, куда ему смотреть. Первым мне протягивает руку Ллилеворт. Потом то же самое делает Лоланн.
— Спасибо за последнюю встречу, — неуклюже бормочет Лоланн. Как будто помнит, когда она у нас была.
Никто из нас ничего не говорит.
На столе стоят фарфоровый кофейник и четыре чашки.
— Сахар? Сливки? — спрашивает Ллилеворт. Между указательным и средним пальцами тлеет сигара.
Я не люблю кофе.
К Лоланну я обращаюсь по-норвежски:
— Я не очень силен в Уголовном кодексе. Но могу предположить, что за похищение иностранки, отравление и похищение норвежца могут дать от пяти до семи лет тюремного заключения. Если только вы не задумали утопить меня в океане, предварительно всунув в бочку с бетоном. Тогда уже можно говорить о сроке в двадцать один год тюрьмы.
Лоланн нервно кашляет и бросает взгляд на Мак-Маллина.
Мак-Маллин по-отечески хихикает, как будто понял мои слова:
— Очень жаль. Вы, возможно, предпочитаете чай?
— Где Диана?
— Не волнуйтесь. Ей хорошо.
— Что вы с ней сделали?
— Ничего особенного. Пожалуйста, не беспокойтесь. У всего есть объяснение.
— Вы ее похитили!
— Вовсе нет.
— Кто вы? На самом деле?
—
— Забавно. В последний раз, когда мы с вами беседовали, вы назвали себя Чарльзом де Виттом.
Грэм Ллилеворт с удивлением глядит на него:
— Ты так себя назвал? Это правда? — и не удерживается от короткого смешка.
Мак-Маллин делает искусственную паузу.
— М-м, неужели так и назвал? — Он смотрит на меня игриво, морщит лоб. — И правда. Когда наши друзья в Лондонском Географическом обществе сообщили, что Бьорн Белтэ из Норвегии спрашивал о Чарльзе, мы придумали этот маленький глупенький план. Вы правы. Я сделал так, что вы поверили, будто я и есть добрый старый Чарли. Но справедливости ради следует добавить, что сам я вам так и не представился.
Я спрашиваю:
— Почему же теперь я должен поверить, что вы — Майкл Мак-Маллин?
Он протягивает мне руку. Я машинально хватаю ее.
— Я Майкл Мак-Маллин. — Он делает ударение на каждом слове.
От него исходит аура спокойствия и дружелюбия, которая смущает меня. Ллилеворт, Лоланн и я — мы напоминаем пугливых шавок, которые рычат и крутятся вокруг одной вожделенной кости. Майкл Мак-Маллин — другой. Он как бы парит над нами, не опускаясь до мелочных ссор. Вся его натура — добрый взгляд, низкий голос, спокойствие — источает-мирное и дружелюбное достоинство.
Лоланн предлагает мне стул. Я сажусь на самый край. Мы смотрим друг на друга.
— Вы — крепкий орешек, Белтэ, — признается Мак-Маллин.
Двое других начинают нервно смеяться. Лоланн подмигивает мне. Они пытаются мне внушить, что все мы перешли некую черту и оказались на одной стороне, а теперь сидим и веселимся по поводу того, что уже позади. Но они плохо меня знают. Я действительно крепкий орешек.
— Я очень рад, что вы теперь с нами, — произносит директор инспекции Сигурд Лоланн. И лицо у него елейное. — Нам бы побольше таких, как вы.
Мак-Маллин замечает мою сдержанность. Он ежится:
— Господа, будьте благоразумны. Надо дать объяснения нашему другу.
Иногда полезно помолчать. Я молчу.
Они переглядываются. Как будто каждый надеется, что начнет кто-то другой. И снова первым берет слово Мак-Маллин.
— С чего начнем? — спрашивает он.
— Давайте начнем с де Витта, — предлагаю я.
— Де Витт… Это было глупо с моей стороны. Я недооценил вас. В очень большой степени.
— А чего вы хотели добиться?
— Мы представляли себе, что нам будет легче, если вы примете меня за Чарльза. Что вы поверите ему. То есть мне. Мы надеялись, что вы доверите ларец де Витту, если он вам все объяснит. Мы были наивны. Я прошу у вас прощения.
— Я не должен был обнаружить, что вы его убили?
— Что? — восклицают они в один голос.
— В то лето, когда умер папа? — Я смотрю на каждого по очереди. — Вы хотите сказать мне, что совершенно случайно эти двое умерли одновременно?
Изумленные выражения лиц заслуживают доверия. И на мгновение я готов поверить им. Но только на одно мгновение.
— А почему вы сомневаетесь, что так и было? — спрашивает Мак-Маллин.
Лоланн фыркает:
— Ну знаете!
— Значит, это было чистым совпадением?
— Само собой разумеется! — кивает Мак-Маллин.
— Мы не варвары! — вступает в разговор Ллилеворт.
Лоланн качает головой:
— Вы начитались детективных романов! Ваш отец погиб в результате несчастного случая. Чарльз умер от инфекции. То, что это произошло в одно и то же лето, не более как совпадение.
Ллилеворт добавляет:
— В жизни сколько угодно подобных совпадений.
— Не говоря уж о смерти, — отвечаю я.
Я перевожу взгляд с одного на другого.
— Хорошо, оставим это, — говорю я. — На время. Я все еще не могу понять, почему вы не могли рассказать мне правду? Ларец у меня. Все, о чем я прошу, — это дать ответ на вопрос, что там внутри. Когда я узнаю истину, я верну его. Все эти обманы и ложные следы — зачем они?
— Правду? Э-э… А что такое истина? — спрашивает Мак-Маллин. Он смотрит на меня улыбаясь и в то же время с вызовом.
Я равнодушно пожимаю плечами.
— И какие у вас права требовать, чтобы вам рассказали так называемую истину? — продолжает он.
— Я представляю норвежские власти!
— Вздор! — возражает Лоланн. — Это я представляю норвежские власти.
— Вы? — усмехаюсь я. — Вы один из участников заговора!
— Ах, Бьорн, Бьорн, — смеется Мак-Маллин. — Не надо говорить глупости! Попробуйте посмотреть на дело с нашей стороны. Мы не знали, кто вы. Были ли вы с нами?
— С вами? — эхом отзываюсь я.
— Да, или же против нас. Были вы искренни?
— Искреннен?
— Или хотели получить деньги? Мы не знали, почему вы украли у нас ларец.
— Я не украл его! Я его вернул. Потому что вы собирались его украсть.
— Нельзя украсть то, что принадлежит тебе по праву, — произносит Мак-Маллин.
— Ларец вам не принадлежит! Ларец — норвежская собственность. Найденная на территории Норвегии.
— Мы к этому еще вернемся.
— Вам не приходило в голову, что у меня честные намерения? — спрашиваю я. — Я хотел всего лишь досконально разобраться в этом деле.
— Мы надеялись, что вы вернете ларец, — вздыхает Мак-Маллин. — Что вы и обязаны были сделать.
— И тогда вы стали изображать умершего. Сняли квартиру и обставили ее мебелью на один день.
Он изумленно косится на меня:
— Разве? Мы только одолжили ее. Если честно, то эту квартиру власти используют для… ну, таких дел. — Серебряной ложечкой он помешивает кофе в чашке. — После нашего короткого разговора я был уверен, что все будет нормально, но Диана рассказала, что вы отнеслись к этому скептически.
Я похолодел. Диана? Мак-Маллин смотрит на меня:
— Когда-нибудь вы все поймете. Она не имеет отношения к этому делу. Прямого. Только после того, как мы узнали, что вы с Дианой… дружите, мы ее изолировали. Это было против ее воли. — Его взгляд темнеет. — Мы ее убрали для ее же блага.
Они ждут, что я что-нибудь скажу. Но я молчу. Это беспокоит их.
— Когда мы узнали о вашей встрече с вдовой Чарльза, мы поняли, что недооценивали вас, — говорит Мак-Маллин.
— Совершенно точно, — подтверждает Лоланн.
Мак-Маллин продолжает:
— В Лондоне все пошло слишком быстро. Вы были умнее, все время опережали нас на один ход.
Я пытаюсь понять роль Дианы. Все тут как-то не сходится.
Мак-Маллин подносит чашку ко рту и допивает кофе.
— В конце концов я решил: нам поможет только откровенный разговор. Такой, как сейчас. Мы объясним вам все. И вы примете решение.
— Вот как? — недоверчиво бормочу я.
— Когда вы пришли в СИС, мы решили, что сможем с вами поговорить. И опять мы вас недооценили. Вы — крепкий орешек, Белтэ! Крепкий орешек!
Мак-Маллин бросает взгляд на Лоланна, который рассматривает ковер на полу.
— И все это дает вам право выкрадывать Диану, пичкать меня отравой и тоже похищать?
— Это безвредное лекарство, Бьорн. Скорее, снотворное. Я очень сожалею. Но ведь добровольно вы вряд ли пошли бы с нами?
— Можете быть абсолютно уверены, не пошел бы.
— Нам необходимо, чтобы вы поняли. — Он опускает глаза. — Поэтому иногда мы вынуждены использовать нетрадиционные средства. Дело не в том, что мы специально ищем наиболее драматические способы разрешения проблем.
— У меня есть один вопрос, — заявляю я.
— Да?
— Что в ларце?
— Это не норвежский артефакт, — быстро вставляет Лоланн.
— Ларец сделан из золота, — подчеркиваю я. — Стоимость одного только золота измеряется миллионами крон.
— На коммерческом рынке сам по себе ларец стоил бы, самое малое, пятьдесят миллионов фунтов, — уточняет Мак-Маллин. — Но для нас не играет абсолютно никакой роли, из чего он изготовлен. Или в какую сумму он оценивается.
— Потому что его содержимое еще дороже, — предполагаю я.
Мак-Маллин наклоняется вперед:
— При этом ни содержимое ларца, ни сам ларец не являются норвежскими.
— Ларец найден в Норвегии.
— Это правда. Совершенно случайно он находился в Норвегии. Но он не норвежский. Поэтому норвежские археологические власти не могут возражать против его вывоза.
Директор Инспекции по охране памятников начинает кивать, пожалуй, уж слишком энергично.
— Напротив, — продолжает Мак-Маллин, — чрезвычайно важно, чтобы соответствующие инстанции изучили артефакт. Норвегия — всего лишь краткий эпизод в истории ларца.
— Не понимаю, о чем речь. В какой истории? — спрашиваю я.
Мак-Маллин делает глубокий вдох:
— Это длинная история. Ведь так, господа? Длинная история!
Лоланн и Ллилеворт подтверждают: да, история длинная.
— У меня достаточно времени. — Я складываю руки на груди и откидываюсь на стуле.
— Позвольте начать с СИС, — говорит Мак-Маллин. — Society of International Sciencies, это мой вспомогательный аппарат. Общество в его нынешней форме было создано в тысяча девятисотом году. Но его корни простираются в глубь веков. СИС является межотраслевым объединением наук. Но скрытым образом СИС представляет также то, что можно назвать… э-э-э… научной контрразведкой. Мы собираем данные всех нужных нам отраслей науки и ищем… следы. СИС вело наблюдение, большей частью совершенно открыто, за всеми важнейшими археологическими раскопками на протяжении последних сотен лет. Иногда мы посылаем туда наших представителей, как, например, профессора Ллилеворта, под прикрытием какого-нибудь исследовательского проекта. Но, как правило, нам присылают отчеты руководители раскопок.
— Я подключился в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, — сообщает Лоланн. — Наблюдал за норвежскими раскопками и посылал в СИС необходимые отчеты и книги.
— Как мило! — усмехаюсь я.
— И следует добавить, — вступает в разговор Ллилеворт, — что все происходило совершенно легально. Мы не какие-нибудь злодеи.
— Мы в контакте с добропорядочными людьми, вроде Сигурда Лоланна и вашего отчима профессора Арнтцена, по всему миру, — рассказывает Мак-Маллин. — А Грэм Ллилеворт — один из наших полевых агентов.
— Агент 007, — абсолютно без выражения произносит Ллилеворт. За все время я в первый раз слышу от него шутку. Даже Мак-Маллин и Лоланн с изумлением смотрят на него. А он пускает кольца дыма.
— Мы приближаемся к главному, — продолжает Мак-Маллин. — Дело в том, что СИС хранит один секрет. Который косвенным образом связан с ларцом.
— Наконец-то!
Он откашливается. В его облике появилось что-то торжественное. И нереальное. Проходит несколько секунд.
— Я сделал это таким образом, — объясняет он. — Я представил себе реку. И прошу вас сделать то же самое. Окажите — мне услугу, Бьорн. Закройте глаза. И представьте себе реку.
Я вижу перед собой реку. Широкую, плавно текущую. Похожую на сталь, расплавленную жарким тропическим солнцем. День клонится к вечеру. Над камышом вдоль берега роятся ленивые насекомые. Среди барашков волн видны крутящиеся ветки и комки зелени. Река течет мимо пустынь и кипарисов. На скале стоит мраморный храм. Но людей не видно.
Мак-Маллин ждет, пока картинка зафиксируется в сознании. И продолжает:
— А теперь представьте себе путешественников. Их немного. Два-три, может быть. Участники экспедиции. Плывут по реке, направляясь в чужую, загадочную страну.
Я представляю эту сцену, как на киноэкране: они плывут на плоту. Бревна соединены толстыми тросами. Позади мачты хижина из веток и лиан. Люди сидят на передней части плота. Один опустил в воду ноги. Второй посасывает трубку. Оба истекают потом.
— Их долго отбирали для экспедиции. Были выбраны самые квалифицированные. Самые мужественные. Путешествие опасное. Путь лежит по неизведанной стране. По местности, которой они ранее не видели. Они не бывали здесь. Только в книгах читали.
Я закрываю глаза, чтобы лучше видеть.
— Река бесконечна. Она течет все дальше. И дальше. И дальше.
— И кончается в океане.
— Нет. Она нигде не кончается.
— Нигде?
— Представьте себе, что у нее нет ни истоков, ни устья.
— Странная река.
— Она течет и течет. А плот несет и несет — не по течению, а против течения. Члены экспедиции прикованы, они должны сопротивляться воле реки. Они не могут обмануть ее. Не могут вернуться в пункт отправления. Они должны плыть против течения.
— Могут ли они сойти на берег?
— Да, они могут сойти на берег. Но это будет означать конец пути. Они никогда не двинутся дальше. Они могут разбить лагерь. Но они не смогут вернуться назад и не смогут поплыть вниз по реке.
— Которая не имеет конца.
— Абсолютно правильно. Не имеет конца.
— Бесконечное путешествие.
— Именно так.
— Цели нет?
— Само путешествие и есть цель.
— Вероятно, оно довольно скоро станет скучным.
Мак-Маллин смеется. Потом складывает ладони, расставляет пальцы так, что получается пять шпилей, и говорит:
— У них нет никакой связи с теми, кто их послал. И только с несколькими избранными по дороге. Но они оставляют за собой нечто… Назовем это бутылочной почтой. Адресованной тем, кого они покинули. Путевые заметки, можно сказать. Там они рассказывают о том, что увидели и испытали. Научные отчеты. Основанные на тех знаниях, которые у них были на момент отправления.
— Значит, бутылочная почта может двигаться в обратном направлении?
— Если ей помогает время. — Мак-Маллин кивает сам себе. — Потому что… Как вы определите время?
Я не знаю.
— Время, — изрекает он, — есть бесконечная цепь мгновений.
Я пытаюсь осмыслить это уравнение. Но не могу. Тогда я делаю попытку.
— А что, если предположить, — спрашиваю я, — что эта река — космическое пространство? Что экспедиция прибыла с другой планеты? Находящейся где-то в бесконечности?
Вопрос — безумный. Я это понимаю сам, когда слова вырываются у меня. И все же Мак-Маллин смотрит на меня так, как будто я догадался правильно. Чокнутый Уинтроп-младший сказал мне правду. Эта история повествует о группе инопланетян, обладающей технологиями столь совершенными, что они могут преодолеть расстояния во много световых лет между их Солнечной системой и Землей. Это объяснило бы многое. Возможно, что они прибыли сотни лет тому назад. И оставили свои технологические визитные карточки. Которые удивят археологов, когда они наткнутся на них среди разбитых горшков и кончиков стрел. Это гуманоиды. Высокоразвитые существа, передающие сообщения нам, землянам.
— Это правда? — недоверчиво спрашиваю я. Мак-Маллин протягивает мне вырезку из «Афтенпостен». Маленькая заметка:
ЧАСТИЦЫ ИГРАЮТ В ПРЯТКИ С УЧЕНЫМИ ИЗ OERN
Интернациональная группа ученых, работающих на ускорителе частиц OERN в Швейцарии во время экспериментов в диапазоне скоростей, приближающихся к скорости света, обнаружила, что масса исчезает, не отдавая энергии.
Руководитель проекта профессор Жан-Пьер Латрок сообщил агентству Ассошиэйтед Пресс, что ученые не могут объяснить явления, которые он назвал «физически невозможными».
«В соответствии с физическими законами масса не может исчезнуть просто так, — говорит Латрок. — Поэтому мы поставили своей задачей выяснить, куда исчезают частицы».
— OERN, — объясняет Мак-Маллин, — это
У него идеальное произношение, как у прирожденного француза.
— Что это?
— Европейская лаборатория физики элементарных частиц. Основана в пятидесятые годы. Расположена в Мейрине в Швейцарии. Огромный размах! Лаборатория находится в тоннеле в горе, на глубине в сто семьдесят метров. Диаметр — двадцать семь километров. Самая большая в мире.
— Крупнейшая в мире лаборатория?
— Самый большой ускоритель!
— Что это значит?
— Замочная скважина, чтобы заглянуть в тайну Сотворения мира!
— Э-э?
— Ускоритель частиц! Преобразует поток частиц при скорости, близкой к скорости света, в массу.
Иногда мне бывает трудно подобрать подходящие слова.
— Боже мой! — вырывается у меня.
— И таким образом мы можем выяснить, что произошло в первые миллионные доли секунды мироздания. Во время экспериментов мы сумели воссоздать состояния, равные тем, которые возникли сразу после Большого взрыва, момента рождения Вселенной.
— Боже мой!
— Чтобы осмыслить Сотворение мира, — рассказывает он, — мы должны исследовать самые маленькие кирпичики Вселенной. Атомы, электроны, протоны, нейтроны, кварки. Антивещество.
Он делает перерыв, во время которого мой мозг наслаждается отдыхом.
— Боже мой! — повторяю я в третий раз. Это не очень большой вклад в беседу. Но физика никогда не была моей сильной стороной. В особенности физика элементарных частиц.
— Я не слишком быстро объясняю? — спрашивает Мак-Маллин.
— Быстро или медленно, я все равно ничего не понимаю.
Он продолжает:
— Ускоритель элементарных частиц разбивает самые маленькие частицы на еще более мелкие фрагменты.
— Допустим.
— При помощи магнитного поля эти огромные ускорители разгоняют частицы по кругу, пока те не достигнут скорости, близкой к скорости света.
— Какая скорость!
— И тут ученые сталкивают частицы друг с другом. Для того чтобы изучить физические последствия.
— Послушайте. Я ничего не смыслю во всех этих делах. Что вы мне объясняете? Какое отношение это имеет к ларцу?
Мак-Маллин протягивает мне еще одну газетную вырезку — из «Нью-Йорк таймс».
ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ ПОД ЛУПОЙ
Ученые, работающие в престижном центре OERN, европейской лаборатории физики элементарных частиц, рассмотрели понятие времени через огромную лупу. Если теории и предположения ученых будут доказаны, открываются безграничные перспективы.
Во время одного эксперимента на ускорителе частиц в этом году физики, к своему удивлению, обнаружили, что частицы исчезли, не отдав энергии.
Эксперимент, который носил название «Эксперимент Уэллса» в честь знаменитого романа Г. Дж. Уэллса «Машина времени», был воспроизведен несколько раз с одним и тем же результатом.
Руководитель проекта французский физик, специалист по элементарным частицам, профессор Жан-Пьер Латрок говорит, что физики не сумели найти разумного объяснения этого физического парадокса.
«На данном, раннем этапе наша теория состоит в том, что частицы получили ускорение и исчезли во времени», — поясняет Латрок.
Он подчеркивает, что эту теорию следует сейчас принимать только как рабочую гипотезу исследователей: «Если бы нам удалось доказать, что частицы переместились во времени, это означало бы принципиально новое понимание законов природы. Мы не можем говорить о том, что было раньше и будет потом. О том, что причина и что следствие. Это сфера без времени и пространства. Можно назвать это измерением, параллельной Вселенной, гиперпространством».
Латрок осторожен с выводами, но указывает, что даже знаменитые ученые, такие как астрономы и физики Стефен Хоукинг и Кип Торне, всерьез обсуждают возможности путешествий во времени через так называемые спиральные дыры во Вселенной.
Некоторые ученые считают, что черные дыры есть входы и выходы этих «спиральных дыр», которые являются путями ускоренного движения по бесконечным пространствам Вселенной. Если это астрофизическое предположение имеет под собой почву, то магический и абсолютный барьер времени уже преодолен.
Один австрийский эксперимент с фотодетектором недавно подтвердил квантофизический феномен «внеместопребывания». Это понятие означает, что частицы, которые в течение какого-то времени были соединены в пучок, останутся вместе независимо оттого, где бы во Вселенной — во времени и пространстве — они ни находились.
Исследования группы ученых под руководством Латрока привели к бурной реакции со стороны выдающихся физиков в большинстве университетов Европы и США.
Один из ее наиболее известных критиков атомный физик и лауреат Нобелевской премии Адам Дж. Дж. Траст III заявляет, что понятие времени — последняя неприступная линия обороны в науке. «Даже в природе есть абсолютные величины, — настаивает Траст. — Скорость света — одна из них».
Но критика не удивляет Латрока и возглавляемую им группу. «Мы первыми сказали, что эта теория звучит безумно. Некоторые ученые считают, что допустимы другие интерпретации данного явления. Но лично я не вижу никакого другого объяснения того, куда девались частицы!»
Я смотрю поверх газетной вырезки.
— Понимаете? — спрашивает Мак-Маллин.
— Абсолютно ничего.
— Разве вы не видите связи?
— Какой? Что мне здесь надо понимать? Какое отношение это имеет к ларцу?
Мак-Маллин делает глубокий и медленный вздох. Я чувствую себя тупым учеником, который не приготовил домашнего задания.
— Представьте себе, — вновь пускается в объяснения Мак-Маллин, — что ученые через двести пятьдесят лет сумеют преодолеть барьер времени. Так же, как NASA в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году сумела послать человека на Луну. Представьте себе, что ученые будущего сумеют дать человеку возможность путешествовать во времени.
Я пытаюсь представить себе это. Но не могу.
— Вы ведь имеете в виду путешествие назад, в прошлое? — спрашиваю я.
Мак-Маллин выпускает воздух через нос с громким свистом.
— Представьте себе, — медленно говорит он, — что путешественники во времени вывалились из своего корабля в далеком прошлом. И стали такими же беспомощными, каким был бы Армстронг на Луне. Представьте себе также, что они оставили после себя послание. Не американский флаг, а сообщение для тех, кого они покинули в будущем. Сообщение о том, что они благополучно прибыли на место.
— Подождите… — Я пытаюсь сложить начало и конец этого странного уравнения. — В этом случае они сами же прочитают свое сообщение, прежде чем отправляться в дальний путь… Потому что если им это удалось сделать в прошлом, то должно удаться и в будущем…
— В конечном счете да. Но мы здесь сталкиваемся с вечным парадоксом: если человек отправляется в прошлое, то он может случайно убить своих будущих родителей до своего рождения! Мы должны осознать, что здесь дело в разном протекании времени.
Я молчу. Потом говорю:
— Вы собираетесь мне сказать, что лежит в ларце? Сообщение группы путешественников во времени?
Все трое торжественно смотрят на меня. Время идет. Но его у меня достаточно! Секунды летят.
— Мы нашли капсулу времени, — объявляет Мак-Маллин. — Их корабль. Машину времени, если хотите.
— В монастыре Вэрне?
— Ларец, обнаруженный в монастыре Вэрне, содержит сообщение, которое они отправили.
— М-да. Вот как. Ну конечно. И как же ларец попал туда?
— Это длинная история. Египтяне приняли путешественников во времени за богов. Когда золотой ларец с письменами был перевезен из Египта на Ближний Восток, его стали считать святыней. Религиозной реликвией. Потом он попал к иоаннитам. Они думали, что это божественные документы. И сочли, что монастырь Вэрне — надежное место для их хранения. Край света.
Я киваю. Как будто все понял.
— А капсулу времени где вы нашли?
— В Египте.
— В Египте?
— Под пирамидой Хеопса был найден вовсе не космический корабль. А капсула времени.
И тут я не выдерживаю. Я начинаю снова фыркать. Фырканье — это моя вечная беда.
У Ллилеворта такой вид, как будто он сейчас навалится на меня всеми своими ста пятью килограммами.
— Ну и ну! — восклицаю я.
Ллилеворт берет из пепельницы сигару. Потухшую. Быстро зажигает спичку и подносит к сигаре.
— Да? — спрашивает Мак-Маллин великосветским тоном.
— Ну и ну! — повторяю я. — И за кого же вы меня принимаете?
Мак-Маллин смотрит на меня, подложив большие пальцы под подбородок и скрестив остальные пальцы домиком перед своим носом. Если бы ситуация была другой, я подумал бы, что он только что удачно пошутил.
— Пожалуйста, продолжайте меня дурачить, — говорю я. — Считайте меня круглым идиотом.
— Почему ты думаешь, что мы тебя дурачим? — обижается Лоланн.
— Путешествия во времени? Ну и ну! Даже умственно отсталый преподаватель археологии знает, что это физически невозможно. Научная фантастика.
— То же самое думали о полетах на Луну. Многое из того, что окружает нас сегодня, было научной фантастикой пятьдесят лет назад.
— И все же! Я должен поверить, что антикварный золотой ларец, найденный в монастыре Вэрне в Эстфолде, скрывает в себе сообщение, которое люди из будущего оставили после того, как совершили путешествие во времени и оказались в прошлом?
— Именно так.
— Ну, знаете!
Я смеюсь и театрально вздыхаю, взмахиваю руками — одним словом, устраиваю целое представление.
— Парни, вы забыли одну вещь. Одну важную деталь.
Они вопросительно смотрят на меня. Им принадлежит власть. Они привыкли добиваться того, что хотят. Сейчас моя реакция приводит их в растерянность.
— Вы забыли, что человек, который знает, где находится ларец, — это я.
— Что правда, то правда, — вздыхает Мак-Маллин.
Я не могу удержаться и забиваю решающий гол матча.
— Кроме этого, я знаю про Рене-ле-Шато, — заявляю я.
Мак-Маллин замирает. Через секунду он берет себя в руки. Но он уже выдал себя.
— Знаете? — спрашивает он небрежно.
Я многозначительно покашливаю:
— Вы еще чего-то ждете от меня?
Мак-Маллин кладет мне на плечо свою руку.
— Немного позже, — он бросает быстрый взгляд на Ллилеворта, — мы поговорим о Рене-ле-Шато.
Все еще держа руку на моем плече, он выходит со мной из зала и ведет обратно в мою комнату.
Я мечусь как неприкаянный по зеленому ковру. Жарко, воздух спертый. Я приоткрываю окно, и в комнату проникает запах свежескошенной травы и выхлопных газов.
Через щелку в комнату влетает шмель. Он тут же начинает отчаянно биться о стекло. Ему здесь не нравится, и я ему сочувствую. Он большой и лохматый. Рассказывают, что шмели с точки зрения аэродинамики вообще не должны летать. Что-то в шмелях мне нравится. Не знаю что. Может быть, их упорство. Я люблю сравнивать себя со всеми, какими угодно разными тварями.
Не могу понять, что они сделали с Дианой. И где она сейчас. Я спрашиваю себя, что сказали бы в полиции, если бы я пришел к ним с заявлением. И объяснениями, которые были бы довольно близки к правде. Я сомневаюсь, что обладатель писклявого голоса выложил бы передо мной все, что у него есть, и бросился бы мне на помощь. Бог ты мой, я даже не знаю, какая у Дианы фамилия. Когда я заказывал билеты на самолет, она, захихикав, настояла на том, чтобы ее записали как госпожу Белтэ.
Я совсем не герой. Взломать дверь, а потом бегать по лабиринту помещений в поисках Дианы — это не для меня. Да я и не вышибу ни одной двери — скорее, вывихну плечо. А если бы даже я выбрался из этой комнаты, любой мускулистый мужик успокоил бы меня одним своим взглядом.
Я настолько пуглив, что вздрагиваю, когда обнаруживаю на ночном столике конверт. Белый, самый обыкновенный конверт. Мое имя написано на нем большими буквами.
Вскрываю конверт ногтем указательного пальца и вынимаю письмо, написанное от руки:
Бьорн!
Что еще я могу тебе сказать, мой дорогой, кроме как «Извини!»? Лишь бы ты смог меня простить. Пожалуйста! Мне так стыдно…
Они не знают, что я пишу тебе. Поэтому не показывай им. Или кому-нибудь другому. Это касается только нас. И больше никого.
У тебя должно быть много вопросов. Если бы я могла дать тебе ответы, ответы, которые имели бы смысл, которые объясняли бы хотя бы маленькую частичку того, что случилось! Но я не могу. Сейчас не могу.
Но я хочу, чтобы ты знал одно: я люблю тебя! Я никогда тебя не предавала! Я никогда не делала вид, будто у меня к тебе есть такие чувства, которых не было. Пожалуйста, поверь мне. Я не шлюха. Но, может быть, я все же…
Кто сказал, что все в жизни должно быть чертовски просто? Жизнь не уравнение, которое обязательно сходится, если множители верные. Жизнь — уравнение, которое никогда не сходится. Моя жизнь? Цепь катастроф. Которая началась, когда я родилась.
Бьорн! Я сожалею, что оказалась на твоем пути. Прости, что я полюбила тебя. И втянула тебя во все это. Ты заслуживал лучшей судьбы. Когда-нибудь жизнь отомстит мне. А пока я несу один вздор. Ты ничего не понимаешь. Да ты и не должен понимать.
Если ты боишься за меня, успокойся, нет никаких оснований. Они не могут мне ничего сделать. Возможно, я объясню тебе это, когда все кончится. Я не знаю. А возможно, и не объясню. Но объяснение есть у всего.
Если бы только мы могли отсюда убежать! Ты и я!! На необитаемый остров. Где никто бы нас не мучил.
Я должна была все знать. Я должна была все предвидеть. Но я упрямая, своевольная, думаю только о своей собственной тропинке. Если папа мне говорил: «Надень красное платье, оно тебе идет», то я надевала серые брючки и лиловую блузку. Если папа говорил: «Этот парень не для тебя», то я тут же затаскивала парня в постель. Я говорю «в постель», но это не значит, что я его любила. Но тебя я любила, Бьорн.
Понимаешь ли ты хоть что-нибудь из того, что я пытаюсь тебе сказать? Я и сама не знаю, что имею в виду. Кроме одного: я не хочу, чтобы ты меня ненавидел.
Забудь меня! Забудь, что ты когда-то встретил глупую девчонку по имени Диана! Забудь, если тебе казалось, что она была чем-то мила тебе! Забудь, что она полюбила тебя! Смотри, вот стиральная резинка, сотри эту девчонку из своей памяти и из своей жизни!
Я разрываю простыню на две части и связываю концы с пододеяльником от ватного одеяла. Широко распахиваю окно. Кладу на подоконник белье.
Шмель ликует.
Крепко привязываю конец тряпок к средней части подоконника. Забираюсь на окно и начинаю спускаться. Последние полтора метра лечу по воздуху.
Крик длился только одну секунду или две. Но в моей голове он звучит уже двадцать лет.
Накануне несчастья папа был тихим и чужим, как будто чувствовал, что грядет нечто ужасное.
Когда наступили сумерки, Трюгве разжег костер. Поленья были поставлены пирамидкой и окружены галькой. На ветке над костром висел почерневший кофейник. Удобная маленькая конструкция для любителей дикой природы. Прямо из пособия для бойскаутов.
Трюгве сидел с гитарой и пел
В лесу пахло кофе, сосновой хвоей и мамиными духами. Папа пустил в ход средство от комаров, которое ужасно воняло и дымило, но ни в малейшей степени не испортило комарам аппетит. Папа полулежал-полусидел, прислонившись к пню. Мама сидела рядом, опираясь спиной о его ноги. Папа рассказывал о недавнем обнаружении жемчуга, золота, серебра и драгоценностей на холме Голос-в-Несе в провинции Хедмарк. Мама слушала не очень внимательно. Но я сидел, как прикованный, и пытался представить себе эти бесценные сокровища.
У Трюгве был низкий красивый голос. Во время пения он закрывал глаза. От пламени костра его длинные светлые волосы и щетина на щеках отсвечивали оранжевым. Сильные руки нежно держали гитару. Мама посылала ему взгляды, полные маленьких невидимых поцелуев.
Звуки гитары разливались среди деревьев. Небо посветлело от множества звезд. Среди листвы поблескивало маленькое лесное озеро. Вверху, на склоне, завершала свой рабочий день пеночка. Волшебный и бесконечный, лес поглотил нас.
Вечером папа отправился проверять альпинистское снаряжение. Он всегда был осторожным. Я вижу эту картину. Он перенес рюкзаки за палатку и, склонившись, возился со снаряжением, когда я неожиданно подошел к нему. Он отпрянул с испуганным лицом. Как будто я застукал его за чем-то. Я тут же забыл об этом. Фигура папы, склоненного над рюкзаками, осталась, как фотография, вспышка, и всплыла в моей голове только двадцать лет спустя.
Трюгве открыл ему бутылку пива, но он не стал пить. Позже выпил, не отрываясь, всю бутылку одним глотком.
Папа лег спать рано. Мама и Трюгве еще долго сидели, веселые и таинственные, с пивом в руках, негромко переговаривались и бросали в костер алтей.
На безоблачном небе блестели звезды, когда я забрался в палатку. Я чувствовал тошноту и беспокойство. Засыпая, прислушивался к ночи. И к тихому смеху мамы.
Я сидел на пеньке и вырезал ивовую дудочку в тот момент, когда папа сорвался и упал. Я был близко от этого места.
Продираясь сквозь кусты, я всем сердцем надеялся, что кричал Трюгве. Но внутри меня уже была уверенность, что это папа.
В такие мгновения сознание распадается на фрагменты — застывшие картинки и обрывки звуков, которые врезаются в память.
Синее небо.
Крик птицы.
Пронзительные голоса.
Отдающая серым блеском гора, поднимающаяся резко вверх.
Трюгве, пестрое пятно на уступе скалы высоко вверху.
Вертикальный срез скалы.
Падающая веревка свертывается клубком.
Вопль мамы.
Кровь.
Куча одежды внизу, у подножия скалы. Нет, не одежды. Это папа.
Ствол дерева у меня за спиной. Кора царапает мой затылок, когда я теряю сознание и падаю.
Только на следующее утро спасателям удалось спустить Трюгве с уступа скалы. Папа во время падения увлек за собой веревку.
Было произведено расследование. Написан протокол.
Как человек более опытный, Трюгве должен был отвечать за безопасность. Поэтому он стоял на уступе скалы. Для того чтобы спуск прошел успешно. Но этого-то как раз и не случилось. Ручка крепления оторвалась во время спуска. Из-за усталости металла — так было записано в протоколе. Хотя никто не понимал, как это получилось. Такой дефект просто так не мог возникнуть. У папы не было ни единого шанса.
Но никто не стал упрекать Трюгве Арнтцена. Ни мама, ни комиссия, которая проводила расследование. Он сам воспринял несчастный случай очень тяжело.
Через полгода он женился на маме.
Нещадно палит солнце. Небо совершенно бесцветное.
Я только что открыл глаза. Лучше бы не открывал. Солнечные лучи тут же взрываются у меня в затылке. Свет через зрачки проникает прямо в череп. Когда я засыпал, прижав лоб к прохладному окну, было еще темно. И довольно холодно. Прошло четыре часа после приземления самолета. Солнце использовало эти часы весьма эффективно. Кажется, я попал внутрь скороварки, работающей на полную мощность.
Отворачиваюсь от света пустыни и вынимаю солнечные очки, которые купил в Гардемуене за 745 крон. По сниженной цене. Марки «RayBan». Но за 745 крон? По сниженной цене? Если бы продавщица не была милашкой, я наверняка фыркнул бы презрительно и оставил очки на прилавке. Но теперь я надеваю их на нос.
Шоссе идет по прямой линии через пустынную пересеченную местность. Полоса асфальта исчезает в дымке горячих испарений, горизонта не видно.
В автобусе работает кондиционер. Мы в каменистой пустыне. А может быть, на другой планете. Например, на Юпитере. Все скалы в поле моего зрения ржавого красного цвета. Из камней на обочине кое-где пробиваются упрямые растения вроде тех, что встречаются в террариумах. Или в гербариях. Или на дорожке забытого богом заброшенного сада. Вдоль гребня гор высится строй кипарисов. Как на изображениях библейского ландшафта, вышитых на диванных подушках у очень религиозной тетушки с юго-запада Норвегии. В пятитысячный раз за эту поездку я вынимаю письмо Дианы и перечитываю его. Слово за словом, строчка за строчкой. Я уже знаю его наизусть. Но все еще надеюсь понять смысл.
В автобусе только двое: я и шофер. Не произнося ни слова, мы едем по пустыне, которая все никак не кончается. Шофер выглядит так, словно его встроили в водительское кресло на автозаводе, перед тем как выпустить автобус с конвейера. Внешний вид и конструкция шоферов были разработаны группой толковых генетиков, а затем их стали штамповать с большим прилежанием в особом корпусе производственного комплекса. У шофера рубашка с короткими рукавами, волосатые руки. Под мышками пятна пота. Волосы жидкие, лицо небритое. Пышные брови. Иногда он бросает на меня взгляд в огромное зеркало. Но на мое присутствие не реагирует абсолютно никак, ни одним кивком.
Мне всегда трудно общаться с людьми. С течением времени я прикрыл свою стеснительность камуфляжной сеткой искусственного веселья и саркастических высказываний. Есть люди, которые провели бы эту поездку за веселым разговором с темнокожим шофером. О евреях и арабах. Или о спортивных автомобилях и европейском футболе. О христианстве и исламе. О ловле рыбы на муху в Намсене или проститутках Барселоны. Но я другой. И по лицу шофера я вижу, что он этому рад.
Мы подъезжаем к выступу скалы. За ним открывается цветущий оазис долины. Райский сад, полный оливковых деревьев, бамбука, сандаловых, камфарных деревьев и кедров. Смоковная роща покрывает зеленью склон горы. Из колодца дизельный насос с громким шумом качает ключевую воду в хорошо облицованные каналы.
В этом оазисе было решено построить Институт Шиммера. Не спрашивайте меня, почему именно здесь. Вряд ли можно найти более удаленное от людей место.
Но зато здесь есть необходимый для работы покой.
Институт — прекрасная иллюстрация того, что человек все время стремится соединить самую древнюю старину с суперсовременными веяниями. Результат, понятно, разный. Семьсот лет тому назад монахи основали монастырь в центре оазиса. Постройки из камней пустыни, обтесанных с геометрической точностью, отшлифованных и подогнанных друг к другу, образовали комплекс из келий, коридоров и залов. Священное место для религиозных раздумий и самопознания. Вокруг этого древнего монастыря в пустыне архитекторы и инженеры построили в начале 1970-х годов мастодонта из стекла, зеркал и алюминия. Крик модернизма в пустыне, где время потеряло смысл. Институт не растет в высоту, он расширяется во все стороны, блестит и мерцает под лучами солнца.
—
Автобус въехал на перекресток с круговым движением, где в изобилии росли кусты и травы, и остановился, переводя дух после долгой поездки.
Он ждет меня на тротуаре перед входом в здание института. Маленький и толстый, с веселыми добрыми глазами, плешкой и румяными щечками. Если бы еще добавить монашескую рясу, была бы прекрасная пародия на монаха.
Зовут его Петер Леви.
Институт Шиммера — исследовательский центр, притягивающий студентов и ученых со всего мира. На недели и месяцы можно снять номер в гостинице института, а потом закопаться в его богатейшей библиотеке. В особом корпусе реставрируют фрагменты манускриптов, расшифровывают слова, записанные на пергаменте или папирусе тысячи лет назад. Теологи, историки, лингвисты, палеографы, философы, археологи и этнографы работают в дружном единении. Все они хотят пролить свет на прошлое.
Петер Леви подходит ко мне с таким восторгом, что я подумываю, не принимает ли он меня за кого-то другого. Но он еще раз кричит
— Добро пожаловать! Я надеюсь, мы сможем быть тебе полезны! — Он говорит по-английски картавя, с заметным акцентом.
Мы с ним уже общались. Два дня назад. Я позвонил ему из квартиры Турстейна Авнера после моего побега от Мак-Маллина. Он был для меня именем на письме с приглашением от института. Только именем, случайным контактным лицом. Теперь он будет моим гидом и консультантом. Каждому гостю в институте полагается иметь куратора, постоянно живущего здесь человека. Но Петер Леви ведет себя так, как будто мы с ним однополчане. Которые сидели в одном окопе, когда снаряды свистели у нас над головой, а горчичный газ, как каша, лежал толстым слоем, и мы по-братски делили один противогаз на двоих. Хотя в нем была дыра.
Я не знаю, можно ли ему доверять. Но он мне нравится.
Он хватает мой чемодан, который шофер вытащил из багажника автобуса. Держа левую руку на моем плече, Петер приводит меня в зал регистрации, где я получаю ключ-карту и записываюсь:
Name: Bjørn Beltø
Title: Research assistant/archaeologist
Origin (City/country): Oslo, Norway
Academic institution: University of Oslo
Academic speciality: Archaeology
Purprose of visit: Research.[58]
Петер показывает мне мой номер 207, расположенный в отдельном крыле, который выглядит в точности как комната в дешевой сельской гостинице в Англии. Тут он меня покидает, чтобы я «дождался, когда после поездки душа догонит тело». Я раскрываю чемодан и вешаю одежду в шкаф. Со вздохом, который относится скорее к усталости, чем к скуке, опускаюсь на маленький зеленый диван. В руках держу все распечатки, которые мне прислал Турстейн Авнер.
Он действовал очень эффективно. На основании тех ключевых слов и имен, которые я ему дал, он провел поиск в Интернете и составил список всех мест, где была нужная мне информация. Между этими сведениями я не вижу связи. Ключевое слово «иоанниты» дало ему тридцать два упоминания в системе поисков AltaVista и семнадцать в Meta-Crawler. Исторические и псевдонаучные материалы об иоаннитах, масонах и подпольных сектах. Я листаю распечатки с нетерпеливым раздражением. Я не знаю, что ищу, и старательно отмахиваюсь от сведений, которые мне не нужны.
Раздражаясь на Турстейна, я поступаю несправедливо. Он выполнил то, о чем я его просил. Проклинать надо свою собственную беспомощность.
Где Диана?
Какую роль она играла в этом спектакле? Как понимать намеки в ее письме?
Почему они всегда лгут? Зачем усыпили меня, а потом стали угощать откровенной ложью? Надеялись сбить меня с толку?
Что в ларце? Какую тайну от меня хотят скрыть?
Пытаются сохранить тайну, сочиняя еще более фантастическую ложь? Такие вопросы роятся в моей голове. Но я ни на шаг не приблизился к ответам.
Турстейн настаивал на том, чтобы я пошел в полицию и рассказал все, что знаю. Взяв с собой ларец. У меня было такое искушение. Но любой человек, который сражается с чем-то большим, что нельзя охватить взглядом, развивает в себе хотя бы частично манию преследования. Я не верю полицейским. Они в соответствии со своими учебниками и своей логикой отдали бы ларец в отдел древностей. А меня привлекли бы к ответственности за воровство. Откуда поехали, туда и приехали!
А как полиция найдет Диану? Я о ней ничего не знаю. Ничего, кроме имени. Живет в Лондоне, в небоскребе. И работает в СИС. А я-то был жутко наивным и думал о ней хорошо. Впрочем, я уверен, что в постели она не притворялась.
Еще около часа я сижу и листаю толстую кипу бумаг Турстейна. Читаю об иоаннитах и французской аристократии, о глубоком уважении, которое весь мир испытывает к Институту Шиммера, о монастыре Вэрне. Я просматриваю материалы о Рене-ле-Шато и Беренжере Соньере, о «Свитках Мертвого моря» и монастыре Святого Креста, о Туринской плащанице, о Евангелии Q и Библиотеке Наг-Хаммади. Я даже обнаруживаю статью, подписанную Петером Леви, о воздействии на мандеев нехристианских сект. Нахожу тридцать четыре страницы с сайта СИС, где есть, в частности, краткие биографии Мак-Маллина и Ллилеворта.
Но все это никак не приближает меня к цели.
Я отдыхаю. Душа догоняет тело ближе к вечеру. Вздремнув несколько больше, чем следовало, я сейчас бесцельно брожу по институту с пугливым ощущением, что я здесь лишний. У меня вообще часто возникает чувство, что я мешаю людям. Лихорадочное оживление пронизывает Институт Шиммера. Это академический муравейник. Я — черный муравей, приехавший в гости к прилежным красным муравьям. Они целеустремленно бегают по размеченным невидимой краской тропинкам. Встанут. Поговорят. И бегут дальше. Хлопотливые студенты носятся (жужжа! жестикулируя!) по бесконечному коридору. Может быть, он ведет к покоям Царицы муравьев? И все это время они косятся на меня, оценивают меня, рассматривают меня, сплетничают обо мне. Доктор Ванг, вероятно, сказал бы мне: «Это самовнушение, Бьорн».
— Что за странное место? — спрашиваю я сам себя. И вздрагиваю.
В центре зала регистрации, на круглом папоротниковом острове, стоит столб со стрелками и табличками, которые показывают дорогу в научные отделы, лаборатории, комнаты семинарских занятий, лекционные залы, сектора конференций, столовые, киоски, книжные магазины, кинозалы, библиотеку, студии, читальные залы.
В углах под крышей висят небольшие камеры слежения с красными лампочками. Никто не может назвать меня человеком невнимательным.
Вечер.
Петер Леви сидит в кресле с боковыми выступами на уровне головы, пьет кофе и коньяк в темной переполненной комнате, которую принято называть «читалкой». Над фешенебельной библиотечной стойкой сигаретный дым стоит столбом. Как в британском клубе джентльменов. Тонированные стекла создают иллюзию вечной ночи. На подоконниках свечи. Тихая фортепианная музыка. Голоса мягкие, приглушенные. Если кто-то начинает громко смеяться, на него шикают. Оживленные дискуссии на иностранных языках. Увидев меня, Петер машет. Его интерес ко мне и радость, с которой он меня встречает, удивляют меня.
Петер делает знак официанту, который тут же приносит поднос с чашкой чая и бокалом коньяка в форме тюльпана.
Чай невероятно крепкий. Не знаю, может быть, коньяк предназначен для того, чтобы запивать им чай. Я задумываюсь: а чай ли это?
— Я рад, что у тебя хватило сил прийти сюда, — говорит Петер.
— Хватило сил?
— Ты, наверное, устал с дороги.
— Но мучительно больно отказываться, когда предлагают коньяк.
И мы смеемся, чтобы скрыть некоторое напряжение.
— Нам с тобой есть о чем поговорить, — произносит Петер.
— Разве?
— О твоих исследованиях, — объясняет он. — О твоем интересе к иоаннитам, к мифу о Святом ларце. О том, чем мы можем тебе помочь.
Я спрашиваю, знаком ли Петер с Ури, который был направлен Институтом Шиммера на раскопки в монастырь Варне. Да, знаком. Ури еще не вернулся.
Петер закуривает сигару. С удовольствием затягивается. Сквозь табачный дым с любопытством разглядывает меня.
— А зачем, — спрашивает он и начинает крутить сигару между пальцами, — в действительности ты приехал сюда, к нам?
Я рассказываю. Во всяком случае, кое-что. Я не пересказываю всю ту ложь и мистику, с которой столкнулся в последнее время, а делаю вид, что исследую уникальную археологическую находку. Объясняю, что ищу информацию об иоаннитах. Обо всем, что имеет отношение к монастырю Вэрне и Ларцу Святых Тайн.
— Это я знаю. Но я, кажется, сказал «в действительности»?
— Если ты считаешь, что у меня есть какой-то секрет, то ты знаешь и почему, — отвечаю я двусмысленно.
Петер ничего не говорит. Только смотрит на меня и делает глубокий вздох. Огонь медленно пожирает его сигару.
Для того чтобы заполнить паузу, я рассказываю о раскопках в монастыре Вэрне, которые не слишком-то его интересуют. Рассказывая, начинаю крутить бокал с коньяком. Петер следит за золотисто-коричневым водоворотом, как будто все его мысли погружены в бокал. Глаза потухли.
Сейчас у него вид завсегдатая одного из баров, что располагаются на многочисленных улочках Нью-Йорка, облюбованных проститутками в черных шелковых чулках, со свинцовым взглядом.
Когда я наконец замолкаю, Петер смотрит на меня с видом превосходства, но, скорее всего, так у него выражается обыкновенное любопытство.
— Ты веришь в Иисуса? — спрашивает он.
Вопрос неожиданный. Я делаю, как он, — нюхаю коньячный аромат.
— Исторического? — уточняю я. Мягкое опьянение начинает пульсировать в голове. — Или божественного?
Он кивает, как будто я уже дал ответ. Но это не так. Я спрашиваю его, как он оказался в институте. Негромко, как будто не желая, чтобы остальные слышали, он рассказывает о своем детстве в бедных кварталах Тель-Авива, об отце — религиозном фанатике, о матери — всегда готовой на жертвы, о своих поисках веры, о своих научных изысканиях. Петер — историк религии. Специалист по истории сект, которые возникали и умирали во времена Христа. Он изучает их воздействие на формирование христианства.
— Ты интересуешься ранним христианством? — Этот вопрос задан таким тоном, что мне не остается ничего другого, кроме как ответить «да».
— Безусловно!
— Хорошо! Не зря мне и показалось, что у нас с тобой много общих интересов. Есть о чем поговорить. Ты, например, знал, — он, усмехаясь, наклоняется ко мне через стол, — что у иоаннитов было много общего с гностической сектой мандеев?
— Мне кажется, — медленно отвечаю я, прихлебывая крепкий чай, — что это я не совсем усвоил.
— Но дело обстоит именно таким образом! Мандеи отвергли Иисуса и считали своим пророком Иоанна Крестителя. И еще они думали, что спасение приходит через знание, называемое
Я решаю про себя, что моя мама была очевидным мандеем в те времена, когда я учился в школе.
Петер продолжает:
— Священные книги мандеев «Сокровище» и «Книга Иоанна» существовали уже пятьсот лет, когда был создан орден иоаннитов. У мандеев был свой Царь Света. А главное, мой растерянный друг, прозвучит сейчас. — Он медлит, перед тем как взорвать бомбу. — Иисус и его современники во всех деталях были знакомы с посланиями эссеев! — Он с триумфом и вызовом глядит на меня.
— И что? — спрашиваю я.
Пораженный моим непониманием и отсутствием энтузиазма, он одним долгим глотком допивает бокал коньяка. Потом восстанавливает дыхание.
— Ты прав. Эти сведения тебе уже давно известны.
Я раздумываю:
— М-м-м… Пожалуй, не во всех деталях.
Он вопросительно смотрит на меня и, негромко посмеиваясь, хлопает меня по плечу. Я еще раз пробую чай и сдерживаюсь, чтобы не скорчить гримасу. Где-то далеко в баре пианист снова начинает играть. Я не обратил внимания, когда он прервался. Неизвестно откуда возник официант с новым бокалом коньяка для Петера.
— Ты ведь умираешь от желания рассказать мне про эссеев, — ободряю я собеседника.
— Это и вправду интересно!
Он поднимает бокал коньяка. Мы чокаемся. Он отставляет бокал и откашливается:
— Эссеи, или назареи, как их называют по-другому, имели веру, основанную на вавилонской религии. Они считали, что душа состоит из частиц света, образовавшихся после того, как злые силы взорвали Бога Света. Эти частицы света были пленниками в теле человека всю его жизнь. В момент смерти частицы света воссоединялись с Богом Света.
— Петер, — я подыскиваю правильные слова, — зачем ты мне все это рассказываешь?
— Мне показалось, что это тебе интересно.
— Да, будет. Как только я пойму, что именно ты пытаешься мне объяснить.
Он наклоняется вперед и кладет свою коричневатую руку поверх моей. Собирается что-то сказать. Но почему-то замолкает.
— Завтра я все это забуду.
Он икает. Мы оба смеемся.
Потом он добавляет:
— Это не важно. Я слишком много болтаю.
— Если ты мне объяснишь, зачем мне это знать, — я скажу, что это интересно.
— Ну конечно, это интересно! — Мои слова стимулируют его. — Главное тут в том, что влияние эссеев на формирующееся христианство представляется намного более заметным, чем считалось раньше.
— Я вообще не подозревал, что такое влияние существовало.
Он ведет рассказ шепотом, как будто раскрывает секрет:
— Многие считают, что некоторые части Нового Завета дают искаженное и идеализированное представление об истоках христианства.
— Хорошо… — Я медлю и начинаю ему подыгрывать. — С той поры прошло некоторое время. Может быть, теперь это и не так уж страшно.
— Но мы тем не менее все еще живем в полном соответствии с духом Библии!
— Потому что многие верят, что Библия — Слово Божье, — говорю я.
— И еще потому, что Библия — самая вдохновляющая из всех книг, которые когда-либо были написаны.
— И самая красивая.
— Руководство по жизни и смерти. По морали и любви к ближнему. Учебное пособие по человеческому достоинству и уважению.
— Великие слова…
— Великая книга, — шепчет Петер с трепетом.
Мы оба смотрим куда-то в пространство. Скрытые в крыше прожекторы серебристыми колоннами разрезают сигаретный дым. Голоса, смех, музыка — все это спрятано от нас за какой-то невидимой стеной. Петер тушит остаток сигары в пепельнице и впивается в меня взглядом.
— Действительно ли Библия — Слово Божье?! — восклицает он неожиданно горячо.
— Не спрашивай меня.
— Бог не написал ни одной строчки! Двадцать семь книг Нового Завета были отобраны в результате длительного и болезненного процесса.
— При вмешательстве Божьем?
— Думаю, что при постоянных скандалах.
Я смеюсь, но останавливаюсь, когда понимаю, что Петер не шутит.
Он прикладывает бокал коньяка к губам, вдыхает аромат и пьет. Закрывает на мгновение глаза. Осторожно отставляет бокал:
— Библия не была написана группой святых писателей раз и навсегда. В распоряжении Церкви для выбора и оценки было множество рукописей, созданных на протяжении нескольких веков. Какие-то тексты были отвергнуты, другие включили в Новый Завет. Очень важно понимать: канонизация Нового Завета происходила одновременно с борьбой за власть как внутри, так и вне Церкви, в ослабленной и умирающей Римской империи.
— Борьба за власть? Звучит кошмарно.
— Не забывай, Церковь принимала активное участие в борьбе за культурное, политическое и экономическое доминирование в том вакууме, который образовался после падения Римской империи. — Петер оглядывается вокруг, улыбаясь. — Если бы падение Римской империи не совпало с расколом среди евреев и с появлением новой религии, мир сегодня выглядел бы иначе.
— Я никогда над этим не задумывался, — признаюсь я. — Наша цивилизация — винегрет из римских, греческих и христианских ценностей и обычаев.
— Если мы вернемся к месту и роли Библии в истории, то должны будем вспомнить, что прошло почти четыреста лет от Рождества Христова до признания Библии в том виде, в котором мы знаем ее сегодня. В то время те тексты, которые были включены в Новый Завет и сегодня считаются центральными, были весьма спорными.
— А кто их отбирал?
— Церковники, конечно. Ранние христиане.
— Священники…
— Точнее говоря, епископы. Авторитет которых поддерживался апостолами.
— Так же было и с папой?
— Принцип тот же. Епископы очень много спорили, что включить в Библию. Тот сборник текстов, который сегодня известен как Библия, был утвержден на синодах в Риме в 382-м, в Иппоне в 393-м и в Карфагене в 397 годах. Библию редактировал не Бог, а епископы. Позднее — религиозные общины. Например, протестанты признают не все тексты Ветхого Завета, как это делают католики. Протестантская церковь придерживается ветхозаветного канона, который древнееврейские ученые составили в Ямнии в 90 году от Рождества Христова. Они одобрили только тридцать девять книг, написанных на древнееврейском языке и на территории Палестины. Канонические тексты Католической церкви были переведены на греческий в Александрии в Египте в 200 году до Рождества Христова и содержат сорок шесть книг. Именно на эту версию Новый Завет ссылается более трехсот раз. А мы еще не затронули священные книги иудеев!
Я не могу удержаться от шутки:
— Я так и представляю себе толстых церковников, которые то включают рукописи в состав Библии, то исключают их оттуда.
Петер втягивает воздух между зубов с противным звуком:
— Вульгарное и упрощенное представление. Но зерно истины тут есть.
— Могущественные люди.
— Могущественные, предусмотрительные, целеустремленные. Какие мотивы были у них? Они были верующими? Христианами? Или шарлатанами, которые использовали новую религию как трамплин для удовлетворения собственных амбиций?
— А зачем это знать? Как вышло, так вышло.
— Затем. Задача состоит в том, чтобы части Библии дали репрезентативную картину учения Иисуса.
— Они ее дают. Как бы то ни было, оно целиком описано в Библии.
— Гм. Не забудь, что отбор и редактирование текстов Нового Завета были частью политического процесса. Звеном в борьбе за власть. Очень скоро после смерти Иисуса Церковь рассыпалась на общины и секты с самыми разными теологическими взглядами. Так что в конце концов для Нового Завета были отобраны те тексты, которые в большей степени соответствовали амбициям епископов и Церкви. В этом и заключается основная проблема.
Я пытаюсь переварить сказанное им. В глубине живота зарождается жуткое подозрение. Я не могу его отогнать. Но мне приходит в голову, что Петер — еврей, что Институт Шиммера — еврейский и что предмет, лежащий в ларце из монастыря Вэрне, может подкрепить еврейское понимание истории Библии.
Он издает долгий, горловой звук.
— И вот я спрашиваю… Спрашиваю, дает ли отбор текстов Библии полную и правильную картину учения Иисуса? Была ли у кого-нибудь потребность приспособить новую религию к личным целям Церкви и епископов?
Я пожимаю плечами:
— Многие, несмотря на это, по-прежнему будут считать, что Библия — книга о том, как евреи воспринимали мир и современников.
Петер тянется к бокалу коньяка, но передумывает.
— Не забудь и о правилах жизни, — напоминает он.
Я допиваю свой бокал и встаю. Я устал. С меня хватит библейской истории. Я хочу спать.
— Лично я, — произношу я, — склонен рассматривать христианство как суеверие, пришедшее в мир две тысячи лет назад с Ближнего Востока.
Странный запах, словно жгли бумагу и карамель, наполняет библиотеку Института Шиммера.
Раннее утро. Свет пустыни проникает через стеклянные купола крыши и опускается косыми колоннами на ряды книжных полок. Пыль носится в воздухе между стеллажами с книгами и коробками, хранящими рукописи на папирусе, пергаменте и бумаге. Согнувшись над столами, сидят, словно в музее восковых фигур, ученые и студенты: длинноволосые американцы, ортодоксальные евреи с пейсами, женщины в шалях и женщины с конскими хвостами, энергичные азиаты, маленькие очкарики, которые неистово грызут свои карандаши. Мне приходит вдруг в голову, что я великолепно вписываюсь в эту эксцентричную компанию.
Книжные коллекции и коробки с рукописями содержат материалы о Среднем Востоке, Малой Азии и Египте. Есть специализированные секции с текстами на языках, один вид букв которых приводит меня в ужас. Раздел англоязычной специальной литературы феноменально мал.
И всюду женщины и мужчины, изолированные в своих маленьких мирах экзотических специальностей и отраслей науки. Люди, значимость которых состоит в том, что они лучшие в мире специалисты по странным проблемам — шумерским клинописным дощечкам, истинным авторам Пятикнижия, истолкованию древних вавилонских мифов и влиянию египетских ритуалов смерти на дохристианские догмы. В этом море знаний я брожу, как испуганный маленький мальчик, который не знает, чем себя занять. Я не являюсь специалистом ни в одной области. Меня бесконечно удивляет наше постоянное стремление к знаниям о прошлом, когда столь многое мы не понимаем в сегодняшнем мире.
Я обнаруживаю Петера только тогда, когда случайно сталкиваюсь с ним. Он стоит на цыпочках и ищет книгу в секции под названием «Древняя мифология: Египет — Греция». Я говорю: «Ой!» — и мы здороваемся. Он приветливо улыбается, как будто мой вид доставляет ему необыкновенную радость.
— Спасибо за вчерашний вечер. — Он подмигивает.
— Тебе спасибо.
— Как самочувствие?
Последнее замечание скорее шутка. Возможно, ему показалось, что я выгляжу бледновато.
Мы отходим в сторону, чтобы не мешать тем, кто углубился в свои книги.
— У меня голова болит! — нарочито вздыхает он.
Мы останавливаемся у стойки с микрофильмами. Испытующе смотрим друг на друга. Подобно двум любовникам, которые пытаются выяснить, насколько серьезно другой воспринимает то, что было вчера.
— Ты мне рассказывал о… — напоминаю я.
— Рассказывал? О боже! Я, пожалуй, сболтнул лишнего. У меня язык без костей, когда выпью. Я прошу тебя с пониманием отнестись к моим словам.
— Ты знаешь, что можешь на меня положиться.
— Знаю? Да я почти ничего о тебе не знаю. Но ты прав. Я могу на тебя положиться.
— То, что ты рассказал, показалось мне любопытным.
— Неудивительно. Хотя я и не помню ничего. Или, вернее, того, чего мне не следовало бы говорить. — Тихо посмеиваясь, он оглядывает библиотеку. — Пойдем! — Он хватает меня за руку и ведет по лабиринту коридоров, вверх по лестнице, вниз по лестнице, открывает и закрывает двери, пока мы не оказываемся в маленьком кабинете с его именем на двери. Кабинет продолговатый и узкий, наполненный книгами и кипами бумаг. На окне жалюзи. Под потолком вращается вентилятор.
Он удовлетворенно вздыхает:
— Вот! Здесь разговаривать лучше всего.
Он садится на конторский стул. Сам я опускаюсь на пуфик, стоящий по другую сторону письменного стола. Приходится прилагать усилия, чтобы принять сколько-нибудь комфортную позу и не выглядеть слишком уж позорно.
— Так что же ты нашел в рукописях, которые вы тут анализируете? — спрашиваю я.
— Детали. Детали. Детали. Я должен сообщить тебе одну вещь. Больше всего времени мы тратим на то, чтобы снова и снова перечитывать старые рукописи.
— Снова? Почему?
— Мы знаем больше, чем те люди, которые в последний раз читали и переводили эти рукописи. Мы читаем и переводим, пользуясь знаниями нашего времени. Насколько точны переводы библейских текстов? Могут ли сегодняшние знания бросить свет на понимание и истолкование старинных текстов? Влияют ли вновь обнаруженные манускрипты, такие как «Свитки Мертвого моря», на понимание ранее известных библейских текстов?
— Ты все спрашиваешь и спрашиваешь.
— Я ищу новые ответы. Переводить тексты, которым несколько тысяч лет, означает в равной степени как по-новому их истолковывать, так и использовать лингвистику и знание языков.
— Может быть, нужна и вера?
— Вера нужна в высшей степени.
— А что вы делаете, если сталкиваетесь с фактами, которые могут поколебать веру?
Он смотрит мне прямо в глаза. В свете, который проходит через жалюзи, я вижу, насколько темны белки его глаз.
— А почему, по-твоему, мы так секретничаем? — спрашивает он, с трудом сдерживая негодование.
Я кручусь, предпринимая безнадежные попытки сесть повыше на своем пуфике.
— Я приведу тебе пример, — начинает Петер. — Моисей раздвинул воды с Божьей помощью, чтобы бежавшие израильтяне оказались в безопасности, а вся армия фараона утонула, когда поток вернулся. — Он ставит локти на письменный стол, раздвигает пальцы и кладет подбородок на большие пальцы. — Институт потратил много лет на то, чтобы исследовать миф о Моисее и расступившихся водах. Наши лингвисты обнаружили возможную ошибку в переводе или в толковании израильского выражения
Я тоже пытаюсь произнести это, но звучит что-то невразумительное.
Петер достает с полки исторический атлас и раскрывает на букве «С» — «Синай»:
— В древности Синайский залив простирался гораздо дальше на север. — Он держит в руке атлас и показывает это место на карте. — Вся территория была мелководьем, где рос тростник. Наши ученые, группа исследователей разных специальностей — лингвистов, историков, географов и метеорологов, — обратились к этой языковой детали. Они установили, что израильтяне, вероятно, пересекли море в том месте, которое сейчас называется озером Бардавилля.
Он тыкает пальцем в карту. Я, щурясь, пытаюсь разобраться в географии.
— Мы проверили некоторые модели на нашем компьютере, — продолжает он. — Условия на местности здесь были такими, что если определенный ветер дул достаточно сильно и достаточно долго, то вполне мог бы отогнать трех-четырехметровый слой воды. — Он делает пальцами движение, как бы отгоняя воду. — И при таких условиях Моисей вполне мог пересечь это практически высохшее море. Однако… — он поднимает указательный палец, — когда ветер стих или же переменил направление, водные массы тут же вернулись назад. — Он с улыбкой хлопает ладонью по атласу.
— Вот это да! — восклицаю я. Вряд ли мое восклицание звучит особо научно. Но это все, что я могу придумать.
В полном удовлетворении он откидывается на стуле.
— Или возьмем Всемирный потоп. Что, собственно говоря, произошло? Наши археологи, палеонтологи и геологи нашли доказательства того, что примерно семь тысяч лет назад некое наводнение заставило покинуть обжитую территорию племя, занимавшееся земледелием в районе Черного моря.
— Я думал, что Всемирный потоп поразил поселения между Евфратом и Тигром.
— М-да. Догадка, одна из многих. Все строится на догадках. Гипотезах. Но мы реконструировали то, что могло произойти, изучив старинные источники.
— Какие же?
— О, многие. Библию. Клинописные глиняные таблички, шумерский «Эпос о Гильгамеше», собрание индийских гимнов на ведийском языке «Ригведа». Другие, менее известные источники.
— И что же вы из них извлекли?
— Давай начнем с геологов. Они нашли в отложениях на дне Черного моря останки живших в соленой воде животных, которым семь тысяч лет. Эти отложения образовались быстро. Как будто шла волна. А ведь Черное море первоначально было пресным, внутренним озером, отделенным от Средиземного моря полосой земли в районе пролива Босфор. И представь себе, как Средиземное море сначала медленно, затем со все большей интенсивностью проникало через хрупкий барьер земли. В конце концов он не выдержал. Какое это было величественное зрелище! Одно море вливается в другое… Грохот льющейся воды был слышен на расстоянии пятидесяти миль. Триста дней ушло на то, чтобы уровень воды в двух морях сравнялся. Черное море поднялось на сто пятьдесят метров. Но так как эта территория невероятно велика, земледельческие районы на севере, по-видимому, постепенно затапливались. И каждый день людям приходилось уходить от наступающего моря.
— Какой ужас! — вздрагиваю я.
— А сейчас мы перейдем к следующей улике. Археологические находки показывают, что высокоразвитая земледельческая культура появляется в Восточной и Центральной Европе как раз в это время.
— Беженцы из Причерноморья?
— Мы не знаем. Но это вполне вероятно. Языкознание подтверждает данное предположение. Почти все индоевропейские языки происходят из древнего праязыка, который рассказывает об ужасном наводнении. Эти рассказы переходили из уст в уста, а две с половиной тысячи лет назад были зафиксированы, когда появилась письменность. Мы думаем, что именно это событие и послужило основой возникновения мифа о библейском Всемирном потопе.
— Мифа? Я-то думал, что вы более всего заинтересованы в том, чтобы доказать правдивость Библии?
Он делает какую-то непонятную гримасу:
— Я и не утверждаю, что Бог не принимал никакого участия в этой игре.
Он резко встает. Лекция закончилась, и мы идем назад в библиотеку. По дороге мы храним молчание.
— Увидимся, — бормочет он, хлопает меня по плечу и уходит.
Я остаюсь, растерянный и потрясенный всеми этими не до конца разъясненными примерами.
«Над вершиной Поталы парил одинокий дракон».
Я всегда испытывал неизъяснимую тягу к монастырям. Тишина, созерцание, вечность. Особая мистика. Ощущение близости к чему-то великому, неосязаемому. Но в Институте Шиммера совсем не чувствуется атмосферы монастыря. Я думаю о Потале — легендарном монастыре в Лхасе, с его золотыми крышами и куполами. На фоне вершин Тибета. «Над вершиной Поталы парил одинокий дракон». Так торжественно заканчивается книга, в которой я впервые прочитал описание монастыря. Библия хиппи «Третий глаз» 1956 года — автобиография, написанная тибетским ламой Лопсангом Рампа. Пленительный рассказ о тибетских монастырях и о том, что происходило вокруг. Жизнь монахов включала освоение наук, полеты на драконах, моления, философию и астральные путешествия. Велико же было мое изумление, когда я узнал, что Лопсанг Рампа был вовсе не низкорослым монахом, закутанным в восточные одеяния, а долговязым англичанином с девонширским выговором и любовью к мистике нового века, которая у него проявилась задолго до возникновения самого этого понятия. Он не только прозрел тибетского ламу в своем английском теле. Он утверждал, что кошки были посланы с другой планеты, чтобы наблюдать за нами. Разве удивительно, что я не переношу кошек?
Я остерегаюсь иллюзий. Всех явлений, которые не соответствуют полностью тому, что мы о них думаем. Я никак не могу понять, что такое Институт Шиммера. Это не обязательно что-то значит. Иногда у меня возникает такое же ощущение в моем кабинете в отделе древностей. Или в квартире в воскресенье рано утром.
Отдохнув в середине дня, я сажусь и начинаю писать в своем дневнике. Мне нравится, когда перо скрипит по бумаге. Как будто я слышу свои мысли. Мысль, которая сейчас с негромким поскрипыванием изливается на бумагу, заключается в том, что Институт Шиммера — орудие Мак-Маллина. Не исключено, что я параноик. Но по крайней мере, последовательный.
Мои мысли гуляют по темному, туманному лесу загадок и страхов. Если у института еврейский фундамент, то, может быть, в его интересах вскрыть содержимое ларца, чтобы раз и навсегда установить, что христиане ошибаются. Но если институт христианский, то здесь захотят, быть может, уничтожить содержимое ларца, чтобы сохранить веру, Церковь, власть. Лес слишком большой, туман слишком плотный. Но твое дело выбирать! Два заговора по цене одного.
Ближе к вечеру, измученный навязчивыми мыслями и абсурдными предположениями, я отправляюсь в зал регистрации, потом в бар. Я не вижу ни одного знакомого. Но через несколько минут прибегает Петер. Мы здороваемся и занимаем столик позади фортепиано. Внимательный официант тут же приносит кофе, чай и коньяк, хотя мы не успели об этом попросить. Петер поднимает бокал и приглашает выпить.
— Можно тебя кое о чем спросить? — Я отхлебываю коньяк.
— Конечно.
— Как ты думаешь, что находится в ларце?
— Ларце Святых Тайн? — произносит он неспешно, с почтением. Задумчиво морщит лоб. — Как и любой другой миф, он представляет собой искаженное отражение истины. На протяжении веков Церковь приукрашивала эту историю. Как это было принято.
— Что ты этим хочешь сказать?
— В одном манускрипте третьего века, который мы как раз сейчас изучаем в институте, содержится намек на то, что после Иисуса Христа остались тексты, которые он надиктовал или сам написал.
— Ты это серьезно?
— М-м-м…
— Какого рода эти тексты?
— Откуда же мне знать? Никто их не читал. Как бы то ни было, это всего лишь гипотеза.
— Но что написано в той рукописи, где ты об этом прочитал?
— Там содержится указание на то, что это перечень правил жизни. Предписаний. Новых заповедей, если угодно. Манускрипт лежал в запечатанном кувшине в египетской могильной камере. Мы не стали публиковать эту информацию. Ждем, когда гипотеза подтвердится. Вначале мы даже не поняли важность того, что нашли. Но потом увидели связь с мифом о Ларце Святых Тайн.
— Невозможно поверить!
— Ватикан совершенно обезумел, когда эти сведения дошли до них. У наших дверей появилась папская делегация. Но мы им ничего не рассказали. Ватикан должен учитывать многие обстоятельства. Истина — только одно из них, и если быть честным, то весьма второстепенное. Теперь Ватикан плавает в двух шагах от нашего берега, знает, что мы что-то скрываем, но не знает толком, что именно. И они не в восторге от происходящего.
— Подожди! Ты хочешь сказать, что в золотом ларце, который мы нашли в монастыре Вэрне, возможно, лежит манускрипт, который продиктовал сам Иисус Христос?
Петер развел руками:
— Возможно всё, — и поежился.
— А может быть, это Ватикан натравил на меня агентов? Охотников за ларцом?
— Агентов? — Он смеется. — У Ватикана достаточно своих методов. Но они так привыкли к послушанию, что вряд ли знают, как обращаться с отступниками. Нет, пожалуй, я не верю, что тебя преследует Ватикан.
— Если такой манускрипт существует, хотя это пока и теория, то ведь многие должны были бы слышать о нем?
— Или же кто-то заинтересован в том, чтобы эта информация держалась в секрете.
— Зачем?
— Попробуй сам догадаться.
Я делаю глоток коньяка:
— Это было бы невероятно. Религиозные факты, отличающиеся от общепринятых… Документы, которые изменят наше представление о христианстве.
— Пугающая перспектива для многих.
— Пугающая?
— Это будет самая сенсационная новость всей мировой истории. Более важная, чем сообщение о высадке человека на Луну. Подлинное Евангелие Иисуса Христа!
От этой мысли у меня начинает кружиться голова. А может быть, виноват коньяк.
Библиотечный бар закрывают в одиннадцать. Прилежные ученые рано ложатся спать. Во всяком случае, в пустыне, где грехов и искушений не так уж и много. Мы переходим в зал регистрации, где почти никого нет. Петер слегка опьянел.
— Пойдем подышим свежим воздухом? — предлагает он.
Я с радостью соглашаюсь.
Снаружи чернота, на ясном небе множество звезд. Воздух сладковатый и немножко морозный. Петер показывает мне дорогу, которая огибает комплекс зданий и выходит к подножию гор, в рощу из смоковниц и олив. Мы медленно двигаемся в слабом отблеске звезд и освещенных окон института.
Поднявшись на склон горы, мы останавливаемся под деревом, ветки которого образуют своего рода крышу над нами. Кора дерева источена когтями времени. Сквозь листочки видна луна, напоминающая здесь японский фонарик. Неожиданно прохладный воздух пустыни освежает и немного пьянит. Как будто прямо за углом стоит шельма-кактус и испускает наркотические газы и соки.
— Когда-то давно здесь был естественный оазис, — рассказывает Петер. Он глубоко вдыхает воздух через нос, словно хочет впитать ароматы. — Монахи высаживали и выращивали деревья. Это чудо, что здесь что-то может расти.
— Кто они были? Монахи?
— Группа иудеев и христиан. Бродяги. Бунтовщики. Они хотели найти новую общность. — Он смеется. В смехе звучат язвительные нотки.
Мой взгляд блуждает в темноте. Отсюда институт выглядит космическим кораблем, который потерпел аварию, а теперь лежит догорает и постепенно растекается по земле. И как будто в заранее заказанном кинотрюке в этот миг с неба падает сияющая звезда.
— Какое зрелище! — вырывается у меня.
— А по сути дела, это всего лишь песчинка, которая сгорает при встрече с земной атмосферой, — говорит Петер.
Темнота, великолепие, тишина. Такое настроение пробуждает стремление к доверительности.
— Кто ты, Петер? — спрашиваю я.
Ухмыльнувшись, он достает из кармана фляжку. Отворачивает крышку и протягивает мне плоский сосуд со смещенным относительно центра горлышком.
— В большой перспективе?
— Давай начнем с большой.
— Абсолютно никто, — отвечает он.
Я отпиваю. Коньяк оставляет огненный след.
— А в малой перспективе? — Я передаю ему фляжку.
Петер делает глоток, вздрагивает, делает еще один.
— В малой перспективе я самый прилежный муравей из всех в этом муравейнике! — восклицает он.
Мы смотрим друг на друга. Он подмигивает мне, как будто хочет сказать, что в действительности его ответ ничего не значит.
— У меня такое впечатление, что ты очень много знаешь об этом ларце.
— В теории, — отзывается он негромко. — Я — ученый. Мое дело жизни как раз состоит в том, чтобы знать об этих вещах.
— Но то, что ты знаешь, ты знаешь досконально.
— Кто сказал, что знаю? Угадываю.
— Давай продолжим угадывание, — предлагаю я.
— Над чем ты задумался?
— Если Ларец Святых Тайн действительно существует и мы нашли именно эту реликвию в монастыре Вэрне… — начинаю я и останавливаюсь, чтобы взглянуть на собеседника, — то почему кому-то очень важно захватить ларец?
— Они охотятся за тем, что внутри.
— Кто они?
— Их много. Ученые. Коллекционеры. Ватикан. Подпольные группы.
— А зачем?
— Представь себе, что эта рукопись весьма деликатного свойства.
— Например, какого?
— Например, она затрагивает догмы.
— Каким образом?
— Таким, что библейскую историю придется переписать.
— Ну и что?
— Ну, знаешь, не валяй дурака. Библия по определению не содержит ошибок. Ее нельзя править.
— Но разве будет иметь какое-то практическое значение, если этот манускрипт изменит несколько традиционных представлений?
Он морщит лоб:
— Не можешь же ты так думать на самом деле, дружок. Меняй точку зрения! Все христианские нормы потеряют смысл. Вера людей пошатнется. Позиции Церкви окажутся под ударом. Вот такие мелочи!
Я не могу удержаться, чтобы не свистнуть. Его голос дрожит.
— В конечном счете! — добавляет он. Он поднимает фляжку и пьет, глядя на меня. Глотает с трудом. — Но все это только предположения в чистом виде.
— Увлекательные теории!
— А история вообще увлекательная штука. Не в последнюю очередь, потому что история — это истолкование.
— Истолкование с точки зрения будущего.
— Именно! Для современников Иисус Христос был прежде всего политической фигурой.
— И Сыном Божьим.
— М-м-м… да. Скорее всего, да, внимание на его божественную природу было обращено несколько позже.
— Позже?
— Гораздо позже. Для того чтобы определить место Иисуса в истории, тебе придется обратиться к тысячелетнему ожиданию иудеями Мессии и к политической ситуации в Иудее и Палестине. — Он облизывает губы и вытирает их тыльной стороной руки.
— Я не очень большой эксперт в этом вопросе, — признаюсь я.
— Римская империя стала огромной и могущественной, — говорит он. — Иудея была как бы небольшим царством Ирода, но в действительности управлял ею Рим через своего ставленника Понтия Пилата. Для жителей Рим был далекой, но очень досадной болячкой. А царство представляло собой паноптикум сект и группировок, обманщиков и предателей, священников и пророков, бандитов, убийц и жуликов.
— Словом, как любой большой город в сегодняшнем мире.
Я хватаюсь за фляжку. Коньяк — теплый, опьяняющий.
Лицо Петера приобрело незнакомое выражение. Так выглядят люди, безгранично поглощенные какой-то темой и уверенные, что все остальные так же ей преданны.
— Это было время бунтовщиков! — рассказывает он. — Зелоты собрали фарисеев, эссеев в политическом и военном союзе в период Рождения Иисуса. Иисус родился в момент, когда начиналась стосорокалетняя эпоха бунтов. И все, абсолютно все ждали прихода Мессии. Спасителя. Политического и религиозного вождя.
— Они его и получили.
— М-м-м… да… — Он морщит нос. — А действительно ли получили? Давай обратимся к языку. К семантике. В наши дни слова «Мессия» и «Спаситель» имеют другой смысл, чем в то время. «Мессия» по-гречески «Christos» — Христос. На иврите и греческом это значит «избранник» или «помазанник». Своего рода король или вождь.
— Фигура вождя?
— Именно. Фактически все еврейские цари, происходящие от Давида, носили титул Мессия. Даже священники, которых римляне провозглашали царьками, употребляли слово «Мессия» применительно к себе. Но для зелотов ни один из них не был истинным Мессией. Их Спаситель должен происходить из рода Давида. Мечты о Мессии граничили с истерикой. Не забудь: они ожидали не божество в первую очередь, а царя. Вождя. Руководителя! Слово «Мессия» было политическим обозначением. Мысль о Сыне Божьем, таком, каким мы его знаем сегодня, была довольно далека от них. Но с другой стороны, они думали, что Царство Божье может наступить в любой момент.
— Но мы-то в наше время верим в Сына Божьего и поклоняемся именно ему, — возражаю я. — Мы — сотни миллионов людей. Почти во всех странах мира.
Петер поднимает камень и швыряет его в темноту. Мы слышим, как он падает на склон холма, а потом еще несколько раз стукается о землю.
— Именно так, — подтверждает он.
Я делаю глоток коньяка.
— А теперь ты собираешься сообщить мне, что в золотом ларце содержится что-то такое, что поколеблет нашу веру? — спрашиваю я.
— Я не знаю. Я действительно не знаю! Это возможно… — Он делает глубокий вздох. — Ты меня спрашиваешь, что я думаю? Я думаю, что твой ларец содержит нечто…
Он останавливается, как будто замечает, что кто-то в темноте подслушивает нас. Я пробую уловить какие-нибудь звуки, шорох одежды, чьи-нибудь тихие шаги, треск сломанной ветки. Но ничего не замечаю. Поворачиваюсь к Петеру. Он смотрит в сторону. Я протягиваю ему фляжку. Он делает несколько быстрых глотков. Потом охлаждает горло, вдыхая свежий воздух.
Мы прислушиваемся к тишине.
— Ты сказал, — напоминаю я, — что, по-твоему, ларец содержит нечто…
— …нечто такое, что изменит наше понимание истории, — продолжает он. — И понимание христианства.
Я молчу. Но думаю, что это, безусловно, объясняет истерический интерес к ларцу.
Он находит новый камень и бросает его в ночь. Возможно, этот камень пролежал здесь неподвижно пятьсот лет или больше. И воздушная прогулка в темноте стала для него настоящим шоком. Но вот он опять лежит. И пролежит, быть может, еще пятьсот лет или больше.
— А ты можешь выразиться точнее? — спрашиваю я.
Он качает головой.
— Но почему манускрипт обязательно должен иметь такое огромное значение? — спрашиваю я. — Может быть, в ларце… псалмы?.. Стихи? Секретные любовные письма папы? Или еще что-нибудь в этом роде.
Он смеется, ударяет ногой по корню дерева, высунувшемуся из-под земли.
— Друг мой, манускрипт, который привозят в золотом ларце в монастырь на краю земли, не может содержать счетов за покупку или прокорм ослов, это я могу тебе гарантировать.
— Тогда что он содержит?
Петер думает. Пока он стоит и размышляет, он беззастенчиво оценивает меня.
— Кое-что о христианстве? — предполагает он. Или утверждает.
— Евангелие Q? — подсказываю я ему.
Он издает звук одобрения.
— Может быть, да. А может быть, нет. Это меня не удивило бы. Но у меня такое ощущение… Нет, я не верю, что это Евангелие Q.
— Почему бы и нет? Это подтверждало бы твою гипотезу.
— Бьорн, — он переходит в наступление, — что ты знаешь об Институте Шиммера?
Я бросаю взгляд на светящийся дворец внизу, под нами:
— Это одно из ведущих исследовательских учреждений по изучению иудейской и христианской религии?
— Верно. Это наше академическое алиби и наша слава. — Он приближается ко мне, и я чувствую запах коньяка. — Я поделюсь с тобой секретом.
Он молчит, я жду. Он протягивает мне фляжку. Я чуть-чуть отпиваю.
— Б
— Исследования чего? — спрашиваю я.
— Древних текстов.
К счастью, он не смотрит на меня, потому что я совсем не удивился. Я надеялся на что-нибудь более интересное. Исчезнувшие клады. Забытые могилы королей. Древние загадки, которые до сих пор не удалось разгадать. Тайны пирамид. Мистические карты недоступных горных долин, где весело журчат ручьи с эликсирами вечной молодости. У меня воображение, прямо скажем, довольно примитивное.
— Древние тексты, — повторяет он и причмокивает, — коды ДНК цивилизации и знаний, если хочешь. Источники нашего понимания прошлого. И тем самым понимание того, кто мы есть сегодня.
— Высокопарные слова. Но я понимаю, что ты хочешь сказать.
— Это оригиналы рукописей. Записи происходящего и записи пересказанного. Письма. Законы и предписания. Гимны. Евангелия. Библейские тексты. «Свитки Мертвого моря». «Библиотека Наг-Хаммади». Манускрипты, которые вполне могли быть включены в Библию, но не попали туда. Потому что в свое время кто-то этого не захотел.
— Уж не Бог ли?
Он фыркает:
— Совсем не Бог.
Я говорю:
— Если никто не знает, что в золотом ларце или что написано в спрятанном там манускрипте, то почему же все так отчаянно ищут его?
Петер поднимает глаза к небу. Воздух прозрачен. Звезды среди листьев кажутся молоком. Меня захватывает мысль, что огоньки, которые мы видим на небе, — это прошлое. Самые дальние из звезд на небе перестали светить задолго до того, как появилась Земля.
Мы делаем не спеша еще несколько шагов. Петер садится на камень.
— Если будет позволено, — произносит он, — то я сделаю предположение, что речь идет о библейских текстах.
Я сажусь рядом с ним. Камень холодный, это чувствуется даже через брюки.
— Ты хочешь сказать — оригиналы библейских текстов?
— Например. Или совершенно неизвестные и тем не менее принципиально значимые тексты. Или оригиналы известных текстов, которые доказывают, каким образом впоследствии изменили содержание.
— Библии?
Он наклоняет голову:
— Да. Тебя это удивляет?
— В общем, да. Разве кто-нибудь мог поднять руку на Библию?
— Конечно.
Петер достает сигару и закуривает ее. Пламя зажигалки кажется в темноте морем света. Возникает ощущение, что вокруг множество насекомых, которых мы не видим. Запах табака вытесняет ароматы цветов и трав.
— Библия не была написана за один прием, — говорит он. — Библия была плодом коллективного творчества, понимания и интерпретации. Кто-то начал. Кто-то завершил. В середине историю приукрашивали. — Он делает глубокий вдох, потом выпускает дым через нос. — Для того чтобы понять Новый Завет, мы должны понять историю. Ты не можешь читать Библию в отрыве от исторической действительности, в которой жили пророки и евангелисты.
Я хмыкаю. Делаю еще глоток коньяка. Кто-то зажигает в библиотеке свет. Стеклянные купола крыши дерзко сверкают синим светом неоновых ламп. Как будто трубки ламп заснули глубоким сном и не желают пробуждаться.
— Я не вижу связи между библейской историей и иоаннитами, — признаюсь я.
— Связь появилась гораздо позднее. Они стали охранять те знания, которые скрывал ларец. И скрывает. Иоанниты перевели свою резиденцию в замок крестоносцев в Акре, когда Иерусалим пал в тысяча сто восемьдесят седьмом году. Здесь они находились более ста лет. — Он медлит. — Мало кому известно, что орден иоаннитов разделился на две части в тот период, когда их резиденция была в Акре.
— На две?
Я чувствую, что это важная информация, но не понимаю почему. В темноте глаза Петера горят.
— Это может показаться несущественным. Лишь немногие историки и специалисты по истории религии знают, что орден разделился. И почти никому не ясно почему. Известная историкам часть перебралась затем на Кипр и Родос, а позже в Мессину и на Мальту в тысяча пятьсот тридцатом году.
— А вторая?
— Исчезла! Вернее сказать, ушла в подполье.
— Почему?
— Я не знаю.
— Но?..
— Давай рассуждать. Что, если скрывшаяся часть сохраняет какую-то тайну? И ее единственная функция — уберечь это знание? Возможно, по-прежнему существует Великий Магистр.
— Ты хочешь сказать, что у иоаннитов до сих пор есть Великий Магистр?
— Да, Великий Магистр, о котором не знают даже рядовые члены ордена. Тайный Великий Магистр.
— А зачем он, если он — тайный?
— Возможно, что это именно он сохраняет знания о прошлом. И что это именно он ищет Евангелие.
— Ты считаешь?
— Я догадываюсь.
— Ты что-то
Петер закатывает глаза:
— Я? Что я знаю? Что, скажи на милость, иоаннитам делать в Норвегии? Далекой, холодной Норвегии? Почему им в голову пришло спрятать что бы то ни было в октагоне на краю света?
Я не отвечаю. Я не замечаю и того, что ему известно о существовании октагона. Я ему ничего про октагон не рассказывал. Судя по всему, он очень хорошо осведомлен.
— Возможно, — предполагаю я, — речь идет о подсказке?
— О чем?
— Насчет клада?
— Клада? — Петер не может понять. — Какого клада?
— Н-ну… Спрятанного и потом потерянного клада с сокровищами династии Меровингов?
Он громко смеется:
— Так ты принадлежишь к числу любителей историй про разбойников? Ты веришь, что когда-то были люди, которые так хорошо умели прятать свои сокровища, что те до сих пор не найдены?
— Я ни во что не верю, собственно говоря. Я размышляю. Так же, как и ты.
— Я скажу так: легенды о кладах принадлежат к числу наиболее устойчивых, наравне с историческими сказками о заговорах масонов и евреев.
— Но, быть может, что-то в них есть?
— Проблема состоит в том, что всегда найдется невероятно богатый человек, которому приходит в голову невероятно глупая мысль закопать или спрятать свое имущество, вместо того чтобы поместить его в надежное место. — Он хохочет. — Не забудь, что богатые люди становятся богатыми именно потому, что любят деньги больше всего на свете! Ни один из них не выбросит имущество так, чтобы никто из ближних не знал об этом.
— И если кто-то мог бы во всем этом разобраться, то, скорее всего, это вы, — говорю я.
Он что-то бормочет себе под нос, и я воспринимаю это как подтверждение.
Я нервно кашляю:
— Петер, какой ты веры — христианской или иудейской?
Он выдыхает воздух с громким неприятным звуком.
— Какой я веры, — тихо отвечает он, — не играет никакой роли. Я занимаюсь только наукой.
Позже, когда мы, допив коньяк из фляжки, отправляемся в институт, Петер чуть не падает, споткнувшись о корень. Лишь моя молниеносная реакция мешает ему покатиться с крутого склона. Он бормочет слова благодарности, обращенные то ли ко мне, то ли к Богу, любовь к которому вспыхивает в сердце Петера именно в эту секунду.
В зале регистрации мы желаем друг другу спокойной ночи.
Я пьян, голова кружится, подкатывает тошнота. Прежде чем забраться в постель и вихрем ворваться в царство снов, я встаю на колени (очень напоминая монаха) перед белоснежным унитазом. Меня рвет.
Завтрак я съедаю так поздно, что его совершенно спокойно можно назвать ланчем. Он состоит из тостов, недожаренной яичницы, йогурта с черносливом и свежевыжатого апельсинового сока. Потом иду в библиотеку. В старомодной алфавитной картотеке я нахожу слово «Вэрне», оттуда отсылку на «Ваерне», на карточке, расположенной на несколько сантиметров ближе к началу. Там я обнаруживаю указание на четыре книги и собрание манускриптов. Я три четверти часа трачу на то, чтобы разыскать манускрипты на высоте двух метров над полом в подвальном хранилище библиотеки. Библиотекарь, производящий впечатление выпускника школы унтер-офицеров в Уругвае, который, судя по его действиям, спит и видит, как бы применить на практике сведения из факультативного предмета «Пытки V–IX», вынимает манускрипты из коробки и кладет на стол, покрытый фетром. И я тут же обнаруживаю, что никакой пользы из всего этого мне извлечь не удастся: рукописи написаны на иврите.
Весь следующий час я перелистываю британский труд о рыцарских орденах, в котором иоаннитам посвящено более двухсот страниц, а тамплиерам — в три раза больше. Я нахожу американскую докторскую диссертацию 1921 года, которая рассматривает стиль евангелиста Луки. Исследователь считает, что врач Лука (который явно был спутником апостола Павла) использует те же литературные приемы, что и современные прозаики-романисты. Именно это было по вкусу его образованным, философствующим греко-римским читателям. В своем Евангелии и в Деяниях апостолов он дает портрет Иисуса как ветхозаветного величественного пророка. Вдохновленный греческими поэтами, Лука рисует Иисуса как героя-полубога.
Я нахожу сочинение шестидесятилетней давности, в котором рассматривается отношение Луки и Иоанна к разрыву между иудаизмом и нарождающимся христианством. Я узнаю, что Лука создает понятие «христианин», описывая распространение новой религии в Римской империи. Я с изумлением читаю, что сам Лука был язычником, что его читатели прежде всего были людьми, которые стремились быть одновременно христианами и счастливыми гражданами Римской империи. Совсем не такой прагматик Иоанн. Более других евангелистов он увлечен духом, божеством, небесной мистикой. Ученый по имени Й.-К. Шульц, родившийся, как указано на титульном листе, в 1916 году, подчеркивает, что Иоанн вкладывает в уста Иисуса длинные монологи, в которых тот сам называет себя божеством. Иоанн показывает, как иудеев-христиан изгоняют из синагоги, а затем из иудаизма. Но это более чем теологический спор, утверждает автор. Борьба иудеев и христиан — это борьба за политическую и экономическую власть. Короче говоря, за господство.
Долгие часы я провожу, вникая в чужие мысли и толкования. Я ищу что-то такое, что продвинет меня вперед, даст мне опору. Но я не знаю, что ищу, и поэтому ничего не нахожу.
Увидев, что один из компьютеров освободился, я бегу через комнату и опережаю одного еврейского ученого. Компьютер подключен к базе данных библиотеки и института.
Я подключаюсь к центру, используя то общее имя пользователя, которое маркером нанесено на экран компьютера. Программа поиска проста: можно искать по темам, ключевым словам, авторам и комбинациям всех трех условий.
Для начала я набираю
Что-то в этих ссылках тревожит меня. Как будто на автобусной остановке я вдруг увидел лицо своего мучителя из давнего детства.
Я подзываю библиотекаря и спрашиваю, не знает ли он пароля, который дает доступ к закрытым документам. Он просит меня отвернуться и набирает секретные знаки. Потом кашляет. Я смотрю на экран.
«Доступ запрещен. Требуется уровень 55», — мерцают знакомые буквы.
По спине у меня бегут мурашки.
Задумчиво иду я по длинному коридору к своей комнате. Темно-зеленая ковровая дорожка на полу делает шаги бесшумными. Вылавливаю из кармана ключ и открываю дверь.
И сразу же вижу все.
Стопка распечаток из Интернета лежит там, где я и оставил. Но серая нитка, которую я засунул между двумя листками, исчезла. Кусочек скотча, приклеенный утром к дверце шкафа, оторвался. Спичка, воткнутая мною в щель крышки чемодана, лежит на полу.
Я не испуган. Я проклинаю. Их. Себя. Потому что не догадался, что они всюду. И здесь тоже. Пожалуй, здесь даже в большей степени, чем в других местах. Возможно, Петер Леви получает зарплату прямо в СИС, откуда мне знать. Может быть, он является ассистентом Майкла Мак-Маллина. Вполне вероятно, что Ллилеворт сидит в комнате с мониторами и динамиками и наблюдает за мной, используя камеры слежения и микрофоны. И смеется над той ложью, которой меня угощает Петер, чтобы скрыть, что в действительности спрятано в ларце.
Я поворачиваюсь к потолку и показываю верховной власти кулак. На тот случай, если она наблюдает сейчас за мной через объектив.
Свои привычки надо уважать. Даже те привычки, которые трудно соблюдать. Я люблю поспать днем после обеда. Даже если и не пообедал. Это помогает успокоить мозг.
Выключаю свет, закрываю бежевые занавески и ложусь в постель. Подтягиваю прохладную негнущуюся простыню. Свертываюсь калачиком и превращаюсь в шарик из костей, кожи и волос.
Сплю два часа. Сновидения не успокаивают. Они быстрые, пугающие, раздражающие. Я чувствую себя окруженным врагами, которые издеваются надо мной. Среди них я вижу профессора Арнтцена и маму. Мак-Маллина и Ллилеворта. Сигурда Лоланна и папу. Они шепчутся, переговариваются, смеются. Но быстро убегают и растворяются в тумане, когда я пытаюсь к ним приблизиться.
Когда я просыпаюсь, мне кажется, что в моей голове образовалась дыра. Все, что было внутри, вытекло. Три четверти часа уходит на то, чтобы сознание полностью вернулось ко мне.
Петер Леви сидит и ждет меня, скрытый в тени бара, когда под вечер я прихожу туда. В его глазах отражается пламя свечи. В качестве приветствия он поднимает бокал коньяка. Я делаю ответный жест.
— Невозможно продолжать встречи в такой атмосфере, — шучу я и присаживаюсь.
— Нашел что-нибудь интересное?
— А вы? — парирую я подчеркнуто официально.
Он делает вид, что не понял.
— Я немного вздремнул после обеда, — сообщаю я.
— Так поздно?
— Я сплю, когда устаю, а не тогда, когда часы говорят: «Пора спать».
— Но теперь ты не заснешь ночью, — заботливо говорит он.
— Ничего страшного. На том свете высплюсь.
Он хохочет.
— Ты сказал вчера одну вещь, которая заинтересовала меня, — произношу я.
— Надеюсь, что так!
— То, как возникала Библия. И как ее редактировали.
Он хватает меня за руку:
— Я не люблю разговаривать здесь о делах. Слишком много ушей!
— Пойдем прогуляемся в рощу? Мне там очень понравилось.
Он допивает коньяк. Не произнося ни слова, мы встаем и покидаем бар. Мне кажется, что нам вслед смотрят сотни глаз. Но, обернувшись, я не обнаруживаю ни одного человека, который обратил бы на нас внимание.
Мы идем по мощеному двору, пересекаем заасфальтированную площадь и входим в рощу. Здесь очень тихо. Под кронами деревьев я чувствую себя как дома.
— Чтобы понять мои рассуждения, — объясняет Петер, пока мы взбираемся по склону горы, — ты должен понять то время, которое мы сейчас рассматриваем. У большинства людей есть представление об эпохе Иисуса. Но оно основано на версии Библии. В Новом Завете все вращается вокруг Иисуса Христа.
— А разве так не было в действительности?
— Иисус пришел в мир в бурный период. И когда он ушел, лучше не стало. Евангелия были написаны через много лет после жизни и смерти Иисуса. Написаны людьми, которые не были очевидцами событий. Они пересказывали то, что слышали от других. Они воспроизводили письменные источники. Но и летописцы были детьми своего времени. На них наложило отпечаток их окружение, дух эпохи.
Мы помогаем друг другу перебраться через ствол упавшего дерева. На ветках зеленеют довольные листочки, которые делают вид, будто все в абсолютном порядке. Петер стряхивает кору с брюк, и мы продолжаем путь.
— В качестве исходной точки надо взять бунт иудеев, — рассказывает он. — Падение Иерусалима и разрушение римлянами Второго Храма в семидесятом году. И самосознание иудеев после этого позорного поражения. Самые ожесточенные бунтовщики сбежали в крепость Масада, что находится на побережье Мертвого моря. Когда римские солдаты захватили крепость, они там в живых никого не нашли. Абсолютно никого. Все покончили жизнь самоубийством, только бы не сдаваться римлянам. И вот так Масада стала символом иудейской чести.
— Хотя они потерпели поражение?
— Да, но в то же время поражение, встреченное с гордостью и бесстрашием. Их было мало. Перевес противника слишком велик. Но подавленное восстание создало почву для сомнений и у иудеев, и у новых христиан. Им был необходим ответ. Иерусалим разрушен. Храм в руинах. Где был их Бог? Чего Он хотел? Что Он проповедовал? Без Храма как места собраний прежние священники потеряли основы своей власти.
— Но кто-то же был у власти.
— Конечно. Это были фарисеи, то есть раввины. Они заполнили ту пустоту, которая осталась после ухода священников. И раввины привели иудеев к сегодняшнему дню.
— А христиане?
— Христиане тогда еще не отделились от иудеев. Христиане были, если это вообще возможно, в еще большем смятении. Куда пропало обещанное Царство Божье? Где их Мессия? На эти вопросы попытался ответить Марк. Он создал свое Евангелие в семидесятом году до Рождества Христова. Его Евангелие было самым первым, хотя и стоит вторым в Новом Завете. Но он написал его через сорок лет после смерти Иисуса. А это большой срок.
Мы останавливаемся. Петер закуривает сигару, потом поворачивает ее и рассматривает огонек, описывая в темноте круги.
— Все эти годы история Иисуса передавалась из уст в уста в форме преданий и гимнов, — продолжает он. — Христиане в маленьких общинах сидели при свете костра или горящего очага и пересказывали то, что им раньше рассказали другие. Кто-то немножко изменял детали. Немножко убавлял. Немножко прибавлял. Рассказывали притчи про Иисуса. Рассказывали о чудесах. О его словах и поступках. Делились воспоминаниями. Так факты обрастали легендами, мифами и песнопениями.
Где-то неподалеку начинает грохотать дизельный агрегат оросительной системы.
— Одни ученые полагают, что Марк работал в Риме, другие — что в Александрии или Сирии. Но все согласны, что Марк и его читатели находились в эмиграции, вне своей родины. И что они не очень хорошо были знакомы с иудейскими обычаями.
— Они были чужаками.
Петер задумчиво кивает:
— В известном смысле. Эти люди искали свои корни. Евангелие от Марка было написано довольно скоро после неудачного восстания. Представь себе их настроение! Они были в отчаянии. В бешенстве! Им была нужна новая вера, новая надежда. Подобно Иисусу на кресте, читатели Марка чувствовали себя покинутыми своим Богом. Над ними издевались, их презирали.
— И они обратились к Марку в поисках утешения?
Он глубоко втягивает табачный дым, а затем, выпуская его, отвечает:
— Марк воспринимал себя как утешителя. Того, кто мог собрать иудеев вместе и внушить им надежду. Многие испытали на себе варварство римлян.
В роще дует приятный ветерок. Он приносит с собой слабые запахи, которые слегка заглушают запах табака.
— В соответствии с духом времени он создал загадочный, мистический, божественный образ Иисуса. У Марка Иисус не бунтовщик, каким его видели многие до восстания. Личность Иисуса приобретает гораздо больший масштаб. Здесь кроется причина того, что историки религии называют секретом Мессии.
— И что это значит?
— Люди должны чувствовать, но не понимать, кто он. Иисус должен быть словно бы в тумане. Только Иисус знает, что должен делать Иисус. Его задача на земле состоит не в том, чтобы творить чудеса. В те времена чудеса мог устраивать любой знахарь. Но только Иисус знал, что он Сын Человеческий. Он прибыл на землю, чтобы страдать и умереть. Чтобы спасти род людской.
— Это не пустяки, — комментирую я.
Петер держит сигару между пальцами и втягивает дым, глаза прикрыты. Внизу, в институте, в одной из комнат выключают свет, а в другой — включают. Я замечаю за занавеской силуэт человека. Петер вынимает из кармана фляжку и протягивает ее мне. Фляжка полная. Я делаю глоток и передаю ему. Он смотрит в пространство, отпивает, возвращает мне.
Он произносит:
— Читатели Матфея были другими. Матфей был иудеем и христианином и написал свое Евангелие через пятнадцать лет после Марка. Он прочитал написанное Марком и б
Мы оба хихикаем.
— Матфей пытается создать образ Иисуса, напоминающий Моисея, — объясняет Петер. — У него Иисус обращается к своему народу со скалы, как это делает и Моисей, и произносит пять проповедей, что совпадает с пятью книгами Моисея. И все же, думаю, Матфей хотел, чтобы читатели видели в Иисусе фигуру более могущественную, чем Моисей. Если у Матфея фарисеи так сильно выделены, то это потому, что читателей Матфея раздражали как раз фарисеи. Их власть усилилась после восстания. Фарисеи и христиане спорили о путях развития иудаизма.
Петер делает короткую паузу и тихо вздыхает. Он смотрит на сигару, гасит ее и отбрасывает окурок.
— Предстояло еще одно восстание иудеев, которое раз и навсегда должно было отделить иудеев от христиан, — рассказывает он. — Через шестьдесят лет после Масады, в сто тридцать втором году, вождь иудеев Бар-Кохба поднял еще одно восстание против римлян. Он называл себя наследником царя Давида и новым Мессией. Среди иудеев начались метания. Это его они ждали? Появился их Спаситель? Многие примкнули к новому герою. Но не христиане. У них уже был свой Мессия. Бар-Кохба привел своих сторонников к пещерам неподалеку от Масады. Римляне нашли укрытие и окружили его. Некоторые иудеи сдались. Другие умерли от голода. В Пещере Страха археологи недавно нашли сорок скелетов женщин, детей и мужчин. В Пещере Письма найдено письмо Бар-Кохбы, из которого следует, что он надеялся выстоять. Не получилось. С Бар-Кохбой умерла надежда иудеев на нового Мессию.
— А христиане?
— Они ждали, когда Иисус вернется, как он и обещал.
— Но ничего не происходило?
— Абсолютно ничего. И у христиан, и у иудеев надежда на Царство Божье становилась все более призрачной, все более духовной, все менее реальной. Можно сказать, что христианство имеет двух основателей: Иисуса, с его сердечным и, по сути дела, простым учением, и апостола Павла, который превратил Иисуса в мифологическую, божественную фигуру и придал его учению религиозный и духовный характер.
— Но если Иисус был только политической фигурой, то исчезает фундамент христианства, — удивляюсь я.
— И один из краеугольных камней культурного наследия западной цивилизации.
Размышляя об этом, мы стоим и смотрим в темноту. Где-то раздается свист. Сначала я не могу понять, откуда идет звук. Петер начинает шевелиться.
— Пейджер, — извиняется он, улыбаясь.
Он вынимает из оттопырившегося кармана коробочку и, щурясь, читает сообщение.
— Прохладно, — замечает он, — не вернуться ли нам? Мы успеем перехватить что-нибудь тепленькое, пока там не все закрыли.
Вглядываясь в темную дорожку, мы осторожно спускаемся к институту.
— Ты думаешь, что манускрипт в ларце скрывает сведения, которые по-новому осветят представление об Иисусе? — спрашиваю я.
— Вполне допускаю.
— Интересно, что бы это могло быть.
— В этом ты не одинок, — смеется Петер.
В зале регистрации шумно, тепло и уютно. Из читалки доносятся голоса и музыка. Непрерывно звонит телефон. За стойкой тихо и настойчиво гудит сигнал вызова.
Петер вталкивает меня в бар и просит сделать заказ, пока он отлучится по делу.
— Пузырь, — шепчет он и подмигивает.
Кофе и чай уже стоят на столе, когда он возвращается. Его лицо приобрело странное выражение.
— Что случилось? — спрашиваю
— Абсолютно ничего.
Я перехожу в атаку:
— Петер… Ты слышал о СИС в Лондоне?
— Конечно.
Это признание изумляет меня. Я-то думал, что он будет по-прежнему изображать из себя незнайку.
— А в чем дело? — небрежно спрашивает он.
— Что ты о них знаешь?
Брови вздымаются.
— Зачем это тебе? Они финансируют многие наши исследования. Мы тесно сотрудничаем с ними по ряду программ.
— А меня какая-нибудь из них включает?
— Я и не подозревал, что ты являешься объектом исследования.
— Во всяком случае, объектом внимания.
— Со стороны СИС?
— Безусловно.
— Забавно. Они здесь организуют в эти выходные конференцию. Новые данные по этрусской этимологии.
— Забавно, — повторяю я.
— А почему они тобой интересуются?
— Ну, об этом ты и сам знаешь. Они охотятся за ларцом.
— Вот как. — Он больше ничего не говорит.
— И я теперь начинаю понимать почему.
— Ты полагаешь, что у них есть законные основания на право владения?
Я ожидал этого. Сигнала, который показывает, что Петер не просто случайный спутник на орбите моей жизни.
— Может быть… — соглашаюсь я.
— Они, вероятно, хотят выяснить, что такое может находиться в нем?
— Конечно.
— У тебя недоверчивый вид.
— Они пытаются обвести меня вокруг пальца. Все до одного. И я подозреваю, что ты тоже.
На его губах появляется ухмылка.
— Начинаются личные разборки?
Официант, приносивший нам кофе и чай, подходит к Петеру и, не привлекая внимания, передает ему записку. Петер, быстро прочитав, сует ее в карман.
— Что-то случилось? — опять спрашиваю я.
Он смотрит в чашку.
— Ты крепкий орешек, Бьорн Белтэ, — произносит он. В его голосе слышно восхищение. И впервые за все время он произносит мое имя почти правильно.
— Не ты первый это заметил, — усмехаюсь я.
— Такие, как ты, мне нравятся!
Допив, он бросает на меня измученный взгляд. Потом неожиданно поднимается и желает мне спокойной ночи. Я-то думал, что он будет сидеть и выпытывать у меня местонахождение ларца. Или предлагать деньги. Или угрожать карами. Вместо этого он крепко пожимает мою руку.
После его ухода я остаюсь и допиваю чуть теплый чай, рассматривая вокруг себя смеющихся людей, окутанных дымом.
Иногда у меня возникает странное ощущение. Все люди на свете только статисты в твоей жизни, появившиеся, чтобы всегда находиться рядом с тобой, но не обращать на тебя внимания. Эти люди, так же как дома и пейзажи, — всего лишь кулисы, построенные на скорую руку, чтобы иллюзия была более полной.
Чай всегда оказывает на меня мочегонное действие. После двух чашек мне приходится мчаться мимо людей, мимо запасного выхода в мужской туалет, блещущий чистотой и пахнущий антисептиками. Я стараюсь не смотреть в зеркало, когда стою у писсуара.
Мне жутко повезло. Когда я выхожу, обнаруживаю среди леса рук и голов официанта, разговаривающего с тремя мужчинами. Я замираю на месте как громом пораженный. Если бы кто-нибудь в этот момент бросил на меня взгляд, то вполне мог бы подумать, что я превратился в соляной столб. Совершенно белый и абсолютно неподвижный.
В толпе я вижу Петера. Вижу Кинг-Конга. И вижу своего старого доброго друга Майкла Мак-Маллина.
Рядом с главным входом я нахожу стоянку велосипедов, современных горных велосипедов, которые используются для передвижения от корпуса к корпусу. Они без замков. Их можно брать на время. Кому придет в голову украсть велосипед посреди пустыни?
Поблескивает луна. Непроглядной тьме вокруг меня нет конца. Очень далеко впереди я предполагаю существование гор — не потому, что их видят глаза, а потому, что там кончается темнота. Все вокруг большое, плоское и черное. Кажется, что я лечу по воздуху. Внимание попеременно обращается то на небо, которое куполом висит надо мной, то на пятно света от фонарика, которое, раскачиваясь, ведет велосипед за собой по асфальту.
Я мерзну. Мне страшно. Так, вероятно, страшно астронавту, когда он все больше отдаляется от своего космического корабля.
Тишина. Ни воющих койотов, ни дальних свистков паровозов, ни стрекочущих сверчков. Единственный звук под этим куполом тишины — скрип велосипеда.
У ночи нет конца. Лунный свет — плоский и холодный. В черной, хоть глаз выколи, ночи свет велосипедного фонарика пожирает метр за метром белую разделительную полосу.
Ближе к утру на горизонте появляется желтая полоса. Я надеялся разогреться от быстрой езды и вспотеть, но у меня до сих пор стучат зубы от холода.
Около огромного ржаво-красного камня я останавливаюсь, запыхавшийся и дрожащий. Сижу на жесткой велосипедной раме и наслаждаюсь восходом солнца.
Когда мне было восемь лет, папа и Трюгве впервые повели меня в парилку. Перед этим мы совершили большой пешеходный переход на сильном морозе. Когда меня пригласили в парилку, я почувствовал, что меня посвящают в секретные ритуалы взрослых. В первые минуты я мужественно сидел, хватая воздух губами. Потом папа вылил из ведра воду на раскаленные камни.
В пустыне нет деревянной двери, которую можно распахнуть, чтобы выбраться на волю.
Тепло обнимает меня, словно нагретое полотенце. Воздух тяжелый и плотный. Жар ползет по телу. Дышать больно. Солнечные лучи пронзают насквозь.
Я еду механически. Каждый поворот педалей — завоевание. Неожиданно для себя обнаруживаю, что я сошел с велосипеда и качу его рядом с собой.
Воздух дрожит. Жар кажется стеной из вязкой резины.
Я слышу звук задолго до того, как появляется автомобиль. Поэтому я успеваю скатить велосипед с шоссе и спрятаться в углублении. Через несколько минут он проносится мимо.
«Мерседес» с тонированными стеклами.
На всякий случай (и чтобы набраться сил) остаюсь лежать в углублении. Здесь когда-то протекал ручей. Очень давно. Скорее всего, в древние времена.
Хочу пить. Я не взял с собой воды. Когда я совершил побег, было не так жарко. Я предполагал, что у меня уйдет четыре-пять часов, чтобы от комплекса института добраться до цивилизации. Четыре-пять часов я легко мог прожить без воды. Так я думал. Если это можно было назвать словом «думать».
В русле высохшего ручья видны неровные слои сланца и ржаво-красного песка. Русло тянется к далеким фиолетовым скалам. Прямо у меня перед глазами скачет насекомое с длинными ногами. У него вид радиоактивного мутанта, чего-то среднего между жуком и пауком. Значит, кто-то здесь все-таки живет.
Солнце бьет меня по лицу и рукам и прижимает к земле плечи. Каждый луч весит килограммы. Если бы у меня не было так сухо во рту, я плюнул бы на камень, чтобы посмотреть, как влага зашипит и тут же испарится.
Я подкатываю велосипед к шоссе. Через несколько минут по моей спине уже ползут языки пламени. Сначала я пытаюсь идти рядом с велосипедом. Асфальт кипит. Прилипает к ногам. Над дорогой висит дымка. Сердце глухо стучит. Пот со лба стекает на глаза и жжет. Из воздуха медленно исчезает кислород. Я тяжело дышу, стараюсь уменьшить потребление воздуха. Через пелену слез пытаюсь увидеть какой-нибудь ручей, источник, тень. Жара убивает меня. В глазах появились черные точки. Обзор резко уменьшился. Так бывает, когда смотришь в бинокль с обратной стороны. Но жажда еще не довела меня до безумия. Тогда я увидел бы мираж, фата-моргану, красочный оазис из фильмов про утенка Дональда! Но я вижу только пустыню из камней, жару и дальние скалы.
Стоя на коленях у скалы, рядом с углублением, которое когда-то давным-давно, вероятно, было источником, я прихожу в себя. Велосипеда нет.
Я поднимаюсь на ноги, смотрю на дорогу и ищу велосипед или что-нибудь еще, за что мог бы зацепиться взгляд. Язык прилип к нёбу и издает сухие щелкающие звуки. Меня тошнит. Но ничего не выходит наружу. Опускаюсь на колени и начинаю стонать. Поднимаю глаза. Белое солнце полыхает на небе.
Больше я ничего не помню.
Мне в голову забили раскаленный болт, лицо намазали каустической содой, руки воткнули в кувшины с расплавленной лавой. Я слышу пульсацию электрического аппарата. Звуки вызывают в памяти удары часов у нас дома, в Вороньем Гнезде. Глухие и размеренные. Вздохи времени. Каждый час завершается боем.
Мама перестала заводить часы в тот день, когда похоронили отца. И они стали молчаливым напоминанием о кончине папы и о своей собственной незаметной смерти.
— Бьорн Белтэ, ты крепкий орешек!
Свет приглушен. Я делаю осторожный вздох, выпускаю воздух, еще раз вдыхаю. Чувствую сильную боль.
Я лежу в комнате с невероятно высоким потолком. Аромат старины. Стены оштукатурены и побелены. Тоненькая трещина разрезает потолок.
— Проснись! — зовет голос.
Полупрозрачная светло-зеленая занавеска отгораживает кровать.
Когда я облизываю потрескавшиеся губы, на лице появляются трещинки от кончиков губ до виска. Лицо — фарфоровая маска, которую передержали во время обжига. Она лопнет в ту же секунду, как кто-нибудь прикоснется к ней пальцем.
В вене у меня игла. Сверху, от бутылки капельницы, вниз идет трубка. Жидкость медленно сочится по трубке и попадает в кровь. «Сыворотка истины? — думаю я. — Содиум пентотал, который разделяет тормозные колодки ума на масло и жир».
Голос:
— Ты проснулся?
Я не знаю, проснулся я или все еще вижу сны. Возможно, я попал в больницу. Возможно, мои преследователи просто набили первое попавшееся помещение медицинской аппаратурой. Чтобы вылечить меня. А может быть, поймать меня.
Я стараюсь поднять перевязанные руки. Это все равно что поднимать две раскаленные свинцовые болванки. Я начинаю стонать.
— Солнечный ожог, — сообщает голос.
В голосе что-то знакомое.
Поворачиваю голову в сторону.
Вижу его колени.
Руки, сложенные на коленях.
Словно огорченный дедушка, Майкл Мак-Маллин сидит на стуле рядом с моей кроватью. Глаза внимательно осматривают меня.
— Ожог рук, лица и затылка второй и третьей степени. Тепловой удар, конечно. Обезвоживание организма. Могло кончиться по-настоящему плохо.
Стоны. Я осторожно поднимаю голову. Ощущения такие, как будто все
— Вот таким мы тебя и нашли, — говорит он.
У него нет оружия, но это, конечно, ничего не значит. У них, разумеется, есть более гуманные способы, чтобы отделываться от досаждающих им лиц. Может быть, шприц. А может быть, они привязывают нас голыми к столбу посередине пустыни и отдают на растерзание муравьям.
Позади занавески, как черная тень, прячется какая-то фигура. Она наклонилась вперед и прислушивается.
Вряд ли прошло много суток с тех пор. Время летит быстро только тогда, когда тебе весело. За окном шелестит листва. Дуб? Осина? Я лежу слишком низко и не вижу. Но по своим ощущениям заключаю, что я больше не в пустыне.
Солнце не так печет. Свет не такой яркий. В воздухе запахи навоза и вегетации.
— Где я? — хриплю я.
Пустыня засыпала песком голосовые связки.
— Здесь хорошо, Бьорн. Не бойся. — Его голос звучит мягко, тепло, по-доброму.
Я не могу отвести взгляд от тени на занавеске.
— Тебе дают морфин, чтобы смягчить боль, — объясняет он. — И очень нежную мазь на основе алоэ. От морфина ты будешь немножко сонный, будет кружиться голова.
Меня пронизывает резкая боль.
Он опирается ладонями на мою перину:
— Бьорн, мой храбрый юный друг. Ты зашел слишком далеко. Будь так добр, расскажи мне, где ты спрятал ларец?
Я смотрю на него, не отвечая. Глаза закрываются сами собой. Чуть позже я слышу, что он уходит. Тень исчезла.
За эту ночь я выпиваю примерно тысячу литров воды. Периодически появляется санитар, который проверяет, как я себя чувствую и действует ли обезболивающее. Морфин действует, спасибо вам, фантазия работает прекрасно. В большинстве случаев в этих видениях фигурирует Диана.
Несмотря на свои страдания, я жду их следующего хода.
Пришла Диана.
Легкое постукивание в дверь пробуждает меня ранним утром от дремоты. Я долго ищу слово, прежде чем до меня доходит, что и по-норвежски, и по-английски «Kom inn» звучит одинаково.
Приятный голос произносит:
— Как ты чувствуешь себя сегодня? — Интонация одновременно теплая и холодная — смущенная, торжественная, ищущая. Как будто после двух лет фронта я вернулся домой к любимой без рук и без ног.
Диана быстро проходит к окну. Стоит вполоборота. Прижимает руки к груди. По ее спине я вижу, что она тяжело дышит. Или плачет.
Каждый ждет, что первым заговорит другой.
— Где я? — спрашиваю.
Она медленно поворачивается. На покрасневших глазах слезы.
— Сам видишь! — отвечает она.
— Я прогулялся. По пустыне.
— Ты мог умереть!
— Как раз этого я и боялся. Поэтому убежал.
Диана говорит:
— Он мой отец.
Сейчас она просто красавица. Ангел.
— Ты слышишь? Он — мой отец! — повторяет она.
— Кто? — спрашиваю я.
— Майкл Мак-Маллин!
Я смотрю на свои руки. В бинтах. На пальцы. Которые ласкали ее.
— Он — мой отец, — твердит она.
Я сдерживаюсь. Ни одно чувство не проявляется. Ни одно слово не вырывается. Смотрю на нее. Она ждет, что я скажу что-то, разряжу обстановку. Но я молчу. Я стараюсь осмыслить ее слова.
— Пойми меня правильно, — произносит она тихо. И подходит ближе, все еще прижимая руки к груди. — Дело было не так, как ты подумал.
Я молчу.
— Мы познакомились совершенно случайно. Ты и я. Мы понравились друг другу. Это случайность. Я влюбилась. Я очень сожалею… Они обнаружили в моем компьютере результаты наших поисков, — объясняет она и кашляет. — И только тогда папа меня попросил ему помочь.
Я ловлю ее взгляд.
— И ты согласилась? — спрашиваю я.
— Только ты не думай, что… — Она останавливается, слова застревают в горле.
У меня самого большие проблемы с дыханием. Это из-за сердца, которое бешено колотится.
— Тогда ясно, почему ты вдруг решила поехать со мной в Норвегию.
Она делает шаг ко мне и останавливается:
—
— Вот это правда.
— Никто не планировал нашей встречи. Я вовсе не выполняла чье-то поручение. Ты и я… Это произошло бы все равно, независимо от всего. Но ваши с папой дела… Из-за них все неприятности.
— Можно и так сказать.
— Ну отдай ты им его! Этот ларец! Он тебе не нужен.
Когда Диана вот так стоит, она очень напоминает маму. Фигурой и жестикуляцией. Странно, что я этого раньше не замечал.
— Ты меня ненавидишь? — Она садится на край моей постели и смотрит мне в глаза.
— Нет.
— Ты слышишь меня? — Она почти кричит. Мне кажется, что ее тяготит чувство вины. — Я помогала им, чтобы эта история кончилась. Ради тебя!
Я перевариваю ее слова. Одно за другим. Они действуют на меня, как изысканные лакомства, которые перед употреблением макнули в медленно действующий яд. Я изучаю ее глаза. Чтобы проверить, верит ли она сама в то, что сказала. Или же использует общие фразы, заготовленные специально для подобных случаев.
— Но это еще не все… — начинает она.
— Да?
— Мы…
— Что?
— Ты и я…
— Что ты пытаешься сказать?
—
Она так сильно зажмуривается, будто хочет осушить слезы.
Я окликаю ее:
— Диана?
— Я! Больше! Не! Могу! — Каждое слово вырывается из нее с болью.
Я кладу свою перевязанную руку на ее руки. Мы оба слушаем наше дыхание. Жужжание аппаратов. Снаружи вдали гудит трактор. В листве шуршит ветер. Где-то стучит молоток. Мопед без глушителя трогается в путь, его звуки постепенно глотает тишина.
— Разве ты не понимаешь, что это тебе не по силам? — тихо спрашивает она.
— Что ты здесь делаешь, Диана?
— Меня привезли сюда.
— Из Лондона?
— На самолете.
Удары пульса отдаются в моем дыхании.
— Что здесь, собственно, происходит?
Она делает странную вещь. Начинает смеяться. Смеется, громко икая. Смех на грани истерики. Не понимаю, что с ней. Но смех заразительный. Я улыбаюсь, улыбка на лице вызывает страшную боль, и я погружаюсь в дремоту.
Когда я прихожу в себя, ее уже нет.
Позже появляется медсестра с огромной иглой. Она смеется, когда видит мой испуг, и машет рукой успокаивающе.
— Лекарство! — выкрикивает она на ломаном английском языке и показывает на бутылку капельницы. — Хорошо для вас. Да?
— Где я?
Она вставляет иглу в трубку и удовлетворенно кивает, когда лекарство начинает поступать в систему.
— Пожалуйста… Где я?
— Да-да!
Я слежу за желтоватой струей, которая медленно перемещается в капельнице и растворяет боли и вопросы.
Мак-Маллин снова наносит мне визит в середине дня. Мази и морфин снимают боли, но кожа жутко чешется, а морфин превращает мозг в жидкий суп, в котором плещутся мои мысли.
— О-о! Ты выглядишь гораздо лучше! — восклицает он.
Лжец.
Он придвигает стул к кровати.
Я пытаюсь сесть. Кожа на два размера меньше, чем надо. Несмотря на то что наркотическое опьянение должно привести к полному безразличию, я не могу удержаться от стона.
— Это пройдет, — успокаивает он. — Доктор заверяет, что ожог поверхностный.
— Когда я поеду домой?
— Как только будешь в состоянии.
— Я не узник?
Он смеется:
— Все мы, конечно, узники. Но ты не мой узник.
— Мне надо кое-что обдумать.
Он проводит пальцами по серебряным волосам:
— Ты никогда ничего не делал необдуманно, Бьорн?
— Я поступаю спонтанно. Иногда. Где Диана?
— Диана? — Взгляд его темнеет. Он замолкает. Открывает рот, но останавливается.
Я пытаюсь прочитать его мысли по выражению лица.
— Я знаю, что вы ее отец.
Он даже не отвечает. Похоже, ему надо подумать. Но наконец он говорит:
— Да. — Тихо. Словно вздыхает. Как будто он сам в этом не очень уверен.
— Это многое объясняет.
Он бросает на меня свирепый взгляд:
— Послушай! Она никогда ничего плохого тебе не делала! Она никогда тебя не предавала! Никогда!
— Она…
Он предупредительно поднимает руку.
— Больше не надо, — говорит он. — Сейчас. — Ему приходит в голову смешная мысль, лицо оживает. Губы шевелятся беззвучно, в улыбке. Зачарованный, я наблюдаю за сменой его внутренних декораций. У меня такое чувство, будто я подслушиваю, как привыкший к одиночеству человек ведет разговор сам с собой. — Мы с тобой два упрямых барана, Бьорн.
— Говорите только о себе.
— Ты не отдашь мне ларец, пока я не выложу то, что знаю.
— Мне не нужно то, что вы знаете, Мак-Маллин.
— А что же тогда?
— Истина. О ларце. О том, что внутри.
Он смотрит мне прямо в глаза и тяжело вздыхает:
— Это, друг мой, такой секрет, за который люди умирали.
— Иногда, — заявляю я, — вы ведете себя как герой мелодрамы.
Изумление на его лице переходит в веселый раскатистый смех. Оскорбления никогда на него не действуют. Для тех из нас, кто любит защищаться при помощи иронии и сарказма, это очень неудобно.
— Забавно, когда двое упрямцев вроде нас с тобой тянут каждый за свой конец каната, — произносит он. — Я хочу заполучить ларец и сохранить его тайну. А ты не хочешь выпустить его из рук, пока не узнаешь, что там внутри.
— Скажите мне, почему я должен вам верить? — Он вопросительно наклоняет голову. — Вы рассказывали мне о машине времени. Уинтроп утверждал, что речь идет о космическом корабле. Петер распинался о своих теологических теориях. Так во что же мне верить? Вы лжете, все до одного!
Он долго смотрит на меня. С лукавой улыбкой.
— Мы хотели сбить тебя с толку.
— Это вам удалось. Поздравляю! Задание выполнено. Я сбит с толку!
— У нас были свои причины.
— Вот в это я охотно верю!
— Но если можешь, попробуй нас понять. Никто не ожидал, что ларец попадет в твои руки. Это только помешало нам, Бьорн. Ты не должен нас осуждать за то, что мы готовы на все, чтобы вернуть его.
— Готовы на все?
— Ты понимаешь, о чем я.
— Конечно. Вы хотели сбить меня с толку…
— …и дать тебе такое объяснение, в которое никто не поверит, если ты потом его кому-то передашь. Но настолько фантастическое, чтобы оправдать в твоих глазах наши усилия по добыванию ларца.
— Добыванию? Да он же у меня!
— Именно так.
Он поднимается и бережно берет мою перевязанную руку. Долго смотрит на меня. В конце концов я вынужден отвести взгляд. Он склоняется и гладит меня по волосам. Кажется, его глаза заблестели. Вероятно, отражение света.
— Кто вы? — спрашиваю я.
Он отворачивается. Не отвечает.
— На самом деле? — продолжаю настаивать я. — Кто вы на самом деле?
— Скоро наши пути разойдутся. Навсегда. Ты вернешься в Осло. Меня уверяют, что через пару дней худшее будет позади.
— Кто уверяет?
— Ты получишь мазь. Чтобы смягчать жжение.
— Замечательно.
— Мы организуем для тебя самолет.
— «Мы»?
— Ты большой скептик, Бьорн.
— И не привык к тому, что все охотятся за мной.
— А может быть, все охотятся не за тобой?
— Ха-ха.
— Может быть, они охотятся за тем, что ты присвоил?
— Может быть, я соглашусь отдать это, — говорю я.
— И какова цена?
Очень заманчиво потребовать десять миллионов крон. «Феррари». Неделя на Мальдивских островах с исполнительницей танца живота, которая все эти годы лелеяла грешные фантазии об альбиносе. Но я ограничиваюсь одним:
— Объяснение.
— Что еще ты хочешь узнать?
— Правду. А не лоскуток от нее.
— Разве ты еще не понял? — спрашивает он.
— Нет, — отвечаю я. — Но есть люди, которые считают альбиносов глупее других.
Он нерадостно смеется.
— Евангелие Q? — предполагаю я.
Его брови взлетают вверх.
— Евангелие Q? В ларце? Это было бы разочарованием. Хотя я ничего не исключаю.
Я жду, но он больше ничего не говорит.
— Кроме этого, я хочу выяснить еще одну вещь, совершенно другую.
— Что именно?
— О том, как связаны смерти моего папы и де Витта.
— Они никак не связаны.
— Выкладывайте! Все висит на волоске.
— Они умерли. Ни один из них не был убит. Случайные события, несчастные случаи. Каждый человек рано или поздно умирает.
— Почему вы уверены, что их не убили?
— Я был знаком с обоими. И присутствовал при смерти де Витта. Мы проводили раскопки в Судане. У меня была теория, что ларец могли закопать во время похода вдоль Нила. Чарльз был уверен, что я ошибаюсь и что ларец спрятан в Норвегии. Как-то раз он споткнулся. В рану попала инфекция. Мы были в тропиках, далеко от медицины. Случилось то, что и должно было. Но никто его не убивал. И никто не убивал твоего отца.
— Вы абсолютно уверены.
— Давай забудем старые истории.
— А как умер папа?
— Спроси Грету.
— Я спрашивал Грету. Она отмалчивается. А что она знает?
— Почти все.
— Что это значит?
— Спроси ее. Грета и я… Мы… Мы… — Несколько секунд он ищет слова. Потом берет себя в руки. — Мы были любовниками, возможно, ты слышал. С годами все успокоилось. Со временем мы стали друзьями. Все, что я знаю о смерти твоего отца, я слышал от нее.
— Ее же не было там, где это произошло. А я был.
— Она знает. И поэтому знаем мы.
— Откуда Грета может знать что-то о смерти папы?
— Она была близким другом твоего отца.
— Они были коллегами.
— И друзьями! Близкими друзьями.
Мне в голову приходит одна мысль:
— Любовниками?
— Нет. Но очень близкими людьми.
— Она никогда мне этого не рассказывала.
— А зачем?
Я замолкаю.
— Они переписывались, — рассказывает Мак-Маллин. — Письма хранятся в наших архивах. Тысячи писем, где они делятся друг с другом своими мыслями и чувствами. Они были нужны друг другу. Как друзья, как психоаналитики. Потому-то мы и знаем.
Я плохо сплю. Лицо горит и чешется. Каждый раз, когда меня клонит в сон, я боюсь, что сейчас ко мне начнут стучаться кошмары.
Я лежу в темноте и думаю о бабушке. Она жила на первом этаже в Вороньем Гнезде. По ночам она бродила по самым дальним углам Вороньего Гнезда, как замковое привидение. На ее ночном столике в стакане с водой лежала челюсть, а ночная сорочка волочилась по полу. Если вечерами мама и папа уходили куда-то, то я никогда не соглашался спать в бабушкиной темной мрачной спальне среди запахов камфары и бальзама. Я всегда предпочитал переживать ужасы в своей комнате и надеялся, что она услышит, если я закричу.
Днем она была милой, доброй, седовласой. Трудно представить, что эта старая развалина в молодости была красавицей-певицей, со множеством поклонников, и когда-то могла вызывать любовь мужчин. Но дряхлые старики подходили к ней на улице и спрашивали, не она ли выступала на сцене театра «Тиволи» в Осло после войны. Подразумевая Первую мировую войну.
В спальне, в ящике ночного столика, бабушка хранила программку ревю 1923 года, в которой была помещена ее овальная фотография. Узнать было невозможно. Сияя, как звезда немого кино, она смотрела прямо на меня с желто-коричневой бумаги. Под фотографией было написано ее девичье имя: «Шарлотта Викборг». И когда я всматривался в глаза, я видел, что это все же она. Только в другое время.
Я очень мало знаю о дедушке. В нем было что-то испуганное и забитое. Он был тощим, как скелет. Слишком широкие брюки были подтянуты высоко на грудь. Изо рта пахло мятными лепешками и нюхательным табаком. Все перекрывал терпкий запах
Я не знаю, когда же мне удалось заснуть. Но день в полном разгаре, когда я с большими усилиями пробиваю пленку сна.
Глаза у него сейчас приветливые. Во взгляде мягкое понимание. Зрачки похожи на темный лесной цветок. Смотреть в его глаза все равно что погружаться в теплую воду и умирать медленной смертью утопленника. Как будто нет ничего важнее в этой жизни, чем нырять в эти глаза и доставлять удовольствие их обладателю.
Я спал. Теперь проснулся. Встретил взгляд. Небольшая моя часть еще блуждает среди безумных снов.
Майкл Мак-Маллин произносит:
— Ну вот, и опять мы тут вдвоем.
Он стоит у моей кровати, сложив руки на груди, и рассматривает меня, нежно, заботливо. Я пытаюсь проснуться, ожить, стать после сна самим собой.
— У вас с собой опять корзинка сюрпризов? — спрашиваю я.
— Ты крепкий орешек, Бьорн Белтэ!
Где-то внутри у меня что-то сжимается.
Он торжественно провозглашает:
— Я пришел, потому что хочу с тобой поговорить.
Уже вечер. Или ночь. В окне темно. Стекло настолько темное, будто черноту просто нарисовали на нем. Я до сих пор не знаю, куда я попал. В больницу института? Или какого-то города.
— О чем вы хотите поговорить? — спрашиваю я.
Мак-Маллин поворачивается и медленно идет к окну.
В окне отражается его лицо. На нем исчезли морщины, черты смягчились, он стал молодым.
— У тебя когда-нибудь была такая большая тайна, которую ты должен был бы унести с собой в могилу?
Я думаю о папе. О маме и профессоре. О Грете. Он все еще стоит, отвернувшись от меня, и разговаривает со своим отражением в стекле.
— Свою тайну я получил по наследству, — начинает он.
«Это, видимо, немалая ноша, — думаю я, — судя по тому, каким важным ты стал с годами».
— Мой отец и все его предки оберегали эту тайну, жертвуя своей жизнью. — Он поворачивается ко мне с обезоруживающим выражением на лице. — Извини, если это звучит мелодраматично. Но мне сейчас очень нелегко.
— Если вас это утешит, то для меня это тоже нелегко.
С улыбкой он тяжело опускается на стул рядом с кроватью.
— Ты сам что-то узнал? — спрашивает он.
— Не очень много.
— Я слышал, что ты разговаривал с Петером?
Я молчу.
— Все в порядке, — быстро шепчет он. — Он не сделал ничего плохого.
— Что в ларце?
Его губы сложились в узкую полоску. Глубоко в глазах появляется какое-то неопределенное выражение.
— Я по-прежнему считаю, что это Евангелие Q, — настаиваю я.
— Сомневаюсь. Я могу продолжить то, что Петер, несомненно, уже рассказал тебе. Когда иоанниты разделились в тысяча сто девяносто втором году, это было связано с одной реликвией, которую в будущем стали называть Ларцом Святых Тайн. Сами они назвали ее
— Потому что там было что-то ценное?
— Самое смешное, что почти никто не знал, что в ларце. Знали только, что это совершенно фантастическая вещь. Святыня. Многие гадали. Кое-кто считал, что там священный договор. Что, кстати сказать, чистая фикция. Средневековый миф.
— Так в монастыре Вэрне мы нашли Ларец Святых Тайн?
— После разделения ордена секретная часть его стала охранять ларец. Но где его прятать? На кого положиться? Ведь все за ним охотились. Приходилось скрывать его максимально надежно. И тут они сделали гениальный ход. Они отправились в путь с теми братьями, которых послали в монастырь Вэрне. Три монаха, именуемых «Хранители ларца», проделали далекий путь на Север. Втайне. Никто не знал их настоящего задания. Это были три уважаемых монаха. Один из них был Великим Магистром. Те братья, с которыми они отправились в путь, не подозревали, что их спутники принадлежат к отделившемуся крылу. Они участвовали в священной поездке. Никто не задавал вопросов. Все молча приняли, что эти трое добрались с ними до Норвегии и жили в монастыре изолированно от других. Их единственное отличие от остальных состояло, видимо, только в том, что хранители соорудили октагон, имевший, как они полагали, священную силу.
Майкл Мак-Маллин опускает взгляд. Я начинаю дрожать. Мы приближаемся к сути.
— Во всем этом деле была одна маленькая заковырка, — продолжает он. — Только три монаха знали, где ларец. — Он закусывает губу. — Позже это оказалось роковой ошибкой. Один из трех монахов умер от болезни осенью тысяча двести первого года. На другого напали разбойники и убили его, когда он отправился в Нидарос в тысяча двести третьем году. А еще через год, в тысяча двести четвертом году, Великий Магистр отправился в дальний путь, чтобы его сын, следующий Великий Магистр, получил полную информацию о ларце и месте его захоронения.
Мак-Маллин переводит дыхание. Машинально наматывает седые волосы на палец.
— И что с ним стало? — спрашиваю я.
— Во время путешествия он заболел. Он попал в дом к одному священнику в североитальянском горном городке. Несмотря на хороший уход, он умер через несколько недель. Дальше версии расходятся. Некоторые утверждают, что он оставил там письменное сообщение. Другие верят, что через какого-то посланца он передал сведения ордену и своему сыну. Переданное сообщение было, мягко говоря, неясным. Он сообщил, что реликвия хранится в октагоне. Но никому не было известно, откуда он прибыл. Понимаешь? Никто не передал, что он ехал из Норвегии. Никто этого не знал! Никто не догадался соединить все эти сведения.
Мак-Маллин качает головой и делает тяжелый вздох.
— В какой-то момент исчезли сведения о трех монахах и их задании. На всем лежал толстый налет мифов и мистики. Единственное, на что мог опираться тайный орден на протяжении многих столетий, — это данные об октагоне, в котором находится пропавший ларец.
Я молчу. Я чувствую, что это правда. Во всяком случае, та ее часть, которой решил со мной поделиться Мак-Маллин. Он встает. Снова останавливается у окна.
— И по сей день существует Великий Магистр, — говорит он.
— Откуда вы это знаете?
Он не отвечает прямо.
— Никто не знает, кто он. Или где он находится.
— Но откуда известно, что он существует?
— Он существует, потому что невероятно, чтобы он не существовал.
— Вот так верующие аргументируют существование Бога.
— Великий Магистр — не Бог. Он всего лишь человек.
— Но вряд ли такой же, как все?
— Подобно всем Великим Магистрам до него, он ведет происхождение от того самого первого Великого Магистра.
— А тот кем был?
— Предки Великого Магистра могут быть прослежены до времен библейской истории. До древнего французского рода. До династии Меровингов, до французского рода, создавшего великое французское государство и сохранявшего королевскую власть до восьмого века.
— Потрясающе…
— Но никто, Бьорн, практически никто не знает, кто он. Тайный орден имеет Совет, состоящий из двенадцати человек. Только эти двенадцать знают, кто он, и доверяют ему. Места в Совете переходят по наследству. Кровные узы прослеживаются на протяжении столетий. Да больше! Им тысячи лет!
Он поворачивается ко мне. Я молчу.
— Совет состоит не из верующих фанатиков, — рассказывает он. — Все гораздо серьезнее. Они — могущественные. У многих, как у Великого Магистра, предки из королевских родов. У других — из аристократов. Им принадлежат роскошные дворцы, огромные усадьбы. Все они богаты. Богатства этих семей восходят к средневековым сокровищам Церкви. Некоторые из них знамениты. Своим богатством. Своими знаниями. Но ни один непосвященный не знает, кто входит в состав Совета, никто не знает, какую тайну оберегает Совет. Вряд ли кто-то знает даже то, что Совет существует.
— Но как вы узнали все это?
— В тысяча девятисотом году Совет создал и профинансировал СИС. Они тогда захотели более интенсивно искать Реликвию. Пришел новый век. Новое время. Стало ясно, что требуется организация для сведения воедино всех тех знаний, которые собирались в отдельных отраслях, в университетах, среди ученых и любителей. СИС.
Он откашливается, потирает руки. Я вижу, хотя не могу объяснить почему, что он говорит мне правду и в то же время затуманивает ее.
— Вот так мы и подошли к разгадке, — продолжает он. — Спустя восемьсот лет. Мы слышали, что ходили легенды о существовании октагона в районе монастыря Вэрне. Но, несмотря на изучение письменных источников и полевые работы в тысяча девятьсот тридцатые годы, мы вплоть до самого недавнего времени не могли найти ни малейшего следа октагона. Пока наконец современные технологии не пришли нам на помощь. Так сказать, в одну прекрасную ночь. Если говорить в исторической перспективе. Археологические исследования с применением спутников на основе спектрального анализа. В прошлом году мы получили снимки, сделанные со спутника, которые ясно показали, где в Вэрне находится октагон. Именно здесь! — Он щелкает пальцами. — В полутора метрах от поверхности земли. — Он тихо смеется. — Представляешь, как мы обрадовались? Спустя восемьсот лет у нас появилась возможность найти Реликвию. Вскрыть ее. Удалить деревянный чехол и извлечь золотой ларец. Открыть ларец и извлечь то, что внутри.
Он тяжело дышит через нос.
— Остальное было делом пустяковым, — продолжает он. — Мы раздобыли разрешение на раскопки. Не забудь, что финансовые ресурсы Совета безграничны. Деньги, контакты… Директор норвежской Инспекции по охране памятников — друг СИС. Такой же, каким был твой отец. И профессор Арнтцен. Но даже они знают только малую часть того, что я рассказал тебе сегодня. Ты в привилегированном положении.
— Я благодарю и кланяюсь.
Какая-то мысль приходит ему в голову, и он смеется, но негромко. Я не двигаюсь. Мне кажется, что у меня нет права находиться здесь. И что малейший звук, малейшее движение заставят его замолчать.
— Мы хотели сделать все по правилам, — вздыхает он. — Поэтому мы не стали возражать, чтобы на раскопках присутствовал норвежский контролер. Преподаватель. Мы вообще не думали о нем. Наши коллеги заверяли нас, что он для нас не составит никакой проблемы. Уступчивый и доброжелательный молодой человек. Такой, о котором можно вообще забыть.
— Но тут вы ошиблись.
Мак-Маплин серьезно смотрит на меня. И делает нечто совершенно неожиданное — подмигивает мне и мягко стучит кулаком по моему плечу:
— Ты прав, приятель. Ошиблись.
— Я все еще не понимаю, что же такое жутко ценное находится внутри ларца, — замечаю я. — Может быть, стоимость золота делает его столь желанным? Все так просто?
— Ларец — это только упаковка. Тара.
— Вот как?
— Содержимое, Бьорн! Содержимое!
— Которым является…
— Знание.
— Знание? — повторяю я.
— Знание. Информация. Слова!
— Манускрипт?
— Который имеет ценность только для тех, кому он нужен.
— Например, для вас?
— Даже не для меня. У меня только ключ к пониманию.
— На что вы намекаете?
— Думай. Некий манускрипт!
— Значит, это все-таки Евангелие Q? — Мой вопрос напоминает вздох. Звучит как разочарование. После всего, что я испытал, я надеялся на что-то более осязаемое. Терновый венец Иисуса. Кусок Креста.
— Некий манускрипт, — повторяет он тихо, торжественно. — Рукописный документ. Но без правильного истолкования он останется всего лишь историческим артефактом, которому две тысячи лет. Рукопись надо читать знающими глазами.
— Две тысячи лет, — вторю я.
— Манускрипту уже была тысяча лет, когда иоанниты взяли его под свою охрану. Великие Магистры лично берегли его в своих замках и церквях. Вплоть до четвертого века ларец был спрятан в монастыре Святого Креста. Мы знаем, что было предпринято много попыток украсть ларец. Страх, что кто-нибудь похитит его, был наиболее вероятной причиной того, что решили прибегнуть к помощи ордена иоаннитов. Разногласия по поводу судьбы ларца привели к распаду ордена.
— А этот манускрипт? О чем он?
Лицо Мак-Маллина почти прозрачно. Сквозь кожу просвечивает сетка тонких жил. Если бы свет падал по-другому, я мог бы видеть его насквозь. Он открывает рот, чтобы легче дышалось. Ему очень тяжело расставаться со своей тайной.
Я решаюсь:
— Две тысячи лет… Попробую угадать? Это что-то, связанное с Иисусом. С историческим Иисусом.
На его губах появляется улыбка.
— Ты определенно разговаривал с Петером.
— А сейчас вы хотите убедить меня, что Петер действовал не по вашим инструкциям.
Мак-Маллин в упор смотрит на меня.
— И что он не говорил именно того, что вы заставили его говорить? — продолжаю я свою атаку. — Пичкать меня фактами и полуправдой? — Мак-Маллин кокетливо наклоняет голову. Причмокивает. Но все еще не отвечает на мои обвинения. — Мне кажется, что вам нравится эта игра.
— Игра?
— Ложные пути! Вранье! Намеки! Загадочные экивоки… Все это для вас игра. Соревнование.
— В таком случае ты достойный противник.
— Спасибо. Но вы забыли обучить меня правилам игры.
— Это верно. Но тебя не обмануть. Это мне нравится. — Он соединяет кончики пальцев рук. — Мой юный друг, ты когда-нибудь задавался вопросом, кем был Иисус Христос?
— Нет! — отрезаю я.
— Кто он был на самом деле? — Он смотрит на меня. — Единородный Сын Божий? Спаситель? Мессия, иудейский царь? Или он был философ? Этик? Бунтовщик? Обличитель? Политик?
Вряд ли он ждет моего ответа. Да я и не отвечаю.
— Кое-кто скажет, что он был и тем и другим, но и это еще не все… — произносит он.
— Я не понимаю, куда вы клоните. Петер уже прошел со мной этот урок. Он рисовал и рассказывал. Не надо повторять. Хочу услышать главный вывод!
Он не обращает внимания на мое нетерпение.
— Почему, как ты думаешь, — спрашивает он, — распятие на кресте стало вдруг событием, которое произвело такое большое впечатление на человечество?
— Понятия не имею! — почти рычу я. — И если честно, то не очень хочу знать.
— Но ты думал об этом когда-нибудь? Жестокость казни? То, что Бог принес в жертву своего Сына? Или то, что Иисус дал себя принести в жертву? Ради тебя и меня? Для спасения нашей души?
— Мак-Маллин, я человек неверующий. Я об этом никогда не думал.
— И тем не менее ты, безусловно, можешь поделиться со мной своими мыслями. Какое событие, связанное с распятием на кресте, привело к возникновению религии?
— Может быть, то, что Иисус воскрес из мертвых?
— Точно! Именно так! Все началось с распятия на кресте! Культура Запада началась с распятия на кресте. И воскресения.
Я пытаюсь понять, что он имеет в виду.
— Распятие на кресте… попробуй представить себе это, Бьорн… — Его голос нежный, шепчущий. Перед его взором картины, которые видит только он. — Иисуса ведут на Голгофу римские солдаты. Он измучен. Спина покрыта рубцами от ударов хлыстом. Терновый венец оставляет раны на коже, кровь смешивается с потом, по щекам текут кровавые ручьи. Кожа полопалась, губы пересохли. Зрители издеваются и торжествуют. Скрипучие голоса выкрикивают ему вслед насмешки. Кто-то плачет из сострадания, отворачивается. Запахи… Аромат полей и рощ смешивается с жуткой вонью из клоак, мочи, пота, смрада от козлов, ослиного навоза. На плечах у Иисуса перекладина креста, к которой прикованы его руки. Он шатается под ее тяжестью. Он иногда опускается на колени, но солдаты грубо и нетерпеливо поднимают его на ноги. Когда Иисус снова падает на землю, солдаты заставляют нести крест Симона из Кирены. Немного позже они проходят мимо группы плачущих женщин. Иисус останавливается и утешает их. Ты видишь эту картину? Ты можешь вжиться в то, что там было? Атмосфера заряжена, наэлектризована… По прибытии на Голгофу Иисус получает порцию вина, смешанную с успокаивающей, утоляющей боль миррой. Но он делает только один маленький глоток.
Мак-Маллин останавливается, взгляд направлен в пустоту.
Я тихо лежу в постели.
— Потом они прибивают его к кресту, — говорит он.
— Да, — подтверждаю я наконец, чтобы заполнить тишину.
Мак-Маллин откашливается и продолжает:
— Кто-то вырезал его имя на кресте. «Иисус, царь иудеев». Пока он висит на кресте с лицом, искаженным от боли, солдаты делят его одежду между собой, бросая жребий. Представь это себе. Делят его одежду. Пока он там висит, прибитый гвоздями, как животное, принесенное в жертву, и наблюдает за ними, они делят его одежду! Потом они усаживаются, чтобы сторожить его. В какой-то момент он зовет в отчаянии Отца и просит у Него прощения. Измученный, почти неслышным голосом, разговаривает со своей матерью Марией, которую утешают три женщины, среди которых Мария Магдалина. Зрители, священники и писцы — и даже два разбойника, которые распяты по обе стороны от Иисуса, — принимаются издеваться над ним, призывают его как-нибудь выбираться из безвыходного положения. Потом, Бьорн, потом на землю опускается темнота. Возможно, налетели тучи, возможно, померкло солнце. Иисус кричит: «Господи! Господи! Почему ты покинул меня?» Над землей проносится порыв ветра. А может быть, все еще стоит жара. Мы не знаем. Кто-то приносит губку, смоченную в уксусе, прикрепляет к палке и дает ему возможность утолить жажду. Иисус произносит: «Отче, в твои руки предаю себя» — и умирает.
Мак-Маллин смотрит на часы. Не глядя на меня, он встает и идет к двери. Дверь тяжелая. На наличниках изображены срезанные цветы.
— Куда же вы? — кричу я ему вслед.
Он открывает дверь и поворачивается ко мне.
Я растерянно спрашиваю:
— И ничего больше?
— Больше?
— Зачем вы рассказали мне все это? — спрашиваю я.
— Бьорн, попробуй понять вот что… — Он выжидает, смотрит в пространство. — Попробуй представить себе, что Иисус не умер на кресте.
Часть моего сознания воспринимает его слова. Другая часть не хочет следовать за неожиданным поворотом.
— Что? — переспрашиваю я. Хотя я слышал то, что он сказал.
Он тихо закрывает за собой дверь и оставляет меня во власти ночи и вопросов.
Есть ли в жизни человека минута, поворотный пункт — момент, когда некое событие бросает яркий луч на все случившееся до сих пор и освещает ему дорогу, лежащую впереди?
Жизнь — кольцо. Начало жизни и ее конец соединяются в одной точке, в которой каждая религия концентрирует все, что представляет ценность.
В религии майя время стремится к повторению. Стоики полагали, что мир исчезнет, но новый мир возникнет из старого.
Я нахожу в этом какое-то утешение.
Но для христиан время — неуклонно прямая линия, которая ведет к Судному дню.
Если подняться до космической перспективы, то все оказываются правы.
И в таком бесконечном цикле обожженному солнцем бедняге с потрескавшимися ногтями и просроченной трамвайной карточкой может оказаться затруднительно найти свое место в жизни.
В мире много загадок. Я не создан для того, чтобы разбираться в них. По сути дела, ничего страшного в этом нет. По сути дела, я на них плюю.
Рассвет. Небольшие поля соединяются мягким узором. Лоскуты самых нежных цветов — зеленого, желтого разных оттенков, серого — образуют вместе загадочную головоломку. Полосы леса на склонах — протяженные, ласкающие взор. Терпеливо и с большим трудом крестьяне приручили ландшафт и вдохнули жизнь в почву. Но в этой пышности есть что-то упрямое и суровое. Земля сопротивляется. Словно опухоль, гора вторгается в поля, острые утесы отшвыривают землю в сторону, участки пашни рассекаются каменными ранами.
Я смотрю на этот ландшафт из окна. Окна замка. Средневекового замка красно-серого камня. Может быть, кто-нибудь назвал бы его дворцом. Подоконник такой широкий, что на нем можно сидеть.
Замок стоит на поросшей лесом горе. Я не имею ни малейшего представления, где я. Пробую угадать. Тоскана? А может быть, испанское высокогорье? Различные варианты проходят в голове чередой. Один из них, последний, кажется мне наиболее вероятным. И наиболее заманчивым.
— Где я?
Мак-Маллин слушает вопрос, подняв брови. Он стоит в дверях. Я до сих пор сижу на подоконнике. Просидел тут несколько часов. Но ландшафт не открыл мне ни одной из своих тайн.
— Ты уже выбрался из постели, как я вижу? Меня радует, что ты поправляешься!
— Спасибо. Где я?
— В Рене-ле-Шато.
Я вздрагиваю.
Рене-ле-Шато. Дамы и господа, спектакль сейчас начнется, занавес поднят, за кулисами ждут актеры, но наш уважаемый автор должен сначала дописать свою пьесу.
Мак-Маллин закрывает дверь и входит в комнату:
— Восточные Пиренеи. Южная Франция…
— Я знаю, где это, — перебиваю я. — Деревня, где жил тот священник.
— У тебя хорошая память.
— Что я здесь делаю?
— Тебя сюда привезли.
— Как? Зачем?
— На моем личном самолете.
— Не помню.
— Ты был без сознания.
— Долго?
— Некоторое время. Тебе давали обезболивающие и успокоительные препараты. После того как мы тебя нашли среди пустыни. Ты был в ужасном состоянии.
— Опять наркотики.
— Выбора не было.
— Какие скверные у вас привычки!
— Для твоего же блага.
— А зачем меня привезли сюда?
— Амбулатория института не очень хороша.
— Но почему сюда?
— Мы могли отвезти тебя в частную больницу ближайшего крупного города. Или в Лондон. Или в Осло, если уж на то пошло. Но мы привезли тебя сюда. Потому что я хотел пригласить тебя сюда. В Рене-ле-Шато. Ко мне домой. Вскоре ты поймешь почему.
— Что это за дом?
— По правде говоря, это замок.
— Ваш личный маленький замок, да?
— Средневековый замок крестоносцев. Он был собственностью моей семьи на протяжении длительного времени.
— Я знаю, что вы имеете в виду, — киваю я, — моя семья тоже владеет кое-какими средневековыми замками.
Позже Мак-Маллин выводит меня из комнаты, ведет по темному коридору, затем вверх по широкой гранитной лестнице. Мы идем медленно. Он держит меня под руку.
На верху лестницы он открывает тяжелую дверь, и мы оказываемся на крыше, между башней и шпилем, в узком проходе у бруствера. Открывается изумительный вид. Воздух наполнен запахами, душно.
Мы смотрим на ландшафт.
— Красиво? — спрашивает он.
Он показывает на юго-восток:
— Гора, которую ты видишь, называется Безю. Там сохранился средневековый форт рыцарей-тамплиеров, где у них была школа. Здесь вокруг сотни церквей. Многие из них стоят на священной земле. В забытых могилах покоятся, по-видимому, апостолы, пророки и святые. Сотни! К востоку от нас, — полуобернувшись, он показывает, — расположены руины дворца Бланшфор. Четвертый Великий Магистр тамплиеров Бертран де Бланшфор жил здесь в двенадцатом веке.
— Ваш торговец недвижимостью может спокойно назвать это место хорошо обжитым районом, если вы когда-нибудь надумаете расстаться с замком, — шучу я.
Мак-Маллин вежливо смеется.
— В Средние века это был скорее перенаселенный район. Кое-кто считает, что вокруг Рене-ле-Шато жило до тридцати тысяч человек. Регион был расположен рядом со Средиземным морем и торговыми путями, недалеко от Испании и Италии, эта часть Франции была развита лучше, чем остальные.
— Вы хотите предложить мне этот замок по дешевке? Или что-то рассказать?
Мак-Маллин подходит к стене и садится в выемке бойницы.
— В 1960-е годы один французский журнал опубликовал историю, которая заинтересовала людей, умевших читать между строк, — рассказывает он. — Статья побудила группу псевдонаучных авторов-документалистов приступить к расшифровке загадок, которые скрывает это место. Благодаря их книгам поток туристов резко возрос.
— Загадок?
— Журнал рассказал историю о Беренжере Соньере.
— Приходском священнике…
— Тридцатитрехлетний священник приехал сюда, в Рене-ле-Шато, в июне 1885 года.
— Ну и что в этом странного?
— Было загадкой, почему он поехал сюда, в деревню, где жило несколько сот человек. Во время обучения ему сулили блестящую карьеру. Но, по-видимому, там что-то случилось. Скорее всего, он сильно провинился, раз начальство сослало его в эту глушь.
— Но здесь ведь хорошо.
Мак-Маллин прислоняется к стене:
— Между 1885 и 1891 годами Соньер имел скромный годовой доход, которого едва хватало для поддержания достойного образа жизни. Как бы то ни было, тратить здесь деньги особенно не на что. — Он оглядывает скупой пейзаж. — Соньер был увлекающимся человеком. Он начал разбираться в истории местности с помощью священника соседней деревушки Рене-ле-Бэн аббата Анри Буде.
Мак-Маллин показывает мне, где находится Рене-ле-Бэн. На склон горы находит облако.
— В течение длительного времени Соньер собирался привести в порядок обветшавшую церковь. Само здание существует с 1059 года, но оно строилось на фундаменте церкви шестого века. В 1891 году Соньер начал ремонт. Он одолжил в сельской кассе небольшую сумму денег и приступил к делу. Для начала он вскрыл фундамент алтаря. Обнаружились две колонны. Одна из них была полой. Внутри отверстия он нашел четыре пергамента в опечатанных деревянных трубках. Утверждали, что два пергамента содержали генеалогические перечни. Про два других говорили, что это документы, написанные в 1780 году предшественником Соньера, аббатом Антуаном Биту. Бигу был личным духовником рода Бланшфоров, представители которого до Французской революции принадлежали к числу крупнейших землевладельцев этого региона. Тексты Бигу были списками со старых, восходящих к эпохе Нового Завета. Но записи были довольно хаотичны и бессмысленны. Между словами не было промежутков. Явно лишние буквы были выделены особым почерком и как бы случайно разбросаны по всему тексту. Казалось, что они передавали какое-то секретное сообщение. Часть этих зашифрованных текстов не поддается истолкованию даже с помощью компьютерной техники. Соньер не понял ни текста, ни шифров. Но он рассудил, что нашел что-то, что может быть ценным. Он привез пергаменты своему непосредственному начальнику — епископу Каркасонна, который взглянул на них и тут же за свой счет послал Соньера в Париж к крупным представителям Церкви. Соньер пробыл в Париже три недели. Что именно случилось там, до сих пор неизвестно. Но бедного деревенского священника ввели в самые высшие круги. Ходят слухи, что он стал любовником прославленной оперной певицы Эммы Кальве. В последующие годы она часто навещала его здесь, в деревушке. Побывав в Париже, он вернулся в Рене-ле-Шато и продолжил ремонт церкви. Непонятно было только одно: почему он стал невероятно богатым? Финансирование ремонта перестало быть проблемой. У него появились адресаты в стране и за рубежом, с которыми он вступил в обширную переписку. Он занялся предпринимательством. Оплатил строительство дороги до Рене-ле-Шато. Он покупал редкий фарфор, коллекционировал марки, собрал богатейшую библиотеку редких книг. Устроил зоопарк и заложил апельсиновую рощу. Он сорил деньгами и одаривал прихожан своей церкви. К нему в гости приезжали многие известные люди Франции и других стран. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но только к своей смерти в 1917 году он сумел потратить несколько десятков миллионов. Откуда были эти деньги? На этот вопрос он никогда не отвечал. Один неопытный подозрительный епископ попробовал перевести его в другое место, но Соньер позволил себе то, что до него никто никогда не делал: он отказался выполнить распоряжение. Тогда он стал объектом самых злых обвинений, и был отстранен от служения. Но тут вмешался Ватикан и вернул его на старую должность. Семнадцатого января 1917 года Соньера поразил апоплексический удар. Через несколько дней он умер. Но и до сих пор люди в деревне задаются вопросом: откуда свалилось на бедного священника внезапное богатство?
Мак-Маллин встает из выемки бойницы.
— Я думаю, что ты видишь связь, — обращается он ко мне. — Ты тоже спрашиваешь себя: что было в тех пергаментах, которые Соньер отыскал в полой колонне под алтарем? Что написано в документах, которые он отвез в Париж? Что превратило бедного сельского священника в зажиточного человека, обладающего многими тайнами и покровителями?
— Я не знаю, — признаюсь я. — Но вы правы. Я задавал себе эти вопросы.
— Я так и думал. Ты любопытный человек.
— И вам, конечно, известны ответы на все вопросы?..
Он берет меня за руку, как будто у него кружится голова, но в ту же секунду выпускает.
— …но мне рассказывать не хотите? — заканчиваю я.
— Зашифрованные тексты содержали генеалогическое древо, перечень членов рода, если хочешь, где прослеживалась история королевских семейств вплоть до начала нашего времени. Пергаменты объясняли, каким образом следует понимать это древо.
— Происхождение королей?
— Все имена. Все короли. Все королевы. В каждой стране. Из века в век.
— Имеет ли это отношение к твоим вчерашним намекам? По поводу распятия Иисуса на кресте?
— Не самое глупое предположение.
Крепко сжав мою руку, он ведет меня к двери.
— Но документы, найденные в церкви в 1891 году, содержали еще кое-какие сведения. Мы не знаем, откуда они. Мы не знаем, кто распоряжался ими и как их передавали. Но они дали нам первые указания на то, куда пропал Ларец Святых Тайн. Поэтому через девять лет было создано СИС. Это прямой результат обнаружения пергаментов. Теперь у нас появился четкий след. Мы знали, где надо искать ларец. И октагон. И все же должно было пройти еще почти сто лет, прежде чем нам это удалось.
Он запирает дверь огромным ключом, который, соприкасаясь с механизмом замка, издает скрипучий звук.
— Вообще-то, — бормочу я, спускаясь по лестнице, — рановато утверждать, что вам это удалось.
В сочельник мама всегда водила меня в церковь. Как раз в середине фильма про утенка Дональда, который передавало шведское телевидение, она вбегала, напевая и сверкая нейлоновыми чулками, окутанная облаком духов и смеха, и начинала собираться в церковь.
— Нам нужны традиции, — повторяла она часто.
Она вообще любит штампы. Ей было непонятно, что для меня мультфильмы были важнее церкви. Если шел снег и раздавался колокольный звон, если загорались свечи в фонариках на кладбище, — могу сказать, что во мне тогда в известной мере пробуждалось рождественское настроение. Но даже отдаленно оно не напоминало того взрыва эмоций, который производили во мне фильмы об утенке Дональде.
То же самое повторялось перед летними каникулами. Но только в школе. Кучками по классам нас посылали на богослужение. Я не христианин, но перед огромным алтарем, где Иисус распростер свои руки, загипнотизированный органной музыкой и убедительным голосом священника, я послушно разводил свои детские руки. В такие минуты во мне просыпался верующий. Маленький уродец, который ищет утешение везде, где только можно.
Религиозный экстаз продолжался порядка пятнадцати минут. Затем лето вступало в свои права.
Позже я находил другие способы умерить страсти. Став взрослым, я искал утешение в лоне женщины. Желание быть объятым теплом и нежностью любимого человека, который хочет тебе добра. Во всей своей простоте.
Я тихо лежу в постели. Темно. Лицо и руки чешутся.
Комната большая, пустая и тихая.
Одна мысль крутится в голове. Словно муха, которая никак не может найти покой. Мысль такая: «Существует ли одна-единственная истина?»
Я не хочу верить в секреты Мак-Маллина. Их слишком много. Они слишком невероятны. Распятие, крестоносцы, тамплиеры, средневековые замки, догмы, таинственные масоны, непостижимые богатства, скрытые сокровища, вековые тайны. Такого рода вещи не встречаются в реальной жизни. Во всяком случае, в моей жизни. Неужели орден мог сохранять тайну на протяжении двух тысяч лет? Вряд ли это возможно.
Где-то в замке почти бесшумно открывается тяжелая дверь.
Мак-Маллин слой за слоем снимает пласты лжи со своей тайны. Но вдруг то, что скрыто внутри, тоже ложь?
Я не знаю, лжет ли Мак-Маллин сейчас. Я не знаю, верит ли он сам, что говорит правду. Или он действительно говорит правду.
То же самое я всегда думаю о священниках. Когда я сижу на жесткой деревянной скамье и пристально смотрю на кафедру, то часто задаю себе вопрос, верит ли проповедник в то, что говорит. Или же сомнения посещают и священника, оставляя ему лишь изъеденную червячками надежду, что все-все на небе и на земле обстоит именно так, как он объясняет прихожанам?
Я немного вздремнул, и вдруг дверь открывается, и я слышу за занавеской легкие шаги Дианы.
Я должен немедленно прийти в себя. Мне хочется верить, что ее возвращение вызвано вспышкой страсти. Я приподнимаюсь на локтях. Я готов сыграть роль беспомощного пациента, подчиняющегося воле похотливой медсестры. В своих фантазиях я безоговорочный приверженец большинства сомнительных штампов.
Но лицо ее печально. Она тяжело опускается на стул. Избегает встречаться со мной взглядом. Что-то гнетет ее.
— Диана?
— Нам надо поговорить.
Я некоторое время жду продолжения.
— Папа сказал, что… — начинает она. Потом замирает.
Очень медленно я встаю и одеваюсь. Не глядя на меня, она берет мою руку, так нежно, словно боится, что сделает мне больно. И мы оба выходим из комнаты и спускаемся по широкой лестнице в рощу.
Темно. Фонарь собрал вокруг себя рой насекомых и теперь не отпускает их. Дует мягкий бриз. Он ласкает мою кожу, которая не перестает саднить. Я думаю, что Диана сейчас сообщит мне что-то такое, чего я не хочу знать.
Она ведет меня по покрытой гравием дорожке к скамейке возле декоративного бассейна, в котором давно разрослась болотная трава, а фонтаны больше не бьют. До нас доносится запах гнили.
—
Голос ее стал чужим.
Я сажусь на скамейку. Она стоит передо мной, сложив руки на груди. Она похожа на прекрасную мраморную статую одинокой монашенки в саду при монастыре Вэрне.
Но кое-что я замечаю сразу. Она беременна!
— Я много думала об этом, — начинает она. Дыхание тяжелое. — Сначала не хотела. Но ведь это важно. Я должна объяснить, в чем дело. Чтобы ты понял.
После этого я замолкаю. Я никогда не думал о себе как о будущем отце. Такая мысль мне чужда. Но она этого хочет? Я представляю себе счастливую семейную пару: Бьорн и Диана, окруженные пускающими пузыри и ползающими по полу крошками.
Она выпустила мою руку. Но потом, присев, снова сжала ее, и довольно сильно. «Жить будем в Осло или Лондоне?» — думаю я. И пытаюсь угадать, мальчик или девочка. Смотрю на ее плоский живот. Следующая мысль: «Как она может знать, что ждет ребенка, если прошло так мало времени?»
— Иногда узнаешь о таких вещах, — говорит она, — о которых хотелось бы не знать.
— Хотя осознаешь это только тогда, когда уже слишком поздно, — подхватываю я. — Потому что, только узнав что-то, ты видишь, что лучше бы этого не знать.
Мне кажется, что она не слушает меня. Да и изрек я нечто довольно загадочное.
— Речь вдет о моей матери, — говорит она.
В зацветшей воде заквакала лягушка. Я пытаюсь увидеть ее. Но ее нет, только звук.
— А что с ней? — спрашиваю я.
Диана икает. Из бассейна в тон ей отвечает лягушка.
— Странно, что мне нужно было познакомиться с тобой, чтобы выяснить, кто моя мать.
— Какое отношение я имею к твоей матери?
Она закрывает глаза.
— Я думал, что твоя мать умерла, — добавляю я.
— Я тоже так думала.
— Но?
— Меня с ней просто не познакомили. Она не хотела меня знать.
— Не понимаю. Кто она?
— Ты ее знаешь. Ты с ней знаком.
Я пытаюсь прочитать разгадку на ее лице. Сначала я думаю о маме, потом о Грете.
— Мак-Маллин был вместе с Гретой! — вскрикиваю я. — В Оксфорде!
Она молчит.
Теперь уже мой голос дрожит и хрипит:
— Грета — твоя мать?
Лягушка куда-то перебралась. Кваканье доносится совсем из другого конца. А может быть, первой отвечает вторая?
— Есть еще кое-что, — продолжает она. — Я единственная дочь у папы. Единственный ребенок.
— И что?
Она качает головой.
— Это ведь ничего не значит. Для нас с тобой, — говорю я.
— Это значит всё. Всё!
— Объясни.
— Видишь ли, папа ведь не…
Пауза.
— …ведь не — что? — спрашиваю я.
— Когда он умрет, я буду…
Пауза.
— Да? Когда он умрет, ты будешь кем?
Она ждет.
— Я не могу ничего этого… Поверь мне. Но это правда.
— Я не понимаю.
— Невозможно, — шепчет она.
— Что невозможно?
— Ты. Я. Мы.
— Чепуха! Мы все сможем вместе.
Она качает головой.
— Мне казалось, что у нас все всерьез.
— Знаешь… Когда мы познакомились, я сразу почувствовала, что ты необыкновенный, не такой, как все. Я поняла: это настоящее. Это то, чего я ждала всю жизнь. Но потом появился папа и все испортил.
— Но ты не порвала со мной.
— Не ради
— Все устроится, Диана. Мы забудем об этом.
— Ничего не получится. Они все испортили.
— И все-таки давай мы…
— Нет,
Потом поворачивается и быстро идет прочь по дорожке. До меня доносится шорох гравия под ее ногами.
Когда папа умер, мама долго обсуждала в похоронном бюро вопрос, открывать или не открывать гроб во время прощания в часовне. Агент похоронного бюро советовал нам оставить гроб закрытым. Чтобы мы запомнили папу таким, каким он был раньше. Только тогда, когда мама отказалась, агент стал говорить прямо:
— Он упал с высоты в тридцать метров на камни.
Мама не поняла. Она была не в себе.
— Вы можете его загримировать? — предложила она.
— Вы не понимаете. Если тело падает на камни с высоты в тридцать метров…
Гроб остался открытым.
Часовня была украшена цветами. Органист и скрипач исполняли псалмы. У задней двери стояли четверо мужчин из похоронного бюро. У них. были профессиональные выражения лиц, и казалось, что они сейчас расплачутся. Или рассмеются.
Гроб стоял на возвышении посередине.
Они сложили его руки, которые не пострадали, и вставили в пальцы букет полевых цветов. Небольшая часть лица проглядывала через овальное отверстие, вырезанное в шелковом покрывале вокруг головы. Это чтобы пощадить нас. Работали, судя по всему, долго. Пытались воссоздать его облик с помощью хлопка и грима. И все же узнать его было невозможно. Там лежал не папа. Когда я прикоснулся к его пальцам, они были жесткими и холодными, как лед. Я помню, что я подумал: вот что такое трогать покойника.
Утро. Приглушенный свет. Краски на склоне горы еще не проснулись.
Оцепеневший от усталости, я сижу, положив локти на подоконник. Целую ночь я смотрел в огромную черную пустоту и видел, как темнота превращалась в слабое мерцание, видел, как танцевали летучие мыши в свете звезд. С рассветом птицы возобновили полеты и пение у дерева, стоящего под окном. Как маленькие точки, они стрелой проносятся в погоне за насекомыми. Внизу, на лужайке, остановился черно-серый кот, сладко потягиваясь. Сонный грузовик с овощами и фруктами на борту пыхтит где-то на шоссе.
Диана уехала. Я наблюдал за ее отъездом из окна. В середине ночи ее чемоданы перенесли в микроавтобус, и он тронулся. Несколько минут я следил за медленным движением света, потом все пропало в темноте.
— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что ничто в этой жизни не бывает таким, как тебе кажется?
Он сидит, освещенный пламенем, перед камином в библиотеке. Сейчас вечер. Какой-то неандерталец со сжатыми зубами и бегающим взглядом пришел ко мне и молча отвел по коридорам в комнату, которую Мак-Маллин с преувеличенной скромностью называет «читальным уголком».
Все стены огромного зала заставлены книгами. Тысячи и тысячи старых книг от пола до потолка. Мозаика золотистых переплетов с вязью заглавий на латинском, греческом, французском и английском языках. В библиотеке пахнет пылью, кожей и бумагой.
Мак-Маллин наполнил два бокала шерри. Мы чокаемся и молча отпиваем. Дрова в камине шипят и потрескивают.
Он откашливается:
— Мне известно, что ты разговаривал с Дианой.
Я смотрю на огонь:
— Грета — ее мать?
— Это так.
— У нас с вами много общего.
— Мне жаль, что все так закончилось, — произносит он. — Для тебя. Для Дианы. И… Для всего.
— Почему вы носите фамилию Мак-Маллин? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня с удивлением:
— А какое имя для меня ты бы предпочел?
— Вы принадлежите к старинному французскому роду. Откуда же шотландское имя?
— Мне нравится его звучание.
— Так это псевдоним?
— У меня много имен.
— Много? Почему? И почему именно шотландское? — допытываюсь я.
— Это имя мне нравится больше всего. Один из моих предков, Франциск Второй, женился на Марии Стюарт, которая провела детство при французском дворе и была тесно связана с Францией. Ты ведь хорошо знаешь историю. Перед своей внезапной кончиной он имел любовную связь с благородной дамой из могущественного шотландского клана Мак-Маллинов.
Он подносит бокал к губам. Между нами повисает молчание. Мак-Маллин опять погружается в себя. А я начинаю рассматривать неоглядные дали библиотеки.
В конце концов я сдаюсь под напором тишины.
— Вы просили меня прийти? — спрашиваю я.
В его взгляде появляется игривый блеск. Как будто он гадает, как долго он может испытывать мое терпение.
— Вчера, — говорит он, — я рассказал тебе о пергаментах, которые священник Беренжер Соньер нашел, ремонтируя старую церковь.
— А сегодня? — спрашиваю я со смехом. Я чувствую себя погруженным в мир «Тысячи и одной ночи». Хотя Шахерезада была, пожалуй, посимпатичнее Мак-Маллина.
— Сегодня я расскажу, что было в пергаментах.
— Генеалогическое древо?
— Да. И кое-что еще.
Мак-Маллин делает вдох, задерживает дыхание и медленно выпускает воздух через зубы. Все вместе кажется одним глубоким вздохом.
— Намеки на то, что на самом деле произошло?
— На самом деле?
Он сильно трет руки, как будто пытаясь снять невидимые перчатки.
— В прошлый раз ты не был готов воспринимать мои слова.
— Вы имеете в виду распятие?
Мак-Маллин отвечает не сразу. Кажется, что он вообще ничего не хочет рассказывать.
— Распятие Иисуса на кресте, — произносит он, — является одновременно историческим событием и религиозным символом. Фундамент христианства — догма о воскрешении Иисуса из мертвых.
— Мак-Маллин, — спрашиваю я и наклоняюсь на стуле вперед, — какую религию вы исповедуете?
Он пропускает вопрос мимо ушей.
— Если Иисус не умер на кресте, если воскрешение — ложь, то кем он был?
— Бунтовщиком. Проповедником. Великим гуманистическим философом, — предполагаю я. — Все это мы уже прошли.
— Но не божеством, — уточняет Мак-Маллин. — И вряд ли Сыном Божьим.
— Вы, видимо, иудей?
— Моя вера не имеет никакого значения. Я не принадлежу ни к одной церкви. Я верю в Силу, которую нельзя описать словами или запрятать в толстый переплет. Которая не является собственностью священников или пророков. — Он качает головой. — Но то, во что я верю, мы можем обсудить в другой вечер.
— Объясните мне, — прошу я, — почему вы считаете, что Иисус выжил после казни?
Мак-Маллин поднимает бокал с шерри к свету и начинает его вращать.
— У меня есть искушение сформулировать вопрос по-другому.
— Вы хотите сказать — почему он умер?
— Вернее будет спросить — почему он умер так быстро?
— Быстро?
Мак-Маллин ставит бокал на низкий круглый столик, стоящий между нами.
— В Евангелиях очень мало сведений о том, что раны Иисуса, по сути дела раны мягких тканей, должны привести к быстрой смерти.
— Его же распяли на кресте! — восклицаю я. — Гвоздями прибили к кресту! Это больно! Почему же он не мог умереть быстро?
Мак-Маллин соединяет кончики пальцев рук:
— Каждый верующий человек, каждый медик, каждый историк имеет право на свою трактовку. Но абсолютно точно, что если только у тебя нет тяжелой болезни или серьезных повреждений внутренних органов, то умирание на кресте продолжается долго. Человеческий организм очень вынослив. Его функция состоит в том, чтобы поддерживать жизнь.
— Насколько я помню, Иисус провел на кресте долгие часы?
— Это ничего не значит. Проходили дни, прежде чем смерть милостиво освобождала распятых. Часто много дней. Если только охранники не были милосердными и не раздробляли им ноги или не наносили смертельный удар пикой.
Я пытаюсь представить себе эти страдания.
— Для того чтобы понять мои рассуждения, — продолжает Мак-Маллин, — ты должен знать, как римляне проводили процедуру распятия на кресте. Все происходило по четко определенным правилам.
— Я не уверен, что хочу слышать об этом.
— Летом 1968 года группа ученых под руководством археолога, которого звали Тцаферис, обнаружила четыре погребальные пещеры под Гивэат ха-Мивтар к северу от Иерусалима. В пещерах нашли тридцать пять скелетов. Смерть произошла в период между концом второго века до нашей эры и семидесятым годом. Каждый скелет рассказал свою страшную историю. Трехлетнему ребенку вонзили в череп стрелу. Мальчик-подросток и женщина постарше были сожжены. Женщине лет шестидесяти разбили череп. Тридцатилетняя женщина умерла при родах. Останки плода еще лежали в ее чреве. Но самый интересный случай — распятый мужчина.
— Иисус?
— Нет, — возражает Мак-Маллин, — это было бы сенсацией. Этот мужчина был моложе Иисуса. Но человек, которого, судя по надгробной надписи, звали Иехоханан, был распят в том же столетии, что Иисус. Его распяли не только в то же время, но и в том же месте, поблизости от Иерусалима, и к тому же римляне. Поэтому мы можем предположить, что казнь Иисуса имела много общих черт с этим распятием.
— Я не хочу вникать в подробности.
— Методика казни была, прямо скажем, жуткой. Невероятно варварской. После вынесения приговора жертву били хлыстом и мучили. Потом руки прикрепляли — либо ремнями, либо гвоздями — к тяжелой деревянной балке, помещенной горизонтально за затылком на плечах. Эту перекладину он был вынужден нести к месту казни, где балку прибивали к вертикальному столбу.
Мак-Маллин опускает руки на колени и инстинктивно сжимает кулаки.
— В предплечьях Иехоханана были обнаружены следы гвоздей, — продолжает он. — Другими словами, гвозди вбивались не в ладонь, а в кости рук. Ладони не выдерживают веса взрослого мужчины. Далее, ноги Иехоханана были развернуты коленями наружу. Пятки были пробиты одним гвоздем. Ученые предположили, что крест имел небольшой выступ, на который Иехоханан опирался. Он висел в совершенно неестественной позе.
Мак-Маллин делает глоток шерри. Мы смотрим на огонь в камине.
— Если свешиваться вперед, то тяжело дышать, — продолжает он. — Изощренные палачи часто продлевали страдания жертв тем, что делали выступ под ногами или седалищем, чтобы распятый мог на него опереться. Он скорее стоял, чем висел. В таком положении молодой сильный мужчина мог жить на кресте день или два, иногда неделю. Вряд ли существует более негуманный вид казни. Жертвы умирали не от боли или потери крови. Они умирали от изнеможения, от жажды, от удушья, от заражения крови! — Он трет пальцы о подбородок, чтобы прийти в себя. — Случалось, что палачи проявляли к осужденным милосердие. Как ни парадоксально это звучит, ломая им кости. Таким образом они ускоряли смерть. Потому что с раздробленными костями невозможно поддерживать свое тело, и наступало удушье. Именно так поступили с Иехохананом. Ему переломали кости. Для его же блага.
— А Иисус?
— Ноги Иисуса были прибиты к кресту. Для тела была поддержка. И все же он провел на кресте только несколько часов и умер. Нет никаких медицинских показаний, что он должен был умереть так быстро. Ничто в описаниях Библии не говорит, что мучения, которым он подвергался, — удары хлыста, терновый венец, гвозди, уколы пикой — сами по себе должны были привести к быстрой смерти.
— Почему бы нет? — возражаю я. — Разве все эти страдания не могли так его измучить, что распятие стало для него последней каплей?
— У римлян был богатый опыт в таких делах. Даже Понтий Пилат изумился тому, как быстро умер Иисус. Он не мог в это поверить и вызвал офицера, чтобы тот подтвердил факт смерти.
Я верчусь на своем стуле. Я не знаю, доверять ли мне словам Мак-Маллина. Или же это еще один ложный след, который должен сбить меня с толку и скрыть истину.
Мак-Маллин встает и подходит к камину. Он поворачивается и разводит руки в стороны:
— Отчего Иисус умер так быстро? Вряд ли от гвоздей, которыми его прибили к кресту. И не от ран, нанесенных в бок пикой, что, как говорит Писание, случилось уже после его смерти. Единственная вероятная причина смерти, как ты говоришь, — усталость. Но Иисус был молодым, крепким, здоровым мужчиной. Он был слишком выносливым, чтобы можно было поверить, что он умер от изнеможения.
— Странно. Я всегда воспринимал распятие на кресте как что-то неописуемо жестокое. Что лишает жизни быстро и болезненно.
Мак-Маллин тяжело вздыхает:
— Жестокое — да. Но быстрое — нет. Напротив. Распятие было долгим и мучительным способом убийства.
Он садится опять на стул и быстро допивает шерри:
— Еще одна важная деталь: Иисусу дали выпить уксуса перед тем, как он испустил дух. Уксус? Зачем ему дают уксус? Уксус — стимулирующий напиток, который предназначен для поддержания жертвы в сознании. Вместо того чтобы умереть, он, глотнув уксуса, должен был стать бодрее.
Мак-Маллин вертит в пальцах пустой бокал:
— А теперь можем приступить к нашему интеллектуальному эксперименту. — На протяжении нескольких секунд он произносит какой-то монолог про себя. — Представь себе, что в губке был не стимулирующий уксус, а что-то другое. Например, усыпляющее наркотическое вещество. Вещество, от которого Иисус теряет сознание. Для всех присутствующих это выглядит как внезапная смерть.
Я пытаюсь представить себе эту картину. Но я по-прежнему сомневаюсь.
Мак-Маллин откидывается на стуле и смотрит на меня с осторожной улыбкой, играющей на его губах. Как будто прекрасно понимает, какого рода мысли крутятся у меня в голове.
— Вопросы возникают чередой, как только ты начинаешь читать Евангелия критически, — убеждает он. — Согласно Библии, распятие происходило на Голгофе, что в переводе означает «череп». Поблизости от сада… сада с частной погребальной пещерой в горе. Сад был собственностью Иосифа из Аримафеи, последователя Иисуса. Далеко не каждому выпадает на долю иметь частную погребальную пещеру. По-видимому, Иисус принадлежал к высшему сословию. Но в то же время распятие на кресте было способом казни, применявшимся по отношению к представителям низших слоев общества. Все это довольно непонятно. Повествование в Библии заставляет думать, что эта казнь имела частный характер и происходила на частной территории. А не на обычном месте публичных казней. Но судебный процесс был публичным.
— Кому нужен был этот обман?
— Как ты отнесся бы к предположению, — тихо говорит он, — что эта сцена с распятием была сыграна при участии власть имущих?
— Что вы хотите сказать? Что римляне принимали участие в розыгрыше?
— А почему бы и нет? Кем был Понтий Пилат, как не коррумпированным негодяем? Неужели трудно было подкупить его, чтобы он сквозь пальцы посмотрел на инсценировку распятия? Хитрое маленькое мероприятие, которое разрешало, в частности, и его проблемы с этим иудейским подстрекателем Иисусом.
Я закатываю глаза, но Мак-Маллин этого не видит.
— Мы должны рассматривать обстоятельства смерти Иисуса исходя из того, как его воспринимали современники, — настаивает Мак-Маллин. — Кто он был для них? Мятежный политик! Вовсе не божество! Не забудь, что пророков-самозванцев в то время было навалом. Глашатаи, провозвестники, факиры, предсказатели, оракулы… Любой шарлатан мог демонстрировать чудеса.
— Почему же мы до сих пор поклоняемся ему? Что отличает его от множества других?
— Он владел словом. Словом!
— И все?
— Его слово было другим. Его человеческий облик был другим. Он создал новую картину мира, в которой человеческое достоинство считалось подлинной ценностью. Иисус был мудрым. Добрым. Он не запугивал своих сторонников, как это делали ветхозаветные пророки. Он провозгласил Евангелие любви. Он научил нас доброте. Набожности. Любви к ближнему. Очень редкие по тем временам понятия.
— Но он, как вы сказали, был не единственным пророком.
— Лишь очень немногие верили, что Иисус был Мессией Ветхого Завета. Иудеи вообще отвергли его. Мудрецам-книжникам он мягко возражал. Он опровергал древнейшие иудейские устои. Только позже под руководством апостолов и евангелистов был создан божественный образ Иисуса. История о жизни Иисуса была сильно приукрашена. Евангелия подгонялись под вкусы читателей-современников. Почему мы должны верить старым, не поддающимся проверке спискам, сделанным со списков? Нет никаких письменных документов об Иисусе, созданных в Его время. Все, что у нас есть, записано гораздо позже.
— Вы все говорите и говорите. Но ничто из ваших слов, однако, не подтверждает, что распятие было обманом.
— Оно не было обманом! — Мак-Маллин наклоняется ко мне. — Ты слушай, не перебивай меня! Распятие Иисуса на кресте происходило на самом деле. Я объясняю тебе другое: последующие события были не такими, как это описано в библейской истории.
— И такое абсурдное утверждение вы базируете на косвенных уликах?
Мак-Маллин смеется взахлеб:
— Упрямец! Это мне нравится! Я не пытаюсь ничего доказывать. Я знаю правду. Я пытаюсь показать тебе, как часть парадоксов Библии и истории поддается осмыслению в рамках нового понимания.
— Нового понимания? Какого понимания? Я вообще ничего не понимаю!
В его глазах появляются веселые искорки.
— Позволь, я приведу тебе один пример.
— Доказательство?
— Улику. После казни Понтий Пилат нарушил все римские правила и отдал Иосифу из Аримафеи тело Иисуса. В греческом переводе Библии Иосиф просит выдать ему
— Это вы меня спрашиваете? Я не очень большой специалист по библейским переводам.
— А почему вообще Пилат должен был разрешить выдачу тела приверженцу преступника? Они могли сделать из него мученика! Распятых на кресте чаще всего не хоронили. Порой их оставляли стихиям и птицам. Для римлян Иисус был в первую очередь дерзким бунтарем. Подстрекателем и агитатором, от которого они хотели избавиться, чтобы он перестал быть в центре внимания людей. Слухи о том, что он будто бы Сын Божий, они считали забавным курьезом. У римлян были свои боги. Они, скорее всего, не могли понять, почему иудейский Иегова должен был зачать человеческого сына от бедной девушки, которая была помолвлена с каким-то плотником. В соответствии с традиционным восприятием доброжелательное отношение к Иисусу после распятия было маловероятным — если только какие-то могущественные люди не подкупили Понтия Пилата.
— Вы уверены?
— Ты сам побывал в Институте Шиммера. Там есть манускрипты, записи рассказов, тайные документы, которые содержат намеки именно на такой поворот событий. Но даже в хорошо известных памятниках встречаются следы, подтверждающие эту теорию.
Мак-Маллин подходит к книжной полке и вынимает Библию в красном кожаном переплете.
— Давай посмотрим Евангелие от Марка, — предлагает он и начинает листать страницы. — Оно написано раньше других. В древнейших из сохранившихся рукописях история Иисуса кончается на том, что он умирает, а его тело переносят в погребальную пещеру. Когда к могиле приходят женщины, то могила открыта и в ней никого нет. Тело исчезло. Некий загадочный мужчина в белых одеждах — ангел? — рассказывает, что Иисус воскрес. Женщины в ужасе убегают. И будучи в шоке от происшедшего, они никому не сообщают, что там произошло. Так пишет Марк. Как он вообще узнал об этом происшествии, в известном смысле загадка. Но это не тот хеппи-энд, которого желали современники. Никто не принял такого бессмысленного завершения истории. И что тогда сделали? Изменили концовку. Приписали новое заключение.
— Кто?
— Писцы! Другие евангелисты!
С невероятной скоростью он начинает листать книгу, доходит до шестнадцатой главы и читает вслух:
«По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти — помазать Его.
И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца.
И говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба?
И взглянувши видят, что камень отвален; а он был весьма велик.
И вошедши во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись.
Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен.
Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам.
И вышедши побежали от гроба; их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись».
Мак-Маллин поднимает глаза:
— Здесь кончается Евангелие от Марка.
— Но там есть еще что-то! — возражаю я.
— Да, есть. Но написал это не Марк. Марк, самый первый из евангелистов, тот, чей текст использовали все другие евангелисты, завершает свое повествование только обещанием о воскрешении Иисуса. Видишь, как естественно кончается здесь история? Но в будущем такая концовка не могла бы никого удовлетворить. Все ждали чего-то более конкретного и осязаемого. Конец
«Воскресши рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов.
Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышавши, что Он жив и она видела Его, не поверили».
— Отметь это, — прерывает чтение Мак-Маллин. — Они не поверили, когда она рассказала о том, что видела. А дальше написано:
«После сего явился в ином образе двум из них на дороге, когда они шли в селение.
И те возвратившись возвестили прочим; но и им не поверили».
— Это поразительно! — восклицает Мак-Маллин. — Потому что Иисус сам предвещал свое возвращение. Самые близкие к нему люди ждали его. Так написано в Библии. Так почему же никто из его приверженцев не верит, что это произошло? Иисус выполняет обещанное — и никто из его последователей не верит этому? Они же должны были ликовать! Они должны были восхвалять Господа. Аан нет, что происходит в действительности? Они отказываются верить этому! Если ты прочитаешь последние стихи внимательно, то увидишь, что это откровение выглядит как приписанное в более поздний период. Почему? Манускрипты фальсифицировались. Подправлялись. Улучшались. Словно сценарий фильма. Переписчики и другие евангелисты воскресили Иисуса, чтобы он во плоти и крови возвещал Евангелия всему миру. Гораздо более приемлемый для читателя конец. Вполне можно подумать, что сценарий отредактировали в Голливуде.
Мак-Маллин опускает палец к четырнадцатому стиху и читает:
«Наконец явился самим одиннадцати, возлежавшим на вечери, и упрекал их за неверие и жестокосердие, что видавшим Его воскресшего не поверили. И сказал им: Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари».
— Ты обратил внимание на то, как усердие все больше и больше захватывает автора? — спрашивает Мак-Маллин. — Как он старается довести повествование до апогея, до бурной литературной кульминации? Здесь он умеряет пыл — обещаниями и угрозами:
«Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет.
Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов, будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы».
Мак-Маллин морщит лоб:
— Будем воспринимать это буквально? Изгнание нечистой силы? Выкрикивание бессмысленных слов? Устойчивость к ядам? Рукоположение? Или мы здесь видим автора, который переполнен пламенной верой и хочет завершить повествование духовной кульминацией? Текст кончается так:
«И так Господь, после беседования с ними, вознесся на небо и воссел одесную Бога.
А они пошли и проповедовали везде, при Господнем содействии и подкреплении слова последующими знамениями».
Мак-Маллин захлопывает книгу:
— У Марка концовка была вялая, слабая, открытая. Даже когда первоначальный финал Евангелия от Марка был обработан переписчиками и распространителями его труда, он все еще был слабоват. Другие евангелисты не были удовлетворены его повествованием. Они украсили свои версии еще больше. Они хотели пафоса. Действия, напряженности. Они заставляют самого Иисуса, а не ангела встречать женщин у гроба. Они сводят Иисуса с учениками лицом к лицу. Какая из версий правильная? Какой евангелист рассказывает правду, а какой что-то перепутал? И я спрашиваю себя: что знают другие евангелисты такого, чего не знал самый первый из них — Марк? Почему они гораздо более посвящены в детали, чем Марк? Ни один из них не был там, на месте, — у всех один и тот же источник, на который они опираются. Почему же они так точно отражают детали Воскресения и Явления Христа, если самый первый ничего этого не знал?
Мак-Маллин, возможно, считает это вопросом. Но я даже не пытаюсь отвечать.
— Евангелия, — повествует он, — возникли, чтобы удовлетворить потребность раннехристианской церкви в закреплении веры в Иисуса именно как в Воскресшего Господа. Догма о Воскрешении Иисуса была предпосылкой. Необходимостью. Фундаментом для всего дальнейшего. Потому что без Воскрешения у них, по сути дела, не было религии. Евангелисты вовсе не интересовались историческим Иисусом. Они изображали духовного Иисуса. И верили в Него. Они были убеждены в том, что дух Иисуса был с ними. Они не имели целью дать исторический или хронологический обзор жизни Учителя. Их единственной целью было проповедовать. Убеждать читателей, что Иисус был воскресшим Сыном Бога. На основании бесчисленного количества рассказов раннехристианской Церкви они составили свои Евангелия. Но если ты уберешь из Библии Воскрешение, то перед тобой останутся отдельные истории о героической жизни великого гуманиста.
Он наливает шерри нам обоим. Мы сидим молча. Идут минуты.
Я спрашиваю:
— Если все это правда, то что же случилось на самом деле?
Он прихлебывает шерри и прищелкивает языком, чтобы уловить каждый маленький нюанс. Медленно и сосредоточенно, как будто он поднимает гирю одним только огромным усилием воли, он переводит взгляд с пламени в камине на меня:
— Не так просто дать тебе объяснение, которое сразу же вызовет доверие. — Он отставляет бокал.
Я медленно киваю.
— Если какие-то представления вбиваются в нас две тысячи лет, очень трудно принять другое объяснение. Человек недостаточно открыт, чтобы поверить в новую версию.
— Вы рассказали мне самое главное: Иисус выжил после распятия на кресте.
Только теперь я вижу, как он измучен. Он выглядит усталым, старым. Как будто беседа поглотила его силы. Кожа мертвенно-бледная и влажная, глаза тусклые.
— Кто-то назовет это заговором, — изрекает он медленно и задумчиво. — Другие скажут, что это гениальная находка. Как бы то ни было, это можно назвать самым большим обманом мировой истории.
— Но что же случилось с Иисусом?
Его лицо преображается. Такое впечатление, будто он рассказывает мне о том, что видел собственными глазами, но ему трудно описывать подробности, так как это было очень давно.
— Что случилось? — Он долго сидит молча, потом продолжает: — Потерявшего сознание Иисуса сняли с креста и закутали в плащаницу, которая позже стала такой знаменитой и вызвала столько споров. Да-да. Это его контур на Туринской плащанице. Химический процесс, не больше и не меньше. Без внешних признаков жизни он был перенесен в пещеру. Только самые близкие люди были с ним. Только те, кто знал, что он не умер. Для всех других — зрителей, солдат — было очевидно, что в нем не осталось признаков жизни.
— А потом?
— Никто не знает подробностей происходившего потом. Опираться можно только на неясные намеки в древнейших документах. Но в какой-то момент, когда это стало совершенно безопасно, очевидно с наступлением темноты, с Иисуса сняли плащаницу, которая осталась в пещере. Его перевели в тайное укрытие. Мы предполагаем, что он провел там несколько недель, пока женщины лечили его раны и ухаживали за ним. А еще распространяли историю про ангела, который сидел у его пустого гроба.
— И которую евангелисты так разукрасили спустя сорок лет, — добавляю я.
Мак-Маллин смотрит на меня с непонятным выражением лица.
— Продолжайте! — настаиваю я.
— Об этом периоде известно не очень много. Но мы можем предположить, что со временем он поправился. Я вижу его спрятанным за занавеской в жилище богатого человека. За ним ухаживают его самые верные сторонники. И когда он наконец выздоровел и набрался сил… то спасся бегством из Святой земли.
— Бегством? — вырывается у меня. Какая-то до сих пор скрытая от меня взаимосвязь начинает вырисовываться.
— Его время кончилось. Выбора больше не было. Кроме смерти. Вместе с ближайшими сторонниками он бежал.
Переодетым он покинул Иерусалим. Вместе с Марией Магдалиной, Иосифом из Аримафеи и группой своих самых верных и преданных последователей. Даже апостолы не были посвящены в тайну. Им подкинули ложную историю. О Воскрешении. Официальную версию. И как тебе известно, они приняли этот рассказ. Он стал историческим фактом. И религией.
— Что стало с Иисусом?
— Он уехал.
— Куда?
— В безопасное место.
— Я читал где-то о том, что он переехал в Кашмир и основал там общину.
— Легенда о Кашмире — это хорошо придуманная фальшивка.
— Так что же случилось?
— Иисус и его приближенные поехали на запад, по дороге до моря, где их ждал корабль. На нем они отправились в хорошо защищенное место.
— Куда?
Он изумленно смотрит на меня:
— Ты еще не догадался?
— Догадался? Куда они приехали?
— Сюда, — говорит Мак-Маллин. — Последним тайным прибежищем Иисуса было Рене-ле-Шато.
Иногда надо обращаться к природе, чтобы познать самого себя. К шмелям, которые нарушают законы аэродинамики. К лисицам, которые отгрызают свою лапу, чтобы выбраться из ловушки. К рыбам, которые уподобляются кораллам, чтобы не быть съеденными. Из всего растительного мира я всегда испытывал чувство любви к
Медленно-медленно он превращается в полуметровой величины шар, покрытый серебристыми ворсинками. Потом выбрасывает из шара двухметровый стебель. По прошествии двадцати лет он неожиданно расцветает. Цветение такое пышное, что сразу после этого он умирает.
Можно только восхищаться его поразительным терпением.
Мак-Маллин заходит за мной на рассвете. Еще не проснувшись, я раскрываю глаза. В слабом свете мне кажется, что он парит надо мной, словно привидение.
Я пытаюсь проснуться. Пытаюсь понять, чего он хочет. И не снится ли он мне.
— В чем дело? — бормочу я. Слова отзываются в моей голове тягучим дребезжащим эхом.
Впервые за все время нашего знакомства он производит впечатление человека неуверенного. Он нервно потирает руки.
— Бьорн… — окликает он меня. Как будто ему очень не хочется говорить мне что-то.
Я сажусь. Пытаюсь стряхнуть с себя сон. Комната вращается перед глазами. Передо мной два Мак-Маллина. Голова опять падает на подушку.
— Мне звонили, — говорит он.
Я крепко зажмуриваю глаза и широко их раскрываю, крепко зажмуриваю и широко раскрываю. Вид у меня вряд ли нормальный. Но я пытаюсь прийти в себя.
— Кто позвонил? — спрашиваю я.
— О Грете.
— Она…
— Нет! Еще нет. Но она спрашивала тебя.
— Когда мы можем ехать?
— Сейчас.
Частный реактивный самолет ждет на аэродроме в Тулузе. Белый лимузин Мак-Маллина проезжает мимо ограждений и контрольных постов и мягко останавливается у «Гольфстрима». Через двадцать минут мы уже в воздухе.
— Скоро мы достигнем конца пути, — произносит он.
Я сижу в глубоком кресле у большого овального иллюминатора с видом прямо в небо. Непостижимое единение аэродинамики и инженерного искусства подняло нас на высоту семи тысяч футов. Под нами лоскутное одеяло полей.
Между Мак-Маллином и мной столик в середине самолета. В центре стола стоит ваза с красными и зелеными яблоками. Он поймал мой взгляд.
— Пожалуй, тебе это нелегко осознать, — говорит он.
— Да, — соглашаюсь я. Я не знаю, имеет ли он в виду свой рассказ или Грету. — Это очень нелегко.
Два реактивных двигателя «роллс-ройса» «Гольфстрима» создают фон нашему разговору. Вдали я вижу гряду облаков, которая напоминает белую краску, растекающуюся по воде.
Мак-Маллин очищает яблоко. Маленьким фруктовым ножичком он снимает красную шкурку одной длинной спиралью. Разрезает яблоко на четыре части и удаляет середину.
— Хочешь? — предлагает он, но я качаю головой.
— В конечном счете, — он кладет кусочек яблока в рот, — многое в жизни основывается на иллюзиях. Только мы этого не подозреваем. Или не хотим это признавать.
И опять мне трудно отвечать конкретно. Я не понимаю его.
— Все это слишком для меня… — бормочу я.
Он продолжает жевать. Кивает.
— А я и не жду, что ты мне поверишь.
Сначала я некоторое время молчу.
— Может быть, именно поэтому верю.
Кислый вкус яблока вызывает гримасу на лице.
— Верить — значит делать выбор, — говорит он. — Либо верить тому, что человек тебе рассказывает, либо верить в Слово.
— Не так легко узнать, чему можно верить, — отвечаю я уклончиво.
— Неуверенность и скептицизм — сами по себе ценности. Они свидетельствуют о том, что ты
— Возможно. Я все еще не решил, что мне думать о вашем вчерашнем рассказе.
— А я и не жду этого.
— Это ведь не какие-нибудь пустяки. То, что вы просите меня принять.
— Тебе ничего не надо принимать, Бьорн. Что касается меня, то ты можешь отмести абсолютно все, что я тебе сказал. Лишь бы ты отдал мне ларец. — Он негромко смеется.
— Вы опровергаете всю Библию.
— А что такое Библия? Собрание древних рукописей о духе времени. Предписания, правила жизни, этика. Записанные от руки рассказы, толкования и мечты, приукрашенные и отредактированные, рассказы, которые передавались из уст в уста, в конечном счете собранные в одном месте, заключенные в один переплет и получившие штемпель церковников «одобрено». — Он с шумом доедает последние кусочки яблока и облизывает губы.
— А ваша версия? — спрашиваю я. — Чем кончается ваша история?
— Это не моя история. Я только рассказываю о ней.
— Вы понимаете, что я хочу сказать.
— Мало о чем можно говорить определенно, — отвечает он. — Прошло много времени. Документов мало. Неясные отрывки. Фрагменты информации.
— Вот так же я чувствовал себя на протяжении последних недель.
Мак-Маллин смеется и начинает ерзать в кресле, словно неудобно сидит.
— Вам известно, что на самом деле случилось после распятия? — спрашиваю я.
— Кое-что. Далеко не все. Но кое-что.
— Например, то, что Иисус отправился в Рене-ле-Шато?
— О побеге мы знаем многое. Если кратко, то у нас есть манускрипты, написанные двумя участниками побега. Они описывают путь от Святой земли до Рене-ле-Шато.
— Да?
— Когда Иисус выздоровел и залечил раны после распятия, он отправился в путь на ожидавшем его корабле с группой близких приверженцев. Сначала они прибыли в Александрию, в Египте. Потом отправились на север, на Кипр, потом на запад, на Родос, Крит и Мальту, и в самом конце опять на север, в Старый порт Марселя. После этого они поехали по суше на юго-запад страны и обосновались в Рене-ле-Шато.
— Трудно поверить.
Мак-Маллин сжимает губы и смотрит в иллюминатор. Жужжат двигатели. Он взмахивает рукой с довольным выражением лица:
— Но уж если на то пошло, разве версия Библии намного более правдоподобна?
Некоторое время я обдумываю этот вопрос.
— Вы убеждены, что все было именно так? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня. Долго.
— Сколько он прожил?
— Этого мы не знаем. Но от женщины, на которой он женился, Марии Магдалины, у него было много детей.
— Иисус женился? У него были дети?
— Почему бы нет?
— Звучит это… Не знаю.
— У них было семеро детей. Четыре сына и три дочери.
Стюардесса, стоявшая позади нас около небольшой буфетной и готовившая завтрак, выкладывает его на теплые тарелки. Она улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Мак-Маллин осматривает блюдо и с удовлетворением чмокает губами. Мы разрезаем булочки пополам, наливаем апельсиновый сок в стаканчики с кусочками льда, открываем стеклянные баночки с домашним джемом.
Мак-Маллин откусывает кусочек булочки и вытирает уголки губ салфеткой с собственной монограммой.
— Дети Иисуса хранили тайну своего происхождения, — произносит он. — Именно его сыновья и внуки, а не сам Иисус подготовили почву для того, что через тысячу лет превратилось в рыцарские ордена, движение масонов, закрытые общества. Маленькие конспиративные союзы, глубинная цель которых — сохранять тайну, о которой сегодня они сами позабыли. — Он задумчиво качает головой. — Их сейчас сотни. Секты. Клубы. Движения. Ложи. Все они касаются только самой дальней окраины истины. Написаны сотни книг. Писатели вышивали по канве лженаучных гипотез и мифов. В Интернете существуют группки и сайты, обсуждающие спекуляции и догадки. Но никто из них не видит целого. Они подобны мухе, которая не понимает, что бьется о стекло.
— Или шмелю, — быстро вставляю я.
— Или шмелю, — повторяет он, не понимая.
Я беру холодный стакан. Апельсиновый сок только что выжат и свеж.
— Куда же пропали потомки Иисуса? — спрашиваю я, обсасывая кусочек льда, который скрипит у меня на зубах.
— На этот вопрос нельзя ответить.
— Почему?
— Потому что они не «пропали». Они прожили свою жизнь. Завели детей. И до сих пор живут среди нас. Могущественный и гордый род. Здесь, среди нас.
— Они знают, кто они?
— Практически никто. Только очень немногим известна правда. Примерно тысяче человек. А теперь еще и тебе.
— Его потомки живут до сих пор, — повторяю я задумчиво и с благоговением.
— Да, конечно. Но прошло две тысячи лет. Так что этот род тоже раздробился. Мы говорим о множестве ветвей. Старший сын Иисуса был первым Великим Магистром. Это он добыл и запечатал золотой ларец. После смерти первого Великого Магистра его старший сын принял на себя ответственность за ларец. Ларец Святых Тайн передавался из рук в руки, от отца к старшему сыну, на протяжении столетий. А потом ларец пропал.
— Но что вы скажете о намеке на тот факт, что Иисус был основателем королевских родов Европы?
— Как и многое другое, это преувеличение. Но содержит зерно правды. Через несколько столетий потомки Иисуса породнились с династией Меровингов и стали частью рода, который сохранял королевскую власть в государстве франков до 751 года. Но почти никто, за исключением нескольких королевских особ и Великих Магистров, ничего не знал об этой истории. Это был секрет. Я говорю о бегстве Иисуса и о его потомках. А со временем и это превратилось в миф. В который даже самые посвященные не очень верили.
Я съедаю булочку и выпиваю сок. Нет, с меня довольно всех этих сказок.
— И что же, — спрашиваю я небрежно, — лежит в ларце?
Мак-Маллин смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я забрал свой вопрос обратно.
Тогда я повторяю:
— Что внутри ларца?
— Мы думаем… — Он тянет с ответом. — Мы думаем, что там две вещи.
Он кладет руки на стол. Весь покрылся потом. Не хочет расставаться с тайной. Сказать правду постороннему человеку невозможно, он никогда этого не делал. Это претит ему. Но выбора у него нет. Я крепкий орешек.
Он смотрит на меня умоляюще:
— В последний раз, Бьорн… Ты отдашь ларец?
— Да, конечно.
Ответ ошеломляет его.
— Да?
— После того, как вы расскажете мне, что в нем.
Я чувствую, что последние, самые стойкие силы сопротивления сломлены.
Он зажмуривается.
— Описание, — говорит он. — Скорее всего, карта.
— Карта?
— Описание того, как найти могилу Иисуса. Скорее всего, она в пещере. Там покоятся его земные останки. Но еще более важно другое…
Он раскрывает глаза, но не глядит на меня.
Я молчу.
Он смотрит мимо меня.
— Евангелие от Иисуса, — выговаривает он. — Повествование, которое Иисус сам написал о своей жизни, деятельности, вере и своих сомнениях. И годах, прошедших после распятия.
Мак-Маллин отворачивается к окну и окидывает взглядом небо, ландшафт внизу, облака.
Короткими, быстрыми выдохами он выпускает тех маленьких дьяволов, которые бушуют сейчас у него в груди.
Я даю ему время прийти в себя.
Он поворачивается ко мне. Глаза пустые.
— Вот так обстоят дела, — вздыхает он.
— Манускрипт, — говорю я. — Манускрипт и карта.
— Мы так думаем.
Некоторое время мы сидим молча.
— Мы похожи сейчас на участников какого-то иудейского заговора, — замечаю я.
— Ты большой любитель конспирации.
— А вы, может быть, лидер иудейской сети, которая должна раз и навсегда доказать миру, что Иисус не был Сыном Божьим.
— Все может быть.
— Если Манускрипт докажет, что Иисус никогда не умирал на кресте, а значит, и не воскресал, это приведет к краху мирового религиозного порядка.
— Совершенно верно. Но я не приверженец иудейской веры.
— А если вы приверженец христианской веры, то в ваших интересах уничтожить предмет, который доказывает, что христианство построено на лжи.
— Снова поразительно точный анализ. Но я вовсе не скрываю, что миру не надо знать правды. Вот что я скажу прямо. Для всех будет лучше, если это останется тайной. Альтернатива слишком пугающая. Никто не получит выгоды от встречи с этой правдой. У нас нет права рвать историю на части. Ничего хорошего из этого не выйдет. Это будет стоить миллионов человеческих жизней. Отнимет веру у людей. Правда не стоит того. Ничто не стоит того.
— Манускрипт, написанный самим Иисусом… — говорю я тихо. — Указание, где находится его могила…
— Мы надеемся, что так оно и есть.
— Надеемся?
— Мы не можем быть абсолютно уверенными. Пока не вскроем ларец и не посмотрим. Но независимо от того, что хранится в ларце, мы знаем, что первый Великий Магистр — старший сын Иисуса — поставил на нем печать и берег, а затем передал своему старшему сыну, ставшему следующим Великим Магистром. Каждый из них посвятил свою жизнь сохранению ларца. Вплоть до момента, когда он для нас исчез. В монастыре Вэрне в 1204 году. А потом и в твоих руках, конечно. Еще через восемьсот лет.
— Ларец никогда не открывался?
— Конечно нет.
— Что с ним будет теперь?
— Я сам отвезу его в Институт Шиммера.
— Это меня не удивляет. Может быть, Петер — один из тех, кто его ждет?
— Петер конечно! Дэвид, Ури, Моше… И еще несколько дюжин самых известных ученых, нанятых СИС. Историков. Археологов. Теологов. Лингвистов. Филологов. Палеографов. Философов. Химиков.
— Вы пригласили всех своих друзей, как я вижу.
— Мы уже построили для ларца специальный корпус. Мы не можем рисковать. Слишком влажный или слишком сухой воздух, холод или жара могут привести к гибели Манускрипта. Наши ученые создали методику, которая постепенно адаптирует атмосферу в ларце к атмосфере в лаборатории. Само вскрытие ларца займет месяцы.
— Какой я молодец, что не взломал его у себя в кабинете.
Мак-Маллин вздрагивает.
— После того как мы наконец вскроем ларец, — продолжает он, — мы будем очень бережно извлекать содержимое. Один листок за другим. Возможно, что папирус разрушился, и листки надо будет склеивать кусочек за кусочком, как в головоломках. Придется фотографировать фрагменты и консервировать их. Мы не знаем, в каком состоянии их найдем. Но подобно тому, как ты можешь прочитать надпись на обгоревшем листке бумаги, мы сможем прочитать текст. Работа очень тяжелая. Сначала техническая, потом языковая. Мы должны будем разобрать знаки. Перевести. Понять их, исходя из контекста, из обстановки. Если речь идет о большом тексте, то работа займет годы. Много лет. Если мы обнаружим карту или указание, где находится могила Иисуса, то профессор Ллилеворт со своей командой археологов отправится туда. Все готово. Нам не хватает только ларца.
Я не знаю, куда деть глаза.
— Да-да, — вздыхает он, — все в твоей власти.
— Так и было все время.
— Я знаю. — Он смотрит в окно. Мы погружаемся в облако. — Бьорн. — Он поворачивается ко мне. — Пожалуйста. Ты отдашь мне ларец?
Его взгляд весит много тонн. Я смотрю на него. Теперь я понимаю, кто он. Не знаю, как долго я это осознавал. Но теперь не сомневаюсь.
У меня внутри что-то освобождается. Даже у самых больших упрямцев сила сопротивления ослабевает в какой-то момент. Я думаю о приключениях последних недель. О вранье. О ложных следах. О людях, которые меня подстерегали. Сейчас они выстроились в ряд. Все фрагменты головоломки на своих местах. Я вынужден принять объяснение Мак-Маллина. Потому что я ему верю. Потому что у меня нет выбора.
— Конечно, — киваю я.
Он наклоняет голову, как будто не понимая смысла моих слов.
— Вы получите ларец, — подтверждаю я.
— Спасибо.
Он молчит. Потом повторяет:
— Спасибо. Спасибо тебе.
— У меня вопрос.
— Это меня не удивляет.
— Почему вы мне все это рассказали?
— Разве у меня был выбор?
— Вы могли бы сочинить очередную ложь, в которую я поверил бы?
— Я пытался. Много раз. Но не получалось. Ты — недоверчивый дьявол. — Последние слова он произносит с усмешкой.
— А вдруг я это кому-нибудь расскажу?
На его лице задумчивое выражение.
— Такая возможность, конечно, существует.
— Я могу обратиться в газеты.
— Да.
— Могу написать книгу.
Он молчит.
— Конечно можешь, — соглашается он. Возникает короткая пауза. Потом добавляет лукаво: — Но кто же тебе поверит?
Она выглядит как покойник. Маленькая, как у воробья, голова лежит на большой подушке. Кожа словно приклеена к черепу. Рот полуоткрыт, губы сухие, бесцветные. Зеленая кислородная трубка введена в нос и прикреплена к щеке белой клейкой лентой. Исхудавшие, покрытые синими пятнами руки скрещены на перине. На стойке капельницы висит пакет, из которого по трубке течет жидкость.
Ей дали отдельную палату. Хотели сделать лучше. Но я помню, как однажды она сказала, что больше всего в жизни она боится умереть в одиночестве!
Палата наполнена ярким светом. Я переношу стул, стоящий около раковины, к кровати. Стальные ножки царапают пол.
Я осторожно беру ее руку. Словно тонкий кожаный мешочек, набитый костями. Глажу по коже и распрямляю ее вялые пальцы в своей руке.
Звуки. Ее дыхание. Тиканье электронного аппарата. Рычание автомобильного двигателя на улице. Вздох. Ее вздох.
На стене над дверью висят часы, которые отстают на пять минут. Секундная стрелка дергается, чтобы поспеть за тиканьем. Что-то в часах явно не в порядке.
На ночном столике стоит букет в блестящей больничной вазе. Прикреплена визитная карточка. Можно прочитать сообщение, написанное от руки печатными буквами.
Мак-Маллин открыл мне часть правды. И ничего больше. Часть правды. Возможно, что я ничего не знаю. Не знаю, в какое объяснение верить. Я не знаю даже того, надо ли верить в какое-нибудь из них. Но я знаю: как только я передам ларец Мак-Маллину, сам ларец и его содержимое исчезнут навсегда. Если они оберегали свою тайну две тысячи лет, они сумеют сохранить ее еще две тысячи. Монастырь Вэрне никогда не станет международным туристическим центром. Поля не превратятся в переполненные автостоянки, нетерпеливые американские туристы не будут стоять в очередях, чтобы взглянуть на расчищенный октагон под пуленепробиваемым стеклом или изучить копию — с переводом на шесть языков — манускрипта из ларца. Потому что все это будет тайной. Все будет так, как если бы никогда ничего не случилось.
Ее ресницы дрожат. Она открывает глаза. Взгляд тяжелый, мутный, исходящий из тьмы, где нет сновидений. Она медленно узнает меня.
— Малыш Бьорн, — шепчет она.
— Грета…
Глаза пытаются сосредоточиться на действительности, частью которой она больше не является.
— Ну и видок! — шепчет она.
Сначала я не отвечаю. Потом понимаю, что она имеет в виду.
— Я всего лишь загорел, — объясняю я.
Ее взгляд мутнеет. Вдруг она пугается.
— Ты нашел что-нибудь? — спрашивает она.
— Да, — отвечаю я.
И рассказываю ей все.
Потом она долго молчит. Только кивает сама себе. Как если бы ее ничто не удивило.
— Значит, дело было так, — выговаривает она наконец.
Тишина вокруг нас полна звуков.
— А как он? — спрашивает вдруг она.
— Кто?
— Майкл? С ним все в порядке?
— Да. Он прилетел в Осло вместе со мной. Но он не хотел… мешать.
— Он со мной. По-своему.
— Я скажу это ему.
— Всегда по-своему, — продолжает она и смотрит на цветы.
— Есть кое-что еще, — говорю я.
— Да?
— Ты и Мак-Маллин… — Я помогаю ей.
— Да. — Она шепчет, как будто от этого боль ослабевает. — Мак-Маллин и я. В Оксфорде. — Ее глаза нежно смотрят на меня. — Он такой благородный. Как ты. Благородный.
Я смотрю на часы, слежу за упорной борьбой секундной стрелки с часами.
— Как умер мой папа, Грета?
Она закрывает глаза:
— Бессмысленно.
— Но как?
— Он ревновал! Твою мать к Трюгве.
— Значит, он знал. И он тоже.
— Он не мог вынести, что твоя мать влюбилась в Трюгве.
— Понимаю.
— Но это не обязательно должно что-то значить. В перспективе. Она вернулась бы к нему. Но он не мог вынести, что его жена отдалась другому.
— И что случилось?
— Это не мое дело. И не твое.
— Но ты знаешь?
Она вздыхает.
— Пожалуйста, Грета. Что случилось?
— Не мучай меня этим сейчас, Малыш Бьорн!
— Пожалуйста.
— Спроси своего отчима, Малыш Бьорн. Он знает.
— Он убил папу?
— Нет.
— Маме известно, что случилось?
— Нет.
— Но как…
— Не спрашивай больше.
— Почему ты не хочешь мне это рассказать?
— Потому что так лучше.
— Лучше?
— Для тебя.
— Как это?
Ее глаза матовые, безжизненные.
— Ты пожалеешь.
— Пожалуйста!
Пальцы на перине вздрогнули, резко и нелепо.
— Поверь мне! Ты не захочешь этого знать!
— Захочу!
— Ну, если настаиваешь, — вздыхает она.
Она выжидает, потом продолжает:
— Ты, конечно, знаешь все о твоей матери и Трюгве…
Я опускаю глаза, как будто мне стыдно за свою мать.
Впрочем, так оно и есть.
— Я знал уже тогда.
— Они увлеклись друг другом.
— Странно, что все увлекаются друг другом.
— Такое бывает.
— И папа им помешал.
— Так всегда бывает, когда два человека находят друг друга и один из них принадлежит третьему.
— И они его убили?
Я удивляюсь тому, как буднично я задаю этот вопрос.
Она смотрит на меня.
Я продолжаю наступать:
— Оба участвовали? Или только профессор? Или мама вместе с ним?
Она стискивает зубы.
— Нет, — возражает она еле слышно, — дело было не так!
— Кто из них?
— Никто не убивал твоего отца.
— Но…
— Ты можешь успокоиться? Никто из них не убивал Биргера.
— Значит, это был несчастный случай?
— Нет.
— Я не понимаю.
— Хорошенько подумай, Малыш Бьорн.
Я думаю. Не помогает.
Тут в ней лопается какая-то струна. По щеке бежит слеза.
— Милый мой… — говорит она. — Это Трюгве должен был умереть в тот день. А не Биргер!
— Что?
— Теперь понимаешь? — спрашивает она. Злым голосом. — Это Трюгве должен был умереть!
Я пытаюсь собраться с мыслями, осознать услышанное.
— Ты понял, что я сказала?
Я пожимаю плечами:
— Нет…
— Это Биргер повредил страховку. Чтобы упал Трюгве.
Она отворачивается. Не в силах выдержать мой взгляд.
Как будто все это случилось по ее вине.
— В тот день должен был умереть Трюгве, — снова повторяет она. Коротко, холодно. — Перед отъездом Биргер рассказал мне, что он собирался… — Она останавливается. — Испортить крепления! Я не знаю как! Но так, чтобы она… Но только я не думала, что он на самом деле… Я не думала, никогда… Никогда! — Она поворачивается ко мне, ее рука ищет мою руку. — Твой отец пытался убить Трюгве. Но почему-то погиб сам.
Мы долго сидим и держим друг друга за руку. У меня не осталось слов. Только разрозненные картинки: серая блестящая скала, веревка, которая свертывается клубочком, крик мамы, горка одежды внизу у скалы, кровь. Ствол дерева позади меня, кора, которая царапает мне шею, когда я падаю, теряя сознание.
Я думаю, могли ли это знать мама и профессор все эти годы.
Грета дремлет. Я выхожу в коридор. Опускаюсь на стул прямо у дверей. Мысли мои скомканы. На противоположной стене от двери до двери я насчитываю пятнадцать плиток в высоту и сто сорок в ширину. Две тысячи сто серых плиток. На передвижном столике целый гербарий веток с увядшими цветами.
Немного спустя я опять захожу к ней. Глаза закрыты. Лежит тихо.
— Грета?
Невидимые нити держат ее веки. С трудом раскрываются глаза.
— Упорная старушенция, — пробует шутить она.
— Ты родила ребенка.
Полузакрытыми глазами она смотрит на меня. Взгляд резко изменился.
— Я встретил ее.
Грета смотрит в потолок.
— У нее все хорошо. Диана. Замечательная молодая женщина.
Улыбка на лице появляется откуда-то изнутри.
— Самая прекрасная маленькая девочка в мире. — Голос у нее хрупкий, тонкий. Улыбка теряет силу. — Ей нужна была не такая мать, как я. Во мне этого не было. Майкл — с ним по-другому. Я подумала, что так лучше. Пусть она останется у него. Пусть никогда не узнает обо мне.
Она сильно кашляет. Хочет что-то сказать. Я шикаю на нее, Ее губы шевелятся. Она что-то рассказывает, но голоса нет.
— Я останусь с тобой, — обещаю я.
— Как я устала, — шепчет она.
Я глажу ее руку. Она стонет. И смотрит на меня. Пытается что-то сказать, но язык не слушается. Кашляет. Даже кашель бессильный. Дыхание слабое, натужное.
Пробует подняться на локтях, но опускается.
— Отдохни, — шепчу я и глажу ее лоб. Холодный и влажный.
Проходит час.
Я держу ее руку. Она то засыпает, то просыпается. Иногда смотрит на меня.
Я медленно кладу ее руку на перину и спускаюсь в столовую, где съедаю сандвич, упакованный в целлофан и имеющий такой же вкус. Когда я возвращаюсь, рука Греты лежит точно там, где я оставил ее. Я беру ее и сжимаю. Чувствую, что она пытается ответить.
Так мы сидим долго. Наконец ее дыхание становится таким тихим, что я его не слышу. К нам долетают звуки из коридора. Негромкие шаги, приглушенный смех, хныкающий ребенок. Одна медсестра зовет другую.
Рука Греты совсем ослабла. Я пробую сжать ее. Она не может ответить. Мы могли бы сидеть здесь часами. Если бы не аппаратура. Какие-то провода, которые уходят к ней под больничную пижаму, подключены к аппарату с выключателями и экрану со светящимися цифрами. Машина начинает пищать. Одновременно из нее выходит полоса бумаги с двумя чернильными графиками. Грета вздрагивает. Раскрывает глаза и хрипит.
Я глажу ее руку.
Вбегает медсестра. Потом врач.
Я отпускаю руку. Она падает на перину. Поднимаясь, я хочу отойти назад и роняю стул, который с грохотом падает на пол. Я отступаю в сторону, чтобы дать дорогу врачу.
Он отключает аппарат. Писк прекращается. Тишина режет ухо. Он прижимает пальцы к шее Греты и кивает медсестре. Осторожно расстегивает пижаму Греты и приставляет стетоскоп к груди.
— Вы ничего не будете делать? — спрашиваю я.
— Так будет лучше, — отвечает врач.
Медсестра гладит меня по руке:
— Вы ее сын?
Врач закрывает Грете глаза.
За окном я вижу человека, который балансирует на лесах.
— В известном смысле, — отзываюсь я.
Мы молчим.
— Теперь ей хорошо. — Медсестра сжимает мою руку.
Я смотрю на Грету.
— Хотите побыть с ней один? — спрашивает медсестра.
— Один?
— Перед тем как мы приведем ее в порядок? И отвезем вниз?
— Не знаю…
— Если вы хотите…
— Не важно.
— Мы можем выйти на несколько минут.
— Очень любезно. Спасибо, не надо.
— Только скажите.
— Спасибо. Очень любезно. Но это не нужно.
И все-таки они выходят и оставляют меня одного с ней.
Я пытаюсь найти понимание, тепло, покой в ее лице. Но она выглядит мертвой, и только.
Я выхожу из палаты не оглядываясь. Когда я покидаю больницу, начинается легкий моросящий дождь.
Мы сидим в моей Болле и смотрим сквозь лобовое стекло на территорию раскопок за оранжевой пластиковой сеткой. Дождь льет не переставая. Палатки собраны. Большая часть оборудования все еще в запертом контейнере. Ветер гуляет по полю, разбрызгивая струи дождя. Пластиковые таблички на разграничительных шестах полощутся, как вымпелы. Мой режиссерский стул лежит около зарослей черемухи. Никто не позаботился спрятать его в контейнер.
Я вспоминаю квадратики раскопов, профессора под полотняным тентом, Моше и Яна, которые мотались от участка к участку, как жаждущие крови комары.
Когда профессор Ллилеворт исчез, работа остановилась. Все теперь думают только о том, что будет до того, как придет бульдозер и завалит плодородной почвой все раскопы.
Я поворачиваюсь к Майклу Мак-Маллину.
— Она спрашивала про вас, — говорю я.
Он смотрит в пространство. Запавшие глаза увлажнились.
— Это было так давно. — Он обращается сам к себе. — Другая жизнь. Другое время. Скоро наступит мой черед. И тогда я, может быть, встречу ее.
Его старое лицо напоминает пергамент, но чувствуется юношеский жар, нетерпение. Сейчас он выглядит даже моложе, чем всегда. Как будто сознание того, что сейчас он близок к цели, зажигает у него внутри лампочку, которая просвечивает через тонкий слой кожи.
Что-то внутри меня вздрагивает.
— Кто вы? — спрашиваю я.
Сначала он молчит. Потом отвечает:
— Ты это уже понял. Если спрашиваешь.
Тишина вибрирует между нами.
Он потирает ладони:
— Ты парень неглупый.
Не веря самому себе, я говорю:
— Я знаю, кто вы. Сейчас я все понял.
— Вот как?
— Вы не просто член Совета, ведь так?
Он сухо смеется.
Я не спускаю с него глаз. Он распрямляет пальцы. На ногтях маникюр. На левой руке я впервые замечаю кольцо с печаткой и огромный опал.
Я издаю негромкий свист:
— Вы — Великий Магистр!
Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Щеки пламенеют.
— Я? Бьорн, ты должен понять. Только двенадцать человек в мире знают, кто Великий Магистр. Двенадцать человек!
— И вы — Великий Магистр!
— Я не имею права отвечать на твой вопрос, — говорит он.
— А это не вопрос.
— И все же…
— Боже мой, — хохочу я. — Вы — Великий Магистр!
— Может быть, пора ехать за ларцом? — спрашивает он.
Мне требуется время, чтобы прийти в себя. Поверить невозможно. Я изучаю его. Долго. Эзотерические черты лица. Теплый мягкий взгляд.
— Вот что хотела сказать Диана, — размышляю я. — Она ваш единственный ребенок.
Он смотрит на меня.
— Поедем за ларцом? — повторяет он свой вопрос.
— Нам не нужно ехать.
Он вопросительно смотрит на меня.
— Он здесь.
Растерянно:
— Здесь? — Он вглядывается в дождь.
— Хотите взглянуть на октагон?
— Ларец здесь?
— Идем со мной!
Мы выходим из машины под дождь. Я проскальзываю в щелку в оранжевой пластиковой сетке с надписью «Вход воспрещен!» и придерживаю сетку, чтобы прошел Мак-Маллин. Из-за наших перемещений с сетки льется вода.
Около раскопа я останавливаюсь. Мак-Маллин смотрит вниз, на восьмиугольный фундамент.
— Октагон! — только и произносит он. В его интонациях появилось что-то молитвенное.
Дождь смыл остатки земли с камней, которые возвышаются над грязью.
— Октагон, — повторяю я.
Он нетерпеливо восклицает:
— Можем мы увидеть ларец?
Я спрыгиваю в раскоп, присаживаюсь на корточки и начинаю копать.
Только сейчас до него доходит.
Мак-Маллин начинает смеяться. Сначала тихо. Потом громко хохочет.
И пока он смеется, пока его смех перекатывается по всем раскопам и полоскам поля через струи дождя, я извлекаю ларец из тайника. Того самого места, где мы его нашли. Последнего места, где они стали бы его искать.
Земля хлюпает и цепляется за сумку, когда я вытаскиваю ее из грязи. Я осторожно поворачиваюсь и протягиваю ларец Майклу Мак-Маллину.
Вокруг нас запах земли и дождя, едкий и вечный.
Дрожащей рукой я продолжаю плести мою паутину воспоминаний.
За окном бабушкиного дачного домика листочки упорно не хотят отрываться от веток дуба. Как будто не понимают, что скоро придет осень и заберет их.
В тот давний вечер, когда я признался Грете в любви, она отвергла меня так нежно и заботливо, что мне еще долго потом казалось, будто она скрывает свои глубокие чувства ко мне. Я плелся из ее квартиры в районе Фрогнер в студенческую комнатушку в Грюнерлёккен под мелким дождем. Я весь промок. Я до сих пор помню ее прощальные слова. Она сидела, держа мою руку в своей, и нежно гладила ее, словно мать, утешающая сына.
— Ничто никогда не кончается, — говорила она, — все продолжается, только по-другому.
Мужчины в красном «рейнджровере» уехали вместе с Мак-Маллином. Они стояли и смотрели, когда я ставил Боллу перед домом. Они, вероятно, всегда рядом с ним.
Перед отъездом Мак-Маллин пожал мне руку и сказал, что я сделал все правильно.
Я его видел в последний раз.
Когда «рейнджровер» выехал на шоссе и красные габаритные огни скрылись в листве, я отпер дверь и по скрипящей лестнице поднялся в свою детскую комнату.
Конечно, они побывали здесь.
Как незримые духи, они обыскали дом от подвала до чердака. Не оставив ни единого следа. Они забрали все вещи Дианы. Но безгрешными их назвать нельзя. Четыре шелковых шнура свешиваются со стоек кровати. Может быть, они подумали, что это мое. И представили себе все остальное.
Я придвигаю письменный стол к окну и вынимаю дневник. Капли дождя бегут по запотевшему стеклу. За паутиной следов от капель фьорд напоминает тихую реку — блестящую и холодную за голым кустарником.
Моя кожа горит и чешется.
Я думаю. И пишу. Слова превращаются в ничто. Слова о событиях, которые словно никогда не происходили, о людях, которые словно никогда не существовали. Непрочные, тщеславные. Похожие на слова из забытой книги, которую ты когда-то прочитал и сунул на полку, чтобы никогда к ней не возвращаться.
Так закончилась эта история. Вернее, так могла закончиться эта история. Потому что, по сути дела, никогда не бывает конца. Все продолжается, только по-другому. Где начинается и где кончается кольцо?
После того как Мак-Маллин тихо-мирно получил ларец, я остался в доме своих бабушки и дедушки — за неимением другого объяснения — для того, чтобы собраться с мыслями. В последующие дни я ждал окончания, но оно не приходило. Каждый вечер я надеялся, что кто-нибудь постучит в дверь — Диана, Мак-Маллин, Ллилеворт, Петер. Или что кто-нибудь позвонит. Но ничего не происходило.
Через неделю я отключил воду, отказался от надежд и поехал домой в Осло.
Медленно и послушно я вернулся в свою старую жизнь.
Каждое утро я шел к перекрестку Стурукрюссет и затем ехал на трамвае до центра. На работе я выполнял все возложенные на меня обязанности вяло и равнодушно. Иногда меня спрашивали, что же, собственно говоря, случилось там, в монастыре Вэрне, минувшим летом. Но я обходился отговорками.
Иногда, когда зимняя темнота была уж очень тягостной, ко мне являлась Диана, и я ощущал ее сладость, ее аромат и тоску по ней. Бывало и так, что я брал телефонную трубку и набирал все цифры ее номера, кроме последней. Со временем я настолько осмелел, что давал даже прозвучать звонку пару раз и только потом клал трубку. Однажды субботним утром я стал ждать, когда она подойдет к телефону. Я только хотел поздравить ее с Новым годом. Но Диана не подошла. Очевидно, она была привязана к чему-то, вроде кроватных стоек. Я звонил до тех пор, пока сонный мужской голос не спросил меня, кто я такой и что мне надо.
Однажды в январе я потерял связь с действительностью. Не помню точно, когда или как это произошло. Но несколько дней я не ходил на работу. Профессор и мама нашли меня сидящим в комнате моей квартиры. На машине «скорой помощи» меня доставили в больницу. У меня было чувство, что я вернулся домой. В больнице можно не притворяться. Не делать вид, будто солнце сияет, а завтра будет еще лучше, чем сегодня. Кажется, что больше нет непреодолимой синей сверкающей горы, которая в тумане отделяет тебя от залитой солнцем долины, где ты мог бы жить, как счастливый хоббит в лесу возле журчащего ручья. В больнице ты можешь нырнуть в бушующее море и утонуть в нем. И оставаться на дне столько, сколько захочешь. В водолазном колоколе твоей жизни.
По прошествии нескольких месяцев ожиданий и размышлений я пришел к выводу, что меня надули. Я увидел слабые места их объяснений, промахи в логике, вопиющие дыры в их ответах. Я убедил себя, что стал жертвой хорошо спланированного и великолепно поставленного представления. Что я сыграл роль простодушного легковерного Стража с таким блеском, что мое имя уже вписано на постамент одной из фигурок Оскара. «Спасибо! Спасибо! Прежде всего хотелось бы поблагодарить моих маму и папу…» Я представил себе, как все сидели и сотрясались от смеха.
Хотя я прижимал руки к ушам и качался взад и вперед, я продолжал слышать их громкий истерический смех. «Машины времени!» — хором кричали Ллилеворт и Арнтцен. «Летающие тарелки!» — икая, вопил Энтони Лукас Уинтроп-младший. «Библейские манускрипты!» — орал Петер Леви. «Конспирация Иисуса!» — хохотал Мак-Маллин. «Сокровища Меровингов!» — взвизгивали Диана и мама. И все били себя по ляжкам и вертелись. Как-то раз, пуская от ярости слюну, я позвонил в СИС и потребовал, чтобы меня соединили с Мак-Маллином. Его, конечно, не было на месте. Я тщетно пытался узнать его телефонный номер в Рене-ле-Шато; там никто никогда о нем не слышал. Я много раз звонил в Институт Шиммера, но ни разу не смог пробиться через хорошо отлаженную сетку вежливых отказов коммутатора.
Понемногу таяли гнев и возмущение. Ладно, меня надули. Не беда! Я дал им настоящий бой. В конечном счете вряд ли для благополучия человечества важно, что ларец после восьмисотлетнего пребывания в земле попал в руки злодеев, а не под стекло в сонном музее на Фредериксгате. Именно благодаря Мак-Маллину он вообще был обнаружен. Иначе земля скрывала бы ларец еще восемьсот лет. Таинственность ларца ему по душе. Пусть там даже эликсир, гарантирующий вечную жизнь.
Меня объявили выздоровевшим и в мае отпустили домой. Мама приехала за мной на «мерседесе» и даже проводила до десятого этажа.
В конце июня я поехал в усадьбу у фьорда. В отпуск на сей раз. По пути я заехал в монастырь Вэрне. Все было увезено. Крестьянин сравнял все наши холмики и засеял поле зерном. Только один раскоп вокруг октагона оставался огороженным оранжевой пластиковой сеткой. Археологические власти до сих пор размышляют, что делать с этим памятником древности.
Когда я открыл дверь дома, мне показалось, что меня встретил аромат духов Дианы. Зачарованно стоял я, держась за косяк двери. Я уже готов был услышать ее голос: «Привет, милый. Как ты поздно!» — и получить страстный поцелуй в щеку. Но когда я открыл глаза и принюхался, то почувствовал только запах затхлого воздуха и пыли.
Я молча побродил по комнатам, отодвинул занавески, смел дохлых мух, открыл окна и потратил некоторое время на то, чтобы включить после зимы воду.
Потом началось лето, время отдыха. Солнечные дни и теплые вечера шли друг за другом в приятном однообразии.
Я сижу на террасе под солнцем в шортах цвета хаки и сандалиях. По радио передают бесконечный прогноз погоды. Очень жарко. Далеко в дымке колышется Болерне. Прямо через фьорд Хортен и Осгорстранн — неясные точки на голубой полосе берега. Я чувствую глубокий покой. Иду за пивом и открываю его. Молодежь, собравшаяся на берегу у трамплина, подняла громкий крик. С визгом летит в воду девушка. Следом прыгает юноша. Вялым движением я отгоняю осу, проявившую несвоевременный интерес к моей бутылке. Две чайки висят в воздухе и борются с ветром.
Внезапная мысль заставляет меня отправиться в путь к воротам и проверить, нет ли почты. Среди рекламных брошюр и мятых информационных листков я нахожу большой желто-коричневый конверт. Трудно сказать, сколько времени он здесь пролежал. На конверте не обозначен отправитель. Но штамп места отправки — Франция.
Как сомнамбула, я беру конверт и иду в свою комнату на чердак. Открываю конверт ножничками для ногтей и вываливаю содержимое на письменный стол.
Короткое письмо. Вырезка из газеты. Фотография.
Письмо написано от руки, почерк нечеткий, витиеватый.
Рене-ле-Шато, 14 июля
Вы меня не знаете, мое имя Марсель Авиньон. Я был сельским врачом здесь, в Рене-ле-Шато, сейчас на пенсии. Обращаюсь к Вам по просьбе нашего общего друга Майкла Мак-Маллина, который оставил мне Ваше имя и летний адрес. Мне больно сообщать Вам, что гранд-сеньор Мак-Маллин умер минувшей ночью. Он тихо заснул после короткой и, к счастью, не доставившей страданий болезни. Была половина пятого, когда он покинул нас. Вместе с его дорогой дочерью Дианой, которая провела эту ночь рядом с ним, я находился у его ложа в последние часы. Одним из его самых последних дел было проинструктировать меня, что надо Вам написать и что приложить к письму. Он сказал также, чтобы Вы (и тут я вынужден опираться на свою слабеющую память), «будучи крепким орешком, делали с известной Вам информацией абсолютно все, что Вы, захотите». От себя я добавлю, что он произнес эти слова с проникновенностью, убедившей меня, что Вы были его другом, которого он невероятно высоко ценил. Поэтому для меня большая честь и радость выполнить, маленькое поручение Мак-Маллина, а именно послать Вам газетную вырезку и фотографию. Он подумал, что Вам не составит труда увидеть между ними связь. Надеюсь, что Вы разберетесь, потому что в этом я Вам не помощник. Позвольте в заключение выразить Вам самое искреннее соболезнование, так как я предполагаю, что потеря Вашего друга причинит Вам такую же боль, какую она причинила мне. Если я смогу в дальнейшем чем-то Вам помочь, обращайтесь немедля к нижеподписавшемуся.
Фотография — черно-белая. На ней фрагмент древнего манускрипта, лежащий на матовом стекле с подсветкой снизу. Рука в латексной перчатке смахивает невидимую пыль.
Это похоже на головоломку из листков папируса, хаотическое собрание обрывков. Знаки мне непонятны. Почерк ровный, прямой.
Глаза мои увлажнились.
Манускрипт…
Несмотря на то что не могу прочитать написанное или расшифровать эти чужие мне знаки, я продолжаю сидеть и изучать их. Не знаю, как долго это продолжается. Но когда я прихожу в себя, тяжело дыша, склонясь над письменным столом, у своего дневника, раскрытого рядом с фотографией и газетной вырезкой, на часах уже около одиннадцати.
Вырезка из газеты «Ла-Депеш дю Миди», выходящей в Тулузе:
СВЯЩЕННИКИ ПРОТЕСТУЮТ ПРОТИВ РЕСТАВРАЦИИ ДРЕВНЕЙ ЦЕРКВИ ЛЕ-ЛЬЮ
Безье. Несколько человек, среди них два священника, были вчера днем задержаны полицией во время несанкционированной демонстрации у древней церкви Ле-Лью, которую в народе обычно называют «Упокоение Христа».
Обветшавшая церковь, расположенная в километре к западу от Безье, была в минувшем месяце куплена за пять миллионов франков неким финансистом из Лондона. Согласно сведениям, которыми располагает «Ла-Депеш дю Миди», сенсационная покупка была одобрена местными властями под давлением правительства.
Как говорит знаменитый британский археолог профессор Грэм Ллилеворт, возглавляющий работы в церкви, неизвестный инвестор выразил «настойчивое желание путем реставрации вернуть церкви роскошь давних времен». Критики горячо протестуют против этих работ, которые предусматривают полный снос церкви и ее последующее восстановление по кирпичику. «Святотатство!» — восклицает Жан Бовари, один из двух священников, участвовавших во вчерашней акции.
Еще более разожгло слухи то, что археологи построили трехметровую стену вокруг места работ, ночью там яркое, как днем, освещение, а собственные охранники патрулируют территорию и удерживают на расстоянии всех любопытных. Профессор Грэм Ллилеворт заявляет: «Общепринято, чтобы любые археологические работы происходили в изоляции от населения».
Согласно местным легендам, эта церковь построена над пещерой в горе, где, как принято считать, похоронен неизвестный святой. Священник Жан Бовари, который руководит только что созданным Комитетом поддержки Ле-Лью, сообщил, что эта церковь является одной из старейших на Пиренеях и, вероятно, во всей Франции.
«Церковь в том виде, в каком мы ее наблюдаем сегодня, была построена в 1198 году, — рассказывает Бовари. — Но мы можем с уверенностью утверждать, что фрагменты первоначальной церкви, так называемая восточная часть и руины в парке, относятся к 350 году от Рождества Христова. Но если верить местным преданиям, еще раньше на этом месте находилась какая-то святыня».
Бовари опасается, что археологи попытаются добраться до пещеры в горе, которая, согласно легенде, находится под алтарем и опечатана. «Пусть усопшие покоятся с миром!» — говорит он.
Профессор Грэм Ллилеворт отрицает, что они ищут вышеупомянутую могилу. «То, что под церковью расположена какая-то могила или пещера, нам неизвестно, — утверждает он. — В случае, если это подтвердится, мы, разумеется, с уважением отнесемся к умершим».
Я задумчиво разглядываю письмо, газетную вырезку, фотографию папирусного манускрипта.
Я думаю о Диане и Грете. О Майкле Мак-Маллине. О монастыре в пустыне. О том, что скрывается под церковью в Безье.
Смотрю в окно. Жар любопытства разгорается во мне. Впереди ждут новые загадки. Вопросы.
Внизу, в комнате, скрипят дедушкины часы. Они тикают и идут, но всегда неправильно. Эти часы живут в своем времени и довольны этим. Неожиданно начинают бить. Тринадцать минут двенадцатого.
Руки у меня чешутся. Неуемное стремление. Узнать. Потом понять.
Перо скрипит по бумаге. Паутина слов и воспоминаний опутывает меня. Но всегда есть место для нового. Ничто и никогда не кончается. В нетерпении я закрываю мой дневник. История не закончилась. Я должен только выяснить ее продолжение.
Ни одна книга не возникает без других книг.
Древний, основанный иоаннитами монастырь Вэрне — со своими археологическими загадками и своей мистикой — и сегодня можно найти, если отправиться через Мосс в сторону Фулевика. Информацию о монастыре Вэрне и трехсотлетнем пребывании иоаннитов в Норвегии я нашел, в частности, в книгах:
Если вас заинтересовали теории и тайны вокруг Беренжера Соньера и Рене-ле-Шато, я отсылаю к книге:
Для более глубокого анализа вопросов о соотношении исторического и богоданного Иисуса я рекомендую тонкую, но умную книгу:
Спасибо Тому Коху с телевизионного канала WBGH. Я использовал многое из его документального сериала «От Иисуса к Христу».
Евангелие Q существует как гипотеза. Ученые из Института античности и христианства в Калифорнии реконструировали Евангелие Q — каждое слово, каждый стих. Евангелие от Фомы было впервые опубликовано на норвежском языке уже после выхода моего романа «Разорванный круг».
Если у вас есть доступ к Интернету и вы хотите поглубже познакомиться с теми теориями и мыслями, которые встречаются в этой книге, то больше информации и ссылок на релевантные места в Интернете можно найти на сайте этой книги:
http://www.aschehoug.no/sirkelensende
Благодарю терпеливых специалистов, которые помогали мне, сообщали информацию, знакомили с различными теориями, давали советы и корректировали: Университет Осло (особенно Институт археологии), Инспекцию по охране памятников, Британский музей, OERN (Европейскую лабораторию физики ядерных частиц).
Спасибо Юну Гангдалу, Себьёргу И. Хальворсену и Анне Ведер Осен.
За чтение рукописи и ценные замечания я благодарю Кнюта Линда, Улава Ньостада, Иду Дюпвик и, как всегда, Осе Мюрволд Эгеланн.
Ни одна книга, ни один специалист, помощью которых я воспользовался, не несут ответственности за паутину мыслей и многочисленные поэтические вольности, которые я себе позволил.
Самую большую благодарность заслужили: Осе, Йорунн, Вегард и Астрид… на данный момент.
А что если…
С этих слов начинается работа каждого автора, та работа, которая со временем — впрочем, не всегда — становится книгой.
А что если…
Первый замысел книги «Разорванный круг» возник из такой игры мыслей: а что если археолог найдет клад со старинным манускриптом, который сможет изменить ход мировой истории.
Правда, от идеи до самого романа очень далеко. В течение пяти лет, пока я собирал материал и писал задуманную книгу, я много раз порывался сделать ее стопроцентным триллером — с агентами Ватикана, фанатиками-убийцами, перестрелками и захватывающими дух погонями. Но Бьорн Белтэ сюда не вписывался. Тогда я решил: пусть «Разорванный круг» будет тихой книгой о некоей загадке.
Когда осенью 2000 года я принес рукопись в издательство
Роман «Разорванный круг» был опубликован на Пасху 2001 года. Будучи главной новинкой Книжного клуба «Сегодняшняя книга», он продавался по норвежским меркам очень хорошо. Но, как и большинство книг вообще, был сразу практически забыт.
18 марта 2003 года — два года спустя после того, как издательство
Уже в самый первый день продаж роман неизвестного писателя Дэна Брауна «Код да Винчи» был продан в количестве 6000 экземпляров.
Дэн Браун родился в семье математика и музыканта, окончив университет, переехал в Калифорнию, где зарабатывал на жизнь как поп-музыкант, композитор, пианист и певец. В 1993 году он вернулся в Нью-Хэмпшир и стал преподавать английский язык. Пять лет спустя он издал свой первый триллер «Цифровая крепость» (1998), за ним последовали «Ангелы и демоны» (2000) и «Точка обмана» (2001). Три книги были проданы суммарным тиражом в 20 000 экземпляров.
Когда редактор Дэна Брауна перешел из издательства
Всем авторам и издателям отлично известно, что некоторые книги могут совершить невероятный, неожиданный взлет — стать суперновой звездой на мерцающем небе литературы. Иногда это случается благодаря литературным качествам книги. В других случаях все решает механика книжного рынка. Недостаточно, чтобы книга была хорошей. Книга должна прийти на рынок в нужный момент.
Почему «Коду да Винчи» выпал всемирный успех?
«Это триллер для тех, кто не любит триллеры», — утверждало издательство. «Увлекательно, призывает к размышлению, много информации», — вторили восторженные читатели.
«Код да Винчи», вопреки сложной тематике из области теологии, истории и символов, является легкочитаемой книгой. Она призывает нас мыслить. Возбуждает. Дает ощущение знакомства с чем-то новым. «Умберто Эко на стероидах», — лаконично констатировала
Но успеху способствовал также эффект снежного кома, сработавший на книжном рынке.
Чтобы увеличить интерес к роману Брауна, издательство
«Код да Винчи» стал самопровозглашенным пророчеством, которое сбылось, и сладкой мечтой отдела сбыта: издательство подготовило массивную рекламную кампанию и беспримерную рассылку книги по книжным магазинам США. Оно отправило Дэна Брауна в длительное рекламное турне. И так как книгопродавцы поверили в обещание издательства, что этот триллер будет иметь феноменальный успех, большинство заказало такое количество экземпляров, что для того, чтобы впоследствии не остаться наедине с забитыми книгой складами, словно обоями обклеило витрины «Кодом да Винчи».
Их опасения не оправдались.
«Код да Винчи» стал
В Норвегии издательство
И эти строки я пишу задолго до рождественской распродажи.
Какое отношение «Код да Винчи» имеет к «Разорванному кругу»?
Никакого.
Никакого, если не считать ряда смешных и совершенно случайных совпадений.
Хотя «Разорванный круг» и «Код да Винчи» абсолютно непохожи, их легко сравнивать друг с другом. Вот как я ответил в сентябре 2004 года Кайе Корсволл из газеты
Потому что:
— обе книги рассказывают о загадках, связанных с Иисусом Христом;
— обе книги критически относятся к догмам и легендам об Иисусе Христе;
— обе книги содержат в себе намек, что Церковь в более позднее время подогнала учение Иисуса к потребностям Отцов Церкви;
— обе книги утверждают, что Иисус женился на Марии Магдалине и что от их потомков происходят некоторые королевские фамилии в Европе;
— обе книги базируются на теориях, опубликованных в книге
— обе книги широко используют теологические теории конспирации;
— обе книги говорят о тайных орденах, братствах и масонах;
— в обеих книгах в качестве одного из главных героев выступает, как ни странно, альбинос;
— в обеих книгах главный герой ученый, путешествующий в поисках разгадки некой тайны;
— обе книги апеллируют к нашей тяге к неизвестному, скрытому, находящемуся в тумане — и раскрывают тайны, в которые на протяжении веков были посвящены лишь немногие.
Именно эти сходства втягивают «Разорванный круг» в водоворот рыночных страстей, крутящийся вокруг «Кода да Винчи».
Легко, однако, указать и на различия двух книг. «Код да Винчи», имея американское происхождение, особо критически относится к точкам зрения и догмам Католической церкви. К псевдоисторической основе добавляется история искусств. В «Разорванном круге» за основу взята археология. Так что археолог-альбинос Бьорн Белтэ вовсе не Индиана Джонс. «Разорванный круг» — тихое, иногда слишком медленное повествование, Дэн Браун создает бешеную гонку невероятных масштабов, интеллектуальный ребус в упаковке экшен-триллера, рассказ о Джеймсе Бонде-ученом, который нас увлекает и развлекает. Он расширяет наши знания обо всем на свете — от истории искусств до теологии. Или не так?
На гребне оглушительного успеха «Кода да Винчи» возникла совершенно неожиданная международная литературная дискуссия. О содержании и тезисах книги, о нечетких границах между истиной и сочинительством, между наукой и литературным творчеством.
Волны дискуссии особо заметны среди христиан, но наблюдаются также среди историков, искусствоведов и, конечно, теологов. Хотя сам Дэн Браун подчеркивает, что «Код да Винчи» был и остается романом, он в своем вступлении к книге и в еще большей степени в интервью, а также на собственном сайте (www.danbrown.com) заявляет, что многие идеи — от тайны Священного Грааля и скрытых намеков в произведениях Леонардо да Винчи до сущности заповедей Иисуса, Сионского и других тайных орденов — доказаны и аргументированы и зачастую опираются на державшиеся ранее в тайне истины. Роман, да, конечно, но роман, который раскрывает исторические тайны.
Представление многих читателей о том, что в основу «Кода да Винчи» положена истина, привело к появлению многочисленных дискуссий в Интернете и статей в газетах по всему миру. В Норвегии движение критиков возглавил Бьорн Аре Давидсен, который в статье
«Код да Винчи» привел к публикации целого ряда схожих между собой книг, которые на фактической и научной основе атакуют положения романа (эти книги не только сами хорошо продаются в свете успеха «Кода да Винчи», но, как ни парадоксально это звучит, привлекают еще больше внимания и поднимают еще больший шум вокруг Дэна Брауна — получается, так сказать, коммерческий вечный двигатель). На сайте издательства «Игнатиус» (www.ignati-us.com/books/davincihoax) авторы Карл Улсон и Сандра Мисель, написавшие критическую книгу
Дэн Браун сделал в точности то, что делает большинство авторов романов: он искал легкодоступный материал, который подходил бы для фиктивной истории, и затем расцветил его. Таким образом он нашел и извлек на свет несколько увлекательных теорий, тезисов и мыслей для своей выдуманной истории. Очень немногие из них являются новыми и уж тем более истинными. Новое же заключается в том, что книга, проданная тиражом 12 000 000 экземпляров, донесла до огромной читательской массы мысли, которые раньше тихо и мирно таились в рамках дискуссий оккультных групп и малотиражных брошюрках для особо интересующихся.
Самые враждебные критики, по-видимому, ставят Дэну Брауну в упрек, что он вытащил на свет столь, мягко говоря, недокументированные альтернативные теории. Но позвольте! Дэн Браун пишет романы. Он апеллирует к нашей фантазии. Он не утверждает, что опубликовал докторскую диссертацию. Он не занимается наукой. Романы — не истина. Пусть ученые и исследователи оценивают литературную сторону его произведений.
Критикам романа лучше бы радоваться, чем брюзжать: сколько других романов они могут вспомнить из тех, что вызывают к жизни научные дискуссии подобного рода среди обыкновенных людей и стимулируют читателей к усвоению новых знаний? Когда в последний раз наша теология и взгляд на женщин как на существ, занимающих гораздо более низкое по сравнению с мужчиной положение в обществе, столь характерный для раннего христианства, были темой общественных дискуссий? Дэн Браун написал книгу, которая увлекает, провоцирует, зажигает миллионы читателей, в равной степени простых людей и ученых. Настоящий подвиг для обыкновенного автора триллера!
Так же как и «Разорванный круг», «Код да Винчи» черпает некоторые исходные тезисы в книге Майкла Бейджента, Ричарда Ли, Генри Линкольна
Эта фантастическая теория уходит корнями в многовековую историю конспирологии, отсылая нас к тайне, которую, по-видимому, охраняют и по сей день существующие рыцарские ордены. Интерес к ним возродился благодаря событиям, произошедшим со священником Беренжером Соньером в деревне Рене-ле-Шато. Во время реставрации старинной сельской церкви в конце XIX века он, как считается, нашел документы, спрятанные в секретной нише, взял их с собой в Париж и будто бы сделался невероятно богатым.
К несчастью для почитателей конспирологических теорий и Сионского ордена, вся эта история такая же фиктивная, как «Код да Винчи» и «Разорванный круг». Приорат Сиона, или Сионский орден, которым будто бы руководили такие великие люди, как Леонардо да Винчи, сэр Исаак Ньютон, Боттичелли и Виктор Гюго, и который будто бы имел тесные тайные связи с тамплиерами, — выдумка французских правых экстремистов-националистов, это всего лишь оккультный мужской клуб. Полиция и средства массовой информации установили, что француз Пьер Плантар и его сторонники создали Приорат Сиона в 1956 году, тогда же была разработана идея некоей общности между этим орденом и тамплиерами XII века. В 1956 году появились первые слухи о «великой тайне» Рене-ле-Шато. Многие основные установки Приората Сиона были позаимствованы у розенкрейцеров. Этот первоначально немецкий орден XV века подвергался реформам и в XVII, и в XVIII веках и обычно связывался с чем угодно — от алхимии и магии до философии, был возрожден французским писателем и мистиком Жозефом Пеладаном на рубеже XIX и XX столетий.
Пьер Плантар сфабриковал в середине 1960-х годов документы, содержащие имена руководителей Приората Сиона и две генеалогии будто бы 1244 и 1644 года, а также несколько копий манускриптов (тех, которые священник Беренжер Соньер будто бы нашел в конце XIX века) и подкинул их в архив Национальной библиотеки в Париже. Авторы подделок подложили также «исторические» документы в разные французские библиотеки. Находка «Секретного досье» вызвала большой интерес. Партнер Плантара Филипп де Шерси неоднократно заявлял, что именно он — автор подделок. По данным властей и французских средств массовой информации, Плантар, умерший в 2000 году, в 1993 году на допросе признался, что документы из «Секретного досье» были подделаны, а Приорат Сиона — фальшивка. (Правды ради, настоящий Сионский орден существовал в действительности, но был распущен в 1617 году, став частью ордена иезуитов. Это был католический орден, далекий от принципов герметичности братства, не имевший отношения к тамплиерам и другим тайным учреждениям.) ВВС разоблачил методы Плантара в документальной программе 1996 года. На сайте www.priory-of-sion.com можно ознакомиться с подробностями истории ордена.
Эти факты, естественно, не играют никакой роли в судьбе «Кода да Винчи» и «Разорванного круга», но они, конечно, не подкрепляют предположения о том, что Дэн Браун нашел свои многочисленные «разоблачения» в теологических, исторических, культурных и искусствоведческих фактах. Многие восторженные читатели «Кода да Винчи» зачастую разочаровываются, стоит им узнать, что «разоблачения» Дэна Брауна есть не что иное, как старое доброе литературное творчество, плод вымысла на основе квазинаучных книг и материалов Интернета, либо, в лучшем случае, туманные гипотезы, подвергаемые сомнению специалистами. Туристов, попадающих в величественную церковь Сан-Сюльпис в Париже, где монах-альбинос Силас надеялся найти Священный Грааль, встречает плакат с надписью: «Вопреки фантастическим утверждениям некоего недавнего бестселлера эта церковь не была ранее языческим храмом!» Далее в тексте плаката опровергаются другие утверждения книги Дэна Брауна об этом богатом традициями храме. И все же именно благодаря «Коду да Винчи» Сан-Сюльпис получила свою долю известности: за полгода сюда зашло 10 000 туристов — поклонников Дэна Брауна.
«Код да Винчи» — роман. Точка. Он не раскрывает никаких секретов, если не считать недокументированных и всемирно известных предположений и фантастических конспирологических теорий, которые поддерживает лишь горсточка серьезных ученых. Но успокойтесь! «Код да Винчи» — увлекательный роман. Даже если многие теории в «Коде да Винчи» не соответствуют научным данным, а часть сенсационных утверждений можно отбросить, это интересный и увлекательный триллер. Если вас захватило чтение, вы можете сами выяснить, что в книге правда, а что нет!
Радовать и возбуждать интерес читателя — самая благородная задача романа. И эту задачу Дэн Браун решил лучше, чем многие из нас. В отличие от большинства триллеров, «Код да Винчи» стимулирует читателя на поиски ответов на трудные, но от этого не менее интересные вопросы, затронутые в романе.
На этом фоне многие читатели зададут вопрос: «Насколько достоверен „Разорванный круг“?»
Ответ очень простой: книга — роман от начала до конца. Игра мысли. Некоторые исторические и теологические сведения, если их брать изолированно, «истинные». Некоторые с научной точки зрения спорные и вызывают возражения. Кое-что автор приукрасил. Кое-что — чистая фантазия автора. Я лишь использовал «исторические истины» в литературном плане, и в конечном результате это привело к тому, что моя книга от начала до конца —
И все же…
Я не теолог. Я даже не являюсь верующим. Но многие вопросы, которые «Разорванный круг» затрагивает относительно возникновения Нового Завета, — это вопросы, которые меня искренне интересуют и ответов на которые у меня нет. Но у теологов ведь их тоже нет. В конечном счете они соединяют эти основополагающие вопросы и ответы и превращают их в вопрос о вере. Без ключа к решению вопросов теология очень медленно движется по пути превращения в науку.
Если вас затронула в книге игра мыслей, касающаяся Нового Завета, то вы можете воспользоваться серьезными профессиональными книгами, которые основательно освещают фактические данные относительно формирования Библейского свода.
Библия — продукт интеллектуальной деятельности. Изначально легенды о Христе существовали в устной традиции. Позднее они были зафиксированы на бумаге. В дальнейшем эти тексты перерабатывались и дописывались. Наконец, кто-то сделал отбор из многих текстов и включил их в Библию.
Если рассматривать библейские тексты как священные и напрямую продиктованные или вдохновленные Богом, то вряд ли можно подвергать Библию источниковедческому анализу. А что если снять вопрос веры с понимания Библии и рассмотреть Библию и ее заветы как исторический и философский манифест?
Изучение истории Иисуса разнообразно и развивается быстрыми темпами на протяжении последнего столетия и особенно последних десятилетий. Уже в начале XX века Альберт Швейцер показал, как ученые формировали образ Христа на основе идеалов своего времени. Как и в любой другой науке, в теологии есть разные направления, тенденции и «школы». Многие предположения моего романа основаны на сравнительном источниковедении и радикальной американской традиции, в то время как существует и другая, более консервативная позиция позитивного отношения к Библии.
Для большинства исследователей-теологов общим является то, что их труды, хоть и в разной степени, обязательно несут в себе отпечаток веры (возможно, отсутствия веры). Теология не является абсолютной наукой. В большой степени на точку зрения оказывает влияние личная вера и теологическая (в какой-то мере политическая) позиция исследователей. Разные исследователи оценивают факты и гипотезы по-разному.
Так же как герой романа Бьорн Белтэ, я только скольжу по поверхности увлекательной науки теологии. Профессиональные теологи снисходительно улыбнутся, воспринимая некоторые мысли этой книги. Как и большинство авторов, я выбрал определенную позицию, поэтому фиктивные теологи и исследователи выражают в романе такие точки зрения, которые подходят к сюжету книга. Таким образом, эти идеи не являются репрезентативными для большинства теологов. Я так же, как Дэн Браун, написал роман и не утверждаю, что нашел истину. А ученые?
Буквально или критически надо читать Новый Завет?
Каждый читатель должен найти свой ответ.
Новый Завет — собрание текстов, так называемый канон, который в большой степени уже существовал в I веке, но окончательно был составлен и признан Отцами Церкви на синодах в Иппоне (393 г.) и Карфагене (397 г.).
Четыре евангелиста — Марк, Матфей, Лука и Иоанн — были, судя по всему, христианами второго поколения, которые писали свои тексты в конце первого столетия (некоторые теологи считают, что Евангелие от Иоанна, возможно, действительно было создано апостолом Иоанном). Марк написал свое Евангелие, видимо первое из четырех, около 70 года. Матфей и Лука были знакомы с текстом Марка. Но прежде чем любое из четырех Евангелий было написано, уже существовало то, которое позже получило название Евангелие Q.
Евангелия
Когда тексты Библии нужно было выбрать — этот процесс занял несколько сот лет, — их выбирали из целого ряда других текстов, на которых «редакторы Библии» не поставили свой штамп божественного качества. Апокрифические евангелия — это те евангелия, которые не вошли в Библию. В частности, потому, что их не сочли первоначальными относительно описываемых событий (они были написаны «слишком поздно», то есть через 100–200 лет после распятия). Другие теологи подчеркивали, что тексты апокрифов были еретическими по отношению к ортодоксальным идеям христианства или же представляли иной, по сравнению с общепринятым на тот момент, обликом Иисуса. Примеры апокрифов можно найти на сайте www.earlychristianwritings.com.
По мере ознакомления с содержанием все новых обнаруженных альтернативных писаний многие наши представления об учении Иисуса могут видоизменяться. Иисус может восприниматься как радикальный, критически относящийся к властям человек, что не соответствует образу, принятому Церковью. Так Евангелие от Фомы — один из апокрифов — содержит в себе только слова Иисуса без связывающих их рассказов и комментариев. В нем ничего не говорится о распятии, о смерти и вознесении Иисуса, об истории его страданий, крещении или тайной вечере. В нем нет никаких чудес. Некоторые исследователи полагают, что Евангелие Q и Евангелие от Фомы доказывают, что смерть Иисуса — жертвенная смерть — вообще не была частью раннего христианства, эта линия стала развиваться позже под влиянием стремления к жертвенности в иудаизме. Там, где Библия подчеркивает важность индивидуальной веры, Евангелие от Фомы призывает принять на себя ответственность за собственное развитие и стремиться к нему через познание (классические гностические черты). Иисус имел вокруг себя открытую общность, состоящую из равно достойных мужчин и женщин (этому очень большое внимание уделяет в своем романе Дэн Браун). Иисуса не называют Сыном Божьим или Мессией. Наряду с гностическими чертами Фома использует фрагменты из коптских манускриптов, учитывает изменения в трактовке образа Христа в переводах II–IV веков. Многие признаки в тексте свидетельствуют, что Фома был знаком с Евангелием от Марка — что ослабляет теорию, будто бы Евангелие от Фомы старше (и тем самым ближе к первоначальным), чем Евангелия Нового Завета.
Хотя и в Евангелиях Нового Завета, как ни парадоксально, Иисус изображается по-разному, облик Христа в Евангелии от Фомы вызвал протест у многих ранних христиан. Одна из причин заключается, по всей видимости, в том, что Фома изображает Иисуса в большей степени как философа. Такой подход мог вызвать протест Отцов Церкви, которые были вынуждены в формирующемся учении сохранить лишь одну линию, сосредоточившись на божественной сути Иисуса. Стоит отметить также, что тот Иисус, которого изображает Фома, главным образом посвящает себя духовным вопросам, в то время как Иисус в Новом Завете обращает внимание не только на духовное, но и на человеческие поступки. Иисус из Библии обращается к своему времени, Иисус Фомы отвечает на вопросы, не будучи привязан к повседневности.
Многие верующие представляют себе Библию как неизменную, абсолютную величину. Апокрифические тексты демонстрируют, что библейский канон создан человеком, является результатом оценок и отбора, редактирования и сокращений.
Многие теологи подчеркивают, что апокрифические писания не «разоблачают» ничего, кроме того, что Церковь отбирала для Нового Завета лучшие тексты. Фактически находка в Наг-Хаммади (www.nag.hammadi.com) показывает, как тщательно Отцы Церкви относились к работе по включению и отклонению писаний, которые можно было бы использовать для Нового Завета. Хотя апокрифические писания, естественно, не могут ничего опровергнуть в Новом Завете, они дают альтернативную рамку для понимания не только Евангелий как таковых, но и параметров их отбора, а также беспокойного времени и процесса, который привел к формированию библейского канона. Но в зависимости от теологической позиции они могут быть прочитаны и как доказательство того, что авторитарный канон является результатом наиболее удачного выбора с исторической и теологической точек зрения.
Даже если не верить в Иисуса как в божество, мы можем с большой степенью уверенности сказать, что Иисус как исторический персонаж существовал (дополнительную информацию о божественном Иисусе ищи на норвежском сайте: www.jesus-messias.org). На мой взгляд, его философия, в сокращенном виде выраженная в словах: любовь к ближнему, — ценна сама по себе, независимо от того, верим мы или не верим в воскресение и прощение грехов.
Мне кажется, было бы замечательно, если бы «Разорванный круг» — так же как это произошло с «Кодом да Винчи» — стимулировал читателя к поискам собственных ответов и одновременно заронил сомнения относительно тех истин, которые нам внушают авторитеты, будь то Церковь, профессора, священники или писатели. «Разорванный круг» был, в первую очередь, задуман с амбициозной целью — заставить читателя думать, я хотел написать приключенческий роман, который оставил бы вас наедине с вопросами, на которые никто не может ответить, но которые важно задать.
В конце маленькая сноска.
В октябре 2004 года газета
Очень заманчиво рассматривать это судебное разбирательство как пиар-ход со стороны Бейджента и Ли — и не более. Дэн Браун упоминает книгу
Нет, этого недостаточно, считают Ли и Бейджент, надо еще отхватить кусок от солидного банковского счета Дэна Брауна.
Независимо от исхода возможного судебного процесса мало оснований думать, что внимание к этому делу заметно отразится на продаже обоих бестселлеров. Публичный интерес, подогреваемый скандалами, играет на руку любому автору, и так будет всегда.
Желающие подробнее ознакомиться с теологическими и историческими вопросами этого романа и послесловия к нему, могут обратиться к нижеследующим изданиям:
Mannen som ble Messias (Karl Olav Sandnes og Oskar Skar-saune), Norsk Kristelig Studierad/NRK/IKO
Apokryfe evangelier (red.: Halvor Moxnes og Einar Thomas-sen), Verdens hellige tekster, De norske bokklubbene
Jesus. Bibelens fire evangelier (red.: Jacob Jervell), Verdens hellige tekster, De norske bokklubbene
Gnostiske skrifter (red.: Ingvild Sselid Gilhus og Einar Tho-massen), Verdens hellige tekster, De norske bokklubbene
Den historiske Jesus (Jacob Jervell), Land og kirke
Thomasevangliet (Svein Woje og Kari Klepp), Borglund forlag
Jesus dode ikke pa korset. Urevangelit Q. (Svein Woje og Kari Klepp), Borglund forlag
Da Vinci-koden (Dan Brown), Bazar forlag
The Da Vinci Hoax (Carl Olson og Sandra Miesel), Ignatius Press
The Holy Blood and The Holy Grail (Michael Baigent, Richard Leigh og Henry Lincoln), Dell (utkommer snart pa norsk, Bazar forlag)
The Dead Sea Scrolls Deception (Baigent/Leigh), Simon & Schuster
The Messianic Legacy (Baigent/Leigh/Lincoln), Dell
Hidden Gospels (Philip Jenkins), Oxford University Press
Jesus and the Victory of God: Christian Origins and the Question of God (N. T. Wright), Augsburg Fortress Publishers
The Contemporary Quest fo Jesus (N.T.Wright), Augsburg Fortress Publishers
From Jesus to Christ: The Origins of the New Testament Images of Jesus (Paula Fredriksen), Yale University Press
Marginal Jew; Rethinking the Historical Jesus (Joseph Meier), Anchor Bible
The Templar Revelation (Lynn Picknett og Clive Prince). Touchstone
The Trial of the Templars (Malcolm Barber), Cambridge University Press
Некоторую информацию можно также найти на следующих сайтах:
Thomasevangeliet: www.thomasevangeliet.no
Thomasevangeliet: http://dromsmia.no/tomas.htm
Claremont Graduate University: www.cgu.edu
School of Religion at GGU: http://religion.cgu.edu
Ancient Biblical Manuscript Center: www.abmc.org
Claremont School of Theology: www.cst.edu
Society of Biblical Literature: www.sbl-site.org
American Schools of Oriental Research: www.asor.org
Orientalsk institutt ved University of Chicago: www.oi.uchicago.edu
ArchNet, WWW Virtual Library: http://archnet.asu.edu/ archnet Duke Papyrus Archive: http://scriptorium.lib.duke.edu/papyras Journal of Religion and Society: www.creighton.edu/JRS Crisler Biblical Institute: www.crislerinstitute.com Jesus-studier: www.jesusstudies.net Om Matteus, Markus og Lukas: http://www.mmdspring.com/scarlson/synopt/faq.htm
То есть 200 гектаров. Один декар равен 1000 м2.
Победившая в Норвегии в результате Реформации Протестантская церковь упразднила монастыри.
В 1904 году был обнаружен хорошо сохранившийся корабль викингов длиной 21 метр.
Это. Мать. Вашу. Невероятно!
Предосторожности
Каир, Египет
Конец
Society of International Sciences (СИС) — Общество международных наук
Абсолютно уверен
«Бьорн» по-норвежски «медведь», «Малыш Бьорн» — «медвежонок».
О да, малыш!
Нет, сэр!
Я тоже рад
Звучание норвежского слова «корова» схоже с названием буквы Q.
Английские слова «Норвегия» и «ниоткуда» схожи по звучанию.
Норвегия! Я — археолог!
М-ру Балтоу, номер 432. Пожалста, позвоните м-с Грет Линдвайен ни-медлинно! Линда/Портье/Четверг 14:12
Archaeological Satellite Survey Spectro-Analysis Available
Приятного аппетита
Больница Святого Иоанна в Вэрне
Возлюбленные
На темной пустынной дороге… Холодный ветер в моих волосах… Жаркий порыв… проносится по воздуху…
В словах «Белтэ из Норвегии» охранник слышит созвучные английские слова «колокольчик» и «ниоткуда».
Перемотка назад
«Свитки Мертвого моря». Туринская плащаница
Европейская организация ядерных исследований
«Дуновение ветра»
Имя: Бьорн Белтэ
Должность: ассистент-исследователь/археолог
Откуда прибыл (город/страна): Осло, Норвегия
Научное учреждение: университет Осло
Область науки: археология
Цель визита: исследования
Вода жизни
Мирного путешествия, Грета! Вечно твой МММ
«Усадьбы и рода в Рюгге» и «История строительства в Рюгге до 1800 г.»
Майкл Бейджент, Ричард Ли, Генри Линкольн «Священная кровь и Священный Грааль»
Якоб Йервеллс «Исторический Иисус»
Дэн как?
«Священная кровь и Священный Грааль»